Лендел Йожеф

Незабудки (Рассказы)

Йожеф Лендел

Незабудки

«Нужна еще и радость…»

У этого признанного мастера венгерской литературы XX века редкостная по драматизму биография. Он из плеяды тех, кто создавал Коммунистическую партию Венгрии, пережил триумф и горечь поражения Венгерской Советской Республики. Эмигрировав в 1919 году в Австрию, затем в Германию, не прекратил борьбы с силами реакции, фашизма. С 1930 года он в СССР. К этому времени за ним уже утвердилась репутация не только профессионального революционера-интернационалиста, но и талантливого публициста, поэта, критика. В 1932 году у него состоялся первый серьезный и, надо сказать, многообещающий дебют в прозе: вышла в свет повесть «Вышеградская улица» с предисловием Белы Куна. Теперь уже ясно: писательское перо стало его главным оружием борьбы. Увы, ненадолго. 1938 год — год крутого перелома в судьбе Йожефа Лендела: он арестован по ложному политическому обвинению. Ему суждено пережить ад тюрем, сибирских лагерей, ссылку. Из нормального человеческого существования вычеркнуто семнадцать лет. Семнадцать! 1955 год — год реабилитации, возвращения на родину. Йожефу Ленделу останется жить ровно двадцать лет. Он целиком посвятит их литературе. И еще борьбе за утверждение ленинских идеалов строительства нового общества. В 1963 году Йожефу Ленделу присуждается премия Кошута, самая престижная в Венгрии. Его имя обретает широкую известность не только у себя дома, но и за рубежом.

При жизни автора были лишь эпизодические публикации его работ на русском языке: уже упомянутая повесть «Вышеградская улица» (1932), роман «Беспокойная жизнь Ференца Пренна» (1959) да несколько рассказов в антологиях.

Первое более-менее цельное представление об уровне прозы Лендела дает сборник «Избранное», выпущенный издательством «Художественная литература» в 1984 году. В нем особо выделяется роман-эссе «Зиждители мостов», несомненно, одно из лучших произведений писателя.

Настоящая книга — принципиально новый для нас рубеж в познании творчества Лендела. Она открывает мир, имеющий отношение к нашему не столь уж отдаленному трагическому прошлому. В сборник включено многое из того, что написано им на так называемую «лагерную» тему. Все это публикуется на русском языке впервые.

У нас в стране мало кому известно, что Йожеф Лендел едва ли не первым из зарубежных писателей открыто заговорил на языке художественной литературы о жертвах сталинских репрессий, о суровых испытаниях, выпавших на долю людей самых разных национальностей в лагерях и ссылках.

Между тем это так. Повести «Сердитый старенький профессор», «Ведун», рассказы «Желтые маки», «Незабудки», другие вещи, включенные в состав сборника, вышли в Венгрии отдельной книгой еще в 1961 году, что было бесспорно пионерным прорывом в новый, еще не тронутый литературой того времени тематический пласт.

«Истории, о которых идет здесь речь, не выдуманы. Но это и не хроники, в точности воспроизводящие реальные события» — так говорит о своих произведениях сам автор.

Ничего выдуманного — именно таково самое сильное впечатление, когда читаешь Лендела, и веришь ему не потому только, что у него за плечами свой собственный, незаемный жизненный опыт. Ему веришь как художнику — рожденные его творческой фантазией ситуации и человеческие характеры предельно естественны, достоверны, они словно выхвачены из действительности авторской «скрытой камерой».

Повествования Лендела разносюжетны, а иные и вовсе бессюжетны — нечто вроде эскизных зарисовок с натуры, сделанных как бы мимоходом. И судьбы действующих лиц нигде не пересекаются.

Однако же при всей своей калейдоскопичности картина, созданная автором, поражает и масштабами, и многомерностью. Мы видим мир подневолья, почти зеркальное отражение общества, переживающего одну из самых трагических страниц своей истории. Он показан в динамике — через эволюцию в судьбах героев, в их мышлении, характере восприятия действительности, взаимоотношений с окружающими. Начало этой эволюции — в повести «Сердитый старенький профессор», в раздумьях скромного преподавателя физики и его сотоварищей по тюремной камере, угодивших под жернова чудовищной репрессивной мельницы, в раздумьях самого автора: «Шли дни. И шли ночи, которые, возможно, войдут в историю под названием „тысяча и одна варфоломеевская ночь“, что, кстати сказать, неверно. Ведь преследуемой оказалась не одна какая-то религия и не какая-либо партия, а совершенно разные люди — виновные и безвинные. Здесь собрались те, у кого не было на совести никаких грехов, и те, кто еще несколько дней назад сам доставлял сюда безвинных людей. Но люди безгрешные очутились здесь не в силу своей невиновности, а виноватые — вовсе не из-за своих преступлений. Многое тогда казалось непонятным».

Уйдет в небытие «сердитый старенький профессор». Уйдут вместе с ним многие-многие. Уйдут, так и не узнав правды. Отдав за нее самое дорогое — свою жизнь.

За путь к истине сполна заплатят и те, кому выпадет горькая участь узников заполярных концлагерей. Мы узнаем об этом, прочитав рассказы «Незабудки», «Желтые маки», «Все ближе и ближе».

Очень многое в них перекликается с солженицынским «Одним днем Ивана Денисовича» — тот же беспощадно-честный реализм в раскрытии механизма подавления и унижения личности, тот же неустанный поиск и возвышение человеческого в человеке, сострадание к нему, вера в его способность не только выжить физически, но и не сломаться духовно, сберечь в себе чувство достоинства и жизненную силу.

Иной материал, иной круг нравственно-философских проблем поднимает Лендел в произведениях «Ведун» и «С утра до вечера».

…Состояние души человека, находящегося на пороге освобождения, близко к эйфории, возникающей от одного сознания, что ты жив, выжил. И природа широко раскрыла ему свои объятия. И труд уже не прежний, а в удовольствие.

«Смысл жизни в том, чтобы жить», — говорит, словно убеждая себя, один из героев Лендела. Кажется, всем своим прошлым он заслужил право так думать, но он чувствует еще и другое: «Жить в одиночестве — это не жизнь, для жизни нужна еще и радость». Радость общения не только с природой. С людьми тоже. Но как жить с ними? Ведь он, человек, так настрадавшийся за годы своего подневолья, уже не тот, каким был прежде, и не сможет уже жить по-старому. А люди, общество, весь мир — какими они стали за те же годы? И зло не исчезло само собой. Оно ходит рядом, лишь сменив обличье.

Да, «нужна еще и радость». Разделенная с людьми. Но так, чтобы каждый человек оставался самим собой, свободным, защищенным от зла.

Может статься, на фоне того, что уже известно о нашей трагедии из документов, свидетельств очевидцев, наконец, из того, что уже сделалось предметом осмысления и у нас в искусстве, книга Йожефа Лендела, пришедшая к нам почти с тридцатилетним опозданием, не вызовет громкой сенсации. Но она вовсе не претендует на это.

C достоинством, присущим лишь истинно художественной, правдивой, несуетной литературе, пробуждает она в нас человеческую гордость, отвращение к рабству, сознание ответственности за все, что совершается вокруг.

В. Ельцов-Васильев

Сердитый старенький профессор. (Перевод Т. Воронкиной)

Утром, в шесть ноль-ноль, профессор Андриан совал ноги в шлепанцы и шел умываться. Будильник ему не требовался.

В шесть пятнадцать сестра профессора, седовласая старая дева, приносила в комнату брата начищенные до блеска черные башмаки с высокой шнуровкой и свежую рубашку. Сама она просыпалась без пяти пять и с открытыми глазами лежала в теплой постели еще пять минут, дожидаясь, пока зазвонит будильник. Вставала она ровно в пять.

В шесть тридцать профессор, чисто выбритый, румяный после умывания, с приглаженными мокрой щеткой непокорными белоснежными вихрами, входил в столовую, и в тот же самый момент распахивалась дверь со стороны кухни и появлялась сестра, неся горячий кофе и гренки с пылу с жару.

Оба садились завтракать. Помимо кофе и гренков, стол был сплошь уставлен закусками: профессор Андриан считал, что важнее всего как следует подкрепиться с утра.

Ровно в семь он выходил из подъезда дома. В хорошую погоду, летом, начищенные профессорские башмаки сверкали, костюм лоснился от долгой носки, а в особенности от частых соприкосновений со щеткой и утюгом. В ненастье, как этим февральским утром, тускло блестели его галоши и шелковый зонт, если вообще можно говорить о каком-либо блеске в предутренний сумрак. Пятнадцать минут бодрой ходьбы — и профессор Андриан оказывался у подъезда института. Он поднимался в профессорскую, и у него оставалось в запасе пять минут, которые он, как правило, посвящал чтению какой-либо из студенческих работ. При этом он, не отрывая глаз от тетради, давал ассистенту краткие указания по подготовке к внеочередному эксперименту.

В восемь ноль-ноль профессор Андриан переступал порог аудитории. Обводил присутствующих строгим взглядом, что, по его мнению, было совершенно необходимой мерой в отношении первокурсников. Когда шорох и перешептывания стихали, он приступал к лекции о законах движения, вращения и притяжения небесных и земных тел, а также о законах, нарушающих правила этих движений, об аномалиях, побуждающих пытливые умы к дальнейшим исследованиям. Следовать ходу мыслей профессора Андриана было нелегко; он и сам знал за собою этот грех, однако придерживался убеждения, что для студента лучше с первого же года избрать другое поприще, нежели через пять лет учебы накануне последнего экзамена осознать, что физик из него никудышный.

В восемь сорок пять он возвращался в профессорскую, куда его сопровождала стайка студентов, знавших, что сразу после лекции профессор Андриан бывает общительным и дружелюбным и охотно дает любые пояснения.

С девяти часов ровно и до без четверти десять, а затем с десяти ноль-ноль до десяти сорока пяти он читал лекции третьекурсникам и четверокурсникам. Тут он уже не выказывал строгости, чувствуя себя в кругу коллег среди этих молодых людей, из числа которых он подыскивал преемника. В этой аудитории каждая новая тема препровождалась доверительным: «У нас, физиков, принято считать…» Эти лекции оказывали на старого профессора прямо-таки бодрящее воздействие.

Но вот, без пяти минут одиннадцать, когда Андриан через лекционный зал направлялся к малой лаборатории, где должен был принимать зачет, он уловил густой табачный запах.

Лицо его побагровело: «Что за безобразие, какое свинство!» Широкий в плечах, однако же заметно не добравший ростом, старик в ярости затопал ногами, отчего к папиросному дыму примешалось плотное облако пыли.

Студентов — и тех, что курили, и тех, которые папирос сроду в рот не брали, — в мгновение ока как ветром сдуло. Они исчезли из лаборатории прежде, чем Андриан успел кого-либо из них запомнить в лицо.

Профессор продолжал бушевать в полном одиночестве, когда в аудиторию влетел факультетский сторож дядя Юра. Он мигом распахнул все окна и, сорвав с себя синий халат, принялся разгонять дым. Дядю Юру в таких случаях всегда охватывал страх, как бы старика — ох, уж эти окаянные курильщики! — от злости, не дай бог, не хватил удар. И тогда дядя Юра лишится не просто начальника, а человека, с которым вот уже сорок лет он проводил большую часть дня, который был его другом и крестным отцом его детей и состоять под началом у которого — большая честь для мало-мальски здравомыслящего человека.

Дым, не в пример профессорскому гневу, вскоре улетучился. Аудиторию выстудило. Профессор Андриан вошел в соседнюю лабораторию с пятиминутным опозданием.

Зачетники отвечали вяло, безо всякого интереса: знали, что на сей раз нет никакого смысла трепать нервы, волноваться. Если Андриан прогонит с зачета после первого же вопроса — считай, что тебе повезло. А не то последует второй вопрос, третий, один заковыристей другого, пока, наконец, не прозвучит привычно знакомый вердикт:

— Прошу пожаловать, когда начнете хоть чуть разбираться в физике, уважаемый!

Тогда студент поспешно обрывал свой несвязный лепет и с облегчением закрывал за собою дверь аудитории.

Экзаменацию подобного рода студенты называли «дымовой яростью», а иные эрудиты — «furor teutonicus», что можно было объяснить лишь невежеством физиков по части латыни. Однако несостоявшийся зачет не огорчал дерзких неудачников: они знали, что им не возбраняется через неделю явиться на повторную сдачу, и тогда старик будет кроток, как голубь. Если есть у тебя хоть крохи знаний, профессор сумеет вытянуть вразумительный ответ. К тому же это всего лишь зачет, а вот на экзамене старик всегда ставит справедливые оценки. Но зато уж в день экзамена студенты сами устанавливали дежурство, строго следя, чтобы никому не вздумалось закурить близ аудитории. К причудам профессора Андриана вот уже которое десятилетие подлаживались многие поколения студентов.

А дядя Юра после пережитых волнений поспешно спускался в институтский подвал и тотчас же раскуривал свою массивную глиняную трубку. Курильщик он был заядлый, хотя выход своей страсти давал лишь здесь, в подвале, сиречь подпольно. И, попыхивая трубкой, неизменно думал о том, что курение — привычка, не угодная ни богу, ни порядочному человеку, пагубная и порицания достойная, но, как видно, себя не переломишь.

Выкурив трубку, дядя Юра поднимался наверх блюсти порядок. Упаси бог, снова задымит какой негодник, ужо он, дядя Юра, с ним самолично управится. Профессор Андриан от гнева только наливается краской, а если дядя Юра в сердцах раскричится, то бывает слышно даже в других корпусах. И лицо его не багровеет, как у профессора, а приобретает лиловато-бордовый оттенок, вроде осеннего виноградного листа или кагора, каким он любил побаловать себя по большим праздникам. В обычное же время, но, конечно, не каждый день дядя Юра признавал лишь прозрачную, как слеза, «сорокаградусную».

Ровно в полдень профессор вышел из института; солнце заволокло густой сывороткой тумана, и все же приятно было пройтись пешком. Когда он вошел в прихожую, сестра подала на стол супницу. С обедом они управились быстро.

С половины первого до полвторого из кабинета раздавались устрашающие звуки: воинственные трубные сигналы послеобеденного профессорского храпа. Но в два часа Андриан вновь появлялся на улице: с несколько помятым от сна лицом, однако в отличном расположении духа он спешил к себе в институт.

Лекций у него после обеда не было, и он предавался ученым занятиям в «собственной» лаборатории, пользуясь услугами исключительно дяди Юры. Старик вот уже сорок лет помогал ему в работе. Он без слов понимал каждое движение профессора. Впрочем, он понимал также и суть этих экспериментов, что, по секрету будь сказано, давало совсем недурной приработок: дядя Юра натаскивал первокурсников по практическим занятиям. Иногда Андриан оставлял дядю Юру одного, а сам заглядывал в соседние лаборатории, проверял работу аспирантов и студентов. Дядя Юра знал, какими должны быть показания приборов и на что следует обратить внимание.

Время возвращения профессора домой не было приурочено к определенному часу. Хотя по уговору с сестрой Андриану полагалось быть дома к семи, случалось, что он мог уйти из института лишь в восемь или в полдевятого, а то и позже. Так и в этот день, когда он добрался домой, часы показывали половину девятого.

— Где ты пропадаешь на ночь глядя? — напустилась на него сестра.

Профессор не удостоил ее ответом. Облачился в халат и надел домашнюю шапочку черного шелка: согласно убеждению, распространенному в определенных профессорских кругах, она якобы предохраняет голову от простуды. Оставлять слова сестры без ответа означало высшую степень перебранки; низшей степенью считалась недовольная воркотня…

Однако стоило ему нечаянно наступить на одну из кошек, которых сестра его держала во множестве, как раздался истошный кошачий вопль, здорово напугавший старика. Этот инцидент и положил начало баталии, какие нередко разыгрывались в профессорском доме. Андриан запустил оберегающей от простуды шапочкой вслед кошке, спешившей скрыться с глаз долой.

— Вышвырну, всех разом за окно выброшу! Ни одной не пожалею, сколько их там ни будь: девять, двенадцать, полсотни, сотня!

— Тогда выбрасывай и меня заодно! — не заставил себя ждать столь же традиционный ответ. — А еще лучше с меня начни и мною закончи!

— Дура ненормальная! Блажная, как все старые девы!

— Тиран бессердечный! Из-за кого, по-твоему, я замуж не вышла? Может, у меня женихов не было, может, меня никто брать не хотел? А я и точно дура ненормальная, всю жизнь у тебя в прислугах состою, обстирываю тебя да грязь за тобой убираю. Что ж, выбрасывай меня, вышвыривай! Другой благодарности от тебя не дождешься.

На этой стадии перепалки старик успевал раскаяться в своей горячности. Он с кротким видом поднимал заброшенную в угол комнаты черную шапочку и, выдвинув из-под дивана миску, наливал туда молока.

— Кис-кис, — подзывал он настороженно следящую за ним из-под шкафа кошку.

Затем брал за руку все еще всхлипывающую и сразу подурневшую от слез старенькую сестру и вел ее к столу.

— Давай попьем чайку, если ты не против.

За ужином и за чаем сестра пересказывала Андриану новости обо всем на свете.

— Представь себе, сегодня на рынке не было свежих яиц.

— Уму непостижимо!

— Да и откуда же им взяться в феврале, в этакую холодину?.. Но яйца, что подолгу хранят в мелу, мне даром не нужны.

— Разумеется, ты права.

— И молока тоже не было.

— Ну конечно: в феврале, в этакую холодину…

— При чем тут февраль? Если уж сейчас молока нет, то чего же ждать в марте, в апреле! Ведь кормов пока еще должно хватать.

— Кормов? Ах да, конечно!.. Должно хватать. Когда бишь коров начинают выгонять? Я имею в виду — на пастбище.

— Когда как. Если верить пословице, то «в мае навали сена в кормушку да посиживай в избушке».

— Верно, в детстве мы это часто слышали. Память у тебя великолепная! «В мае… — неуверенно повторил он, — навали сена в кормушку и… сиди себе в избушке». Матушка наша частенько так говаривала…

После ужина он целовал сестру в лоб:

— Я еще немного поработаю…

— Ну что ж, ступай.

— Ты уже прочитала газету? — оборачивался он в дверях.

— Разумеется.

— Тогда дай, пожалуйста, я просмотрю.

С газетой в руках он проходил к себе в кабинет и усаживался в кресло. Но минут через десять откладывал газету и перебирался за письменный стол. Доставал из ящика зеленую папку и бумаги, исписанные всевозможными числами и формулами, раскладывал их перед собой. В час ночи Андриан, оторвавшись от работы, аккуратно складывал бумаги и убирал их в стол.

Пяти часов ночного сна и часа после обеда старику было достаточно для отдыха. Правда, на собраниях, если его все же удавалось туда заманить, он иногда задремывал, и тогда не дай бог было его внезапно разбудить. Старый профессор тотчас начинал аплодировать, думая, что настал долгожданный момент расходиться по домам. Или же поднимал руку в знак того, что и он присоединяется к мнению остальных. Впрочем, скорее всего эти истории были из области анекдотов, вымышленных и распространяемых досужими студентами.

На собраниях — к чему отрицать? — он действительно иногда засыпал. В церковь же не ходил и в прежние времена. Если сестра заводила разговор (правда, все реже и реже) о всемогуществе Господа, о всепроникающей мудрости божьей, каковая есть первопричина и начало всех начал, Андриан, как правило, коротко пресекал ее разглагольствования: «Эти вопросы не по моей части. Я ведь физик». Споры подобного рода проходили спокойнее, чем конфликты на кошачьей почве. По поводу общественных событий у профессора также было мало своих соображений. Семью, общественные интересы и многое другое ему заменяли любимая работа и те одаренные студенты, которые попадались на каждом курсе: профессор охотно беседовал с ними и привязывался к ним душою. Многие из этих студентов с течением времени стали преподавателями и учеными, многие обзавелись семьями, отличились на общественном поприще, иными словами, совершили то, на что самому профессору не достало ни времени, ни склонностей. Правда, некоторые в своей дальнейшей судьбе уподоблялись ему: старые холостяки, вспыльчивые и отходчивые, верные и преданные служители науки.

Андриан даже на летние каникулы никогда не уезжал ни к морю, ни в горы. Летом он каждый день ходил в институт, где они с дядей Юрой на пару продолжали ставить эксперименты. Счастье еще, что позади дома, где жил профессор с сестрою, находился небольшой сад. В жару он именно здесь проводил свой послеобеденный отдых: почивал в беседке, в тени глухой стены соседнего дома, обвитой диким виноградом. После сна так приятно было выпить стаканчик остуженного во льду лимонада или клюквенного сока. В особенности любил он клюквенный сок. Его сестрица каждый год заготавливала по тридцать шесть бутылей этого напитка, хотя сама она пила только крепкий кофе: помимо брата и кошек, кофе был ее единственной слабостью.

Вот так и текла год за годом — с минимальными отклонениями — жизнь в доме профессора Андриана.

Около трех часов ночи, а точнее, без семи минут три у двери раздался звонок. Была холодная февральская ночь — темная, без малейших признаков рассвета. Дверь открыла сестра профессора — тощая, взъерошенная, дрожащая от холода и испуга старая дева. В квартиру вошли двое: один в военной форме и при оружии, другой в штатском; еще один вооруженный человек занял позицию у входа. Судя по всему, их было трое.

Тот, что в штатском, без слов и объяснений пересек прихожую, вошел в профессорский кабинет и вручил старику какую-то бумагу: разбуженный звонком в дверь и топотом ног, тот уже сидел на краю постели. Пока седовласый старец в ночном облачении знакомился с ее содержанием, согласно которому квартиру надлежало подвергнуть обыску, а его самого — аресту, пришельцы — военный, а в особенности штатский — уже начали орудовать: раскрывали папки с бережно подобранными научными материалами и швыряли их на пол. Заглядывали в выдвинутые ящики письменного стола, кое-где посбрасывали книги с полок и, сунув в образовавшийся промежуток руку, проверяли, нет ли там тайника. Обыск проводился весьма поверхностно, безо всякого интереса и желания, лишь бы соблюсти видимость друг перед другом.

— Оружие есть? — спросил военный.

Андриан не ответил.

— Ну ладно, — со скучающим видом сказал военный и взглянул на коллегу. Тот кивнул.

Но тут сестра профессора, седовласая старая дева, вдруг заголосила. Этот плач в голос, напоминающий стародавние обряды, хотя пришельцы, должно быть, успели к нему привыкнуть и он не застал их врасплох, действовал им на нервы.

— Сейчас же прекратите этот гвалт! — сухо, однако же не без угрозы в голосе произнес штатский. Когда и окрик не помог, он скрипучим, механическим голосом добавил: — Это всего лишь проверка, пустая формальность. Два-три дня, и все выяснится…

— Где мои ботинки? — нервно спросил профессор.

Обезумевшая от горя сестра, не переставая голосить, как по покойнику, подала башмаки. Отыскала в шкафу самую теплую рубашку, новое кашне и принесла к постели. На том сборы старого профессора были закончены.

— Тут какая-то ошибка, недоразумение, — попытался он утешить сестру и сам веря в то, что говорил.

— Да, конечно, — с готовностью поддакнул тип в штатском. А военный опустил голову, уставясь в пол.

Однако плачущая женщина словно бы и не слышала, что ей говорят. Или же она улавливала не смысл слов, а лишь интонации и жесты пришельцев. Или же ей вспомнились чудовищные рассказы соседок… Как знать? Но одно она понимала: это не ошибка. Брата забирают, уводят навсегда… «Что ни ночь, подкатывают машины, — шепотом рассказывали женщины в подъезде, — и кого увезут, тот пропадает без следа…»

— Заверни мне с собой несколько бутербродов, — попросил старик.

Но старая дева, которая всю свою жизнь обстирывала брата, стряпала ему обеды, заготавливала клюквенный сок и до блеска начищала профессорские ботинки и только что проявила такую сметливость при выборе теплой рубашки и шарфа, сейчас впервые в жизни не отозвалась на просьбу приготовить брату бутерброды. Прижавшись лбом к стене, она выла как по покойнику.

— Ну, ладно… нет, и не надо, — Андриан махнул рукой. Он подошел к сестре, привлек ее к себе и поцеловал в лоб. Старая женщина, приникнув к руке брата, с каким-то ритуальным почтением запечатлела на ней поцелуй.

— Тогда, пожалуй, можно идти, — поторопил старик сопровождающих, боясь расчувствоваться.

— Можете присесть на минутку, — сказал военный и вышел в прихожую.

Старинная традиция предписывала перед дальней дорогой минуту-две посидеть молча и не двигаясь. Андриан сдерживался изо всех сил, и когда они сели, сестра тоже смолкла. Затем они еще раз простились, троекратно поцеловали друг друга — справа, слева и в лоб.

В сопровождении конвоя старик покинул дом, служивший ему прибежищем столько лет. У подъезда ждал комфортабельный легковой автомобиль, помчавший профессора и молчаливых охранников по вымершим заснеженным улицам.

Машина остановилась на какой-то незнакомой улице, у больших ворот. Ворота распахнулись как бы сами собой, автомобиль въехал внутрь. Впереди были еще одни закрытые ворота, а те, что остались позади, захлопнулись наглухо. Затем отворились вторые ворота, пропустив машину во двор, и тоже плотно закрылись за ними.

— А ну, вылезай! — крикнул кто-то, распахнув дверцу машины.

Сопровождающие сдали его другим охранникам. Старик обернулся к ним, как к старым знакомым, но его тотчас же повели дальше, и вскоре он очутился в каком-то большом зале.

Здесь было много людей, напряженно застыв, они стояли посреди зала, точно кегли. К другой двери выстроилась очередь в два ряда, как в войну перед булочной.

Старый профессор слышал, как кто-то обратился к нему с вопросом:

— Что здесь такое?

— Зал ожидания, — ответил вместо него кто-то поблизости.

Все время приводили новых людей — поодиночке и группами. Затем вдруг распахнулась дверь, перед которой стояла очередь, впустив сто человек в соседнее помещение.

— А там что такое? — полюбопытствовал опять все тот же голос.

— Черт его знает. Подойдет наш черед — увидим, — равнодушно ответил другой, но у отвечавшего, похоже, зуб на зуб не попадал.

— Давайте мы тоже станем в очередь!

К тому времени вместо скрывшейся за дверями сотни выстроилась другая очередь, уступив место вновь прибывшим; человеческая масса, заполонившая «зал ожидания», стала гуще, плотнее. Толчеей Андриана отнесло ближе к двери, отворявшейся каждый час. Никто не знал, что его ждет за той дверью, и все же, когда она открывалась, люди теснили, отталкивали друг друга, стремясь поскорее пробиться туда. Должно быть, такая же картина и у врат ада: будь что будет, а только лучше жариться на раскаленной сковороде, чем пребывать в ожидании пытки…

Входящего слепил резкий свет электрических лампочек. Цементный пол. Выкрашенные масляной краской стены сверкали. Десятка полтора немолодых людей в белых халатах уже поджидали очередную партию. Из-под белых халатов торчали сапоги. Взмахом руки сотне людей был дан знак выстроиться в ряд.

— Разде-вайсь!

Люди начали расстегивать одежду.

— Поживей, поживей! Раздеться догола!

Сто человек разделись донага. Перед каждым кучкой сложена одежда. Часть «санитаров» занялась проверкой вещей, остальные — осмотром людей.

— Руки поднять!

— Открыть рот!

— Наклониться вперед!

Тем временем другая бригада в белых халатах прощупывала одежду. Металлические пуговицы срезали и вместе с прочими металлическими предметами швыряли в кучу. Деньги и ценные вещи складывались отдельно. Сюда же бросали шнурки от ботинок и брючные ремни.

— Кто готов, забирай свои вещи.

Люди с вещами попадали в следующее помещение. Тут было жарко, запах потных тел и пара позволял догадаться, что это предбанник.

— Вещи сюда! — раздался голос из-за стойки.

Люди складывали вещи на стойку. Тот, кто принимал одежду, совал каждому кусочек мыла величиной с половину спичечного коробка. Некоторые изловчились получить по два кусочка — не в пример профессору Андриану, который отошел от стойки вообще без мыла.

— Ступай попроси свое мыло, — посоветовал ему кто-то. — Скажи, что тебе не досталось.

— Неважно. Я вчера мылся.

— Раз положено — надо брать. Если тебе не нужно, отдай мне.

Профессор недовольно отмахнулся и хотел было пройти в баню.

— Куда торопишься? Сначала иди сюда! — прикрикнули на него. Андриан удивленно оглянулся на голос.

Сотоварищи подтолкнули его в ту часть предбанника, где — до сих пор он этого и не заметил — шестеро потных надзирателей в рубашках с закатанными рукавами стригли новичков наголо, снимая заодно усы и бороду, если таковые имелись. Седьмой надзиратель — тоже весь в поту — сновал средь множества обнаженных людей, большим березовым веником сметая в угол состриженные волосы.

Несколько часов назад старый профессор представлял себе дело таким образом, что когда он прибудет в это таинственное учреждение, в этот ни разу не виденный им большой дом, то его либо сразу же расстреляют — тем самым приумножив и без того колоссальное недоразумение, — либо спросят, кто он такой. Тут он в свою очередь высокомерно поинтересуется: а по какой, собственно, причине он сюда доставлен, — и вопиющее недоразумение мигом выяснится. Ведь достаточно телефонного звонка ректору института или комсомольскому секретарю, и к полудню он сможет вернуться домой. Если вызывать свидетелей, то дело, конечно, может затянуться дня на два, на три, как и предупредил человек в штатском еще дома.

Однако оба эти предположения оказались ошибочными… Он сидел на колченогом стуле в чем мать родила, а стриженые волосы сыпались ему на спину, на колени, падали на цементный пол.

Парикмахер слегка щелкнул его по спине.

— Что это значит, уважаемый?

— Ступай, готово!

Старый профессор встал со стула, а большой березовый веник уже сметал в сторону его белоснежные, слегка вьющиеся волосы, мешая их с черными, каштановыми, белокурыми прядями, минуты назад украшавшие головы молодых парней. В углу помещения скопилась уже целая куча.

Теперь он мог пройти в баню. Его встретили гомон, гул и приглушенные паром голоса. Выкрики, грохот жестяных шаек о каменные скамьи и смех. Смех, как в обычной бане, и брызги расплескиваемой воды, и суетня — точь-в-точь субботним вечером в любой из городских бань: там так же намыливают и трут друг другу спины. Мельканье обнаженных тел, фырканье, хохот, празднество плоти, банный шум — такой знакомый, размягчающий душу и тело и в то же время бодрящий.

Старый профессор, набрав воды в шайку, мочит стриженую голову, обливает спину и грудь, стараясь смыть щекочущие волоски, улыбается в этом адском шуме и блаженном тепле и, когда вода в шайке кончается, снова идет к крану.

Лишь один человек с посинелым телом дрожит даже в прогретой бане. Он держит руки перед собою, оберегая огромную, провислую грыжу.

— Отсюда нас поведут на расстрел? — спрашивает он профессора.

Андриан не успевает продумать ответ, как грубоватый весельчак рядом успокаивает того, что с грыжей:

— Сдурел ты, что ли? Ради этого не стоило гнать в баню.

Профессор дружелюбной улыбкой отдает дань сей неотразимой банной логике.

Но в этот момент горячие краны прекращают подачу воды. Среди внезапно наступившей тишины раздается команда:

— Выходи!

Открывается дверь, и голые люди попадают в следующее помещение. Пол весь завален одеждой — горячей, ее только что выбросили из дезинфекционной камеры.

Хорошего настроения вмиг как не бывало. Суета, толкотня. Каждый суматошно роется в разбросанном тряпье, отыскивая свои вещи. Кто-то по ошибке взял чужую рубашку, его заподозрили в намеренной краже, вспыхнула ссора. И веселый гомон очередной партии, получающей за закрытой дверью по соседству свою порцию банных радостей, нисколько не тешит слух.

Многие еще не успели одеться, ищут рубашку или не могут подобрать парный ботинок, а охранники уже подгоняют:

— Шевелись!

Разбив на пятерки и десятки, их ведут вдоль длинных, безлюдных, гулких коридоров. Стены здесь белые, железные двери все одинаково коричневые.

У одной из дверей останавливают группу в десять человек. К конвоиру подходит коридорный надзиратель, вдвоем они отпирают ключами оба дверных замка, отодвигают засов. Старый профессор и девять его сотоварищей входят в камеру. Точнее, надзиратели заталкивают их, потому что войти в камеру невозможно: там нет места. Дверь захлопывается за ними.

Новички очутились в большом помещении с низким потолком, где все битком набито людьми. Тускло светят лампочки. Вонь, духота и неприветливые взгляды встретили вновь прибывший десяток людей.

— Эк вас угораздило именно сюда ввалиться!

На двадцати пяти железных койках и на полу между ними повсюду скорчившись лежали, сидели на корточках люди.

— Было сто двадцать один, стало сто тридцать один, — оповестил староста камеры.

— Где отведешь нам место? — спросил один из новичков, крепкий, рослый, уже немолодой мужчина. Вновь прибывшие по-прежнему стояли у двери, около вонючей параши на мокром, липком цементе.

— А вы садитесь, — отозвался вместо старосты человек, внешне похожий на крестьянина; он уже заметно оброс бородой.

— Где?

— Где стоите, — ответил староста, поворачиваясь к ним спиной.

— Каждый новичок начинает с места у параши, — пояснил все тот же мужик. — Так здесь заведено. Когда «старожилы» уходят, новенькие перебираются поближе к окну. Но можно и остаться на прежнем месте, — прибавил он. — Я, к примеру, остаюсь тут; спасаюсь от сквозняков.

— Я смотрю, четко у вас тут все налажено, — заметил рослый здоровяк, еще в раздевалке обративший на себя внимание необычайной сноровкой. «Бывалый матрос», — пояснил он. — Да, порядка у вас до черта, — повторил он.

— Староста у нас бывший главбух, — похвастался мужик.

— Оно и видно, — уронил матрос.

Вновь прибывшие с омерзением смотрели на липкий цемент у параши, куда каждую минуту, переступая через руки-ноги лежащих, подходил кто-нибудь из обитателей камеры. Возвращаясь, он разносил подошвами липкую вонь. Новички, только что прошедшие баню и одетые в чистое, нерешительно переминались с ноги на ногу.

Первым не выдержал человек с грыжей. Затем сел матрос. За ним Андриан. Затем поочередно опустились на корточки и все остальные и даже не прочь были бы поспать, если бы их не подняли к утренней раздаче хлеба. Лишь теперь они осознали, что уже целый день провели в заключении.

Есть никто из них был не в состоянии. Первую свою тюремную пайку хлеба они уступили старожилам. Андриан даже порцию сахара — два кусочка — отдал крестьянину. Матрос сахар сунул в карман, а хлеб — через поднятые руки, поверх людских голов — протянул какому-то тощему пареньку, который хлеба вовсе и не просил.

— Отец! Курева не найдется? — обратился к Андриану какой-то арестант с щетиной на подбородке.

Старый профессор оскорбленно вскинулся, но тотчас вспомнил, что находится не в институтской лаборатории. Улыбнувшись собственной забывчивости, он иронически протянул:

— К сожалению, курева-то я и не захватил.

Шли дни. И шли ночи, которые, возможно, войдут в историю под названием «тысяча и одна варфоломеевская ночь», что, кстати сказать, неверно. Ведь преследуемой оказалась не одна какая-то религия и не какая-либо партия, а совершенно разные люди — виновные и безвинные. Здесь собрались те, у кого не было на совести никаких грехов, и те, кто еще несколько дней назад сам доставлял сюда безвинных людей. Но люди безгрешные очутились здесь не в силу своей невиновности, а виноватые — вовсе не из-за своих преступлений. Многое тогда казалось непонятным…

Количество людей в 408-й камере, с появлением там Андриана и его сотоварищей составившее сто тридцать одну душу, вскоре выросло до ста семидесяти четырех человек. И для каждого нашлось место. Как ни странно, пожалуй, заключенных могло бы поместиться и больше, если, например, на двух койках и под ними спали бы не по пять человек, а по шесть. Но поскольку число вновь прибывающих и уводимых из камеры было примерно одинаковым, количество обитателей камеры, рассчитанной на двадцать пять коек, остановилось на цифре сто семьдесят четыре.

