Николай Иванович Леонов

Шакалы

ШАКАЛЫ

Глава первая

В России каждому известно, что понедельник — день тяжелый. Даже если в рот не берешь спиртного, физически чувствуешь себя превосходно, все равно в первый день недели работать не хочется, что вполне естественно, даже машину, прежде чем ехать, некоторое время прогревают, хотя она и железная. Ну, а коли в выходные было выпито, о понедельнике лучше не говорить. Сам старик Даль таких слов бы не нашел.

Конечно, лучше, чтобы наша история начиналась в другой день, известно, лучший день недели — пятница, но против правды не попрешь. Наступило двадцать второе января, в воздухе мельтешили снежинки, их было немного, вели они себя нерешительно, полагалось бы опускаться на землю, но снежинки никуда не спешили, безмятежно порхали, прилипали к лобовому стеклу автомобиля, люди, у которых автомобиль отсутствовал, поднимали воротники, и именно там, за воротниками, снежинки стремились найти свое последнее пристанище.

Старший оперуполномоченный уголовного розыска полковник Гуров снял короткую дубленку, сильно ударил ею по двери своего кабинета, постучал ногами и переступил порог.

Станислав Крячко, тоже полковник-важняк и друг, уже сидел за столом и якобы писал.

— Добрый день, Станислав, — сказал Гуров, вешая дубленку на угол дверцы шкафа.

— Ты начальник, — Крячко с довольной улыбкой отложил ручку, потянулся, — если этот чертов день изволишь именовать добрым, я согласен.

Гуров еще раз топнул, сбивая снег с ботинок:

— Неужели у двери нельзя положить коврик?

— Воруют, могу украсть у соседей, так ведь если только гвоздями прибить. Тебя Петр просит зайти.

Начальник главка генерал-лейтенант Петр Николаевич Орлов был другом оперативников. Судя по тону Крячко, никакого ЧП не произошло, и Гуров недовольно спросил:

— Не сказал, чего требуется? — Он подошел к своему столу, перевернул листок календаря, на котором был нарисован знак вопроса, попытался вспомнить, что данный знак означает, не вспомнил.

Крячко бросил папку в стоявший в углу сейф, щелкнул замком, подошел к другу, снял с лацкана его пиджака несуществующую пушинку, продекламировал:

— «Как денди лондонский одет…» Идем.

— Тебя тоже звали?

— Нет, боюсь, ты заблудишься.

Кабинет генерала находился через две двери от кабинета сыщиков.

— Когда тебя выгонят из конторы, пойдешь на эстраду, у тебя улыбка естественная, а остроумие там не в моде.

Гуров был старше Крячко на четыре года, выше на полголовы, но Станислав ухитрялся смотреть на друга и начальника снисходительно, даже сверху вниз. Гуров был очень талантливый сыщик, но житейски отличался наивностью и полным нежеланием ладить с начальством. Генерал Орлов, хотя и являлся начальником главка, к категории начальников не относился, Гурова понимал, любил, втайне завидовал его простоте в обращении с сильными мира сего. Секрет силы и смелости Гурова был крайне прост: он занимал должность на несколько порядков ниже той, что заслуживал, и ни один министр не мог с сыщиком ничего сделать. Его можно лишь уволить, но такими специалистами не бросаются. Ведь ни один главврач не уволит уникального хирурга лишь потому, что у него неуживчивый характер. А не дай бог, с близким родственником несчастье произойдет или с кем из окружения Президента, к кому за помощью кинешься, скальпель доверишь?

— Лев Иванович, прошу, о вчерашней передаче помалкивай, мы менты, политика не нашего ума дело, — сказал Крячко, открывая дверь в приемную Орлова.

Вчера вечером в передаче «Итоги» интеллигентно, но откровенно высекли Президента. Уничтожение села Первомайского, где окопались чеченские террористы, удерживающие заложников, обсуждалось в газетах и на телевидении всю неделю, и силовыми министрами называлось операцией по освобождению заложников и расценивалось как безусловный успех федеральных сил и суровый урок генералу Дудаеву. Вчера в «Итогах», когда все сказанное Президентом и сделанное военными министрами за минувшую неделю показали и озвучили последовательно, то произошел конфуз. Выяснилось, что Президент постоянно говорил глупости и неправду, а многозвездные генералы творили беспредел, совершали преступления.

Крячко прекрасно знал: Гуров тяжело воспринял происшедшее и не преминет свою точку зрения высказать. Если в кабинете, кроме генерала Орлова, никого не будет, то все нормально, пусть Лева что угодно говорит, Петр отмолчится, может сказать, мол, занимайся своим делом, не суй нос куда не положено. Но в кабинете генерала могут находиться журналисты…

— Мальчики! — воскликнула секретарь генерала Верочка. — Вам бы лучше пойти в буфет. Только что пришел Бардин, чудится, разговор проходит на басах.

Генерал-лейтенант Николай Ильич Бардин был заместителем министра, курировал уголовный розыск, ни черта в сыскном деле не смыслил, но мужик был приличный, последнее время начал захаживать в кабинет своего подчиненного.

Станислав Крячко высказывал предположение, что зам прячется от прессы, которая осаждает его целыми днями.

— Пойдем от греха! — Станислав подтолкнул друга к двери. — Министр в этом деле увяз, я слышал, как рядовой боец костерил его по ящику.

— Мы розыскники, к войсковым операциям отношения не имеем, — ответил Гуров. — Верочка, меня вызывали, доложи. Пусть генерал решает, нужны мы ему сейчас или нет.

— Верунчик, не делай этого, — быстро сказал Крячко.

— Полковник Гуров не появлялся? — раздался из динамика голос Орлова.

Верочка нажала кнопку и ответила:

— Полковники Гуров и Крячко только вошли, Петр Николаевич.

— Пусть заходят, — сказал Орлов.

— Ну, пошли, сказал приговоренный, укладываясь на плаху. — Крячко открыл тяжелые двойные двери.

— День добрый, господа генералы, — сказал Гуров, входя в кабинет.

— Здравия желаю, — произнес Крячко из-за плеча друга.

Бардин, как обычно в элегантном штатском костюме, молча кивнул. Орлов привстал из-за стола, протянул подчиненным руку.

— Здравствуйте, присаживайтесь, — и строго взглянул на Гурова, пока тот не успел отправиться на свое любимое место у окна.

Гуров понимающе улыбнулся, сел на один из жестких стульев у стола для совещаний — сыщик не терпел мягкие гостевые кресла. Около месяца назад у него с заместителем министра произошел жесткий разговор, и, несмотря на то, что они симпатизировали друг другу, Бардин с того дня держался с Гуровым отчужденно. Начальник не желал первым делать шаг к примирению, а сыщик на подобные мелочи просто не обращал внимания.

— О политике говорить не будем. — Орлов привычно закрыл лежавшую перед ним папку, отодвинул в сторону, словно очищая место для поля боя.

— Ясное дело, мы не политики, а уголовники, — поддержал начальника Крячко.

— И безопасно, в политике стоит губами шевельнуть, дерьмом захлебнешься. — Гуров вынул сигареты, глянул на Орлова, получив его молчаливое разрешение, закурил. — Министра жалко, вроде стоящего мужика получили, вляпался, теперь нового жди.

Сыщик разговаривал так, словно замминистра в кабинете и не присутствовал. Бардин болезненно поморщился:

— Лев Иванович, вы вроде человек воспитанный.

— Мой отец, между прочим, генерал-полковник, в деревне своими руками сарай строит, — ответил Гуров. — У бати лишний топор, Николай Ильич, всегда найдется.

— Поговорим о деле. — Орлов на секунду прикрыл глаза, вынул из папки конверт, протянул Гурову: — Взгляни, пока ты топор в руки не взял, это по твоей части.

Гуров поднялся, взял конверт, осмотрел, сказал утвердительно:

— Пальцы уже смотрели.

— Наверное, — насмешливо ответил Орлов. — Письмо принес Николай Ильич, получил от адресата.

Конверт был нестандартный, заграничного производства, без марки и почтового штемпеля.

— Люблю анонимки. — Гуров вынул из конверта сложенный вчетверо листок, развернул, посмотрел бумагу на свет, лишь потом прочитал: «Уважаемый Юрий Карлович, поберегите дочь». Подпись была неразборчива, тем не менее Гуров сказал: — Автор — человек смелый, ничего не боится. У Юрия Карловича отец немец? И кто он такой, Николай Ильич?

— Горстков, — ответил Бардин. — Горстков Юрий Карлович на сегодняшний день в России финансист первой величины. Очень порядочный человек.

— Сам признался? — безразлично спросил Гуров, протянул письмо Станиславу, который взял конверт, не открывая, положил на угол генеральского стола.

— Я вас за год с лишним узнал достаточно, — сказал Бардин. — Потому не вызвал, а пришел сам, прошу отнестись к делу серьезно.

Неожиданно в разговор вмешался Крячко:

— Мы люди серьезные, господин генерал-лейтенант, на нас бессмысленно оказывать давление. Если Петр Николаевич приказывает, а Лев Иванович может приказ выполнить, мы расшибемся, но расстараемся. Я не читал, но, как понимаю, здесь угроза либо предупреждение. Горстков не просто финансист, мультимиллионер, он фигура политического окраса, пусть им занимается соответствующая спецслужба.

Бардин поднялся, кивнул Орлову:

— Извините, Петр Николаевич. — И вышел из кабинета.

— Станислав, черт тебя подери! Бардин замминистра, пришел за помощью, на самолюбие наступил! — повысил голос Орлов. — Чего тебя понесло, меру надо знать!

— Когда Президент влезает в дерьмо, так элитные подразделения в чистом поле расстреливают! — начал было Гуров.

— Молчать! — Орлов шарахнул кулаком по столу. — Вы офицеры, существует субординация! — Он передохнул, потер ладонями лицо. — Черт меня дернул дружить с вами!

— Черт тебя дернул двадцать лет назад, — спокойно ответил Гуров. — Ты тогда не был большим генералом. А приказать ты тогда мог и сегодня можешь. Ты прикажешь, мы будем выполнять, согласно субординации. Это дело личное? — Он указал на конверт, кивнул Крячко: — Прочти, хотя там ничего нет нового. Если бы такую бумажку получил зачуханный инженер, то дежурный по отделению милиции выбросил бы ее в мусорную корзину.

— Юрий Карлович Горстков финансирует предвыборную кампанию одного из кандидатов на пост Президента…

— Я понял, Петр Николаевич, — перебил Гуров, — но должен соблюдаться хотя бы элементарный порядок. С подобными угрозами обязана разбираться служба безопасности, а не милиция. Петр Николаевич, дорогой мой, я не характер выказываю, а чертовски не хочу лезть в политическую драку.

Гуров смотрел на друга проникновенно, старался говорить как можно мягче, но фразы получились у него рубленые, резкие.

— Я тебя прошу, объясни Бардину, что это не наше дело, по-доброму объясни, ты умеешь. Мы же к этой среде и агентурных подходов не имеем, и подвести некого.

— Понимаю, ты прав, — тихо ответил Орлов. — Но Николай Ильич не от хорошей жизни сюда пришел. И дело не в том, что он наш шеф, мне выслуживаться поздно. Так что, мальчики, прекратим дискуссию, забирайте конверт, занимайтесь. Ты, Лева, навести Горсткова, потолкуй, как ты умеешь, а Станислав займется дочкой — где она учится, круг общения, прочее. Удачи, вы свободны.

Гуров созвонился с финансистом, который пригласил сыщика в офис, но полковник предпочитал разговаривать в домашней обстановке, о чем и заявил со свойственной ему прямотой.

— Вообще-то я дома не принимаю, — ответил Горстков.

Гуров молчал, рассчитывая, что человек сам сообразит, что слово «принимаю» к данному случаю не подходит. И Горстков опомнился, быстро заговорил:

— Извините, заработался, давайте пообедаем где-нибудь.

— Спасибо, я предпочитал бы разговаривать в вашем доме, — сказал Гуров. — Желательно, чтобы и дочка ваша присутствовала.

— Юлия? Сожалею, но ее нет в Москве. Я отправил ее за пределы, думаю, так будет разумнее.

— Возможно, — согласился Гуров, которому нравился мягкий, уверенный голос собеседника. — Диктуйте адрес, назовите удобный для вас день и час.

— Сегодня, — не задумываясь, ответил финансист. — Сейчас взгляну, что у меня на вечер… Так, это можно отменить. Девятнадцать часов вас устроит? — И назвал адрес.

— Договорились.

— Прислать машину?

— Можно, — согласился Гуров, не любивший ездить вечером по незнакомому маршруту. — К министерству, в восемнадцать тридцать.

Он положил трубку, взглянул на сидящего напротив Крячко, сказал:

— Твоя пассия где-то загорает, папаша упрятал подальше от греха. Голос у мужика хороший, но видится мне, что он маленький, в очках, подкаблучник, нашего возраста. Вторая жена, высокая, надменная красавица, капризная дочь, которая не работает, не учится, ищет себя в этой жизни, пока бездумно тратит папины деньги.

— Чего злишься? — удивился Станислав. — Девицы в Москве нет? Прекрасно. Я наше бумажное хозяйство пока разберу, все руки не доходят.

— Писать никто не любит, а я так терпеть не могу. — Гуров открыл сейф, бросил на стол папку, на которой было написано «Разное». — Поработаем до шести, потом ты отправишься домой, а я неизвестно куда и зачем.

Даже талантливый сыщик — лишь человек, порой тоже ошибается. Гуров описал Горсткова, жену, их дом с точностью до наоборот. Единственное, что он угадал, так это шикарную иномарку — просторный «БМВ», и охранника, молчаливого жилистого парня лет тридцати. Жил миллионер не в пригороде в шикарной вилле, а в переулке у проспекта Мира, в довольно затрапезном доме, подъезд которого не только не охранялся, но и одна из дверных створок просела, скособочившись.

Гуров обил с ботинок снег о щербатую ступеньку крыльца, спросил стоявшего за спиной охранника:

— А новые петли поставить сил нет?

— У меня другая профессия. — Парень потянул скрипнувшую дверь, пропуская Гурова на плохо освещенную лестницу.

Рядом с лестницей имелся узкий проход, упирающийся в облезлую дверь, видимо, дворницкую либо подсобку, где хранились лопаты, метла и прочая хозяйственная утварь. Гуров отшвырнул ногой пустую бутылку, шагнул к двери, она оказалась запертой, но замок был несерьезный — защита от пацанов младших классов. Гуров осмотрел грязный пол, пыльную лампочку, молча прошел к лифту.

Охранник позвонил явно условным образом, Гуров прикрыл ладонью дверной глазок, но открыли сразу и ничего не спрашивая.

— Здравствуйте, проходите, пожалуйста, — хозяин скупо улыбнулся.

Он был выше Гурова, тяжелее килограммов на десять, может, и более, в костюме, белой рубашке и галстуке.

— Добрый вечер, Юрий Карлович. — Гуров пожал широкую мощную ладонь, взглянул хозяину в лицо, решил, что ему около пятидесяти и в молодости он увлекался спортом, возможно борьбой, и прошел в квартиру.

В прихожую вошла крупная, еще красивая женщина, примерно ровесница мужа.

— Здравствуйте, здравствуйте. — Она радушно улыбалась, одета была со вкусом, но просто, по-домашнему. — Очень приятно, я Нина Дмитриевна, знаю, что вас зовут Лев Иванович, проходите в кабинет, я пока накрою. Вы борщ любите?

— Спасибо, Нина Дмитриевна. — Гуров прошел за хозяином довольно узким коридором в просторную комнату, обставленную добротной, отнюдь не модной и не шикарной мебелью.

— Располагайтесь, курите. — Хозяин подвинул к краю стола массивную пепельницу, открыл встроенный в книжные полки бар. — Что предпочитаете? Хотя выбор у меня не шибко богатый.

— Я пока воздержусь. — Гуров сел на стул с обтянутым кожей сиденьем и высокой прямой спинкой. Этот стул и остальная обстановка напоминали сыщику кабинет отца — все основательно, прочно. Ничего лишнего. Огромный письменный стол, два кресла и диван кожаные, далеко не новые, возможно, старинной работы, позже реставрированные. Всего два телефонных аппарата, тоже не новомодные. На приставном столике компьютер, но явно не как дань моде, просто рабочий инструмент, а у одного из двух окон мощный фикус, который стоял на полу и подпирался здоровенной палкой.

Хозяин налил себе граммов сто водки, кивнул, молча выпил, закусил долькой лимона.

— Появится желание — не стесняйтесь, — он указал на бар и сел за стол, с неприязнью глядя на лежавшие бумаги, сложил их в кожаную папку, спросил: — Лев Иванович, вы считаете угрозу реальной?

— Я профессионал, Юрий Карлович, но человек, а не провидец. Просчитать ситуацию невозможно, не хватает информации. — Гуров смотрел в глаза хозяина, пытаясь разобраться, насколько искренен сидящий за столом человек.

— Вы меня в чем-то подозреваете?

— Большой, возможно достаточной, информацией обладаете вы и ваша дочь, — ответил Гуров, игнорируя вопрос хозяина. — Я еще не передавал записку графологам, но даже моих скромных знаний в данной области достаточно, чтобы предположить, что автор — мужчина с сильным, уравновешенным характером. Автор не вашего окружения, полагаю, он человек военный, скорее всего, офицер контрразведки.

— И все это вы выяснили на основании написанных человеком нескольких слов? — Горсткову было не смешно, однако он улыбнулся.

— Все это очень просто. — Гуров долго мял сигарету, наконец закурил. — Все сказанное мной достоверно, если сама записка не является фальсификацией.

— Не понял. Какой фальсификацией?

— Возможны варианты. Различные варианты. Например, вы никакого письма не получали, написали его сами.

— Вы понимаете, что говорите?..

— Фу! — Гуров выпустил сильную струю дыма. — Меня постоянно обвиняют в том, что я чего-то не понимаю. Совершенно справедливо, я не понимаю множества вещей. Но в своей профессии я человек не последний. Юрий Карлович, вы богаты?

— Что? — Хозяин опешил. — В наших кругах подобный вопрос просто неприличен.

— Тогда и решайте свои проблемы в ваших кругах. Сейчас вы разговариваете с ментом. Я сыщик, у меня свои понятия о приличии. Какую сумму вы можете выложить на стол через два-три дня.

— Я могу выписать чек. — Горстков понял мысль сыщика и рассмеялся. — Вас интересует, сколько я могу заплатить за свою дочь? Много, практически все. Но мои капиталы не так просто превратить в наличность, тем более в Москве.

— Конкретно, Юрий Карлович.

— Конкретно… — Хозяин прикусил ноготь большого пальца, задумался. — Люди очень не любят платить наличные деньги. Я могу ошибиться, думаю, что за два-три дня я миллионов пять долларов собрать сумел бы.

— Чертовски много. — Гуров покачал головой. — Следовательно, похищение вашей дочери с целью получения выкупа — вещь реальная.

— Юлия без охраны нигде не бывает.

— Юрий Карлович, вы меня удивляете, а вид у вас такой умный.

— Внешность бывает обманчива. — Горстков улыбнулся через силу.

— Вы бы дверь в подъезде распорядились починить да лампочки вымыть.

— Прошу к столу, кушать подано, — сказала хозяйка, появляясь в комнате.

Стиль убранства, обстановка, сервировка стола, да и сам обед были выдержаны в духе дома и никак не соответствовали представлениям Гурова о жизни и быте миллионеров. Большая, не заставленная мебелью столовая, массивный, старомодный, наверное, даже старинный стол, тяжелые стулья, у стены огромный комод, видимо, даже не отцовский, а дедовский. Хрусталь, фарфор, серебро, но ничего не сверкает, не бросается в глаза, впечатление, что все предметы знают свое место и занимают его испокон веков.

Хозяева угощали, но настойчиво не потчевали. Гуров выпил рюмку водки, закусил холодцом, от второй рюмки отказался, съел один маринованный огурчик, поблагодарил, никакой дискуссии не возникло, хотя чувствовалось, что в доме поесть любят.

— А я грешен. — Юрий Карлович опрокинул очередную рюмку, положил на тарелку изрядную порцию салата. — Нина в курсе происходящего, так что вы, Лев Иванович, можете говорить свободно.

— А мне пока сказать нечего. Благодарю, Нина Дмитриевна, мне достаточно, — сказал Гуров хозяйке, которая наливала борщ.

— Эту квартиру мы купили двадцать пять лет назад на ворованные деньги…

— Юрий! — одернула мужа хозяйка.

— Я лишь цитирую прокурора. — Юрий Карлович собрался налить себе еще водки, но жена забрала у него рюмку. — Да, в тот раз мне впаяли пятерку, хотя статья позволяла значительно больше. Но так как не доказали ничего, а освобождать из зала суда в те годы не умели, то дали пятерик. Меня обвиняли, что я имею собственный завод. С дирекцией, профсоюзной и партийной организациями… Процесс был уникальный. Квартиру не конфисковали, так как она была куплена на имя тестя. Так мы здесь и живем, нас чудаками считают. А заводик, который мне в семьдесят третьем клеили, я недавно купил. Можно сказать, почти даром забрал.

— Лев Иванович наверняка все о тебе знает, не хвастайся. — Хозяйка смотрела на мужа с гордостью.

— Нет, я справок на Юрия Карловича не заказывал. — Гуров доел свой борщ. — Нина Дмитриевна, борщ был великолепный. А заводик, иная хозяйственная деятельность для меня — китайская грамота. Я уголовник, узкая специализация. И, кстати, ваше дело, если оно реально существует, в ведении управления охраны, а не уголовного розыска.

Спокойное, волевое лицо хозяина скривила гримаса, он забрал у жены свою рюмку, снова выпил, некоторое время молчал, чувствовалось, что он с трудом сдерживает гнев, наконец сказал:

— В интересной стране живем, к кому ни обратишься, все попадаешь не по адресу.

— Родителей не выбирают. — Гуров следил за реакцией хозяйки, которая была бледна, но держалась спокойно.

— Я позвонил в милицию, сказал, что мне нужен лучший сыщик. — Юрий Карлович уже полностью справился с волнением, говорил спокойно. — Вы, Лев Иванович, выяснили, деньги у меня имеются, вы можете получить любой аванс, тратить его по своему усмотрению.

— Обратитесь в сыскное бюро, там найдутся отличные парни, знающие дело не хуже меня. Они возьмут ваши деньги с удовольствием, будут работать на совесть.

— Я слышал о вас, Лев Иванович. Если существует опасность для нашей дочери, мы хотим, чтобы делом занимались именно вы, с министром я договорюсь. Если вам требуется помощь сыскного бюро, не стесняйтесь в расходах, никаких отчетов мне, естественно, представлять не требуется.

— Хозяин — барин, я подумаю. Вместе с Ниной Дмитриевной мы обыщем комнату вашей дочери, затем я переговорю с вами и дам ответ.

— В нашем доме не принято…

— Нина! — прервал жену хозяин. — Коли Лев Иванович возьмется за работу, он будет делать что считает нужным. Ты меня хорошо поняла?

Даже Гурова покоробил резкий, безапелляционный тон Горсткова. Сыщик увидел, как сникла и на глазах постарела хозяйка, понял, что семейный обед, благодушие и умиротворенность семьи — просто маска, которую люди носят многие годы. И неплохие люди, возможно, очень даже хорошие, но отнюдь не такие спокойные и простые, и, как говорят англичане, в их семейном шкафу тоже спрятан скелет.

— Как скажешь, Юрий Карлович, — мадам склонила голову. — Желаете кофе или сразу приступим к обыску?

— Уважаемая Нина Дмитриевна, я желаю стакан коньяку и никогда в жизни не проводить обысков, — ответил Гуров. — Только я забыл то время, когда делал, что желал. Однако от чашки кофе не откажусь, и, не откажите в любезности, дайте мне фотокарточку вашей дочери. Снимок, на котором она не слишком красивая, максимально похожа на себя.

Хозяйка поставила перед Гуровым чашку кофе, но дружеского тона не приняла:

— Мы пойдем к Юлии в квартиру, там ее фотографий — на любой вкус.

— Налить? Желаете коньяку? — Хозяин поставил перед Гуровым стакан, взял со столика бутылку.

— Юрий Карлович, я много чего желаю, — и, отставив стакан, отпил кофе. — Вы симпатичные люди, дом у вас превосходный, работать мне здесь не хочется до чертиков.

— Отчего так? — Хозяин тоже отказался от спиртного, начал пить кофе.

— Вы принадлежите к определенным кругам, мне придется туда лезть, на меня начнут жаловаться министру. Я это уже проходил, знаю и не люблю.

— Постараюсь облегчить вашу жизнь, шепну кому следует, на вас жаловаться не рискнут.

— Возможно, вы знаете, как из рубля сделать сто долларов, а какая комбинация складывается из трех пальцев, вам неизвестно. Я ничего не решил. — Гуров поднялся.

Дочь жила в соседней квартире. Когда Гуров переступил порог, сыщику почудилось, что он шагнул с московских улиц на парижские бульвары. Квартира была обустроена сверхсовременно, походила на дорогой номер пятизвездочного отеля. Слегка гудела вентиляция, пахло дождем и хорошими духами.

Сыщик взглянул на безукоризненно чистые ботинки, вошел и опустился на изящный хрупкий диванчик.

— Присядьте, Нина Дмитриевна, поговорим, я пообвыкну в новой обстановке. Здесь красиво, но в вашей квартире мне уютнее, — сказал Гуров. — Скажите несколько слов о вашей дочери. Вы дружны?

— Вам больше нравится у нас, так как вы, как и мы, старомодны. Но эту квартиру оформляла не Юлия. Муж купил квартиру семье, которая здесь жила, позвонил в какую-то фирму, явился представитель, принес рекламные проспекты, дочка ткнула пальчиком, через некоторое время получила ключи. Вы скажете, что у богатых свои привычки. А зачем нужны деньги, если не доставлять себе удовольствие? — Супруга миллионера прошлась по комнате, включила торшер, верхний свет она зажгла, когда они только вошли в квартиру.

Гуров разглядывал висевший на стене портрет миловидной девушки с простоватым русским лицом, но очень красивыми загадочными глазами и пышными длинными волосами.

— Сейчас Юлия пострижена коротко, — сказала Горсткова, — в жизни она не так красива, но обаятельнее.

— Сколько девочке лет?

— Двадцать четыре.

— Была замужем?

— Почему была? Может, она и сейчас замужем?

Гуров не ответил, прошел в спальную комнату, в центре которой располагалось квадратное ложе колоссальных размеров, потолок в спальне был зеркальным. Хозяйка смутилась, нажала какую-то кнопку, и потолок помутнел, стал голубоватым. Гуров отодвинул левую стенку, равнодушно взглянул на шкаф с бесчисленным количеством вешалок с платьями, костюмами и иными нарядами, одно отделение занимали шубы и куртки. Сыщик непроизвольно отметил на воротнике одной из шуб то ли торговый чек, то ли квитанцию.

— Вы так проводите обыск? — спросила женщина.

— Пока только знакомлюсь. — Гуров вздохнул. — Понадобится — проведем обыск. — И направился на кухню.

Кухня и туалетная комната походили на интерьеры домов из мексиканских сериалов, которые порой попадались сыщику на глаза, когда он переключал программы. Телевизоров в квартире оказалось четыре, холодильника только два.

— Покажите, пожалуйста, бар, письменный стол и сейф, — сказал Гуров, ненавязчиво наблюдая за хозяйкой и решая, она действительно не обеспокоена сложившейся ситуацией или невозмутимость опять же лишь масочка, которая на секунду соскочила, когда муж повысил на женщину голос?

Бара оказалось тоже два. Одна стойка выдвигалась из стены гостиной, второй миниатюрный бар был вмонтирован в трельяж, расположенный в спальне. Все бутылки, бокалы были тщательно протерты. Гуров непроизвольно улыбнулся, подумав о ребятах из НТО, которые занимаются пальцевыми отпечатками. Сыщик отметил, что содержимое баров разнообразнее, чем в кабинете хозяина. Естественно, ведь еще Рокфеллер говорил, что у его сына папа миллионер, а сам Рокфеллер круглый сирота. Судя по содержимому баров, в квартире бывали мужчины, выпить умели.

Крышка письменного стола крепилась под книжной полкой, при необходимости откидывалась. Хозяйка продемонстрировала, как это делается, зажгла и погасила свет над столом, сказала:

— Сейфа в квартире нет, Лев Иванович.

— Вы говорили, дом построен в семидесятом, я бывал в подобных, но никогда не видел, чтобы в квартире бывали такие просторные кухни и туалетные комнаты, — сказал Гуров, оглядываясь. — Удобно, красиво, но непривычно. Квартира перестраивалась?

— Изначально она была трехкомнатной, теперь комнаты две, таким образом увеличили кухню и ванную. Хотите что-нибудь выпить, кофе, чай?

— Спасибо, если можно, чашку кофе. — Гуров осмотрел стену между ванной и кухней и без труда выяснил, что глубина встроенного шкафа не соответствует ширине его стенки.

— Нина Дмитриевна, вы не знаете о тайниках дочери или не хотите их показывать? — Гуров постучал по стенке шкафа, которая отозвалась металлическим гулом. — Вы, собственно, с какой целью меня пригласили?

— Лично я вас не приглашала.

— Тогда извините за беспокойство. — Гуров поклонился и направился к двери.

— Лев Иванович! — Женщина бросилась к Гурову, он вежливо, но решительно отстранился.

— Извините, я в таких играх не участвую. В любой семье свои сложности, решите взаимоотношения с мужем, тогда поговорим.

— Я вам объясню…

— Простите! Я готов вас выслушать только в присутствии Юрия Карловича.

— Но это невозможно!

— Это ваши проблемы! — Гуров вышел, позвонил в соседнюю дверь.

Открыл знакомый охранник. Гуров был зол на себя, на ментовское начальство, готовое служить большим деньгам и политикам любых мастей, потому взял парня за отворот фирменной куртки и сказал:

— Если против хозяина что-либо предпримут, тебя убьют первым!

— Мысль интересная, — произнес Горстков, стоя в дверях своего кабинета. — Я надеялся, что Нина займет вас надолго, и сел работать.

Гуров оттолкнул растерявшегося парня, прошел в кабинет хозяина, коротко объяснил ситуацию.

— Женщины для того и существуют, чтобы рожать, любить и плести интриги. — Сыщик взглянул на миллионера, благодушная улыбка которого исчезла. — Мне плевать, сколько у вас миллионов, в данном случае и министр мне не указ. Меня можно только уволить, заставить заниматься делом, которое мне не нравится, никому не удастся…

— Извини, Лев Иванович, — перебил хозяин. — Моя вина, в собственном доме заблудился, но я быстро разберусь. Перейдем на «ты», не возражаешь? Мать твою!.. Мозги все время в другой банке валяются… Бабы у меня хоть и с придурью, но обе хорошие, добрые и честные, это я тебе как мужик мужику говорю. Не думай, коли я муж и отец и мыслю о делах, так совсем дурень. По мелочи они, конечно, меня обманывают, так кто без греха? О сейфе я знал, да забыл, мне мастер, который мастерил, втихую шепнул. Сейчас откроем, считаешь, там может быть что-то важное?

— Ничего я не считаю. — Гуров закурил. — Я не хочу участвовать в семейных разборках. Оружие делают, чтобы стрелять, сейфы, чтобы хранить нечто от чужих глаз, я должен на это нечто взглянуть. Возможно, там любовные письма и прочие женские секреты.

— Сейчас выясним. — Горстков вышел из кабинета, вернулся с женой, которая взглянула на Гурова презрительно. — Оказалось, что дочь не оставила ключ от сейфа, забрала с собой. Я распоряжусь, завтра сейф откроют.

Гуров поглядывал на Нину Дмитриевну, на скулах которой проступили красные пятна, думал о том, что следовало не торопиться, уговорить женщину отдать ключ, а не подключать мужа. Откроем сейф, выясним, что у матери и дочери был общий любовник, и сыщик Гуров станет абсолютным победителем. Он был крайне недоволен собой, все наши беды от наших компромиссов. Нельзя было соглашаться изначально. Упереться. Петр дня два молчал бы, обзывая «господином полковником», но все проходит. А Бардин? У него забот хватает, да и видимся нечасто. В эту квартиру прислали бы другого, и все дела.

— О чем задумался? — спросил Горстков.

— Корю себя за слабохарактерность, — ответил сыщик. — И за прямолинейность. Человек моей профессии не может говорить то, что думает.

— Сейф откроем завтра, — хозяин взглянул на жену. — Женщины — наше счастье и беда.