Правилами тюремного распорядка заключенным предписывалась получасовая прогулка в день. И книги для чтения им тоже полагалось получать. Но правила эти при всем желании невозможно было бы соблюсти, даже если бы такое желание существовало. Поэтому люди убивали время как могли. Например, мастерили из рыбных костей иглы и шили. Из рубашки — носовые платки. Из казенного одеяла — домашнюю обувку; ведь из-за невероятной скученности следить за сохранностью тюремного имущества было невозможно. Любители кропотливого труда выдергивали из подола рубахи нити и скручивали их, чтобы не рвались при шитье. Но большинство арестантов развлекались игрой в шахматы и домино. Шахматные фигуры лепили из хлебного мякиша, белый цвет достигался за счет зубного порошка, а на черных фигурах черный хлеб, захватанный грязными руками, становился еще чернее. Из хлебного же мякиша изготовлялись и вещи посложнее, вроде наглядных пособий по геодезии. Кто-то пустил слух, будто отсюда, из тюрьмы, людей погонят на строительство дорог, и в камере организовались курсы подготовки дорожных мастеров. Курсы насчитывали немалое количество слушателей, вот только подобия геодезических приборов каждый день приходилось лепить заново, так как по ночам их кто-то съедал. Злоумышленника поймать не удавалось, и в этом было его счастье: за воровство расправлялись без всякой жалости. Голод мучил людей. Шестисотграммовая хлебная пайка съедалась до последней крошки, и каждый радовался, когда по установленному старостой распорядку подходил его черед получить добавку — полчерпака капустной баланды. Радость была еще больше, если очередь выпадала на «рыбный» день, когда вместо «щей» на добавку можно было разжиться «ухой».

Курсы дорожных мастеров вел химик по специальности, бывший главный инженер фабрики резиновых изделий. Однако, по мнению профессора Андриана, он весьма неплохо разбирался и в геодезии, так что не было причин вмешиваться. Ему казалось курьезным, что здесь, в тюрьме, людям вздумалось осваивать новую специальность, хотя само по себе намерение, конечно же, было похвальным: лишние знания никогда не помешают.

Одни проводили время в жарких научных спорах, другие осваивали иностранные языки. В учителях и в учениках недостатка не было. Матрос поведал историю своей жизни, начавшуюся в Архангельске и продолженную в Кронштадте; пройдя фронты и заводские цеха, матрос бросил якорь в этой камере. Человек с грыжей, преподаватель литературы по специальности, пересказывал романы — с многодневными продолжениями и с такой поразительной точностью, что его с удовольствием слушали даже те, кому содержание было известно. Один молодой инженер дал полное описание «Куин Мэри» — крупнейшего в мире парохода, на котором он несколько месяцев назад совершил путешествие в Америку.

— Эта американская поездка и вменяется мне в вину, — добавил он, завершая свой рассказ. — А ведь я не напрашивался, меня послали. Перед этим проверяли, надежен ли я. И вот вам, нате… — Губы его скривились в горькой усмешке.

Люди перезнакомились, сдружились, как во время очень долгого путешествия по железной дороге. О прошлом вспоминали охотно, а о настоящем, о жизни в стенах тюрьмы, почти не говорили. Если человека одолевали мысли о жене, детях, матери или о работе, он ложился где придется и затыкал уши. Случалось, даже засыпал, если места хватало. Ведь даже на полу люди спали в четыре смены.

Но для тех, кто возвращался с допроса — измученных, истерзанных, — всегда высвобождалась целая койка. Это заключенным удалось организовать, хотя больше они ничем не могли облегчить участь своих товарищей. Скажем, создать тишину они были не в силах. Как бы ни было худо человеку, а шум вокруг не стихал ни на минуту. Актер в полный голос декламировал стихи. Рядом громко смеялись над анекдотами. Мужики вели нескончаемые разговоры о пахоте и жатве да о том, какие облака к какой погоде. Адвокат пересказывал курьезные случаи из судебной практики. Слепленные из хлеба квадратики домино со стуком впечатывались в дощатую постель и частенько рассыпались в крошки под ладонью азартного игрока.

По сравнению с остальными профессор легко переносил тюремную жизнь. Возможно, потому, что у него не было ни жены, ни детей, но главным образом потому, что хлебной пайки ему хватало, и даже кое-что перепадало соседям. Баланды в обед, утреннего пойла, именуемого чаем, и двух кусков сахара старому человеку было вполне достаточно; голода он не чувствовал.

Как только жизнь перестает ухудшаться, она вроде бы становится лучше. Один из сокамерников Андриана, лысоватый инженер, из крошечного кусочка проволоки, затачивая его о кроватную ножку и цементный пол, сделал иглу. Теперь он пытался просверлить этой иглой отверстие-ушко в другом кусочке проволоки. Андриана, который не был непоседливым или вертлявым, он просил весь день сидеть к нему спиной, чтобы надзиратель через «глазок» не заметил его трудов.

В награду он Андриану первому показал готовую иглу.

— Ну, что скажете?

— Превосходно, — с одобрением отметил профессор. — Вы и прежде конструировали приборы?

— Это как посмотреть. Я сконструировал первый в стране танк.

— Да, нешуточное дело. Жаль, что там… как бы это выразиться, в цивильной жизни мы не были знакомы. Но, впрочем, не исключено…

— Полноте, профессор, — прервал его инженер. — Оглянитесь вокруг.

— Пожалуй, вы правы…

— И постарайтесь перепроверить мои расчеты.

— Какие расчеты?

— Видите ли, плотность населения в нашей камере, груды хлебных паек, какие удается видеть у дверей других камер, когда по утрам идет раздача хлеба, затем рассказы заключенных, попавших сюда из других камер и из других тюрем, и наконец, средний срок пребывания в нашей камере — все это позволяет произвести определенные расчеты. Учитывая все доступные данные, я пришел к следующим результатам, — последовал длинный ряд цифр. — Этот контингент в среднем меняется в течение двух-трех недель. По моим подсчетам, средний срок пребывания — восемнадцать дней. Люди приходят и уходят, небольшими партиями, но изо дня в день. Другой вопрос: куда? Следующий вопрос: почему староста вот уже полгода сидит здесь? На мой взгляд, потому, что он доносчик, стукач.

— Не думаю. По-моему, он человек порядочный. Да и о чем ему доносить?

— А это неважно. Внедрение доносчиков — прочно укоренившаяся практика. Ее применяют, даже если в этом нет нужды. Но все это ерунда. Вернемся к цифровым данным.

— Если ваши расчеты правильны…

— Правильны, профессор, правильны! Придет пора, когда мои расчеты будут подтверждены документально. Давайте-ка лучше займемся контрольной проверкой. Например! Когда из соседних камер выводят на оправку, на каждого человека приходится полторы минуты.

— Эти полторы минуты на человека я тоже высчитал, хотя и не задавался этой целью специально, — чуть смущаясь, признался профессор.

— Ну а мне удалось также установить, что контингент нашего коридора соответствует средним данным всех коридоров да и других тюрем тоже.

— Мне представляется это логичным.

— Видите ли, даже по самым случайным, разрозненным сведениям можно…

— Я все понял. По-моему, ваши расчеты безупречны.

— Весьма польщен такой оценкой моих скромных результатов со стороны признанного специалиста по исчислению вероятностей.

— Что касается цифровых выкладок, тут все в порядке… Но как вы объясните причину явления? Саму причину?

— Взгляните на человека в углу, — инженер ткнул в темный угол камеры. — Вон тот, с отечным лицом — типичный сердечник, насколько я могу судить. Старый член партии, но и он не понимает, что происходит. Кстати сказать, староста все время за ним следит: этот человек однажды пытался покончить с собой.

— Разве можно препятствовать, если сам человек того хочет?

— Тюремными правилами запрещено.

Так протекала жизнь этого большого сообщества людей, вплотную притиснутых друг к другу. Глаза лихорадочно блестели, отросшая щетина на лицах и серо-зеленая бледность при тусклом свете круглосуточно горящей лампочки, тонущей в облаке испарений, смазывали индивидуальные различия. Все мужчины, раздетые до исподнего, сидели или пристраивались на корточках, поскольку ходить было невозможно и в переполненном помещении людей нестерпимо терзали жара и миазмы, сравнимые разве что с тропическими.

Некоторые заключенные пытались укрепить организм гимнастикой. О целесообразности физкультурных упражнений велись оживленные споры. Врач — мужчина крепкого сложения, но из-за потери очков совершенно беспомощный — утверждал, что при таком спертом воздухе гимнастика не столько помогает, сколько вредит. Некий учитель танцев, обучавший современным танцам публику в парке культуры и отдыха, горячо отстаивал противоположное мнение. Неподвижный образ жизни, говорил он, приводит к отеку ног и парализует всю мышечную деятельность; если же к месту заключения отправят пешим этапом — как тогда быть?.. Ведь на последнем участке пути их вряд ли повезут по железной дороге…

— Железную дорогу придется строить нам. То есть вам, — поправился он. — Меня-то, наверное, на тяжелые работы не пошлют, у меня вторая специальность — парикмахер. Так что попадем мы на строительство дороги, на шахту или на лесоповал — парикмахер везде нужен.

— Аккурат без парикмахера не обойдешься, — язвительно вставил матрос.

— Прошу прощения, папаша, мне лучше знать. Без парикмахера и без врача действительно нигде не обойдешься. Вот инженеры практически не нужны, а где и требуются, там их всегда с избытком.

— Ничего, зато моя спина нигде не лишняя, — сказал матрос. — Лопату, кирку, пилу, мешок — что хочешь взвалить можно. А ежели в руках будет не машинка для стрижки, а лопата, то хоть никто не позавидует.

Споры, перебранка, смех, сонный храп, тихие разговоры и громкая декламация актера — все смолкало, как только в замке поворачивался ключ и со скрежетом отодвигался засов. К тому моменту, как открывалась дверь, в камере воцарялась мертвая тишина.

Надзиратель не входит в камеру. Прямо с порога, приглушенным голосом спрашивает:

— Кто тут на букву «Б»?

Те, чья фамилия начинается на букву «Б», непослушными, дрожащими губами выговаривают свою фамилию один за другим в очередности, диктуемой темпераментом, и очень редко когда отвечают одновременно двое.

Наконец надзиратель, сверяясь со списком в руках, выуживает нужного арестанта и останавливает перекличку:

— Одевайся!

И тогда несчастный человек (еще минуту назад рассказывавший сам или слушавший чужие рассказы, игравший в шахматы или домино) трясущимися руками натягивает штаны, надевает пиджак и на подкашивающихся ногах идет к двери, переступая через тела. Одной рукой он поддерживает штаны, сползающие из-за срезанных металлических крючков и застежек. Но это единоборство со штанами длится лишь до порога. Едва переступив порог, заключенный слышит команду: «Руки назад!» Заключенный пожимает плечами и предоставляет брюки собственной судьбе…

— По-моему, и до меня сегодня черед дойдет, — высказывает предположение тот или иной из загостившихся в камере.

Захлопывается дверь за арестантом с фамилией на букву «Б». Кажется, первыми приходят в себя шахматисты, но вскоре раздается и смех, а храп возобновляется и того раньше.

— Почему они не вызывают людей по фамилиям? — поинтересовался профессор у инженера.

— Потому что они теперь и сами не знают, кто у них в какой камере сидит. Не справляются с потоком. Но если они выкликнут человека, которого в камере нет, мы нечаянно можем узнать, что кто-то из знакомых тоже арестован.

— Возможно, — согласился Андриан.

— Более того!.. Вы не обратили внимания, что иной раз вся буква прокручена, а надзиратель все таращится в список. И либо заставляет всех снова выкликать свои фамилии, либо закрывает дверь. Наблюдали такие случаи?

— Да.

— Вот видите! Они и сами не знают, кто где сидит, — торжествующе заключил инженер, испытывая в этот момент такое же удовлетворение, как в лучшие дни своей жизни.

— Вы правы. Но почему все это происходит, почему?

— Вот этого, профессор, я и сам не понимаю. Я спрашивал политиков, старых партийцев, в том числе и того, что сидел в дальнем углу. Так они либо признаются, что сами ничего не понимают, либо молчат. Но и молчат не потому, что понимают. Просто осторожничают. Лишь матрос вчера высказался, что надо бы сообщить товарищу Сталину, так как то, что здесь происходит, есть явная диверсия против коммунизма.

— Не может быть, чтобы никто не понимал.

— Понимать-то, пожалуй, и понимают. Но лишь в такой степени, как о бессмыслице мы знаем, что это бессмыслица. Видят, что «безумие, но в нем своя система», как цитирует наш актер «Гамлета». Сегодня, кстати, он обещал продолжить чтение, но что-то декламации не слышно. Смотрите, его колотит от страха: ведь его фамилия тоже на букву «Б»… Ну что ж, поживем — увидим. Если действительно в этом есть какая-то система, то я ее выявлю.

Старый профессор лишь молча кивал, соглашаясь.

Меж тем большинство заключенных успели прийти в себя. Шахматные фигуры из хлебного мякиша совершают глубоко продуманные, осторожные ходы, в кружке геодезии от освоения азов переходят к понятиям более сложным. И вновь открывается дверь.

— Кто здесь на букву «Л»?

На этот раз дрожат от страха все, чья фамилия начинается на букву «Л», дрожат, пока не кончится перекличка. А тот, на кого пал выбор надзирателя, готовится в трудный путь. Он пробирается к двери, перешагивая через море людских рук и ног, и ему со всех сторон протягивают папиросы или попросту суют в карманы. Большинство следователей разрешают курить во время допроса, некоторые даже сами угощают папиросой. Закурить во время допроса — огромное облегчение.

Оставшиеся в камере тоже поспешно закуривают. В особенности те, чья буква теперь на очереди. Влажный спертый воздух пропитывается табачным дымом.

Старый профессор в первые дни пытался переубедить людей. Говорил он спокойно, в отличие от прежней своей запальчивой манеры:

— Курить вредно, тем паче в наших условиях. Теснота, непроветриваемое помещение, недостаточное питание…

Его высмеяли.

Крестьянин смеяться над ним не стал, но припомнил пословицу кстати: «Снявши голову, по волосам не плачут».

— Самое милое дело отвыкнуть бы дышать, а еще лучше не пользоваться бы парашей, — сердито возразил тощий бухгалтер.

— Но ведь подумайте сами: как вы нервничаете, когда курево на исходе.

— Тут вы правы, — согласился матрос. — Но в сорок два года ломать себя… да пропади оно пропадом!

Профессор не стал настаивать. До чего же нелепым было его возмущение курящими студентами и война, которую он на пару со своим верным помощником вел в лаборатории! «Смешно и нелепо, как любая крайность». Да, кстати, как он там, его старый приятель? Чего доброго, подумает, будто бы у него, профессора, была какая-то двойная жизнь, за которую он теперь расплачивается… Нет, этому дядя Юра ни за что не поверит! Ну а студенты, которые сейчас готовятся к зачету? Не заподозрят же они его… «Какая чудовищная нелепость!..»

Громкий взрыв хохота вывел его из задумчивости. Слушатели курса геодезии и те, кто находился поблизости, покатывались со смеху.

— Что там такое? — спросил профессор у специалиста по исчислению вероятностей.

— Видите вон того коренастого человека? Он стоит рядом с химиком. Слесарь, его позавчера привели.

— Вижу. Ну и в чем дело?

— Оказалось, его посадили за то, что он в универмаге вслух возмущался качеством галош.

— И был не прав?

— По всей вероятности, нет. Но тот, кто читает лекции — вы ведь знаете, он был главным инженером на фабрике резиновых изделий, — утверждает, что, судя по всему, он не успеет завершить курс, — засмеялся и инженер. — Ведь его обвиняют в том, что он с вредительской целью выпускал некачественные галоши. Но если претензии к качеству галош считаются клеветой…

— В самом деле парадоксальная история… Ну и что же теперь будет?

— Ничего, дорогой профессор, ровным счетом ничего. Оба останутся здесь. Слесарь по пункту десятому получит за агитацию лет пять-десять. А инженер проходит по пункту девять, как вредитель. Ему так дешево не отделаться, тут пятнадцать лет обеспечены. Ну разве не смешно?

— Я этому не верю.

— Профессор, дорогой вы мой! Вас уже вызывали на допрос?

— Нет еще. Весьма удивлен этим обстоятельством и весьма сожалею, что это безобразие так затянулось. Уж я им докажу, что ни в чем…

— Докажете? Я просверливаю ушко уже в третьей иголке, но как доказать, что я не верблюд, способный пролезть в игольное ушко?.. А ведь от меня требуют именно этого. Ну да сами убедитесь… Кстати, не желаете ли хоть слегка почистить ботинки? По-моему, они явно в этом нуждаются. Ребята, что шьют бурки, уделили мне обрезки одеяла.

— Ах, благодарю! Вы очень любезны.

И профессор Андриан впервые после нескольких десятков лет вновь собственноручно чистил свои башмаки, как в бытность свою мальчонкой, когда он еще ходил в начальные классы. В их маленьком городишке едва стоило сойти с деревянной мостовой, как ноги по щиколотку увязали в грязи.

С курильщиками он тоже примирился. Поначалу всего лишь примирился, а затем и полюбил их: ведь они, бедняги, вследствие своего дурного пристрастия страдали больше, чем он. И любители выпить, и чревоугодники, и женатые люди, и многодетные отцы семейства — все они тоже страдали ни за что…

Дня через два надзиратель поинтересовался фамилиями на букву «А» и, когда профессор назвал себя, прекратил перекличку.

— Одевайся и пошли!

Старый профессор также трясущимися руками натянул брюки. Когда он сунул ноги в башмаки без шнурков, матрос шепнул ему:

— Может, найдем вам папироску.

Профессор отрицательно покачал головой. «Как хорошо, что я не курю», — подумал он. Папиросы в камере были на вес золота, уж это-то он знал.

Наверху, на втором этаже, он с наслаждением полной грудью вдыхал воздух, после камеры казавшийся таким свежим.

Его ввели в какой-то кабинет.

— Садитесь, пожалуйста, — вежливо предложил молодой человек, хозяин кабинета.

Воздух здесь тоже был приятный, только пахло одеколоном.

Лицо молодого человека — синевато-серое — слегка припудрено. Видно было, что его только что побрили. Запах одеколона шел от его волос, и профессор, пожалуй, вообще не обратил бы на это внимания, если бы сами жесты молодого человека не наводили на мысль о сходстве его с парикмахером.

— Фамилия, имя? — раздался вопрос по другую сторону письменного стола.

Профессор ответил.

— Год и место рождения?

Андриан дал и эти сведения.

Следователь откинулся в кресле и широко распростер руки, блаженно потягиваясь, похрустывая косточками. Затем за спинкой кресла свел руки вместе и пренебрежительным, скучающим тоном задал следующий вопрос:

— Вы говорили, будто бы наш вождь не является вождем всего человечества? — Он высвободил руки из-за спинки кресла и, облокотясь на стол, оперся подбородком о кулаки. Взгляд его неподвижно застыл на лице профессора Андриана.

— Нет, не говорил.

Молодой человек наклонился вперед и, притворяясь обозленным, выкатил глаза:

— Отнекиваться вздумали? Мы вам живо восстановим память! — Он погрозил Андриану кулаком.

Старый профессор рассерженно насупил брови и не удостоил дерзкого молодого человека ответом. А тот вновь откинулся на спинку кресла.

— Напоминаю. В университете во время заседания естественно-научного факультета… сейчас скажу точно, когда это было, — он выдвинул ящик письменного стола и заглянул в какую-то бумагу. — Седьмого февраля тысяча девятьсот тридцать пятого года. Присутствовали вы на этом заседании?

— Затрудняюсь сказать. Разве упомнишь такие подробности по прошествии трех лет?

— Не пытайтесь увильнуть от ответа, все равно не удастся. Были вы на заседании седьмого февраля тысяча девятьсот тридцать пятого года?

— Не помню. Но если в упомянутый вами день такое заседание действительно состоялось, то, по всей вероятности, я там присутствовал.

— Вот это другой разговор. А помните, как вам был напрямую задан вопрос: «Известно ли вам, профессор, что наш вождь является вождем всего человечества?»

— С какой стати кому бы то ни было понадобилось задавать мне этот вопрос?

— Зарубите себе на носу: вопросы здесь задаю я, а не вы! Но в порядке исключения отвечу: означенный разговор произошел в перерыве. Так как же?

— Не помню. Возможно, так оно и было.

— Ага! Надеюсь, и свой ответ теперь вспомнили?

— Нет.

— Старческая память подводит? Что ж, придется помочь. — Следователь снова выдвинул ящик стола. — «Эти вопросы не входят в мою компетенцию», — вот что вы ответили.

— Вполне возможно. Я по-прежнему утверждаю, что точно не помню, но если кто-то действительно задал мне такой вопрос, то я со всей очевидностью должен был ответить именно так. Это мой обычный ответ на аналогичные вопросы.

— Ах вот оно что! И что же вы подразумеваете под аналогичными вопросами?

— Если бы, к примеру, речь зашла о всемогуществе Господа, о премудрости Всевышнего.

— Вы человек религиозный?

— Помилуйте, как раз в том-то и дело, что я — человек не религиозный. В этих вопросах я не разбираюсь, а потому не считаю себя вправе отвечать прямо: «да» или «нет». Терпеть не могу, когда в диспуте стороны исходят из разных посылок. В таких случаях я почитаю за благо пресечь дебаты и обычно говорю: «Это не по моей специальности». Или: «Это не входит в мою компетенцию». Я, понимаете ли, физик. И диалектический материализм считаю правильным учением, поскольку он не противоречит постулатам физики.

— Гм…

Свежевыбритое лицо молодого человека выглядело помятым. Растопыренными пальцами он расчесал свою шевелюру, и от этого по кабинету вновь поплыли волны парфюмерных запахов.

— Ну ладно, — сказал молодой человек, который, на взгляд Андриана, был, видимо, не старше его студентов. Из ящика письменного стола он вынул чистые листы бумаги. — Вот тебе четыре листка, — сказал он. — Ступай в угол, садись за столик, вон туда, — он указал рукой, — и пиши чистосердечное признание. Подробно изложишь всю свою контрреволюционную, шпионскую, вредительскую и террористическую деятельность. Назовешь человека, который вовлек тебя в организацию, а также перечислишь всех, кого ты завербовал со шпионской, террористической и вредительской целью. В списке должно быть не меньше трех человек. — Он пододвинул старому профессору стопку бумаги и вытащил из ящика стола гибкую стальную линейку.

— Простите! Я стараюсь объяснить вам, что, кроме своей специальности, ничем другим не интересуюсь. Возможно, это ошибка, но ведь не преступление. Вызовите свидетелем директора института или моих студентов, справьтесь у руководства комсомольской организации. Кстати сказать, процитированный вами ответ лишь подтверждает мои слова…

— До сих пор все шло нормально, однако пора приступать к делу. Садись и пиши, а об остальном потом потолкуем.

— Мне не о чем писать.

— Пиши, говорят!

— Позвольте, но…

Гибкая стальная линейка обрушила первый удар на бритую голову старого человека. Удар не был болезненным, линейка опустилась на голову не ребром, а плашмя, и все же у профессора выступили слезы на глазах.

— Пиши!

— Я не знаю, что писать.

— Ах, не знаешь? Кто ты по специальности?

— Физик, преподаватель университета.

— Учитель, значит.

— Учитель.

— Ты бил учеников?

— Помилуйте, да это же взрослые люди!.. Чуть ли не ровесники ваши.

— Не бил, значит? Ну ладно. А тебя когда-нибудь били? Отвечай: били?

— Мать… однажды. Мне тогда было пять лет… Один раз.

— Всего лишь один раз?

— Да, — ответил Андриан самым решительным тоном. — Всего лишь один раз, да и то матери было так стыдно, что она никогда больше пальцем меня не тронула.

— И в школе тебя не били?

— Нет.

— Небось хорошо учился?

— Да.

— Ну тогда ложись сюда, на письменный стол. Придется мне стать твоим учителем. Я тебя научу писать.

Старый профессор не шелохнувшись сидел на стуле, куда его усадили в начале допроса.

— Ну как, не передумал? Может, теперь сообразишь, что от тебя требуется? Садись в угол и пиши!

— Да нечего мне писать! То есть, если вы желаете подтверждение в письменном виде, я могу написать, что никакой вины за собой не признаю. Политикой я не занимался. О преступлениях, в которых вы меня обвиняете, я и понятия не имею, они вообще чужды моим жизненным принципам. Я никогда…

— Не твоя специальность, так, что ли? — засмеялся молодой человек, размахивая линейкой перед носом старого профессора.

— В точности так. Не моя специальность. К политике не проявлял никакого интереса. Пожалуй, это недостаток… но…

— Это мы уже слышали. Кончай дурака валять! Будешь признаваться?

— Я все сказал.

— Тогда ложись сюда, на стол. Да поживее!

Старик, замерев, сидел на стуле и не двигался.

— Ложись! Ты, видно, все еще не понял, что со мной шутки плохи. — На лице молодого человека сквозь тонкий слой пудры пробился румянец гнева. — А ну ложись!

И тогда старый профессор медленно взобрался на письменный стол. Лег так, как, ему казалось, ложатся провинившиеся ребятишки в школе, только брюки спускать не стал. Ведь он даже в бытность свою школяром не видел экзекуции. У них, в сельской школе, была очень добрая учительница, и он лишь понаслышке знал, что учителя наказывают детей розгами. Он лег, как, по его представлениям, следовало ложиться в таких случаях, и закрыл глаза руками.

— Умеешь писать?

Андриан, уткнувшись ничком, молча качнул головой.

Упругая линейка резко просвистела в воздухе и опустилась — уже ребром.

— Будешь писать? — линейка просвистела второй раз.

— Умеешь писать? — тот же свист в третий раз.

— Будешь писать? Умеешь писать? Будешь писать? Умеешь писать?

Слезы на глазах старого профессора высохли. Он почувствовал в себе силу, зная, что не станет оговаривать самого себя, не станет клеветать на других. Теперь ему не было нужды закрывать глаза руками.

И вот, лежа на столе под ударами, сыплющимися на спину и затылок, он вдруг увидел возле самой головы объемистую пепельницу, полную окурков. Иные папиросы были выкурены лишь наполовину, другие и вовсе чуть ли не целые.

Источавший парфюмерные запахи молодой человек с синевато-серым лицом нервно работал линейкой, а раскрасневшийся от волнения старик, на голове которого после стрижки наголо едва начала пробиваться седина, осторожно шевельнул рукой. Затем естественным неторопливым движением, словно он всю жизнь только этим и занимался, профессор Андриан протянул руку к пепельнице. Чуть выждал, затем запустил туда пальцы и выгреб окурки.

— Умеешь писать? Будешь писать? Умеешь писать? Будешь писать?

Старый профессор медленно подтянул к себе полную горсть и сунул окурки в нагрудный карман пиджака, который портные называют кармашком для сигары, а иные щеголи украшают цветным шелковым платочком. В тот карман, где он несколько десятилетий носил свое любимое вечное перо фирмы «Ватерман» вплоть до того момента, когда при обыске перед баней у него не отобрали это с точки зрения тюремных правил во многих отношениях опасное орудие. Снабженная золотым пером, ручка представляла собой ценность; будучи письменной принадлежностью, подлежала особому запрету, а в качестве металлического предмета могла быть использована при подкопе стены или для повреждения оконной решетки, равно как орудие самоубийства, а стало быть, как вспомогательное средство при побеге любого рода…

Ударов он почти не ощущал, но слезть со стола без посторонней помощи не смог. Молодой человек звонком вызвал конвойного, и тот ухватил профессора под мышки.

— И меня мучаете, и себе вредите, — устало проговорил молодой человек. — Рекомендую одуматься к нашей следующей встрече.

Когда Андриан вернулся в камеру, сотоварищи без лишних слов высвободили ему целую койку, хотя к этому моменту там спали четверо. Старосте достаточно было, не отрываясь от шахмат, лишь бросить взгляд, чтобы убедиться: привычная процедура проходит как надо, безо всякого приказного вмешательства.

Старый профессор, скрипя зубами от боли, перевернулся на живот и с полчаса неподвижно пролежал в этой позе. Затем сделал матросу знак подойти.

Здоровяк матрос наклонился к Андриану, подставив ухо к его губам.

— В нагрудном кармане… — проговорил Андриан.

Матрос не мог взять в толк, чего старик хочет.

— Достаньте у меня из кармана и раздайте остальным.

Матрос выгреб из кармана лежащего ничком старика обгорелые, раздавленные окурки и просыпавшийся табак весь до остатней крохи. Затем, простерев свою широкую ладонь, показал окружающим подарок.

Настала тишина. Расходясь волнами, она захватывала все более широкие круги, пока не проникла в самые отдаленные уголки камеры. Тишина была столь полной и абсолютной, что встревожила расхаживающего взад-вперед по коридору тюремного надзирателя. Он подскочил к камере и прижался глазом к круглому отверстию в двери… Но через отверстие, во всех тюрьмах мира именуемое «иудиным оком», надзиратель не увидел ничего из ряда вон выходящего. Сто семьдесят четыре арестанта никуда не сбежали и даже не померли. Просто умолкли. Этот непрестанно галдящий, шумливый, не способный утихнуть ни от каких угроз и принуждения неугомонный люд погрузился в благоговейное молчание.

Но лишь на минуту. В следующий момент они снова шумели, смеялись, ссорились из-за какого-то очередного дележа. Коридорный успокоился и продолжил свой привычный обход.

Старый профессор проспал два-три часа; если лежать без движения, то боли не чувствуешь. Когда он проснулся, инженер — специалист по исчислению вероятностей присел на край койки.

— С обеда осталось немного баланды, — предложил он.

— Спасибо. Есть совсем не хочется.

— Понятно. Зато водой с сахаром я вас напою и даже спрашивать не стану, хочется вам или нет.

Профессор маленькими глотками с удовольствием прихлебывал подслащенную воду.

— Говорить вам не трудно?

— Ничуть.

— Тогда расскажите, что было на допросе. Насколько я могу судить, проходил он довольно бурно. В чем вас обвиняют?

— Во время одного из заседаний я заявил, что не в моей компетенции определять, кто является вождем человечества.

— Разумеется, вы отрицали.

— Отчего же? Я вполне мог сказать это. Не помню, где и когда, но вполне мог высказаться в таком духе. Без всякой, знаете ли, задней мысли. Просто чтобы отвязаться от излишних вопросов. Я всегда отговаривался такой фразой, чтобы меня оставили в покое.

— Ай-ай-ай, профессор! А еще распинались, будто ни в чем не виноваты. Да это бесспорный десятый пункт — контрреволюционная агитация. Вы — поразительнейшее исключение на общем фоне, поскольку единственный из всех действительно изрекли нечто предосудительное. Уж какие тут люди с прошлым попадаются, но и тех ни в чем уличить не удается, разве что оклеветать, будто бы они бог весть что говорили. Ну, да это сущий пустяк: максимум десять лет и отбывание срока не в самом худшем месте. Хотя трудно предсказывать заранее. Может, отделаетесь пятью годами… Значит, вы чистосердечно признались. Что ж, самая разумная форма поведения: чем скорее избавиться от допросов, тем лучше. Стену лбом не прошибешь…

— На допросе я заявил: вполне возможно, что я и говорил нечто подобное.

— Ну и молодцом! Легкая уступка во имя главного: Советский Союз и дело социализма превыше всего. Так что вы избрали неплохой выход… Но тогда… чем это объясняется? — он указал на спину профессора.

— Видите ли, этот молодой человек потребовал, чтобы я назвал сообщников. «Сообщники»! Неслыханно!

— Ага, значит, участие в преступной организации! Тогда, конечно, речь зашла и о вредительстве. Шпионаж и террор тоже по вашей части, не так ли?

— Он велел мне все изложить в письменном виде.

— Понятно. Расхождение во взглядах, — он снова указал на спину профессора, — произошло на этой почве.

— По-моему, не составляет труда вычислить это, — с досадой произнес Андриан.

— Вот тут вы ошибаетесь, профессор. Есть люди, которые считают упорство, отрицание вины излишним…

— Излишним?

— Вот именно. Некоторые полагают, что проще назвать какое-нибудь имя… скажем, человека, о котором наверняка известно, что он и без того уже здесь, а может, еще в прошлом году…

— Почему я должен клеветать на других? Ведь тем самым возводишь поклеп и на самого себя!

— Если бы знать, что есть хоть какой-то смысл в подобной защите… Если бы была уверенность, что во всем этом кроется какое-то рациональное зерно… Но здесь и следа нет логики или здравого смысла. И я ставлю вопрос так: разве не преступление жертвовать собою, придерживаясь разумных и нравственных норм, которые в данных условиях недействительны?

— Советуете мне не останавливаться перед оговором?

— Нет! Ведь и сам я пока еще не принял окончательного решения. Я «признался», к примеру, что получил таинственное письмо. Это очень понравилось молодому человеку. Тогда я «признался», что подал оговоренный в письме знак, означающий мое согласие. Это также понравилось следователю. Теперь остается лишь один спорный момент, благодаря которому я все еще считаюсь «подследственным». Я утверждаю, что не успел получить сигнал к началу деятельности, поскольку «бдительность следственных органов», то бишь мой арест лишил неизвестных злоумышленников такой возможности. Это выражение: «бдительность следственных органов» — также очень пришлось юноше по сердцу. Зато ему не нравится, что та же самая бдительность помешала мне завербовать других участников организации. На этом пункте мы пока что застряли. Но, глядишь, и удастся выкарабкаться.

— Вас не расстреляют?

— Думаю, что нет. Я рассчитываю лет на десять — пятнадцать.

— Это называется «выкарабкаться»?

— Конечно! Почки не отобьют, и на том спасибо. А дальше, поживем — увидим… Dum spiro, spero — пока дышу, надеюсь! Если мне не изменяет память, это сказал Декарт — великий математик, не чета нам с вами. Отчего бы, профессор, и вам не попытаться изобрести конструкцию вроде моей? Можете вообще повторить все слово в слово, да и дело с концом… Они сами не принимают всерьез подобные признания.

— Вряд ли я прибегну к подобной конструкции. Но во всяком случае, благодарю за совет… Проясните мне, пожалуйста, вот какой вопрос. Вы однажды упомянули, что в нашей камере немало старых партийцев. Как они относятся ко всему происходящему и к этим так называемым «признаниям»?

— Да никак. Они понимают еще меньше нашего. Впрочем, я выразился неточно: они абсолютно ничего не понимают. Так же, как и мы. Кстати, я ведь тоже партиец. Вот уже пять лет. Но я имею в виду закаленных борцов, ветеранов.

— Вы вроде бы обмолвились, будто они понимают еще меньше нашего. Но почему?

— Потому что они пытаются отыскать закономерность и не находят. Мне-то ведь тоже не удается выявить какую-либо систему или правило. И что же я тогда делаю? Считаю все происходящее исключением из правил. Однако я не нахожу доказательств необходимости этого исключения. Возьмем самый простой пример. Для чего, спрашивается, нужны эти «чистосердечные признания обвиняемых»? Совершенно очевидно, что никому они не нужны. Тогда для чего их выколачивают из людей, если они уже сегодня излишни, а в будущем и вовсе утратят свою доказательную силу? Но как видите, их добиваются…

— В сущности, вы не сказали ничего утешительного, мой друг, — простонал профессор.

Его собеседник обреченно поднял руки, затем безвольно уронил их на колени. Чуть погодя он вернулся к прерванной работе: ему вновь посчастливилось раздобыть где-то кусочек проволоки, и он сверлил дырку, чтобы сделать из проволоки швейную иглу…

Когда профессора вызывали на допрос, все повторялось сначала. Если Андриану удавалось дотянуться до пепельницы и там были окурки, он прихватывал их для своих сокамерников.

Однако дары его больше не вызывали благоговейной тишины. Находились арестанты до того нахальные, что не стеснялись запустить руку в профессорский карман, пока помогали ему добраться до койки, а если в кармане было пусто, сердито ворчали. Но если даже старик возвращался с поживой, то в камере начинался шумный, ожесточенный дележ, и разбушевавшиеся страсти насилу удавалось утихомирить коридорному надзирателю; заслышав шум, он подходил к двери и в сердцах барабанил ключом по железной обшивке. Если появлялась возможность разжиться куревом, людей было не запугать даже карцером. Темнота? Хоть какое-то разнообразие после лампочки, горящей круглые сутки. Холод? Не мешает и проветриться после нестерпимой духоты. Сырость? Это похуже, однако, скажем, воспаление легких — тоже какой-никакой поворот судьбы: либо смерть, либо лазарет, где харчи все же лучше. Надзиратели словно бы тоже понимали это, потому что никогда не вмешивались в ссоры заключенных, даже не переступали порога камеры. Впрочем, тут сказывалась и извечная черта всех охранников: они преувеличивали способность пленников к отпору.

А узник, сколь бы тяжела ни была его участь, все же сохраняет надежду. Каждый из них оставляет для себя крошечную лазейку в массивной стене отчаяния. Каждый, даже специалист по исчислению вероятностей…

— Может, все еще повернется к лучшему, — как-то раз тихо произнес он, вновь усаживаясь на край койки, возле измученного профессора. — Должны же они опомниться. Да и наверху рано или поздно станет известно о том, что творится… Ничто не может превзойти собственные пределы, даже бессмыслица.

— Да-да, конечно, — пробормотал старый профессор, который все меньше и меньше нуждался в утешении…

И вот в один из последних дней марта, когда на улице в пахнущем талым снегом воздухе уже ощущалось дыхание весны, а в камере жара и вонь человеческих испарений стали еще невыносимее, заключенного по фамилии на букву «А», который неполных два месяца назад был профессором физики, снова вызвали на допрос.