— Хорошо, хорошо. — Гуров беспечно махнул рукой. — Почти наверняка ничего интересного я там не обнаружу. Я так уперся, характер выказывал, объяснял вам, уважаемые, кто с сегодняшнего дня в доме главный. Ты, Юрий Карлович, руководи в своей империи, твоя жена командует в своей вотчине, я решаю вопросы, какие сочту необходимыми. Если вас такое положение устраивает, я попытаюсь с письмом разобраться, потребуется наша помощь — расстараемся. Мои условия понятны?

— Понятны, — неохотно произнес Горстков, взглянул на жену, которая молча кивнула. — Только в данном доме хозяин уже имеется. И с характером у него все в порядке.

— А ты, уважаемый Юрий Карлович, представь, что находишься под надзором врачей. Либо выполняешь их требования, либо отказываешься. Мне без тебя больных хватает.

— За горло берешь?

— Обязательно. — Гуров кивнул.

— Если я соглашусь, можно считать, мы договорились?

— И каждая из сторон может расторгнуть договор в любой момент, не объясняя причин.

— Кабальный договорчик. — Хозяин с сомнением покачал головой.

— Подумай, проконсультируйся, тебя никто не торопит. — Гуров улыбнулся, взял со стола бутылку виски, посмотрел на свет, поставил на место.

— Прекрасно! А мне шептали, с тобой договориться невозможно.

— Наговаривают.

— Вижу. — Хозяин согласно кивнул. — Через пару дней я тебе дам ответ.

Гуров тоже кивнул, взглянул на часы:

— Ты не понял, Юрий Карлович, ты мне дашь ответ через пять минут, а через пару дней ты волен разговаривать с кем угодно.

Горстков резко встал, чуть не уронил тяжелый стул.

— Сейчас ты заявишь, что я не понимаю! — опередил сыщик хозяина. — Я не понимаю, какой ты могущественный человек, что никто и никогда не смел разговаривать с тобой в подобном тоне. Ты, уважаемый, сядь, иначе встану и уйду я.

Финансист опустился на стул, на его скулах вздулись желваки.

— Ты юрист, а в смысл слов не вникаешь. Я тебе никакого договора не предлагал, лишь спросил, мол, мои условия понятны? Они либо принимаются, либо нет, но обсуждению не подлежат. Еще я сказал, что ты можешь посоветоваться. Нина Дмитриевна рядом, а кроме нас, о данном разговоре знать никто не должен. Мальчику, что изображает охранника, скажешь, что консультировался со мной об организации охраны своего офиса. Если вам надо поговорить, я выйду на кухню.

— Круто! — Горстков вытер платком лицо, отошел к окну, раздвинул жалюзи, смотрел на темный, подсвеченный тусклыми окнами город.

Гуров улыбнулся хозяйке, даже слегка подмигнул, успокаивающе махнул рукой, мол, ничего, все образуется. Мадам вымученно улыбнулась в ответ и вздохнула.

— Значит, ты считаешь, что все очень серьезно. — Хозяин вернулся к столу. — Да выпей ты, черт побери!

— Налей.

— Ты говоришь, чтобы, кроме нас, никто ничего не знал. — Горстков выпил рюмку, утерся тыльной стороной ладони. — А твои генералы?

— Бардин до смерти боится генерала Коржанова и будет молчать. Двое остальных — мои друзья, они хранили секреты погорячее.

— Хорошо. Банкуй! С чего ты начнешь?

— Мы с Ниной Дмитриевной вернемся в квартиру Юлии, позже мы с тобой кое-что обсудим.

Хозяйка сидела на диванчике, Гуров расхаживал по мягкому паласу в гостиной и говорил:

— Со временем, Нина Дмитриевна, вы ко мне привыкнете, я не так плох, как выгляжу.

— Уверена, вы отличный человек, такого бы мне зятя, — ответила женщина, которая держалась уже менее скованно.

— Я буду говорить банальности, но такова жизнь, все оригинальное давно сказано. Когда вы раздеваетесь у врача, то чувствуете себя комфортно, нормально. Доктор не способен выслушать вас иначе. Меня интересует ваше белье, причем грязное белье, чистое мне совершенно ни к чему.

— Это ужасно!

— Отвратительно. Я четверть века копаюсь в грязном белье, крови и испражнениях, порой мне кажется, что от меня и пахнет соответствующе. Итак, в каких отношениях вы с дочерью?

— В разных, в одних вопросах мы самые родные, в некоторых совершенно не понимаем друг друга. Извечная проблема отцов и детей. Юлия — человек современный. Я выросла в бедности, а у нее папа — миллионер.

— И вам непонятно, как можно купить дорогую шубу и ни разу ее не надеть?

Нина Дмитриевна удивилась, но ничего не спросила, только резко сказала:

— Мне непонятно, зачем нужна пятая шуба? Непонятно, как можно не работать, практически ничем серьезным не интересоваться. Вы согласились бы жить в такой квартире?

— У дочери есть постоянный мужчина?

— Когда она улетала в Париж, то был.

— Он вам нравится?

— Юлия два года назад вышла замуж, тут же развелась, потом женихи приходили, уходили… Вот Виталий задержался. Он мне нравится, нормальный парень, интеллигентный, из скромной семьи. Но долго он не выдержит, терпения не хватит.

— Ему не нужны деньги?

— Виталию крайне нужны деньги, но свои деньги. Он практически не разговаривает с мужем, отказался, когда Юрий предложил ему работу.

— Молодой самовлюбленный дурак, но с годами эти недостатки проходят, — рассмеялся Гуров. — От интересной работы мужчина не должен отказываться. Однако не мне судить. Я подобных вопросов в жизни не решал, но в свое время мой отец был большим начальником, мы жили в провинциальном городе, все знали, что я сынок… Я страшно переживал, возможно, именно по этой причине пошел в милицию, стремился стать личностью. — Гуров рассмеялся. — Сейчас чуть ли не первый дерьмовоз России.

— Зачем же вы так? — растерянно пробормотала хозяйка. — Вы сильный, красивый мужчина… Специалист…

— Не любим называть вещи своими именами. У меня нет комплексов, каждый делает, что умеет. Вы откройте сейф; что Юрию Карловичу не положено, он не увидит. Это будет наша с вами маленькая тайна.

— Я уже сказала…

— Нина Дмитриевна, мне прекрасно известно, что женщины редко признаются в своих ошибках. Но ведь лучше, если мы с вами лишнее из сейфа уберем.

— Почему вы так уверены?

— Профессия. Что выросло, то выросло.

Ключ лежал в «тайнике», в одной из вазочек, стоявших на туалетной полочке. Гуров сдвинул фальшивую стенку шкафа, отпер железную дверцу. В сейфе лежали тетрадь и два плотных конверта. В одном из них находилась солидная пачка долларов, сыщик их вынул, пролистал, осмотрел конверт и увидел в нем иголку. Он осторожно вытряхнул ее на носовой платок, завернул и убрал в карман.

Нина Дмитриевна находилась в гостиной, ничего не видела. Игла, которую обнаружил и спрятал сыщик, была от шприца. В другом конверте находилась пачка любительских фотографий Юлии Горстковой. На некоторых девушка была обнаженной, Гуров невольно отметил, что фигура у нее прекрасная. Толстая тетрадь была личным дневником девушки, последнюю запись сделали в декабре девяносто пятого года. Гуров положил деньги и фотографии на место, дневник взял, вышел в гостиную.

— Нина Дмитриевна, невинные фотографии вы можете забрать, дневник возьму я, супругу скажем, что я нашел ключ от сейфа. Ложь пустяковая, так как я бы его обнаружил мгновенно.

— Эти снимки, вы не представляете, что было бы…

— То я не понимаю, то не представляю, — перебил женщину сыщик. — Работаю столько лет, и все дурак дураком.

— Огромное вам спасибо, Лев Иванович.

— Пустяки, Нина Дмитриевна, еще сочтемся, — улыбнулся Гуров.

Финансист и сыщик сидели в кабинете и смеялись над тем, как «хитро» был спрятан ключ от потайного сейфа. О фотографиях Гуров промолчал, а что забирает дневник дочери, сказал. Конечно, сыщик не обмолвился, что обнаружил иглу от шприца.

— Вопрос не относится к делу, Юрий Карлович. — Гуров грел в ладонях бокал с коньяком, но не пил. — Скажите, зачем человеку второй миллион?

— Как? — удивился хозяин. — Миллион долларов — пустяк, на жизнь не хватит.

— Я не о том, вопрос теоретический, ну скажем, зачем второй миллиард? К чему деньги, которые вы не способны истратить? Вы работаете, — сыщик указал на лежавшие на столе бизнесмена бумаги. — Работаете по двенадцать часов в день, делаете деньги, которые вам не нужны. Зачем?

— Деньги как таковые мне давно не нужны, — ответил Горстков. — Мне нужны положение, власть, самоутверждение, в конце концов. Стремление доказать себе и окружающим, что я и ЭТО могу. У большинства людей отношение к деньгам чисто потребительское. Ботинки, костюм, квартира, вилла, яхта, женщина, в общем, все, что можно купить. Бизнесмен стремится к расширению своего влияния, власти. Здесь нет края. Александр Македонский завоевывал мир. Наполеон…

— Гитлер, Сталин, понятно. — Гуров отставил бокал, закурил. — С общечеловеческой точки зрения, вы человек больной и несчастный.

— Меня обзывали по-разному. — Бизнесмен задумался. — Несчастный? Мысль интересная. Диоген жил в бочке и был счастлив. Философствуя о счастье, мы далеко уйдем.

— Нельзя объять необъятное. Вы стремитесь достичь горизонта, бежите, плюетесь кровью, надрываете жилы…

— Но искоренить преступность — тоже химера.

— Как и покончить с болезнями, но врач способен помочь конкретному человеку и стать счастливым. Ладно, — Гуров махнул рукой. — Вы любите свою дочь?

— Идиотский вопрос!

— Отнюдь! Масса людей достаточно равнодушна к своим детям, а некоторые собственных детей просто терпеть не могут.

— Я нормальный человек, люблю свою дочь.

— Вопрос о вашей нормальности оставим, а дочь, значит, любите. Следовательно, человек знал, куда ударить.

— Вы считаете угрозу реальной?

— Так же, как и вы, уважаемый Юрий Карлович. Зачем-то вы обратились к замминистра внутренних дел. Или реальная угроза, либо идиотская шутка, неуклюжая попытка вывести вас из равновесия. Я вас знаю мало, но, судя по всему, вас трудно вышибить из седла.

— Возможно, все проще? Девочку собираются похитить и получить выкуп? Деньги. Все упирается в деньги. А вы говорите, зачем второй миллион?

— В вашем бизнесе мне не разобраться. — Гуров помолчал. — Врагов у вас, как у сучки блох, просчитать невозможно. Большинство своих врагов вы просто не знаете. В последние месяцы вы начинали какое-то дело, крупный проект, из которого вас хотят выкинуть либо вынудить к принятию определенного решения?

— Большое и новое? — Горстков взлохматил волосы. — Такого не было, а склонить меня в ту или иную сторону пытаются постоянно.

— Естественно, — пробормотал Гуров. — В какой партии вы состоите?

— Состоял. Когда арестовали, исключили, больше никуда не вступал, — рассмеялся Горстков.

— За кого голосовали в декабре?

— За «Яблоко». Какое это имеет значение?

— Деньги давали, сейчас кому-нибудь давать собираетесь? Кого вы собираетесь поддерживать в июне?

— Они сами не могут определиться.

— Значит, либералы-демократы…

— Так не коммунистов же и не Бисковитого? Вы что, полагаете…

— Не исключаю, — перебил Гуров. — Президентские выборы — событие огромного значения. Вы — представитель капитала, у вас имеются союзники, то есть вы серьезная сила.

— Усложняете, просто хотят украсть дочку и отнять у меня кусок.

Гуров взглянул на собеседника испытующе, тихо спросил:

— Вы обучаете меня профессии?

— Лев Иванович, дорогой, не дай бог! — Горстков перекрестился. — Я навел о вас справки, знаю, что вы в своем деле профессор. Я потому и обратился к Николаю, а не к Илье Сергеевичу, так как хочу, чтобы моим делом занимались именно вы, сыщик Гуров.

— Спасибо, черт вас подери, неоценимую услугу оказали.

— Лев Иванович, мы перешли на «ты».

— Как хочешь называй, только в печь не засовывай. Я могу объяснить, хотя и не обязан, почему я склоняюсь в сторону политики, а не чистой уголовщины. Если некий уголовный авторитет решил отнять у тебя кусок, то знает об этом только он. Исполнители получают задание украсть человека и отвезти по адресу. Кто и с какой целью может написать тебе? Если это политика, то круг осведомленных шире и причин предупредить тебя больше. Почему написано рукой, а не на компьютере? А потому, что, если вы выиграете, автор может объявиться и сказать: «Уважаемый Юрий Карлович, я всегда был вашим сторонником и в отношении дочки предупреждал».

— Черт побери, мне подобное в голову не приходило. Ну, ты умница, слов нет. Да выпей ты, Лев Иванович, что ты по рюмке размазываешь?

— Ты во время работы употребляешь?

— Случается.

— Врешь, случается, когда мосты наводишь; когда решение принимаешь, то никогда. Иначе бы у тебя были лишь запасная пара штанов и геморрой.

— Ты такой умный родился?

— Я четверть века тренировался. Все! Закончили! — Гуров выпил свой коньяк. — Мне нужны наличные деньги, пока тысяч пятьдесят. Одному в таком деле не справиться. Нужны люди, транспорт, техника. В общем, тебя это не касается.

— Может, больше? — Горстков выдвинул ящик стола, положил перед Гуровым пять пачек долларов.

Сыщик рассовал их по карманам, спросил:

— Ты когда последний раз разговаривал с дочерью?

— Сегодня. Мы общаемся ежедневно.

— Где она?

— В Париже. — Горстков назвал отель.

— Мне нужна для двух человек французская виза и два билета. Паспорта я передам тебе завтра к вечеру.

— А Бардин не способен?

— Официально ты обратился ко мне за помощью в усилении охраны своего офиса. Я завтра во второй половине дня побываю, заодно взгляну, как в действительности обстоят дела в данном вопросе. Пойдем, я раскланяюсь с твоей супругой.

Глава вторая

На следующий день Крячко выслушал рассказ друга и сказал:

— У тебя удивительная способность искать приключения на свою жопу. Кто бы за данным делом ни стоял, но очень скоро мы столкнемся с ребятами из контрразведки и с парнями Коржанова. У Президента деньги на предвыборную кампанию найдутся, но тебе прекрасно известно: в верхах, как нигде, ревностно следят, чтобы никто не совался на их грядки.

— У нас имеется легенда прикрытия, — ответил Гуров не очень уверенно. — Мы проверяем систему охраны коммерческой структуры.

— Лева, ты один умный, все остальные лишь прохожие. Как только генералу доложат…

— Станислав, ты представляешь, сколько дел в Управлении охраны Президента? И с каждым днем там будет все горячее. Нужны им наши ментовские забавы?

— Я вчера наводил справки о нашем клиенте. — Крячко открыл лежавшую на столе папку. — Сколько у него денег, естественно, никто сказать не может. Налоговая инспекция разговаривать отказалась, нужен официальный запрос. Но нам его доходы ни к чему, тем более что данные только по России. Мне удалось узнать, он имеет дела с тремя крупнейшими компаниями в Европе и с одной в Америке. Он фигура с большой буквы, когда узнают, что мы крутимся рядом… — Станислав вздохнул, закрыл папку, махнул рукой. — И на хрена козе баян?

— Ты частные сыскные агентства знаешь? — спросил Гуров. — Вернее, ты знаешь наших ребят, которые в частных конторах пристроились?

— Кое-кого, можно уточнить.

— Уточни, повстречайся, надо двух человек отправить завтра в Париж. Найди двух подходящих ребят, забери у них паспорта, естественно, заграничные, и тащи сюда.

— В Париж? Завтра? — Крячко почесал в затылке. — У меня паспорт в полном порядке.

— Я за тебя рад, но ты побудешь пока в Москве. Желательно, чтобы один из парней мог объясняться на каком-нибудь языке, кроме русского.

— А как с латынью? Если он будет трепаться на латыни, тоже неплохо? — Крячко очень хотелось увидеть Париж, потому оперативник продолжал ерничать. — Каждый нормальный опер свободно владеет греческим.

— Обязательно. — Гуров улыбнулся. — Договорись с каким-нибудь сыскным бюро, что мы будем брать у них машины, оплата по их таксе наличными. Сегодня нам нужны двое, завтра ты начнешь собирать команду — человек шесть-восемь.

— Чего их собирать? Последний раз в цирке с нами работали прекрасные парни.

— Нет, Станислав, они действующие менты, мы их одалживали, — возразил Гуров. — Вчера нам людей дали, завтра не дадут. Нам нужны бывшие, сегодня свободные. Мы сохраним ребятам деньги, которые они получают, в случае удачи выплатим премиальные. Задача у тебя сложная. Станислав, попытайся стать на время серьезным.

— Не могу, — Крячко развел руками. — Шибко серьезные попадают в психушку. — Он напоминал Гурову, что во время проведения последней операции у друга произошел нервный срыв и сыщика двое суток продержали в койке под капельницей, кормили химией.

— Тебе необходимо совместить несовместимое. — Гуров старался не улыбаться. — Надо найти сыщиков, которых ты знаешь лично, мы должны быть гарантированы от утечки информации. Раз ты человека знаешь, значит, он не молодой, битый опер. При этом он должен уметь носить модную одежду, чувствовать себя свободно в дорогом ресторане, ночном казино.

Станислав задумался, перестал хитро улыбаться, даже погрустнел.

— Такое в кино хорошо, с подобными требованиями тебе не я, а старик Хоттабыч требуется. Сорокалетний мент, он мент и есть, и одежонка у него соответствующая, и на морде написано, и объясняется он только на двух языках, которые всей России понятные.

— С таким заданием можешь справиться только ты, даже я не осилю. Поэтому ты не летишь в Париж, работаешь дома.

— Ну, ты себя не топчи, захотел бы, так людей набрал.

— Возможно, но хуже тебя. Во мне хорошей простоты не хватает, гонору много. И люди меня помнят хуже, моя фамилия либо неизвестна, либо стала вроде ругательства. Мол, ты, Гуров, опустись на землю, много воображаешь…

— Действительно, воображаешь, но мы привыкшие. — В глазах Станислава вновь сверкнуло озорство. — Нескладно получается, начальник. Парней нужных я разыщу, носом асфальт подыму, но достану. А дальше? Ты будешь свои мысли думать, я у парней буду вроде за старшего. Только они станут омаров в дорогих кабаках трескать и за непомерный труд в долларах получать, а я твоими пельменями давиться и своей благоверной бумажную зарплату приносить? Такое положение по справедливости?

— Ты еще шагу не сделал, а языком…

— Нету меня! Я исчез, испарился! — Крячко схватил свою куртку, но только рванулся к двери, как зазвонил телефон.

Гуров жестом остановил друга и снял трубку.

— Москва? — произнес мелодичный женский голос. — Господина Гурова спрашивает Вена.

— Гуров слушает.

— Здравствуй и не кричи, я же не с Арбата звоню, слышно прекрасно. Еланчук. Ты искал меня?

— Здравствуй, Юрий Петрович, как здоровье, семья?

— Спасибо, Лев Иванович, все нормально. Тебе привет от Пьера.

Юрий Петрович Еланчук некогда работал во внешней разведке, позже судьба всячески его мытарила, сейчас он служил в Интерполе. Прошлой осенью Еланчук со своим шефом Пьером Руссо был в Москве, предупредил российские спецслужбы, что в России может появиться известный своим цинизмом и жестокостью террорист. Гуров его выявил и взял. Ночью, анализируя ситуацию, вспомнил Еланчука, позвонил, оставил ему сообщение.

— Юрий Петрович, предположительно завтра я посылаю в Париж двух своих парней. Они не полицейские, документы — лишь паспорт, знание языка и обычаев — сам понимаешь. Сейчас в Париже отдыхает наша соотечественница, — Гуров назвал фамилию, имя и отель. — Ты распорядись, чтобы до прибытия моих девушку понаблюдали, скорее охраняли, опасаюсь похищения.

— Хорошо. Девушка, случаем, не дочь Юрия Карловича? — спросил Еланчук.

— Случаем, дочь. Моих ребят надо встретить, удобно разместить, снабдить картой города и необходимой техникой…

— Оружие я дать не могу, мы живем не в России.

— Ты тоже хороший человек. Ребят надо одеть, но не по вашей моде, так, чтобы они не светились.

— За мой счет?

— Вчера из Малаховки приехал, а уже скупердяй. Не мандражи, деньги я дам. Сам проводи до самолета, мы здесь встретим. В случае чего, не давай полиции издеваться над мальчиками…

— Хорошо, хорошо, — перебил Еланчук. — Я тебе ночью домой позвоню, скажешь дату вылета и номер рейса.

— Спасибо, и тебе не болеть. — Гуров положил трубку, взглянул на Крячко. — Ты еще здесь?

Станислав ушел, а Гуров начал заниматься самым нелюбимым делом — писать отчеты, рапорта, прочую бумажную мутотень, приводя в относительный порядок свою «бухгалтерию». Он бы наплевал и не мучился, но не хотел подводить Орлова. Если в отсутствие Гурова запросят наверх какую-нибудь папку и обнаружат в ней непорядок, то выговаривать начнут генералу.

Около пяти позвонила Верочка — секретарь Орлова, сказала, что полковника Гурова приглашает к себе замминистра Бардин. Судя по отчужденному голосу девушки, сыщик понял, что в приемной посторонние, которых Верочка не жалует.

— Здравствуй, кури, — сказал Бардин, когда Гуров вошел в кабинет.

— Здравия желаю, спасибо. — Гуров прекрасно понимал, что начальство вызвало его без конкретного дела, узнать, не разругался ли вздорный полковник с магнатом.

Чтобы не ставить человека в ложное положение, не вынуждать врать, выворачиваться, сыщик беспечно сказал:

— Спасибо, Николай Ильич, что вызвали, можно сказать, спасли. Осточертело писать бумаги, да и посоветоваться хотел.

Может, и разгадал генерал нехитрый прием подчиненного, так как был далеко не глуп, но виду не подал, кивнул:

— Слушаю, Лев Иванович, давать советы — самое легкое и безответственное занятие.

— Начнем с того, что опасность дочери Юрия Карловича угрожает вполне реальная. Тут мы подсуетимся, хотя никто в наше время не застрахован. Люди и техника мне не нужны. — Гуров умышленно сделал паузу, давая возможность задать никчемный вопрос.

И Бардин не удержался, спросил:

— Вы вдвоем с полковником Крячко способны решить все возникающие проблемы?

— Мы не волшебники, Николай Ильич, — ответил Гуров. — Я прошу вашего устного согласия привлечь к работе, разумеется втемную, бывших сотрудников милиции, которые сегодня работают в коммерческих структурах.

— Если вы считаете нужным. — Бардин смотрел несколько недоуменно. — А почему вы хотите пригласить бывших, не хотите использовать действующих?

Гуров лишний раз убедился, что генерал, хоть и работает в милиции больше года, службы и отношений среди ментов не понимает.

— Одно дело взять людей с «земли» на день-другой… — Гуров замялся, подыскивая более мягкие выражения. — Откомандирование оперативников надолго обязательно вызовет разговоры. Люди знают друг друга, общаются, с этим ничего не поделаешь. Мы надергаем из разных структур по человечку, никто друг с другом не связан. Нет человека, где-то занят, и бог с ним.

— И долго вы собираетесь данным делом заниматься?

Гуров не отвечал, смотрел на замминистра тяжело, с сожалением. Когда молчание стало неприличным, ответил:

— Смотря какой хотим получить результат.

— Лев Иванович, вы постоянно в беседе со мной недоговариваете. Естественно, в вашей профессии я многого не знаю, но, думаю, мне можно объяснить. — Чувствовалось, что Бардин с трудом сдерживает раздражение.

— Министр нефтяной промышленности не знает, как бурить скважину. Так он подобными вопросами и не интересуется.

— Но он вправе спросить, когда ожидается нефть, — парировал Бардин.

— Спросить можно о чем угодно, трудно ответить. Мы должны обезопасить человека. Но не знаем, реальна угроза или нет. Мы способны задержать исполнителя, но не знаем, сколько исполнителей существует. Язву можно смазать антибиотиком и перевязать, но, чтобы ее вылечить, необходимо выяснить причину ее появления. Допустим, мы выясним и причину. Но нет гарантий, что, уяснив, почему появилась язва, вы, Николай Ильич, не устранитесь и не скажете: бросьте этого больного, занимайтесь другими делами.

— Вы считаете, я коррумпирован?

— Боже упаси! Будь у меня подобное подозрение, я бы вам не сказал ни одного откровенного слова. Но вы, как и всякий высокопоставленный чиновник, — политик. А возня вокруг человека масштаба финансиста Горсткова…

— Я понял, — перебил Бардин. — Спасибо на добром слове. — Он долго молчал, затем пробормотал: — Дерьмовая жизнь! Значит, ты полагаешь, что угроза жизни дочери Горсткова будет существовать до июня? Пока не пройдут выборы и общество не стабилизируется?

— Они проявятся сейчас, в ближайшие дни. Кому-то не хватает денег, чтобы собрать к пятнадцатому апреля миллион подписей. Если Юрия Карловича прижмут и он уступит, его на время оставят в покое, затем возьмутся за него по новой. Дочку никто пальцем не тронет, даже недоумок поймет: причини девушке вред — получишь не деньги, а могущественного врага.

— А похитить?

— Обязательно, — Гуров кивнул. — Мы постараемся, чтобы попытка не увенчалась успехом.

— Желаю удачи.

Гуров поклонился и вышел.

В кабинете сыщика уже ждали Крячко и трое мужчин, среди которых Гуров с удивлением узнал своего напарника и подчиненного Светлова Василия Ивановича. Они вместе пахали в МУРе. Светлов ушел на пенсию и работал последний год водителем в гараже министерства.

— Здравствуйте! — громко сказал Гуров, проходя к своему столу. — Чапаев, рад тебя видеть, — обратился он к Светлову. — У тебя все в норме или помощь нужна?

Гуров прекрасно понимал, что Станислав не мог пригласить бывшего оперативника, которому шестьдесят, да и в молодости он здоровьем не отличался.

— Верно, Лев Иванович, помощь требуется. Я так заглянул, чтобы ты меня в личность увидел, а подробности Станислав опосля объяснит. Всем привет и удачи. — Светлов кивнул и вышел.

— У Василия беда? — Гуров взглянул на Крячко.

— Не скажу беда, но хорошего мало. Потом объясню, ты можешь помочь.

— Значит, поможем. — Гуров подмигнул двум оперативникам, оставшимся в кабинете. — Привет, Валентин Николаевич. — Он пожал руку старшему из присутствующих. — Я рад тебя видеть, но, признаться, удивлен, считал, ты уже генерал, готовишься к пенсии.

— Мы с тобой годки, Лев Иванович, — ответил уволившийся недавно полковник Нестеренко. — Я не такой крутой, как ты, однако с норовом, потому пришлось выйти за дверь.

— Верно, годки, — кивнул Гуров. — А я все себя молодым считаю. Что со временем происходит, просто летит. — Он говорил, разглядывая соратника. — Время — не наш клиент, не догонишь, не задержишь.

— Ты не крути, Лев Иванович, я не стригунок-первогодок. — Отставник хрустнул узловатыми пальцами. — Тебя интересуют мои проблемы? — Он щелкнул себя по горлу. — Верно мыслишь, было дело, считай, до края дошел, однако устоял. Считай, года два как я в порядке.

— На химии или на характере? — спросил Гуров.

— На характере.

— Значит, можешь выпить стакан, остановиться и назавтра не болеть.

— Избегаю, но могу.

— Сняли вопрос, остальное я о тебе знаю, рад видеть, поработаем.

— Спасибо. — Отставник с достоинством кивнул.

— А ты… — Гуров посмотрел на второго опера, мужчину лет тридцати пяти. — Не подсказывай, сам вспомню. Дело Хрустального… Марьина Роща, лет двенадцать минуло, ты опером в отделении шустрил. — Он поморщился, затем улыбнулся. — Илья Карцев! Илюшка! Ты тогда на чердак по пожарке поднялся…

— Верно, Лев Иванович! — рассмеялся Илья. — Через год мы еще…

— Бегемота на Казанке брали, — подхватил Гуров. — Ну ты заматерел, еле вспомнил. А чего ушел? Или сыщики в розыске уже не нужны?

— Нужны — не нужны, никто не знает, — ответил Карцев. — Только я одного разбойника перед Новым годом повязал, а парень очень в тюрьму не хотел. Я его помял малость, а он, сердешный, племянником оказался. Мне утром начальство объясняет, мол, обознался я, и стрелял парень другой, и пушку я не у того выбил, а на снегу нашел. Я отвечаю: очков не ношу, зрение в норме, имею свою точку зрения.

— Ты сколько прослужил? — спросил Гуров.

— Тринадцать.

— И точку зрения не знаешь? — Гуров развел руками. — Тяжелый случай, коллега. — Он взглянул на Крячко, который кивком подтвердил, мол, информация проверена. — Будем считать, что собеседование вы прошли успешно, на работу приняты. Давайте ваши паспорта, я отъеду. Станислав введет вас в курс дела.

Дверь в подъезде дома Горсткова заменили на железную, уже поставили домофон. Гуров никогда не сомневался, что деньги решают многое, удивился, что происходят изменения столь быстро и что финансист обратил внимание на реплику мента о состоянии двери и подъезда. Нет сомнений, хозяин мужик деловой и конкретный, для которого не существует мелочей. Лампочки на лестнице были не вымыты, а заменены на более мощные, а в нише, слева от входа, оборудовали небольшую комнатенку, где вскоре сядет вахтер.

Дверь в квартиру открыл охранник, не вчерашний мальчишка, мужчина лет тридцати с небольшим. Судя по всему, он имел приметы ожидаемого гостя, смотрел на пришедшего спокойно и внимательно, приглашать в квартиру не торопился.

— Здравствуйте, Лев Иванович, — сказал он нерешительно.

— Здравствуйте. — Гуров улыбнулся. — Я имею право на ношение оружия.

— Я знаю. — Охранник посторонился. — Вас ждут в кабинете.

— Спасибо. А Нина Дмитриевна дома?

— Дома, но вас ждут в кабинете.

Горстков вышел из-за письменного стола, расправил мощные плечи.

— Здравствуй, Лев Иванович, как прошел день?

— Здравствуй, Юрий Карлович, без особых потрясений. Ты меняешь двери и охрану, я собираю людей. — Гуров положил на стол два паспорта. — Твое дело визы и билеты, моя забота, чтобы ребят в Париже не обижали.

— Даже так? У вас большие возможности, господин полковник. — Горстков скупо улыбнулся, но было заметно, что мысли его еще где-то витают, он старается сосредоточиться.

— Мучают неплатежи? — поинтересовался Гуров и практически исчерпал свои познания в сфере финансов.

— Неплатежи? — Хозяин раздраженно тряхнул головой. — Чисто российские проблемы. Глупости. Я не понимаю, зачем вы посылаете людей в Париж? Вы полагаете, что Юлию кто-нибудь посмеет тронуть?

Гуров, естественно, отметил, что хозяин вновь перешел на «вы», что сыщика вполне устраивало. Он не любил поспешного сближения с малознакомыми людьми.

— Не надо скоропалительных выводов, Юрий Карлович. В каждой профессии свои сложности и хитрости.

— Я хотел бы знать, что и зачем вы делаете?

Гуров вспомнил свой недавний разговор с замминистра, который тоже пытался вникать в подробности, понял, что и переход на «вы», и вопросы финансиста объясняются тем, что он с кем-то разговаривал о Гурове и выяснил нечто, магнату не понравившееся.

Сыщик молчал, лишь пожал плечами, сел и закурил без приглашения. Пауза затягивалась, тогда Гуров привстал, забрал со стола паспорта своих людей, положил в карман.

— Ладно, ладно, я не прав. Извините, — сказал хозяин, возвращаясь в кресло. — Нервы. Я же не знаю ваших правил игры.

— А мы ни во что не играем. Вы манипулируете деньгами и судьбами, мы рискуем судьбами и жизнями. А если у вас не в порядке нервы, не забирайтесь так высоко, голова не будет кружиться.

— Давайте паспорта, завтра к полудню и визы и билеты будут в порядке.

— Учтите, я считаю до трех, а уже два с половиной. — Гуров вернул паспорта на стол. — На кой черт вам понадобилось разговаривать с Бардиным?

— Он позвонил сам, меня удивило, что он не в курсе командировки людей в Париж.