— Дед, смотри в оба, — шепнул ему матрос, который и сам был болен. — Вдруг да курево попадется…

Но Андриан в тот день не вернулся.

Это никого не удивило.

Не вернулся он и на следующий день. В этом тоже не было ничего необычного.

На третий день сокамерники стали гадать, что с ним случилось. По мнению матроса, старик умер.

На четвертый день инженер сказал матросу:

— Боюсь, что ты прав… А может, его перевели в другую камеру. Да, вероятнее всего, так…

— Может, и так. — Матрос не стал спорить.

Никто из них никогда больше не видел старого профессора. Возможно, он вовсе и не умер. Как бы там ни было, а земля и прочие небесные тела, строго следуя законам науки, не отклонились от своей оси.

Ведун. (Перевод Т. Воронкиной)

Он был из чужих краев; по годам — должно быть, за сорок, взгляд исподлобья. Документы в порядке. Фамилию его знали разве что в сельсовете. Для ребятишек он был дядей Андрашем, те, кто постарше, звали его просто по имени. Считалось, что не след соваться в чужие дела; живет себе человек на селе, и ладно.

А вернее сказать, он и не жил на селе. По первости переночевал в сельсовете, а на другой день — весенняя страда была в разгаре — его определили сторожем. Он стерег посевное зерно — укрытые брезентом мешки — в часе ходьбы от села. Работы в хозяйстве было невпроворот, и новый человек пришелся ко двору; война скосила многих мужиков, а бабу сторожем не поставишь. И то, что он чужак, тоже пришлось кстати: для себя воровать не станет — спрятать некуда, а другие ему не сваты-кумовья, значит, никому не дозволит разбазаривать драгоценное зерно. Неизвестно, кто он и что он. Да кто бы ни был: из разбойников-то и выходят лучшие стражники. Не говоря уж о том, что старик Герасим теперь от своих обязанностей караульщика освободится: старик-то он старик, а на селе разъединственный плотник. Хлев совсем было развалился, и его принялись приводить в порядок, ну, а тут в аккурат и Герасим опять за топор взялся. Стропила вытесывал, а главное, обучал ремеслу молодых, да и тех было немного: которые и кол-то заострить толком не умеют.

Службу свою чужак нес исправно, все шло как положено, однако же сельчанам он не по нраву пришелся: все-то норовит в сторонку отойти да в одиночку в поле остаться. Нет чтобы с кем разговор завести, нет чтобы поспрошать, не приютит ли его кто у себя в дому после того, как в поле стеречь станет нечего; нет чтобы скупо или с прибаутками — все одно как, но рассказать про себя, кто ты да что ты, и всю свою подноготную выложить… А этому вроде бы любо бирюком сидеть. Вздумай он прихвастнуть, его бы наверняка за глаза высмеяли, зато полюбили бы, захоти он поплакаться — пожалели бы. А так людям не нравилось, что он знай себе посиживает то на мешке с зерном, то у костерка; не спроси его, так и просидит молчком, а спросишь — ответит односложно.

Вот потому и стали на селе поговаривать: кому, мол, какое дело, живет человек, ну и пусть себе живет. Через неделю всякий интерес к нему пропал. Те, кто виделся с ним, попривыкли к новичку, а кому не подворачивалось дела поблизости от его шалаша, те и думать забыли, что он тоже вроде бы односельчанин. А ведь в первые дни сколько о нем разговоров было! Еще бы: чужой человек на селе — целое событие.

Человек этот участью своей напоминал сплавное бревно, застрявшее у берега. Пока еще крепкое, но со временем иструхлявеет. А может, и снесет его первым же паводком. Для строительства оно не годится, на дрова — тоже, слишком отсырело, от плота отстало, а к берегу не пристало; ни друг, ни недруг — примечают его, да не привечают. Через неделю ни у одной из вдовых баб, даже какая постарше, и в мыслях не было залучить его в дом примаком. Уж больно не похож он был на мужика, какой мог бы пригреться у печи в доме. Ел все больше всухомятку или стряпал из муки затируху на сале, а ведь стоило ему только заикнуться, и любая баба — необязательно вдовая — не сочла бы за труд, собирая обед для трактористов, послать и ему горячего. Уж настолько-то они разумели: им хорошо, они тут родились и живут здесь по доброй воле, и вздумай они уехать отсюда, душа затоскует, назад запросится. Каково же жить здесь не по своей воле, а по какой-то непонятной и жестокой необходимости, один как перст и на исходе жизни! Что чужак попал сюда не по своей воле — это на селе, конечно, понимали.

Людей утешала лишь мысль, что пришелец не иначе как лихой человек, тому все приметы налицо: и нелюдимость его, и брови густые, и взгляд исподлобья, и глаз черный. Хотя если присмотреться повнимательнее, то нетрудно бы и заметить, что из-под лохматых бровей чужака взирают на мир глаза голубые, правда, взирают мрачно.

Словом, люди понимали, что чужак не по своей охоте находится тут, а вот почему — этого бы даже он сам не сумел выразить словами. Где-то, каким-то образом над ним учинили какую-то большую несправедливость — наивеличайшую, когда правда становится неправою и давит самого человека. А виновный — не повинен, он — жертва, и одно у него желание: подобно раненому зверю залечь в чащобе и отлеживаться там покойно, тихо, одиноко.

На селе к нему привыкли и вроде как перестали замечать. Сторожит в поле, ну и ладно.

И только старый углежог Мишка не знал, что это за человек явился со стороны. Пришельца он еще в глаза не видал, да и слухи до него доходили с опозданием, потому как Мишка далеко в лесу жег уголь.

В субботу под вечер он возвращался домой на телеге, взгромоздясь на большущий ящик угля. Поравнявшись с шалашом из березовых веток, он попридержал лошадь.

Шалаш — сразу было видно — построен не ахти как ловко, зато огонь в костерке полыхает весело. И незнакомец у костра казался человеком, с которым очень даже славно потолковать. Углежогу в лесу целую неделю и словом перемолвиться не с кем, разве что с конягой поговоришь.

— Здравствуйте, — приветствовал он незнакомца, не слезая с телеги.

Тот ответил на приветствие, и тогда старик неторопливо сполз с ящика, пеньковую веревку-вожжи перекинул через спину лошади, подошел поближе и опустился на корточки у полыхающего ровным жаром костра. Вытащил из кармана гимнастерки газетную бумагу, аккуратно разрезанную на четвертушки. Один листок дал незнакомцу, другой зажал в своих узловатых пальцах. Остальные бумажки спрятал обратно в карман гимнастерки. Затем из кармана штанов выудил щепоть махорки — больше, чем надо на одну добрую закрутку. Протянул незнакомцу, а тот подставил свой газетный клочок. Мишка снова запустил руку в карман и сыпанул табаку на свою бумажку.

Оба скрутили цигарки. Мишка возился со своей обстоятельно: медленно сворачивал закрутку, не спеша водил языком по кромке, чтобы как следует разглядеть незнакомца. А тот, взяв с краю костра обугленную веточку, выжидал, как и подобает, покуда владелец махорки не прикурит первым.

Старик сделал две-три затяжки, молча приглядываясь к чужаку, и лишь потом заговорил:

— Как тебе здесь, хорошо?

— Хорошо.

Мишка огляделся по сторонам: нет ли где пенька присесть. Пней поблизости не было, поэтому, устав сидеть на корточках, он опустился на колени, как и хозяин шалаша.

— Может, поедешь со мной уголь жечь? — спросил он, ткнув пальцем в сторону телеги.

— Куда мне ехать, за меня другие решают, — мрачно буркнул незнакомец.

— А ты парень послушный, куда ни пошлют, идешь?

— Понимай как знаешь.

Росточка старый углежог был небольшого, а стоя на коленях и вовсе казался карликом: этакий безобидный гном с седой, отливающей в желтизну бородою и незамутненно-голубыми глазами. Колючий ответ незнакомца не осердил его, Мишка и сам при случае ответит как отрежет.

— Я смотрю, ты заправский сторож: на честного человека кидаешься ни за что ни про что, а от жулика небось улепетнешь со всех ног.

— Может, улепетну, а может, огонька поднесу.

— Дело нехитрое.

— Да уж чего проще.

— Эта работа, — углежог опять ткнул в сторону повозки, — сноровки требует, не то что мешки с добром сторожить.

— Согласен.

— А вот ты сумел бы уголь жечь?

— Понадобится — сумею.

— Выходит, тебе уже доводилось этим заниматься?

— Доводилось смотреть, как другие делают, — язвительно процедил незнакомец.

— Смотреть — одно, самому делать — совсем другое. Я спрашиваю: сумел бы ты жечь уголь?

— Кое-как — сумел бы. Но мог бы и научиться у того, кто по-настоящему умеет. Для тебя это ремесло?

— Ежели учесть, что каждую весну я один тут жгу уголь, то, выходит, это мое ремесло. Но может статься, из меня такой же углежог, как плотник. Дом у меня теплый, а значит, вроде бы хороший. Правда, окна прорублены вкривь да вкось. По мне так сойдет, а другому смех смотреть, — весело проговорил Мишка.

Незнакомец ответил дружелюбным взглядом, а старик, уловив перемену, спросил напрямую:

— Что ты мне ответишь, ежели спрошу: согласен со мной уголь жечь?

— Если пошлют, я соглашусь.

— Тогда собирайся. Завтра на обратном пути прихвачу тебя с собой, да и вся недолга. Конечно, коли есть на то охота.

— Какая там охота… Но лучше уж… словом, уголь жечь я согласен. А у тебя такая власть, что дело это ты запросто уладить можешь?

— Никакой у меня власти нет, слава богу. Да тут ее и не требуется. Уголь жечь — это тебе, брат, не бумагу марать, тут и без блата обойдется. Перо в руке как ни держи, оно все норовит другому подмигнуть да на сторону сбежать, а пила, топор, лопата — что верная зазноба: не противятся, коль покрепче жмешь, и никуда от тебя не сбегут. Значит, считай, что я тебя назначил углежогом. Будем работать на пару, я — за начальство, а ты — рабочая сила. Тот, кто сейчас у меня в напарниках, глядишь, еще магарыч поставит, ежели его на твое место определят, караульщиком. Работничек из тех, кто за любое дело берется, лишь бы только ничего не делать да поспать всласть.

— Выходит, под твоим началом про сон и думать забудь?

— Это уж когда как. Ты ведь небось знаешь, что уголь и по ночам жгут?

— Такую премудрость даже я знаю.

— Вот видишь! А теперешний мой напарник… я таких стариков не встречал. Ему только в сторожах и место: дрыхнуть горазд, всех воров проспит, хоть самого на телегу грузи вместе с тем добром, что он караулить приставлен. Ладно, это бы еще полбеды. Но ведь он, даже когда не спит, палец о палец не ударит. А тут и всех-то делов: подсыпал лопату-другую в том месте, где огонь пробился, и заваливайся опять на боковую. Но этому и заваливаться без надобности, коли он не поднимался.

— Вот что, — раздраженно проговорил чужак, — лучше уж ты не бери меня в напарники.

— Да погоди ты, не ершись попусту! Никакой я тебе не начальник, ты что, шуток не понимаешь? По ночам за углем буду присматривать я, а ты спи себе. Но уж зато утром я хочу спать спокойно и знать, что ты не подведешь. На таких условиях согласен?

— Сказано тебе: самовольно я никуда ни ногой. Пошлют — пойду.

— Неужто я тебя не уломал? По-моему, все проще простого: ночь дежурю я, с утра до полудня — ты. После обеда вместе едем в лес за дровами.

Чужак молча пожал плечами.

— Вскрываем кучу под вечер, аккурат и похолодает, да и в потемках лучше видно, ежели где еще головешки тлеют. Новые кучи я обычно закладываю по понедельникам. Ну как, согласен?

Незнакомец молчал.

— Давай попробуем. Если мы с тобой не уживемся, должность караульщика от тебя никуда не уйдет. А углежогам платят больше.

— Я не против.

Мишка сощурил глаза. Устав стоять на коленях, он опять присел на корточки; склонил голову набок, отчего его изжелта-седая, прокуренная борода встала торчком.

— Дрова пилить умеешь? — принялся он испытывать будущего напарника.

Незнакомец ворошил веткой костер.

— Тебя спрашивают: пилить-то любишь?

— Нет!

— Тогда все в порядке! — рассмеялся Мишка. — Потому как и я не люблю. Ну прямо нож острый. Вся моя натура работе противится, а вспомнить, я два дня кряду отродясь не отдыхал. Вот так-то, брат. Трудиться — трудись, да смотри не надорвись, — певуче произнес он.

Незнакомец кивнул и улыбнулся.

— Договорились! — подвел черту старик. Он снова вытащил из кармана гимнастерки нарезанную бумагу и из-за неудобной позы с трудом втиснул руку в карман штанов. Они закурили по новой.

— Семья-то есть у тебя?

Незнакомец словно не слышал вопроса.

— Я имею в виду: дома у тебя, на родине. Жена, сын-дочь имеются?

Чужак уставился перед собой не мигая, точно желал проникнуть взглядом в раскаленные недра земли.

— Ладно, у меня ведь и в мыслях не было тебя выпытывать. Да и что тут словами скажешь… — Он запустил узловатые пальцы в бороду, явно раздумывая, как бы перевести разговор на другое. — Ты мне только вот что скажи, брат, — заговорил он чуть погодя. — Одно я про тебя хочу узнать, но сей момент, с места не сходя: что, характер у тебя не склочный?

Что-то вроде улыбки промелькнуло на лице незнакомца.

— Каждый всегда другого считает придирой.

— Святая правда! Вот ты спроси мою жену: «Что за человек Мишка?» Это я, значит. Ну она тебе и наговорит: «Лодырь. Деньги все как есть пропивает. Никакого с ним сладу нету». При том, что дома от меня и слова не добьешься, зато она за двоих языком работает. Нудит, зудит, как тупая пила. Ну а я знай себе помалкиваю — ей в отместку. Когда невмоготу становится, я — бац на боковую! Сапоги скину, повернусь лицом к стенке и пошел задавать храповицкого; это верней всякой пилежки действует. Конечно, ежели в доме спать приходится. Потому как зимой, к примеру, я на конюшне сплю, на зиму я к лошадям приставлен.

— Не худо дело.

— Не то что не худо, а самое что ни на есть наилучшее. Да и выгодное, я тебе скажу. Ежели лошадь имеется, то и дров, и корма домой вовремя завезешь. Ну, и слава по селу о тебе идет: «Какой работящий наш Мишка!» Мать ты моя родная… «Ни днем, ни ночью не дает себе роздыха!» Вот так-то, брат!.. Знамо дело, уход за лошадью требуется. Кормить, поить — все в положенный час, тут я слежу строго. Но скребницей пройтись, лоск навести — это уж увольте; этим пусть занимается тот, кому лошадь запрягать. Вычистит — хорошо, не вычистит — и так сойдет. Вот и стала лошадь что старая попона: хлопнешь по спине ладонью, и пыль столбом. Не нравится — не хлопай и вообще скотину не бей. Верно я говорю?

— Не знаю.

— Вот эта коняга, к примеру, — он обернулся к лошади, спокойно стоявшей позади, — ни кнута, ни тумаков не пробовала. Ежели выведет из терпенья, я только ейную мать недобрым словом помяну: для умной лошади этого и достаточно, хозяином к ней не дурак приставлен.

Незнакомец кивнул. Ему нравился этот словоохотливый старикан, и он рад был избавиться от должности караульщика: не работа, а безделье, и думы неотступно одолевают.

Мишка вот уже годы был единственным и, можно сказать, признанным на селе углежогом. Он занимался этой работой с оттепели и до уборочной страды, но два-три раза за «сезон» у него менялись подручные. Сама работа была не из легких, да и парней, кого помоложе и покрепче, сюда не заманишь: кому охота с утра до вечера с углем возиться, когда и вечера все заняты, даже субботние. Если в кучах, присыпанных землей, головешки еще не прогорели, то их и субботним вечером не оставишь без присмотра. Что же это за жизнь? Разве можно чувствовать себя человеком, если даже на субботу домой не выберешься, а значит, и в баню не сходишь! Сперва чтоб помыться, затем, плеснув на раскаленные камни холодной водицы, как следует попариться, затем, облачась в чистое исподнее, с раскрасневшимся, блестящим от пота лицом, прямо как есть — в рубахе и подштанниках — прибежать домой, опрокинуть стопку, а то и две, затем одеться честь по чести и посиживать дома — если зима, а летом сесть на завалинке да по сторонам глазеть. К соседу наведаться тоже недурно или под окошком у знакомого постоять и с каждым прохожим задорным словцом перемолвиться: кому шутку бросить, кого усмешкою подначить, — без такого удовольствия и пожилому не обойтись, не говоря уж о тех, кто помоложе. Ежели человек даже субботнего вечера лишен, тогда, выходит, медведю и то лучше живется, медведь в тайге по крайности хоть сам себе хозяин. Отрезанный от дома человек ничтожнее белки, живущей на дереве; белка, к примеру, заранее чует дождь и посвистыванием оповещает об этом своих собратьев и прочих таежных обитателей. Человек же и повинность в тайге только ради того отбывает, чтобы затем домой воротиться. Парню, у которого на селе зазноба осталась, небо с овчинку покажется, ежели целую неделю на отшибе бобылем сидеть…

Так что Мишке приходилось соглашаться на любого подручного без разбора. Однако ему самому тоже не хотелось по субботам в тайге торчать, поэтому он старался подгадать так, что с пятницы закладывал дрова в яму, по субботам с утра присыпал их землей — как положено, толстым слоем, иногда даже с лихвой, но поджигал лишь в воскресенье под вечер, а то и в понедельник.

Дрова должны были гореть медленно — тлеть, иначе из них получались не угли, а пепел. Иногда случалось так, что выгорал уголь только к субботе. В таких случаях Мишка лишь таскал дрова и складывал их в ямы, но не поджигал всю неделю — иначе уголь был бы готов аккурат к воскресенью. Если к нему приставали с расспросами, когда, мол, будет уголь, у него всегда был наготове ответ: «Почем я знаю, мать вашу?.. Это вам не фабрика: бывает, яму вскроешь, а там заместо угля одна зола!..»

Вот и случалось иногда, что в самый разгар страды кузнецы по два-три дня простаивали без дела. Конечно, углежога с работы не выгоняли: кем его заменить? Но он и сам чувствовал себя неловко из-за проволочки. А подыскать подручного, который бы согласился по субботам быть на подхвате, никак не удавалось. И без того на эту работу шли распоследние лодыри, кто норовил убраться от начальства с глаз долой, либо те, кому по душе было на досуге мастерить какие-нибудь поделки, либо же охотники поспать. Конечно, был выход из положения: субботней ночью присматривать за углем в одиночку, но на это Мишка не согласился бы ни за что на свете.

Ремесло углежога было не в чести, и это сказывалось даже на убогости жилья. А ведь избушка когда-то была построена добротно. Неподалеку, на дне пади, бил родник с чистой ключевой водой. Пол в доме был настлан из плах, положенных на толстенные сосновые бревна на высоте пяти ступенек от земли. Стены и потолочные балки тоже простояли бы хоть сто лет, конечно, если бы кто-нибудь взял на себя труд заново проконопатить пазы свежим мхом да надрать дранки, чтобы крышу починить, потому как крыша протекала. И ведь дерево подходящее нашлось бы, и дранку драть — дело нехитрое, но заброшенный дом быстро приходит в негодность, вроде того, как хиреет без любви человек. К дому были пристроены и сарай, и конюшня, правда, порядком обветшалая, но даже той ее части, что пока еще уцелела, хватило бы для двух-трех лошадей. Вот только человека не находилось, кто полюбил бы этот дом в десяти верстах от села.

Лишь здесь, в тайге, вплотную обступившей глубокую падь, средь присыпанных землею и равномерно тлеющих угольных куч стало очевидно, как хорошо подходят друг другу Мишка и странноватый чужак.

У Мишки была привычка просыпаться за ночь раза четыре, не меньше, и всякий раз он при этом выходил проверить, как горит уголь. Лопата всегда стояла наготове, воткнутая в землю возле угольных куч всегда в одном и том же месте, чтобы не нужно было ее искать в потемках. Если из-под земляной присыпки выбивались языки пламени, углежог тотчас же сбивал огонь, бросив несколько лопат земли из канавы, опоясывающей яму. Тем самым беды удавалось избежать, дрова не превращались в золу, но медленно, равномерно обугливались.

Эти ночные проверки Мишка ставил себе в большую заслугу и был совершенно прав. Ведь не уследи он, и наутро вместо угольных куч полыхали бы костры; все труды, да и дровяные заготовки — каждая куча вмещала пять телег дров — пошли бы насмарку. Лишь к рассвету Мишка проваливался в глубокий сон и отсыпался все утро. Желтоватый свет, просачивавшийся сквозь запыленное оконце, ничуть не нарушал его покой. Завернувшись в овчинный тулуп, он сладко похрапывал на деревянном топчане. Бороденка его по цвету не отличалась от овчины, и лишь по сопению и храпу можно было догадаться, в какую сторону головой лежит спящий. Спал Мишка не раздеваясь, даже лапти и те не снимал.

Андраш спал всю ночь без просыпу и в исподнем; одеждой он укрывался. Каждый вечер он устраивал себе на топчане ложе из трех набитых сеном мешков. К утру мешки сбивались, расползались в стороны, и снизу, сквозь щели в толстенных половицах тянуло холодом. Должно быть, потому он и просыпался спозаранку. А может, эта привычка укоренилась в нем еще с прежней жизни, равно как у Мишки, который привык то и дело вскакивать среди ночи. Ведь на попечении Мишки, сколько он себя помнит, всегда были лошади, коровы, овцы. Что же касается чужака, то при регистрации в сельсовете было записано: «Первоначальная профессия — пекарь».

Бывший пекарь, поднявшись спозаранку, первым делом наведывался к угольным кучам. Но благодаря Мишкиному усердию там всегда был полный порядок. Затем Андраш, подхватив ведра, спускался к роднику, журчащему в самой глубине распадка. Вода там была холодная и чистая, правда, с некоторым привкусом хвои, поскольку ключ пробивался сквозь переплетенные корни огромной красной сосны. Родник прятался в густой тени, средь зарослей смородинных кустов и обступивших его деревьев, и кристально прозрачная вода казалась почти черной.

Набрав полные ведра, Андраш поднимался вверх по уютной, пологой прогалине; такая прогалина в сумрачных таежных чащобах всегда кажется приветливым, уютным островком, здесь даже у дыма был какой-то особенно приятный запах.

Обычно он ходил за водой и по второму разу, чтобы можно было не скупиться при стряпне, умывании и уборке хибары, что также считалось одной из его утренних обязанностей. Не то чтобы Мишка прямо распорядился, но если Андраш этого не сделает, пол так и останется неметеным. Мишка эту «бабью работу» на дух не принимал. И наконец, Андраш спускался в распадок по третьему разу: наполнить свежей водой колоду возле источника. Если лошадь ночевала в конюшне, то он вел ее вниз на водопой и задавал ей сена. Но по большей части лошадь всю ночь бродила на свободе. С весны и до зимы волки словно бы переводились в округе, и можно было без опаски выпускать умную скотину на волю. И человеку сподручнее, да и лошадь пасется в свое удовольствие. Несчастную конягу оставляли на конюшне лишь в том случае, если на утро намечалась ездка за дровами. Тут последнее слово было за Мишкой, ведь он при надобности мог играючи отыскать лошадь в тайге, не то что чужак.

Натаскав воды, сколько требовалось по хозяйству, Андраш разводил огонь в железной печке и усаживался на верхней ступеньке крыльца чистить картошку. По одну сторону от себя ставил ведро с мытой картошкой, по другую — чугунок; мешок с картошкой клал у ног. Начистив полный чугунок картошки, он снова мыл ее, на цыпочках пробирался в дом и ставил чугунок на огонь.

Мишка в эту пору еще спал. Андраш, управившись по дому, снова обходил угольные кучи; впрочем, он не забывал о них даже за домашними хлопотами и, если возникала нужда, оставив все дела, спешил забросать землею пробившиеся языки пламени.

Обследовав угольные кучи, он принимался за уборку: брызгал пол водою и тщательно подметал березовым веником. Когда поспевал завтрак, Андраш будил Мишку.

Старый углежог садился на постели, тыльной стороной руки протирал глаза и произносил неизменную утреннюю прибаутку:

— Вставайте, ребятишки, поспели пироги да пышки!

Она заменяла ему утреннее приветствие, молитву и даже умывание.

Пока мужики уписывали картошку, в котелке вскипала вода для чая, который заваривался на духовитых листьях черной смородины.

Харчи и хлеб они получали два раза в неделю; доставлять «подкрепление» должен был возчик, которого отряжали за готовым углем, если, конечно, тот не забывал об этой своей обязанности. Если же возчик попадался забывчивый, углежогам приходилось пробавляться одной картошкой — в начале недели Мишка прихватывал ее целый мешок. Впрочем, возница, стараясь загладить свою вину, по возможности присылал верхового, который привозил хлеб, испеченный Мишкиной женою. Для Мишки — из их собственной муки, для чужака — из муки, полученной от колхоза авансом.

Молоко доставлялось в двух оплетенных берестой горшках: Мишке — от собственной коровы, чужаку — с колхозной фермы и тоже в счет аванса.

Сверх того Мишкина жена присылала соленых огурцов, простокваши, а иногда масла или чуток мясца. Однако всякий раз строго-настрого наказывала: мол, лакомый кусок не про чужой роток, а только для Мишки. Посыльный — как правило, мальчонка-подросток, на седьмом небе от радости, что удалось проехаться верхом, — передавал этот наказ с некоторой неловкостью, а бывалый возчик — безо всякого стеснения.

— Ясно, ясно, — подмигивая, говорил в таких случаях Мишка. И тотчас же первым делом выставлял на стол мясо. Если харчи привозил мальчонка, он и того усаживал за стол. — Надо съесть поскорее, покуда не испортилось.

Однако ни ночные бдения Мишки, ни утренние хлопоты Андраша, ни братский дележ еды и табака сами по себе не привели бы к дружбе. Все это было вполне естественно. Ели сообща, так же как сообща заготавливали дрова в тайге. Естественно было, что, когда закладывали дрова в ямы, Мишка командовал, а чужак повиновался. Но вскоре в их отношениях можно было подметить нечто большее, чем естественную сработанность, и эта новая черта становилась особенно заметной, когда они в тайге грузили дрова на телегу.

Бревна приходилось распиливать на чурбаки трехметровой длины, иначе они не помещались в угольной яме. И как во всех северных лесах, нижняя часть ствола ближе к комлю была гораздо толще верхней.

Мишка на свой лад очень жалел этого одинокого и чужого в здешних краях человека. А чужак считал, что он сильнее низкорослого Мишки, и оба они старались ухватиться за толстый конец бревна. Тут между ними возникало своего рода соперничество. «Берись с другого конца!» — покрикивал Мишка, обращаясь к Андрашу, а то Андраш говорил Мишке эти же слова, в зависимости от того, кому из них удавалось обойти напарника и первым ухватиться за край ближе к комлю. Тогда-то и зародилось меж ними некое новое чувство, которому еще не определилось названия, однако оба они делали вид, будто и не замечают этих связующих нитей.

Мишкина неугомонность по ночам, обыкновение Андраша вставать ни свет ни заря и даже различие в привычках также помогали им наилучшим образом притереться друг к другу.

— Мать твоя… видно, сама поспать любила и тебя к тому приучила! — Мишка густо пересыпал свою речь упоминаниями о матери, без этого она и не получалась бы у него связной. — Ах, мать твою!.. Опять навалился на пилу, как дурной мужик на соседку!

— Я отвлекся.

— Вот то-то и оно! Отвлекся он, видите ли! Добро бы не умел пилить, так и ладно. Тогда бы и я не ругался, а принялся бы учить тебя, и дело с концом. Но ведь ты же умеешь! Пять минут тянешь ровно, будто ангел на крыльях порхает, а потом вдруг навалишься на пилу, так что и тебя вместе с ней тащи.

— Забылся, знаешь ли…

— А ты не забывайся, мать твою… экий забывчивый выискался!

Несколько минут работа шла слаженно и дружно. Затем Мишка внезапно бросал пилу.

— Ну вот, снова здорово! Что с тобой сегодня?

— Ничего.

— О чем ты думаешь, понять не могу, но только не о работе.

— Не знаю.

— За уплывшую удачу на пиле зло срываешь?

— Какая там удача…

— А может, представил, будто недруга за глотку взял?

— Чего этим добьешься!..

— Тебе виднее. Должно быть, ты все-таки много чего лишился — большего, скажем, чем я мог бы лишиться. У меня и было-то нажито за всю жизнь одна коровенка. Правда, и без коровы всего лишь раз бедовать пришлось, неполных три месяца. Как я погляжу на тебя, наверное, и ты был богатей вроде меня. Или не так?

— Пекарем я был.

— Верно, пекарем, ты говорил! С топором ты и сейчас управляешься ловчее, чем с пилой. Небось колол дрова в пекарне?

— Конечно. Пока работал пекарем…

— А кем тебе еще доводилось работать?

— На стройке работал. Потом на прокладке дороги. Ну а после пошло всякое-разное.

— Всякое-разное? Вижу, из тебя немногое вытянешь… Ну ладно, Андраш, берись за пилу и старайся думать о деле.

Так прошла первая неделя. В субботу, еще в полдень, Мишка поинтересовался:

— Так как же мы с тобой сегодня будем? — И поскольку чужак не ответил, он продолжил свою мысль: — Я рассчитываю сегодня с вечера домой податься.

— Конечно, о чем речь!

— Завтра с утречка опять буду здесь, а после ты смотаешься в село. Горячей воды у нас в бане и на тебя хватит. А к вечеру возвращайся. Ну как, согласен?

— Ладно.

— Ну а к вечеру-то обернешься?

— Обязательно.

— Потому как если ты к вечеру не поспеешь, то лучше уж я запалю кучи в понедельник, а в село тогда мы поедем вместе, но сей момент, не откладывая.

— Да не беспокойся ты. Я ведь на таких условиях и подряжался. Поджигай дрова и езжай себе на здоровье.

— Но только, чур, не подводить, смотри у меня, возвращайся к вечеру!

— Вернусь, никуда не денусь. Что мне делать на селе? Переночевать и то негде.

— Переночевать ты, положим, мог бы и у меня. Да и в другие дома приняли бы, только захоти. За чем дело стало? — Он лукаво подмигнул напарнику. — Бабенку еще не присмотрел себе?

— Не валяй дурака!

— А что в моих словах дурного? Молодецкая пора для тебя, конечно, миновала, но какая-нибудь толстозадая вдовица охотно взялась бы стирать твои портки.

— Я сам себя обстирываю.

— Дитё сам себе не сделаешь. А тут нашлись бы охотницы…

Чужак отмахнулся.

— Вон что! Не нравятся тебе наши бабы?

— Нравятся не нравятся, не могу сказать, я их не разглядывал.

— У тебя что, где-то семья осталась?

— Нет.

— Ну жена-то хоть есть?

— И сам не знаю, — вырвалось у чужака, и он поспешно перевел разговор на другое: — Обед готов, пошли поедим.

— Мне обед без надобности, дома поем. Небось чем-нибудь да накормит старая хрычовка.

— Я ведь на двоих стряпал.

— Ничего, на ужин тебе останется. Тогда, значит, я сейчас поджигаю, а после запрягу и — айда, к дому! Но к рассвету, имей в виду, явлюсь как миленький. Ближе к полуночи взгляни разок, как тут да что, и хватит. Ничего страшного за ночь не случится, а я еще до света вернусь.

Солнце успело взойти высоко, было, должно быть, часов десять утра, когда лошадь остановилась у избушки. Мишка снял с телеги мешок картошки, хлеб, горшки. Обе руки у него были заняты, пришлось толкнуть дверь локтем.

— Ну, здравствуй! — Жмурясь, он всматривался в полумрак избы. — Эй, Андраш!

Никакого ответа.

Мишка сбросил мешок на пол, поставил на стол посуду, положил хлеб, затем повернулся и через раскрытую дверь посмотрел на угольные ямы. Там было все в порядке, над ямами, присыпанными землей, курился слабый дымок. Он увидел и чужака. Тот как раз появился на краю распадка с двумя полными ведрами воды. На нем была чистая рубаха.

— Где ты пропадаешь? Поворачивай оглобли да поживей. Горячей воды в бане полно.

— Я уже помылся.

— Как это? Холодной водой?

— А печка на что?

— Ясно. Да и рубаха на тебе вроде бы…

— Выстирал с вечера, а к утру она просохла.

— Но баня-то! Попариться — совсем другое дело!.. Эх ты!

— К чему в чужом доме мешать?

— Ну, как знаешь! — коротко, обиженно бросил Мишка, который из-за бани для чужака рассорился с женой. — Уж больно ты гордый!

Собственно говоря, перепалка началась не из-за самой бани, а из-за Мишкиного наказа: «После бани выставишь на стол четвертинку да ужин честь по чести, как гостю полагается».

— Вода еще не остыла, дома тебя ждут, — еще раз повторил он. — А не хочешь — как хочешь.

— Горячая вода в хозяйстве всегда пригодится, — сказал Андраш и, чтобы перевести разговор на другое, добавил: — Я направил пилу.

— Мог бы и меня дождаться.

— Сейчас принес воды под точильный камень. А точить я тебя дожидался.

— Сперва поедим, — распорядился Мишка, почти не в силах скрыть облегчение. Конечно, дома все прошло бы без сучка без задоринки, тут можно бы и не опасаться. Зато теперь он избавился от тайного беспокойства: вдруг да напарник все же не вернется в срок? Ведь он, Мишка, готов был сбежать без оглядки, отправиться домой пешком, лишь бы не оставаться одному на ночь.

Он никому не признавался, что боится один. Чего — он и сам не знал, но боялся.

Андраш затолкал под топчан мешок с картошкой.

— Давай присаживайся к столу!

Мишка открыл обвязанные холщовой тряпицей горшки и кастрюльки, нарезал хлеб.

На печке еще не остыл свежезаваренный красноватый чай из шиповника. Андраш разлил его по кружкам и тоже сел за стол. Оба принялись за еду, хотя Мишка наелся дома и сейчас лишь из уважения к напарнику делал вид, будто не отстает от него.

— Ну что ж, — сказал он после завтрака, — пора и за дело. Направим пилу и топоры, и на сегодня шабаш. Надо хоть одну ночь в чистой рубахе поспать.

И то верно: на другой день от грязной работы, от угольной пыли рубахи враз теряли свою свежесть, а к концу недели и вовсе делались черными.

В следующую субботу Мишка не стал зазывать товарища в баню: он с досадой вспомнил, что его ждет дома. Старуха накинется с попреками: прождала, мол, гостя, а тот не явился. Что на это возразишь? Сказать, что чужак — человек с гонором и сторонится людей? Конечно, можно бы ответить: «Раненый зверь завсегда норовит в чащобе укрыться», и это было бы правдой, но потом толков да пересудов не оберешься… Мишка решил сразу послать старуху куда подальше и тем самым оборвать дальнейшие расспросы.

Как только решение было найдено, гнев его мигом улетучился, и перед отъездом он миролюбивым тоном обратился к Андрашу:

— Слышь… жалко, конечно, что ты отказываешься ехать в село. Помылся бы, как всякому крещеному человеку положено, горячей-холодной водой да всласть попарился бы… А только скажу тебе как на духу: мне так легче — знать, что не в пустые стены вернусь. Даже днем одному в тайге находиться и то не по себе. А уж ночевать тут в одиночку меня ни за какие блага не заставишь!

— Неужто боишься?

Мишка молча пожал плечами и отвел взгляд в сторону.

— Чего боишься-то?

— Не знаю. Тебе разве не страшно? В особенности ночью с субботы на воскресенье, когда окрест ни одной живой души?

Чужак отрицательно покачал головой.

— А мне вот страшно… Не иначе как заклятье на мне какое…

— Ну, а если, скажем, ты воротишься поздно вечером и никого тут не застанешь?

— Поверну лошадь и домой погоню! Ежели лошадь трусит своей дорогой, то и я сижу себе на телеге со спокойной душой. Ума не приложу, отчего оно так, мать твою за ногу… Но коли лошадь на воле гуляет, а я тут, в этих четырех стенах один валяюсь, мне, брат, крышка. Зато когда ты здесь и я слышу, как ты сопишь во сне, я не побоюсь выйти наружу, будь хоть какая кромешная тьма. Надо, скажем, лошадь отыскать, чтоб в тайге не заплутала, — это мне нипочем. Никакой темнотой, бурей, грозой меня не запугаешь. И не родилась еще такая лошадь, какую бы мне не удалось отыскать. Лишь бы только знать, что тут, в хате, есть живая душа. Хошь верь, хошь нет, а только так оно и есть.

— Но чего ты все-таки боишься? Грехов больших за тобой, по-моему, не водится.

— Это как поглядеть. Черным словом на дню сто раз осквернишься.

— Так ведь на словах — не на деле.

— И до воровства дело доходило. Мужику не украсть — и вовсе не проживешь. Испокон веку так было.

— Мужик, даже когда воровал, то попросту свое трудовое обратно брал.

— Это правда. Но я не расплаты за грехи боюсь. Сам не знаю чего… — Он предупреждающе поднял руку, не давая собеседнику перебить себя. — Не вздумай меня учить, я и без тебя знаю, как все это по-ученому называется: блажь и суеверие. Да хоть как назови, но бояться-то я все равно не перестану… Не понимаю, откуда у тебя храбрость берется. Сперва мне казалось: ну ладно, ты не боишься, потому как на твоей душе большой грех и тебе теперь все едино. Но сейчас вижу: такое большое несчастье тебя постигло, что хуже и не бывает.

— А может, большое счастье?

— Нет, брат, меня не проведешь.

— Я ведь правду говорю. Ни за кого я не в ответе, разве что за себя самого. Чем не счастье?

— Так не бывает.

— Конечно. Да и со мною оно не совсем так… Можно ведь не страшиться смерти, зато зубной боли бояться.

— Ты не боишься смерти?

Чужак ответил ему лишь взглядом.

— Но жить-то ты хочешь! И не уверяй меня, будто не хочешь.

— С какой стати мне тебя уверять? Если бы я не хотел… веревка есть, сук подходящий тоже найдется. — Андраш улыбнулся. — Нам с тобой на пару совсем неплохо живется, а вреда от нас разве что деревьям в лесу…

— Я бы не отказался от греха иметь на совести загубленные поросячьи души, — с ухмылкой подытожил разговор Мишка и пошел запрягать лошадь. Прежде чем тронуться в путь, он высыпал на стол всю махру из кисета. — Это тебе до завтра. — Затем взял из кучки щепоть на две закрутки: — Подымить, пока до дома доеду.

Вот уже пятую неделю они жили вместе. По субботам Мишка спозаранку отправлялся домой. На телегу грузили и привязывали к ней здоровенный ящик с углем. С тех пор как ямы перестали гасить в ночь с субботы на воскресенье, угля заметно прибавилось.

На обратном пути Мишка прихватывал с собой хлеб, картошку, лук, огурцы, простоквашу, масло. Сварливая жена его теперь не бранилась: больше стало угля, а значит, и плата будет больше.

По средам, когда возница приезжал за углем, он должен был привозить лишь хлеб и свежее молоко. Если при первой ездке возница забывал прихватить съестное, он исправлял свою оплошность при втором заезде, потому как ему приходилось теперь оборачиваться дважды. Углежоги стали заготавливать для кузницы самое малое по три телеги угля в неделю. Иной раз даже на четверг оставалось еще с добрую телегу. Мишка с напарником прикидывали, что если и дальше так пойдет, то древесным углем можно будет запастись на всю зиму.

Когда пилили бревна, то меж напарниками нет-нет да и вспыхивали легкие перепалки, но при погрузке на телегу каждый по-прежнему норовил встать ближе к комлю.

Как бы назвать их отношения? Сказать, что они сдружились, — мало. Полюбили друг друга? Пожалуй, слишком сильно сказано. Сами они заметили только, что когда управятся с урочной работой, у обоих еще хватает охоты кое-что поделать и для себя. Они решили привести в порядок хибару, в которой ютились.

Заготавливая дрова, они присмотрели подходящее дерево. Уже по расположению ветвей было видно, что его удастся расщепить на ровные плахи. Тогда-то и было решено поправить крышу. Но прежде, пущей убедительности ради, они сделали на дереве затес, чтобы проверить, как снимается стружка. Лишь после этого взялись пилить дерево: ни тот, ни другой не любили трудиться понапрасну. На дрова они предпочитали отбирать поваленные бурей деревья или сухостой. Такие и пилятся легче, да и для угля более подходящи.

Наконец удалось свалить ровное, почти без сучьев дерево. Его аккуратно распилили и там же на месте раскололи на плахи двухметровые, как и положено. Пришлось попотеть весь день, зато к вечеру они привезли домой целую телегу плах. Мишка не преминул растолковать самому себе:

— И то правда, осточертела эта дырявая крыша, то и дело подставляешь тазы да ведра, а толку чуть, все одно лужи на полу…

Углежоги трудились у своих ям ревностно, без передышки, однако же выкроили время и для того, чтобы поправить крышу. Это случилось на шестой неделе их совместного житья, когда теплая весенняя погода сменилась изнурительным летним зноем.

Мишка, держа лошадь под уздцы, вел ее к дому; после обеда углежоги собирались ехать по дрова.

Андраш на крыше приколачивал гвоздями свежеструганную, пахнущую смолой дранку. Оттуда, сверху, он и увидел, как по тропинке со стороны села приближается какой-то человек.

— К нам гость идет, — крикнул он Мишке, который ставил лошадь в оглобли.

— Кого там несет нелегкая?

— Почем я знаю? Бородатый мужик, ружье за плечом.

— Какая на нем одежда?

— Да никакая. Самая обыкновенная.

— А шапка?

— По-моему, лисья. Как только у него голова терпит — по этакой жарище да в меховой шапке!..

— Лисья, говоришь? Тогда это Евсей — лесничий, значит. Наверняка к нам завернет, только чтобы лишний раз показать: он свой хлеб не даром ест, лес, мол, обходит. Слезай-ка, брат, с крыши.

Андраш спустился по приставной лестнице и вошел в дом.

Мишка, не запрягая лошадь, просто привязал ее к телеге, а сам уселся на верхней ступеньке крыльца и свернул цигарку. Воочию убедившись, что по дороге и в самом деле идет лесник, он сперва сделал вид, будто не замечает пришельца, а затем притворно громким голосом, каким будят спящего, воскликнул:

— Андраш! Эй, Андраш! Вываливай к чертовой матери картошку из горшка. Сегодня в обед тетеркой полакомимся! Слышь, Андраш?

Чужак вышел на порог дома.

Евсей словно бы пропустил мимо ушей эти восклицания. Бесшумно ступая в своих мягкой кожи поршнях, он подошел к самому крыльцу, остановился и лишь тогда поприветствовал хозяина.

— Желаю здравствовать!

— И тебе того же, — ответил Мишка и глазами сделал знак напарнику.

— Добрый день, — безразлично-спокойным тоном отозвался тот, разглядывая пришельца.

Через плечо у Евсея на новом желтом ремне висело охотничье ружье — допотопное, шомпольное; приклад был скреплен медной проволокой. Другой желтый ремень наискось туго обхватывал грудь Евсея и весь был увешан пряжками и колечками. К одной из пряжек был прикреплен мешочек с дробью, а к колечку привязан веревочкой пузырек из-под духов с каким-то зеленовато-желтым порошком. Прочие пряжки и колечки болтались пустые.

Евсей снял свой лисий малахай и ладонью вытер пот со лба. Волосы у него были седые, борода белая, однако в ней кое-где торчали и рыжеватые клочья. Рыжеватые волосинки, а главное, красная физиономия с полосками белой кожи в складках морщин, ярко-красные узкие губы и веснушки на руке, обхватившей ружейный ремень, свидетельствовали о том, что Евсей смолоду был рыжим. Глаза голубые, как летнее небо, и вместе с тем выцветшие, как старый ситчик. Нос узкий и теперь, под старость, словно бы принюхивающийся к чему-то. Возможно, когда-то этот нос и эти глаза нравились женскому полу.

— Дозвольте у вас передохнуть? — степенно спросил лесник по всем правилам таежного этикета.

На это полагалось ответить: «Будь как дома», однако Мишка нашел другую, шутливую форму ответа:

— Еду принес — гостем будешь! А коли выпивку прихватил, то ты и хозяин. — Слова звучали не обидно, хотя и сказано было не по правилам.

Евсей кивнул головой и присел на лежащее у крыльца бревно: его накануне привезли из тайги про запас, вдруг да понадобится при починке крыши. Мишка спустился с крыльца и встал возле Евсея, ожидая его вопросов и заранее прикидывая, как бы позадорнее ответить. И тут, тяжело дыша, примчалась собака Евсея; судя по всему, она гонялась за дичью и, видимо, гонялась понапрасну.

— Найда, сюда! — Евсей ткнул перед собою.

Собака села в точности на указанное ей место — перед хозяином — и вопрошающим взглядом следила за двумя мужчинами, с кем разговаривал ее хозяин. Это была крупная каштановая сука, скорее всего помесь гончей с овчаркой. Подняв нос кверху, она настороженно принюхивалась к незнакомым людям. Очевидно, ее нервировало, что они стоят, а значит, могут свободно передвигаться, а хозяин сидит и, стало быть, беззащитен. Столь же подозрительно она отнеслась и к тому, что Мишка сел на бревно и насмешливо поглядывает на нее и на ее хозяина.

Мишка потушил о бревно свою цигарку.

— Удачно прошла охота? — поинтересовался он, словно бы не замечая, что ягдташ у Евсея совершенно пуст. Злые языки на селе поговаривали, будто бы лесник лакомится жареной дичью лишь в гостях.

— Ни разочка не выстрелил, — ответил Евсей, вроде бы не услышав подковырки в его тоне. — Я ведь за другим делом пошел, надо бересты на посуду надрать.

— Сейчас самое время, пока в березе еще сок не пропал. Я тоже присматривал тут подходящие, но…

— Здесь ты и не найдешь. Разве что тонкие, только на солоницы…

— Да, хорошие деревья перевелись, — с готовностью согласился Мишка.

— Для кого как. Зайди подальше, так и на восьмилитровые туеса наберешь сколько угодно.

— Правда? Мне ни разу такая береза не попадалась. Да и то сказать, от моих куч далеко не ушагаешь. Приходится околачиваться тут, — он мотнул подбородком в сторону угольных куч. — Коптишься сутками, чтобы не заплесневеть.

— По тайге ходить тоже надо умеючи, — пренебрежительно заметил лесничий. — Пойдешь не в ту сторону — и проходишь зря. А главное, глаз нужен, иное дерево само в руки просится, а ты идешь мимо и не замечаешь.

— Ясное дело. Углежогу с охотником разве тягаться? Да ни в жисть! — ответил Мишка и подмигнул напарнику. — Вот ты пойдешь и небось без восьмилитрового туеса не вернешься.

— Рассчитываю несколько штук приготовить к базару на следующей неделе.

— И почем же станешь продавать, скажем, двухлитровые?

— Чего спрашивать, раз покупать не собираешься?

— Восьмилитровые мне не требуются, да и двухлитровых в хозяйстве хватает. Но вот напарник мой совсем без посуды.

До сих пор Евсей косился на незнакомца уголком глаза. При этих словах он повернулся к нему, словно только что заметил его.

— Да и я сейчас покупать не стану, — проговорил Андраш. — Вот когда получу аванс — другое дело.

Евсей одобрительно кивнул. Ему пришлось не по нраву, что Мишка сватает покупателя, который не прочь бы разжиться его товаром по дешевке, а то и вовсе взаймы. Находился до сих пор на Мишкином попечении, ну и пусть себе сидит у Мишки на шее… Конечно, для углежога и любого таежника нет посуды лучше берестяной: не бьется — не в пример глиняной, и легкая, не то что из железа. Чайник для кипятка да берестяной туес — вот все, что нужно человеку в тайге.

О пластмассовой посуде поговаривают лишь те, кто читает газеты, но к этой новинке еще надо будет как следует присмотреться. А туес — вот он, в лесу, бери да пользуйся на здоровье. Евсей махнул рукой и, словно это не он только что похвалялся своей сметливостью, сказал:

— Туес пока еще на березе, что тут толковать попусту.

— И то правда! Посуда на березе, а тетерев на суку, — поддел его Мишка. — Эй, Андраш, мать твою торопыгу!.. Не успел еще из котелка выплеснуть? Евсей, дружище, не побрезгуй перекусить с нами картошечкой.

— Благодарствую. Только я перед тайгой стараюсь не набивать брюхо. Налегке и шагается ходко. А вот ежели чего попить горяченького, то не откажусь.

— Товарищ директор кухни, а ну подать сюда кипяточку! Или вода еще не вскипела?

— Наверное, уже наполовину выкипела.

— Брось туда смородинового листа.

— Стой! — гаркнул Евсей.

Чужак обернулся в дверях. Лоб его мрачно нахмурился, однако лицо по-прежнему сохраняло бесстрастное выражение. Он застыл.

Евсей снял свою охотничью сумку. Нарочито неспешно вытащил оттуда холщовый мешочек, развязал его.

— Вот, китайский чай. Завари!

Чужак, не двигаясь с места, ждал, что ответит ему Мишка.

— Побереги свое добро, Евсей, — сказал Мишка. — Мы таким чаем балуемся только на рождество да разве что на пасху. А по будням и смородинный лист сгодится.

Тут Мишка, конечно, загнул: каждое воскресенье он привозил для заварки щепотку настоящего чая.

— Как не сгодится! Я тоже его люблю. И для здоровья полезно: сказывают, витамин в нем… А то еще есть у меня корень шиповника, весной выкопал, как положено. — И Евсей вновь принялся рыться в своей охотничьей сумке.

— Ну ладно, — кивнул Мишка, — отведаем твоего чайку, коли ты так настаиваешь.

Андраш выждал, пока Евсей отыскал другой мешочек, и передал его Мишке. Тогда он спустился на две ступеньки, взял мешочек из Мишкиных рук и не спеша направился в дом. В дверях он обернулся и посмотрел на Евсея и его собаку. Найда лежала у ног Евсея, лишь взглядом провожая каждое движение незнакомца.

Вода и в самом деле почти вся выкипела, да и дрова прогорели. Пришлось долить котелок и подбросить в печку тонких сухих сучьев. Огонь ярко вспыхнул. Пора было снимать котелок с едой. Картошка была готова как раз в тот момент, когда появился охотник, и теперь слегка разварилась… Андраш слил воду и деревянной толкушкой размял картофель. Полил его простоквашей и аккуратно воткнул сверху три ложки. Тем временем вода в котелке вскипела. Андраш всыпал в кипяток корень шиповника и ухватил тряпкой проволочную дужку котелка. В другой руке он держал посудину с картошкой и три кружки — почти вся их немудрящая хозяйственная утварь уместилась у него в руках. Он снес все это с крыльца и поставил на бревно между Евсеем и Мишкой, затем еще раз сходил в дом за хлебом и ножом.

Евсей тем временем развернул замотанный в полотняную тряпицу хлеб и положил посредине. Тогда Мишка поднялся и сел на корточки перед бревном, уступив свое место Андрашу.

Евсей между тем нахваливал свою собаку:

— …Чтобы кусок когда стащила — такого озорства за ней сроду не водится. К примеру, режем свинью; так она к мясу нипочем не притронется. Но и чужого никого не подпустит.

— А моя — ворюга, мать ее за хвост! Поймаешь ее на воровстве, так она и не думает бежать. Уляжется на землю и смотрит на тебя: бей, мол, ежели рука поднимется! Ну, где там ударить, в бога мать!.. — Мишка взял себе ложку, дождался, когда возьмут остальные, и начал есть.

— Жалостью только портишь собаку! — высокомерно заметил Евсей. — Верно я говорю? — обратился он за поддержкой к чужаку. — Учить ее надо.

— Учить? — засмеялся Мишка. — Уставится на тебя умильно, в глазах чуть не слезы блестят… Тут не то что бить, а еще и погладишь плутовку. Да она и не встанет без этого, так и будет лежать на брюхе, покуда ее не приласкаешь.

— Какой резон держать такую собаку?

— Дом сторожит. Правда, она только лает, но при крайней нужде и расхрабриться может. По мне, собака что надо. Верно ведь? — Мишка тоже решил воззвать к постороннему.

— Верно, — кивнул Андраш.

— Моя Найда порядок знает. Вот я упомянул к примеру, забиваем свинью. Ежели мясо на полу валяется, пусть ненароком упало, собака вольна считать его своим. Подхватит — я ей слова не скажу. Но к тому, что лежит на столе или на полке, она не притронется. Иной раз и полка-то — доска, на две табуретки положенная, и мясо-то прямо против носа лежит, а собака нипочем не возьмет.

— Какого черта?

— Уж так она приучена!.. Или, скажем, обожрется требухой на охоте… — Евсей увидел, как Мишка усмешливо подмигнул напарнику, но недоверчивость слушателей не сбила его с толку, — и тут же бежит траву нужную искать, чтобы, значит, брюхо лечить.

— Это что! — засмеялся Мишка. — Вот у нас была кошка, мать ее шельму, до того заядлая охотница, в особенности когда с котятами. Воробьев, бывало, одного за другим таскает, страсть глядеть!.. Чего же ты не ешь, Евсей, угощайся!

Евсей кивнул и из вежливости подцепил ложкой чуток картошки.

— Так вот кошка эта… — продолжил свой рассказ Мишка, — бывало, скормит каждому котенку по два воробья и никак остановиться не может, в охотничий, значит, раж вошла. И ведь что удумала: вместе с третьим воробьем травку лечебную несет. Знает, стервозина, что котят с обжорства беспременно прохватит. — Мишка с невозмутимым видом дул на горячую картофелину, лишь глаза его смеялись.

Евсей положил ложку и потянулся за чаем. Выпив полкружки горячего взвара, он исподлобья взглянул на Мишку. Лоб его покрылся испариной.

— Не зря тебя по всей округе балаболкой кличут, — сказал он. Допил чай, завернул хлеб в чистую полотняную тряпицу со следами глажки и обратился к чужаку: — Кто в собаках разбирается, тот сразу видит, до чего умница моя Найда.

— Ага, — глухо отозвался чужак. Все это время он с застывшим лицом прислушивался к разговору и ни разу не улыбнулся Мишкиным шуткам. Еду из общей посудины всегда зачерпывал последним, и, не обратись Евсей к нему напрямую, он бы и рта не раскрыл.

— Вот только жаль, что стареть стала, — прибавил Евсей.

— Стареть? Да она скоро ощениться должна.

— Верно. Этого я и жду, — сказал Евсей, удивленный, что от незнакомого человека не укрылась эта не для каждого глаза заметная деталь. — Одного щенка оставлю себе.

— А другого продали бы мне, — вырвалось вдруг у чужака. Он тотчас же и сам пожалел, что высказал вслух свое внезапно возникшее желание, и понурил голову.

Евсей смерил его взглядом:

— И на какие шиши вы его прокормите?

У незнакомца дернулось веко.

— Что сам ем, то и щенок есть будет, — хрипло ответил он.

— Все равно ведь я какого получше себе оставлю.

— Значит, какой от природы покажется лучшим. Не беда. Тот, что мне достанется, будет не хуже.

— Лучший, он и есть лучший. Остальные могут быть хорошими, но лучший-то ведь один. Или, по-вашему, я не разбираюсь в собаках?

— Вы для них неплохой хозяин. Но если я для своего щенка окажусь еще лучшим хозяином, стало быть, и щенок у меня вырастет наилучший.

— Охотник вы, что ли? То есть дока по этой части?

Незнакомец молча стал собирать посуду.

— Потому как через мои руки не один десяток собак прошел.

Чужак кивнул головой и унес посуду в дом.

Когда он вышел, кисет гостя был в руках у Мишки, который отсыпал себе на закрутку добрую щепоть табака.

Получив от Мишки кисет, Евсей протянул его чужаку.

Тот принял кисет, а Евсей продолжил разговор:

— Знаете, до чего умная собака Найда? Каждое слово понимает.

В руках у Мишки застыла наполовину скрученная цигарка. Евсей заметил это.

— Только что говорить не умеет, — добавил он.

— Она и говорить умеет, — вдруг сказал незнакомец.

Мишка расхохотался. Из полусвернутой цигарки просыпался табак.

— Ну, конечно, голос она подает, — согласно кивнул Евсей.

— Говорить умеет, — повторил чужак. Он опустился на корточки, положил ладонь на пожухлую, опаленную жаром близкой угольной ямы траву. Взгляд его устремился на собаку.

Найда, тихонько поскуливая, на брюхе подползла к нему. Обнюхала руку незнакомца, но не лизнула ее.

— Найда, на место! — Евсей сердито ткнул перед собой туда, где перед этим лежала собака.

Найда послушалась. Села у ног хозяина, не сводя глаз с незнакомца.

Лесничий встал, закинул ружье за плечо, поправил ремень.

— Ну, бывайте здоровы. — И повернул прочь. Ноги его, обутые в поршни из мягкой кожи, ступали неслышно. За поясом сзади поблескивал топорик, которым он будет снимать бересту на туеса.

На другой день углежоги вскрывали ямы; стоя на самом верху кучи, они задыхались в дыму, в жаре и в угаре.

— Ах, мать твою!.. По моей прикидке, тут кубометра полтора будет, а то и меньше, — сокрушался Мишка. — Выходит, зря старались.

— Ничего. Зато в другой больше возьмем, — утешал его напарник.

По перепачканным сажей лицам ручейками струился пот, грязные рубахи липли к спине. Углежоги работали проворно, подбадривая друг дружку, как обычно трудятся люди на сдельщине. Заработок им начисляли в конторе по количеству кубометров готового угля.

Они почти не разговаривали, пока не выбрали весь уголь из ямы, разве что изредка перебрасывались словом. Достаточно было жеста, чтобы другой понял, что ему требовалось делать.

Когда весь уголь был выбран на край ямы, Мишка окинул взглядом всю кучу. Завидев дымящуюся головешку, он тотчас залил ее водой, чтобы на воздухе не занялась огнем.

Андраш спустился к роднику и принес два ведра воды; одно поставил возле кучи угля, другое отнес в избушку.

Мишка тоже прошел в дом; утер лицо, зачерпнул кружку воды и жадно выпил. Тотчас же на лбу у него выступили бисеринки пота. Протянув руку назад, он одернул прилипшую к спине рубаху.

— Уф, — вздохнул он. — С одной управились, принимайся за другую. И так всю жизнь до самой смерти, будь она трижды неладна! — Он выругался. — Вот я тебя спрашиваю: кто умнее — машина, лошадь или человек?

— Человек умнее машины, — сказал Андраш.

— Может, объяснишь почему?

— Потому что человек изобрел и сделал машину.

— А вот и неправда! Машина умнее человека, а человек умней лошади. Объяснить почему?

— Объясни.

— Машина ни на аршин не сдвинется, пока не задашь ей корма. Сперва изволь залить ей брюхо соляркой или бензином. Чуешь разницу? А человек — он и на голодное брюхо работать не откажется. Кляча же и того дурее: мало что нежрамши тянет, так еще и покоряется человеку, хотя он против нее слабак. И все сносит безропотно, что твоя великомученица.

— Что же, по-твоему, ей остается делать?

— Леший ее знает… Хотя иная лошадь себе на уме и знает, что делать. Я, к примеру, слыхал про одного хозяина, жестокий был человек, бил свою лошадь смертным боем. И вот однажды повел он ее к ручью на водопой. Лошадь сперва его сбросила, а потом копытами затоптала. Так и утонул в ручье, а воды там было по колено! Хочешь верь, хочешь нет, за что купил, за то и продаю. Но вот тебе доподлинная история, это у нас случилось каких-нибудь полгода назад… Рябчика нашего не видал? Племенной жеребец, потомков от него по всей округе встретишь… Ну так вот Рябчик этот прижал конюха к стенке стойла да так, что раздавил мужику все внутренности — печенку, кишки, как есть все нутро. Через две недели конюх и помер. Ужас до чего злой был мужик, что животному, что человеку норовил в глотку вцепиться. Прежде он, вишь, охранником был… Правда, мой старший сын тоже по этой части служит, но он людей не забижает. Ну да не об том речь… И что бы ты думал? Теперь этого дьявола — Рябчика нашего — сопливая девчонка обихаживает: кормит, поит, уму-разуму учит. И скачет на нем как угорелая. А он, окаянный, слушается эту соплячку не хуже, чем я свою старуху, или еще того пуще.

— Начал ты с того, что лошадь, мол, глупа, глупее некуда. А все твои истории другое доказывают: вовсе она не глупая.

— Рябчик, к примеру, далеко не дурак. А уж хитер до чего, мерзавец! Вздумай он затоптать конюха копытами, его враз бы пристрелили, хоть он и племенной жеребец. Но он того злодея копытом не тронул! Прижал его к стенке «ненароком», оплошал, дескать, с кем не бывает! Слыхивал ты про такое?.. А теперь стал как шелковый. Девчонку эту, что к нему приставлена, издалека по шагам узнает. А может, в щелку видит, как она к конюшне идет, — бог его знает. Но только ее почует, заржет, как молоденький жеребчик. И ведь девчонка, и делом не бабьим занимается. Потому как я считаю, баба должна цыплят кормить, а лошади пусть не касается, в особенности какая с норовом. Но теперь, вишь ты, новая мода пошла, да и жеребец под ее рукой ухоженный стал, гладкий, шерсть лоснится — что правда, то правда.

— Девчонка на конюшне работает или мужик — неважно; лошади без человека не обойтись.

— Потому я и говорю, что она глупая.

— Не глупее человека или машины. Как ты ее ни хвали, а машина крутится, вертится, покуда в железный лом не износится. Потом из железного лома новую машину делают, а от человека идет другой человек.

— Это верно. Однако же и я правильно их по уму расставил… Взгляни, как бы там наш уголь не вспыхнул!

Андраш собрался было выйти, когда в открытую дверь хижины вбежала собака.

— Ба, да никак это Найда! — удивился Мишка.

Собака направилась прямо к чужаку и уткнулась носом в его колени, взглядом ища его взгляда.

— Евсей возвращается, — заключил Мишка. — Видать, ночью комаров кормил.

Он бросил собаке корку хлеба. У старика были плохие зубы, и хлебные корки он складывал на подоконнике, копя их для собственной собаки.

Чужак погладил Найду по голове и, ни слова не говоря, пошел к угольной куче. Покончив с делом, он вернулся и лег на лавку у стены. Собака забилась под лавку.

Прошло минут десять, и перед домом появился Евсей — тяжело отдуваясь, с покраснелой, распухшей от комариных укусов физиономией.

Он свалил у крыльца связку новехоньких светло-желтых туесов. Было их не меньше дюжины, причем один литра на четыре, но даже самый маленький вместимостью побольше литра. Евсей вошел в дом и поздоровался. Огляделся по сторонам и, лишь когда глаза его привыкли к полумраку, увидел лежавшую под лавкой Найду. Подойдя, он злобно пнул ее ногой.

— За что ты ее так? — вскинулся Мишка, который никогда не бил ни лошадь (глупую животину, как он только что доказывал), ни собаку; разве что шлепнет разок ладонью, да и то изредка.

— Чтобы не шлялась незнамо где, — буркнул Евсей.

— Конечно, ежели так рассудить, собака твоя… — проговорил Мишка. И, пожав плечами, добавил: — А ежели рассудить по-другому, то божья тварь.

— Я ей покажу божью тварь! Я над ней хозяин, как над лошадью, над свиньей или коровой.

— Никто тебе не перечит, — примирительным тоном заметил Мишка.

— Ей все одно до зимы не дотянуть, — решительно заявил Евсей. — Дождусь, пока она ощенится и выкормит кутенка, пока шкура линять перестанет и к зиме пушистая сделается. А там на рукавицы пойдет либо на воротник к полушубку, — сказал он, обращаясь к Найде.

— Ведь собака понимает, что вы ей говорите, — не выдержал чужак.

Все трое невольно посмотрели на Найду и почувствовали: собака понимает, о чем они говорят.

Искусанная комарами физиономия Евсея побагровела пуще прежнего. Он обливался потом, будто только что выскочил из парилки.

— Черта лысого она понимает! — сердито огрызнулся он.

— Ведь ты сам сколько раз твердил, что собака твоя из умниц умница и все как есть понимает, — без тени насмешки упрекнул его Мишка.

— Ясное дело, понимает, когда ее кличешь или велишь принести поноску. Или голос подавать запрещаешь. Но это не значит, будто у нее ум, как у человека.

— Конечно, не как у человека. Иначе она бы ожесточилась, — вставил чужак.

— Да я и сейчас скажу, что Найда умная. Будь на ее месте щенок неразумный, так я бы и наказывать не стал: какой с него спрос? А Найда свой урок получила за то, что вперед убежала… Она и сама знает, что провинилась. Верно, Найда?

Собака, все это время ждавшая возможности убраться восвояси, улеглась на пол и жалобно заскулила. Мишка отвернулся, не в силах видеть сильное, красивое животное с набухшими сосцами, униженно скулящее на полу.

— Смотри у меня! — с угрозой прикрикнул на собаку Евсей. Затем, обратясь к углежогам, хладнокровно пояснил: — Видали? Все понимает, только сказать не может.

— Может она сказать, — резко возразил чужак. — Просто вы не понимаете, что она говорит.

— Ты, что ли, понимаешь?

— Не смейте мне «тыкать»! — Чужак не повысил голоса, лишь ближе подступил к Евсею.

Мишка поднялся с места. Удивленно смотрел он на чужака, впервые видя его вышедшим из себя.

Шутливые подковырки Мишка любил, зато ссоры терпеть не мог. А тут явно назревала ссора, и дело, пожалуй, могло дойти до рукопашной.

Однако Андраш вдруг резко сменил тон. Хрипло, почти шепотом он добавил: — Найда просит не бить ее, потому что она со щенками.

— Просит не бить? — с неестественным, злым смехом переспросил Евсей. — А может, и еще чего говорит? — Он повернулся к собаке. — Ну-ка, Найда, скажи нам, завезут сегодня в сельмаг курево?.. Отвечай, когда спрашивают! — заорал он и вновь пнул собаку ногой.

Мишка бросил на чужака возбужденный взгляд. «Не осрамись, дай сдачи», — яснее ясного говорил этот взгляд. Только что оба спорщика вызывали его неодобрение, теперь же противен был один Евсей.

— Выходит, этого она не знает? — обратился Евсей к чужаку.

Тот открытым ртом ловил воздух, делая глубокие вдохи, очевидно, пытался таким путем подавить приступ гнева.

— Не знает, — спокойно, чуть ли не примирительным тоном отозвался тот. — Ведь этого и вы не знаете. Зато она поняла, что вы перед этим сказали, и просит не убивать ее. — И как бы уже от себя добавил: — Жаль губить ее ради шкуры.

— А ты, значит… хотя такое обращение не по душе вашей милости, — голос Евсея от злобы сделался совсем тонким, — вы для этой паскудной твари заступником заделались? Небось и это она говорит?

— Нет. Она говорит другое. — Чужак отвечал ровным тоном, хотя лоб его хмурился. — Она просит меня стать ее хозяином.

Все трое взглянули на собаку. Найда поднялась и робко, нерешительно направилась было к чужаку.

— Найда! — взревел Евсей.

Собака снова улеглась на пол.

— Продайте мне собаку, — тихо, миролюбиво проговорил чужак и загородил собою Найду, чтобы Евсей не смог ударить ее.

— Не отдам!

— Я заплачу.

— Да? И сколько же дашь?

— Меру пшеницы.

— Ну давай выкладывай! — презрительно усмехнулся Евсей.

— Вам ведь известно, что я работаю за трудодни. Но перед свидетелем говорю: по осени обязуюсь расплатиться. Уж меру-то зерна наверняка заработаю.

— Соглашайся, Евсей, — вступился за товарища Мишка. — Он отдаст, не обманет. Я за него ручаюсь. Ну? — И он повернул руку Андраша ладонью кверху, как принято на ярмарках при заключении сделки. — Давай, Евсей, по рукам! Такого дурного покупателя не скоро сыщешь, — и он доброжелательно улыбнулся чужаку. — За меру пшеницы две самолучшие шкуры купить можно.

Раскрытая ладонь чужака была выжидательно протянута Евсею.

— Нет! — отрезал Евсей и перевел взгляд на лежавшую позади Андраша Найду. Рукавом пиджака он утер пот со лба, повернулся и подошел к распахнутой двери.

— Ну, нет так нет! — сказал Мишка и смахнул со стола остатки завтрака: кожуру от печеной картошки.

— Раз отказываешься от меры зерна, — проговорил чужак, — тогда знай наперед, что Найда теперь моя собака. И она это знает. — Чужак присел на корточки и тихо позвал: — Найда.

Собака, дрожа всем телом, поползла к нему.

В этот момент Евсей резко обернулся и, вытащив из-за пояса бечевку, накинул петлю на шею собаки. Та покорно поднялась. Евсей пристегнул ее к поводку.

— Ну ладно, желаю тебе здравствовать, Мишка, — с вызовом произнес он и направился было к выходу. Но Найда не шелохнулась. Тогда Евсей с силой рванул поводок. Собака легла, но Евсей безжалостно потащил ее за собой.

Мишка схватил товарища за руку. Однако его опасения были напрасны: Андраш не двинулся с места. Углежоги слышали, как лесничий на ходу ремнем бьет собаку.

— Не надо было… — взглянул на него Мишка.

— Я тут ни при чем, — ответил чужак.

— Есть в тебе колдовская сила? — с замиранием сердца спросил Мишка.

— Нет во мне никакой колдовской силы.

— Жаль, что нет. Ты ведь понимаешь, что отныне Евсей — твой смертный враг.

Андраш пожал плечами.

— Так уж и смертный…

— Ну, конечно, не смертный, это так, к слову говорится. Но язык у него поганый, так что остерегайся.

— Мне в жизни столько всего приходилось остерегаться, что я уж и забыл, как это люди вечно с оглядкой живут, — равнодушно ответил чужак и, чтобы на этом закончить разговор, спросил: — Запрягать?

— Давай запрягай, — сказал Мишка.

В субботу утром Мишка, встав ото сна, собирался в дорогу, когда собака, тяжело дыша, вбежала в открытую дверь избушки. Чужак ушел к роднику за водой.

— Ты чего тут забыла? — удивленно воскликнул Мишка.

Найда бросилась вон и через минуту, прижавшись носом к колену Андраша, вернулась в дом.

— Слышь, Андраш, — встретил его Мишка, — собака-то из дому сбежала! Пришла без Евсея.

— Похоже на то.

— Не то что похоже, а так оно и есть. Сроду не бывало, чтобы Евсей сюда в субботу заявлялся. У него уже с половины пятницы воскресенье начинается. Субботу и воскресенье можно бы спокойно на откуп дать всем, кто до дарового леса охоч, кабы нашлись такие чудаки, кому боязно по будням лес красть. Да только не сыскать таких чудаков — вот те крест! По субботам-воскресеньям и жулики отдыхают.

Андраш лишь кивком головы ответил на многословные речи Мишки.

— И все же неладно выходит с собакой… — враз посерьезнел Мишка. — Не к добру это… Как думаешь, отвезти ее обратно?

— Нелегко будет.

— Чего тут трудного? Небось с собакой-то совладать силенок хватит. Связать да забросить в телегу — вот и вся недолга.

— Она же опять прибежит.

— Вот то-то и оно, что прибежит, стало быть, и нечего огород городить. И какого лешего она к тебе пристала, окаянная?

— Так ведь и я ее полюбил. И жалею ее.

— А ведь ей нехудо жилось у Евсея. Человек он злой, но собаку свою ценил. И уж теперь наверняка ее не уступит. Охотничья гордость не стерпит, чтобы собака от хозяина сбежала.

Грудь чужака высоко поднялась, затем с неслышным вздохом опала.

— Ты веришь мне, Миша? — спросил он, глядя в пол перед собою.

— С чего бы не верить?

— Нет, серьезно!

— Да полно тебе!

— Одолжи меру пшеницы.

— И одолжу. Почему не одолжить?

— Спасибо тебе, Миша!

— За что тут благодарить, вот чудак-человек… Скоро моя Жучка тоже ощенится, любого щенка на выбор отдам тебе с радостью. На кой тебе такая здоровенная собака? Ее прокормить — все равно что теленка вырастить. Ну, если не теленка, то уж поросенка-то наверняка. Ты, брат, обмозгуй все как следует. Не ты ведь эту Найду растил, натаскивал, она другим навыкам обучена. На черта она тебе сдалась?

— Так ведь это я ей нужен. Боится она лесничего.

— Ты шутишь или всерьез? Думаешь, она поняла его слова?

— То ли слова, то ли взгляд, но поняла.

— Тогда я молчу и больше не вмешиваюсь. А то еще решишь, будто скуплюсь в долг тебе дать.

— Разве я могу о тебе такое подумать, Миша! — негромко обронил чужак.

Мишка отправился в село с твердым намерением, если только представится возможность, откупить у Евсея собаку. Хотя и знал, что дома неприятных разговоров не оберешься. «Старый дурень, мало ему, что по сей день кормил-поил стороннего человека, а теперь, вишь, решил цельную меру зерна ему отвалить! Можно подумать, у нас самих добра девать некуда!» В ушах у Мишки заранее звучали попреки, какими в сердцах его осыплет жена. Медленно тащилась повозка по лесной дороге: возница хотел добраться домой затемно. Он не станет выслушивать старухины причитания; распряжет лошадь, зайдет в дом на минутку, сбросит с себя на пол грязную одежку — и бегом в баню. Нет, сегодня он насчет зерна даже разговора заводить не будет, а завтра с утречка, как глаза продерет, сразу же отправится к Евсею. Если удастся столковаться с Евсеем, то и старуха не посмеет лезть на рожон.