— Человеку не следует знать больше, чем ему необходимо. Он чиновник, значит, лицо подчиненное. Ему могут задать вопрос, он будет вынужден либо солгать, или сказать правду, которую я обнародовать не хочу, — ответил Гуров и без всякого перехода продолжал: — Юрий Карлович, кого вы и ваши соратники хотите видеть Президентом?

— Генерала де Голля, — мгновенно ответил Горстков.

— Невозможно, — спокойно ответил Гуров. — Шарль не был не только в Политбюро, даже не занимал должность секретаря обкома. Народ бы ему не поверил.

— Вы правы. — Хозяин тяжело вздохнул. — Пусть остается прежний, спаси нас бог от всяких перемен.

— Значит, вы на предвыборную кампанию денег не даете. У президентской команды многого нет, но деньги имеются.

— Вы на мои вопросы не отвечаете.

— Мне интересно, куда вы вкладываете капиталы, мне надо знать, на чем вас можно прихватить. Если я буду знать, на что давят, то узнаю, кто давит.

— Ни один финансист не работает в одиночку, всегда существует упряжка. Пусть я коренник, но обязан считаться с пристяжными. Иначе возок опрокинется.

— Я заглядываю слишком далеко, дурная привычка, — сказал Гуров. — Будем надеяться на лучшее. Хотя я предпочитаю знать как можно больше.

— Учитывая поездку в Париж, вы мало взяли у меня денег, — сменил разговор Горстков.

— Будете завтра разговаривать с дочерью, поинтересуйтесь, когда она собирается вернуться?

— Я переговорю с ней еще сегодня, — хозяин взглянул на часы. — Может, продлить ее вояж?

— Лучше, чтобы она не задерживалась.

— Тогда следует привлечь к делу Нину. Мать в большем, чем я, авторитете. И супруга может ее по-женски чем-то соблазнить.

— Но финансируете поездку вы, — удивился Гуров.

— У Юлии кредитная карточка, — усмехнулся хозяин. — А если ей неожиданно понадобятся наличные, то в Париже найдутся люди, которые с удовольствием выдадут необходимую сумму.

— Лучше, если ваша дочь вернется быстрее, — повторил Гуров.

Эйфелева башня стояла на своем месте.

Бывший майор милиции и старший опер угро Илья Карцев смотрел вверх, и у него слегка кружилась голова.

— В кино и по телику она не такая здоровая, — констатировал он и вздохнул. — Столько чудес на свете, мы, как кроты слепые, живем. Я прошлым годом в Болгарии был, так там наше Черное море совсем другое.

Стоявший рядом Валентин Николаевич Нестеренко голову не запрокидывал, оглядывал улицу. Заметив, что сидящий в машине Еланчук улыбается, отставной полковник сказал:

— Кончай, Илья, надо и честь знать. Человек нас встретил, по магазинам водил, возил по городу, а он далеко не мальчик.

— А где парижанки? — спросил Илья. — Чернявенькие худышки, что шастают вокруг, и есть знаменитые парижанки?

— Ты зачем прилетел, майор? — Нестеренко разозлился и подтолкнул товарища в сторону машины, за рулем которой сидел Еланчук.

Бывший полковник КГБ, ныне сотрудник Интерпола Юрий Петрович Еланчук, худощавый, ладно сложенный брюнет, лет около пятидесяти, наблюдал за соотечественниками с легкой улыбкой. Так взрослый смотрит на детей, которые своим поведением особо не радуют, но что с них спросишь — возраст, да и любишь их, чертей, опять же.

Когда оперативники подошли, Еланчук легко выскочил из машины и, указывая на лежавшие на заднем сиденье пакеты, сказал:

— Одежду, что мы вам купили, уложите в свои чемоданы. — Он открыл багажник.

— Как скажете. — Нестеренко взял из багажника свой чемодан и спортивную сумку. — Только к чему? Пакеты здешние, фирменные.

— Мы русские и не можем краситься, Юрий Петрович, — поддержал товарища Илья.

— Русские, русские, и пакеты фирменные, — улыбнулся Еланчук. — Только я вас повезу в гостиницу, постояльцы которой не покупают вещи в «Тати», — он указал на фирменные пакеты магазина. — Французы страшные скупердяи, но снобы.

Когда обновки переложили, расселись в машине и тронулись, Илья не удержался и спросил:

— Юрий Петрович, мы будем жить в дорогом отеле?

— Отнюдь. Обыкновенный отель, но он расположен в Латинском квартале, имеет определенную репутацию, свои обычаи и клиентов. Вы, русские, бизнесмены средней руки, вам не следует обращать на себя внимание.

Отель разочаровал москвичей своей неброской скромностью, а переулок, в котором он был расположен, мог естественно вписаться в переулки Старого Арбата или Замоскворечья. Номер был удобный, небольшой, очень чистый, пахло дезодорантом и стариной, только ванная была просторна и оборудована современно.

Еланчук, пока гости распаковывали вещи, сидел в кресле красного дерева у окна.

— Присаживайтесь, поговорим, — сказал он, когда оперативники освободились, вынул из наплечной сумки бутылку коньяку и пакет с яблоками. — Ну, по русскому обычаю, с приездом!

Илья махнул разом, Еланчук и Нестеренко лишь пригубили.

— Мы посмотрели на вашу девочку. — Еланчук посмотрел в окно. — Кремовый трехэтажный дом, ваша девчушка занимает двухкомнатные угловые апартаменты на втором этаже. — Он положил на стол черную коробочку с тремя кнопками. — Вы можете слушать ее разговоры, если она не находится в ванной. Ведет она себя достойно, интересуется искусством, бывает в музеях, книжных лавочках, объясняется на французском и немецком, пьет белое вино, с мужчинами контактна, но держит на дистанции, вчера встретила одного… Мы не можем понять, то ли они были знакомы ранее, то ли вчера познакомились. Парня устанавливают, у меня нет оперативников, приходится обращаться к услугам местной полиции, которая относится к Интерполу прохладно. Ведь ничего конкретного мы заявить не можем, только вежливые услуги. Парень русский, в Париже, видимо, один, мне он не нравится. Вам придется с ним разбираться самим.

Еланчук вынул из кармана несколько фотографий, указал на одну, на которой был запечатлен парень лет тридцати, видимо, высокого роста, спортивного телосложения, русоголовый.

— Пользуется успехом у женщин, уверенный, похоже, из наших, — сказал Нестеренко. — Вроде я его где-то видел, может, ошибаюсь, внешность у него, с одной стороны, привлекательная, с другой — как бы стандартная, без особых примет.

— Сейчас их наблюдают, но, когда девочка вернется в отель, она ваша. Я не могу одалживаться до бесконечности.

— Он не ночевал? — спросил Илья, кивнув на здание напротив.

— Нет, они расстались около одиннадцати у отеля, мужчина даже не зашел в бар. Я лично наблюдал девушку не более двух часов, сказать о ней ничего не могу, но она производит хорошее впечатление, видимо, неглупа, знает себе цену. А парень мне не нравится. Я вам дам машину с водителем, но по-русски он не говорит. И последнее, оружия у вас, слава богу, нет, но вы можете ввязаться в драку или нарушить местный закон, неизвестный вам. Учтите, полицейский в Париже — лицо неприкосновенное, с ним нельзя спорить, не следует убегать. Если вас остановил полицейский, ваша задача лишь кивать, улыбаться, объяснить, что вы не говорите по-французски, выполнять все требования. Если привезут в участок, предъявите свои паспорта и мою визитную карточку.

Еланчук вручил оперативникам свою карточку и добавил:

— Мою карточку показывайте в крайнем случае, потребуют заплатить штраф — платите без разговоров. Забыл, улицу переходите только на зеленый свет, есть на улице машины, нет, стоять и ждать.

— Дышать только через нос? — не удержался и спросил Илья.

— Не умничай, — буркнул Нестеренко, который был не только старше по возрасту и службе в розыске, но и выше товарища чуть не на голову и смотрел на «пацана» снисходительно.

Еланчук, только что говоривший назидательным тоном, беззаботно рассмеялся:

— Ребята, здесь страна очень свободная, но люди крайне законопослушны, живут по своим законам, русскому человеку здесь не все понятно, к тому же у вас проблема с языком.

— Юрий Петрович, я хотел бы заглянуть в эту гостиницу, — Нестеренко кивнул на отель, расположенный напротив. — Такое возможно? Служебный подъезд, откуда привозят продукты, в общем, сами понимаете.

— Переоденьтесь, я вас провожу, постояльцы не разгуливают по служебным помещениям, надо сочинить легенду.

— Я русский, хочу открыть в Москве гостиницу для французов, — ответил Нестеренко.

Еланчук взглянул на него уважительно, усмехнулся:

— В принципе мы должны зайти к хозяину и представиться, но русскому все простительно, тогда можете не переодеваться, пошли как есть, думаю, все будет в порядке.

— Илья, из номера не выходи, мойся, переодевайся, я быстро, — сказал Нестеренко и вышел с Еланчуком в коридор.

Юлия вышла из машины у дверей отеля. Виктор, который сидел за рулем, тоже вышел, спросил:

— Зайдем в бар, выпьем чего-нибудь?

— Устала. — Юлия даже не пыталась изобразить усталость, смотрела насмешливо. — Можно выпить у меня в номере, но я хочу отдохнуть, позвонить отцу. Будет настроение — позвони. — Она взглянула на часы. — Часа через два, около семи, погуляем, где-нибудь перекусим.

— Хорошо. — Виктор кивнул. — Я вижу, тебе нравится дразнить меня.

— Возможно, но ты не составляешь исключения. Чао! — Девушка махнула рукой и скрылась за зеркальными дверями.

— Стерва, — беззлобно произнес Виктор, сел за руль и уехал.

Юлия взяла ключ от номера, одарила портье улыбкой, в лифт не вошла, а поднялась на второй этаж по лестнице. Номер был уже тщательно убран, Юлия оглядела свои апартаменты с удовольствием и в который уже раз подумала, что жить и не считать деньги — удивительно приятная штука. Девушка сняла влажное пальто, повесила в прихожей, пусть сохнет, скинула уличные туфли, прошлась по мягкому ковру, открыла холодильник, достала бутылку русской водки и сок, смешала и выпила по-мужски, залпом, после чего отправилась в ванную.

Немолодая смуглолицая горничная проходила по коридору, увидела, что в двери русской торчит ключ, неодобрительно покачала головой, вынула ключ, постучала и вошла в номер.

— Юлия! — крикнула она, услышала, что в ванной идет вода, подошла к двери и затараторила: — Юлия, сколько раз я тебе говорила, что нельзя оставлять ключ в двери и не запираться!

— Ома? — ответила Юлия и приглушила звук льющейся воды. — Ты, наверное, ругаешься из-за ключа? Не говори со мной так быстро, я не француженка.

— Ты глупая девчонка! — проворчала горничная, подняла с пола туфли, аккуратно вытерла, поставила на место, ключ вставила в дверь и закричала: — Я ухожу, немедленно выйди и запри дверь! Я буду стоять и слушать. Если ты не запрешься, я снова приду и буду кричать.

Юлия вышла из ванной, повернула ключ, стукнула кулаком в дверь, крикнула:

— Старая грымза!

— Ты маленькая глупая кошка, которая не знает, где ее съедят.

— Нужна кому, — сказала Юлия по-русски и вернулась под душ.

Когда она была обнаженной, то выглядела совсем иначе, любая одежда портила ее великолепную фигуру. Юлия это прекрасно знала, потому в отличие от большинства женщин не любила лежать в ванной, где тело скрыто водой и пеной, а предпочитала принимать душ, поглядывая на себя в зеркало. В этом не было нарциссизма, какой-либо патологии, девушке доставляло удовольствие убеждаться, что тело ее красиво и сексуально. Когда она надевала халат, то забывала об этом, любование своим телом являлось лишь обычной женской и мимолетной слабостью.

Юлия была женщиной умной и далеко не ординарной, что, естественно, усложняло ее комфортную и, казалось бы, беззаботную, даже райскую жизнь.

Казалось бы, чего девушке еще не хватает? Двадцать четыре года, светлая головка, симпатичная мордашка, великолепная фигура и папа-миллионер, который ни в чем дочери не отказывает. Живи, радуйся, мучай поклонников, которых, если построить, так они стеной от Москвы до Колымы встанут.

Она родилась в достатке, а к двадцати годам перестала считать деньги, в тот год вышла замуж. История произошла самая банальная. Хитрый, не шибко умный, имевший у женщин успех мужик женился на деньгах. Юлия разобралась в муже быстро. Хотя была моложе на восемь лет, превосходила в уме, интеллекте и воспитании. Юлию оскорбило не распространенное явление, что мужчина больше всего на свете любит деньги, а его, как она выражалась, тупизм и одноклеточность. Достаточно самокритичная, она во всем винила себя, удивляясь, как не разобралась в простом мужике и кинулась в омут. Влюблена! Прекрасный сексуальный партнер! Дура стоеросовая! Идиотка! Он подвизался в бизнесе и полностью зависел от отца.

Приняв решение, Юлия усадила отца с матерью рядышком и сказала:

— Я виновата, мне и отвечать. Я помню, что вы мне намекали, я дура, клейма ставить негде. Забудем. Отец, прошу, ты его не трогай, пусть живет.

— У нас так не бывает, дочка, — ответил тогда Юрий Карлович. — Я сделаю только шаг в сторону, как его порвут.

— Значит, судьба, — сухо ответила Юлия.

Она была натурой сильной, азартной, после неудачного замужества серьезно занялась образованием, окончила журфак университета. Неожиданно Юлия оказалась в одиночестве. Студенческая компания распалась, одни бегали по редакциям и телевидению, другие выходили замуж, женились, разъехались кто куда. В подчинении отца работали молодые люди. Юлия несколько раз принимала их предложения, проводила вечера на светских тусовках. Она была завидной невестой, постоянно получала предложения, но выходить снова за человека, который стремился породниться с магнатом Юрием Карловичем Горстковым, не торопилась.

— Дочка, ты уже взрослая, — говорила мать. — Коли любви нет, то ее ни за какие деньги не купишь. И дела, призвания у тебя нет, идти секретаршей, даже в очень солидную фирму, ты не желаешь, но ведь ничего не делать в жизни — тоже со скуки помрешь. Рожай. Растить и воспитывать человека — занятие сложное, благородное и интересное.

— Кто мне дал право лишать человека отца?

— Тысячи, миллионы женщин в бедности бьются, растят детей и счастливы.

— Ты права, но я обожду, — отвечала Юлия. — Я не виновата, что отец миллионер. Тебе интересна твоя жизнь, а мне такая жизнь неинтересна. Отец вкалывает с утра до вечера, ты окружила себя вещами, которые приобрела в молодости, они тебе душу греют. Ты часами бродишь по квартире, вытираешь пыль. Тебе нет пятидесяти, ты молодая женщина, но мужики тебя не интересуют. Я тебя не осуждаю, но и не завидую тебе. Может, я к этому тоже приду.

— Ты хотя бы понимаешь, что миллионы женщин, зная наш достаток, услышав наш разговор, решили бы нас поместить в психушку?

— Ты хочешь, чтобы я ушла из дома? Как вы выражаетесь, чтобы я узнала, почем фунт лиха?

— Дочка, ты в своем уме? — воскликнула мать, и разговор закончился объятиями и слезами.

Юлия жила с родителями на одной лестничной площадке, не ссорилась, отношения установились ровные, прохладные. Отец был вечно занят, мать либо готовила и убиралась, порой ходила в гости или принимала у себя, но Юлию разговоры о тряпках, кулинарии и политике не интересовали. Молодая женщина имела все, о чем можно только мечтать, однако ее ничего не интересовало, она умирала от скуки.

Неделю назад отец вызвал ее в свой кабинет и сказал:

— Дочка, вот твой паспорт и билет на самолет, отправляйся в Париж, поживи там недельку-другую. Твоя кредитная карточка в порядке, я знаю, ты в расходах разумна. Мои деловые партнеры тебя встретят и устроят.

— Хорошо, отец. — Юлия кивнула. — Людей ссылали в места и похуже. — Она улыбнулась. — Ты, конечно, не скажешь, что случилось?

— Я не знаю, просто перестраховываюсь.

— На тебя «наехали»?

Юрий Карлович тихо рассмеялся.

— На меня нельзя «наехать». Я из этих штанишек уже вырос. Но ты моя единственная болевая точка, а береженого бог бережет.

В Париже Юлию встретили, отвезли в солидный отель, где был заказан номер, выдали франки на карманные расходы, предложили машину и гида, но она отказалась. Она здесь уже несколько раз бывала, стандартную туристическую программу проходила дважды. Юлии хотелось побыть одной. Но хорошо сложенная, со вкусом одетая блондинка, разгуливающая по улицам Парижа в одиночестве, вызывает у истинных французов недоумение. Они пытаются решить больной вопрос немедленно и в кратчайшие сроки. Юлия выдерживала постоянный прессинг, отдыхала лишь в «своем» отеле, где ее знали и относились с должным уважением.

На третий день своего пребывания в великом городе она шла по набережной Сены, разглядывала в лавочках художников различные поделки и акварели, которые в Москве можно найти в Измайлове, а в недавнем прошлом на Старом Арбате, столкнулась с высоким плотным парнем, явно не французского покроя. Юлия мгновенно поняла, что незнакомец преградил дорогу умышленно, и раздраженно сказала:

— Ну? Места не хватает?

— Места сколько угодно, со временем плохо, — на чистом русском языке ответил парень. — Не знаю, куда девать.

— Возвращайся в Россию, садись на завалинку, лузгай семечки и играй на гармошке, — сказала Юлия.

— Это мы могем, — в тон Юлии ответил парень, пошел рядом. — Меня Витькой кличут, а вас как изволите?

— Будешь приставать?

— Буду, — решительно сказал Виктор. — Так что лучше расслабиться и не сопротивляться, а получить удовольствие.

— Витя, ты самонадеянный болтун. — Юлия остановилась, оглядела соотечественника внимательнее. — С группой и заблудился?

Виктор повернулся вокруг своей оси, как бы демонстрируя одежду.

— Один как перст, приехал по делам, но, как говорил Бендер, графа Монте-Кристо из меня не получилось. Соотечественница, не бросайте парня в беде, я хороший.

Юлия хотела было отшутиться и идти дальше, как неожиданно подумала, что парень оказался на ее пути не случайно. Русские в Париже не редкость, но молодой, рослый, симпатичный, одинокий — такого набора для случайной встречи, пожалуй, многовато. И язык хорошо подвешен, и одет нормально, держится уверенно — определенно перебор. Если появление парня связано с отцом, то мне от этого Виктора или его приятелей все равно не спрятаться. Юлия вздрогнула, заставила себя улыбнуться, протянула руку:

— Здравствуй, Виктор, меня зовут Юлия. Я тоже в этой деревне одинока. Пойдем вместе, будешь меня охранять от аборигенов.

Так они познакомились и два дня провели вместе, расставаясь лишь на пару часов, когда Юлия отдыхала в своем номере. Она постоянно думала о новом знакомом, анализировала его поведение, слова, прикидывая, что в них правда, что ложь, откуда Виктор появился, какие цели преследует.

Познакомились соотечественники в чужом городе, оба одиноки и молоды, симпатичны и умны, есть о чем поговорить. Казалось бы, все естественно, легкий курортный роман, не более того. Однако многое в Викторе Юлию настораживало. В обычной обстановке она не обратила бы на подобные мелочи внимания. Но ситуация не была обычной, отец явно выслал ее из Москвы, как бы спрятал. Закон игры: если один человек что-то прячет, другой пытается это нечто найти. Такое интересно в игре, но отнюдь не в реальной жизни, особенно если прячут человека и этим человеком является она, Юлия.

Виктор представился коммерсантом, приехал для совершения какой-то сделки, она не состоялась. Случается. Так что здесь делать? Париж, он всегда Париж. Но парень явно знает город и особой любви к нему не испытывает. Он изображает, что увлекся Юлией, но именно изображает. Она женщина, ее не обманешь, да и понятие «нравится» для мужчины не абстрактно, а весьма конкретно. Он не пытается затащить ее в постель, что противоестественно. Любой мужчина, если ему женщина не противна, стремится ею овладеть, позже разобраться в нюансах. А может ни в чем не разбираться, просто перейти на другую сторону улицы.

Юлия не была светской львицей, однако и наивной девочкой уже не являлась, в мужчинах разбиралась неплохо. Новый знакомый принадлежал к категории мужиков, которые женщинам нравятся, знал об этом, умел себя с женщинами вести. Он изображал влюбленность, но сблизиться пытался нерешительно, ни разу не обнял якобы невзначай, не целовал шутливо, в общем, не играл в популярную игру, мол, я тебя завлекаю, а ты якобы не знаешь, куда и зачем, но мы с тобой взрослые люди, понимаем, что постель для разнополых существ естественна, отбросим условности, займемся любовью.

Нет, странный этот парень, Виктор, надо кончать игру, правил которой я не знаю, возвращаться домой. Юлия надела халат, прошла в спальню, уселась перед зеркалом, начала «делать лицо». Она не злоупотребляла косметикой, но кое-какие коррективы в данные, отпущенные природой, приходилось вносить. Париж великолепен, рассуждала она, накладывая тон на веки, но дома лучше, главное, спокойнее. Виктор чего-то добивается, отличная у него фигура, возможно, он неплохой любовник, но сейчас не время, да и не шибко он добивается ее любви, а Юлия к такому отношению не привыкла. К тому же отец вчера сказал, что они с матерью по дочурке соскучились и ей пора возвращаться. Надо понимать, что опасность ему лишь мерещилась. Следовало сказать отцу о странном знакомом, но мужчина с полуслова не поймет, а вести долгий, в принципе никчемный, разговор по телефону не хотелось. У нее есть обратный билет до Москвы, стоит лишь забронировать место. Надо позвонить этому клерку, как его там… Пусть распорядится и проводит. Надо что-нибудь купить родителям, им ничего не надо, так, безделки, память о Париже.

Юлия взглянула на часы, до звонка Виктора оставался еще час, можно полежать, даже вздремнуть. Он позвонит из холла, она оденется, поправит макияж, отправится по магазинам выбирать подарки родителям. Отцу давно надо сменить часы, но дешевку покупать нельзя, а дорогие, солидные проще и дешевле приобрести в Москве. Да и папочка дорогой подарок не одобрит. Маме можно купить клипсы, однако трудно угодить.

В дверь постучали. Юлия, уверенная, что явилась заботливая горничная, пробежала босиком через гостиную, сказала по-французски:

— Я послушная девочка, — отперла дверь.

В номер вошел Виктор, держа перед собой розу, словно флаг.

Юлия отступила, от неожиданности не находила нужных слов, почувствовала, что халат распахнулся и она стоит перед мужчиной голая.

— Пардон, мадемуазель. — Виктор закрыл за собой дверь, подошел к окну, давая возможность Юлии привести себя в порядок. — Одно ваше слово — и я исчезну.

— Считай, я его произнесла. — Юлия запахнула халат, туго подпоясалась, почувствовала, что покраснела, и разозлилась: — Какого черта? Я, кажется, тебя не приглашала.

— Я понял, приглашения не дождусь, а мне страшно хотелось взглянуть, как ты живешь. Я могу убраться, но, если разрешишь, посижу тихонечко в кресле, подожду, пока ты переоденешься… А?

Юлия уже взяла себя в руки, тактичность и просительный тон неожиданного гостя тронули девушку, и она весело сказала:

— Не изображай из себя гимназиста, поставь розу в какую-нибудь вазочку и садись.

— Вы очень любезны. — Он церемонно поклонился, в этот момент в дверь снова постучали.

— Черт побери, в Париже не принято принимать мужчин в подобном виде, уйди в спальню. — Юлия направилась к дверям, но они уже распахнулись, и два молодых человека в белых форменных курточках с галунами вкатили столик, заставленный различной посудой.

Официанты улыбались, один что-то быстро говорил. Юлия возмущенно смотрела на Виктора, который продолжал неловко держать розу.

Дальнейшее происходило сколь быстро, столь и неожиданно. Один из пришедших ударил Виктора пистолетом по голове, подхватил падающее тело, бросил на диван. Второй отпихнул столик, схватил Юлию за кисть, влепил ей сильную пощечину, выдохнул:

— Молчи, сука! Убью! — и прижал к ее губам пропитанную эфиром марлю.

Двигались они оба быстро, действовали профессионально. Один мгновенно запер дверь, второй осмотрел Виктора, убедился, что парень жив, ловко обыскал, но, кроме паспорта и тощего бумажника, ничего не нашел и, явно обескураженный, паспорт и бумажник положил обратно. После чего «официант» вынул из кармана небольшой футляр, достал из него шприц, резиновый жгут, засучил Юлии рукав, осмотрел руку, пробормотал:

— Пока не ширяется, сучка, — перетянул руку жгутом. — Вены хороши, я уж и отвык от нормальных. — Проверил уровень жидкости в шприце, после чего сделал профессиональный укол в вену.

— Девку одеть следует, — сказал второй, откинув полу халата Юлии. — Мать твою, да она голая!

Разговор этот слушали оперативники Илья Карцев и Валентин Нестеренко, сидя в скромном «Пежо», стоявшем неподалеку от отеля. Водитель, не понимавший по-русски, сидел за рулем, читал газету. Оперы видели Виктора, который с розой в руке вошел в гостиницу, выслушали разговор молодых людей, затем начало происходить непонятное.

— Кто-то вошел и напал. Малый, — так Илья называл Виктора, — не произнес ни звука. Что будем делать, Валентин? Ты полковник, мать твою, принимай решение. Если мы сейчас туда ввалимся, что будем говорить?

— Заткнись, мы станем ждать. — Нестеренко достал из кармана визитную карточку Еланчука, тряхнул водителя за плечо, протянул карточку и показал на телефон. Водитель флегматично пожал плечами, стал набирать номер.

— Надень на нее трусы и колготки. Найди в шкафу джинсы или другие штаны, кофту, свитер. Шевелись, голую бабу не видел?

— Хороша…

Из динамика донесся удар и торопливый говорок:

— Сказал и сказал, подумаешь… Мы что же, ее на руках понесем?

— Куртку сними. Она сейчас придет в себя и поднимется, веселая будет…

— Они девчонке что-то вкололи, — прошептал Илья.

— Но, но, — водитель развел руками, указывая на карточку. — Мсье но офис.

— Кто говорит по-русски? — безнадежно произнес Нестеренко.

— Русский… Русский, — водитель залопотал на французском.

— Мы не знаем, что происходит в номере, — сказал Илья. — И почему не слышно голоса этого малого?

— Некто вошел в номер, Виктора вырубили, девчонке вкололи наркотик, думаю, они хотят ее увезти. У нас никаких прав, мы не знаем языка. Что делать? — бормотал Нестеренко.

Перед увольнением он занимал должность выше, чем Гуров, просить совета, помощи в такой ситуации было для него унизительно. Но в этом деле Гуров — старший, а в Нестеренко прочно сидел синдром советского чиновника — в сложный момент нужно заручиться указаниями старшего.

Однако Нестеренко взял себя в руки, сказал:

— Илья, отставить, не вызывай Москву, мы должны решить ситуацию самостоятельно.

— Черный ход, — пробормотал Илья. — Девчонку могут вывести через черный ход.

— Глупости! — Нестеренко уже обрел уверенность. — Это в России каждый ходит где хочет. Черный ход для прислуги и для доставки продуктов.

— Да и машина стоит на улице, — согласился Илья.

— Наша задача не дать им посадить девушку в машину. Кричать, привлекать внимание полицейского.

— Нету в округе полицейских. Это у нас менты на каждом углу.

— Не трепись, когда надо, у нас тоже не найдешь. Ты, Илья, главное, никого не трогая, размахивай руками, стой на пути и кричи. Не подставляйся под нож, стрелять они не посмеют. — Вот они! — сказал Нестеренко, выскакивая из машины.

Оперативникам повезло, они бросились сквозь поток машин на другую сторону улицы. Раздались автомобильные сигналы, послышались резкие свистки полицейского. Здоровенный парень открыл дверцу машины, второй подвел к ней громко смеющуюся Юлию. Илья оказался быстрее напарника, подбежал первым, преградил Юлии дорогу, закричал:

— Дорогая, куда же ты? — И взял ее за свободную руку.

— Нонсенс! — сказал мужчина, который вел Юлию, и зашептал: — Садись в машину, девочка, все будет хорошо.

— Мне и сейчас хорошо! — Юлия обняла своего спутника. — Где ты был раньше?

— Ты, сука, отпусти девчонку, — сказал Илья, оттирая парочку от машины.

Сидевший за рулем мужчина выскочил из машины, но дорогу ему преградил Нестеренко. Прохожие останавливались, собиралась небольшая толпа, подбежал швейцар отеля, заговорил по-французски, хотел взять Юлию под руки, но она оттолкнула его и тоже закричала на французском.

В руке мужчины, вышедшего из машины, сверкнул металл. Нестеренко отстранился и, усмехаясь, сказал:

— Я тебе кости переломаю.

Неожиданно гвалт утих — к ним неторопливо приближался полицейский. Юлия начала ему что-то объяснять, полицейский улыбнулся, козырнул, взял девушку под руку, повел к машине. Илья, который уже решил, что дело выиграно, при таком количестве свидетелей похитители от своего намерения откажутся, на секунду опешил, затем закричал:

— Юлия! Юлия, не садись в машину!

Девушка вздрогнула, хотела обернуться, но вновь заговорила с полицейским, который, услышав незнакомую речь, сначала смешался, затем, когда Юлия заговорила, вновь улыбнулся, шагнул к машине, и тогда Илья упал на тротуар, преграждая дорогу, и заорал:

— Киднепинг! Киднепинг! — видно, он слово произносил неправильно.

Возможно, полицейский был полностью на стороне хорошенькой блондинки, которой мешал сумасшедший иностранец, только блюститель порядка схватил могучей рукой Илью за воротник, поставил на ноги, занес над его головой дубинку. Нестеренко перестал перекрывать дорогу водителю, шагнул к образовавшейся группе, и нервы у похитителя дрогнули. Он ударил кастетом Нестеренко в голову. В последний момент полковник сумел уклониться, металл лишь чиркнул по его лицу, но брызнула кровь, а этого было для полицейского более чем достаточно. Он отстранил Юлию, шагнул к дерущимся, одновременно свистнул и достал пистолет. Бандит прыгнул за руль, бросил Юлию и напарника, нажал на газ, через секунду машина уже свернула в переулок. Еще через несколько секунд подлетела полицейская машина, блюстители порядка о чем-то переговорили, и машина унеслась.

Илья держал Юлию под руку, незаметно подворачивая кисть. Свободной рукой девушка хлестала его по лицу, а опер лениво защищался и быстро говорил:

— Милая, тебя похитить хотели! Какую-то гадость тебе вкололи, ты очухайся, родная. Я друг твоего отца! Где твой ухажер? Ты своего парня помнишь? Он розу тебе недавно принес. Где он?

Подбежал запыхавшийся Нестеренко, зажимая рану на щеке, пачкаясь в крови, произнес:

— Не догнал! Годы не те, да и города не знаю! Ушел, гад!

Тут же рядом оказался полицейский, в руках у него был бинт и пластырь. Не очень красиво, но ловко полицейский залепил порез на лице Нестеренко, вежливо, но не так уж и галантно взял Юлию под руку, указал на другую полицейскую машину, подкатившую к тротуару.

— Пардон, мадемуазель.

Илья преградил им дорогу, хлопнул себя по груди, указал на Юлию, которая стала уже значительно спокойнее, сказал с непонятным акцентом:

— Мы русские. Ферштейн? Рашен! Москва!

И только к этому времени подошел водитель машины, возивший оперативников, и что-то негромко сказал полисмену.

— Ты раньше не мог подойти? — возмутился Илья, глотая матерные слова.

— Не моя работа, — неожиданно по-русски ответил водитель и пошел к своей машине.

Илья взбеленился, догнал водителя, заговорил:

— В России оперативники не делят работу на твоя — моя. Иди обратно, сука! Девчонку требуется отвести в номер. Найди ее ухажера, если он еще живой, вызови свое начальство! Твоя — моя! Ты ко мне в Москву прилетишь, я тебе устрою…

— Хорошо, хорошо. — Водитель вернулся к полицейским, они начали объясняться.

— Я плохо себя чувствую, — сказала Юлия, оглядываясь. — Что здесь вообще происходит, кто вы такие?

Швейцар подхватил ее под руку, услужливо распахнул дверь. В этот момент у тротуара остановилась машина, из нее выскочил Еланчук, увидел пластырь на лице Нестеренко, раздраженно сказал:

— Все-таки вляпались. Вы полагаете, Интерпол в большой дружбе с французской полицией? Где Юлия и ее приятель?

— Необходимо, чтобы полицейский поднялся в номер Юлии, — ответил Илья. — Там что-то не так.

Виктор сидел в кресле, полицейский бинтовал ему голову. Парень плохо чувствовал себя и клонился набок.

Юлия закрылась в спальной комнате, оперативники потихоньку смотались. Еланчук, стараясь держаться спокойно, выслушивал старшего полицейского.

— Как только вы появляетесь, у французов начинаются неприятности! — говорил он. — Эти двое русских, они ваши люди?

— Русские туристы, один из них увидел знакомую, — Еланчук указал на закрытую дверь спальни, — подошел поздороваться, тут, видимо, и произошла драка.

— Он упал на землю, кричал о каком-то похищении.

— Меня здесь не было, сержант.

— Но вы тут же появились! Мой коллега подозревает, что мадемуазель находится в состоянии наркотического опьянения.

— Вы здесь старший, вам решать, — флегматично ответил Еланчук.

— Кто этот человек? — Полицейский указал на Виктора. — Он ранен. Я должен допросить даму, которая проживает в номере.

— Вы отличный парень и слуга закона, действуйте. — Еланчук понизил голос: — Хочу вас по-дружески предупредить, что мадемуазель — дочь русского бизнесмена, который связан с вашими банками, появится адвокат. — Он пожал плечами. — Нападавшие скрылись, найти их трудно. Мадемуазель сейчас плохо себя чувствует…

— И что же я должен делать? Этому русскому пробили голову, я обязан…

— Безусловно, сержант, — согласился Еланчук. — В молодости я работал в криминальной полиции, знаю: чем меньше шума, тем лучше аппетит у начальства.

Сержант довольно рассмеялся.

— Иностранцы, адвокаты, исчезнувшие преступники, одна головная боль, — гнул свою линию Еланчук, пытаясь замять дело и быстрее отправить Юлию и русских сыщиков из Парижа домой. — Я говорю по-русски, если разрешите, потолкую с парнем, надеюсь, он не захочет настаивать на расследовании.

— Буду благодарен, мсье, — обрадовался сержант.

Еланчук поставил стул рядом с креслом, сел, расспросил Виктора, как тот себя чувствует, что произошло. Выслушав короткий рассказ, Еланчук сказал:

— Вы недоговариваете, молодой человек, но я не полицейский. Мой вам совет, если можете ходить, улетайте домой. Лежать здесь в госпитале — дорогое удовольствие. Думаю, вас ударили рукояткой пистолета либо кастетом. Кость не повреждена, сотрясение мозга переживете. А впрочем, решайте сами.

— А Юлия? — спросил Виктор.

— Не волнуйтесь, о ней побеспокоятся. Вы имеете претензии к полиции, будете писать заявление?

— К чему? Начнется бумажная волокита. Полиция во всех странах не ищет преступников, а составляет протоколы.

Еланчук внимательно следил за Виктором, думал о том, что парень очень не простой и необходимо сообщить о нем Гурову.

— Так я могу передать полиции, что они могут уходить?

— А Юлия? — вновь спросил Виктор. — Ее следует охранять, ведь нападали на нее, я здесь оказался случайно, попался под горячую руку.

Никто не любит лишней работы, потому Еланчук сердился на Гурова, на русских ментов, которые были в Париже словно заблудившиеся в лесу дети. Но он не мог не признать очевидного. Гуров предвидел возможность нападения на девицу, а менты, как к ним ни придирайся, вели себя достойно.

Еланчук сказал сержанту, мол, все о'кей, русские претензий не имеют. Когда полицейские ушли, позвонил хозяину отеля, попросил прислать врача, созвонился с Гуровым, не вдаваясь в подробности, сказал, что Юлии лучше вернуться в Москву.

Глава третья

Второго февраля, в пятницу, в квартире Горстковых собрались гости, событие, вызывавшее у хозяйки одновременно и радость, и головную боль. Нина Дмитриевна росла в исконно русской семье, где людей принимали хлебосольно, никакие увещевания дочери, что ломившийся от разнообразных закусок стол, с последующей селянкой, бараньей ногой и индейкой либо гусем с яблоками — каменный век, воздействия не имели. Нина никогда не могла ограничиться бутербродами и тарталетками и слушать не хотела, что люди приходят в дом не есть, а поговорить, искренне расстраивалась, когда большинство блюд оставалось на столе нетронутыми. А сегодня дочери не было — Юлия возвращалась домой лишь завтра, потому накрыто было традиционно — по высшему разряду.

Юрий Карлович о происходящих в Париже событиях ничего не знал, пребывал в настроении отличном. Как в одном человеке совмещались опытный, осторожный, хваткий финансист и радушный, несколько наивный хозяин — неизвестно. Однако уживались, данный факт имел место. Предлогом для сбора послужила серебряная свадьба хозяев, которую они хотели отметить вдвоем. Но уже утром начались звонки с поздравлениями, и к восьми часам вечера собралось девять человек гостей плюс виновники торжества. Огромный, еще дедовский стол пришлось раздвинуть.

Публика собралась, если так можно выразиться, разномастная, принадлежавшая к различным политическим течениям, что для верхних этажей власти не очень естественно. И, если помощник Президента Ждан и вице-премьер Барчук, помощник всесильного генерала Коржанова полковник Севостьянов и замнач контрразведки Володин еще как-то соседствовали, то ближайший друг кандидата в Президенты и лидера демблока Алентов, и председатель одного из коммунистических блоков Еркин, который еще вчера состоял в другой партии, и мало кому известный коммерсант Юдин были за столом вроде как ни к чему. До выборов Президента уже начали считать дни, и, хотя Президент и лидер коммунистов, победивших в декабре на выборах в Госдуму, официально свои кандидатуры еще не выдвинули, данный вопрос был практически решен, дело было лишь за формальным заявлением. Тридцатисемилетний лидер демократов, кандидат в Президенты и друг Алентова тоже еще не сказал последнего слова, но у демократов другого лидера не было, так что за столом практически собрались представители трех ведущих фракций, которые в июне должны были вступить в борьбу за корону российского самодержца.

Серебряная свадьба хозяев никого из присутствующих не волновала. Юрий Карлович Горстков был не только миллионером, но являлся некоронованным лидером ведущих финансовых структур России и наиболее авторитетным русским финансистом в глазах Запада. И, хотя газеты и телевидение не уставали повторять, что восстановить развалившуюся экономику страны способны только сами хозяева и на помощь со стороны рассчитывать наивно, обещанные Западом миллиарды долларов не давали политикам спать спокойно.

Кому положено, прекрасно знали, что Горстков крайне неохотно участвует в политических тусовках, а если и приходит, то о делах не говорит, отмалчивается. Являясь сегодня на скромный юбилей, каждый считал, что он окажется за столом чуть ли не единственным гостем и, зная хлебосольство дома, рассчитывал за рюмкой если не заручиться поддержкой хозяина, то прощупать его настроение.

Когда все собрались и заняли места за столом, наступила пауза, объясняемая разочарованием: в таком составе ни о каком приватном разговоре не могло быть и речи. Юдин, который никаких целей не преследовал, лишь симпатизировал более молодому и удачливому коллеге, слегка ему завидовал, не без этого, поднял традиционный тост, сказал положенные слова и вынудил «молодых» поцеловаться.

Хозяин поздно сообразил, что состав за столом получился разномастный, с искренней симпатией взглянул на Бориса Юдина, зная, что этот человек искренен, ничего просить не собирается, так как прочно стоит на своих ногах и ни в какую сторону тянуть не будет, сам политику не уважает.

Юбиляры звонко расцеловались, хозяйка пылала румянцем, угощала гостей с таким усердием, словно они утром вырвались из блокадного Ленинграда.

Контрразведчик Володин и заместитель начальника Управления охраны Президента пришли без жен, сидели рядом, в миру тихо ненавидели друг друга, сегодня, не сговариваясь, объявили временное перемирие.

— Ну, раз такое случилось, выпьем на «ты» и не будем говорить о политике, — на правах старшего сказал Володин и выпил.

— Я и в политике ни бум-бум. — Севостьянов тоже выпил. — Мое дело телячье, отнеси-принеси и не мычи.

— А чего ты явился? — Володин знал, что сосед врет и совсем не так прост, как хочет казаться.

— Шеф сказал, я и пошел. — Полковник налил по новой. — Кто в июне в короли выйдет — неизвестно, а Карлович, — он кивнул на хозяина, — при любом раскладе небитым козырем останется.

— Не скажи, Юрий, не скажи! — Генерал профессионально опрокинул рюмку. — Начнут рулить коммуняки, все может случиться.

— Мы с тобой при настоящих хозяевах служили, знаем, нынешние не те ребята. Ружья у них имеются, а патронов нету. И хозяин им не по зубам, а уж те фигуры, за бугром, что у него за спиной стоят, и говорить нечего. Это факт, который и тебя, и меня касается одинаково.

Олег Еркин, маленький, жилистый мужичонка, из глубинки, неизвестным способом пролезший в Думу, вовремя переметнулся к коммунистам и сохранил депутатский мандат на второй срок. Хозяева видели его впервые. Кто пригласил его на обед и приглашали ли его вообще — неизвестно, он горячо полемизировал с одним из ведущих лидеров демократов доктором наук Алентовым. Полемика сводилась к горячечному монологу Еркина. Алентов смотрел удивленно и согласно кивал. Да, вряд ли такое общение можно назвать полемикой. Выступление Еркина состояло из отдельных, никак не связанных друг с другом призывов и лозунгов различных партий.

— Все очень просто! Частная собственность, конечно, останется. Одежда человеку необходима, кровать, машина, только пускай предъявит справку, где заработал деньги. Люди должны жить хорошо, учеба, клиника, больница — бесплатно. Ни у кого ничего отнимать не будем, пусть владеют, но в разумных пределах, лишнее человек должен отдать ближнему. Согласны?

— Да-да, конечно, лишнее обязательно отдать, — кивал Алентов, думая о том, какой черт занес его на этот обед.

Николай хотел увидеть Юлию и не знал, что девушки нет в Москве. Он встречался с дочерью Горсткова дважды, на каком-то шумном и довольно пьяном вечере они танцевали, затем довольно долго разговаривали. Молодой политик не знал, что девушка — дочь финансового магната, принял ее за журналистку. Юлия понравилась ему как женщина: гибкое, сильное тело, открытая обаятельная улыбка и удивительная раскованность. Ему очень нравилось, что она не расспрашивает его о политике, не ведет заумных разговоров об экономических реформах. Танцевать они оба любили и умели, ощущали в движении не только физическую, но и духовную гармонию.

Юлия знала, что ее партнер — заметный человек в какой-то политической партии, вспомнила, что видела его по телевизору, но представились они друг другу только по имени, громкая фамилия Николая была девушке в тот вечер неизвестна. На подобных вечерах танцуют немногие, и молодая пара привлекала внимание. Среди присутствующих прошел шепоток, и Николай краем уха услышал:

— У Алентова губа не дура… Вот так зарождаются правящие династии.

Алентов был слегка пьян и влюблен, не придал услышанному значения. Расставаясь, он задал вопрос, который задает нормальный мужчина понравившейся ему женщине:

— Мы еще увидимся, разрешите вам позвонить?

— Вы мужчина, дерзайте! — ответила, смеясь, Юлия.

— Но я не знаю вашего телефона.

— Попытайтесь разыскать! — Она снова рассмеялась и заторопилась на выход.

— Николай, ты хочешь сказать, что весь вечер провел с девушкой и не знал, что она самая богатая невеста в России? — спросил у Алентова его секретарь и друг на следующий день.

— Не знал, — ответил Николай. — Ты мне не веришь? Моего слова недостаточно?

— Дело не в том, чему верю я, — ответил секретарь. — Если ты, один из лидеров демдвижения, депутат Госдумы, будешь встречаться с дочерью магната Горсткова, это выплывет наружу и будет расценено людьми однозначно.

— Я не свободный человек?

— Естественно. Крупный политик — человек не свободный.

Алентов раздумывал недолго, согласился и Юлии Горстковой не звонил. Прошел месяц. Николай начал забывать хмельной вечер, гибкую девушку, ее дразнящую улыбку, когда Юлия сама позвонила ему в офис и насмешливо спросила:

— Вы всегда не выполняете свои обещания?

Алентов узнал ее сразу, довольно холодно поздоровался и, сославшись на плохую память, сказал, что вроде бы ничего не обещал.

— Не держать данное слово или иметь плохую память? Я даже не знаю, что хуже для профессионального политика?

Они обменялись еще несколькими острыми фразами, после чего Николай сказал:

— Юлия, пощадите, меня прессингуют с утра до вечера, я очень хочу вас увидеть.

— Я подумаю над вашим предложением, — ответила девушка. — На людях с вами появляться нельзя, вы стали слишком популярны. Приходите ко мне в гости. Не к дочери бизнесмена Горсткова, а к девушке, которая любит танцевать. Приходите, я решу, что с вами делать дальше.

Алентов провел в квартире Юлии чудесный вечер, они танцевали, слегка выпили, ничего не решили, лишь еще больше запутали. Он работал сутками с необходимыми перерывами на сон, но мысли о Юлии не оставляли его, раздражали, порой приводили в бешенство. Он решал главный вопрос своей жизни, и какая-то ерунда, обыкновенная девчонка, мешала, не давала полностью сосредоточиться. Вчера секретарь передал приглашение на серебряную свадьбу Горстковых, сказал, что Юрий Карлович звонил лично, предупреждал, что будет лишь несколько человек, мол, бизнесмен хочет обсудить приватно с Алентовым несколько деловых вопросов.

— Надеюсь, ты понимаешь, что отказываться от подобного предложения из-за того, что ты танцевал когда-то с его дочерью, неразумно? — спросил насмешливо секретарь. Он не знал, что Николай и Юлия виделись еще раз и взаимоотношения молодых людей зашли дальше, чем обыкновенные танцы.

И вот Николай пришел, выяснилось, что среди гостей вице-премьер и помощник Президента, отношения с которыми у Алентова были отнюдь не простые, а сейчас, когда до официального объявления кандидатов на выборы оставались буквально дни, так просто напряженные. Присутствие за столом заместителя начальника контрразведки и человека, приближенного к генералу Коржанову, атмосферу отнюдь не разряжало. Главное, Юлии, с которой Алентов хотел увидеться и поговорить, нет дома, она только завтра возвращается из Парижа.

Николай пил мало, шампанское и сухое вино по настроению, но неловкая ситуация: мужчина-коммунист, моловший чушь по соседству и требующий к себе внимания, вывел Алентова из равновесия, и он выпил три рюмки водки. А делать этого не следовало.

Помощник Президента Ждан и вице-премьер Барчук говорили, естественно, о предстоящих выборах.

— Президенту не выиграть с первого захода, — говорил Ждан. — Чечня, как застрявшая меж ребер пуля, не дает дышать нормально.

— В него никто не стрелял, мужчина обязан уметь обращаться с оружием и не допускать самострела, — ответил Барчук, наливая в бокал жены легкое вино.

— Мужчины, вы способны хоть на час отвлечься от своих споров? — капризным тоном спросила супруга Ждана.

— Вероника, прошу, — остановил ее муж и повернулся к Барчуку: — Анатолий Владимирович, сегодня уже не установить, кто стрелял. Мы все стоим перед выбором. Я не говорю, что Президент святой, но если он проиграет и к власти придут коммунисты…

— И при них жили, да не при теперешних, те, старые, были покруче, — перебил Барчук. — Мне лично все одно. Придут коммунисты, правительство слетит, останется Президент, тоже всех до единого сдаст. Я живу стабильно только до июня, потом придется крутиться.

— Что ты все о себе! А Россия, народ? — возмутился Ждан.

Барчук слегка отодвинулся от стола, оглядел соседа, усмехнулся, покачал головой:

— Не валяй дурака! Россия! Народ! Ты о себе думаешь, я — о себе, и не стоит кривляться. Мы с тобой профессионалы, любой власти нужны. Службистам сложнее, — он кивнул на сидевших напротив генерала и полковника.

Контрразведчик перехватил взгляд вице-премьера, улыбнулся и громко спросил:

— Обсуждаем виды на урожай?

Барчук сделал вид, что не расслышал, а сидевший рядом с Володиным Севостьянов сказал:

— Степан Сидорович, между нами, что сегодня в Париже произошло?

— Ты, Юрий Иванович, о чем? — фальшиво удивился контрразведчик.

— Не прикидывайся, коли нам известно, так вам и тем более. — Севостьянов взглянул на хозяина и его супругу. — Выдержанные люди, словно с их дочкой и не случилось ничего.

— Так ведь все путем, обошлось, — тихо ответил Володин. — Я действительно толком ничего не знаю. Какая-то драка у гостиницы, Юлии стало плохо, и завтра она прилетает. А что девчонку хотели силой увезти, я не верю. Если бы хотели, так и увезли бы. А то, видите ли, два русских туриста помешали.

— А у нас в кустах случайно оказался рояль! — съязвил Севостьянов. — Не морочь голову, ваши штучки. Но не хочешь — не говори. Интересно, слухи или действительно дочка хозяина замуж за этого говоруна собирается? — Он едва заметно кивнул в сторону Алентова.

— Шутишь? Я и не слышал.

— В прежние времена ваша служба не сплетни — мысли слышала. — Севостьянов укоризненно покачал головой. — Ты понимаешь, генерал, если Алентов получит такого тестя, это будет сила.

— Тогда он и сам может податься в кандидаты.

— Я его не люблю, но он умный парень, понимает, что сегодня только в пристяжные годится. Молодой, его время еще придет.

— Если коммунисты победят, время остановится, — Володин усмехнулся, — наступит наше время, контрразведка всегда была. Ну и пошерстим мы этих болтунов.

— Я работаю в Управлении охраны Президента, — сухо произнес Севостьянов. — Он будет баллотироваться на второй срок и победит. В призывах и лозунгах коммунистов и вашего лидера нет и намека на возможные репрессии.

— Ты умный мужик, Юрий Иванович, пистолет придумали и сделали не для того, чтобы им размахивать, не флаг. Оружие изготовили для убийств, если его берут в руки, то обязательно стреляют. Се ля ви! А если наш лидер решит, что пистолетом можно гвозди забивать, ему дадут в руки молоток и отправят туда, где забивают гвозди. Но лично тебе бояться нечего, нам такие люди будут нужны в большом количестве.

Полковник Севостьянов несколько удивился уверенности контрразведчика и его неосторожной откровенности, подумал, не слишком ли он, полковник охраны, уверен в могуществе своего шефа, и неожиданно вспомнил пословицу, предупреждающую об опасности складывать все яйца в одну корзину.

А хозяин благодушествовал, пребывал в отличном настроении, ухаживал за дамами, с юмором рассказывая, как расчищал тайгу за то, что раньше времени начал перестройку и приватизацию, в те времена его действия подпадали под определенные статьи Уголовного кодекса и премировались длиннющими сроками. Юрий Карлович пил и ел вкусно. Крупной фигурой, раскатистым голосом, который покрывал шелестящий говорок гостей, походил на Гаргантюа в окружении людей мелких, обсуждающих свои маленькие проблемы. Горстков смотрел на своих гостей не свысока, а с умилением — он уже выпил солидно, — с жалостью, как взрослый смотрит на детей, которые расстраиваются из-за сломанной игрушки, не ведая, какие еще поломки ждут их в этой жизни.

Депутаты, заместители, помощники, глупые и несмышленые, переживают, что день грядущий им готовит. Вчера одни выборы, сегодня другие, зарплата из казны, но в казну необходимо вкладывать, иначе брать станет нечего. А для этого необходимо зарабатывать, а не разговаривать.

Горстков зарабатывал с раннего детства, почему-то мы все время тычем пальцем в немцев и прочих американцев, утверждая, что вот они умеют работать и сколачивать капиталы, словно на Руси испокон веков не жили работяги, некоторые создавали фамилии, строившие заводы и создававшие финансовые империи. Живем, зажмурившись, словно и нет в Москве ни Третьяковской галереи, ни дома Пашковых и многого иного, красивого и вечного, сделанного русским «вором и пьяницей». И храм Василия Блаженного вырос сам по себе, и иностранные посольства разместились в особняках на Поварской и в прилегающих переулках с «иноземными» названиями: Хлебный, Скатертный, Ножевый и прочая.

Юрий Карлович очень огорчался, что у него нет сына. После рождения Юлии врачи категорически запретили жене рожать. Юрию Карловичу был нужен внук, и желательно побыстрее, пока он еще в силе да здравом уме и на ногах крепко стоит. Уж он бы из парня человека вырастил, знал бы, что труды его не по миру развеются, в России осядут, людям служить будут. Горстков перехватил взгляд Алентова, кивнул на дверь, отер рот салфеткой, легко поднялся, расправил богатырские плечи.

— Нина Дмитриевна, ты следи, чтобы гости ели и пили да не скучали. А я с Николаем Трофимовичем отлучусь ненадолго, парой слов переброситься требуется.

В кабинете хозяин повел рукой, сказал:

— Располагайся где удобно. — Открыл бар, звякнул посудой. — Тебе водки, коньяка или ты заморское предпочитаешь?

Алентову хозяин нравился, импонировал и внешностью, какой-то не сегодняшней, а чуть ли не былинною, уверенностью и широтой, исходившей не от роста и разворота плеч, а из нутра человеческого. Но Николай сам был от природы лидером, а его не пригласили к разговору равных, а привели сюда, словно малого ребенка.

— Спасибо, Юрий Карлович, но я вообще-то не употребляю.

— Ну как хочешь… — Хозяин налил две большие рюмки водки, одну поставил перед гостем. — Я хотел с тобой посоветоваться.

Николай чувствовал себя неуютно, предполагая, что разговор пойдет о Юлии, готовился к резкому отпору, и слова хозяина о каком-то совете несколько обескуражили.

— Я политику не уважаю и не люблю, но дочка как-то обмолвилась, что ты человек умный и порядочный. Понимаю, большой бизнес и большая политика, словно рука правая и рука левая. И я на страуса похож, голову прячу, а деваться мне некуда. В моем доме, как на нейтральной полосе, недолго простоять можно, жить нельзя. Просвети старика, какого берега следует держаться и чего нам от нынешнего лета ждать.

— Газеты не читаете, ящик не смотрите, — утвердительно сказал Алентов. — В принципе, хотя кандидаты официально еще не выдвинуты, все уже по полочкам разложено. Коммунисты и партия власти почти на сто процентов разыграют финал. Наша партия кандидата выдвинет, но это по принципу Пьера де Кубертена: главное не победа, а участие.

— Дорогое участие, — вставил Горстков.

— Дорогое, но чужих денег не жалеют. Вряд ли, но на первом этапе в драку гигантов могут ввязаться «Яблоко» и жириновцы. Если они будут иметь успех, то дальнейшее непредсказуемо. Я считаю, подобная ситуация — прерогатива Стругацких.

Известно, хозяин сыщицкой профессии не обучался, но беседу вел так, что любой профессионал-розыскник мог позавидовать. Юрий Карлович неплохо разбирался в политике, и интересовали его не ответы, а поведение парня, который, как ему донесли, ухаживал за Юлией.

Говорит, что думает, по молодости такое случается. Не пытается угадать, что я хочу от него услышать, значит, с характером. Умен, спокоен, здоровье отменное, не пьет, злится, но вида не показывает. Неплох парень, совсем неплох, значит, дочка не такая уж вертихвостка, как мне кажется. Но к чему он политикой занимается? Что в такой грязной луже нашел или ищет? А бизнес дело чистое? Чья бы корова мычала…

— Ты не сказал, к какому берегу мне грести? — Горстков выпил рюмку.

— Коммунистам деньги давать нельзя, Ельцину не требуется, ему хватает, а с точки зрения тактической, такое бессмысленно. Если он проиграет, коммунисты вам это припомнят, а победит — опять зазря, так как память у Ельцина короткая и избирательная. Прошлое не в счет, учитывается только сиюминутная выгода. Давать деньги Жириновскому вы не станете, а дай бог, победит «Яблоко», так им деньги всегда будут нужны, и сегодня, и завтра.

— Смотрю, умный ты шибко.

— Простите, Юрий Карлович, но шибко умных не бывает, это дураки встречаются разномастные. А ум, как деньги, либо имеется, либо нет, и всегда не хватает.

Горстков расхохотался, подал руку Алентову, выдернул из кресла:

— Спасибо, просветил, идем, перед людьми неудобно. — В дверях неожиданно спросил: — А вашей кампании не подбросить?

— Доброе дело никогда не мешает, но лучше пожертвовать на сиротский дом. Причем не в фонд, не на лицевой счет, а купить ребятам необходимое и каждому отдать в руки.

Хозяин взял гостя за плечо, развернул, посмотрел в глаза, разделяя слова между собой, словно вручая каждое отдельно, произнес:

— Ты мне нравишься, парень. Понадобится помощь, скажи. — Он подумал и добавил: — По любому вопросу.

Гости юбиляров Горстковых только собирались сесть за праздничный стол, когда в кабинет Гурова и Крячко пришли отставные менты-оперативники, которых сумел разыскать по просьбе своего друга и начальника Станислав.

Пока их было всего четверо. Старый товарищ, работал у Гурова много лет в группе еще в МУРе, отставной майор Василий Иванович Светлов, сейчас служил водителем в гараже МВД. У ветерана тяжело заболел внук, на лечение требовались деньги, майор поделился заботами со Станиславом, и тот посоветовал взять отпуск и присоединиться к группе, которую создавал Гуров. Для оперативной работы Василий Иванович был уже староват, но опытный шофер, прослуживший в розыске тридцать лет, являлся для данного дела человеком необходимым. Гуров приходу ветерана обрадовался, выдал ему тысячу долларов аванс и шестую модель «Жигулей», которую Станислав арендовал в одном из сыскных бюро.

Веткин Геннадий Митрофанович, сыщик с двадцатилетним стажем, внешне походил на Крячко, среднего роста, плотный, с обманчивой простотой непримечательного лица, агентурист был посредственный, но вел наблюдение и проводил установки дотошно и терпеливо.

Котов Григорий Давидович, старый розыскник, был похож на своего отца-еврея, скрипача третьеразрядного оркестра, носил бородку и очки и походил на кого угодно, только не на опытного, хваткого оперативника. Он был высок и болезненно худ, производил впечатление человека физически слабого, что совершенно не соответствовало действительности. Котов прекрасно стрелял с обеих рук, в уличной драке мог соперничать даже с Гуровым. Друзья шутили, мол, Гриша — это скелет, туго обтянутый воловьими жилами.

Гаврилов Борис Ефимович, тоже битый опер, обладал удивительно несерьезной внешностью, и, если Котов в свои сорок лет выглядел на пятьдесят с лишним, то Гаврилов, имевший от роду тридцать пять, смотрелся шпанистым парнем, готовым в любой момент залезть в карман или вырвать у зазевавшейся дамочки сумку. Он и одет был соответствующе: джинсы, кроссовки, пальтишко якобы из кожи, купленное в Стамбуле на толкучке. В ларьках ему не давали в руки бутылку водки, если он просил разглядеть этикетку, требовали деньги вперед. Над верхней губой у него имелся шрам, а в верхней челюсти поблескивал золотой зуб. Бориска, так его звали товарищи, мог в любой компании и в подворотне выпить на троих, незаметно пролив половину, и через полчаса быть с уличной шпаной своим в доску.

Всех присутствующих объединяли опыт оперативной работы, нелюбовь к начальству, которое не ценило их профессионализма и преданности розыскному делу, и скрытая ненависть к «деловым», чье коварство и жестокость они испытали на собственной шкуре. Они ценили деньги, но не ставили их во главу угла, заработать хотели, но не продавались и не двурушничали.

При наборе команды Станислав ставил человеческую порядочность на первое место, все остальные качества у ребят были хуже или лучше, но честность была обязательной.

Когда все собрались, покурили, вспомнили старое и обменялись новостями, Гуров выдал каждому по тысяче долларов и сказал:

— Парни, работа нам предстоит не очень приятная. — После чего каждому вручил фотографию Юлии, ее адрес, объяснил, из какой она семьи и о письменном предупреждении.

Затем он рассказал о попытке похищения девушки в Париже, приметы похитителей. Минут двадцать обсуждали приметы, вспоминая старых «приятелей», но ничего конкретного не вспомнили.

— Служба безопасности…

— Контрразведка, — возразил Котов, поправляя постоянно сползающие очки. В молодости он страдал близорукостью, которая с годами прошла, но привычка носить очки осталась, только стекла пришлось заменить на простые.

— Не будем торопиться с выводами, — сказал Гуров. — Я вам рассказал о происшедшем, чтобы вы понимали: угроза непростая, у исполнителей руки длинные, раз они до Парижа дотянулись. Геннадий, — обратился полковник к Веткину, протянул листок. — Вот тебе данные ухажера, которого Юлия повстречала в Париже, выясни о парне все, что можно.

— Что нельзя, тоже выясни. — Крячко не мог молчать так долго. — Его в номере оглушили, но, возможно, они из одной команды.

— Слушаюсь, господин полковник. — Веткин кивнул.

— Теперь о вас, ваших задачах и возможностях, — продолжал Гуров. — Завтра вернутся Валентин Нестеренко и Илья Карцев, значит, вас будет шестеро, по необходимости присоединимся Станислав и я. Машин у нас три, но мой «Пежо», особенно «мерс» Крячко в определенных местах светятся, а в иной ситуации будут в цвет. Денег не жалеть, расходы по необходимости, никаких отчетов и рапортов не требуется. Писать только оперативно важные материалы.

— «Крыша»? — спросил Борис, сверкнув золотым зубом.

— Документы, которые у вас имеются, — ответил Гуров. — Разрешение на оружие у вас есть, а как пистолетом пользоваться и не оказаться в тюрьме, жизнь научила. Если власть прихватит, можете дать мой телефон, коли совсем станет плохо, пусть звонят генералу Орлову. Но, ребята, — он вздохнул и покачал головой, — сами понимаете. Вы можете столкнуться и с контрразведкой, и со службой охраны.

— Слова «можете столкнуться» опустите, — вмешался Станислав. — Лев Иванович, ребят обманывать нехорошо, безнравственно. Они столкнутся со службами напрямую или косвенно, но обязательно.

Гуров на друга не смотрел, выдержал паузу и продолжал, словно его и не перебивали:

— Для спецслужб выяснить, что ментовские начальники используют в работе посторонних людей — большой подарок. Старший опер, — он ткнул пальцем в грудь, — это одно, начальник главка, замминистра — совсем иное, соображайте, не маленькие.

— Если яйца дверью не прищемят, промолчим, — сказал Гаврилов.

— У тебя, Бориска, лишь одна пара, береги, дольше проживешь, — сказал Василий Иванович, и все дружно рассмеялись.

— Что еще, какие вопросы? — спросил Гуров.

— Я так понимаю, что мы берем девочку завтра из Шереметьева и таскаемся за ней круглые сутки, — сказал Котов, почесывая бороду. — Как мы меняемся, сколько работаем — дело наше. Если мы засекаем за ней наблюдение, то сообщаем вам. А в каком случае мы имеем право расшифроваться?

— Простенькие вопросы задаешь, Григорий Давидович, — усмехнулся Гуров. — На то ты и доктор, чтобы решить, в каких случаях нужна операция, а когда достаточно грелку поставить. Мы знаем, что ее хотят выкрасть, кто и где собирается это сделать, неизвестно. Зачем? Тут возможны варианты. Ясно, главная цель — папаша. Будь она дочерью рядового инженера, ничего бы девчонке не угрожало. Возможно, лишь пошлая попытка получить деньги. Но мне чудится, что история связана с предвыборной кампанией. И при помощи дочери попытаются оказать на Горсткова давление, повернуть его огромные капиталы в определенную сторону.

— Тогда другой противник — и наша не пляшет. Вы, Лев Иванович, силы-то соразмеряйте, мы ведь только обыкновенные менты на пенсии. Нас в политической сваре раздавят, не заметят. Клопа раздавишь — воняет, а от нас и запаха никакого не останется, — сказал Веткин, которому Гуров поручил установить Виктора.

— Боишься? — Крячко привстал со стула. — Нормальное дело, все боятся. Только не крестись загодя, может, и гром не грянет.