Мишка провел дело, как и задумал, но без толку. Несолоно хлебавши возвращался он в тайгу. Солнце спустилось за верхушки сосен, черными зубцами вырисовавшиеся на фоне предзакатного неба, когда он подъехал к угольным ямам. По дороге домой он мысленно препирался с женою, а на обратном пути беспокоился, как сказать о неудаче товарищу.

— Не отдает Евсей собаку, — рубанул он сплеча вместо приветствия сидящему у края ямы Андрашу. Затем молча обошел угольные кучи и скрылся в избе. Его обычной разговорчивости как не бывало.

Чужак сидел не двигаясь. Собака вытянулась рядом, положив голову ему на колени и провожая взглядом Мишку.

Прошло не меньше часа, прежде чем Мишка кликнул товарища:

— Эй, заходи в дом!

Андраш поднялся и пошел в дом. Собака осталась у ямы. Вечерние сумерки заметно сгущались.

На сей раз Мишка накрыл на стол, выложив поверх полотняной тряпицы всю привезенную из дому снедь. Однако хлеба подал не два каравая, как обычно, а только один. Это означало, что отныне и до тех пор, покуда они сообща живут в этой избушке, все у них общее.

Мишка вручил Андрашу хлеб, пододвинул нож поближе.

— Присядем, что ли…

Оба были в чистых рубахах.

— Где она? — почти шепотом спросил Мишка.

— У ямы осталась.

— Ни в какую Евсей не соглашается. Говорит, лучше пристрелит, чем в другие руки отдаст, — негромкой скороговоркой выпалил Мишка и зыркнул по сторонам. Он явно опасался, что собака услышит и поймет его слова.

— Ты сказал, что сразу расплатишься?

Мишка грохнул кулаком по столу.

— А ты как думал? Рот — не задница, чтоб его на замке держать.

— Ну ладно, ладно. Чего ты сразу на стенку лезешь?

— Ладно, ладно, — передразнил его Мишка. — Что делать-то будем? Ведь этак дело добром не кончится, заранее тебе говорю.

Андраш махнул рукой:

— Отдаст. Одумается и отдаст.

— Плохо ты Евсея знаешь. Жадён, как черт, по нему сразу видно. Зато ты не знаешь, что он три раза был женат и сейчас решил третий дом на сторону сплавить; покупателя на него подыскивает. А дом самый справный на селе. Но Евсей, коли озлится, даже дома не пожалеет.

— А по-моему, отдаст он собаку. Хотя бы из-за охотничьей гордости. Ведь собака теперь его слушаться не станет.

Мишка взял было в руки кружку с простоквашей, но, так и не попробовав, поставил обратно на стол. Теперь голос его обрел привычную громкость.

— Андраш! Признайся, как на духу: чем ты ее привадил — взглядом или едой?

— Ни тем, ни другим. Ты дал ей хлебную корку, а я ничем не кормил. Со вчерашнего дня, правда, мы с ней сообща кормимся.

— Не желаешь отвечать? — рассерженно спросил Мишка. — Признайся, взглядом околдовываешь или заговор знаешь?

— Нет.

— И не умеешь?

— Нет.

— А на селе сказывают, будто у тебя глаз колдовской.

— Евсей воду мутит?

— Там и без Евсея болтунов хватает. Одну толстозадую Варвару послушать, и то много чего наберешься. Хочешь, перескажу?

— Валяй… — Андраш отрезал ломоть хлеба.

— Так вот, Варваре этой известно, какие дела тут творились в ночь с субботы на воскресенье… Не на этой неделе, а на прошлой, в новолунье. Она тогда в лесу была, ревматизм муравьями лечила. Говорит, в новолунье лучше всего помогает. Ты про такое слыхал?

— Как не слыхать. Еще в прежние времена старики знали, что муравьиные укусы от ревматизма верное средство. И новолунье тут ни при чем.

— Насчет новолунья не знаю. А что до ревматизма, то стоит наша Варвара посреди муравейника голая, в чем мать родила, и вдруг слышит: беглые арестанты по лесу идут.

— Вон что! Ну и дальше что было?

— А дальше к тебе, говорит, заходили. Забрали весь хлеб подчистую и махорку до остатней крошечки. Правда это?

— Сам знаешь, что неправда.

— Я-то знаю, но хочу, чтобы ты сам это подтвердил. А еще говорит Варвара, будто тебя потому только не убили, что и ты с ними одного поля ягода.

— Ты ведь сказал, что нагишом стояла посреди муравейника… Откуда же тогда ей известно, куда заходили беглые арестанты и что с собой прихватили?

— Верно, брат! — К Мишке вернулось хорошее настроение. — Вот и я ей сразу же выложил: «Значит, ты, Варвара, голяком в лесу стояла? Может, милая, вовсе и не муравьи по тебе ползали, а арестанты?» Ты бы слышал, чего она мне в ответ нагородила! И как, мол, у меня язык поворачивается шутки шутить, когда она до того перепугалась, что со страху стояла ни жива ни мертва. Ведь бандиты-то сели совсем рядом под деревом и давай добычу делить. Вот как все было, и она, Варвара, готова поклясться хоть перед святыми образами, не то что перед законом. До того живо все в подробностях расписала, что человек поумней меня и тот поверит.

— Пускай верит, кто хочет. Все равно это неправда.

— От этих разговоров так просто не отмахнешься… Знаешь, что мы сделаем?

— Ничего не надо делать.

— Как это — ничего? На будущей неделе вместе поедем в село, и ты потолкуешь с Евсеем? Идет?

— Я подумаю.

— А теперь позови ее, — Мишка мотнул головой в сторону угольных куч. — Небось голодная.

Андраш вышел на крыльцо и тихонько хлопнул по колену ладонью. Собака молнией метнулась к нему, чуть не сбив его с ног.

На другой день углежоги ездили в тайгу за дровами. На обратном пути, когда они неспешно брели позади скрипучей телеги, Мишка еще издали приметил вороного жеребца, привязанного к столбу возле избы.

— Председатель сельсовета к нам заявился, — обеспокоенно сказал он. — На Рябчике прискакал. — Пальцами левой руки он расчесал бороду. — Уж не стряслось ли чего?

— За мной никакой вины нет, — ответил чужак.

— Тогда ладно. Видишь, это тот самый жеребец, что прижал к стене конюха, а теперь, как ручной, ходит за девчонкой. На него и сесть-то верхом решаются только девчонка эта да председатель.

Чужак молча пожал плечами.

Углежоги подошли к тому месту, где дорога спускалась в распадок; тут приходилось быть начеку. Чужак просунул между спиц жердину, а Мишка прошел вперед и накоротко перехватил привязанные сбоку телеги вожжи. Чужак с запасной жердью наготове подпер плечом накренившуюся было телегу.

Они осторожно спускались вниз, делая вид, будто не замечают гостя.

Когда спуск был преодолен и телега подъехала к краю ямы, человек, который сидел на крыльце, поднялся в рост.

— Бог в помощь! — громко сказал он.

Оба углежога только теперь посмотрели в его сторону и почти в один голос откликнулись: «Спасибо».

Им навстречу, прихрамывая, шел мужчина в темных галифе и гимнастерке. Он сперва пожал руку Мишке, затем чужаку. Расстегнув карман гимнастерки, достал пачку папирос. Угостил обоих сразу и дал прикурить от зажигалки. Худое, нервное, с отвислыми щеками лицо председателя явно несло на себе следы фронтовых передряг.

— Ну как, припасете угля вдосталь?

— По-моему, да, — уверенно заявил Мишка.

— Я имею в виду, чтобы про запас было. Ведь во время жатвы ты, дядя Миша, как обычно, на зерносушилку пойдешь…

— Вечно меня в самое пекло сунуть норовите. Нашли черту подручного грешников поджаривать!

— Хлеб-то разве каким грехом провинился?

— Хлеб-то не виноват, зато все остальные на круг виноваты, мать их в качель!..

Чужак, намеренно показывая, что разговор этот его не касается, начал было распрягать лошадь.

— Мне бы надо с вами малость потолковать, — сказал, обращаясь к нему, председатель. — А лошадь ты сам распряги, дядя Миша.

— Это можно! — с готовностью согласился Мишка и направился к телеге.

Чужак подошел поближе. Председатель выждал, пока Мишка распряг и увел лошадь.

— Во-первых, — начал он сухо, по-фронтовому, — кудесник, ведун или кто вы там еще — все это дурь несусветная. Об этом даже и говорить не стоит.

Чужак кивнул.

— Второй вопрос я вынужден вам задать, поскольку мне как официальному лицу сделали определенное сообщение. Короче говоря, свидетели утверждают, якобы девять дней назад, в ночь с субботы на воскресенье у вас, в этой избе, побывали беглые заключенные. Это правда?

— Нет.

— Утверждают также, будто они у вас забрали хлеб и табак. Скажем, вынудили силой.

— Никого у меня не было. А если бы кто забрел, я бы без всякого принуждения отдал хлеб и табак.

— Значит, из симпатии? — раздраженно спросил председатель.

— Чтобы не дожидаться, пока забьют насмерть. Но тут никого не было. Да я и не знал, что беглые заключенные в эти места заходят. Из моих документов вам должно быть известно, что я никогда и ниоткуда побегов не совершал. Правда, и бежать мне не было резона, ну да про это никто, кроме меня, не знает…

— Вы все сказали? — спросил председатель.

— Все.

— Ладно, с этим покончили. Теперь третий вопрос: собака Евсея.

Председатель оглянулся по сторонам, надеясь увидеть собаку, которой, кроме как здесь, на заимке, больше и быть негде. Но ни ранее, пока он дожидался углежогов, ни теперь, когда они вернулись, собаки он не заметил.

На деле же получилось так, что Найда, которая стерегла дом в отсутствие углежогов, завидя верхового, спряталась в кусты и теперь подсматривала за людьми из своего укрытия. Найда хорошо знала и лошадь, и всадника. Она без звука подпустила их к дому, выжидая момента, когда невзначай гость вздумает повернуть прочь, тут-то сторожевому псу и полагалось преградить дорогу.

— С какой целью вы сманили у Евсея собаку?

Чужак досадливо, непочтительно пожал плечами.

— С какой целью вы сманили у Евсея собаку? — нетерпеливо повторил председатель.

— Да не сманивал я. Она сама от него сбежала.

— А почему именно к вам?

— Почувствовала, что я ее не прогоню.

— Евсей повернул дело по-другому. Он, видишь ли, лесничий, а его лишили собаки аккурат теперь, когда по тайге беглые заключенные разгуливают… Ясно вам, куда он клонит?

— Я не знал, да и сейчас не знаю, скрывается ли кто в тайге. Правда, Миша рассказывал что-то похожее, но я не поверил. И сейчас не верю. Но даже если это и правда, то ведь известно, что беглецы норовят поглубже в тайгу забраться, а не по дорогам расхаживать. Может, это городское жулье? Тогда их надо на воскресном базаре ловить.

— Пожалуй, вы правы… Но собака Евсея все же у вас. Верно?

— Верно.

— А собака, как известно, денег стоит.

— Я предложил двойную цену.

— Никто не обязан продавать свою собственность, если не желает.

— А лучше бы продать. Собака навсегда теперь вышла из его послушания.

— Отчего так?

— Он сам потерял ее преданность. Сказал, что убьет ее, а собака поняла.

Председатель подержал на весу ноющую раненую ногу. Однако стоять на одной ноге тоже было неспособно. Вытащив пачку папирос, он рассеянно протянул ее чужаку. Не замечая, что тот не воспользовался его предложением, поднес ему и зажигалку. Какое-то мгновение постоял так, с протянутой зажигалкой, потом, досадуя, закурил сам.

— Гм… Об этой истории дядя Миша раззвонил по всему селу. Значит, по-вашему, собака каждое слово понимает?

— Не каждое. Если сказать ей, к примеру, «председатель», она не поймет. Но если она сейчас видит нас, то понимает, радуюсь я тому, что вы здесь, или нет. Знает и про вас: рады ли вы меня видеть. Знает, какая собака у вас дома, и, по-моему, знает, как вы с ней обращаетесь — хорошо или плохо. Собака особенно чует, какие чувства испытываем мы, люди. Конечно же, она понимает далеко не все, но иной раз способна почувствовать такое, что не каждому человеку удается.

— Выходит, — председатель глубоко затянулся дымом, — дело тут не в понимании, не в уме, а в одном лишь чутье, так, что ли?

— Для такого чутья и ум требуется. Есть собаки умные, а бывают и глупые. Евсей сам твердит, что его собака понимает все, чему он ее обучил. Но собака понимает больше того, чему ее учили. И высказать может больше, чем охотнику требуется. Лает по-всякому, виляет хвостом — это ведь тоже собачий разговор. А взгляд какой выразительный! И собака не просто зубы скалит: она и смеется, и ухмыляется, может и радоваться, и тосковать. Не ее вина, что она по нашим словам и взгляду понимает больше, чем мы по ее собачьему голосу и глазам. — Он махнул рукой и закусил губу.

— Значит, собака умнее человека?

— Нет. Просто для собаки вся жизнь заключена в человеке. Она более внимательно приглядывается и прислушивается к нам, чем мы к ней. Но собака глупее — в том смысле, что животному далеко до хитрости, своекорыстия, расчетливости человека. Да вот хотя бы спросите Мишу, он вам порасскажет, как лошадь только через свою доброту и кротость угодила в рабство к человеку — существу злобному и плотоядному.

— Плотоядному! Дядя Миша наплетет с три короба, только слушай. Правда, сам он не прочь и в великий пост оскоромиться, да только у его старухи мясом не больно-то разживешься: крепко она его под каблуком держит… Может, присядем? Не могу долго стоять на месте.

Прихрамывая, председатель направился к крыльцу. Чужак последовал за ним. Председатель с опаской, какая в крови у каждого бывалого фронтовика, поглядывал на идущего чуть позади человека.

Они присели на ступеньку крыльца. Председатель снова извлек из кармана пачку папирос и протянул чужаку; тот на сей раз не отказался.

— Хорошо бы уладить это дело полюбовно, — сказал председатель. Теперь в тоне его не слышалось какой бы то ни было официальности.

— Я своему слову хозяин: уплачу меру зерна.

— Уж больно настырный он, этот Евсей. — Председатель потер ладонью тщательно выбритые, бледные щеки.

— Велел Мише передать, что скорее застрелит собаку, чем продаст.

— Вот уж никогда не поверю! — весело засмеялся председатель. — Да он всю жизнь пуделял!

— Такой охотник гораздо опаснее, — помрачнел чужак. — Этот сперва свяжет жертву, а уж потом застрелит.

— Попробую вправить ему мозги. Гм… — Председатель умолк, пристально изучая сидящего рядом человека. — А вы не согласились бы пойти в лесничие? Тайги вы, я вижу, не боитесь. А Евсей давно просит перевести его на птицеферму. Оно и понятно: там за него баба вкалывать станет. Ну да неважно. От него проку, как от козла молока…

— Вам виднее. А что до меня, то я согласен.

— Вот и уладим все после жатвы. Если угля заготовите впрок… Договорились?

— Ладно.

Когда Андраш, подрядившись в углежоги, впервые ехал с Мишкой в тайгу, весна только-только начиналась. На лесных прогалинах топорщилась бурая прошлогодняя трава, и лишь по обочинам дороги густой желтой россыпью золотились одуванчики. Вдалеке, на пахотном поле, надсадно гудел и фыркал трактор, но у заимки, на дне распадка вокруг родника белые проплешины снега противоборствовали наступающему теплу.

За это время короткая весенняя пора давно миновала, верхушки елей покрылись светлой зеленью молодых ростков, а желтые головки одуванчиков поседели и распушились шарами. Жухлая прошлогодняя трава на полянах ушла под молодую поросль, а когда углежоги углублялись в тайгу за дровами, в тенистых местах тележные колеса безжалостно давили пестрые орхидеи — наполовину лимонно-желтые, наполовину коричневые. Там же, где тайга становилась непроходимой, у подножья вековых деревьев-великанов, словно заколдованные, неподвижно стояли орхидеи темно-красного цвета. Комары и мошка плотной бурой завесой вились над таежными красавицами.

Пора цветения — самое трудное время в тайге. Зной и духота нещадно терзали углежогов, по лицам их под накомарниками непрестанно струился пот. Несчастная лошадь крутила шеей, трясла головой, вскидывала рыжеватую гриву, обмахивалась хвостом. Сильная, работящая кобыла обычно отличалась спокойным нравом, но теперь уголки глаз ее были забиты мошкой, а в лоб, шею и спину впивались кровожадные слепни.

Углежоги обмазывали лицо и шею смолой: она защищала от укусов надежнее, чем накомарник. Мошку вокруг глаз лошади приходилось стирать ладонью. Мишка прикрепил к хомуту, подпруге и оглоблям березовые ветки; они опахалами колыхались от резких, нервных движений лошади.

Но и это мало помогало. Грузить дрова на телегу стало гораздо труднее. Измученное животное не в силах было ни минуты устоять на месте и ухитрялось дернуть телегу как раз в тот момент, когда углежоги собирались взвалить на нее поднятое бревно. Приходилось опускать бревно на землю и подавать лошадь назад либо, продираясь через подлесок, тащить тяжеленное дерево к неудобно ставшей телеге.

Люди исходили потом, расчесывали зудящую от укусов кожу. Чужак сносил страдания молча, Мишка облегчал душу замысловатыми, хотя и беззлобными ругательствами. Обоим противен был весь свет, только друг к другу и к лошади никакой неприязни не испытывали. И по-прежнему каждый из них норовил подставить плечо под тот конец бревна, что потяжелее…

Летние дни, хотя и стали долгими, пролетали один за другим незаметно. Издалека, с полей, доносились гудение молотилки и шум комбайна: углежоги распознавали их по звуку.

В одну из ночей ощенилась Найда. Мишка, по обыкновению, наблюдал за угольными кучами, когда вдруг заметил, что Найда забилась под крыльцо, стараясь укрыться поглубже за ступеньками. Он осторожно, чтобы не вспугнуть суку, издали кинул ей охапку соломы, а на заре разбудил напарника.

— Эй, Андраш, вставай! У нас прибавление семейства.

— А? Что? — вскинулся тот.

— Глянь-ка под крыльцо.

Андраш вскочил и, как был, босиком выбежал наружу.

— Не суйся близко. Рычит, будто сроду нас не видала.

Найда даже Андраша не подпустила к своему логову, так что ему не удалось рассмотреть щенят.

На другой день Мишку отозвали в село: требовалось протопить овин: Чужак с Найдой и слепыми кутятами остался на заимке — дожидаться, пока выгорят дрова, и выбрать из ям готовый уголь.

От зари до зари с полей доносился отдаленный гул уборочных машин. Чужак не хотел слышать и все же невольно прислушивался к этим отзвукам многолюдной жаркой страды. На душе оседали обида и горечь. Поначалу все складывалось не по его желанию, но теперь он и сам предпочел бы держаться в стороне от людей. «Радоваться надо, что так сложилось, — подбадривал он себя. — Одному даже лучше, чем вдвоем». Оно бы и верно, вот только одно непонятно: что его заставляло без конца твердить себе эти самоуговоры?

Собака со щенятами под брюхом молча лежала в логове и лишь глазами или чуть заметно вильнув хвостом благодарила за еду.

Работа подошла к концу. Теперь дело было за возчиком: забрать готовый уголь, инструменты, ну и, наконец, прихватить самого углежога. Щенят он всех оставил в живых, рассчитывая столковаться с Евсеем, когда переедет в село.

Медленно тянулись день за днем. Очевидно, в самый разгар страды всем было не до него.

Да он и не жалел об этом, подыскав себе полезное и спокойное занятие: вытесывать топорища из ровного, без сучков, березового чурбака. Топорища получались ладные, хорошо ложились в ладонь: тогда вся сила лесоруба приходилась на острие топора. Только плотник или лесоруб способен по-настоящему оценить такое вот сноровисто вытесанное топорище. Вдобавок ко всему эта работа хорошо оплачивалась. Осколком стекла, найденным возле сруба, чужак ровно отскоблил рукоятки, а окончательно отполирует их жесткая, натруженная ладонь человека. Приготовил он подарок и для Мишкиной жены: две толкушки для картофеля — одну маленькую, другую побольше — и берестяную солоницу. Теперь он мог спокойно отлучаться от потушенных угольных ям и во время своих блужданий по тайге приглядел штук пять березок, верхушки которых как нельзя лучше годились для сенных вил. Вместе с Мишкой они постоянно высматривали подходящие развилки у верхушек берез — с вилами в хозяйстве было туговато, — и вот лишь теперь, бродя в одиночку, он наткнулся на нужные заготовки.

Сидя на ступеньке крыльца, он вырезал вилы, с помощью распорок и бечевки придавал им должную форму и складывал на крыше для просушки.

Миновала неделя, а возчик за углем все не ехал, и снабжать чужака едой тоже никто не торопился. Хорошо еще, что пока оставалась картошка, да мука и соль тоже не вышли. Он пек лепешки, варил похлебку. Собаку кормил три раза на дню.

В лесу пошла земляника и дикий мед попадался, но не мужское это занятие — кланяться каждой ягодке, да и как-то не тянуло на лакомства.

Он придумал себе новое дело: собирал мох на самом дне распадка, там, где родниковая вода растекается тоненькими ручейками. Наполнив пышными, упругими подушками мха мешок из-под картошки, он носил его к дому и заостренной деревянной лопаткой конопатил зазоры и щели меж усохших бревен. Как знать, вдруг да придется тут зимовать, если он и вправду заделается лесничим.

В один прекрасный день Найда подпустила его посмотреть щенят. Каштановые, в черных пятнах, плотные, пушистые клубочки — жаркие, слепые сгустки жизни. Он погладил малышей. Найда лизнула ему руки, ее глаза говорили: «Я тебе доверяю».

Он сидел, как обычно, на верхней приступке, вырезывая очередную поделку. Внизу, под крыльцом, возились и пищали щенята. Вдруг Найда сердито зарычала, почуяв чужих: сквозь заросли деревьев и кустарников к заимке пробиралась ватага ребятишек-школьников. Вскоре отчетливо донеслась их перекличка. Обилие земляники, видимо, задержало их, потому что они еще не скоро появились на полянке перед домом.

Ребятишек было пятеро, у каждого в руках ведерко, но ведерки легко раскачивались на ходу: похоже, ягоды уже отправились в рот. Паренек постарше хотел было подойти поближе, однако злобное рычанье Найды удержало его.

— Дядя Андраш, вам велено передать, чтобы вы сегодня же перебирались в село. Вам дадут трех лошадей, а то зерна так много намолотили, что некому возить, — залпом, словно заученный урок, выпалил мальчонка.

— А что с углем делать, не сказали?

— Сказали! — бойко отозвался мальчик. — Прикройте его ветками, а если солома найдется, то соломой. Сейчас и сено-то убирать некогда.

— Мука, картошка, инструмент разный… С этим-то как быть?

Паренек, как видно толково проинструктированный, тотчас же ответил и на этот вопрос:

— Оставьте тут, дядя Андраш, все равно некому взять. А дом заприте на засов.

— Ну что ж, ладно, — сказал чужак. Его тревожила участь Найды и щенят. Разве ей под силу унести четверых детенышей? До села добрых пятнадцать километров. — Ладно, — машинально повторил он, понимая, что дела обстоят куда как не «ладно», но ведь не станешь обсуждать их с пацаном. Впрочем, у него же будут лошади, а значит, он сумеет приехать за Найдой и кутятами. — Ладно, — в третий раз сказал он.

— Дядя Миша велел передать, чтобы вы жили у него.

Тут подошли и остальные ребятишки, на ходу лакомясь собранной земляникой.

— Спасибо.

— Председатель сказал вчера на собрании, что вам, дядя Андраш, дадут пустую избу, — продолжал парнишка. — Ну а дядя Миша от себя наказал, чтобы вы шли прямо к нему.

— Там видно будет, — задумчиво произнес чужак и перевел разговор на другое: — Ну как, много земляники набрали?

— Угощайтесь, дядя Андраш, — предложил паренек.

— У меня возьмите, — подхватил второй.

— И у меня! — воскликнул третий.

— Пусть дядя Андраш у каждого возьмет! — потребовал самый меньшой мальчонка.

— Этак вы меня закормите, — усмехнулся чужак и заглянул в ведерки. — Да у вас у самих кот наплакал! Не совестно такую малость домой нести? Ай-ай-ай…

— По дороге сюда в рот клали, а на обратном пути в ведерко соберем, — пояснил паренек с белыми как лен вихрами.

Чужак взял из каждого ведерка по ягоде.

— Благодарствую.

— Дайте какую-нибудь посудину. — Старший из ребятишек приготовился отсыпать земляники из своего ведра.

— Да она тут, в тайге, обсыпная! Что набрали, несите лучше домой, матери! — с улыбкой отказывался Андраш.

— А это дядя Миша вам прислал, — старший парнишка вытащил кисет махорки.

Ребятишки ушли. Из леса долго слышались их звонкие голоса.

Чужак засуетился. Первым делом тщательно прикрыл уголь густыми березовыми ветками так, чтобы дождь стекал поверху, не попадая внутрь. Затем наварил целое ведро картошки и рассыпал ее по полу, чтобы побыстрее остыла, а тем часом сварганил ведро жидкой похлебки, перелил в щербатую посудину и тоже поставил остудить. Пустые мешки из-под муки и картошки повесил на крючья под балкой, куда мышам не добраться. Лопаты, топоры, пилу и ведра он занес в дом, а остывшую картошку и миску с похлебкой выставил у логова Найды. Теперь оставалось закрыть дом. Из жердин он смастерил по старинному охотничьему способу хитроумное устройство: ежели посторонний, не сведущий в таежных обычаях человек вздумает проникнуть в дом, то своей неумелой возней лишь глубже задвинет засов. На первый взгляд дверь была закрыта неплотно, оставляя щель в палец шириной, однако справиться с задачей мог лишь тот человек, кто знал, с какой стороны подступиться к задвижке. Обычный замок плевое дело сбить, а вот охотничьему засову ничего не сделается, разве что грабитель разнесет всю дверь топором.

Собака поняла, что он собирается уходить. Она вышла из своего убежища и, положив голову на вытянутые лапы, следила за его приготовлениями.

Человек опустился на колени, погладил собаку.

— Завтра за тобой приеду.

Собака, вытянув шею, не спускала с него глаз.

— Сама посуди, разве тебе одолеть дорогу с четверкой кутят? — оправдываясь перед нею, спросил он.

Собака заскулила: это был ответ, вполне внятный.

— Видишь, и добра-то всего ничего: одеяло, топор, барахлишко кое-какое, а руки заняты. Вот и ты смогла бы унести только одного…

Собака плакала.

— Я даже не знаю, где буду жить. Понятно тебе?

Найда умолкла. Лишь глаза ее были влажными.

— Как не понять? Неделю ты свободно продержишься на картошке с похлебкой. Да и поохотиться могла бы. Но тебе не придется думать о еде… Завтра же буду здесь… — Он поднялся. Сунул за пояс топорик, перекинул через плечо узел с вещами. Но тут же снова опустился на колени погладить Найду. — Нелепость какая получается! Да я завтра же за тобой приеду! Ты у меня будешь первой гостьей. Жить мы станем отдельно, своим домом. Ежели согласишься, можем и кошку завести. Ладно? А то обоснуемся тут, на заимке, тоже поди не худо!

Собака лишь смотрела на него тоскливыми, влажными глазами.

— Ясное дело, сейчас тебе не понять. Ну а потом увидишь и сразу поймешь. — Он встал, отряхнул колени и пошел. Собака следовала за ним шагов двадцать, а затем, поджав хвост, понурив голову, потрусила обратно к крыльцу.

Чужак пробирался темным таежным лесом, бредя к селу. Мрак царил и у него на душе, густой, непроглядный… а он-то надеялся, что этому мраку давно уже не осталось там места.

Спал он в доме у Мишки, если вообще можно было говорить о каком-то сне. Необходимо было как можно скорее завезти под крышу зерно — ведь от этого зависела дальнейшая жизнь всего села, каждого его жителя и самого чужака: потрудишься осенью на совесть — будешь целый год с хлебом. Вздремнуть со спокойной душой удавалось лишь на возу — умницы-лошади сами знали, куда везти.

В первый же день, выкроив во время обеда полчасика, он осмотрел дом, где ему предложено было поселиться, однако ночевать поздно вечером снова явился к Мишке.

Мишкина жена встретила его хорошо, лучше, чем можно было ожидать, судя по отдельным высказываниям старого углежога. И все же на заре, прежде чем запрягать лошадей, он попросил у председателя ключ от избы — пустой, заброшенной и слишком просторной для одинокого человека. Но ведь Найду не приведешь в дом к Мишке. Там хозяйничала Жучка, веселая, серая лохматка с черными глазами, которые Мишка называл «умильными». Характера она была дружелюбного, однако, кроме Мишки, никого не признавала, даже хозяйку дома. Нежданного гостя она обнюхала, и ей не понравилось, что он пахнет чужой собакой. Поэтому Жучка повела себя с ним очень сдержанно, к превеликой радости Мишки.

— Небось-ка эту не приворожишь, не приманишь! — удовлетворенно сказал Мишка утром, когда они на минуту столкнулись с Андрашем: хозяин дома вернулся с ночной смены, а чужак торопился в поле.

— Нет, не приманишь, — улыбнулся Андраш. — Эта привязана к тебе и знает, что ты ей друг и на ее шкуру не польстишься.

— Живодер я, что ли! Зато Евсей горазд языком трепать: «Собака — лучший друг человека», это он летом твердит. А зимой торгует собачьим салом, против чахотки, говорят, помогает. Тьфу, окаянный!

У Мишки наготове была очередная история к случаю, однако Андрашу некогда было слушать.

Следующий день прошел в напряженном труде: чужак перевозил пшеницу на трех подводах сразу. Как назло, пошел дождь, комбайны остановились. Тем скорее нужно было перевезти под крышу все зерно, что было свалено под открытым небом. На третий день, направляясь на работу, он встретил у калитки Мишку, которого буквально шатало с недосыпу.

— Вот что, Михаил, — остановил его Андраш, — выдай мне в счет моей доли меру зерна. Вечером я привезу Найду.

— А с Евсеем столковался?

— Нет. Я его даже не видел. Но ты все же приготовь мешок. Пусть все будет, как я обещал.

— Ладно. За этим дело не станет.

Все возчики охотно согласились, когда он вызвался сделать последнюю ездку и привезти зерно с самого дальнего поля. Оттуда, от таежной опушки, до избушки углежогов было всего пять километров. Поздно вечером подъехал он к куче зерна, укрытой соломой. Тут было безлюдно. Костер сторожа светился вдалеке, на другом краю поля. Двум лошадям он подвязал торбы с овсом: чтобы не разбредались по полю и чтобы не попортили себе брюхо, накинувшись на рожь. Третью, самую резвую лошадь погнал к заимке.

Отыскать таежную дорогу оказалось не так-то легко. И на конское чутье тут надежды не было — лошадь не знала пути на заимку и, не вникая, шла, куда правили. Но когда они в темноте все же выбрались с пахоты на проторенную дорогу, лошадь спокойно и уверенно пошла по невидимой людскому глазу колее, меж зарослей кустарника, под сенью дерев, смыкающихся кронами над дорогой. Лишь когда телега въехала на вершину холма перед заимкой, стало чуть посветлее.

По-прежнему моросил дождь. Черные с желтыми краями облака гнало по небу, и в проблесках между ними показывалась желтовато-зеленая луна. Мрачно темнела молчаливо затаившаяся избушка.

Чужак попридержал лошадь. Прислушался, ждал. Пора бы уже собаке выбежать или подать голос — залаять, заскулить, все равно… Он сильно натянул вожжи, чтобы лошадь не шарахнулась, если вдруг Найда выскочит из кустов. С этой собаки станется…

Ветер дул со стороны избушки, значит, Найда не чует запаха. Должно быть, поэтому она и затаилась, не выбежала навстречу, не подает голос…

— Н-но, — он стронул лошадь. Руки его, державшие вожжи, дрожали. «Теперь уж должна бы отозваться, ведь чует, что по ее душу приехали».

К тому моменту, как поравняться с избушкой, он уже точно знал, что логово Найды пусто. Он развернул телегу у крыльца, чтобы лошадь поняла: дальше они не поедут, и остановил почти у самых ступенек.

Он слез с телеги, опустился на колени. Просунул руку в черную пустоту под крыльцом. Солома была остылой.

Он чувствовал, знал, что поиски его напрасны, и все же хотел убедиться воочию. Поднявшись на ноги, взглянул на дверь дома. Дверь была не тронута, он хорошо видел это при свете луны, проглянувшей из-за туч. Он взошел по ступенькам. Две доски посреди крыльца были выломаны. Он чиркнул спичкой: блеснули здоровенные гвозди в выдранной из настила доске. Теперь все стало ясно: отсюда, сверху, собаке накинули петлю на шею и вытащили наружу.

Он приладил доску на старое место, спустился с крыльца, сел на телегу. Вожжи привязал к передку — лошадь шла без понуканий.

Когда он нагрузил все три телеги и вернулся в село, уже занялось утро. Измученный, подавленный, брел он к месту ночлега. У калитки он снова столкнулся с Мишкой, который возвращался с гумна.

— Мешок тебе приготовлен, у печки стоит.

— Не надо.

Мишка пожал плечами.

— То ему надо, то не надо. Не поймешь, что за человек! — укоризненно качал он головой.

— Завтра все объясню.

— Как знаешь. Мое дело — сторона.

— Найду украли. Взломали на крыльце настил и вытащили ее.

Комбайны стояли, лошадям был дан отдых. Лишь грузовики сновали туда и обратно, свозя зерно под навес перед амбаром. Время до обеда тянулось медленно. Мишкина жена выставила чужаку угощение: жареную картошку, простоквашу, чай.

— Эк тебя озноб-то колотит, Андраш, — сказала старуха, видя, что он дрожит, сидя возле раскаленной печки.

— С недосыпу, — пояснил тот и, чтобы избежать дальнейших расспросов, вызвался отнести Мишке обед.

Мишка оживился при виде узелка со снедью.

— Присаживайся, бери ложку.

— Меня уже накормили.

— А не врешь?

Чужак мотнул головой.

В печи под сушилкой ярко горели толстенные дровяные поленья. Снаружи под навесом тарахтела веялка, скребли деревянные лопаты, подгребая зерно, пыхтел мотор, раздавался девичий смех, звучали мужские голоса, доносились звуки перебранки, резкие женские восклицания и дружный людской хохот.

Вдруг наступила тишина. Мотор остановился. Девки и бабы гурьбой ввалились в сушилку и расселись вокруг печи.

— Дядя Миша, пусти погреться, — попросила бойкая молодка.

— Лопатой бы проворней шуровала! Оно надежней, чем от такого старого пня, как я, сугреву ждать, — засмеялся Мишка.

В этот момент к чужаку подошла какая-то дородная баба:

— Найдина шкура сушится на чердаке у Евсея.

— Это Варвара, — поспешил вмешаться Мишка. — Та самая, что видела, как ты с арестантами якшался.

— И вовсе я не говорила, будто видела. А вот если к Евсею на чердак заберешься, сам убедишься, что я правду сказала.

Чужак ни словом не отозвался. Лишь лицо его было бледнее обычного.

— Да будет вам языками трепать! Шли бы лучше работать, — раздраженно воскликнул Мишка.

Девчата знай себе пересмеивались. Варвара, растолкав их, уселась на лежанку и, словно сделав свое дело, теперь помалкивала.

Когда мотор снова затарахтел и бабы убрались восвояси, Мишка обратился к молча сидящему товарищу:

— Не было у тебя собаки и нет. Баста! Жучка ощенится, любой из щенков будет твой.

— Не надо мне.

— С Евсеем не связывайся.

— Оставим этот разговор!

— Я тебя по дружбе прошу: не принимай близко к сердцу. Да и Варвара эта… Хлебом ее не корми, только дай посплетничать. Оттого она и толстая такая!

Чужак кивнул.

Мишка с беспокойством всматривался в его лицо, затем махнул рукой. Подправил огонь в печи и подбросил толстенных длинных поленьев.

Дождь прекратился, ветер чуть подсушил дорогу. «Запрягай!» — послышалась в стороне команда. Чужак поднялся и пошел к лошадям.

У конюшни стоял Евсей — чисто выбритый, умытый, даже физиономия была еще розовой. Он зашагал прямо к чужаку.

— Значит, собаку мою ты упустил?

— И так можно сказать, — тихо отозвался чужак.

— Можно сказать и так, и этак, а я тебе одно скажу: изволь-ка уплатить мне за убыток! — Тонкий и злой голос Евсея срывался на визг.