— Станислав, — остановил друга Гуров. — Генка рассуждает верно, но смотрит под ноги. Я не хотел касаться данного вопроса, лишнюю болтовню разводить. ФСБ — организация мощная, нам против нее выступать неразумно. Возьмем худший вариант: и контрразведка либо служба безопасности Президента в этой истории заинтересована. Но ведь они своих людей, свою мощь тут использовать не могут. Там же не дураки работают и прекрасно понимают, что если в подобном деле государственная структура засветится, то Президенту крышка. Он политический труп, ему придется срочно снимать свою кандидатуру. Значит, что? Напрямую они никак действовать не могут. И происшествие в Париже тому прямое доказательство. Немецкие фашисты Муссолини украли. А тут девчонку-туристку не могут умыкнуть. Конечно, они о наших ребятах не знали, но все равно, работа дилетантская. Почему ее брали в номере, а не где-то на улице, в переулочке? Потому, что языка не знают, с полицейским, если что, объясниться не способны. Это спецслужба? Уж нашлась бы парочка ребят, которые на французском ля-ля тополя развести способны.

Спецслужбы в данной истории тоже раком стоят. И хочется, и колется, и мамка не велит. Они могут действовать только через свою агентуру, причем агентуру невысокого класса. Уголовников, которых на мелочовке повязали, вербанули и отпустили гулять. Вот они-то и станут вашими непосредственными противниками. А случись что, так генералы наверху благим матом заорут: «Не знаем! Не ведаем! В первый раз слышим!» Иначе Сам их головы оторвет быстрее, чем Кот Бегемот оторвал башку Конферансье Бенгальскому. Впрочем, я это сравнение уже употреблял.

— Ты вообще повторяешься, Лев Иванович, — сказал Крячко. — Вам, ребята, неважно, кто за кем стоит, важно, с кем по асфальту кататься. А публика знакомая, приятная, как зубная боль.

— Станислав — ваш непосредственный начальник. Начнет припекать, соберемся, обсудим. Завтра вы встречаете в Шереметьеве рейс из Парижа…

— Извини, Лев Иванович, так не пойдет, — перебил Котов. — Я хочу знать, при каких обстоятельствах могу расшифроваться. — Этот сын Давида был самым осторожным и дотошным. — Разговорчики о враче и диагнозе — для сопляков. Девчонку на моих глазах с улицы в машину берут и увозят. Какой диагноз?

— Ты глупей дурного не прикидывайся! — повысил голос Крячко. — Берут, увозят, не мешок картошки с тротуара подобрали. Ты потому и сыщик, чтобы в секунду решить, мальчик девочку в койку повез или это иная ситуация. Твое дело — повиснуть на хвосте и не дать оторваться, связь у тебя будет.

— Все, господа сыщики, до завтра. — Гуров вышел из-за стола, каждому пожал руку, Котова придержал. — Если работа не по душе, сомневаешься, скажи, свои люди, поймем.

— Не сомневаются дети и дураки. — Котов кивнул и вышел из кабинета.

— Не нравится он мне, — сказал Станислав, когда оперативники ушли. — Привык, чтобы ему отмеряли от сих и до сих этого.

— Брось, Станислав, ребята хорошие, а Гриша так просто лучший. Он вопросы задает, ты уши развесил. Полагаешь, он не знает, когда тихо сопеть, когда стрелять по колесам, а когда в лоб? Все он знает, ему интересно, как далеко мы можем зайти.

— Ты начальник, тебе с горки видней, — ответил Крячко. — Мне лично очень этот парень, что увивался вокруг девицы в Париже, не нравится. Он опаснее этих горе-похитителей.

— Возможно, разберемся. Твое мнение, сколько дней у нас имеется, пока они перестроятся и по второму кругу пойдут?

— Полагаю, они временно затихнут, выждут, проверят, нет ли за Юлией наблюдения. Считаю, и нам дня на три следует оставить ее в покое, выяснить, где она бывает, но не более того, по городу за ней не таскаться, засветимся.

— Разумно. — Гуров открыл форточку и дверь, решил проветрить кабинет.

— Я поехал, дома надо побыть, дальше неизвестно, как сложится. — Крячко вынул из шкафа куртку. — Ты Марии не звонил?

— С какой стати? — Гуров хотел казаться беспечным. — Она уехала на съемки, вернулась, вроде она и должна позвонить.

— Дурак. Мария — женщина, к тому же актриса, а ты ее в какие-то логические рамки примериваешь. Группа вернулась из Италии со съемок, Мария занята в спектаклях, женщина убеждена, что о таком событии не только влюбленный мужик, вся Москва знает. Ты со своего пьедестала слезь, на земле живешь. — Крячко махнул рукой и вышел.

Гуров закрыл за другом дверь, сел за стол и закурил. Сыщику идти было некуда. Женщины появлялись в его жизни и пропадали. Только с женой он прожил восемь лет. Рита не выдержала жизни с мужчиной, который уходит и неизвестно когда вернется, когда нельзя договориться с друзьями о встрече, так как у мужа «понедельник начинается в субботу». А может, и не жена ушла, а ушла любовь. Все имеет свой край, Ромео и Джульетта об этом не узнали, так как умерли детьми.

Гуров очень нравился женщинам, знал об этом, воспринимал спокойно, философски данный факт — не его вина и не заслуга, таким родился. Он был высок, атлетически сложен и голубоглаз, но отнюдь не его физические данные привлекали женщин. Физика лишь форма, она обращает на себя внимание, но не более того. Он был лидер, сегодня такое качество называют биополем, платил за свое лидерство сполна. Вот даже ближайший друг, Станислав, походя ударил по больному, сказал: «Слезь со своего пьедестала». Нормальный мужчина, хочет он того или нет, всю жизнь поднимается по лестнице, завоевывая звания, должности, признание окружающих коллег. Спортсмен стремится победить, преодолеть себя, подняться на пьедестал почета. Он существует не только в спорте, в любой профессии желание быть первым у мужчины в крови, высоту пьедестала мужчина определяет сам, одному достаточно малого, другому не хватает всю жизнь. Каждый меряет на свой аршин, которых в жизни множество. Деньги, слава, власть. Говорят, что самая притягательная и сладкая, она же наиболее труднодостижимая и скользкая вершина — власть.

Гуров никогда не стремился к власти, хотя, конечно, сегодня обладал значительно большей властью, чем в начале своей карьеры, когда был опером и лейтенантом. Но лестница, которая ведет к власти, Гурова не интересовала. Ему не раз предлагали повышение в должности и генеральское звание, но он под различными предлогами отказывался. Он был нормальный человек, хотел быть генералом, иметь отдельный кабинет и персональную машину. Его лишь не устраивала цена, которую придется за все это заплатить. Отдавал себе Гуров отчет или нет, но он был очень тщеславен. Данное качество выражалось у него своеобразно: он не жаждал должностей, званий, орденов, Гуров по-настоящему ценил только свободу. Директора завода можно в любой день заменить, а токаря высочайшей квалификации заменить нельзя, нет таких асов, и все тут, хочешь — не хочешь, а если у тебя в коллективе такой ас имеется, терпи его со всеми его человеческими прибабахами.

Гуров нечасто пользовался своим привилегированным положением, ему хватало сознания, что он им может воспользоваться.

Такая или примерно такая ситуация сложилась у Гурова и во взаимоотношениях с женщинами. Он соблюдал правила игры, ухаживал, целовал руки и ноги любимых. Он делал все, что мог, — от готовки, стирки, мытья посуды с женщиной на равных, дарил цветы и комплименты, но женщина при этом должна была твердо знать, что он свободен и главным в его жизни является работа. Все, что касалось его обязанностей, женщины принимали с восторгом; наталкиваясь на его представления о личной свободе и работе, женщины начинали недоумевать, роптать. Гуров никогда ничего не доказывал и отношений не выяснял, тихо уходил.

Потому он вторично не женился, сейчас жил один, его шикарная квартира пустовала. Покидая кабинет, Станислав поинтересовался, звонил ли Гуров Марии, красивой и популярной актрисе, с которой у сыщика был сколь бурный, столь и короткий роман прошлой осенью. Казалось, они прекрасно подходят друг другу, оба лидеры, самодостаточны, увлечены и ценят партнера, чужого никто не хочет, все о'кей. Марии повезло, прекрасный режиссер пригласил ее на съемки в Италию. На Гурова в этот момент навалилась очередная волна работы, он был даже рад, что Мария на время уезжает. И больше они не виделись. Свое дело сыщик закончил, увидел имя Марии в театральной афише, приехал с цветами к концу спектакля и выяснил, что любимая вернулась не вчера, а две недели назад.

Он никогда не претендовал на оригинальность, потому в тот вечер выпил со Станиславом крепко и сказал, мол, телефон его Мария знает, захочет видеть — позвонит.

С того дня прошло два с половиной месяца. Станислав непрозрачно намекнул, что у женщины на данную ситуацию может иметься своя точка зрения.

Гуров сидел за столом, чертил на листке геометрические фигуры, очень не хотел ехать в пустую квартиру, но и звонить Марии тоже настроения не было. И дело не в гоноре, уязвленном самолюбии и прочей несерьезной ерунде. Человек железной логики и трезвого расчета, он не понимал, почему, прилетев, Мария не позвонила. Италия, солнце, море, романтика, новая встреча, свалившаяся неожиданная страсть. Это сыщик прекрасно понимал. Но они с Марией были не просто любовниками: они единомышленники и друзья. Так почему не позвонить и не сказать простые слова? Неисчислимое количество мужчин испокон веков безуспешно пыталось понять логику своих любимых женщин, и Гуров не составлял исключения. Ну не дано мужчине понять женщину, не дано, и смирись! Так повелел господь бог!

Парадокс конкретной ситуации состоял в том, что сыщик Гуров в работе данный закон отлично знал, учитывал и беседовал, допрашивал женщин и мужчин совершенно по-разному. Но в личной жизни он простейшую таблицу умножения начисто забывал.

Итак, он рисовал свои треугольнички, затем заставил себя позвонить Марии домой. Он слушал гудки и недоумевал, что сказать, когда Мария ответит. Она трубку не сняла, и Гуров позвонил в театр, выяснил, что актриса в сегодняшнем спектакле занята и освободится около десяти вечера.

Для сыщика ждать столь же привычное занятие, как для хирурга держать в руке скальпель, как футболисту работать с мячом. Гуров поставил машину, где ставил ее прошлой осенью, сначала думал, что сказать Марии, если она выйдет одна, как вести себя, коли актриса появится в сопровождении. Ничего оригинального не придумав, он переключился на мысли о предстоящих выборах, на семью Горстковых, что завтра предпринять и чего делать не следует.

Он увидел Марию сразу, как только она вышла из дверей театра, хотел выйти из машины, увидел, что актриса направляется в его сторону, вспомнил, как она в октябре ему объясняла, что не следует выходить и открывать дверцу, обращать на себя внимание. Так то было в прошлом году, Мария знала, что он ждет, а сегодня… Однако Гуров, как прежде, перегнулся через сиденье, лишь приоткрыл правую дверцу. Мария подошла, легко села рядом, беспечно сказала:

— Привет! Накормишь? Я, как обычно, ужасно голодная.

— Здравствуй, — ответил Гуров, удивился, что голос у него не дрогнул, звучал обыденно. — Спектакль прошел нормально?

— Спасибо. — Мария повернулась, бросила цветы на заднее сиденье. — Угости сигаретой.

Гуров достал из кармана свой знаменитый полированный портсигар, который использовал для негласного получения пальцевых отпечатков, угостил Марию сигаретой, щелкнул встроенной зажигалкой.

— На ресторан у меня денег нет, обедать будем дома.

Мария безразлично пожала плечами, вела себя так, словно они вчера расстались.

Они приготовили ужин, с аппетитом поели, потом Мария мыла посуду, а Гуров ее вытирал, вечер прошел обычно, как и два с лишним месяца назад.

Он проснулся от постороннего звука, привычно сосредоточился, понял, что Мария тихонько плачет, и погладил ее по голове.

— Тебе говорили, что ты человек страшный? — Мария вытерла лицо пододеяльником.

— Мне разное говорили.

— Как ты узнал, что приехать надо сегодня? Не вчера, не завтра, именно сегодня?

— Не знаю.

— Я чувствую, ты меня любишь… Ты не задал ни одного вопроса.

— Профессия. Твое дело — сцена, мое — задавать вопросы, и я чертовски от них устал.

— Ты абсолютно нелюбопытен и ничего не боишься.

— Легенда. Я любопытен, многого боюсь, имею полный набор недостатков, свойственных человеку. Отличаюсь от большинства лишь тем, что лучше тренирован, по мне не видно, но я за это плачу. Спи, все проходит.

— Из Библии?

— Возможно, но я знаю, что так сказал царь Соломон. Спи.

Сравнительно недавно, когда аэропорт Шереметьево только открыли, это было потрясающее своей чистотой и порядком здание. Молодые, живущие неподалеку москвичи даже приезжали сюда отдохнуть, выпить в баре чашку кофе и рюмку коньяку, закусить вкусными бутербродами, перекинуться шуткой с чистенькими, вежливыми, даже элегантными барменшами, вообще поглазеть на эту нездешнюю жизнь, почувствовать себя иностранцами.

Соломон был прав, когда написал на кольце, подаренном сыну, что «все проходит». Сегодня Шереметьево, возможно, и отличается от Казанского вокзала, в аэропорту поменьше гадалок и тяжело пьяных мужиков, но на полу спят, к бару и буфету не подойти. А если и пробьешься, быстро поймешь, что лучше было этого не делать. Россия проглотила Шереметьево, даже не шевельнув челюстями, превратила иностранца в продукт знакомый, привычный. В Шереметьеве, как на любом московском вокзале, имеется табло, оповещающее доверчивых людей о прибытии и убытии рейсов. Человек с минимальным жизненным опытом прекрасно знает: сообщениям табло верить нельзя, и за электронное вранье никто ответственности не несет. В справочном бюро сидят девушки, которых выгнали за грубость из других справочных, чудом сохранившихся еще в Москве.

Сыщики, встречавшие рейс из Парижа, знали, во сколько он должен прибыть, взглянули на табло равнодушно, следуя заповедям Козьмы Пруткова: написанному не поверим. Проведя блицопрос толпившихся у дверей нервных встречающих, оперативники выяснили, что лайнер из Парижа сел благополучно и выпускать прилетевших людей будут именно через данные стеклянные двери.

Гуров считал встречу нормальной перестраховкой, но распорядился, чтобы все провели на высшем уровне, даже попросил Станислава Крячко возглавить группу.

Юлия летела первым классом, небольшой чемодан она взяла с собой в самолет, чтобы в аэропорту не ждать, пока прибудет багаж, не толкаться у транспортировочной ленты.

Утром в отеле к ней в номер заглянул заботливый врач, который ее осматривал накануне, галантно пошутил, мол, красивая женщина красива при любых обстоятельствах. Однако вчера у нее был небольшой нервный срыв, и врач обязан на нее взглянуть, хозяин беспокоится о репутации отеля.

Утром Юлия действительно чувствовала себя дискомфортно, несколько подавленной, побаливала голова. Доктор померил ей давление, почему-то внимательно осмотрел глазные яблоки, поморщился, недовольно покачал головой.

— Мадемуазель, вы намерены лететь именно сегодня? — спросил он, открывая свой чемоданчик.

— Я абсолютно здорова, доктор, — ответила Юлия. — Дайте мне какую-нибудь таблеточку от головной боли. Как себя чувствует мой знакомый?

— Мсье проживает в отеле?

— Нет. — Юлия смешалась, она не знала, в каком отеле остановился Виктор, как его фамилия. — Неважно, дайте мне таблетку, и спасибо за внимание.

— Таблетки… — Доктор достал из чемоданчика шприц, распечатал упаковку. — Весь мир помешался на таблетках. Я вам сделаю маленький укольчик, вы будете чувствовать себя великолепно.

— Доктор, — Юлия отстранилась, — терпеть не могу уколы.

— Не капризничайте, мадемуазель, посмотрите в окно, вы даже ничего не почувствуете.

Она покорно взглянула в окно, укол ощутила, но боли не было, а действие произошло мгновенно, казалось, она хлебнула изрядную порцию виски, только никакого противного вкуса во рту, лишь нахлынула легкость, исчезла головная боль и поднялось настроение.

В аэропорт ее проводили два молодых симпатичных полицейских в штатском. Один было попытался вновь расспрашивать ее о вчерашнем происшествии, но второй, видимо старший, перевел разговор на шутливую тему:

— Хорошенькая блондинка в Париже — всегда источник повышенной опасности. Эти психи наверняка вас с кем-то спутали, мадемуазель. Мы разберемся, разыщем мерзавцев и примерно накажем.

Юлия чувствовала себя превосходно, парни ей очень нравились, она еле удержалась, чтобы не расцеловать их на прощание.

В самолете она попала в руки очаровательных профессиональных стюардесс, в первом классе летело лишь четверо серьезных мужчин среднего возраста, которые сразу занялись своими бумагами. Перелет продолжался чуть больше трех часов. Юлия дремала или грезила, думала о Николае Алентове, о котором, находясь в Париже, практически не вспоминала. Он ей нравился; возможно, Юлия даже была влюблена. Алентов чем-то походил на отца, такая же надежность, сила и честность, но без занудства и постоянного стремления воспитывать ее и переделывать по своему усмотрению. Кроме всего прочего, Николая искренне не интересовал отец, мало того, молодой политик подчеркнуто дистанцировался от магната и недвусмысленно дал Юлии понять, что если она хочет поддерживать с ним отношения, то Юрий Карлович должен знать об этом как можно меньше.

Юлия понимала: Николай тщеславен и честолюбив, желает быть самим собой, а не только мужем и зятем. В последний вечер, слегка выпив, Николай признался, что на следующих выборах собирается не возглавлять команду Президента, а выставлять свою кандидатуру, даже пошутил:

— Юлия, если ты тронешься умом и рискнешь выйти за меня замуж, то можешь стать первой леди матушки-России.

Перед посадкой Юлия выпила бокал шампанского и вскоре уже стояла напротив очень молодого и чрезвычайно серьезного пограничника. Она часто бывала за границей и давно отметила, что российские пограничники самые серьезные и неулыбчивые парни в мире, а уж о том, чтобы русский страж границы пошутил, не могло быть и речи.

Юлия получила свой паспорт, подхватила чемоданчик, прошла через открывшийся турникет, когда услышала над головой радостный возглас:

— Юлия Юрьевна, какая радость! — Мужчина лет сорока, высокий, элегантный, со смеющимися глазами, забрал у нее чемодан. — Вижу, вы меня не помните. Я однажды был в вашем доме, знаком с матушкой и батюшкой.

Сначала Юлия взглянула на мужчину недоверчиво, но его искренняя улыбка, в особенности, что он назвал мать и отца старомодно и почтительно, внушили девушке доверие, и она улыбнулась.

— Признаться, не помню, — призналась Юлия. — Вы тоже из Парижа?

— Нет, я провожал друзей. У вас багаж или вы налегке? — Он слегка взмахнул чемоданчиком.

— Все здесь, я девушка не фасонистая, нарядов много не вожу.

— Великолепно, тогда мы воспользуемся депутатскими привилегиями, минуем любимую очередь. — Он увлек Юлию к боковому выходу. — Я провожу вас до вашей машины.

Валентин Нестеренко и Илья Карцев летели тем же самолетом, но отнюдь не первым классом, потому на пограничном контроле попали в небольшую очередь. Юлию они при выходе из самолета уже не видели. У бывших оперативников не было багажа, они сразу устремились по зеленому коридору на выход.

— Минуточку, господа! — остановил их молодой таможенник. — Вы уже прилетели, торопиться вам некуда. Это все ваши вещи? — Он сверлил их взглядом, кивнул на спортивные сумки.

— Как видите! — Илья тряхнул своей сумкой. — Желаете взглянуть?

Таможенник смотрел настороженно, на улыбку Ильи не реагировал.

— Были в Париже, и никаких подарков, сувениров?

— Молодой человек, — вмешался Нестеренко, — мы были в командировке, сейчас торопимся.

— Валюта, золото, драгоценности? — Таможенник разглядывал декларации.

— Там написано, — раздраженно ответил Илья.

— Я грамотный. — Таможенник медлил, сзади уже подходили люди, собиралась толпа.

Со стороны зала быстро подошел Крячко, сунул под нос таможеннику свое удостоверение.

— Извини, парень, они торопятся! — схватил Нестеренко за рукав, потащил за собой. — Она с багажом или без?

— Ручная кладь, — ответил Илья.

— Мать вашу! — Крячко оглянулся в поисках своих людей.

— Все на местах, Станислав, — тихо сказал подошедший Веткин.

— На улицу, проверять отъезжающие машины. Я слетаю к служебному выходу и сейчас буду.

Поиски результатов не принесли. Юлия исчезла.

Глава четвертая

Горстков сидел за столом своего домашнего кабинета, смотрел на расхаживающего Гурова и молчал.

— Безусловно, я совершил ошибку, неправильно оценил ситуацию, но я ее как не понимал, так и не понимаю. Я на все сто процентов убежден, что вашей дочери никакая опасность не угрожает.

Хозяин раздраженно поглядывал на не лишенного элегантности гостя, который спокойно расхаживал по ковру и философствовал, словно не человека похитили, а произошло пустячное событие.

— Почему вы не поставили меня в известность об инциденте, происшедшем в Париже? — Юрий Карлович непроизвольно копировал спокойный тон сыщика.

— Вы с супругой волновались бы, но повлиять на развитие событий были бессильны.

— Я бы приказал взять Юлию под руку и сопровождать до дома, — голос хозяина зазвучал резче.

— Допустим. — Гуров остановился у открытого бара, решая, выпить ему рюмку водки или воздержаться. — Допустим, ваша дочь в настоящий момент находилась бы дома. Я бы продолжал не понимать и недооценивать противника. Юлию бы увезли завтра или послезавтра. Они, кто бы эти люди ни были, совершили ошибку, поторопились. Мы установили приметы мужчины, с которым уехала Юлия, и знаем машину.

— Глупости, сегодня один исполнитель, завтра — другой, машину угнали, использовали и бросили.

Гуров тоже начинал раздражаться, если подобные глупости говорило начальство, сыщик указал бы на ошибки, поставил говоруна на место. Но данный человек обратился за помощью, платит деньги, как с ним разговаривать — неизвестно. Легко сказать — следовало взять девушку под руку и привезти домой. А что дальше? Не выпускать ее из дома или постоянно водить под руку? Противник засветил своего человека, судя по описанию, отнюдь не рядового. Угнали машину, использовали и бросили? Спрашивается, сколько задействовано людей? И кто эти люди? Использование угнанной машины — типичный почерк криминала, а проход через депутатский зал — действие спецслужбы, и внешность, манера держаться неизвестного — это спецслужба, никак не криминал.

— Что вы молчите? — не выдержал Горстков.

— Думаю, — ответил Гуров и начал вновь расхаживать по кабинету. — Что бог ни делает, все к лучшему. Какую цель преследует противник? Сегодня мы можем предположить лишь один вариант: вынудить вас совершить некое действие, которое вы совершать не хотите. Когда мы определим цель, то выяснится фигура неприятеля. Только устранение данной фигуры, а никак не освобождение вашей дочери, способно ликвидировать опасность и возможность рецидива.

— Усложняете, — категорически произнес хозяин. — Человек желает власти и денег, что практически едино. Они хотят сорвать с меня куш, так я готов заплатить и закрыть вопрос.

— А предвыборная кампания здесь ни при чем?

— Я не давал и не дам денег на предвыборную кампанию. Я знаю, что такие слухи существуют, но это пустые домыслы.

— Однако подобное совпадение более чем настораживает, — возразил Гуров. — Вы должны понять, вам противостоит не человек, не группа людей, а организация. Юлию вернут днями, зачем ее похитили — не имею понятия. Нельзя воевать, не зная противника и правил.

— Кто написал предупреждение? У вас существуют предположения?

— Два варианта. Человек является вашим союзником, либо он противник ваших недругов.

— Это одно и то же.

— Отнюдь, — усмехнулся Гуров. — Противник ваших врагов может быть и вашим противником.

— Не скажу, что вы много знаете и полны оптимизма.

— Сожалею, видимо, мое время прошло, пора уходить на пенсию. — Гуров помолчал, продолжал через силу, утратив присущую ему агрессивность: — Понимаете, Юрий Карлович, каждый человек живет и работает успешно в отведенном ему отрезке времени. Я начинал службу в розыске давно, когда были иные преступники, совершенно другая атмосфера в обществе. Все слишком быстро изменилось, возможно, я отстал. За вашу историю я взялся и доведу ее до конца. Но я не знаю вас, не понимаю вашей жизни, окружения, интересов, а объектом преступления являетесь вы, а не Юлия. Ваша дочь — лишь орудие преступления, но, не зная вас, мне трудно понять характер и замысел преступника. Финансы и политика, я разбираюсь в них на уровне дилетанта.

Горстков сидел почти неподвижно, ссутулив мощные плечи, опираясь на стол широкими ладонями.

— Очень мрачно, мне кажется, вы все усложняете. Финансы, политика лишь кажутся сложными. Людьми в данных сферах движет первобытный инстинкт — стремление к власти.

— Да-да, — Гуров согласно кивнул. — Не обижайтесь, именно такое мышление я и называю дилетантским. Вы классный профессионал в своей области, но свои знания вы не можете передать мне, как я не способен свои знания передать вам. Чтобы достигнуть высот, не хватает человеческой жизни даже при наличии таланта, а вы хотите что-то объяснить, рассказать. Больно просто мыслите, магистр.

Гуров неожиданно рассмеялся.

— Ладно, опустимся на землю. Я убежден, дочку вам быстренько вернут, потому что в вас стремятся приобрести союзника, а не врага. Подобные фокусы мы проходили, не более чем бряцание оружием, показная игра мускулами, мы хотим все решить по-хорошему, на всякий случай знай, мы и такое можем.

Зазвонил телефон, хозяин быстро снял трубку:

— Слушаю!

— Папочка! Здравствуй, это я! Переволновались, наверное? Совершенно напрасно, я жива, здорова, и у меня все в порядке, домой приеду завтра.

— Юлия, что за номера? Куда ты девалась из Шереметьева? — Горстков пытался говорить сердито, но не мог с собой совладать и ликовал. — Где ты находишься? Немедленно домой!

Гуров слушал разговор по параллельному аппарату и кивал.

— Отец! Мне двадцать четыре года! В аэропорту я встретила приятеля, и он меня умыкнул. Смеюсь! Я на даче под Москвой.

Гуров прикрыл ладонью свою трубку и сказал:

— Спросите номер телефона.

— Хорошо, дочка, слава богу, что объявилась, как тебе позвонить?

— Здесь испортился телефон, потому не позвонила сразу, говорю из автомата. Целуй мать, завтра к обеду буду.

Горстков положил трубку и широко перекрестился.

— Кажется, она слегка пьяна. Лев Иванович, вы гений и пророк.

— Только профессионал. — Гуров взял давно стоявшую перед ним рюмку и про себя добавил: «Все, что говорила девчонка, есть ложь от первого до последнего слова. Кто же это все вытворяет и чего добивается?»

Десятого февраля, в субботу, Гуров собрал свою команду у себя дома. Станислав был этим недоволен.

— Лев Иванович, не дело превращать свой дом в конспиративную квартиру, — сказал он, когда все соратники собрались. — Мы вполне могли встретиться в нашем кабинете. Сочинить легенду…

— Не брюзжи, Станислав, — перебил Гуров, — сегодня суббота, а ребятам надо выписывать пропуска. Какую легенду, кто в нее поверит?

— Твой адрес известен всем, такое собрание ветеранов не может оказаться незамеченным, — недовольно возразил Крячко.

— А что, бывшим ментам собраться в субботу и выпить по стаканчику уже непозволительно? — спросил Илья Карцев.

Геннадий Веткин, Григорий Котов, Валентин Нестеренко, Борис Гаврилов разместились на кожаном диване в гостиной, они были впервые у Гурова в гостях и оглядывались со сдержанным любопытством. Крячко и Карцев ушли на кухню. Хозяин сел верхом на стул, уперся подбородком в высокую спинку.

— Надо признаться, начали мы довольно слабенько, — сказал Гуров.

— Не стели мягко, Лев Иванович, — буркнул Нестеренко. — Начали мы просто хреново, хуже трудно придумать. Я с Ильей и в Париже лопухнулся, и в Шереметьеве обосрался. Извини, — он кивнул Гурову, — знаю, ты не любишь русский народный язык.

— Нормально, Валентин, говори, как тебе удобнее. Лично мне слов хватает. Станислав! Илья! Ходите сюда, мы не пить и есть собрались.

Несмотря на замечание хозяина, Крячко принес тарелку с бутербродами и бутылку водки, Карцев расставил стаканы. Когда водку разлили, то каждому досталось по глотку, опера глянули на порции презрительно, никто руки не протянул.

— Юлия вернулась домой неделю назад, мы не знаем, где она сутки находилась, кто увез ее из аэропорта и зачем. Вы битые сыщики, думайте, высказывайте любые бредовые соображения, только не молчите.

— Она боялась, что будет встречать отец, а встретил любовник, они смотались по-тихому, — сказал пацанистого вида Борька Гаврилов и отвернулся.

— Хорошо, что еще? — Гуров взял бутерброд, начал жевать.

— Мы наследили в Париже и в аэропорту, — сказал Нестеренко. — Не увидеть нас могли только слепые.

— Согласен, Валентин, потому сейчас ее временно оставили в покое. Но зачем ее увозили и куда?

— Лев Иванович, а ты не пытался с ней поговорить? — спросил Котов.

— Отец против, но дело не в нем, я считаю открытый разговор бесполезным, даже опасным, — ответил Гуров. — Гена, что у тебя по этому парню, с которым Юлия познакомилась в Париже?

— Виктор Вердин, двадцать семь лет, холост, проживает в однокомнатной квартире в Тушине, имеет «Жигули», употребляет в меру, водит девок, живет довольно скромно, торгует водкой якобы… Надо проверять. Что-то с ним не так.

— Лев Иванович, ты Юлию вблизи видел, ничего такого не заметил, она не наркоманка, случаем? — спросил Крячко. — Ведь в Париже девчонке наркотик вкололи.

— Не похоже, — ответил Гуров не очень уверенно. — У меня такая мысль мелькала, Станислав. Понимаешь, она девчонка спортивная, цвет лица, глаз. Можно проверить, но скорее — нет. И сейчас не это главное. Кто за ней охотится и чего добивается?

— Очень ты любопытный…

— И простой…

— Ребята, не до шуток, вы отлично знаете, просто так подобные вещи не происходят. — Гуров поднялся, прошелся по комнате. — Существует план, который мы не можем разгадать, так как мы не самые умные. Но понять, кто конкретно нам противостоит, мы тоже не способны?

— Не криминал, работает спецслужба, — решительно произнес Нестеренко. — Твои возражения, мол, спецслужба может засветиться и тогда скомпрометирует правителей, несостоятельны. Сегодня спецслужб множество, главное, можно допустить, что инициатор разработки и стремится скомпрометировать нынешнюю власть. И вообще, Лева, мне такая работа не по душе.

— А ты не поздно спохватился, Валентин? — спросил Крячко. — Поезд уже отошел, в нашем деле на ходу никто не выпрыгивает. Не принято.

— А вы, господин бывший полковник, четверть века занимались лишь делами душевными? — поинтересовался Борис Гаврилов и, сверкнув золотым зубом, по-блатному осклабился.

Гуров молчал, в разговор не вмешивался.

— Чего кидаетесь? Я что, попятился? — Нестеренко слил из одного стакана в другой, выпил двойную порцию. — Сказал, не нравится, противно, я политикой никогда не занимался. Но я сыскарь, впрягся, буду возок тащить. Ты спрашиваешь, Лев Иванович, с кем мы связались? Отвечаю. Со спецслужбой. Но действует она пока лишь своей агентурой. Потому не побоялась засветить парня в Париже и мужика в аэропорту. А другая пара в Париже из иной службы, они друг друга не знают.

— Молодец, Валентин, очень похоже. Имеется только маленькая такая неувязочка, — сказал Гуров.

— Знаю, ответить не могу! — Нестеренко длинно выругался. — Две службы в одно время уперлись в одного человека. Я тоже не верю в подобные совпадения.

— Вы, господа полковники, шибко умные, дайте дурачку сказать. — Илья Карцев провел ладонью по лицу, откашлялся. — Сегодня в нашей России творится бардак, и ваша логика тут не к месту, следует мыслить проще.

— Верно, Илья, урежь начальников, — усмехнулся Крячко. — Я твою мысль понял и поддерживаю. Правая рука не знает, чего творит левая. Одних кандидатов в Президенты около трех десятков набегает, тут никакого порядка и никакой логики. И нечего их искать.