Два-три возчика подступили поближе, еще сами не зная, отведена ли им роль зевак, или же придется вырывать Евсея из рук чужака.

Но тот не шелохнулся и не ответил Евсею.

— Давай-ка раскошеливайся! Я требую, чтобы ты уплатил!

— Кто убил собаку? — спросил чужак. Спросил тихо, и все же Евсей попятился. Отступив на безопасное расстояние, он снова перешел на крик:

— Это уж тебе лучше знать, раз ты хозяином над ней назвался! — Затем, напустив на себя хладнокровный вид, добавил: — Говорят, ее сверху петлей вытащили. Выходит, чужой кто-то был?

— Ты тоже для нее стал чужой. Так что вполне могло быть твоих рук дело.

— Слышали, что он несет? — Евсей обратился к окружающим. — Я, вишь ты, для Найды чужой! Хороша шутка, нечего сказать! — С резким смехом он уставился в глаза чужаку.

Наступило долгое-долгое молчание. Евсей даже побледнел, дожидаясь ответа, но не стронулся с места. Возчики стояли в нерешительности.

— Поговорили, и будет. — Голос чужака звучал хрипло. — У Михаила приготовлена мера зерна. Можешь взять.

— Не надо мне зерна! Ты мне за собаку деньгами плати.

— Хватит, Евсей! Заткнись, слышишь? И уноси отсюда ноги, да поживее! — не выдержал один из возчиков помоложе. — А не поспешишь убраться, то от меня получишь свой должок, ежели этот человек, бог весть почему, стесняется. — И он сунул под нос Евсею увесистый кулак.

— Только вас, сопляков, тут не хватало, — хорохорился Евсей, видя, что два других возчика схватили товарища и крепко держат его за руки. Чужак первым покинул сборище. Подошел к лошади, набросил на нее уздечку и повел послушную животину к телеге.

Уборочная еще не успела закончиться, как Евсея назначили заведующим птицефермой, а чужака — лесничим. Андраш отказался от предложенного ему дома и испросил разрешения поселиться на заимке, где летом жили углежоги.

— Ну ты и учудил, дурная голова! — корил его Мишка.

— Зимой там будет еще лучше, чем летом.

— Вернее сказать, там и летом-то далеко не благодать. В жару от комаров и мошки спасу нет, а зимой от белых мух да от студеных ветров натерпишься.

— В лесу всегда затишье, какие там ветры.

— А хоть бы и так — морозов, что ли, мало? Запугивать тебя не стану, выдержать, конечно, можно. Только ведь зимние сумерки такую тоску нагонят, и дорогу заметет — ни проехать, ни пройти, как в тюрьме очутишься. А лошади от волков покоя не будет…

— Ничего не поделаешь…

— Может, с нечистой силой спознался? Неужто тебе люди так опостылели? — спросил Мишка, стараясь выдать свои слова за шутку.

— Не в том дело, Миша. Это люди не хотят со мной знаться.

— Ты сам виноват!

— Не будем об этом спорить.

— Я и не спорю. А то еще напустишь порчу!

— Будь у меня такая сила, уж я бы ею воспользовался. Только я бы ее на другое употребил…

— Ты что, шуток не понимаешь?

— Понимаю. Хотя в моем положении ничего удивительного, даже если бы и не понимал.

Мишка только головой покачал.

И чужак обосновался на заимке. Набрал по селу кирпичей, добавил глины и сложил печурку. Первый же осенний ветер в точности обозначил места, где следовало проконопатить мхом.

В село он наведывался изредка. Полученное на трудодни зерно хранил у Мишки и брал по частям, когда кончалась мука и надо было ехать на мельницу. В таких случаях он заодно заглядывал в магазин и в сельсовет.

Хлебы пек себе сам, пол по субботам отскабливал дочиста. Дров хватало, растопки было и того больше: он мастерил топорища, оглобли и полозья к саням.

Теплый подпечек обжили кролики — Мишка как-то привез в подарок самца и самку.

Мишка не упускал случая заглянуть к приятелю. Возил ли с поля солому, выбирался ли за сеном или за дровами — всегда делал крюк, чтобы заехать на заимку. Ну и конечно, выбирал подходящий денек — солнечный, морозный, когда крепкий наст скрипит под полозьями. И всякий раз запрягал чалую лошадь, которая все лето пробыла с ними в тайге. Отогревшись в жарко натопленной избушке, Мишка пускался в долгие беседы с приятелем. О том, что пишут в газетах, и о том, что толкуют на селе. Об очередных россказнях Варвары, о войне, о колдунах и о священниках. И даже о Евсее, которого уже успели прогнать с должности: заведующий птицефермой попался на краже яиц. Приятели условились, что по весне опять подрядятся на пару жечь уголь. Лишь о собаках и о прошлом промеж них никогда не заходило речи.

Мишка был не единственный гость на таежной заимке. Сюда заходили обогреться лесорубы, а в пургу, в непогодь зачастую оставались и переночевать.

Незабудки. (Перевод Т. Воронкиной)

Перед выходом из зоны к нам подошел доктор Шаткин.

В бараке для тяжелобольных было два покойника, и нас послали рыть могилу. Нас — значит, меня, санитара этого отделения, и двух выздоравливающих: Титова, больного-сердечника, и Лаврова, у которого легкие были не в порядке. Титов — человек молчаливый, пожилой, по профессии плотник; плечи у него покатые, спина сутулая, словно он постоянно таскал на горбу тяжелое бревно. Лавров — бывший шахтер, помоложе, крепкий, жилистый, с бледным лицом; движения его выдавали нервозность, а характер был вспыльчивый и вздорный.

Я не люблю незабудки. Не люблю само название, не люблю их показную скромность, блеклую голубизну и отсутствие запаха; не люблю женщин и мужчин с выцветшими, бледно-голубыми, как незабудки, глазами. И не люблю свойство собственной натуры — неумение забывать.

Этот мой рассказ тоже будет своего рода воспоминанием — воспоминанием о незабудках, но ярко-синих и пахучих… хоть бы оно отвязалось наконец! Но оно преследует меня, и я вынужден рассказать эту историю от начала до конца — хотя бы самому себе, если уж не кому другому.

— Могилу ройте на троих, — сказал он. И, повернувшись ко мне, тихо добавил: — Приветов тоже не нынче завтра…

— Нам без разницы, — буркнул Титов. — На троих так на троих.

Было раннее утро. На востоке виднелось солнце, которое в эту пору года вообще не скрывается за горизонтом. Словно вращаемое на гончарном круге, оно непрерывно двигалось по краю небосклона и никогда не поднималось так высоко, чтобы можно было увидеть его над головой. К полудню оно переходило в южную часть неба, в полночь стояло на севере; сейчас, утром, плыло вдоль восточной кромки небес.

Прихватив лопаты, кирку, тяжелый лом, мы двинулись на работу; в сумке из мешковины у каждого припасена хлебная пайка. Когда солнце переместится к западу и мы вернемся в лагерь, получим баланду и кашу, положенные обед и ужин.

Значит, рыть и на Приветова тоже… Нам же лучше. Наконец-то доктор Шаткин подумал не только о больных, но и о нас… Вырыть могилу сразу на троих легче, чем сперва на двоих, а потом еще одну…

У доктора вечно одни больные на уме, в особенности тяжелые, а санитаров он гоняет почем зря. Однажды, как раз во время страшных морозов, он разнес меня в пух и прах, и именно из-за Приветова. А между тем Приветов сам попросился в уборную, и я только помогал ему подняться с постели, когда вошел доктор Шаткин. «Почему не подкладываете судно?.. Ах, он не захотел и сам попросился в уборную? А вы, конечно, и рады такую просьбу уважить. Уж больно вы тут обленились да избаловались! А может, вам эта работа надоела? Так я могу вам выхлопотать другую, чтобы узнали на морозе, почем фунт лиха… Почему в палате такая холодина? Небось проспали вместо того, чтобы протопить как следует. Санитару и без того не холодно, а больные хоть пропади пропадом?» И все это перед больными, когда авторитета у тебя и без того кот наплакал. Да и в палате вовсе не было холодно. Но Шаткин верен себе: у него только больные в почете, а здоровых людей он словно бы и в грош не ставит. Впрочем, сам-то он человек здоровый — приземистый, широкоплечий и широколицый. Родом Шаткин из деревни и по образованию всего лишь фельдшер. Но доктор Баев — уж он-то настоящий врач, с институтским дипломом — передал в его ведение все больничные дела. И при осмотре больных очень считается с мнением Шаткина…

Странно, что на сей раз Шаткин решил избавить нас от лишнего труда, и странно, что велел копать могилу для живого человека… А впрочем, что здесь плохого? Приветову теперь уж ничто не повредит.

Мы, больничная обслуга, Приветова не любили. Больной он был капризный, придирчивый, грубый. Конечно, мы молча сносили его придирки, делали все, что предписано правилами лазарета и требованиями всевидящего Шаткина, но любить его — тут уж нас даже сам Шаткин не мог бы заставить.

Пока у Приветова хватало сил двигаться, в лазарете частенько случались пропажи. Больные, естественно, требовали свои вещи с нас — стыд и позор! Мы грешили на Приветова, и однажды ночью я собственными глазами убедился, что не зря. Приветов даже здесь, в лазарете, не забывает старых привычек: ни для кого не было секретом, что у него двенадцать судимостей за кражи.

Как-то ночью во время дежурства я сидел у печки; думал о своем, иногда погружался в дремоту, иногда подбрасывал угля в «буржуйку», смастеренную из большой железной бочки, кажется, Лавровым. Время от времени оглядывал палату: больные спали спокойно, везде полный порядок, и я снова усаживался, прикрывал глаза. Через какое-то время, когда я почувствовал, что пора подбросить в печку угля, я открыл глаза и тут заметил, что Приветов осторожно протянул руку под соседнюю койку и с оглядкой, выдерживая долгие промежутки времени, вытаскивает что-то из сундучка у своего соседа. (Это случилось в тот период болезни, когда Приветов уже не в силах был подняться с постели.)

Закоренелый жулик тянет к себе поношенный свитер соседа, рваный зеленый свитер — цвета его я, конечно, не мог разглядеть в полутьме, но вещь эта была мне хорошо знакома. Из-под полуопущенных век я следил за манипуляциями Приветова. Давай работай, старайся! А я подожду, пока добыча перекочует к тебе и ты ее припрячешь. Ведь спрятать он может только у себя в постели, а когда решит, что все шито-крыто, я подкручу фитиль в лампе поярче, вытащу с таким упорством и ловкостью раздобытую вещь и разоблачу Приветова перед всеми. Наконец-то расквитаюсь за многочисленные обиды. Пусть больные убедятся: санитар тут ни при чем…

Но ведь придется переполошить больных; поднимется шум, перебранка, а назавтра подскочат ртутные столбики термометров и, не дай бог, откроются кровотечения. Нет, овчинка выделки не стоит! Пускай Шаткин сам разбирается. Он у нас все видит, все замечает, так пусть и это увидит…

С утра я, конечно, первым делом доложил:

— Приветов украл у Сидоренко зеленый свитер и спрятал у себя в наволочке.

— А хоть бы и так — не все ли равно?

— Мне, — я решил помалкивать о сведении личных счетов, — не все равно. Просто возмутительно, что в палате происходят кражи.

— Возмутительно? — Шаткин посмотрел мне в глаза насмешливо, как умел только он.

— Да, это возмутительно — обокрасть своего умирающего товарища.

— А вот меня это ничуть не возмущает. Законный владелец свитера Сидоренко умрет через неделю, Приветов переживет его на месяц, от силы на два. Чего он так дался вам, этот свитер?

— Больные подозревают в воровстве санитаров.

— Против этого существует иной способ защиты: надо бы составлять опись и сдавать личные вещи на склад. Но склада у нас нет. Все вещи останутся здесь: Сидоренко и Приветова, ваши и мои. Только чуть раньше или чуть позже. Весь смысл в том, чтобы чуть позже; это и должно быть предметом вашей заботы! Ясно?

Тропинка к кладбищу, расположенному километрах в двух-трех от барака, вела по мягкому, мшистому кочкарнику, меж камней и чахлых кустиков карликовой березы. Мы шли без конвоя — какое облегчение для души! И весной — какое счастье; и подальше от лазарета — экая благодать.

Ко всеобщему удовлетворению, хотя и вопреки правилам, нас отпустили без конвоя. Конвоиры, вместо того чтобы с винтовками вышагивать позади нас, отправились на ближнее озеро бить острогой крупных щук. Щуки, похожие на бревна-топляки, неподвижно застыли в воде, карауля добычу. Наши охранники, парни бравые и бездушные, поступили совершенно правильно, ведь они хорошо понимали, что мы не смогли бы, да и не захотели бы убежать. Какой же дурак пустится в бега по тундре летом, когда в эту пору здесь, на севере, тысячи рек и болот делают ее непроходимой? А ниже, к югу, непроходимой стеной тянется тайга. До ближайшей железнодорожной станции две тысячи километров, даже если идти напрямик, но ведь и станция — еще не конец пути… Охрана знает, и мы знаем, что бежать надо в марте — на лыжах, запасшись топором, компасом, а главное, отчаянной решимостью. В марте! Когда уже наступают дни, но и ночи пока еще не пропали, когда еще не началась оттепель и лед держит прочно. Только и забот что сверяйся с компасом: все дороги перед тобой прямые как стрела, ведь проторенных дорог нет ни единой. Но зато и препятствий нет: либо пан, либо пропал.

Мы, трое доходяг, бредущих по тундре, и не помышляли о побеге и — хотя и стеснялись говорить об этом вслух — питали надежды: изменится же когда-нибудь все это… Сейчас некоторая видимость свободы словно бы позволила легче дышать — хотя всего лишь в фигуральном смысле: ведь в разреженном воздухе Заполярья человек быстро начинает задыхаться.

Несколько дней весны, перешедшей в северное лето, изменили мрачный пейзаж, долгой зимою окрашенный лишь в черно-белые тона, а точнее, серо-белые и черно-серые. Сейчас нога мягко проваливалась в ковер из зеленого мха, а серебристый ягель почему-то напоминал игольчатый убор голубых елей в далеких краях. Моховая подстилка хлюпала под ногами, но здесь, на севере, болота неопасны: мерзлая почва никогда не оттаивает до глубины. Средь темно-зеленых кустиков клюквы каплями застывшей крови мелькают исчерна-красные прошлогодние ягоды. Непуганые птицы клюют ягоду и лениво отлетают в сторону, когда мы подходим совсем вплотную. Сейчас самая пора собирать прошлогоднюю ягоду, но уже цветет и клюква этого года, лето шагает след в след за весною, торопясь вступить в свои права.

Кладбище находилось на берегу бурлящего ручья, на взгорке меж скал, где поверх мохового покрова у подножья скал, среди речной гальки — повсюду пестрели темно-голубые незабудки на высоких стеблях. Их приторный, пьянящий аромат не походил ни на какой другой цветочный запах…

Возможно, это был всего лишь самообман и мир казался столь прекрасным оттого, что всю зиму мы прожили в мутном черно-сером полумраке и даже снег не был таким ослепительно-белым, как сейчас на сопках вокруг, когда солнце пронзает их склоны золотистыми копьями своих лучей. Ведь зимою единственная вызывающая немое восхищение небесная красота — это радужные переливы северного сияния — уходящие вверх, к самым звездам сверкающие столбы, подобные трубам гигантского церковного органа…

Я опустился на колени, чтобы коснуться глазами и лицом этой красоты, чтобы вдохнуть полные легкие, вобрать в себя этот ни с чем не сравнимый аромат.

А ведь насколько мне было известно, незабудки не имеют запаха. И я от многих слышал, что полярные цветы вообще не пахнут…

И вот тебе на, как в сказке: распоследнему бедняку достается самый драгоценный подарок. Полярные незабудки крупнее, красивее, ароматнее тех, что растут в благодатных широтах.

Сорвать их у меня не хватило духу.

Среди цветов и пышного ковра мхов проплешинами выделялись голые могильные холмики; на желтоватой глине с камешками вперемешку не проклюнулось ни травинки. Это быстро отрезвило меня, напомнив, где я нахожусь и зачем пришел. В ногах могил, вырытых зимою и теперь осевших, вместо крестов торчали воткнутые в землю дощечки. На дощечках вместо имени-фамилии покойника жирно чернильным карандашом выведен номер.

Шахтер Лавров трогал каждую дощечку, со знанием дела проверяя, достаточно ли прочно она стоит.

— Это ж надо так продержаться всю зиму с буранами, чудеса да и только!

— При чем тут чудеса? — проворчал плотник. — Воткнули поглубже, вот они и вмерзли в землю. Доски здесь не гниют. Простоят целехонькие хоть до второго пришествия. Буквы, цифры — другое дело, эти недолго сохраняются, до первых дождей. А могильные отметины, ежели доска небольшая, остаются. — Он махнул своей широкой рукой. — Никакому ветру их из земли не выворотить.

Начали мы с перекура. Положили инструменты на камни — чем не скамьи? — и уселись без опаски промочить одежду.

Первым поднялся Титов. Присмотрел подходящее место, на плотницкий лад широкими шагами отмерил участок могилы на троих и снова сел на черенок кирки.

— Мох снимем лопатами, — распорядился он. Мы встали, все трое.

Пока напарники мои готовились приступить к работе и загрубелым ногтем пробовали острие лопат, я поспешил к отведенному под могилу участку и оборвал все цветы до единого там, где мы все равно бы их затоптали. Затем я прикрыл стебли цветов торбой с хлебом и прижал сверху камнем, чтобы их не разметало резким порывом ветра.

Лопата брала землю лишь на полпяди: под слоем мха лежала вечная мерзлота. Земля чуть оттаивает лишь к концу лета, да и то на глубину заступа… Как и мы сами. Кожа радовалась весеннему солнцу, но внутри, в душе, до непроницаемой глубины все было сковано вечным льдом, которому, пожалуй, уже никогда не растаять.

Слой мха мы сняли и отложили лопаты. Теперь в ход пошли лом и кирки. Лом помогал выворачивать камни покрупнее, кирки расширяли могилу. Под ударами металла о камень высекались искры, в лицо нам летели осколки льда и мерзлые комья земли.

Мы работали молча и торопливо, нам хотелось скорее покончить с работой, которая душе давалась тяжелее, чем телу. Теперь уже нам и не вспоминалось наше утреннее приподнятое настроение, когда мы с такой охотой уходили из лагеря; но тоскливо нам было не оттого, что мы рыли могилу. Мы копали яму. Всего лишь яму, которая нам была не нужна. Даже если мы умрем, нам не нужна будет яма. Кому это надо, чтобы вечная мерзлота оберегала наши останки от тлена? Ведь здесь, по рассказам, находили в земле мамонтов, у которых на костях еще сохранилось мясо.

К обеду мы успели углубиться на метр. Земля насквозь промерзлая, пришлось изрядно потрудиться, мы даже вспотели.

— Хватит, — сказал Титов, рукавом рубахи размазывая по лицу пот вперемешку с грязью. Кирку он пристроил поперек угла ямы так, что черенок лег на ее края, и сел, свесив ноги вниз. Судя по солнцу, должно быть, наступил полдень. Титов неторопливо достал из кармана штанов кисет, скрутил цигарку, закурил. Мы с Лавровым стояли.

— По правилам могила должна быть в метр шестьдесят, — сказал Лавров, демонстративно не садясь. Ему не нравилось, что Титов один решает за всех.

— Правила нам тоже известны — метр шестьдесят. Но тут и метра за глаза хватит. Можно не бояться, что от покойников запах пойдет.

— Если так рассуждать, то и полметра сгодятся.

— Э, нет, метр должен быть беспременно. Ежели волк забредет, а уж в особенности песец, так чтобы не выкопал.

— Или метр шестьдесят, как положено, или полметра, если рассуждать по-твоему.

— Ну забросай обратно на полметра, — огрызнулся Титов. — А ежели тебе так уж неймется, то валяй ковыряйся в одиночку, пока свои метр шестьдесят не выберешь. — Он отвернулся, чтобы не видеть нас, и смотрел на мчащуюся средь скал речушку.

Лавров сверлил взглядом его спину, затем повернулся ко мне. Но я не ответил на его взгляд, и он, пожав плечами, отошел к поросли карликовой березы. Ему нужно было наломать подходящих веточек для мундштуков. Сам-то Лавров был некурящий, однако в свободное время всегда мастерил мундштуки. Вечера напролет просиживая у печки, он раскаленной проволочкой выжигал сердцевину и украшал свои поделки узорами.

Титов по-прежнему сидел, уставясь на речку, но я чувствовал, что сейчас и он думает о незабудках.

— Хорошо пахнут, — неуверенно сказал я.

Титов, не оборачиваясь, кивнул.

Мне хотелось нарвать цветов побольше, но вся уйма синих незабудок за участком наших работ словно бы и не принадлежала мне. Словно бы какой-то запрет удерживал меня — запрет против жадности.

Лавров вернулся к яме с целым пучком веточек-заготовок и прихватил с собой торбу с хлебной пайкой. Положив свои кирку и лопату на угол ямы напротив Титова, он уселся на них, свесив ноги вниз, вынул хлеб и с аппетитом принялся есть.

Я не пошел за цветами; сел, как и они, на свои инструменты в третьем углу ямы. Мы сидели по углам, как первые три «камешка» при игре в мельницу. Как знать, кого посадит в четвертый угол тот, кто затеял с нами эту игру и кого мы здесь зачастую называем судьбою… Под нами непрестанно и многозвучно шумела речушка. С грохотом перекатывала камешки, шипя и пенясь, ударялась о скалы. Слышно было, как всплескивались брызги и, падая вниз, ударяли по воде. Запаха незабудок мы уже не чувствовали. Должно быть, успели принюхаться.

Мы молча сидели в тишине, нарушаемой лишь монотонным шумом течения. Возвращаться домой было рано. Мы сидели, как чернорабочие в любом краю земли после завершенных трудов, в ожидании захода солнца. Хотя здесь и в этом отношении обстояло иначе: солнце вообще не уходило за горизонт.

Когда солнечный диск переместился к западному краю небосвода и мои товарищи засобирались уходить, я наспех подравнял собранный утром букет. Что я несу его доктору Шаткину, не вызывало сомнения.

Мы взвалили на плечи потяжелевшие инструменты и легкие, опорожненные сумки и двинулись к лагерю. Домой…

Когда я постучал в дверь амбулатории (которую я на совесть побелил известкой), доктор Шаткин дозировал порошки на небольших аптекарских весах.

— Доктор, незабудки-то пахнут! — Я быстро протянул ему букетик. Возможно, я даже покраснел: не в моих привычках было подлаживаться к начальству.

Он наклонился, понюхал цветы, и его нервные руки тотчас же наполнили водой аптечную мензурку с серыми пометками делений на стенке.

— Странно, не правда ли? Незабудки, к тому же полярные, и чтобы пахли!

Шаткин взял у меня из рук букетик, снова понюхал и уже собрался было поставить его в посудину с водой. И неожиданно вскинул на меня глаза.

— Отдайте эти цветы Приветову. Несколько штук я себе оставлю… Хотя нет! Не стоит рознить букет… Приветов пока еще в сознании. Это будет для него последняя радость.

Я ничего не ответил.

— Вот, держите мензурку. И отнесите ему прямо сейчас. Завтра утром, — нервно добавил он, — уже может быть поздно.

Я кивнул. С мензуркой в одной руке и с букетом в другой я локтем нажал на ручку двери. Шаткин не поблагодарил за цветы.

Палата находилась шагах в десяти, максимум в двенадцати от амбулатории. Я нес человеку цветы с его собственной, только что вырытой могилы. По-моему, я состарился, пока прошел эти двенадцать шагов.

Дрожь колотила меня, однако я изобразил на лице улыбку и приблизился к койке Приветова. Больной лежал с открытыми глазами и все же он вроде бы не видел меня.

— Вот, Шаткин тебе прислал, — сказал я с заученной, профессиональной веселостью и постарался держать букет так, чтобы Приветову было видно. Хотя сам-то я думал, что все это ни к чему, в таких случаях не нужны цветы и вообще ничего уже не нужно, и Приветов сейчас сердито или равнодушно закроет глаза. К тому же он не любил, если к нему подходили, когда он не звал.

Но его маленькие черные глазки уставились на цветы; затем взгляд их перешел на меня, и в них мелькнуло нечто похожее на признательность.

— Они пахнут, — осмелев, добавил я и, чтобы отклонить благодарность, повторил: — Доктор велел передать.

Теперь мне почудилось в глазах Приветова желание понюхать цветы. Я поднес букетик к его лицу.

Не знаю, понюхал ли умирающий незабудки, не знаю, почувствовал ли он их запах. Черные глазки абсолютно ничего не выражали. Они вновь были устремлены куда-то вдаль, за пределы побеленных больничных стен.

Я торопливо поставил мензурку на тумбочку, торопливо сунул цветы в воду и торопливо на цыпочках вышел из палаты; мною овладела непонятная растерянность, словно я совершил какой-то подлог, коварный обман, какой-то дурной поступок. Но в чем я провинился, мне было неясно.

Незабудки в букете еще не успели увянуть, когда Приветова не стало.

Мы вынесли покойника в небольшое строение, служившее моргом, и приступили к уборке. Мой напарник мыл тумбочку; незабудки он выбросил в мусорное ведро. Я же пошел во двор вытряхивать соломенный матрац. Впрочем, матрацы набивались не соломой, а стружкой, которую сюда доставляли со стройки… Когда я вытряхнул мешок, вместе со стружками на землю вывалились пять деревянных ложек — последняя добыча Приветова.

Я подозвал завхоза.

— Смотрите! — Я показал ему свою находку.

Из вороха белых стружек торчали выкрашенные коричневой краской копеечные ложки. Завхоз потрогал их носком башмака и засмеялся.

— До последнего издыхания… — сказал он.

Как раз в этот момент по двору проходил Шаткин.

— Доктор, вы только взгляните, вот, оказывается, куда подевались ложки! — окликнул его завхоз — мужик крепкий, упитанный.

Шаткин подошел. Взглянул на деревянные ложки и помрачнел.

— Надо их продезинфицировать, — распорядился он.

— Чего карболку зря переводить! — возразил мордастый завхоз. — Такие ложки не входят в инвентарную опись, я их безо всякой расписки получаю из барака выздоравливающих.

— Делайте, как считаете нужным, — сказал Шаткин. Он сердито посмотрел на завхоза, затем на меня, повернулся и ушел.

Завхоза он недолюбливал, это я давно знал. По его мнению, завхоз был повинен в плохом больничном питании. Поэтому, стоило ему хоть чуть разжиться деньгами — Шаткин получал нечто вроде жалованья, — он обычно покупал в ларьке компот для Приветова и других тяжелобольных. Его месячной зарплаты хватало на шесть банок компота, ну и кое-что оставалось на папиросы.

Все ближе и ближе. (Перевод В. Елъцова-Василъева)

Сорок дней заняла дорога от Красноярска до Дудинки. Стало быть, за день мы проходили в среднем километров пятьдесят пять. Но все это я высчитал позже, задним числом… Собственно, только теперь, глядя на карту да еще понаслышке, знаю, что на берегах Енисея расположены города Енисейск, Туруханск, Игарка.

Все эти сорок дней мы даже не ведали, что над нами есть небо. Еду нам в трюм спускали в ведрах на веревке, воду подавали по резиновому шлангу. Таким же манером наверх поднимались, раскачиваясь над нами, параши с мусором и разными нечистотами — их вытягивала «обслуга» из числа осужденных на короткие сроки, народ привилегированный, вызывающий у других зависть.

Енисей — река раздольная, быстрая, величавая. Под Красноярском, сходя на дно баржи, где мы увидели Енисей впервые, он достигает вширь двух-трех километров, у Дудинки же, на две тысячи двести километров ниже по течению (и ближе к северу), где мы его увидели во второй раз, его ширина семь-восемь километров, и лишь в солнечную погоду — стало быть, изредка — можно разглядеть противоположный берег. Ну да полно! Все прочее, что можно бы рассказать про эту реку, я и сам знаю с чужих слов.

Вдоль огромной баржи, деля ее надвое, тянулась стена из толстенных досок. В той половине, где находились мы, на трехэтажных нарах (и под ними) ютилось восемьсот человек. На другой половине наверняка столько же. Следом за нами — это обнаружилось только при высадке — шла точно такая же баржа.

В книгах про Енисей пишут как о самой полноводной реке в мире. То, что увидели мы в Красноярске и Дудинке, подтверждает сказанное в книгах, ан с другой стороны, пережитое нами в пути как бы опровергает это…

Мы прели в невыносимой жаре, в зловонной духотище средь запахов испражнений, пищевой гнили, пота, источавшегося давно не мытыми человеческими телами. Люк на палубу открывали, лишь когда опускали и поднимали ведра и параши, но приближаться к трапу в эти моменты запрещалось. Подчас какой-нибудь сердобольный охранник (но отнюдь не кто-то из работающих наверху привилегированных зеков) просунет под дверь деревянный брусок или полено, и тогда через крохотную щелку к нам попадало немного свежего воздуха. Воды мы получали в день по две кружки, это значит пол-литра, ну, правда, еще и пол-литра баланды.

«Воды! Воды!» — кричали хором тысяча шестьсот человек на каждой барже. Посреди самой полноводной в мире реки…

А вода, которой наполняли бочку через спускаемый сверху резиновый шланг, отдавала сильным привкусом резины и нефти. В первый же день при раздаче воды вспыхнула ожесточенная, зверская потасовка. Однако тут же в этом одичавшем стаде нашлось несколько крепких мужиков, справедливых до беспощадности — и впрямь то были мужики незаурядные, — и вот уже при второй раздаче каждый получил причитающуюся ему долю.

И все равно дизентерии избежать не удалось. Уже к концу недели болезнь скосила многих. Дизентерийным давали воду получше, кипяченую, в отдельных ведрах, но всего-то по кружке на день. Больных было много, котлов же для кипячения воды мало. Ну, ясное дело, большинство больных требовало и свою порцию некипяченой воды. В пути сорок человек скончалось.

В Дудинке, когда пришла пора высаживаться с баржи, триста человек унесли в санчасть на носилках. Остальные на своих ногах пошли в ближайшие бараки. Одни шли, другие еле тащились. Я, к примеру, мог ступать лишь на правую ногу, левую же, сцепив пальцами ниже бедра, переставлял вперед шаг за шагом, потому как все бедро и все икры были сплошь в иссиня-черных кровоподтеках. Цинга. И надо же, прибыли мы как раз в те места, где и без того люди гибли от цинги. А ведь какими отборными парнями мы были: легкие в полном объеме, сердца здоровые, зубы целы и много чего уже успели вынести, словом, таких, как мы, только и подавай на север. Дни, предшествовавшие отъезду, мы провели на сортировочном пункте, где врачи в белых халатах и разные начальники в форме обследовали наши тела, смотрели в рот, и, если у кого-то недоставало более пяти зубов, его уже считали негодным. Щупали наши мышцы, заглядывали нам в глаза. Да, и в глаза тоже…

И будто нарочно без конца издевались над нами. За день до погрузки на баржу нам было дозволено накупить в лавке папирос, кто сколько хотел. Мы все свои деньги выложили, чтоб запастись на долгую дорогу. Даже некурящие брали табак — за неимением ничего другого и ради удовольствия своим товарищам.

Перед погрузкой — обыск. Отобрали у нас все металлические вещи, папиросы, табак, спички, а еще все наши чемоданчики, сундучки и ящички. На дворе «сортировочной станции» после нас остались метровая куча из табака и папирос и целый холм из чемоданчиков и ящичков — неплохая добыча для кого-то.

Курево и спички конфисковали по причинам пожарной безопасности. Небольшие чемоданчики, сопровождавшие нас в столь долгом пути, изъяли потому, что на них были или могли быть металлические части. А металлические предметы, как гласит тюремная наука, являются средством для подготовки к побегу. Значит, пока мы ехали по железной дороге, они таковыми не являлись? А теперь что же — стали таковыми?

На сей раз обыск был столь тщательный, что табака лишились даже завсегдатаи тюрем, матерые воры-рецидивисты. Впрочем, их и это не застало врасплох. Откуда-то взялись у них старенькие, вырезанные из дерева трубки, какие-то оставшиеся от прежних времен устройства и приспособления, насквозь пропитанные табачным соком. Часть трубок измельчалась в порошок, которым набивали сохранившиеся трубки. С огнем было много проще. Вырванный из телогрейки клочок ваты клали на дощатые нары, сверху придавливали куском доски, выломанной из тех же нар, и, действуя как катком для белья, начинали сильно и быстро растирать. И минуты было довольно, чтобы вата задымилась. Надо живо разорвать ее надвое, раздуть хорошенько, и вот сразу от двух тлеющих клочков может прикурить хоть сотня людей!

Те, кто снаряжал нас в путь, были воры без стыда и совести. Захотели разжиться на нашем табаке и чемоданчиках, распростились с нами в надежде, что никогда больше не свидимся, впрочем, если точнее, то даже прощанием нас не удостоили. Те же, что встречали нас в Дудинке, так или иначе видели в нас сотоварищей, работников, а поскольку в тот год мы оказались первым этапом, присланным сюда, на север, то в нашу честь отрядили духовой оркестр.

Наверняка они руководствовались добрыми намерениями, однако психологи были прескверные. Люди с почерневшими ногами мрачно взирали на раздутые щеки трубачей. Ведь они воспринимали это не иначе как очередное глумление.

Берег, на который мы сошли, выглядел так, будто где-то совсем рядом должна была находиться криво поставленная меж камней треснутая, расшатываемая ветром доска, а на ней предостерегающая надпись:

«Внимание! Следующий шаг ведет в бездну!»

Песни. (Перевод В. Елъцова-Василъева)

В том порту уже небось вовсю крутятся-снуют электрические лебедки, мощные подъемные краны. А во времена оны, когда я был там, обходились одними мускулами да песнями.

В зимнюю пору — ночью (ночь только зимой бывает), летом — днем (потому как летом солнце не заходит), в дождь, в снег, в метель, недели, месяцы, годы напролет нескончаемо пел, гремел порт, от которого рукой подать до устья великой северной реки, до заледенелого океана:

Раз-два, взяли!

Еще — взяли!

Еще — сильней!

Еще — дружней!

Нет, не подъемные краны вытягивают из судовых трюмов железные балки.

Раз-два, взяли!

Еще — взяли…

Идет погрузка брусьев в вагоны. Издали люди точно муравьи, волокущие на себе тонкие спичинки.

Еще — сильней,

Еще — дружней…

— и вот уже увесистая машинная деталь выползает из судового чрева.

Одна партия поющих смолкла, отдыхает, тяжело переводя дух, остальные же десять поют. Часть из них заводит уверенно, с подъемом:

Раз-два, взяли…

А вот у тех песня на выдохе. Лишь кто-то один хрипит с нечеловечьим надрывом, силясь удержать груз на своих могутных плечах. Мышцы ног напружились, дрожат. Стоит товарищам промедлить, не пособить, и рухнет он под железной балкой, расплющит она его.

Но нет, воспрянули другие, и вмиг обернулся песней святой долг товарищества:

Раз, и дружней!

Еще — сильней…

— исторгают легкие последний звук. И тут же снова:

Еще взяли…

— и наконец самое тяжелое позади.

Эта песня звучит ночью и днем, зимой и летом, провожая в путь-дорогу тысячи тонн железа, цемента, сотни тысяч кубометров бревен. Она доносится из нижней части порта, и сверху, с лесосклада, где грузят бревна в вагоны, и со стороны двух барж, с которых выносят доски и рейки, и совсем с другого конца, откуда ползут, спотыкаясь, рельсы, железные балки и еще какие-то немыслимого вида машины, засаженные в деревянные клетки.

Вот с одной из барж тащат наверх большущие двухметровые ящики с оконным стеклом.

На спине у Жака точно такой двухметровый ящик. Он спускается с баржи по наклонным мосткам упругим быстрым шагом, без видимого напряжения. Только по жирно намалеванным на ящиках черным цифрам можно узнать, что в этом ящике сто два килограмма, в другом — сто четыре, в третьем — сто двенадцать, потому как по лицу несущего не определить, какой вес на спине: лицо смуглое или, пожалуй, смугловато-румяное и к тому же улыбающееся. Ступив на плоскую твердь берега, Жак тихо запевает свою песню, особенную:

Пари, о мон Пари… —

и лишь одна-единственная легшая поперек лба хмурая морщина разительнее всего выдает степень физического напряжения или работы мысли.

У него лицо чужака, резко очерченное, печальное даже в улыбке, с признаками молодой, бунтующей крови.

Жак худощав, но широкие его плечи под стать размерам ящика. Ноги длинные, крепкие, как у его арабских предков, тех, что, привстав в стременах, вглядывались в бескрайнюю даль пустыни. Глаза у него карие — глаза бедуина.

Пари, о мон Пари…

Жак — француз. Из тех французов, у кого отец был корсиканским итальянцем, а мать — арабкой. Из тех французов, кому Средиземноморье — мать родная, у кого три родных языка: французский, итальянский, арабский. Возможно, он здесь очутился потому, что именно таким вот явился на белый свет и, возможно, поэтому помимо трех родных в совершенстве знает кучу других языков. Немецкий, английский, испанский разумеется, русский, ну и «какой подвернется, то и его более-менее». По словам нашего общего друга Тру Ранчэня, Жак на удивление хорошо и на удивление красиво говорит и по-китайски. Год назад он преподавал в Москве арабский и другие восточные языки. Лет ему от роду двадцать восемь.

Ну, положим, очутился он здесь из-за знания языков, хотя объяснение сие весьма и весьма шаткое. Впрочем, он ведь окончил Высшую архитектурную школу в Париже. А вдобавок еще и более чем полсвета успел объездить: вон он вместе с Тру Ранчэнем сколько всего навспоминал про Китай (по-английски, чтобы и мне понятно было), а со мною про Берлин.

Пока река не замерзла, он ежедневно в обеденный перерыв купался и стирал исподнее. Всегда чист как херувим. И по вечерам, придя в барак после работы, непременно вымоется до пояса. Другие, едва порог переступят, заваливаются на нары, их даже есть-то не очень тянет. Только лежать да спать. А у Жака и на умывание сил хватает. И никто не смеет упрекнуть за то, что много воды переводит да еще брызгается. Потому как любят его, а к тому же он еще и среди сильных самый сильный. Хотя силой своей никогда не бравирует и никогда не пользуется ею корысти ради, что очень даже распространено в нашей мерзопакостной жизни. Он со всеми учтив. С друзьями — еще того более: внимателен, чуток, если кто-то заболеет, и добродушно остроумен, если и мы настроены добродушно, а такое здесь бывает на удивление часто. Его друзья — венгры, русские, китайцы. Ренэ Мольнар, Александр Сергеевич Поляков, Тру Ранчэнь и я. Как-то осенью работали мы в огромном овощехранилище, красили там стены, пол, вентиляционные решетки. И вот каждый день Жак закидывал нам в дверь по двенадцатикилограммовой банке сгущенного молока, я чуть с ног не валился, когда ловил ее. Приносил он их словно бы ненароком: на спине груз, но руки-то свободные.

Рыцарь без страха и упрека, у которого в мозгу, нервах, чувствах сплавились воедино лучшие из достоинств Востока и Запада. О женщинах — никогда ни слова. Хотя стоит взглянуть на него — и нет сомнений, что многих из них он вольно или невольно лишал сна, ну и сам наверняка настрадался из-за необъяснимого женского жестокосердия. Но об этом ни разу не обмолвился, в этом смысле он не француз (или неверны толки о том, что французы горазды почесать языком насчет женщин?).

Скорее он похож на мать, арабку. Но одним своим качеством — на отца, всего одним — он истый корсиканец… И это придает ему силы.

Земля в порту голая, бесплодная, даже мох не приживается на камнях. Но если отойти подальше от реки, она переходит в болотистую топь, а на болотах растут даже цветы. Такие, как у нас в Татрах, в Альпах, там, где проходит граница вечных снегов.

Не примет Жака здешняя земля! Его спасут здоровье и неистовость корсиканца.

Отовсюду несутся рыдания, стоны, хрипы нескончаемой песни:

Раз-два, взяли…

Жак — тот тихонько напевает самому себе:

Пари, о мон Пари…

А я иначе:

Эй, ухнем…

Вор в законе и Фрайер (Перевод Е. Калитенко)

«Вор в законе» — профессиональный вор, уголовник, блатной. В противовес ему «фрайер» на международном воровском жаргоне — тот, кто не ищет путей вне закона. Для блатной публики «вор в законе» — изворотливый умник, ловкач, а «фрайер» — простак, живущий своим трудом. Первоначальный смысл слова «фрайер» — «человек свободный». А фрайеру и невдомек, с чего это он «фрайер». Однако уголовщина ничего не придумала взамен, когда даже и не тысячи, а сотни тысяч, миллионы этих «свободных» в разных концах света были брошены в тюрьмы.

Отчего так? Некоторым объяснением тому может послужить приводимый ниже небольшой очерк, скорее зоологический, нежели литературный, место которому чуть ли не в дополнительном томе Брема.

Партия вновь прибывших заключенных впервые столкнулась с блатными в распределителе. Не успели фрайера разместиться в сколоченных из фанеры бараках без окон, как вокруг них ястребами закружили блатные. Тут же карман-другой полегчал. Руки, протянувшиеся с верхних коек, сорвали несколько шляп с голов из валившей по бараку толпы.

Один из фрайеров, тот, что прибыл из тюрьмы весь увешанный багажом: два чемодана и вещмешок, вошел на территорию лагеря одним из последних. В зоне ему навстречу попались бежавшие из барака, уже обобранные там дочиста люди. Еще не соображая, что происходит, ослепнув со света, он заглянул в темноту барака. Оттуда неслись возгласы и шум потасовки. В поисках места Фрайер с багажом завернул за угол барака, решив расположиться прямо на улице вблизи сколоченной из бревен высокой сторожевой вышки, на свежей траве, еще не вытоптанной весенними этапами. Весь день он провел, сидя на куче своего добра: двух чемоданах и вещмешке. Даже не ходил на кухню за едой.

Стоял ласковый, теплый, солнечный конец мая. Похолодало лишь с закатом. Тогда Фрайер достал из объемистого мешка теплую шубу — явно решил заночевать на воздухе.

Вор из дверей барака следил, как Фрайер натягивает шубу, как устраивает себе из двух чемоданов ложе, тщательно застегивается и укладывается, мастерит себе подушку под голову из вещмешка, достаточно пухлого и без шубы.

В бараке тьма, сутолока и толкотня. Как в трамвае, когда после короткого замыкания гаснет свет. Снаружи воздух свеж и, что самое главное — почему Фрайер и выбрал это место, — по ту сторону двойного ограждения из колючей проволоки и все же прямо почти над его головой, на самом верху одной из восьми окружавших лагерь, сколоченных из тесаных бревен сторожевых вышек, стоит часовой. Неотрывно наблюдает он за тем, что творится в зоне, следя главным образом, чтобы на «ничейной земле» между двумя проволочными ограждениями ничего не случилось. Близость охраны успокаивает Фрайера.

Дни в конце мая долгие. Когда сон сморил его, было совсем светло. Неудивительно, что, намучившись за дорогу, длившуюся, возможно, месяцы, истомленный вагонной жарой, духотой и вонищей человек тут же погрузился в глубокий омут сна.

Облака румянились отблесками заката, а лучи прожекторов на вышке уже зашарили по зоне и проволочным ограждениям. Еще не давали отбоя, когда Вор, низенький и тощий, с зеленоватым цветом лица, не спеша, будто прогуливаясь, подошел к спящему Фрайеру. Огляделся по сторонам и прилег на краешек узкого чемоданного ложа.

Возле массивного Фрайера оставалось совсем немного места. Одной ногой Вор уперся в землю, но Фрайера не теснил. Он лежал на боку, тонкий, как лезвие, подле пухлого, как булка, Фрайера, казавшегося в своей шубе еще пышнее. С полчаса Вор пролежал неподвижно, прильнув к спящему. Нож и каравай — хищник и жертва, телами согревающие друг друга.

Когда они в буквальном смысле пригрелись, Вор шевельнулся. Легонько, чуткой рукой обыскал Фрайера. В правом кармане брюк, придавленном телом спящего, нащупал портмоне.

Фрайер наверняка знал о своей привычке спать на правом боку и засунул свои ценности в правый карман брюк. Для Вора это была часто встречающаяся, до смешного наивная попытка самосохранения. Неловкая, как у жука, когда тот, завидев врага, пытается притвориться мертвым.

Из-за лацкана пиджака Вор достал иголку. Он вечно таскал при себе этот инструмент, как стекольщик, у которого алмаз для резки стекла всегда под рукой. С этим инструментом его мог разлучить лишь самый тщательный обыск, да и то не больше чем на полчаса: первый попавшийся гвоздь, кусочек проволоки, подобранный с земли и наскоро заточенный о кирпичный обломок или цементный пол камеры, заменял ему утраченную булавку. А пока не подвернется подходящий кусочек стали или железа, ту же роль выполняла заостренная деревяшка или щепочка, отломленная от доски нар. Ну а сейчас, как почти всегда, у него была при себе настоящая иголка, помогавшая ему преодолевать вот такие препятствия, рассчитанные разве что на мозги насекомого.

Осторожно и легонько, ровно блошиный укус, он уколол Фрайера в спину.

Спящий с забавной медлительностью протянул руку за спину и почесался, должно быть, заставив улыбнуться даже часового.

Тут иголка Вора нанесла еще один блошиный укус. Спящий опять почесался, дернул плечом, потянулся и, не просыпаясь, машинально перевернулся на другой бок.

Работа иглой была закончена. Карман, а вместе с ним и деньги уже больше не придавливались сонным телом, а были наверху, под рукой у Вора. Но тот не шевелился. Еще с добрых полчаса он, застыв, пролежал возле Фрайера, пока потревоженный было во сне человек опять не погрузился в глубокую тину своих сновидений.

Лишь когда их тела вновь пригрелись, из подошвы ботинка Вора появился новый инструмент. Это было тонкое лезвие бритвы. Одним точно рассчитанным движением он взрезал шубу. Вторым — карман. Третье движение — и портмоне очутилось в руках у Вора.

Следующая операция была длительной и требовала большой ловкости. Вернее, здесь, в лагере, такая осторожность, может, и не требовалась… При свете прожекторов часовой заметил даже отблеск маленького лезвия. И все-таки он не помешал Вору. Он выполнял здесь одну-единственную задачу: следил за тем, чтобы никто не приближался ни к наружному, ни к внутреннему ограждению, между которыми проходит двенадцатиметровой ширины «запретка». В этой запретной полосе даже траве не дозволялось расти. Это была черная пахота. Еженедельно заключенные в сопровождении особого конвоя перекапывали и разравнивали ее — она всегда должна быть ровной, гладкой и мягкой, чтобы след ноги не попадал в борозду от грабель. После дождя полосу обязательно приводили в порядок. Итак, задача часового — смотреть только за этой самой запретной зоной. И все происходящее в лагере интересовало его постольку, поскольку имело отношение к запретке. Да и то только с его стороны. Но и с его стороны лишь в тот отрезок времени, пока он был в карауле. Для этого он на сторожевую вышку и поставлен — и все тут. Остальное его интересовало не более, чем рыба в реке интересует мальчугана, проходящего по мостику. А может, и того меньше, потому что дети живут себе и живут, а не дожидаются, стоя в карауле, что уж потом-то и они заживут…

Вор хорошо изучил охрану. И все же как настоящий знаток, мастер своего дела, не мог позволить себе работать спустя рукава. Может быть, считал, что нельзя терять сноровку.

Вообще-то он специализировался на поездных кражах — ремесло тонкое, веселое. Пока обчищенный фрайер, одурев от неожиданности, поднимет крик, добытое шмотьё уже давно отдыхает у сообщника в третьем вагоне. Пассажиры в купе, а за ними и весь вагон начинают обсуждать случившееся, перебивая друг друга, когда же это произошло: только что или ночью? Кто украл? На какой станции сошел? Какую телеграмму составить? А сам он, напустив серьезный вид, глубокомысленно кивая, принимает участие в споре, приговаривая: «Да, в нынешние-то времена…» — и безнадежно машет рукой. «Точно, точно», — поддакивают пассажиры и делают вид, будто понимают, какую великую истину призван выражать этот жест.

Теперь лезвие бритвы легонько скользит по боку вещмешка, взрезая его вдоль. Однако наитруднейшая часть работы еще впереди. Барахлишко предстоит поштучно выудить из мешка под головой спящего, ни рывком, ни толчком не потревожив его сна. Вор медленно запускает руку в вещмешок, подсовывая ладонь правой под голову спящему. Нет такого санитара, нет такой няньки, что так нежно и внимательно холила-лелеяла бы вверенную ее заботам неприкаянную голову, как эта самая правая рука. А левая в то же время одну за другой таскает из вещмешка шмотки.

Когда вещички были вынуты, из темного входа в ближайший барак в освещенной прожекторами зоне вынырнула фигура — сообщник Вора. Сообщник подошел к лежащим и начал оттаскивать барахло.

Работа шла медленно, бесшумно. Основное правило тут — не дергаться и не трепыхаться. Под конец из мешка и тряпок, которые сообщник тут же распотрошил и как нестоящие отшвырнул назад, Вор соорудил подушку под голову спящему.

Но вот и с этим покончено. Вор потихоньку отодвинулся от тела, которое до сих пор согревал. Встал с чемоданного ложа, внимательно изучил взглядом чемоданы, будто хотел заглянуть внутрь. Сегодня еще нет, но завтра и их содержимое станет его добычей. Затем, нисколько не таясь, устало и как-то равнодушно двинулся к бараку.

Прожектора на вышке светили так ярко, что между проволочными ограждениями ложилась тень от тоненьких черных бороздок, оставленных граблями.

Хорошо б теперь постоять у станционного буфета, подумалось Вору, плеснуть стопку водки в кружку пива, хорошенько все размешать и опрокинуть залпом, крякнув, прочистить горло, потом твердым шагом, ни капельки не качаясь, ощущая разливающееся по телу тепло от выпитого, перейти пути и вскочить на подножку уже тронувшегося поезда.

— Эх! — вздохнул он и поглядел в сторону часового. — Эх! Еще настанет час освобожденья!

Утром, прикидывал он, ребята, как пойдут на работу, вынесут шмотки под одежкой. Вечером в аптечном пузыре для льда пронесут выпить… Сейчас пол двенадцатого, час, самое большее полвторого. Его руки, во время работы спокойные и уверенные, точно у хирурга на операции, теперь занервничали, пальцы затряслись.

Угрюмо проходит он в барак. Сообщник докладывает: «Шмотьё клевое». Но он не отвечает. Хмурый и опять недоступный, словно профессор. Лезет на нары. Старается уснуть, чтобы время шло быстрее. Теперь и он не живет, а ждет.

Проснувшись утром, Фрайер тупо таращится на вещмешок. Потом хватается за карман, портмоне и след простыл. Он бежит к проволочной ограде под вышку.

— Обокрали! — кричит он часовому. — Вы не видели кто?

— Я в шесть утра заступил, — равнодушно отвечает тот. — К ограде не подходить! — добавляет он строго, видя, что Фрайер намеревается ухватиться за колючую проволоку.

Если этот Фрайер не совсем глуп, то не станет жаловаться никому. Но у него, конечно, еще нет опыта лагерной жизни, он еще не набрался лагерной премудрости, чтобы понять: от скольких забот сразу же освободил его ночью Вор! Он не знает, что потом, когда пропадут оба его чемодана (не сегодня, сегодня ночью он не сомкнет глаз), он станет еще свободнее…

В мешке из наволочки у него всегда будет при себе рубашка, котелок, ложка, табак. Даже в худшие времена. Хотя за десять лет у него их раз сто украдут.

Зато Вор, если и выходит на свободу либо его переводят в другое место, всегда едет без вещей. Прежде чем его выведут из ворот лагеря, он выбрасывает ложку и котелок. Ложку надо выбросить, потому что у Вора такая примета: брать ложку с собою — к несчастью. Котелок — тот ничего.

Только к чему котелок без ложки? Всегда можно раздобыть другую.

Факты не подтверждают этой приметы. Более того, они говорят совсем о другом. Фрайер, который всегда при ложке, назад в лагерь не возвращается по той простой причине, что редко выходит из него живым. Вор в законе то сбегает, то и в самом деле выходит на свободу, но, хотя и выбрасывает ложку, зачастую возвращается назад.

Желтые маки. (Перевод Е. Тумаркиной)

Не могу забыть желтые маки: куда ни пойду, напоминают о себе. Быть может, если рассказать о них, скорее исчезнут. По желанию можно только вспоминать, а вот забыть — увы! — не получается.

Доктор Баев дважды признавал меня больным, когда я уже выздоровел. В третий раз не удалось, и меня увезли из Норильска-второго, где были люди, к которым я привык, и те, которых уважал, и край, которым любовался — и полюбил бы, если свободным охотником, путешественником или геологом приехал сюда, на эту землю, напоминающую лунный пейзаж из тусклого желтого металла. Сюда, где зарождается ветер, и нетронутая, незапятнанная пелена зеленых и серебристых облаков провожает его колыбель на юг, и органные трубы ветра, излучающие северное сияние, возникают и исчезают беззвучно или с таким звуком, что нам не слышен. Пришлось мне разлучиться и с поэтом, чье имя укрыли незабудки и фиалки, а вместо имени в моей памяти остались лишь отрывки его стихов.

Если бы я был свободен,

моя любовь принадлежала бы тебе, Север.

Я просто влюбился бы в тебя…

Но я — заключенный и клокочу от ненависти…

И снятся мне

пологие холмы моей родины

и листья ее виноградников,

что краснеют,

коль первый мороз их коснется…

Здесь краснеет лишь снег,

когда солнце коснется его

и тотчас скроется снова…

Потому что мы здесь, и это краска стыда

всего мира…[1]

Незабудки, клюква и на голом глинистом холме перед штольней желтые маки. Таких маков я нигде больше не видал.

Вновь я попал на большое строительство. Но мне посчастливилось, еще раз мне помог Норильск-второй, вернее, то, что я работал там у Баева санитаром. Врач лагеря «Кирпичные заводы» тотчас взял меня в свою медчасть.

Здешний доктор тоже оказался неплохим человеком, это чувствовалось хотя бы по тому, как он уважал Баева. Однако он был все же другим. Не рисковал собственной безопасностью, как Баев, который предпочел лучше толкать вагонетки, чем допустить, чтобы начальник «Угольных шахт» определял, сколько процентов заключенных имеет право болеть. Откровенно говоря, здешний доктор и не смог бы этого сделать. В Баеве само начальство нуждалось, и, конечно, вскоре его вернули на врачебную работу. Но если здешнего доктора хоть разок поставили бы за вагонетку или сунули ему в руки лопату, вряд ли бы он когда-либо снова стал врачом. А это означало конец сытной больничной пище, собственному спальному закутку, книгам и силе да времени, когда эти книги можно читать. Не будет санитара, который и кое-какие обязанности ординарца выполняет, придет конец внимательному отношению начальства — ведь к врачу-заключенному обращается оно за медицинской помощью, и, более того, на первом этапе именно он может предложить перевод в район, где климат помягче… Да и свободы передвижения больше. И рецепты на спирт из аптеки… И в буран на улицу не выгонят…

Однако даже для того, кто в состоянии отказаться от подобных привилегий, немалое и физическое, и душевное облегчение представляла возможность заниматься своим делом, вероятность того, что удастся не забыть свою профессию. В этом смысле большинство врачей и строителей были счастливчиками. Как и все горные инженеры. А среди инженеров-машиностроителей лишь те, кто поизворотливее. Из бухгалтеров только самые оборотистые.

А вот плотник всегда оставался плотником. И мог стать плотником тот, кто был способен хоть кое-как обтесать бревно и, конечно, взвалить его на плечо. Хорошо было и портному, если он пользовался расположением даже самого мелкого начальника. И… Но я вдруг заметил, что все здесь обстояло так, как везде на земле. Так чего ж тут об этом рассуждать…

Нашего доктора полагалось величать главным врачом. После окончания приема поздним вечером начиналась самая трудная работа. Мы просматривали список зеков, которых следовало освободить от работы, много имен вычеркивали, чтобы больных было не больше, чем разрешалось «процентами». Кроме температурящих тяжелобольных, всегда находились такие, кому необходимо помочь, дав денек отдохнуть. Много их было, очень много. В мою обязанность входило учитывать тех, кого доктор вычеркивал, и следить, чтобы через день-другой и они получили бы освобождение. Об этом следовало помнить и стараться протолкнуть вперед тех, кто поскромнее. Но ведь и симулянтов нельзя было вышвыривать, они тоже имели право на жизнь. Сложные уравнения…

Во время этой работы наш доктор вел себя очень прилично, охотно со мной разговаривал. Конечно, не так, как Баев. Здешний доктор всегда соблюдал большую дистанцию между собой и санитаром, ввиду чего и я глядел на свое новое начальство глазами ординарца и соответственно его оценивал. Приземистый, смуглый, с маленьким ртом, доктор был человеком не очень умным да и врач не ахти какой. В лучшем случае средний…

В конце месяца, когда мне приходилось составлять статистические данные, мы оказывались в самом затруднительном положении. Освобождать от работы можно было только тяжелобольных, да и то с трудом. В такое время доктор обычно становился снисходительным и даже спрашивал моего совета. В подобной скверной ситуации мы как раз и очутились, когда прибыло распоряжение об отправке тридцати человек с «Кирпичного завода» на отдых в Норильск-второй.

Список составили быстро. Правда, в него можно было вписать и сотню, но для нас освободиться даже от тридцати больных, но с нормальной температурой зеков не было пустяком. С готовым списком я сразу пошел по баракам, и тридцати отобранным счастливчикам велел отправляться в медчасть.

Все больные считали, что великое счастье привалило им благодаря доброжелательности доктора и протекции санитара. Наши больные, конечно, знали, что они больны, но все же считали себя не такими уж больными, потому что немного и симулировали. Постанывали, когда у них ничего не болело, и орали, когда ощущали хоть малейшую боль, — это была, так сказать, законная самозащита. Вот если б они были дома, думали такие больные, там они могли бы работать для своей семьи, для себя, по своей специальности, на привычном рабочем месте; конечно, дома они не были бы больными. А если б и приболели малость, то быстро и выздоровели бы…

Так восприняли свою удачу двадцать девять зеков из тридцати. Но один отказался наотрез, заявив:

— Не поеду. Не хочу отдыхать.

Звали его Иван Латышев.

Двадцать девять человек вышли, один остался — мы задержали его в медчасти.

Плотник Иван Латышев рослый, голубоглазый, светлоусый мужчина с крепкими руками. И руки, и плечи у него мускулистые, да и спина сильная, только сгорбилась немного от постоянного таскания бревен.

А лицо вот бледное, желтовато-зеленое. Когда он чем-то взволнован, мгновенно краснеет. Даже при мимолетном взгляде заметно, и в истории болезни записано, что у него тяжелое сердечное заболевание. Но в отличие от прочих Латышев прекрасно об этом знал. Почему же он тогда все повторял:

— Я здоров. Ехать отдыхать не хочу.

Доктор глянул на него, слегка выпятив губы.

— Странно, — произнес он каким-то тонким голосом. — Сейчас только середина месяца, — он принялся постукивать карандашом по стеклу, лежащему на столе, — а вы уже шесть раз просили, — врач сделал паузу, перелистал бумаги, — и четырежды получали освобождение от работы.

— Да, доктор… но я чувствую, что теперь могу работать… и раз уж я не поеду туда отдыхать, может, снова денек-другой…

— Поймите, милый человек, — если доктор называл кого-нибудь «милым человеком», это свидетельствовало о том, что терпение у него на исходе, — поймите, милый человек: когда вы получаете освобождение, кому-то другому приходится вместо вас выходить на работу. А он тоже нуждается в помощи! Вы же не сегодня родились, не с неба свалились сюда, знаете, как все здесь происходит.

— Процент да показатель — всех бед укрыватель, как у нас в бараках говорят.

— Именно так! И поэтому нужен Норильск-второй. Там нет этих пресловутых процентов, о которых вы в бараках так много разговариваете. Там все заранее освобождены. И разрешение нужно на то, чтобы работать. Просто идеально! Вот спросите санитара, — указал он на меня.

Я подтвердил слова доктора:

— Еды там дают вдвое больше, чем здесь, и лучше она раз в десять. И Баев! Если кто и может тебя вылечить, то это Баев! Другой доктор, Шаткин, тоже хороший. Ты его не бойся. Он, правда, отчаянно ругается. Но сам знаешь, здесь у нас, на севере, даже ангелы небесные друг друга кроют.

Латышев остановил меня жестом руки. И доктору, видимо, не понравились мои слова. Я это почувствовал, но так как оба они молчали, был вынужден продолжать. Только попытался подойти к делу с другой стороны.

— Там и деревья такие, что заслуживают этого названия. Мы как-то нашли лиственницу и посчитали ее годовые кольца. Я целых четыреста насчитал. Она раньше Ермака родилась, а ведь он начал покорение Сибири. Березу однажды толстую нашли, даже смогли из нее искусственную ногу вытесать одному шахтеру. Очень хорошая нога получилась! И ветра там не бывает… Редко очень, — поправился я. — Что еще сказать? Настоящий курорт.

— Да знаю я, — тихо ответил Латышев. — Не поеду.

Углы рта его дрожали.

— Когда ты там был, может, еще ни Баева, ни Шаткина… — Я глянул на доктора. — И главное, не было там повара Ташкевича, Ивана Осиповича.

— Что верно, то верно — не было. — Дрожащие губы Латышева скривились в улыбку.

— Ну, хватит! — нетерпеливо сказал доктор. — До завтра можете подумать. Есть там еще кто-нибудь? — обратился он ко мне.

Я отправился в барак поговорить с Латышевым. Вообще-то репутация у меня была хорошая, хотя с Шаткиным (в то время он был моим идеалом) соперничать я не мог ни в добрых делах, ни в ругани. Корни моей «популярности» крылись в ошибках моих предшественников (что и у политиков частенько случается). Дело в том, что наша медчасть ежемесячно получала бутыли с рыбьим жиром литров по шестнадцать, а то и по двадцать четыре. И я раздавал его всем, кто ни попросит, считая, что средство это никому не повредит, а тому, кто в него верит, даже пользу принесет. Я наливал рыбий жир в баночки, давал его ложками, а кто был в состоянии много проглотить, получал целый стакан. Своего рода церемония и без предписания врача! А ведь мой предшественник с этим рыбьим жиром всякие махинации проделывал. Менял его, понемногу приторговывая. К чести нашего доктора, надо сказать — недолго. Как только выяснилось, что тот спекулирует, в руки ему вместо ложечки для лекарств дали кайло…

Когда я вошел в барак, Латышев кормил прирученных им белых мышей. Увидев меня, поднялся навстречу, подвел к своей койке и усадил на край. Рядышком две мыши спокойно грызли хлебную корку.

— Не повредило бы тебе в Норильск-второй съездить, — начал я, действительно желая ему добра. — Ты бы там много птиц наловил силками из конского волоса.

— Пусть живут, — потряс головой Латышев.

Меня обозлил собственный промах. Мог бы и сообразить, что этот человек только живых существ любит. Но у меня всегда так получается, когда я «веду беседу», а не прямо говорю то, что нужно. И раз уж я так неловко начал, что-то вынудило меня продолжить болтовню. Хотя следовало бы знать, что Латышева вряд ли это интересует, я сказал:

— Как-то мы там идола нашли на берегу реки. Наверно, его топором вытесали. Я хотел забрать его с собой, да беда в том, что он был сделан из очень хорошего сухого дерева, и бригадир бросил его в костер. Та же участь постигла эвенкийские сани. Хотя они все равно были сломаны… — Я умолк. Латышев не отвечал. — А какие там цветы летом! — сделал я еще одну попытку. — Шиповник, желтые маки. — У меня уже вертелось на языке слово «незабудки», но я все-таки удержался, не произнес его. — И клюква, и вкусные синие ягоды, не знаю, как они называются…

Латышев все не отвечал. Я снова попытался подобраться к нему, с другой стороны:

— Когда мы туда попали, в первый день даже воды не нашли. А потом воду и не пили. Из остававшегося хлеба Иван Осипович квас варил. Вкусный кисло-сладкий квас. Замечательный повар! Он не швыряет продукты в котел как попало. Следит, чтобы вкусно было. Не крадет. А уж за комендантом сам Шаткин приглядывает. Там, брат, порядок…

— У меня кусок в горло не полезет, — неожиданно заговорил Латышев. — Э-э, бросьте! Не поеду. Хоть в карцер сажайте, все равно не поеду. Насильно туда не загоните!

— Послушай, Латышев, — спокойно сказал я, — никто тебе карцером не угрожает. Не понимаю, чего ты нервничаешь. Против воли блины никому в рот не запихивают. Я пришел объяснить тебе еще раз то, что и доктор говорил. Освобождать тебя каждый день нет возможности. Не только тебе отдых нужен. А после твоего отказа доктор может рассердиться. Это я и пришел сказать. А ты, черт знает почему… Будто мы враги тебе. Не понимаю…

— Понимаешь, не понимаешь — все одно. — Лицо Латышева совсем позеленело, глаза блестели каким-то стеклянным блеском. Колени так тряслись, что все время ударялись о мои. Я боялся, что у него начнется тяжелый сердечный приступ. Смотрел на него молча и оглядывался в поисках помощи, если вдруг придется нести в лазарет.

Через две-три минуты Латышев заговорил.

— Выйдем во двор, — тяжело дыша, сказал он.

Я взял его под руку, мы вышли. Латышев дышал открытым ртом. Осторожно осматривался.

— Пошли туда, — показал он на бревна посреди двора.

— Не замерз бы ты, — сказал я, совершенно, впрочем, напрасно, так как было нехолодно.

— Я там уже сидел, — начал Латышев, когда мы устроились на бревнах. — Три месяца. Триста граммов хлеба, пол-литра воды. Ходить мог, только опираясь руками о стены да хватаясь за дверные ручки.

— Но…

— Знаю, — перебил он меня. — Но сейчас я даже те триста граммов не смог бы съесть. Не смог бы! — Он тяжело перевел дух. — Рассказать?

— Расскажи.

— Я еще никогда никому об этом не говорил. — Он пристально поглядел на меня. — Если кто-нибудь узнает, то только от тебя, — произнес он чуть ли не с угрозой. — Рассказать?

— Я тайнами не интересуюсь. На что они мне? Как хочешь.

— Расскажу.

— Ничего плохого не случится. — Я взял Латышева за руку. — Но лучше пойти в барак. В другой раз расскажешь. Тебе лечь нужно. Мы уж насиделись. Я даже чувствую, какие бревна холодные.

Но Латышев будто и не слыхал.

— Самая большая моя болезнь в том, — говорил он, — что я каждую ночь просыпаюсь и думаю: вот-вот сердце разорвется. А во сне слышу, как лает огромный пес из Норильска-второго. Этот лай… рассказать невозможно. Почти нет ночи, когда б он меня не будил. Там я его каждую ночь наяву слыхал: с него все начиналось. Пес принимался лаять, скулить, подвывать. Потом скрипели шаги по снегу, раскрывались двери. Шаги были слышны только при тихой погоде, а лай — еженощно… Немного погодя раздавались ружейные выстрелы и снова собачий лай, но уже совсем иной. Такое хриплое гавканье. Потом, когда, наверно, всех, кого поубивали в ту ночь, зарывали в землю, наступала тишина. И весь день тишина. А ночью снова.

— Что?

— Расстрелы.

— Где? — спросил я недоуменно, так как после слов Латышева картина для меня не прояснилась. И хотя я знал, что лучше не спрашивать, добавил: — Там, на дворе?

Мне это казалось невероятным.

— Не на дворе. В большом бараке.

Я содрогнулся. Ведь в том бараке я жил, там мы провели первую страшную ночь. Но подобных следов в бараке не замечали. Сейчас нельзя задавать вопросы, быть может, это просто больная фантазия, надо его успокоить.

— Теперь в большом бараке живут выздоравливающие. Деревянные ложки вырезают и всякие такие вещи. Домино, например. А главным образом сами в домино играют, потому что норм там нет.

— А напротив? В маленьком бараке?

— Там лазарет для тяжелобольных. Я сам в нем санитаром был.

— С толстыми железными решетками на окнах?

— Железные решетки? Нет там железных решеток. Когда-то, может, и были, не могу сказать. Валяются, правда, под окнами какие-то решетки. Их даже унести не находят нужным. Какому дьяволу там решетки понадобятся?

— Я в маленьком бараке жил. По коридору налево, во второй камере.

— Во второй? Там теперь медчасть.

— Чаще всего в камере нас четверо или пятеро было. А по ночам они приходили. То одного уведут, то двоих, а оставшиеся ждут, чья очередь на следующую ночь настанет. Потом перерыв, несколько дней никого не уводят. А затем в одну ночь сразу троих… От нас даже не скрывали, что обратного пути нет. Мы так и говорили новичкам… Вохровцы? Они тоже боялись. Наверно, думали, что станут последним арьергардом. От внешнего мира они были совсем отрезаны… Шоферы или трактористы останавливались за километр от барака, там сбрасывали в снег хлеб и еду для вохры. А те только тогда все подбирали и приносили, когда тарахтенье тракторов слышалось уже издалека. Думаю, был там знак какой-нибудь или щит придорожный… Нас тоже только до того места сопровождали, потом показывали: «Вон строение, туда иди!»

— Ну а бумаги, документы?

— Не знаю, чего не знаю, не хочу говорить. Наверняка новый приговор объявляли. Некоторых на допросы водили, но таких мало было… И вохра всегда одна и та же. А в других местах ее постоянно перемещают, заменяют. Чтобы к заключенным не привыкали. Вохра это очень плохим признаком считала, нервничала.

— В тридцать девятом, когда мы туда попали, бараки были нежилыми, и давно уже, — скептически сказал я. — Ты когда там был?

— Не так давно. Весной тридцать восьмого. — Латышев пригладил рукой усы. — Да, возможно, и так. Все вдруг прекратилось. Я был в камере один. Других заключенных не приводили. Но вохра и пес еще ходили по двору. Потом не стало слышно шагов в коридоре, перестали приносить еду, воду.

— Сколько времени это продолжалось?

Вместо ответа он покачал головой.

— Ты не пробовал взломать дверь камеры?

— Взломать? Если б мне тогда кошка на плечо прыгнула, и то опрокинулся бы. А пес под окном все скулил, выл каждую ночь. И по его милости я не осмелился бы выйти. А вдруг он человечье мясо уже пробовал…

— Брось! Что за фантазии! Ты здесь, жив, выбрался оттуда. Не преувеличивай. Лучше, раз уж мы начали, расскажи, как оттуда вырвался.

— Сам не знаю. Помню только, кто-то ощупывал меня, чья-то холодная рука залезла под рубаху… Пришел в сознание только здесь, в медчасти кирпичного завода… Можешь спросить доктора. Другие больные потом рассказывали, что у меня лихорадка была, едва на койке удерживали. И кричал я. Сильно кричал: «Да стреляйте же! Чего ждете? Чего мучаете?» Кто знает, что я там еще говорил. Не имеет значения. Мог орать что угодно, без сознания был. Понимаешь? Я был без сознания.

— Ну конечно.

— Я единственный оставшийся в живых. Это я со временем выведал.

— Ну а вохра? Думаешь…

— Этого не смог узнать. Возможно, и так, кто скажет, кто посмеет спросить? Но думаю, они ушли, а пес не захотел с ними идти. Диким он был. Привык к месту. Меня они бросили. Может, я без памяти был, они, верно, спешили, никто не хотел ни на минуту задерживаться. Может, обо мне позабыли, приказа не было. Никогда теперь не узнать… Сюда, на кирпичный завод, я попал совсем случайно. Больные рассказали, что какие-то геологи где-то нашли меня и принесли сюда… Я-то знаю, где нашли, а они, геологи, видно, ночлег искали, вот и забрели туда в поисках… Вохры ведь уже не было… Как-нибудь, наверно, так и случилось. Прости их бог, они добра хотели.

Латышев умолк. Я взглянул на него. Лицо его побагровело, потом неожиданно стало зеленовато-бледным. Первой моей мыслью было внести его в барак, прежде чем начнется приступ.

А может, лучше отвлечь его внимание, заговорить о другом, успокоить? «О чем сказать-то? — спросил я самого себя. — Нельзя же говорить о бессмертии майских жуков, глупостей я достаточно наболтал. Хорошо бы перевести разговор на другую тему, это отвлечет его мысли от Норильска-второго и он постепенно успокоится. Может, сперва спросить у него о том, что там происходило, но его лично не коснулось?»

— А где хоронили всех этих несчастных? — поинтересовался я, давая ему таким образом понять, что он жив, что ужас уже миновал. Пусть осознает, что между ним и той историей, между ним и погибшими уже нет никакой связи. — Когда мы туда пришли, — продолжал я, отчасти сомневаясь, отчасти желая оправдать свой интерес, — на кладбище было десять, от силы двенадцать могил.

— В глинистом холме перед штольней, — ответил Латышев, сморщившись и сильно потирая лоб. — Иногда так плохо засыпали, что пес выкапывал трупы. Тогда нам приказывали сбросить на них еще земли с вершины холма.

Я чуть не спросил, не занимался ли он сам этой работой. К счастью, вовремя опомнился, сообразил, что вопрос был бы большой ошибкой.

— Хм, — пробормотал я. — Под старой штольней?

Латышев не ответил.

— Вохровцы постоянно были пьяными… Да и кто эдакое трезвым выдержит… — сказал он. — Пятьсот или шестьсот мертвецов лежат там, засыпанные глиной. И еще одно кладбище должно быть. Где-то подальше. Там столько же трупов зарыто. Те, кого привозили раньше, знали, сколько до них народу было, и каждый подсчитывал, каким номером он пойдет…

Я прикрыл его руку своей.