— Допустим, — перебил друга Гуров. — У них может твориться что угодно, но мы должны ситуацию понимать. Валентин прав: у правящей верхушки денег в достатке, и Горстков правителям неинтересен. Но когда все покупаются и продаются, в спецслужбах могут находиться люди и других ориентаций.

— И в нашей ненаглядной ментовке стукачей не меньше, чем где-либо, нам надо сопеть и помалкивать, — заметил Генка Веткин, глядя на друзей сочувствующе. — Красиво живем, никому, падла, верить нельзя.

— У меня имеется человек, через которого я могу попробовать найти деятеля, утащившего девчонку из аэропорта, — сказал Гуров, имея в виду полковника контрразведки Кулагина.

Они встретились в скромном кафе, расположенном в одном из переулков, выходящих на Тверскую. Два полковника, почти однолетки, Гуров был на четыре года старше. И хотя один из них работал в контрразведке, а другой в милиции, сегодня они занимались практически одним делом — пытались хоть как-то унять организованную преступность, если не искоренить, то хотя бы напугать коррумпированных чиновников. Они не дружили, но приятельствовали давно, порой работали по параллельным, даже перекрещивающимся делам.

Оперативники взяли по хилому салатику, куску мяса, минералку и кофе, чем разочаровали официантку, которая потеряла к нищим клиентам всякий интерес.

— Ты позвонил, значит, играешь белыми, ходи, — сказал Павел, который крайне уважал коллегу, был обязан Гурову продвижением по службе и лишь недавно стал обращаться к известному сыщику на «ты».

— Как сказал бы мой друг Станислав, неласковый ты, Паша, подхода к людям не имеешь. Я звоню, приглашаю на встречу, значит, мне чего-то требуется, ты должен мою задачу облегчить.

— Как здоровье, Лев Иванович, не нужно ли чего? Может, парочку государственных тайн выдать? — улыбнулся Павел.

— Не набивай себе цену, парочку тайн ты не знаешь, — ответил Гуров, протянув конверт. — А данного парня можешь знать.

Кулагин приоткрыл конверт, взглянул на фотографию Виктора, который познакомился с Юлией в Париже, вернул Гурову.

— Память хреновая стала, может, и видел, но не в своем коридоре.

Ответ следовало понимать, что Виктор работает в «конторе», но не у Павла, и говорить на данную тему контрразведчик не хочет.

— Ну нет так нет, — кивнул Гуров. — А вот такого мужика лет сорока ты, случаем, не знаешь?

Сыщик описал мужчину, встречавшего Юлию в Шереметьеве, но не упомянул наличие усов и солидную грузность фигуры, считая, что это камуфляж.

— По таким приметам миллион мужиков можно опознать, — усмехнулся Павел.

— Рост, природная артистичность в поведении, да и слова «матушка» и «батюшка» не выдумаешь, их употреблять надо.

— Я подумаю, — сказал Павел и посерьезнел. — Выкладывай, каким делом ты занят.

Гуров рассказал, посетовал на накладку, происшедшую в Шереметьеве, сообщил, что «Мерседес», на котором увезли Юлию, разыскали, но машина якобы все время находилась в гараже, обслуживает команду Президента.

— Он-то здесь уж совсем ни при чем, — сказал Павел. — Горстков — это, безусловно, политика, никто из президентского окружения не посмеет использовать машину.

— Потому и использовали, уверен, это обычные гаражные дела, они нас никуда не приведут, шофера использовали втемную, левая ездка, и только.

— Похоже, — согласился Кулагин. — А где девицу держали? Ведь не завязывали ей глаза?

— Юлия врет родителям, мне правду тем более не скажет. Я запутался, не могу понять, кто и чего добивается. Ясно, что эта акция направлена против отца. Он мужик сильный, его не напугаешь и на дешевке не возьмешь. Конечно, все это связано с предстоящими выборами.

— Зачем играть внепонятную? Девочка летала в Париж, пусть теперь улетит в Тегусигальпу. У Горсткова масса партнеров, готовых ему услужить. Пусть осуществят поездку со множеством пересадок, используя охрану коммерческих структур. Упрячут красотку так, что ее даже прежний КГБ не найдет. Имея такие связи и неограниченные деньги, смешная проблема.

— Они такой вариант не учли? — спросил Гуров. — Комбинацию задумал не дурак, а очень даже умный. Здесь в поддавки не играют. Если предположить, что разыгрывается корона Российской империи, то играть следует против гроссмейстера и в шахматы, а не против поддатого авантюриста и в подкидного дурака.

— Ты слишком сложно выражаешься. Я мыслю проще: пока ты не добьешься откровенных показаний девушки, ты не сдвинешься ни на шаг. Ты работал с ее окружением, у Юлии есть подруги? — спросил Павел.

— Даже если она исповедуется, я не сдвинусь с места. Неужели ты считаешь, что сопливая девчонка может знать что-либо серьезное?

— Не может, но один шаг ты сделаешь. Несколько лет назад ты мне рассказывал байку, что даже дорога в десять тысяч миль начинается с первого шага.

Гуров подождал, пока официантка уберет грязные тарелки, поставит чашки с кофе и удалится.

— Не могу понять, зачем ты откровенничаешь со мной? — задумчиво произнес Павел. — Советы мои тебе не нужны, ты им все равно не последуешь.

В «Волге», стоявшей напротив кафе, где пили кофе полковники, находились два капитана, которые курили и с интересом слушали разговор начальников.

— Совет тебе мой не нужен, так в чем дело? Проверить свои предположения? У тебя имеется Станислав, умный начальник-генерал готов всегда выслушать тебя. Что-то ты мне голову морочишь, Лев Иванович.

— Извините, — остановил Гуров проходившую мимо официантку. — Будьте любезны, принесите нам, пожалуйста, по сто граммов коньяку.

— Какой желаете?..

— Попроще и подешевле, — улыбнулся Гуров. — Сегодня плачу я, а мне не хватает на детскую коляску.

— Для внука, — добавил Павел.

— И тебе не болеть, — кивнул Гуров и закурил. — Я не морочу тебе голову, Паша, а сообщаю важную информацию. Мое внимание к Горсткову давно засекли. Моя легенда: мол, приглашен для проверки охранной службы — может обмануть лишь дебилов. Я могу кому-то сейчас очень не нравиться. Я звонил тебе в кабинет, о нашей встрече уже известно. О моей работе знают Станислав, Петр, теперь знаешь ты. Вот и все, — Гуров развел руками, — видишь, как просто открывается ларчик. Мало ли чего, кирпич упал, шальная пуля, поскользнулся — гипс, всякое случается. Моими делами заинтересуются сразу три человека, да разного ведомства. Мороки с этим Гуровым не оберешься. Да и ты, полковник, хоть и коротко, а должен генералу Володину о нашей беседе доложить.

— Ты ничего конкретного мне не сказал.

— Когда оперативный работник располагает чем-то конкретным, рапорты поздно писать, пора на венок скидываться.

Кулагин постучал пальцем по скатерти, взглянул вопросительно. В ответ Гуров пожал плечами и беспечно улыбнулся.

— Сволочь ты порядочная…

— Сволочь порядочной не бывает, следи за речью, а то превратишься в депутата. — Гуров начертил на скатерти круг, мол, закругляемся, Павел согласно кивнул и спросил:

— Ну и что ты с этой девкой собираешься делать?

— То же, что и всю предыдущую жизнь — ждать и догонять. — Гуров достал из кармана конверт с фотографией Виктора, положил на стол, придавил авторучкой.

Павел покачал укоризненно головой, написал два слова, Гуров убрал конверт и ручку в карман, взял рюмку с коньяком:

— Паша, за дружбу!

— Катись! Давай за то, чтобы быстрее наступило и прошло это лето.

— Я обыкновенный мент и человек аполитичный. — Гуров выпил. — Мне поручили девчонку охранять, остальное не колышет. Конечно, у меня две извилины имеются, соображаю, сама по себе Юлия никому не нужна, выходит, за отца я тоже в ответе.

— Но ты же не хочешь, чтобы коммунисты вернулись? — Кулагин не знал, слушают их разговор или нет, задал вопрос, чтобы оправдать политическую окраску, которая явственно прозвучала в самом начале беседы.

— Честно сказать, не знаю, — ответил Гуров. — Чего я точно не хочу, так это того, чтобы меня путали в политику. У меня и людей в этих кругах нет, в их платформах я ни черта не понимаю. Как все нормальные люди, желаю, чтобы быстрее замирились в Чечне, не лезли полоскать белье в Индийском океане и не восстанавливали Союз. Сломанного не поправишь, а начнешь воссоединять, прольется огромадная кровь.

— Значит, ты против коммунистов и либерал-демократов, — резюмировал Павел.

— А ты веришь в их лозунги? Не будь ребенком, Паша. Они нормальные мужики, больше всего хотят власти, а кровь и лагеря им совершенно не нужны.

Гуров врал очень естественно, он не верил ни коммунистам, ни элдэпээровцам, но сыщику требовалось убедить слухачей, что он, полковник Гуров, обычный сыщик, занимается криминалом, политикой интересуется постольку-поскольку.

Лидер партии «Ель» Дубов Евлампий Ипатьевич еще не подал официальную заявку на участие в президентских выборах. Президент улетел в Екатеринбург, все не сомневались, что именно на исторической родине, где и началось его вхождение во власть, он и объявит о своем решении переизбираться на второй срок.

Дубов был интеллигентнейшим человеком, блестящим экономистом и никаким политиком. Ему еще не исполнилось сорока, однако он поблескивал солидной лысиной, которую тщетно пытался прикрыть редкими прядями волос. Он был толстоват и неуклюж, но не обаятельной разлапистостью Пьера Безухова, так как не вышел ростом, а незаурядный ум и безусловная порядочность в политике не котировались. Так как его имя мог выговорить не каждый, приятели звали его Елем, откуда и пошло название партии. Он не обладал видной статной фигурой, да и лицом не шибко удался: пухленькие щечки, глаза цвета неопределенного, скорее карие, часто приоткрываемый рот, словно он постоянно хотел произнести букву О.

В Америке Дубова в Президенты не выбрали бы точно, да и в России, похоже, выбирать не собирались. Умница, порядочный, великолепный экономист — все это не мешает, но далеко не достаточно. Дубова обожала интеллигенция, так ведь сколько ее в России осталось, а голосовать будет народ. Кстати, и на избирательный участок интеллигент ходить не любит, предпочитает слушать Дубова по телевизору и поддерживать его, не поднимаясь с кресла. А народ послушает такого кандидата, махнет мозолистой рукой, которой построил все, что можно, и сломал, что ломается, и скажет: «Не наш он человек! Нам же Россию подымать надо, а этот какую-то заумь несет, слова иностранные говорит, главное, не обещает ничего. Не наш!»

И прав пролетарий, только как он Ульянова с Джугашвили проглядел на той неделе? Хотя чего удивляться, хотя и мелковаты были мужички, но обещано было! Что было, то было! Землю! Мир!

Да ладно, кто старое помянет… На той неделе с усталости да похмелюги промазали малость, ничего, теперь верного ухватим! Главное, чтобы свой был, понятные добрые слова говорил!

Ближайшим другом и соратником Дубова являлся Николай Алентов. Тоже с кандидатской придурью, но мужик свой, за версту видно. И ростом вышел, и лицом, и говорить умел просто и доходчиво. Чего там паршивый интеллигент, Алентов с любым мужиком умел договориться, и на светском рауте смокинг носил, словно родился в нем, и экономист Николай если не от бога, то умница точно. Приятели составляли сильный тандем, только в команде поговаривали, мол, роли распределили неправильно. Кандидатом в Президенты следовало выдвигать Николая Алентова, а Евлампий Дубов стал бы отличным премьером. Как бы к Дубову ни относились, но люди знали его лучше, в политическом мире он пользуется большим авторитетом, срок подошел, коней на переправе не меняют.

На парламентских выборах в декабре партия перешла пятипроцентный рубеж, но, выдвигая Дубова кандидатом в Президенты, можно было рассчитывать лишь на чудо, какого в жизни, как известно, не бывает.

Николай любил своего лидера и друга, а в вопросах экономики просто боготворил, но видел недостатки Дубова-политика, пытался вразумлять.

— Политик, как и артист, работает перед зрительным залом. В тебе лишних пять, а то и десять килограммов. Почему Билл Клинтон по утрам бегает, а ты не способен заставить себя сделать минимальную гимнастику? Тебе необходим режиссер… Я не знаю, из кого состоит команда кандидата в Президенты, но даже я вижу твои недостатки, которые требуется убрать.

— Да-да, согласен, Николай. А ты не мог бы такую команду создать и возглавить? — спросил Дубов.

— Нет. Здесь нужен профессионал, я не обладаю необходимыми знаниями.

— А я обладаю? Это коммунисты, Бисковитый да генералы все знают.

— Замолчи! И, кроме меня, чтобы никто от тебя подобных речей не слышал! — Алентов даже оглянулся.

Приятели находились в кабинете руководителя партии, и в любой момент сюда могли войти посторонние.

— Ты единственный среди нас обладаешь значительной популярностью. Партия — это лидер, и голосовать будут за тебя, а не за партию. Ты обладаешь огромным интеллектуальным потенциалом, тебе не хватает умения говорить просто и доступно.

— Я уже это слышал, но я мыслю не просто, не умею, да и не желаю выкрикивать лозунги.

— То, что ты желаешь говорить, излагай у себя на кухне! — разозлился Алентов. — А перед своими избирателями ты должен говорить на их языке.

В дверь постучали, вошел помощник Дубова:

— Извините, не помешал? — Он подошел к столу, положил папку.

— Наоборот, очень вовремя, я должен уходить, — быстро сказал Алентов.

— Минуточку, Николай, — сказал помощник. — Евлампий Ипатьевич написал блестящую речь, — он указал на папку. — Остроумно, доказательно, в меру иронично, но понимаешь ли…

— Понимаю, — перебил Николай. — Ее следует в два раза сократить, вместо запятых поставить точки, вымарать иностранные слова и к чертовой матери убрать иронию. Верно?

— Я не хотел так грубо…

— Два сапога — пара! — вновь перебил Алентов.

— Заткнись, пожалуйста, — неожиданно повысил голос Дубов и чуть было не ударил кулаком по столу. — Ты мне не нянька! Раз ты такой умный и уверенный, соберем штаб и выдвинем кандидатом тебя!

— Браво, Дубов! Только не соединяй в одной фразе слова «заткнись» и «пожалуйста».

— Просто, коротко и бездоказательно можно лишь изложить таблицу умножения, — тоном ниже, но достаточно жестко произнес Дубов.

— Учение Маркса всесильно, потому что оно верно! — Николай рассмеялся. — А выступление начните с упоминания о таблице умножения. Таблицу многие знают, ты сразу понравишься публике! — Он махнул рукой и вышел.

Алентов ехал на свидание с Юлией. После возвращения девушки из Парижа они виделись практически ежедневно. Он не знал, что Юлия сутки пропадала в Москве, считал, что она задержалась с вылетом, но чувствовал, что девушка чего-то недоговаривает, одновременно был убежден — ее недомолвки не связаны с появлением в жизни Юлии другого мужчины, однако полагал, все образуется.

Сейчас он пробивался на машине сквозь плотные потоки матерящихся, непрерывно сигналящих автомобилистов и думал не о любимой, а о своем приятеле и политическом союзнике. Дубов нравился Николаю, подкупал открытостью, интеллигентностью, которая сохранилась лишь в немногочисленных людях старшего поколения, даже не в отцах, а в дедах. Отцы были в большинстве своем отравлены, изувечены властью. И пусть они знали о Сталине достаточно, но с его именем на губах умирали друзья, с его идеями надрывались на стройках, многие сверстники проклинали вождя и свято верили в идею. В такое время прошли детство и юность отцов, они не могли признать, что их обманули. Сегодняшние деды воспитывались другими людьми, и хотя тоже были оболганы и обмануты, но в них сохранилась кровь предков, они знали: можно не ходить в церковь, не верить в бога, но знали, что Он существует.

Как, сохранив чистоту и интеллигентность, Дубову удалось оказаться в политике, Николай не знал. Но твердо верил — придет время, и Россию спасут именно такие люди. Алентов уважал друга, считал среди сегодняшних демократов Дубова наилучшим и самым перспективным кандидатом в Президенты. Хотя Николай, возможно, лучше других знал о недостатках приятеля и не верил в возможность его победы на выборах. Алентов не страдал самомнением, оценивал себя достаточно трезво, считал себя как личность достаточно реальным претендентом на высший пост, но не сегодня. Ему не хватало имени. Алентова знали в Москве, Петербурге, но Россия большая, прежде, чем баллотироваться в Президенты, необходимо «потусоваться» в верхах, «раскрутиться». Следует максимально использовать данную избирательную кампанию, примелькаться на телеэкранах рядом с Дубовым. Необходимо, чтобы избиратели воспринимали Дубова и Алентова как единое целое.

Президент совершил множество ошибок, среди которых Чечня занимала главенствующее положение. Цены, систематическая невыплата зарплаты — в сознании россиянина во всем виноват царь. Так повелось на Руси испокон веков. Кошмары ГУЛАГов и коммунистических строек минувших лет удивительным образом выветрились из человеческой памяти, в ней остались Великая Победа и Порядок. Человек не желал понимать, что Победу он завоевал сам, не благодаря, а вопреки существующей системе, заплатив таким количеством миллионов жизней своих отцов и матерей, что даже спустя полвека никто не знает истинные размеры этих потерь. А Порядок? Что же, в любой тюрьме установлен идеальный порядок. Нарушителей ждет расстрел либо перевод в зону более строгого режима. Тюрьма, она и есть тюрьма, люди привыкают, они другой жизни не видели.

Короче, лидер коммунистической партии, которая гарантировала Порядок и миску похлебки каждому — и умному и дураку, и работяге и бездельнику, — сегодня, весной девяносто шестого года, пользовался у россиян наибольшей поддержкой и на выборах Президента, которые должны состояться в июне, являлся безусловным фаворитом.

Но был ведь и нынешний Президент. Он же Верховный Главнокомандующий и Самодержец Всея Руси. Телевидение, газеты, радио критиковали Президента за ошибки. Но еще его кровавый предшественник изрек, что не ошибается только тот, кто ничего не делает. Президента избрали всенародно, каждый россиянин принял в этом участие, таким образом, сегодня делил с Президентом часть его вины. Человеку крайне трудно сказать, мол, я ошибся, умом не вышел, и начать жить сызнова.

Лидер коммунаров и нынешний Президент являлись основными претендентами в предстоящей борьбе за власть. Кроме них, было еще более тридцати кандидатов на корону. Но если тридцать человек не способны объединиться, каждый из них имеет одну тридцатую шанса на успех.

Ну, не все так просто, как говорится, существуют варианты, вот мы и увидим, как эти варианты будут разворачиваться, ведь до выборов осталось еще четыре месяца.

В кабинете замминистра Бардина, кроме начальника главка Орлова и полковника Гурова, находился заместитель начальника контрразведки генерал-лейтенант Володин.

Бардин занял место во главе стола для совещаний. Контрразведчик сидел по правую руку от хозяина кабинета. Орлов напротив Володина, а Гуров по своему обычаю расположился рядом со своим начальником, но не вплотную — оставил соседний стул свободным.

— Все знакомы, представлять никого не следует, кофе нам сейчас принесут.

— Работы завались, а тут из-за амурных дел сопливой девчонки генералов собралось, не протолкнешься, — раздраженно произнес Володин. — Я не знаю, что мы, собственно, собираемся обсуждать? Нелепая история в Париже, затем девочка изволила сбежать из Шереметьева. Прошло уже десять дней, никто девочкой не интересуется.

— Степан Сидорович, — Бардин нахмурился, — мы собрались по инициативе вашего ведомства. Естественно, мы хотели слышать именно от вас, зачем мы собрались. Простите, я, признаться, вас не понимаю.

Два дня назад, обедая с полковником Кулагиным, Гуров показал ему фотографию парня, познакомившегося с Юлией в Париже. Расставаясь, сыщик подвинул контрразведчику конверт и ручку. Кулагин не стал отпираться и написал: «Капитан Вердин», — таким образом признав, что спецслужба занимается данным вопросом. О полученной информации Гуров никому, даже Крячко и Орлову, пока не говорил.

— Я получил приказ выяснить, почему вы интересуетесь Юлией Горстковой. Вы инициаторы разработки, должны знать значительно больше контрразведки, которую данная история вообще не интересует.

Бардин пожал плечами, взглянул недоуменно на Орлова, который тер лицо ладонью, и покосился на Гурова. Сыщик понял, что его назначают крайним, и сказал:

— Я могу кое-что прояснить, при условии…

— С каких это пор полковники ставят генералам условия? — возмутился Володин.

— Извините, Николай Ильич, мне отвечать? — Гуров взглянул на Бардина.

— Вежливо, Лев Иванович, предельно вежливо. Приближаются выборы, атмосфера накаляется, все спецслужбы решают одну задачу, мы должны быть едины, нам не нужны распри.

— Пожалуйста, — Гуров привстал и поклонился. — Я веду некоторую работу, касающуюся Юлии Юрьевны Горстковой. Дело, на мой взгляд, настолько незначительно, что ни вам, Николай Ильич, ни даже непосредственному своему начальнику генерал-лейтенанту Орлову я не считал необходимым о нем докладывать. Зачем же я буду тратить время, путаться в домыслах, когда, по убеждению уважаемого Степана Сидоровича, инцидент с Юлией Горстковой контрразведку вообще не интересует.

И Бардин и Орлов поняли, что Гуров официально отсек их от дела, следовательно, взял всю ответственность на себя. Замминистра довольно улыбнулся, начальник главка нахмурился, а замнач управления контрразведки попросту растерялся. Он знал, что капитан Вердин попал в какую-то неприятную историю с дочерью всемогущего Горсткова. Историей занимается главк угро, и следует ее замять. Тем более что есть основания подозревать, что девушкой интересуются и люди из Управления охраны Президента.

Бардин видел, как ловко сыщик прижал этого фанфарона к стене, не успел насладиться ситуацией в полной мере, как в разговор вмешался Орлов:

— Вы много на себя берете, господин полковник. — И хотя он блефовал, голос Орлова звучал неприязненно: — Как могло случиться, что я не знаю, чем вы занимаетесь, а уважаемый Степан Сидорович знает? Гениальность замучила? Ладно, у себя договорим. Выкладывайте, что вы там наворочали?

Гуров попытался изобразить обиду и голосом, которым в подобных ситуациях пользуется Станислав Крячко, ответил:

— Младшего обидеть генерал всегда может. У меня имеются непроверенные агентурные данные, а контрразведка посылала в Париж офицера-профессионала. Мои агенты в деле осрамились, так давайте сначала выслушаем доклад офицера, чего слушать оправдания любителей о плохой работе?

Орлов знал Гурова больше двадцати лет, когда старлей еще в операх бегал, не сомневался в его уме и изворотливости, но лишь порой, как сейчас, понимал, что неожиданно даже ему, седому генералу, с мальчишкой на равных тягаться трудно. При этом Орлов начисто забывал, что «мальчишке» давно пятый десяток.

Гуров не смотрел на Володина, не любил наблюдать униженного человека. Судя по всему, генерал не знает о провале Виктора Вердина, тот об ударе по голове и что девчонку попросту из номера увели, руководству не доложил. Хорош сотрудничек, главное, порядочный. И об обеде Гурова с Кулагиным генерал также не знает, следовательно, наблюдали за ними не контрразведчики, а ребята из охраны Президента либо кто-то еще, черт бы их всех побрал.

— Докладывайте, Лев Иванович, хватит играть в молчанку, — сказал Бардин.

— Как прикажете, Николай Ильич, только интересного мне сказать нечего. — Гуров взглянул на Орлова, но друг сделал вид, что немого вопроса не понял, даже отвернулся. — Двадцать второго января, в понедельник, примерно в двенадцать часов дня мне позвонил неизвестный и сообщил, что дочери русского миллиардера Юлии Горстковой угрожает опасность. Я встретился с Горстковым, выяснил, что его дочь находится в Париже, на откровенный разговор бизнесмен не пошел, но сказал, что был бы признателен, если за дочкой присмотрят. Я послал в Париж двух доверенных людей, отец дал деньги и фотографию дочери. Двадцать пятого января ребята сообщили мне, что девушка почти все время проводит с неизвестным русским парнем, который служит у вас, уважаемый Степан Сидорович.

— Как же вам удалось данный факт установить? — вспылил Володин.

— Думаю, к существу дела это отношения не имеет, — сухо ответил Гуров. — Капитан Вердин находится в вашем подчинении, задавайте вопросы ему.

— Я хотел бы побеседовать с вашими сотрудниками, которые работали в Париже.

— Вы меня не поняли, Степан Сидорович, ребята не сотрудники, они мои помощники, на них нет никаких дел. Так что встречаться с ними нельзя. Вы ничего не приобретете, а я потеряю помощников.

Володин взглянул на Бардина, который кивком подтвердил сказанное.

— Хорошо. — Контрразведчик вздохнул. — Дальше, пожалуйста.

— Третьего февраля Юлия Горсткова вернулась в Москву, но в Шереметьеве мы девушку потеряли. Сутки она где-то пропадала, домой вернулась на следующий день.

— Как она объясняет свое отсутствие? Где она находилась? — спросил Володин.

— Не знаю. — Гуров пожал плечами. — Подобные вопросы вправе задавать отец, а не офицер милиции.

— Черт вас возьми, у вас на все есть ответ, но ни одного вразумительного! Что говорит папочка?

— Он не имеет к нам никаких претензий.

— А где пропадала его дочь?

— Спросите Юрия Карловича. — Гуров представил себе реакцию Горсткова на подобный вопрос и не сдержал улыбку.

— В старые времена он ответил бы на все мои вопросы! — Володин понял, что зарвался, но не выдержал и пробормотал: — Дерьмовые демократы, совсем распустились! — Контрразведчик представил, что могут с ним сделать, если Горстков узнает об этом разговоре. Ему достаточно снять трубку и пожаловаться министру или генералу Коржанову.

Об этом же подумал и замминистра Бардин. Гуров знал, что никогда не передаст финансисту неосторожные слова Володина, знал об этом и генерал Орлов, потому сыщики о подобной ерунде не думали.

— Значит, вопрос можно считать закрытым, вы, Лев Иванович, больше не занимаетесь данным делом. — Володин уже говорил тихо, интеллигентно.

— Чем я буду заниматься — решает мое руководство, — ответил Гуров. — Мое личное мнение, что если изначально для девушки существовала опасность чисто гипотетически, то с сегодняшнего дня такая угроза становится более чем реальной.

— Поясните, Лев Иванович, — сказал Бардин.

Орлов взглядом приказал Гурову молчать и, потерев короткопалой ладонью шишковатый лоб, недовольно сказал:

— Разрешите мне, Николай Ильич, — и перевел тяжелый взгляд на Володина. — Почему вы послали человека сопровождать Юлию Горсткову? Откуда, когда вы получили предупреждение о готовящемся преступлении, какую ведете работу?

— Я не вправе отвечать на ваши вопросы. Я прибыл сюда по приказу моего шефа.

— Задавать вопросы вы вправе, а отвечать, так увольте? Вы тут с сожалением вспомнили времена, когда власть ваша была значительно больше. Советую подобные настроения отложить до июня, может, вы и вернете себе былую славу. Но сегодня положение такое, какое оно есть. И я вам, Степан Сидорович, скажу, что с вами случится, если вы скроете от нас хотя бы частичку имеющейся информации.

— Петр Николаевич, прошу вас…

— Извините, Николай Ильич, это я вас прошу! — перебил заместителя министра Орлов. — Меня тридцать лет назад неделю держали в подвале их ведомства, век не забуду. Я их тогда не боялся, сегодня не боюсь, завтра не испугаюсь.

— Уважаемый Петр Николаевич, вы неправильно меня поняли, — пробормотал Володин.

— Я таких понимаю с полуслова. Так вот, слушайте и запоминайте! Лева — парень интеллигентный, жаловаться на вас побрезгует, а я мужицкого роду, потому пощады от меня не ждите! Это дерьмовое дело изначально должны вести вы, а не розыскники. Я сейчас прямо из кабинета звоню Горсткову, сообщаю ему, что некто Володин мешает нам работать и я полковника Гурова с дела снимаю. Я не знаю, девчонку убьют или вновь похитят, но точно — в покое не оставят. Что сделает с вами руководство или приложат руку потяжелее, меня не интересует. Все понял? А теперь я тебя видеть не желаю!

Орлов встал, тут же поднялся и Гуров.

— Уважаемый Николай Ильич, приношу вам свои искренние извинения. Я старый человек, плохо себя чувствую, полковник меня проводит.

Гуров никогда не видел своего друга и начальника в таком бешенстве. Жилы вздулись на шее, казалось, они душат генерала, огромный желвак пульсировал на виске. Полковник распахнул перед Орловым тяжелую дверь, генерал подтолкнул Гурова на выход, обернулся и добавил:

— Все написать собственноручно, в конце каждой страницы расписаться. — И вышел.

Станислав Крячко расхаживал по коридору у дверей генеральского кабинета, глянул на начальников и пробормотал:

— А до рукопашной дело не дошло, значит, нужен не йод, а нечто иное.

Станислав исчез, а Гуров и Орлов вошли в кабинет, полковник помог генералу снять тесный мундир, освободить галстук. Орлов плюхнулся в кресло, помассировал затылок, сказал:

— Годы, мать их в поднебесную, в прежние времена я таких щенков на завтрак хряпал! Ты много врал?

— Не имею привычки, ты не обучил, — ответил Гуров, открывая форточку и закуривая. — О попытке затащить девчонку в машину при выходе из гостиницы промолчал. Так об этом Володину пусть его малый докладывает, который свою башку подставляет.

— А двоих молодцов, что официантами прикинулись, твои парни не видели?

— Как не видели? — удивился Гуров. — Они же Юлию в машину сажали! Валентин Нестеренко даже по морде схлопотал. Еланчук доложил: так как заявления в полицию подано не было, то скрывшихся не искали, а проверять улетавших русских — дохлое дело. Ясно, они по липовым документам прошли.

В кабинет бесшумно вошел Крячко, воровато плеснул в стаканы коньяк, один подвинул Орлову. Генерал кивнул, молча выпил, приказал жестом все убрать. Станислав убрал, но свою порцию быстренько выпил.

— Лева, думай быстро, что делать. Либо мы немедленно отказываемся от этого дела и все валим на «соседей». Или ты впрягаешься, тогда мы за все в ответе.

— Решает старший, — быстро ответил Гуров.

— Решаешь ты и не крути. Тебе вся история в полном объеме виднее.

— Мне ничего не видно, Петр. Я даже не знаю, какая в этой игре масть козырная.

— Сто лет в сыске, виски седые, а ты словно придурок! Если мы возьмем в руки объяснение этого… — Орлов матерно выругался. — …обратной дороги нет, только вперед, орденов не будет. Мы должны сейчас решить, немедленно. Если отказываемся, я звоню Бардину, сообщаю, чтобы никаких бумаг не готовили. А там ковер, коллегия, пенсия — неизвестно. Не от нас зависит, не от ситуации, от того, в каких они на верхах отношениях. Кто кого сей момент за глотку держит.

— Чего решать, когда у меня есть моральные обязательства перед Юрием Карловичем Горстковым. Я же не могу явиться к человеку и сказать, мол, да, я обещал, но сегодня обстоятельства изменились, я забираю свое слово обратно.

— Можно не являться, ничего не говорить. — Крячко слегка отстранился от Гурова. — Поверь, он бы с тобой именно так и поступил бы. Поверь.

— Мне неинтересно знать, как Горстков поступает в различных ситуациях. Меня интересуют отец, Орлов, Крячко, главное, Лев Иванович Гуров, которого я уважаю, даже люблю, — сказал Гуров, взглянул на друзей серьезно, без улыбки.

— Удивляюсь и многого в жизни не понимаю. Не понимаю, как с таким характером ты третий десяток лет на оперативной работе и все еще жив. Лева, скажи, зачем ты в кабинете Николая прикрыл его и меня, отсек от получения информации, взял все на себя? Придумал этот дурацкий звонок, не сказал о письме? — спросил Орлов.

— Трезвый расчет и никакого благородства. Я люблю давать в долг. Когда меня возьмут за горло, Бардин, прикрывая меня, под паровоз ляжет.

— Надо же, а я считал тебя умным. Он крупный чиновник, в их кабинетах понятие долга неведомо, — сказал Крячко.

— А понятие страха? — поинтересовался Гуров, и его голубые глаза словно подернулись ледком.

— Обязательно, только при чем тут… — Крячко замолчал, откашлялся и забормотал: — Горстков. Он же знает, кому отдавал письмо… Ты просчитал такую комбинацию на лету? Все, Лев Иванович, я с тобой больше не играю.

Зазвонил телефон, Орлов снял трубку.

— Петр Николаевич, справка для вас готова, — сказал Бардин.

— Спасибо, Николай Ильич, я загляну к вам минут через несколько, — ответил Орлов.

— Володину вас подождать?

— Не стоит, я уже в возрасте, выдержка не та. — Орлов положил трубку. — Все, мы отошли от причала, куда теперь рулить будем?

— Пока девочка не заговорит, мы будем болтаться, как дерьмо в проруби. Полагаю, ее может разговорить только Петр Николаевич.

— Это вряд ли, — возразил Гуров. — Юлией займусь я сам. — Он увидел на лицах друзей недоумение, улыбнулся. — Не лично, конечно.

Глава пятая

Наступило воскресенье. У Марии спектакля не было, Гуров на работу не пошел, сидя в гостиной, листал скопившиеся за неделю газеты, изредка поглядывая на любимую женщину, которая расхаживала по квартире с тряпкой, вытирала пыль.

После возвращения Марии прошло уже две недели, а она все еще не могла успокоиться, смириться с тем, что Гуров ни о чем не спрашивает, ведет себя так, словно ничего не произошло и их взаимоотношения не были на грани разрыва.

— Я часто думаю, что ты не любишь меня, я тебе абсолютно безразлична, просто удобна.

Он отложил газеты, оглядел стройную, подтянутую фигуру Марии, даже в домашней обстановке она держалась подчеркнуто прямо, ходила в туфлях на каблуках.

— Ты настоящая женщина, умна, коварна, хитра и очень интуитивна. Ты прекрасно знаешь, что я тебя люблю. А говорить об этом не умею, не хочу отнимать последние крохи у твоих многочисленных поклонников.

— Значит, я хитра и коварна? — Мария запустила в Гурова тряпкой.

— Обязательно. — Гуров поймал тряпку и положил на стол. — Это заложено богом в каждую женщину, остальные качества одной даны, другой — нет, у тебя полный набор. Ты ко всему еще талантлива и красива, тут легкий перебор, но я отношусь к нему спокойно. А в отношении удобства? — Он скорчил гримасу. — Удобно жить с пантерой? Красиво, экзотично, обращаешь на себя внимание: ни у кого нет, а у тебя есть. Удобно? Я не мазохист, однако терплю. Главное, я тебя не боюсь, и ты тоже это знаешь. Ты можешь в любой момент уйти, а порвать меня ты не в силах. Я хотел, родная, сказать о другом. Сегодня мы приглашены в гости на обед. Форма одежды повседневная, не раут, семейный обед, шесть человек.

Мария не могла привыкнуть к манере Гурова без всякого перехода менять тему разговора.

— Какой-нибудь генерал? Я же знаю, ты терпеть не можешь ходить в гости.

— Не генерал, только миллиардер, его супруга, дочь с ухажером и мы с тобой. Они порядочные приятные люди, кроме того, мне данный обед нужен.

— Миллиардер — и порядочный? Ты смешнее ничего придумать не сумел?

— Маша, чего только в жизни не случается! — Гуров махнул рукой. — Я знаю ментов, не берущих взятки, больше того, я знаком с талантливой, красивой актрисой, ты можешь не верить, однако точно тебе скажу, она не тщеславна и умна.

— Как сказал бы твой Станислав: ври-ври, да знай, где край. Тщеславна твоя знакомая, тщеславна. — Мария прыгнула на Гурова, он ловко ее поймал, поцеловал.

— Абсолютно не тщеславный человек… — начал Гуров.

Мария закрыла его губы поцелуем, отдышавшись, сказала:

— Боюсь я тебя, Гуров! Боюсь!

— Я тебя никогда не обижу.

— Ты можешь уйти, уйти не по своей воле…

— Ах, это! — Гуров поднялся, поставил Марию на диван, поцеловал ей руку. — Наша жизнь, дорогая, не в нашей власти. — Он посмотрел вверх. — Тут все равны.

— Все, забыли! — Мария не умела, как Гуров, ломать разговор. — Все под богом, но счастье, что не знаем своего часа. Значит, обед у миллиардера? Что за люди, возраст, как одеваются?

— Обычно, я бы сказал, старомодно и со вкусом. Хозяину лет пятьдесят, мадам моложе. Обстановка в квартире соответствует.

— Так! — Мария задумалась, побежала в спальню, раздвинула шкаф, начала перебирать наряды. — А дочка?

— Блондинка, лет двадцати пяти, как она оденется — понятия не имею, может джинсы надеть, хотя это вряд ли… Я тебя хочу попросить. — Гуров замялся, Мария перестала двигать вешалки, взглянула на него с любопытством, даже настороженно. — Я же говорил, ты кошка, чуешь опасность за закрытой дверью. — Гуров изобразил улыбку, тряхнул головой и пошел напролом: — У меня к тебе оперативное задание.

Не вдаваясь в подробности, он рассказал о происшествии в Париже, об исчезновении Юлии в Шереметьеве.

— Юлия молчит, где провела сутки после прилета, и мне никогда не скажет, а я должен все знать.

— Значит, обед, как вы называете, лишь оперативное мероприятие, а я в роли агента? — Мария швырнула какую-то кофточку. — Да никогда в жизни!

— А кто тебя спрашивает, родная? — искренне удивился Гуров, даже развел руками. — Тебя никто не спрашивает. Сделаешь, куда ты денешься? Так карта легла. Судьба.

— Бред собачий! — Мария повысила голос, но тут же взяла себя в руки, несколько севшим голосом спросила: — Ты, случаем, не двинулся? — Она постучала пальцем по виску. — Ты и собственную мать способен в агента превратить?

— Мама для данного задания не подходит. А в случае надобности отбил бы телеграмму, мама бы вылетела первым рейсом и не кричала бы, спросила, мол, куда, Левушка, идти и что делать? И перестань размазывать по тарелке, я сказал, ты все сделаешь. И не швыряйся в меня туфлями, не попадешь. Я плохо объяснил. Ты идешь мимо пруда, в котором тонет ребенок. Рядом никого. Ты что, будешь смотреть, в какой ты блузке, или в воду бросишься? Юлия стоит на краю и не знает об этом. Спасти ее можем лишь мы с тобой. Я тебе сказал, у тебя выбора нет, поедешь со мной на обед, познакомишься с семьей, посмотришь квартиру Юлии, соседняя дверь, понравишься девушке. Все поняла?

— Так ты и вербуешь своих агентов? — Мария поняла свою неправоту, но гонор унять не могла. — Какие вопросы я должна задавать?

— Никаких, пригласишь на спектакль, там видно будет.

— Долгая история.

— У нас быстро редко получается. Теперь обо мне. Я сотрудник милиции, ухаживаю. В каких мы с тобой отношениях — реши сама, но лучше говорить правду, только без особой любви и сложностей.

— Короче, мы с тобой любовники.

— О моей работе ты ничего не знаешь и не интересуешься. Какие у меня дела с Горстковым, то есть с ее отцом, тебе неизвестно.

— Я знаю, что она была в Париже? — Мария почувствовала к «заданию» интерес, словно знакомилась с новой ролью.

— О поездке в Париж ты слышала мимоходом.

— И на что же ты рассчитываешь? Девушка проникнется ко мне любовью и доверием, начнет исповедоваться?

— Это вряд ли, — усмехнулся Гуров. — Юлия истинной опасности не понимает, однако события последних дней ее, конечно, ошарашили. Отцу и матери девушка ничего не говорит, ухажеру тоже не скажет, близких подруг у нее не просматривается. Ты известная актриса, женщина взрослая, опытная, а поговорить с кем-то по душам человеку необходимо.

— Ты змей…

— Есть немного, — согласился Гуров.

Гуров с первого дня знакомства с Марией понимал, что она красива, относился к ее внешности спокойно, не более того. Любил он Марию не за красоту, возможно, за тайну, которая порой проглядывала из-под пушистых ресниц, за свободу, некоторую дикость и непредсказуемость, запах, да черт ее знает, за что мужчина любит женщину. Факт остается фактом, до сегодняшнего вечера к внешности актрисы он относился со спокойной доброжелательностью, мол, красота женщину не портит, но не в ней сила, через некоторое время общения с человеком о его красоте забываешь.

Сегодня он выяснил, что никогда не видел Марию при параде, как говорится, «на выходе». В вечер знакомства она находилась в дурном настроении и не в форме, вечерами, после спектакля, усталая, нервная или вялая, по утрам да, красивая, ну и только.

Днем, а обед был назначен на три часа, Мария уже пребывала в боевой форме. Гуров, подавая ей невесомую шубку из серебристого меха, тоже не отреагировал на ее внешний вид. Он не хотел садиться за руль, так как собирался у Горстковых выпить, попросил Станислава отвезти их, позже доставить обратно. Когда они вышли из подъезда, Крячко стоял, облокотившись на свой «Мерседес», глянул на Марию, слегка отвернулся и, судя по движению его губ, матюгнулся, затем распахнул дверцу, низко поклонился, поздоровался.

— Станислав, я тоже люблю тебя, однако веди себя достойно, — сказала Мария и легко нырнула в машину.

Гуров не понял, что произошло, хлопнул друга по плечу, сказал:

— Привет, спасибо, что приехал, ты немного не в себе, словно тебя по лбу шарахнули.

— Здравия желаю, — ответил Станислав, прижал ладони к груди, нацепил привычную улыбочку. — Я? Все в порядке, господин полковник, — продолжил загадочно. — Ты бы поостерегся, сыщик, не вывозил бы девушку в свет, держал под замком. Ограбят.

Гуров думал о постороннем, не мог врубиться, принял совет друга за чистую монету, привычно тронул лежавший в кармане «вальтер», сел в машину и ответил:

— Два ствола, отобьемся.

Крячко ничего не ответил, лишь насмешливо хмыкнул, сел за руль, мгновенно превратился в оперативника, просмотрел едущие машины, аккуратно вписался.

— Интересно, откуда у рядового мента такой роскошный лимузин? — насмешливо спросила Мария.

— Станислав далеко не рядовой, и не отвлекай человека, он на работе, — сказал Гуров. — Напомни как-нибудь на досуге, я расскажу тебе, как Станислав умыкнул эту телегу.

Крячко болтовню за спиной не слушал, смотрел на дорогу. День был воскресный, машин на улице было немного, через пятнадцать минут они припарковались, договорились, что Крячко вернется через три часа, и он, осуждающе глянув на Марию, укатил.

Когда они вошли в квартиру и Гуров знакомил Марию с супругами, Юлией и стоявшим чуть поодаль Алентовым, неожиданно возникла короткая пауза. Гуров почувствовал легкий озноб, возникающий у него в момент опасности, сосредоточился, из галантного гостя превратился, точнее, вернулся в привычную шкуру сыщика. Он отметил, как Юрий Карлович без надобности поправил галстук, вытянулся и напрягся и без того статный Алентов, зло прищурилась Юлия и чуть растерянно заулыбалась хозяйка Нина Дмитриевна. Гуров перевел взгляд на Марию и в тот момент увидел, как она красива, понял, что секундное замешательство вызвано именно ее появлением. Умелый макияж, подчеркивающий высокие скулы, мерцающие из-под удлиненных ресниц глаза, старомодная прическа, когда волосы подтянуты, уложены в тугой узел и обнажают шею, облегающее, простого покроя, видимо, безумно дорогое платье, не обнажая, подчеркивало изящество и сексуальность женской фигуры, простые туфли на очень высоком каблуке — все это вместе создавало образ женщины из другого мира. Казалось, она пришла из прошлого века, сошла со старинных фотографий, гравюр и картин, заглянула в сегодня мимоходом, из чистого любопытства.

Гуров, который привык в любом обществе находиться в центре внимания, сейчас почувствовал, что он лицо лишь сопровождающее.

— Простите, Мария, вы та самая… — произнесла, слегка запинаясь, хозяйка. Актриса простодушно улыбнулась, взяла Нину Дмитриевну под руку и смешливо заговорила:

— Дорогая Нина Дмитриевна, если вы имеете в виду Марию Стюарт, то я другая. — Глянула на Алентова: — Поручик Ржевский, вольно. — Перевела взгляд на Юлию: — Милая, у меня к вам сто вопросов и одна просьба. А о такой блузке я мечтала всю жизнь. — Она внимательно посмотрела на хозяина, четко разделяя слова, сказала: — Вот как выглядит магнат и повелитель Юрий Карлович Горстков? Интересно. Учтите, я вас не люблю.

— За что? — Хозяин расправил могучие плечи.

— Поднесете рюмку — объясню.

Начался обед, Мария категорически заявила, что шампанское пили в прошлом веке и только в романах, лично она предпочитает водку и не из мензурок, а нормальными стопариками. Она рассказала Алентову на ухо анекдот о поручике Ржевском, анекдот настолько неприличный, что лицо молодого политика покраснело. Но Юлия отнюдь не приревновала, так как уже обменивалась с Марией репликами о нарядах, фасонах, в основном на французском языке.

Мария лихо выпила стопку водки, глянула на хозяина, зло прищурилась и спросила:

— Господин магнат, знаете, что самое страшное в выпивке? — Пока Горстков конструировал ответ, актриса повернулась к хозяйке: — Обожаю кулебяку, но мне такой в жизни пробовать не приходилось.

— Самое страшное в выпивке — это похмелье, — сказал уверенно хозяин.

— Не угадали, с вас миллион, разумеется, в долларах, — искренне рассмеялась Мария. — Перерывы! — И указала на пустую стопку. — Самое страшное — перерывы.

Горстков хохотнул, разлили по второй, и спросил:

— Так за что же вы, Мария, меня не любите?

— Я сызмальства завистливая, если у кого чего есть, а у меня того нет, ночами не сплю, — говорила она тоном базарной торговки. — Вон Юлия моложе меня на червонец с лишним, значит — стерва. За Ржевским девки табуном ходят, я такое влет определяю, могу зарезать. У моего, — она кивнула на Гурова, — пистолетов не сосчитать, да еще наручники имеются. Он меня на ночь к батарее пристегивает, а то жила бы я с таким. Между нами, я однажды, когда он брился, сзади с ножом подошла, так мент поганый чуть мне руку не оторвал, всех моих поклонников изничтожил. А вы, хозяюшка, — Мария взглянула на Нину Дмитриевну, — на меня ангельски не смотрите. Я вам кулебяку, эти маринованные грибочки в жизни не прощу.

Это был театр одной актрисы. Все, включая Гурова, смотрели на Марию завороженно.

— А об вас, уважаемый, говорить не стоит. К тому же я женщина нервная, а ножи на столе лежат вострые. К слову, ты мне мильен проиграл, а я ничего не вижу.

— Я в доме таких денег не держу, чек возьмете? — спросил Горстков.

— Нашел дурочку, ты бы меня еще к Мавроди послал, накопишь — отдашь. Хозяева, мы будем пить-есть или разговаривать? У меня сегодня спектакля нет, завтра тоже, ну, Гуров, держись.

Выпили, заговорили. Гуров заметил: лишь первую стопку Мария махнула целиком, затем споловинила, последующие незаметно сливала в пустой фужер. Когда подали кофе, Мария поднялась, и если бы Гуров точно не знал, что она абсолютно трезва, то поклялся бы, перед ним пьяная женщина. Притом Мария не качнулась, не улыбнулась глуповато, речь у нее была по-прежнему четкой и ясной. Но пьяная она, хоть режь, пьяная.

— Юлия, я на правах старшей по возрасту, к тому же гостьи, командую. Кофе будем пить у тебя, вдвоем, потрепаться хочется. У хозяйки дела, мужики для серьезного разговора люди бесполезные, пойдем к тебе, посплетничаем.

Юлия в гостью просто влюбилась, даже красота Марии не явилась помехой. Девушка поняла, что актриса к своей внешности и популярности относится спокойно, порой насмешливо. Юлия схватила Марию за руку, увела в свою квартиру.

Горстков пригласил мужчин в кабинет и, расправив мощные плечи, повернулся к Алентову:

— Ты, Николай, мил человек, девчонке предложение-то сделал?

— Нет, Юрий Карлович, раздумываю, — ответил Алентов. Он был далеко не робкого десятка.

— Над чем раздумываешь? Если любишь, думать не о чем, коли нет — опять же раздумья ни к чему.

— Меня положение будущего тестя смущает. Я не молвы боюсь, мол, на деньгах женился. — Алентов подошел к открытому бару, налил себе рюмку виски. — Велики вы больно, сильны, а я человек с норовом, самостоятельный, ни у кого на поводу ходить не желаю.

— Врешь. У Дубова вторым номером ходишь. Однако ответ уважаю. Если душа лежит, медлить не рекомендую. В любви без драки и риска не обойтись. А девчонку следует в руки взять, держать на дороге, а то в жизни узких тропиночек не счесть. Будь другом, плесни мне пятнадцать капель.

Алентов налил две рюмки.

— Видите, уважаемый Юрий Карлович, вы для меня сегодня еще никто, а уже «не рекомендую», «следует», а я такие слова не люблю.

— Это я — никто? — Горстков плеснул виски в рот, словно в раковину. — Я для тебя на всю жизнь — Горстков Юрий Карлович, даже если ты Президентом станешь. Сопляк! Вы, интеллигенты, в семнадцатом Россию просрали, на растерзание кинули. Сегодня рупь на четверых поделить не можете. Так вас коммуняки, имея на руках грошей несколько, в июне в жопу засунут. — Он махнул рукой, продолжал спокойно: — Прости, Николай, жениться тебе, не мне, ты решай. А в жизни, глядя на вас, душа болит! Ребята, ведь Россию делите-то, а у вас сплошь амбиции да попреки, словно на базаре. Ты, Коля, на меня зла не держи, я к тебе по-доброму отношусь, иначе и разговора бы не было. Сходи пока, супружнице помоги, нам с Львом Ивановичем парой слов перекинуться необходимо.

Мария вошла в квартиру Юлии, села в кресло и сняла туфли на высоченном каблуке.

— Боже, какое счастье! — Она пошевелила пальцами ног. — Чего мужики с нами выделывают, гром их разрази!

Юлия смотрела удивленно:

— Зачем мучиться, носили бы другие туфли!

— Юленька, девочка моя дорогая, положение обязывает. Такой каблук не только делает меня выше и стройнее, он меня организует, принуждает ходить и держаться соответственно. А у меня от природы ступня широковата, вот и мучаюсь. Я и дома, в присутствии Гурова, на каблуке, не на таком, однако тапочки носить себе не позволяю. У меня иначе фигура другая, задница опускается, да и вообще. — Мария махнула рукой. — Наша жизнь — сплошная борьба. Ну, я у тебя отдохну, босиком пошлепаю, идем, показывай квартиру. Я страшно любопытная.

— Хотите что-нибудь выпить?

— Можно, только позже. — Мария встала, прошлась по ковру, оглянулась. — Надо понимать, твоя гостиная. Пошло, однако факт, богато жить не запретишь.

— Я же не виновата, что отец миллиардер! — вспыхнула Юлия.

— Дура ты, извини за откровенность. Твой отец в первую очередь настоящий мужик, а уж потом бизнесмен. Один картины рисует, другой дома строит, а твой отец делает деньги, которые не лежат в чулане, а приносят людям пользу. Ты отцом гордиться должна и соответствовать. Ладно, тебя воспитывать — только портить, показывай кухню, все остальное.

Мария ходила по квартире, все внимательно разглядывала, словно не бывала в домах у богатых людей, затем уселась на диванчик с резной спинкой, вытянула ноги.

— Ну а теперь тащи бутылку, а то я трезвая до неприличия.

Юлия отошла к бару, а Мария, глядя на девушку, думала, мол, вот она, оперативная работа, она где-то сродни актерской, только нас убивают значительно реже. С этой девочкой что-то не в порядке, она постоянно напряжена. Мария чувствовала напряг, внутренний протест, стремление освободиться. Гуров предупредил: вопросов задавать нельзя, сейчас Мария поняла, что сыщик абсолютно прав. Но как повернуть разговор в нужном направлении?

Юлия принесла два стакана виски со льдом, один протянула гостье.

— Ну, теперь исповедуйся, — пригубив из бокала, сказала Мария, увидела, как «зажалась» хозяйка, и беспечно продолжала: — Ты любишь этого парня или только спишь с ним?

— Не знаю, не уверена, кажется, — ответила Юлия с явным облегчением. — Я хотя и успела побывать замужем, однако опыт у меня небогатый, отец подталкивает к свадьбе, мама держит нейтралитет, а я сомневаюсь.

— Значит, не выходи за него, в таком деле сомневаться нельзя.

— Ждать большую любовь, до дрожи и бессонницы, потом как головой в омут?

— Не изображай дуру, у тебя не получается. Семью организовывать следует по трезвому расчету. Сейчас я тебе прочту короткую лекцию.

Лицо Юлии порозовело, складки в уголках рта разгладились.

— Мне один умный мужчина сказал, что мы произошли от разных обезьян и понять друг друга не можем в принципе. Я с ним абсолютно согласна. Понимать — их дело, мы должны чувствовать. Семья начинается не с загса, постели и общей кастрюльки, а с ребенка. Вот хочешь ты от мужика забеременеть, значит, он кандидат. Основное качество — он должен быть прочен, не мощный, как герой боевика, а надежный, чтобы ты в случае необходимости могла за него спрятаться. Ну, конечно, физически приятен, чтобы от него пахло нормально, желательно, умен, обязательно щедр и смотрел на себя в зеркало только во время бритья. Ты меня поняла?

— Чтобы любил меня до безумия.

— Прочный мужик может просто любить. Коли он тебе говорит, что, если ты за него не пойдешь, он выбросится из окна, вызывай ему лифт и отправляйся к парикмахеру. Хуже безумно влюбленного только дурак и жлоб. Теперь главное! — Мария подняла палец. — О проходных мужиках не говорю, они неинтересны. Коли он тебе нравится, особенно если ты влюблена, ни на секунду не забывай, что он твой противник, даже неприятель, ты постоянно должна находиться в форме, никаких полных откровений. Ты не имеешь права жаловаться, плохо себя чувствовать, без умысла капризничать. Ты всегда в форме, как боксер на ринге. Ты можешь шептать, что угодно, но постоянно соблюдать дистанцию, держать ситуацию под контролем. Никаких домашних засаленных халатов, тапочек, спущенных чулок, высовывающихся лифчиков. Когда плохо, не в форме, гони его прочь, мол, желаю побыть одна, можно без объяснения причин.

Юлия слушала завороженно, буквально открыв рот, в этот момент она забыла и происшествие в Париже, и то, что произошло с ней в аэропорту Шереметьево. Она смотрела на Марию и думала: вот это женщина, необходимо как-то подружиться, сблизиться. Но как? Она знаменитая актриса, я ей на фиг не нужна. Сегодня у нее выходной, она выпила, расслабилась, болтает от нечего делать.

— Теперь самое главное! — Мария рассмеялась. — Я словно прежнее Политбюро, каждое решение — эпохальное. А назавтра еще более эпохальное. Но такова жизнь, девочка, хочешь быть счастливой, бейся ежедневно и всерьез. Постель! Здесь твоя площадка, здесь ты царица, можешь расслабиться, быть естественной, позволять себе любые безумства. Мужчина в постели настолько хорош, насколько женщина пожелает, и находится во власти женщины. Ощутив свою силу, он становится громовержцем, он считает, что он тебя трахает, на самом деле это ты его трахаешь, и утром, когда он поднимется Гераклом-победителем, ты должна легонько поставить его на дистанцию. Он возмутится, мол, как же так, ведь совсем недавно я имел ее тело и душу, был властелином? А ты в ответ легкую улыбочку, затуманенный взгляд, пожалуйста, кофе и уберите руки. А ночь я не помню, она прошла, так мы сегодня не расстаемся, значит, наступит новая ночь.

— Боже мой! — Юлия всплеснула руками. — Значит, женщина всю жизнь обязана играть?

— Отнюдь, просто женщина должна жить по определенным правилам. Ты можешь поплакаться матери, отцу, подруге, с мужчиной расслабляться нельзя, он тебя съест и оставит. Мужчина по своей природе завоеватель, иначе ему неинтересно и скучно, он уходит. — Мария взглянула на Юлию оценивающе, почувствовала, девочка расслабилась, забылась, но Гуров предупреждал, что она стоит на краю, и торопиться не следует, и прямых вопросов не задавать. А он мудрый змей, его следует слушаться.

— Мария, простите… — Юлия замялась и покраснела. — Вы с этим полковником Львом Ивановичем так и живете?

— Я тебе рассказала об общих правилах, каждый мужчина, как и мы с тобой, индивидуальность. Гуров особая статья. У нас с ним заключен пакт о ненападении, нейтралитете. Кто такой Гуров, сейчас поймешь, расскажу тебе маленькую историю. Я его месяц назад оставила, исчезла. История у меня случилась, ну, это неинтересно. Две недели назад он подъехал к театру, забрал меня в машину и привез домой. И приехал, дьявол, в тот вечер, когда мне было совсем худо. Уж как он узнал, никто не знает, уверена, он сам не догадывается. У него чутье, как у зверя, часто действует неосознанно. Дело в другом. Он за две недели не спросил, почему исчезла, где была, что случилось, живет, словно ничего не было. А он меня любит, я знаю. Я готова ему в горло вцепиться, только бы спросил. А он улыбочкой отгораживается, в постели ноги и задницу целует, слова бормочет, а наутро ни слова, ни вопроса, родной и чужой. У меня, девочка, мужчины были, но такого, как Гуров, не встречала, даже не подозревала, что подобные существуют. Он свою силу прекрасно осознает, однако не показывает, живем по принципу «ты меня уважаешь». Цветы, все, как положено, однако незримую черту он провел, я ее чувствую, не переступаю.

— Вот бы мне такого…

— Тебе такого не надо, извини, не доросла, может, со временем, — твердо сказала Мария, вспомнила, как Гуров резко ломает разговор, и спросила: — А ты чем в жизни занимаешься?

— Я? — Юлия растерялась. — Вот, — она оглядела гостиную. — Живу, дочь Юрия Карловича Горсткова. На выставки хожу, в театр, за рубеж мотаюсь, стран много. Я на французском болтаю, на английском объясниться могу, в мире стран много. А кому я нужна? Секретаршей идти в какой-нибудь офис? Папочка меня вмиг бы определил, так ведь неинтересно. В актрисы податься? Так у меня ума хватает, что без призвания и таланта…

— И без каторжного труда, — добавила Мария. — Тебе лет двадцать пять? Ты, извини, под папиным крылом задержалась. Положение у тебя действительно тяжелое. — Она саркастически улыбнулась. — Выбери среди своих ухажеров мужика, организуй семью, роди ребенка, лучше двух, воспитывай детей и мужа, создай дом. Скажу тебе, это работенка не простая, уважаемая. А в театр ходи, приглашаю тебя на спектакль, послезавтра, во вторник, два билета на твое имя будут в кассе. Но лучше, чтобы ты со своим партнером договорилась, что он после спектакля нас оставит, вместе поужинаем, мужчины в такой вечер люди лишние.

— Правда? — Юлия чуть не захлопала в ладоши. — Спасибо! Обязательно! А мне только двадцать четыре. — И показала язык.

— Мне, девочка, тридцать семь, твои годики для меня значения не имеют. Все! Антракт закончен, пора в бой!

Мария надела туфли, неуловимо изменилась лицом, полоснула Юлию острым взглядом.

Пока женщины решали свои проблемы, хозяин и Гуров решали свои. В их беседе длинных монологов не было, никто никого не поучал, вообще слов произносилось мало, преобладали паузы.

— Лев Иванович, может, ты все-таки выпьешь? — недовольно сказал хозяин. — Я видел, ты за столом воздерживался.

— Я сейчас в одном убийстве разбираюсь, но твое дело держу на контроле, люди работают. — Гуров подошел к бару, налил себе водки, закурил. — Пока зацепиться не можем. Я могу изложить свои соображения, но это только слова.

Горстков уселся в кресле, тяжело навалился на стол, долго откашливался, затем глухо произнес:

— Мне слова ни к чему. Я требую, чтобы обезопасили мою дочь. Ты знаменитый сыщик, я плачу тебе хорошие деньги, изволь соответствовать.

Гуров поставил рюмку с водкой обратно в бар, пыхнул сигаретой, прошелся по кабинету.

— За такие слова я послал бы далеко-далеко и министра, а уж тебя с деньгами тем более. Но я ошибся в работе и дал слово, так что говори без опаски. Ты взрослый битый мужик, должен знать: деньги решают почти все проблемы. Но в это «почти» может уместиться не одна жизнь.

Молчали долго. Горстков давно отвык от такого тона, а этот нанятый сотрудник не только имеет свое мнение, но и открыто заявляет, что, мол, плевать он хотел на него, Горсткова, и шефом его своим не считает.

Гуров на личные отношения внимания не обращал, о сопевшем Горсткове даже забыл, думал о том, как складывается разговор у Марии с Юлией. Как идут дела у Крячко и ребят, смогут они разыскать человека, который увез девчонку из аэропорта Шереметьево?

Сейчас практически успех зависел от двух моментов. Если раскроется Юлия, то можно приблизительно определить цель нападения. Удастся найти мужчину из Шереметьева, выяснят личность противника. Точнее, одного из противников, так как Гуров был убежден, что противников двое. Их интересы пересеклись на Горсткове, они друг другу мешают, оттого и создается сумятица.

— Ты чего же так разобиделся, что и рюмку в моем доме выпить не желаешь?

— Как? — Гуров взглянул недоуменно, так как находился далеко от кабинета, его хозяина и недавнего разговора. — Обиделся? Извини, я лет двадцать как перестал обижаться, даже забыл, как это делается. А выпить можно, почему не выпить? — Он вернулся к бару, опрокинул в рот рюмку, взял орешек.

Горстков с удивлением смотрел на сыщика, подумал, что из него получился бы отличный помощник. И пусть он в финансах не понимает, но таким инструментом любую стену вспороть можно. И человек получал бы не грошовую зарплату, а настоящие деньги и не копался бы в дерьме, хотя большой бизнес отнюдь не розарий.

— Так какие у тебя соображения, говори, я русские слова понимаю.

— Пустые, сродни выступлениям Президента. Слов много, а в руки взять нечего. В предвыборной борьбе некто рассчитывает использовать твои деньги и влияние. И нацелилась на тебя не одна сила, а две, сейчас отношения выясняют. Чтобы вынудить человека служить, когда он того не хочет, необходимо найти его слабину. Твоя слабина — дочь Юлия. Вот они к ней и примериваются, мешают друг другу, полагаю, что у них методы разные. Один хочет так, другой — эдак. Главное, ни один не желает тебя уступить. Горстков-то один, всех крупных бизнесменов по партиям и блокам растащили. А ты, самый могучий, стоишь отдельно, вроде как не оприходованный.

— Так что же, они намерены дочку захватить и в виде выкупа от меня помощи потребовать?

— Это вряд ли, полагаю, все не так просто. Хотя само похищение не исключено.

— Так приставь к ней человека, двух, трех…

— Сколько убивают людей, которых охраняет чуть ли не взвод автоматчиков? За Юлией приглядывают, сейчас ее взять непросто, однако я имею дело с профессионалами. Моя задача не хватать вора за руку, у него рук много, отрубить ему голову. А если серьезно, так требуется объяснить человеку, что ему трогать Юлию Горсткову невыгодно либо опасно. Это уж как получится. А чтобы такую задачу выполнить, требуется нужного человека разыскать, вычислить.

Горстков некоторое время молчал, затем махнул на Гурова тяжелой рукой:

— Проще все, Лев Иванович, значительно проще. Шарик наш большой, земель и закоулков не счесть. Я Юлию в такое место зашлю, ее сам черт не разыщет.

— Черт, может, и не разыщет, а спецслужба прямо в Шереметьеве под ручку возьмет и до места проводит, — усмехнулся Гуров.

Алентов в это время на кухне вытирал посуду. Хозяйка домработницу отпустила на выходной, мыла посуду, а политик, возможно будущий Президент, тарелки, вилки, ложки вытирал.

Беседа велась неторопливо, уважительно, с обоюдным интересом, правда, каждый говорил о своем.

— Хотела я в свое время нарожать кучу ребятишек, троих как минимум, — говорила хозяйка, — да не получилось. Я Юльку произвела, второго носила, когда Юру взяли. Суд тогда был скорый, большевистский, раз-два, и срок. Нет, статья-то у него была, слов нет, только занимался Юра в те годы делом, которое они сегодня освоить не могут. Ну, у меня преждевременные случились, врачи сказали, мол, все, голубушка, более детей не жди.