— Теперь я все понимаю. Ладно. Ты рассказал. Хватит! Не будем считать, нет смысла. Подумаем о том, что сказать доктору. Чтобы его не рассердить. Ведь он тебе добра желал, включая в список… Как ему объяснить?

— Уж не хочешь ли ты про это ему рассказать? — уставился на меня Латышев. — Я все буду отрицать! Смотри!

— Оставь, Латышев, оставь. — Я потрепал его по колену. — Никому я не скажу.

— Ни единого слова?

— Ни единого.

— Никогда?

— Конечно, никогда. Или, скажем, — попытался я пошутить, — лет этак через двадцать. Через двадцать-то можно?

— Ну, через двадцать можно, — улыбнулся Латышев. — К тому времени ветер и наш прах развеет.

— Ошибаешься, брат! Мы сохранимся, как мамонты. Они навечно в этой мерзлоте остались… И мы здесь сто тысяч лет сохранимся. Как свежий огурчик. А?

Мне казалось, что лучше шутки и придумать нельзя, но Латышев помрачнел.

— Я дома хочу истлеть, на кладбище, — тихо сказал он. — Деревня, где я родился, в сорока километрах от Смоленска… Конечно, все это дурь. Если хочешь, я поеду туда. Ладно?

— Нет. К чему себя неволить? Положись на меня, я все улажу с доктором. А теперь марш в барак! И пусть тебе снятся хорошие сны.

Мы пожали друг другу руки. В ладони плотника все еще ощущалась твердость привыкшей к топору руки.

— Доктор! Вычеркните этого Латышева из списка, — сказал я вечером, когда мы закончили все дела, и я принялся за уборку.

Врач педантично следил, чтобы я держался в положенных санитару рамках и не преступал их. Он неодобрительно поглядел на меня.

— Извините! То, что я скажу, мнение профана, я это знаю и слова употребляю не в медицинском смысле. У Латышева, как бы это сказать, что-то вроде боязни пространства. Или просто истерика. Вы уж извините, эти слова ко мне здесь пристали. Я не диагноз ставлю… Думаю, речь идет о более простом деле. Латышев боится, что выздоровеет, окрепнет, и тогда его отправят строить дорогу, на земляные работы либо в шахту. Вы сами, доктор, говорили, что тот, кто привык к больнице, боится выздороветь. Как раз такой случай у Латышева.

— Да, — протянул доктор в нос, — только в случае Латышева этот страх, — он швырнул инструменты в сияющий никелированный стерилизатор (когда он уйдет, я должен буду простерилизовать их), — ничем не обоснован. — Новые инструменты со звоном полетели в стерилизатор. — Совершенно не обоснован. Я буду вынужден объяснить этому несчастному по крайней мере то, что он балласт на счету медчасти. Вызовите-ка его на завтра.

— Извините, доктор, я в частном порядке говорил с ним, я ведь хожу в бараки. Привел ему в доказательство свой случай, я, мол, тоже был болен и так далее, и так далее…

— Ну и что?

— Результат — нулевой. Поэтому я и позволил себе сказать, что у него истерика. Но у меня есть одно практическое предложение, если разрешите…

Доктор сощурился. С насмешливым лицом преувеличенно вежливо прижал сначала руку к груди, потом описал ею дугу и протянул мне пустую ладонь, словно чем-то угощая:

— Прошу!

— По-моему, не стоит его неволить. Надо включить в список кочегара нашей медчасти Гришу. В последнее время он часто кашляет. Парень заслужил отдых.

— Если он кашляет, почему об этом только вам известно? Почему он не пришел ко мне на прием?

— А он тоже боится за свою работу. Кочегару в медчасти неплохо живется. Вот и все.

— Ну, наш Гриша останется у нас, — улыбнулся доктор.

— Именно поэтому временно, пока Гриша не вернется из Норильска-второго, поставьте Латышева кочегаром. Здесь, в медчасти, он сможет пожить и без освобождения от работы. Всегда найдется выздоравливающий, который ему поможет, если он будет не в силах сам справиться.

— Ага, ага. Мысль неплохая. Совсем неплохая мысль. Я тоже заметил, что у Гриши иногда глаза какие-то лихорадочные. И вы говорите, он кашляет?

— Кашляет.

— Решено. Дайте-ка мне еще разок этот список!

Латышев не поехал взглянуть на глинистый холм под штольней. Не узнал, что там уже растут желтые маки. Только я это знаю — вот уже двадцать лет всегда, всегда вижу маки и Латышева… А те, кто остался там? Кто лежит в той же позе, что и в момент смерти? Не дает им истлеть царство вечной мерзлоты?

Да… то, что испытал я, и то, что видел этот несчастный Лытышев, очень противоречит одно другому. И то, что я узнал позднее, осторожно выспрашивая людей, тоже противоречит рассказу Латышева. Но даже если только малая частица того, что он рассказал, была правдой… Маки я видел.

С утра до вечера. (Перевод Т. Воронкиной)

1

Облачившись в рубаху, черные холщовые штаны, крашенные домашним способом, в суконных бурках, сшитых из старого тряпья (он очень любил эту теплую и удобную обувку), он опустился на колени у железной печурки. Приготовленная загодя, еще с вечера, растопка занялась от первой же спички; огонь сперва осветил, а вскоре и прогрел горницу.

Труба печурки была отведена в дымоход большущей белой печи. Горница тоже большая, в четыре окна. Изба эта не принадлежала ему. Того, кто строил ее, пожалуй, уже не было в живых. Он недолюбливал этот чужой, остылый, рассчитанный на большую семью, источенный мышами дом; долгие годы дом использовался под амбар, и ни мышиный запах, ни самих мышей не удавалось вытравить, хотя вот уже несколько лет, как он поселился здесь.

Ту скудную мебель, что стояла в горнице, он любил, поскольку вся она была сколочена его руками; гвозди — вытащенные из старых досок, а то и уворованные — были настолько длинны, что проходили даже сквозь трехвершковые доски, и концы их приходилось загибать. Табуретка, стол и топчан были его работы. От прежнего хозяина ему досталась в наследство лишь длинная, во всю комнату, лавка, вделанная в стену; та часть ее, что ближе к столу, использовалась по назначению — то есть на ней сидели; прочие части выполняли роль книжной полки и шкафчика для бумаг, кладовки, буфета и склада инструментов. Два потрепанных чемодана у постели были застланы чистым рядном. В одном из них хранились продукты, чай и сахар в старой жестянке из-под консервов. Хлеб в мешке висел на вбитом в стену длинном гвозде, чтобы мышам было не добраться.

Одинокому человеку хорошо здесь, в пустой горнице, где можно расхаживать взад-вперед, ожидая, пока сварится еда, можно восстанавливать в памяти картины прошлого или просто ждать, потому что ждать он был вынужден годы.

Время от времени он бросает взгляд на окно, где предрассветный туман пока еще не начал рассеиваться, и подходит к печурке, пробуя кончиком ножа, сварилась ли картошка.

Картошка доспела, к тому времени дрова в печке тоже прогорают. Комната быстро выстывает, и над котелком на столе густо клубится пар. Среди множества предметов, какими заставлена длинная скамья, он отыскивает пол-литровую бутылку зеленого стекла и осторожно цедит из нее льняное масло в деревянную ложку, которую держит над картошкой. Внимание и глубокая сосредоточенность отражаются на его лице — по-старчески беззубом, хотя и обветренном, худощавом и энергичном. По обе стороны носа к углам рта и ниже пролегли две глубокие морщины. Сейчас, когда он отмеряет в ложку масло и следит, чтобы ни капли не пролилось мимо, его можно бы заподозрить в скаредности. Но ведь и нельзя по-другому: картошки запасено вдоволь, вари, сколько осилишь съесть, а масла — по ложке в день; норма эта не должна быть превышена, вот он и следит, чтобы ее не превысить. А между тем сегодня он собрался на сенокос.

Он бережно кропит маслом горячие картофелины, и ему вдруг вспоминается анисовая микстура — испытанное снадобье добрых старых времен… Пузатый пузырек, изящная гофрированная бумажная шляпка, надетая поверх пробки, приклеенная к пузырьку этикетка с сокращенной до неузнаваемости надписью по-латыни и тщательно выведенной инструкцией: «По столовой ложке три раза в день»… Старинная кровать с медной спинкой, жесткий матрац, набитый конским волосом. Он, мальчонка-школьник, больной лежит в постели. Мать подносит ему ко рту серебряную столовую ложку. «Пей, сынок, оно же сладкое!» — уговаривает она заупрямившегося больного. Он протестующе мотает головой, лекарство, того гляди, выплеснется на красивое стеганое одеяло. Затем, после долгих уговоров, он неохотно открывает рот и принимает микстуру. В награду ему достается гоголь-моголь (тоже как лечебное снадобье): отменное лакомство из желтка, взбитого с сахаром и белым вином. Смакуя, он ест его десертной ложечкой. Во время болезни мать каждый день потчевала его гоголем-моголем. Если же он не был болен, то, бывало, кофейной ложечкой выуживал со дна чашки нерастворившиеся кусочки сахара. Уже ради этих кусочков стоило пить кофе.

Все это было давным-давно… Где теперь гоголь-моголь, серебряная ложка, десертная, кофейная… да если бы только этим ограничивались все утраты!.. Главное, что картошки вдосталь, да и льняное масло есть… Больше ничего и никого у него нет. Мать… да какая там мать, ему самому уже пятьдесят восьмой год… Нет у него ни жены, ни детей, ни родни, ни одного близкого человека. Жена — о ней-то он хоть получил сведения — погибла во время осады. Умерла с голоду. Сын от него отрекся. А вдруг он и мать бросил?.. Лучшее, что можно бы о сыне предположить, что он был солдатом и погиб… Родственников он не стал разыскивать. Те, кто исхитрился выжить в голодном городе и дал его жене умереть голодной смертью, для него вроде людоеда…

Он поначалу не поверил передаваемому шепотом невероятному слуху: в осажденном городе якобы имелись случаи людоедства. Но со временем слух этот разросся в его сознании в чудовищную картину. Ему представляется, что в живых остался лишь тот, кто пожирал других или съедал хлебный паек, отнятый у другого. Путем грабежа — что лучше, или обманом — что подлее, но сожрал, погубил другого человека. Это ли не людоедство?..

Он приучил себя редко думать об этом и постоянно твердил: хорошо, когда у тебя нет никого и ничего. Можно не бояться ни мороза, ни стужи, ни огня, ни воды, ни грабителя, ни душегуба. Когда никто тебе не нужен и сам ты тоже не нужен никому, когда нет у тебя ни родины, ни бога, когда прежнюю веру утратил и новой не обрел, когда уже и смерти нечего бояться, — тогда вдруг неожиданно широко распахивается перед тобою мир полной, ничем не скованной свободы. Такие мысли он внушал себе в минуты душевной твердости.

Он тщательнейшим образом отмеряет ложку льняного масла к картофелю. В его философских рассуждениях логика хромает, хотя в силу своей профессии ему следовало бы быть точным и логичным: когда-то, лет пятнадцать назад, он был инженером. Теперь же он приближается к конечной остановке на своем долгом и сложном жизненном пути… Пятьдесят семь лет — не шутка.

2

С косой на плече, перекинув торбу с хлебом за спину, он выходит из дома. Он поеживается от холода, сутулая спина горбится еще больше. Одежда на нем, ношеная-переношенная, не единожды латанная, сохранилась еще со времен городской жизни. На ногах поршни с пришитыми к ним сапожными голенищами — это уже здешняя обновка, плата натурой за ремонт центрифуги. Легкая, удобная обувка, для тайги лучшей не придумаешь; он так свыкся с нею, словно другой сроду не нашивал.

Небо на востоке едва начинает светлеть; до восхода солнца еще добрых часа полтора. Село погружено в тишину. Коровы неподвижно стоят посреди двора, дожидаясь, когда их подоят. Народ еще спит.

Почернелые от времени дома застыли сумрачными квадратами. Дома все бревенчатые, даже заборы вокруг дворов и те ставлены из бревен. Палисадников перед домами здесь нет и в заводе, так же как нет ни единого живого деревца во всем селе, где сплошь дерево от торца до венца: ведь зелень лишь служила бы прибежищем комарам да мошке. Но на окнах всюду цветы, а окон много, чуть ли не в каждой стене. Судя по всему, в былые времена люди не боялись холода и на дрова не скупились. Многие дома стоят нежилые, многие порушены. В иных местах лишь выступающий над землей прогнивший сруб указывает место прежних построек. На некоторых домах, как правило, тех, что поменьше, и крыша провалилась, и через пол трава пробивается, а люди там все живут.

Над трубами в спящем селе пока еще не курится дымок. Собаки после ночной сторожевой службы спят под крыльцом, хотя даже во сне подымают нос, почуяв, что по улице кто-то идет. Но не взлаивают: от косаря тянет знакомым духом.

У околицы села, там, где дорога сворачивает к мосткам, он останавливается и обводит взглядом окрестности. По эту сторону мостков на пологих скатах холма чернеет недавняя пахота. Дальше простирается светлая зелень озимых. Он представляет себе эту знакомую картину по памяти: в густом предрассветном тумане разглядишь немногое.

За мостками начинается лес — у опушки березняк, а дальше с вкраплением елей. Но человек гонит прочь мысли о красоте пейзажа. «Как бы дождь не собрался, вот что важно!» — твердит он самому себе. Над сопками и голубеющей тайгою клубятся тяжелые свинцовые тучи. «Пожалуй, пройдет стороною…» Перебравшись через мостки, он ступает на покрытую палой листвой тропинку; обзор отсюда относительно широкий, поскольку вблизи человеческого жилья лес поредел. К тому же березняк стоит почти голый и по-осеннему прозрачный; подобно продувшемуся в пух игроку, последними золотыми расплачивается за проигранное лето. Свинцовые тучи вдали уже набухли снегом… Окрестные мельницы тоже торопятся разменять золотое зерно на белую муку.

В глубине леса уже по сторонам не глянешь, деревья стоят плотной стеною. Здесь заметно больше елей с мощными коричнево-бурыми стволами; средь множества выкорчеванных пней одиночками уцелели замшелые лиственницы — покрытые сероватой корой великаны в мохнатых шапках. Человек сворачивает с тропки и направляется к поляне, которую еще давно, с весны, присмотрел под покос.

3

Косит он аккуратно, и из всего окружающего мира видит лишь то, что ложится под косу. Но эту полоску травы глаза его, под старость ставшие дальнозоркими, видят лучше, чем нормальные, молодые. Коса у него налажена как следует. Он еще с вечера отбил лезвие, наточил его и со знанием дела вставил в косовище так, чтобы коса захватывала не слишком мало и не слишком много, а в точности была ему по руке. Бывший инженер разбирается в этом не хуже любого крестьянина. Недаром на его совести в косовицу содержать в порядке инструмент. Бабам, которые косят, без него не обойтись, вот они и норовят задобрить его молоком, пахтой, а то маслицем побаловать, хотя и без того отбивать косы — его обязанность; за работу колхоз расплачивается зерном, выделил ему участок под картошку, дом для жилья.

Хорошая коса, конечно, радость для работника, но в косьбе его обогнала бы любая крепкая бабенка. Его руки, плечи, спина привыкли к этой работе не смолоду; ему было за пятьдесят, когда он впервые взял в руки косу. А между тем деревенский мужик, будь он даже семидесяти лет от роду, в косьбе хоть какого молодого горожанина за пояс заткнет.

Он равномерно машет косой. Правда, коровы у него нет, да и доить он не научился бы, и все же сено это обратится в молоко, а молока и на его долю перепадет. «Это — для учителя» — со свистом рассекает воздух коса. «Это — агроному» — наточенное острие срезает сочную траву. «Это — для старушки» — ложится ровный ряд.

Учитель расплатится наличными. Человек он честный, вот только за деньгами следует обращаться к нему в тот самый день, как он зарплату получит, иначе на другой же день все пропьет, а потом до конца месяца жена семью тянет, благо куры, яйца свои да корова есть. Учитель, правда, его сторонится: однажды он зашел было к нему на дом попросить что-нибудь почитать, и в доме не нашлось ни одной книги, кроме школьных учебников… Агроном — тот любит торговаться. Непременно начнет с того, что раз у него нет коровы, то, стало быть, он и косить был не вправе, ну, да он, агроном, тоже человек интеллигентный, придираться не станет, выручит интеллигентного человека, мучицы подбросит или зерна… Приятнее всего иметь дело со старушкой. Она не снимает с молока сливки, так как гордится, что лучше молока, чем от ее коровы, на селе не сыскать: и жирное-то оно, и самое чистое. А иной раз еще и бросит кусочек маслица в кринку с молоком. И поговорить охотница: дочка у нее померла, из родни только племянники остались, в городе проживают, все до одного добрые, непьющие, собой пригожие и к ней, тетке, отзывчивые. По-городскому воспитанные, образованные: один шофером работает, без другого ни одна геологическая экспедиция не обходится, третий учится, а вот уж где и на кого — не спрашивайте, ей таких слов и не выговорить, она грамоте не обучена, все эти премудрости для молодых хороши, а старикам за ними не угнаться.

Ряды ложатся неширокие, но ровные, аккуратные. Стерня короткая, и по краям рядов не остается нетронутых травяных «хохолков».

Косарь останавливается и, обернувшись назад, прикидывает сделанную работу. Конечно, ряд не широк, не похвастаешь, да и сноровка не та — настоящий косарь отмахал бы за это время в три раза больше, — и все же он доволен своей работой и своей участью.

Не враз, непросто и недешево далось ему это чувство удовлетворения; к тому же его никак не назовешь постоянным, ровным. Избалованный ребенок в семье, затем — гордость университета, впоследствии — блестящее дарование, выдающийся инженер, окруженный всевозможными почестями и вниманием. Сейчас все это кажется нелепым, фальшивым и страшно далеким. Истинная радость — в том, что он ест хлеб, добытый трудом своих рук. В этом успокоении есть и романтика, и немало гордыни, и продиктованная обстоятельствами попытка примириться с судьбой, но все это, вместе взятое, помогает жить.

В то же время он понимает, что перестал быть инженером. Забывает то, что когда-то знал, и понимает, что теперь тех, прежних знаний было бы недостаточно. «Я деградирую в арифметической, если не в геометрической прогрессии», — подводил он итог всякий раз, когда думал о своей прежней профессии. «Теперь меня бы и не хватило на большее, кроме как зимой править пилы, а летом отбивать косы». Эта мысль ударила его как обухом, и удар пришелся в затылок. Ведь поникшую голову не поразишь ударом в лоб… Но он жил, хотел жить и с завистью видел, что в этом краю, где он очутился, где даже в пятидесятиградусный мороз нельзя отсидеться в доме, любой молодой человек, любой шофер, лесоруб, пастух или конюх значит больше, чем он со своим инженерным образованием.

Солнце поднялось высоко, облака и туман рассеялись. Коса взмахивает размеренно, равномерно. Человек бережет силы, чтобы не выдохнуться раньше времени, но останавливается, лишь когда надо направить косу.

Ритмичный, лязгающий звук, когда брусок касается закаленной голубоватой стали, вызывает в нем картины далекого прошлого: жаркие летние дни, прогулки, задорный смех юной девушки в широкополой шляпе с лентами, затеняющей лицо… песни косарей, возвращающихся с луга… И стихи: «Жизнь пролетела, а Ли Таи-фу живет…» В памяти сохранились лишь эти строки стихотворения, которое когда-то давно он читал кому-то вслух — а может, это ему читали? — и смысл которого понял еще тогда, смолоду. Как же давно он не читал стихов! В газеты и то заглядывает редко. Может, оно и к лучшему, а может, и нет…

Вздохнув, он снова принимается косить. «И все же доволен я или нет? Побудительный жизненный стимул человека заключается в том, что он никогда не бывает доволен достигнутым… Но я-то по сути доволен: ведь меня заслали на смерть, а я вот жив. Жить, когда жить вроде бы не имеет смысла, — не в этом ли заключается глубочайший смысл жизни? Устоять — значит жить. Жить — в этом и есть смысл жизни».

Лучи осеннего солнца ласково греют спину; чувствуется, что время идет к обеду.

Пучком травы он вытирает косу и идет к краю поляны. С утра он повесил там свою торбу на нижнем высохшем суку толстенного дерева. Он достает из торбы солдатский котелок — старую, закопченную посудину с вмятинами по бокам — и медленно бредет вниз, к реке.

4

У края поляны начинается крутой спуск к берегу. Здесь верхушки деревьев кое-где ниже уровня поляны и открывают глазу холмы на противоположном берегу и высвеченные солнцем озимые всходы; молодые, полные жизни зеленя вселяют надежду на будущее… Но напрасно было бы выискивать змеящуюся серебристую ленту, какою в других краях предстает река с вершины холма. Лишь темные, густые заросли кустарника дают понять, что сокрытая под их сенью речушка несет свои воды далеко-далеко, в иные миры…

Спустившись с крутизны, которая со времен ледового периода только-только успела покрыться кое-какой растительностью, человек попадает в заболоченное место, где ели уже не встретишь, лишь березу, чахлые сосенки да разный кустарник. Ямы с застойной водой и вывороченные с корнем болотные осины делают дорогу непроходимой. Временами казалось, будто уже удалось выбраться на лужайку, свободную от кустарника и поросшую лишь камышом и осокой, где легче будет пробраться к реке. Однако при первом же шаге нога с хлюпаньем вязнет в болоте. И вновь приходится пробираться сквозь чащобу, перелезать через бурелом, проползать на четвереньках под зарослями кустарника, петляя ведущей к водопою звериной тропой. Это верный способ попасть к воде любому таежнику: и рыбаку, и бабам, идущим по ягоды, путнику, которого томит жажда.

Но вот человек снова чувствует под ногами место посуше. Здесь среди кустарника кое-где возвышаются темные ели и трава выше болотной осоки. Тропа, ведущая к водопою, исчезает; такое впечатление, будто, обходя заросли и болото, человек сбился с пути и, повернув к пологой долине, очутился в стороне от реки. Он делает несколько шагов, желая удостовериться, так ли это и в какую сторону теперь податься. Но эта сухая полоска под ногами и есть берег: неожиданно, в двух шагах впереди, блеснула полоска воды.

Чарующий, ничем не тревожимый покой. Движения воды совершенно не заметно, так что нельзя определить, в какую сторону течет река; обрамленная кустарником излучина кажется озерцом. Один-единственный желтый лист березы с бесплотной легкостью плывет на поверхности воды, и не поймешь, ветерок ли гонит его или относит течением. Лишь ниже по реке, за поворотом излучины, где путь течению преграждает упавшее огромное дерево, слышится негромкое журчание воды. Ни ветерка. В сонной неподвижности застыли и на берегу, и отраженные в водном зеркале кусты с провисшими от ягод ветками: тут и лиловатые плоды шиповника, красная и иссиня-черная смородина, темно-багровая дикая вишня. Позади всего этого великолепия выстроились пирамиды черных сосен.

Согнувшиеся под тяжестью плодов, нетронутые ветви яснее ясного говорят, что этой осенью здесь не ступала нога человека, а может, человек вообще никогда не забредал в эти места… Ну, а красоты их наверняка ни разу не касался людской глаз, никогда не упивался ею. Ведь здесь человек лишь выбирал место для следующего шага, замечал ягоды лишь на ближайшем кусте, сосредоточивая свое внимание на поплавке, выжидая, когда клюнет рыба. Он либо хотел утолить жажду, подобно серне, либо сторожил в засаде, точно волк.

Здесь никто сроду не взглядывал на небо. Взгляд не поднимался даже до высоких верхушек сосен, не всматривался в облака и тучи. Гроза заставала врасплох очутившегося тут человека.

Этот заповедный уголок всплывает из глубин памяти лишь позднее, когда нахлынут мечты о русалках и благодетельницах — золотых рыбках, о заколдованном месте, хранимом за семью печатями. Когда сам рассказываешь сказки или слушаешь их. В сказках герою положено пройти через семь испытаний, и выстроившиеся позади кустов кедры с темно-зеленой, чуть ли не черной хвоей, подобно отряду суровой стражи, оберегают этот зачарованный мир… Сама природа выставила поистине семикратную охрану: поваленные деревья, болотная топь, шипы и колючки, кустарниковые чащи, переплетенные корни, полчища комаров, тучи мошки. И прежде чем ему удалось сюда пробраться, каждый страж норовил уколоть его, поранить побольней, напиться кровушки.

Он спускается к воде, зачерпывает котелком и пьет. Затем снова наполняет котелок водою и, скользя, цепляясь за провисшие под тяжестью ягод ветви смородины, выбирается на твердый берег.

Мгновение, лишь одно мгновение недвижно любуется он заколдованной и на миг потревоженной им красотою, а затем, словно стряхнув с себя колдовские чары, проворно и жадно — точь-в-точь таежный медведь — подтягивает ветку и ловит ртом спелые ягоды.

«Жаль, что воды напился. Красная смородина утоляет жажду, а черная налита сладким соком и богата витамином С». И теперь уже не по-медвежьи срывает ягоды, вместе с листьями и веточками, а как положено человеку. Он решает выплеснуть воду и собрать в котелок ягод, но тут возобладавший в нем рассудок кстати напоминает мудрую поговорку: «День год кормит». И теперь уже вполне в духе гомо сапиенса он обуздывает в себе стихийное желание — вкушать, наслаждаться тем, что сама природа преподносит в готовом виде. Надо заприметить это место, обсыпная ягода говорит о том, что оно пока еще никому не известно. Он выбирает ориентиром высокое дерево, чтобы потом сюда вернуться, и вновь пробирается сквозь чащу кустарника и болотистую хлябь, сквозь рои комаров и мошки, через трясину, вверх, по склону холма, где его ожидают скошенные ряды и трава, которую надлежит скосить еще сегодня.

5

Но ведь он сам себе хозяин, никто его не подгоняет, да и вообще сейчас обеденная пора. На краю поляны он снимает с сухой ветки свою торбу и с торбой и котелком в руках подыскивает пень из тех, что побольше, чтобы для вещей места хватило и самому было где сесть.

Безветренный полдень, вокруг тишина. Крупные лесные муравьи проворно снуют по старому, лишенному коры пню. Очевидно, их привлек запах человека и хлеба.

Ему по вкусу этот домашний хлеб: выпеченный собственными руками, он кажется еще аппетитнее. Острием ножа человек отправляет в рот кусочки хлеба и запивает глотком воды.

Пить можно вдосталь, отдыхать — сколько душе угодно, косить — покуда не надоест. Накосит мало — не беда, накосит много — все сгодится. Работай сколько сможешь, сколько пожелаешь… Хорошо, что он один, хорошо, что утром, когда уходил из села, его никто не видел, а еще лучше, что он никого не видел… Отшельником, сторонящимся людей, он стал поневоле, но теперь это вполне совпадает с его собственным желанием.

Удачный сегодня день выдался, вон сколько сена будет… Хотя, если так разобраться… пожалуй, разумнее было бы насобирать ягод… Конечно, косьба и одиночество сами по себе приятны, но сено ведь предстоит продать — торговаться с агрономом, бить по рукам с учителем, выслушивать старушечьи россказни… Ну, неважно, сегодня он будет косить! Вот когда подойдет время сгребать сено и укладывать в стог, можно будет с утра, пока роса не просохнет, насобирать ягод — смородины да вишни. Плохо ли дело зимой у теплой печки полакомиться сушеной ягодой, распаренной в молоке!.. А сено он продаст все сразу. Если надоест выслушивать долгие речи, не грех и ценою поступиться.

Он доедает последний кусочек хлеба, запивает его водой. Усталости как не бывало, можно бы и продолжить работу, но стоит ли спешить? Куда? Зачем? «Отдохну-ка я с полчасика», — решает он, словно желая вознаградить себя за то, что прислушался к доводам рассудка и не стал собирать ягоды, а решил закончить покос.

Он подставляет спину теплым лучам солнца. Что может быть лучше солнечного света, а уж такого целебного воздуха, как в хвойном лесу, и не найдешь! «В городе люди вроде меня живут в каменных стенах, точно непроветренные, тронутые молью шубы в гардеробе… Из каменных клетушек утром — в институт, вечером — из института обратно… Если вдруг сломается лифт, то ведь без одышки и не взберешься на третий этаж. По вечерам ноет спина и руки дрожат от усталости, а ты опять садись за письменный стол… Так не лучше ли сидеть здесь, на пне, подставив спину солнечным лучам? Чувствую я себя здоровее чем когда бы то ни было. Ошиблись те, кто выбросил меня на обочину непогребенным и — как они думали — мертвым».

И, чтобы полнее насладиться волей, он ложится на траву возле пня, служившего ему сиденьем. Под голову кладет ватную стеганую, с меховой оторочкой шапку, которую носит круглый год, и зимою, и летом. Смотрит на небо и склоненное над головой дерево. Сквозь нежные иглы гигантской лиственницы проглядывает небесная голубизна. Лиственничная хвоя кажется изящными вышивальными иголками по сравнению с толстыми мешочными иглами елей. Старый, замшелый гигант непомерно вытянулся ввысь и, несмотря на мощный ствол и пышную листву, производит впечатление дерева сухощаво-стройного. «Скоро она сбросит летний убор». Иглы сперва пожелтеют, потом станут желтовато-белесыми, почти бесцветными. Это последнее дыхание осени, верная примета охотнику: пора в тайгу собираться, белка перестала линять, пушной зверь отращивает зимний мех… Зимой лиственница стоит совсем голая; ее длинные, загибающиеся кверху, одетые лишайником ветки простираются к небу точно высохшие, костлявые старческие руки… Тогда дерево и впрямь похоже на старого человека…

Он закрывает глаза. Какой смысл думать о завтрашнем дне?

Хочется насладиться этой красотой, но он с пугающей ясностью сознает, что это невозможно: стоит красоте запасть ему в душу, как она тотчас же застывает, умирает в его душевном одиночестве. Некому показать то, что он видит, некому передать свои чувства. Если бы он мог выразить их, нежно погладив рукой детскую головенку, если бы мог поведать кому-то о зачарованной таежной реке… В его душе нет места, где могли бы храниться эти впечатления. Да, теперь поздно копить новые воспоминания, надо жить тем, что уже накоплено… Его душа не сходна с кладовкой, полной бабушкиных сундуков и комодов, куда складывают остатки истлевшего свадебного наряда, чтобы изредка доставать их оттуда и разглаживать трясущимися руками, покоясь у залитого солнцем окна. А что же накоплено в его душе? Нерви, приморский бульвар. Волны плещут о скалу и взлетают пенистыми брызгами, а он ощущает на губах вкус соли… Девушка университетской поры. Он никогда не заговаривал с нею, ни разу не слышал ее голоса. Лишь входя в аудиторию, видел ее большие серые глаза и бледное, цвета слоновой кости серьезное лицо. Про себя он называл ее Лукрецией… Красная площадь в Москве. Пестрые купола храма Василия Блаженного, сверкающий на солнце снег, неяркое голубое небо той же чистой голубизны, что глаза деревенских девушек… Виноградная беседка; осы жужжат над бочонками, полными муста… Первая статья, опубликованная в журнале под его именем. Раннее утро. Газетный киоск. Шрифт еще липкий от типографской краски. Статья называется: «Железобетонные купольные конструкции в современной архитектуре»… Вена. Скромная готическая церковка. Это не знаменитый храм святого Стефана, сооружение куда менее известное, зато гораздо красивее. Гулкие шаги на узкой безлюдной улочке. Пожалуй, эти пустые улочки прекраснее всего — когда есть куда идти… Вестибюль гостиницы. Швейцар в ливрее несет к лифту чемоданы. Аромат духов, кожаной обивки кресел и крепкого кофе смешивается с проникающим через вертящуюся дверь дыханием близкого порта: запахами соленой морской воды, рыбы, смолы. Все его радует — и то, что он сюда приехал, и то, что путешествие продлится дальше… Грандиозный проект здания ратуши, где упор был сделан на характер здания в целом, на его душу. Дерзновенность башен — чтобы мысли рождались смелее. Удобство и красота резьбы кресел для советников, возвышенная приподнятость трибуны, цвета оконных витражей — все должно способствовать работе мысли. Чтобы отцы города постоянно думали о благополучии, чистоте, свободе своего детища. Чтобы строили школы, чтобы не жалели средств на больницы и учебные лаборатории для высших школ; чтобы в портовые воды отходы не сбрасывали, а мусорщики выглядели опрятно; чтобы труженики города с удобствами добирались после работы до своих уютных жилищ, а румяные, загорелые детишки возвращались домой из бассейнов и с пляжей, пропахшие песком и солнцем. Ратушный зал заседаний, где люди должны чувствовать, что мир дороже власти и что мир реален, лишь когда все хотят мира и строят дороги, разбивают парки с таким расчетом, чтобы их хватило на десяток последующих поколений…

6

Впрочем, и о прошлом тоже не стоит думать. Гораздо интереснее было бы узнать, почему спилили именно то дерево, на пне которого он обедал, а не то, которое сейчас видит у себя над головой. Случайность? Куда там! В здешних краях не рубят деревья как попало. Здесь знают толк в деревьях точно так же, как со знанием дела относятся к косьбе, дойке коров, таежной охоте, плотницкому ремеслу, шорным работам, сбору лекарственных трав и приметам погоды. Старухи запросто лечат переломы и вывихи. Должно быть, здешние жители знают и умеют больше, чем люди «цивилизованного» мира, или, во всяком случае, не отличаются такой узостью «специализации»… Дерево наверняка оказалось подходящим на строевой лес или на дрова, вот его и спилили. А эта лиственница стоит, потому что знающему человеку сразу видно: волокна древесины перевиты и перекручены, топором с ней не совладать, на ровные плахи не расколешь. Тем и спасла себе жизнь эта непокорная таежная героиня. Из-под серого лишайника кое-где проглядывает толстая темно-красная кора. И пусть оно вскоре сбросит иголки, это необычное хвойное дерево, по весне зазеленеет вновь… «Ну вот, опять ты о будущем… — сердится он на себя. — По весне стану точить пилы, чтобы людям легче было совладать с деревьями… Такова от меня польза в этой бессмысленной жизни. Смысл жизни в том, чтобы жить…»

Он подбадривает себя, хотя и не в силах подавить свои сомнения. Ведь он и сам чувствует, что в одиночку нет жизни, так как для жизни нужна и радость. А в одиночестве редко, лишь на считанные минуты, ощущаешь какие-то иные чувства, кроме страха за себя, страха смерти… Впрочем, смерти не стоит бояться… Но и веселья нет. Смеется наедине с собой разве что пьяный или душевнобольной… В одиночестве хорошо лишь плакать.

Повернувшись, он утыкается лицом в землю, но не плачет. Земля влажная и отдает прелью. Прогретая осенним теплом, постепенно перегорает прошлогодняя листва.

Ему вдруг становится холодно. Как только перевалило за полдень, осеннее солнце враз перестало пригревать. Он поднимается, озябшими руками берет косу. Скошенная утром трава уже успела привянуть и пахнет сеном.

Он снова принимается косить, ряд за рядом, до захода солнца. И когда переходит через мостки, на лезвии косы голубоватым отсветом играет полная луна.

В глубине двора вырисовываются темные силуэты коров; слышно, как под проворными руками хозяек молочная струя звонко ударяет в жестяное днище подойника, затем подойник полнится молоком, и теперь доносятся лишь быстрые, ритмичные всплески.

Устало ноет поясница. С обеда он махал косой почти без передышки. Медленно идет он широкой, без единого деревца, сельской улицей. Редко в каком окне мерцает свет.

С одного двора, когда он проходит мимо, взлетает всполошенный вскрик ребенка, разрывающий пелену тихого вечера.

«Ага, — догадывается он о причине внезапного крика, — смерти с косой напугался». И словно бы видит себя со стороны: немая, призрачная фигура, коса поблескивает при свете луны — и впрямь немудрено напугаться.

«Да не бойся ты, дурачок! — бормочет он почти с нежностью: хоть и вскрик, а все же живой человеческий голос… — Не бойся. Эта смерть с косой страшна только себе самой…»

И, чуть оживясь, хотя и веселиться не с чего, он бодро шагает к темному, запертому на висячий замок просторному дому, где живет один как перст.

1

Перевод О. Кокорина

Content

Лендел Йожеф Незабудки (Рассказы)

Йожеф Лендел Незабудки

«Нужна еще и радость…»

Сердитый старенький профессор. (Перевод Т. Воронкиной)

Ведун. (Перевод Т. Воронкиной)

Незабудки. (Перевод Т. Воронкиной)

Все ближе и ближе. (Перевод В. Елъцова-Василъева)

Песни. (Перевод В. Елъцова-Василъева)

Вор в законе и Фрайер (Перевод Е. Калитенко)

Желтые маки. (Перевод Е. Тумаркиной)

С утра до вечера. (Перевод Т. Воронкиной)