— В такой стране живем. — Алентов укладывал тарелки аккуратными стопочками. — Поторопился, опередил время, в тюрьму опоздал — в кювет, кувыркайся в грязи.

— Так Юленька и осталась одна, росла одинокой березонькой. Какой родитель ни умный, один ребенок всегда балованный. Я вам, Николай, скажу по секрету, отец Юлию пару раз по заднице лупил, у меня сердце отмирало. У него же ручища — медведя заломать может. Я не скажу, что Юленька девчонка избалованная, капризная. Она и постирать и сготовить может с охотой, быстрая, но как бы сказать, — Нина Дмитриевна замялась, — она без цели в жизни живет. Деньги, естественно, ее не волнуют, а призвания в ней не организовалось. Мечты у нее нет, цели, день прошел, и ладно, завтра наступит лишь завтра.

— Редкий человек имеет цель в жизни, уважаемая Нина Дмитриевна, большинство живет днем сегодняшним. Вот это сделать, то решить, с кем-то договориться, — сказал Алентов. — Эйнштейны и Пикассо рождаются редко.

— Юлии требуется настоящий, прочный мужик, сын, затем дочь и опять сын. Хочу, чтобы она мою мечту осуществила, в доме должны дети кричать, тогда это дом, а не квартира со всеми удобствами.

Хозяйка протянула Алентову последнюю тарелку, вытирая руки полотенцем, посмотрела Николаю в глаза внимательно.

Они вернулись домой около семи вечера. Мария сразу переобулась. Гуров снял пиджак и галстук, надел спортивную куртку.

Привезший их Крячко, прощаясь, сказал:

— Нас «пасут» профессионалы, считаю, твоя квартира прослушивается. Генка Веткин и Гриша Котов, кажется, зацепились за мужика из аэропорта. Я тебе позже позвоню.

— И как мы говорить станем? — спросил Гуров.

— Найду слова, ты поймешь. — Крячко подмигнул и укатил.

— Полковник, вечер впереди, что-нибудь придумаем или отдадимся во власть телевизора? — спросила Мария.

— Я только сегодня понял, какая ты красивая, — сказал Гуров.

— Наблюдательность — основное оружие истинного сыщика. — Мария подняла руки, освободила собранные на затылке волосы, встряхнула головой, стала не такой строгой и официальной, более земной и знакомой. — У тебя есть ко мне вопросы?

— Множество. — Гуров обнял женщину, умышленно сжал ее так сильно, что она ойкнула, прошептал на ухо: — Помолчи. — А громко сказал: — Хочу вымыть голову, покажи мне, каким шампунем пользоваться.

— Сыщик, не морочь мне голову, скажи прямо, мол, мне твой выпендреж, игра в королеву надоели до какой-то матери. Я хочу тебя немедленно трахнуть в ванной, чтобы ты вернулась на землю, заняла подобающее тебе место.

— Я имел в виду иное, но твоя идея мне тоже нравится. — Гуров подхватил Марию на руки, отнес в ванную комнату, осторожно, словно хрупкую статуэтку, поставил на кафельный пол, пустил воду.

— Я все это видела в кино. — Мария присела на край джакузи.

— А мы учимся друг у друга, киношники у нас, мы у них, в советское время это называлось обменом опытом. Станислав сказал, что его машину «вели», то есть следили за ним. Причем делалось это не как-нибудь, профессионально, возможно, моя квартира прослушивается. В старые времена для этого требовалось в помещении вмонтировать «жучок», и я бы его обнаружил быстро, есть специальный аппаратик. Сегодня спецслужбы совершенствуются, потому я ничего искать не буду. Просто о делах в квартире не говорить, и все.

— Все? — Мария передернула плечами. — Они будут слышать, как мы любим друг друга, как я ору матом.

— Пусть слушают и завидуют.

— Гадость, мне не нравится такая игра.

— К сожалению, это не игра, а жизнь. — Голос Гурова неуловимо изменился. — Могу тебе сказать, я рад происходящему. Раз они поднимают такую войну, значит, мы на верном пути и вышли на тропу войны.

— Мы? Ты зачислил меня в штат и поставил на довольствие?

— Самое разумное, если ты вернешься к себе, переждешь, пока история не закончится.

Мария взяла Гурова за рубашку у самого горла, посмотрела в глаза. Он даже качнулся, мелькнула мысль, что Мария колдунья.

— Так вот что я тебе, милый, скажу о Юлии. — Мария отпустила Гурова, потупилась. — Девочка неглупая, с характером. Таких по Москве миллион шастают. Без претензий и самомнения, без особых комплексов, видно, женщина в ней еще не проснулась, пока дремлет. Ты прав, тайну она носит, чего-то боится. Я ее пригласила в театр во вторник, хотела привезти сюда, но, раз такое дело, поедем ко мне. Я Юлию угощу и оставлю ночевать, думаю, она заговорит.

— Умница. Я пришлю к театру машину с водителем, якобы твой поклонник. Он и в квартиру на минуточку поднимется.

— Я могу в театр поехать на своей…

— За тобой приедет поклонник с цветами, — перебил Гуров. — Я тебя не неволю, но был бы благодарен, если ты недельку-другую поживешь у себя.

— Я подумаю, — насмешливо ответила Мария, не оставляя сомнений в своем решении. — Между прочим, жизнь наша складывается не из лет, месяцев и недель, даже не из дней, а из минут. — Она поднялась на носки и крепко обняла сыщика.

Две недели царило затишье, а в это чертово воскресенье, восемнадцатого февраля, словно плотину прорвало, и события хлынули, все больше расширяя брешь.

Около двух часов дня оперативники Гурова вышли на мужчину, который встречал Юлию третьего числа в Шереметьеве. Удача улыбнулась отставному майору, опытному сыщику Григорию Котову. Высокий, худой, с длинным, чуть горбатым носом, который не соответствовал русской фамилии, зато полностью оправдывал отчество Давидович, сыщик, при своей субтильной внешности еврея-интеллигента, обладал мертвой хваткой. Если Котов вцепился, то его можно было только убить, но не оторвать.

Еще третьего, во время быстрого опроса людей в Шереметьеве, обслуживающих депутатский зал, Котов заметил, что одна из буфетчиц не смотрела на оперативников с любопытством, а быстро отвернулась и начала без надобности протирать стойку. Когда блицкриг результатов не дал и на след неизвестного выйти не удалось, Котов вернулся, как говорится, к печке. На следующий день оперативник посетил парикмахерскую высшего разряда, надел белоснежную рубашку и парадный костюм, который носить умел, даже купил новые модные очки и вернулся к той самой стойке. При первом знакомстве он не имел успеха у женщин. Уж больно он был худощав и внешне немужественен, обладал мужеством и стойкостью, которые следовало почувствовать, а на это требовалось время.

Настя, так звали буфетчицу, пышнотелая и миловидная, нравилась мужчинам. Увидев Настю, большинство мужчин испытывали прилив крови и желание своих древних предков схватить женщину, раздеть, овладеть ею. Она прекрасно знала об этом, но в большинстве случаев оставалась фригидна — мужчины, кроме брезгливости и презрения, никаких иных чувств у Насти не вызывали. Она знала человека, которого разыскивали менты, но не желала помогать похотливым мужикам, тем более ментам, да еще ввязываться в историю. Сергей Батулин, так звали разыскиваемого, однажды провел с ней вечер, затем ночь, оказался нежным и внимательным, она даже получила удовольствие. Он, безусловно, работал в КГБ, Настя эту организацию иначе не называла, и ввязываться в драчку между двумя службами, да еще выдавать человека, от которого, кроме добра, ничего не видела, женщина не желала.

Когда Котов, элегантный и улыбчивый, появился у стойки, Настя сразу узнала его, поняла, что за нее почему-то взялись, и твердо решила не отступать. Она плохо, точнее, совсем не знала Котова. Через десять минут обычной болтовни о погоде, о том времени, которое течет и не дает передохнуть, опер точно знал, что вышел в цвет. Котов ничего не сказал Крячко и Гурову, начал осаду. Крепость казалась неприступной. Он часами стоял у буфета, с утра до вечера дежурил у подъезда дома, молча выслушивал оскорбления и проводил часы в гробовом молчании.

Сам Котов при каждом удобном случае, если они оказывались у буфета одни или шли вместе в магазин, непрерывно говорил с таким видом, словно его внимательно слушают. Он рассказывал о своей жизни, начав буквально со дня рождения. Поведал, что мама у него русская, а отец еврей, родители решили, что в России еврей — это всегда плохо, дали ему русское имя и фамилию матери. Однако нос и отчество выдавали его происхождение, потому в школе Гришку Котова обзывали жидком, который красится под русака, скрывает истинную родословную. Однажды, классе в пятом, ребята затащили его в туалет, стянули штаны, проверили, обрезанный он или нет.

Данный эпизод Котов рассказывал, когда они с Настей шли из магазина. Женщина неожиданно остановилась, впервые посмотрела ему в лицо и протянула одну из сумок. В тот вечер сыщик пил чай в квартире у Насти, которая жила одна, муж несколько лет назад вышел из дома за сигаретами и вернулся через неделю за вещами.

— Ты хороший мужик, старательный, однако зря время теряешь. Я про того человека тебе ничего не скажу, он кагэбэшник, а меня работа кормит.

Котов признал, что Настя права, и начал рассказывать, как учился в школе милиции, потом стал работать опером в отделении, уходя на службу, брал из семейной кассы рубль — на обед и сигареты.

На следующий день Котов написал подробный рапорт, положил в конверт, передал Крячко и сказал:

— Если я, случаем, под машину попаду или еще чего, тогда откроешь. Лады?

— Может, обсудим? — аккуратно спросил Станислав.

— Я тебе сказал. Меня учить поздно, помочь нельзя, а волну гнать рано. — Котов кивнул и исчез.

Котов прослужил в розыске четверть века, так что историй хватало, он терпеливо их рассказывал, постоянно изображая себя то в глупом, то в смешном виде. Случалось, Настя уставала и прогоняла его к чертовой матери. Она выражалась конкретнее и грубее, он согласно кивал и отходил от буфета, усаживался за дальний столик. Если Настя выгоняла его из дома, сыщик выходил на улицу, гулял под окнами.

Через двенадцать суток она сдалась, оставила ночевать, а под утро сказала:

— Батулин Сергей Витальевич, — назвала номер и марку машины и разрыдалась. — Все, теперь ты больше не придешь. — Начала его целовать. — Гришенька, любимый ты мой, как же все в этой жизни пакостно!

Он горячо ответил на поцелуй, прижал ее голову к груди и ответил:

— Пакостно, родная, но сегодня солнечный день. Я тебе раньше не говорил, ты могла подумать, вру, так как интерес имею. Голубушка, ты одна, моя красавица, и я один, скелет ободранный, и мы встретились. И никуда я не денусь, каждый день приходить не смогу, служба, но постоянно надоедать буду, я тебе еще не все рассказал.

А в то воскресенье, восемнадцатого, около четырнадцати часов, Геннадий Веткин за рулем, Григорий Котов полулежал на заднем сиденье, «вели» «Жигули» Батулина.

— И чего мы за ним мотаемся? — философствовал Котов. — Мы его установили, служит он в Управлении охраны, нам не по зубам. Такой фигурой должен Лев Иванович заниматься.

Батулин с широкой улицы резко свернул в переулок, Веткин успел, не отпустил, ухмыльнулся:

— Ишь, шустряк, за фраеров держишь.

— А ну кончай, езжай в контору! — резко сказал Котов. — Засветишься, и все дела, на одной машине грамотного человека вести опасно и глупо.

— А чего он крутится? — упорствовал Веткин. — Чую, на какую-то конспиративную встречу едет, потому и юлит, проверяется. Но не засек он меня пока, не засек. Чую! Гришка, ты же настоящий опер, должен понимать, коли бы он нас засек, так поездку бы отменил и спокойненько отправился в свою контору или домой.

— Мы уже дважды свернули за ним резко, он тоже оперативник, а не лопух, кончай, крути обратно, — недовольно произнес Котов.

Но Веткин не слушал и продолжал преследование. Самолюбие — качество полезное, но порой опасное, особенно когда приводит к тупому упрямству. Григорий Котов выявил буфетчицу и через нее вышел на разыскиваемого, а что сделал он, Генка Веткин? Да ничего путного, получает большие деньги, а толку от него как от козла молока. Сейчас открылся шанс. Фигурант едет явно на конспиративную встречу.

— Нет уж, Гриша, я его прищучу, — сказал Веткин, прячась за автобусом, отпуская ведомые «Жигули» на квартал. — Я из общего котелка задарма жрать не желаю.

— Очнись, сыщик, — гундел с заднего сиденья Котов. — Это из парной хорошо окунуться в прорубь, а в принципе прорубь следует обходить стороной.

— Почему евреи такие умные?

— Потому что русский и дураком проживет, а дурак-еврей погибнет, — ответил Котов философски.

Они свернули у Марьиной Рощи, обогнали стоявший у тротуара автобус и увидели: Батулин припарковался у четырехэтажного облезлого, довоенной постройки дома, запер машину и спокойно вошел в подъезд. Оперативники проехали мимо, свернули в ближайший двор, и Веткин выскочил из машины, бросился к подъезду.

— Мудак, словно сто лет в сыске и не пахал, — выругался Котов, выбрался с заднего сиденья, забрал ключи, аккуратно запер машину и неторопливо направился следом за товарищем. Прежде чем войти в подъезд, опер внимательно посмотрел переулок: «Жигули», на которых прикатил Батулин, стояли на месте. Котов лишь вошел в подъезд дома, как понял, что они угодили в ловушку. Тусклая лампочка освещала грязный подъезд, на другой стороне которого виднелась приоткрытая дверь во двор. Это был, как говорится, обыкновенный «сквозняк».

Котов побежал, проскочил площадку, толкнул дверь, она подалась с трудом, когда опер дверь отодвинул, то увидел под ногами Генку Веткина. Он лежал на боку, прижав руки к груди, словно спал. Котов нащупал вену на шее товарища, убедился, что он жив, осмотрел голову, повреждений не нашел, осторожно повернул на спину, распахнул плащ, на пиджаке с правой стороны виднелась небольшая темная дырочка. Котов снял свой плащ, сложил вчетверо, подложил приятелю под затылок, вынул у него из внутреннего кармана пистолет, прошел в ближайшую квартиру на первом этаже, вызвал «Скорую», объяснив, что сделает с врачами, если они не прибудут немедленно.

Хозяином квартиры оказался отставной полковник, который, несмотря на возраст, был еще крепок и все понимал с полуслова. Отставник надел старую шинель, вышел с Котовым во двор, взглянул на тело, спросил:

— А не охладится? А кровотечение?

— Принеси старое одеяло, подложим, переворачивать, смотреть спину не будем, опасно, — ответил Котов.

— Согласен. — Отставник сбегал домой, принес байковое одеяло. Они осторожно подсунули его под опера.

Тот открыл глаза, смотрел осмысленно.

— Говно, сопляк, — прошептал, выпустив кровавый пузырь.

— Молчи, сейчас приедут, заберут, мы с тобой, Гена, еще попашем. Терпи, мне на минуту отойти требуется, вот полковник тебя охраняет.

Веткин криво улыбнулся, закрыл глаза, а Котов легким шагом направился через двор, под арку соседнего дома, таким путем наверняка ушел преступник. Здесь, под аркой, стояли два больших ящика с мусором. Котов осмотрел затоптанную талую землю, начал копаться в ящиках. В первом же под смятой коробкой из-под торта лежал «макаров» с привинченным глушителем. Оперативник завернул пистолет в носовой платок, хотя и понимал, что никаких пальцев на оружии быть не может, убрал в карман.

Как ни странно, «Скорая» подъехала быстро, Геннадия повезли в Склифосовского. Котов двинулся следом на машине, отметив, что «Жигули» Батулина исчезли, значит, был и второй человек, и операцию планировали. Котов болтался в Склифе, пока усталый равнодушный врач в зеленом халате и зеленой шапочке спокойно не сообщил:

— Счастливчик ваш приятель, до следующего выстрела доживет. Сейчас он спит, денек подержим в реанимации, потом приходите. В милицию сообщать? — Хирург посмотрел Котову в глаза, пробормотал: — Понятно. — И отправился отдыхать.

Глава шестая

Генерал Степан Сидорович Володин сидел за своим служебным столом и смотрел на расположившегося в кресле напротив мужчину лет пятидесяти настороженно.

Семен Петрович Фокин даже для заместителя начальника контрразведки был фигурой загадочной. Худой, в элегантном костюме, лицо узкое, породистое, волосы темные с проседью, глаза темные, взгляд доброжелательный — такова была внешность гостя. Интеллигентный, умный мужчина среднего возраста. Но то была лишь видимая часть айсберга, а что таится в глубине — покрыто неизвестностью.

Володин знал, что Фокин до распада Союза имел звание полковника, работал в первом, позже во втором главке, затем был из органов уволен. Вскоре он появился в Управлении охраны Президента на какой-то незначительной должности, звание ему не вернули, Фокина понизили, он стал подполковником. Но некоторые источники Володину докладывали, что Фокин на службе появляется время от времени, числится одним из помощников всесильного генерала Коржанова, но в кабинете не сидит, бумаг не пишет, однако в кабинет своего шефа проникает в любой момент, и о чем они беседуют — никому не известно. Кроме того, Фокин вхож во все кабинеты администрации Президента и правительства, везде его принимают, разговаривают уважительно. Видели Фокина и в загородной резиденции Самого, где подполковник ловко играл в теннис, позволял себе обыгрывать людей самых высоких званий, что, как известно, делать не положено.

Год назад Володин распорядился сделать «установку» на Фокина, но через две недели позвонили сверху и грубо приказали Володину прекратить заниматься самодеятельностью и совать нос куда не положено.

В общем, скромный подполковник Семен Петрович Фокин являлся фигурой загадочной, и от него следовало держаться подальше. Когда во вторник утром Володину доложили, что к нему без предварительной договоренности пришел какой-то подполковник Фокин и просит принять, генерал отложил запланированные дела, приказал ни с кем не соединять, а подполковника пропустить.

И вот они беседовали уже больше получаса, при этом подполковник выражал открытое недовольство, даже легкое презрение в адрес хозяина кабинета. Хотя все это сквозило только в тоне, слова подполковника были безукоризненно вежливы.

— Повторяю, уважаемый Степан Сидорович, оставьте семью Горстковых в покое. — Фокин сидел, закинув ногу на ногу, любовался сверкающим ботинком. — Они не вашего ведомства, у контрразведки хватает своих забот.

Терпение у Володина кончилось, даже врожденная осторожность покинула генерала.

— Я с должным уважением отношусь к вашей фирме, подполковник, но не понимаю, на каком основании вы вмешиваетесь в нашу работу? — произнес он достаточно твердо.

— Оттого, что вы мешаете моей, — ответил флегматично Фокин. — Вы помешали мне в Париже, вы влезли не в свое дело в Москве.

— Повторяю, я не знаю, кто помешал вам в Париже. Вот ваши люди там изувечили моего парня, это факт, кто там влез еще, мне неизвестно. Догадываюсь, что это парни полковника Гурова.

— Да, Гуров, он себе много позволяет, его следует укоротить, — лениво произнес Фокин, но его тон и высказанное небрежение в адрес Гурова не соответствовали истинному отношению подполковника к известному сыщику.

Фокин лет десять, может, чуть больше назад сталкивался с Гуровым, и воспоминания о той встрече являлись не самыми светлыми в сложной жизни подполковника. Он мало кого боялся, но Гурова остерегался серьезно и клял все на свете, что сыщик оказался замешанным в столь серьезном и деликатном деле.

— Укоротить? — подхватил Володин. — Если вы, уважаемый Семен Петрович, это исполните, я лично за свои кровные поставлю вам ящик коньяка. Гурова нельзя укоротить, он человек, его можно убить.

— Господин генерал, вы говорите лишнее.

— Господин подполковник, не забывайтесь! — Володин сорвался и повысил голос. — Мне неизвестно, кто вам покровительствует, кого вы в данный момент представляете, однако следует и меру знать!

— Видите, вам неизвестно, что точно произошло в Париже, неизвестно, кто мне покровительствует. — Фокин брезгливо поморщился. — Для вашей должности, генерал, вы недостаточно информированы. Вы однажды попытались навести обо мне справки, вам русским языком объяснили, что этого делать не следует. Я вам, генерал, внятно говорю, поясняю: если я увижу ваших людей хотя бы близко от семьи Горстковых, у вас на службе неприятностей не произойдет, так как не будет самой службы. Кроме того, намекаю, я позабочусь, чтобы вас не взяли на работу ни в одну солидную фирму. Вы будете доживать свой век на пенсию, так как мне точно известно, что вы не только глупы, но к тому же еще изображаете порядочного, взяток не берете, денег у вас не накоплено. Подумайте на досуге, я не прощаюсь, возможно, увидимся.

Фокин легко поднялся, кивнул и вышел. На улице он подошел к отнюдь не шикарному «Мерседесу», не успел открыть дверцу, как она предупредительно распахнулась, рядом с водителем сидел молодой мужчина, не качок и амбал, настоящий профессионал, видевший в жизни многое и умеющий ничего лишнего не видеть, тем более не запоминать. Фокин предпочитал располагаться на заднем сиденье.

Водитель включил мотор, ждал команды.

— Куда же нам, ребятки, податься? — спросил со вздохом Фокин, выдержал паузу.

«Ребятки» были людьми опытными, отлично понимали: их никто не спрашивает, хозяин давно решил, куда направиться.

— Ну, раз вы решили меня игнорировать, заглянем в банк, вы же за спасибо работать не желаете. Возьмем для вас зарплату, мне на расходы и поедем куда-нибудь обедать.

Машина бесшумно отъехала от тротуара, влилась в общий поток.

Он был человеком способным, в некоторых вопросах талантливым, закончив Высшую школу КГБ, остался работать в Москве, где без блата оставляли немногих, точнее сказать, просто единицы. Фокин свободно, почти без акцента, говорил на английском, владел французским, немецким, немного испанским, работа в ГРУ ему нравилась. Первые годы он был даже патриотом. Он работал в посольствах, под дипломатической «крышей», сначала в Англии, затем переехал в США. Спецслужбы этих стран, конечно, знали, кем на самом деле является всегда элегантно одетый, в отличие от большинства русских раскованный сотрудник посольства. Но Фокин спецслужбу вполне устраивал, профессионалы отлично знали: выгонишь одного — пришлют другого. А Фокин держался скромно, случалось, обменивался ценной информацией, и, хотя много никогда не давал, его информация была всегда доброкачественной.

Фокин работал на совесть, ощущал поддержку центра, действовал вдохновенно, целеустремленно и упорно. Он получал внеочередные звания и быстро получил полковника, казалось, его ждет быстрое продвижение по служебной лестнице. Неожиданно, когда, казалось бы, в верхах был решен вопрос о назначении его резидентом в одну из столиц важнейших для российского внимания стран, на эту должность прислали безграмотного в его профессии партийного сынка.

Внезапно, после многих лет службы, он прозрел, понял, что его способности никого в верхах не интересуют, его кропотливая, порой рискованная работа никому не нужна. Все происходящее в разведке — сплошной фарс, точнее, способ продвижения «своих» людей. И если даже всесильному Андропову предложат обмен один к ста, но с личной выгодой, то тот, не задумываясь, обмен примет.

Осознав ситуацию, которую должен был понять изначально, Фокин поник, бросил работать, стал писать правильные бумаги. Но известно, что позволено Юпитеру, не позволено быку. Такими бумагами было позволено отпихиваться сынкам да кумовьям, простой смертный обязан пахать. Через два года Фокина отозвали в Москву, задвинули с передовой во второй главк, который был призван бороться с вражескими агентами, а если последних не наблюдается, то с внутренней оппозицией, евреями, русскими, которые позволяют себе чего партией не положено.

Фокин не был ни правозащитником, ни человеком с обостренной совестью. Он нормальный мужик, делал серьезную мужскую работу, на новом месте почувствовал себя, мягко говоря, неуютно. Кто что сказал, кто где что напечатал? Да несерьезно все это. Совершенно не желая того, он оказался к руководству Комитета, который был подотчетен непосредственно Центральному Комитету партии, в оппозиции. Да Фокин подобное и в голове не держал, он жил, как жил, служил верой и правдой. У него не было какого-то особого чувства достоинства, нормальный мужик, профессионал, он запоздал в своем развитии, до последнего не мог понять, что хорош не тот, кто на охоте дичь подстрелил, а тот, кто вовремя начальника в зад поцеловал и стопку ему поднес.

Когда же Фокин Семен Петрович, полковник и орденоносец, понял, что его поезд от перрона отошел, он со своими знаниями агентурной работы, владеющий тремя языками, на хер никому не нужен, явился Горбачев. Началась перестройка, всемогущий КГБ разогнали. И тут Фокин увидел самое для себя страшное, позорное. Ребят расхватывали на все стороны, специалисты всегда нужны. Но опять, хотя власть сменилась и КПСС отменили, расхватывали не специалистов, а блатных. По принципу, не что ты можешь и стоишь, а кто, где, когда и с кем. И только тогда, на пятом десятке, он покрылся коростой и сказал себе: «Вы определили правила, я их принимаю, пеняйте на себя».

Фокин понял: только власть может дать в этом обществе относительную свободу. Он до миллиметра рассчитал свои возможности и путь наверх. Служба в разведке его приучила: будь как все, не высовывайся, твоя сила не в мышцах, а в объеме информации.

И он, ас разведки, принял звание подполковника, никчемную должность и занялся сбором информации на всех сегодняшних политиков. Когда он лишь копнул, понял: перед ним непаханое поле, сплошной чернозем, кругом фраера, хватающие куски и не думающие о дне завтрашнем.

Он за месяц собрал столько компромата на власть имущих, что даже растерялся. По законам западного мира, человека, обладающего такой информацией, должны были вчера убить. Но Фокина не только никто не убивал, а за ужин в ресторане давали новую информацию, порой не понимая, что дают показания против самих себя. Он собирал, копил материал, служил, молчал, затем решил показать зубы, слегка засветиться.

Газеты и телевидение рассуждали на тему, мол, воровать нехорошо, а имен мы не называем в интересах следствия. Фокин решил, что его час настал, и подбросил журналистам недостающие факты, разгорелся пожар. Пока горел подвал и первый этаж, власти молчали, когда они поняли, что без принятия экстренных мер может сгореть фасад, даже крыша, они вычислили Фокина, и скромный чиновник пришел к подполковнику в гости, сказал, мол, все не без греха, кончайте беспредел, станете полковником, и должность повысим. Но Фокин уже понял правила игры, ответил однозначно:

— Убирайся, считай, я тебя не видел, передай своему шефу, будет залупаться, так я его обкорнаю, вот это я знаю о тебе, а то конкретно о нем. А звание и должность засуньте себе в задницу, и сидите тихо.

Здание на глазах изумленной публики сгорело дотла, Фокин жил на скромную зарплату и помалкивал. Когда в прессе начался разговор об очередном хищении миллиардов, о том, что виновных не найти, имеются лишь стрелочники, Фокин вновь подбросил в огонь угля. В этот раз к нему пришел не неизвестно кто, пригласили вежливо к вице-премьеру. Фокин выразил по телефону удивление, мол, зачем отнимать время у такого лица и чем он, подполковник, может быть полезен. Но его заверили, что подполковник может быть полезен, а у вице-премьера достаточно времени, чтобы выпить вместе с господином Фокиным чашечку кофе.

Вице-премьер Анатолий Владимирович Барчук принял Фокина в своем служебном кабинете, отключил все аппараты, оставив связь лишь с Президентом и Премьером. Семена Петровича удивило, что встреча проходила не с глазу на глаз — в кабинете присутствовал еще один человек, одетый в прекрасный костюм, склонный к полноте, совершенно седой, лет шестидесяти. Неожиданно Фокин узнал в человеке давнего своего знакомого, Бориса Андреевича Юдина, который был бизнесменом средней руки, и непонятно, на каких основаниях он посиживал в кабинете вице-премьера и чувствовал себя вольготно, отнюдь не как проситель.

— Семен, какими судьбами! — Юдин крепко пожал руку Фокину. — Никак не ожидал встретить тебя в этом кабинете.

— Признаться, я тебя тоже. Ты пошел в верха?

— Занимаюсь плебейской работой, делаю деньги.

— Анатолий Владимирович сообщил, что ты стал плохой, непослушный мальчик, и решил использовать меня, чтобы я тебе вправил мозги. — Юдин на правах хозяина указал на кресло, сел напротив.

— Кто обладает информацией, тот и владеет ситуацией, — довольно беспечно ответил Фокин. — Господа министры, увлекшись приватизацией, допустили некоторые ошибки, которыми очень интересуется прокуратура. Я не требую за свое молчание деньги, я лишь желаю, чтобы к моим советам прислушивались. Согласись, Борис, я скромен до неприличия.

— Какие это советы? — спросил Юдин.

— Разумные, я иных не даю.

— Больше ты не скажешь ничего?

— Сейчас трудно решить. Если ты сообщишь, зачем пришел, что тебе от меня надо, может быть, и скажу.

Юдин оценивающе осмотрел Фокина, взглянул на молчавшего Барчука, с сомнением покачал головой.

— А я в данный кабинет не рвался и тебя, Борис, сюда не приглашал. Это я вам нужен, а вы вроде бы как мне и ни к чему.

— Наглец ты, Семен Петрович. Ты силушку свою соразмеряй, иначе получится замах рублевый, а удар…

— Ты меня, Борис, не воспитывай, зряшное дело. А силу свою я один знаю, делиться ею не намерен. Нашему молчаливому хозяину могу сообщить, его счет в банке в Цюрихе засвечен, я знаю и шифр, и происхождение денег, так что верно делает, что молчит.

Юдин быстро взглянул на вице-премьера, понял, старинный приятель говорит правду, отер лоб, вздохнул.

— Мы на эту тему говорить не будем, ты при таком разговоре человек лишний. Сам отлично знаешь: лишние знания укорачивают жизнь. Ты по-честному скажи, зачем я тебе понадобился? — спросил Фокин.

— Можно и так, — согласился Юдин. — Ты полковника Гурова из угро МВД знаешь?

— Слышал, знаю плохо, — соврал Фокин.

— Ты уберись с его дороги, раздавит, — сказал Юдин.

— Понимаю, он человек серьезный, но убраться, как ты выразился, не могу, не волен.

— А кто волен? — неожиданно спросил Барчук.

— Не скажу, человек вам не по зубам.

— Связано с избирательной кампанией? — вновь спросил Барчук.

— Возможно.

— Вы можете убрать Гурова до июня из Москвы?

— Обратитесь к генералу Орлову.

Юдин понял, сейчас поднимут крик, и быстро сказал:

— Стоп, господа! Силой вы друг от друга ничего не добьетесь. Видите ли, Лев Иванович мой давнишний приятель, мы в свое время оказывали друг другу некоторые услуги, кто кому остался должен — неизвестно. Я могу с ним поговорить, хотя известно, ничего, связанного со службой, от него не добьешься. Но он человек, всякое случается, я могу обратиться к нему с просьбой. Никакому человеку не грозит опасность? Если да, то любые разговоры бессмысленны.

— Спасибо, Борис Андреевич, но разговор с Гуровым, похоже, бессмыслен, вчера тяжело ранили его сотрудника, человек жив, но после выстрела полковник на переговоры не пойдет, он мне не друг, но я его знаю, — сказал Фокин.

— Черт знает, сколько времени потеряли! — Юдин поднялся. — Сначала вы в него стреляете, затем собираетесь разговаривать.

— Не в него, в приятеля, — поправил Барчук.

— Финансовые дела решайте наедине. А что вы собираетесь делать с Гуровым — понятия не имею. Нашли с кем связываться! — Юдин кивнул и вышел.

Гурову он позвонил из ближайшего автомата:

— Лев Иванович, здравствуйте, Юдин беспокоит. Ты ненароком больно двум сильным мира сего ноги отдавил.

— Здравствуй, Борис Андреевич, ты меня знаешь, я больно никому умышленно не сделаю, — ответил Гуров. — Коли ты прав, я сожалею, может, заскочишь ко мне на чашку чая, потолкуем.

— Я знаю твои чашки и заварку.

— Обижаешь, я давно остепенился, даже Станислав признает.

— Ну если сам Станислав признает, тогда слов нет, еду.

Юдин рассказал Гурову почти все, опустив некоторые детали.

— Барчук — фигура известная, а Фокин — личность загадочная, однако в криминальном мире далеко не новая. Я кое-что слышал о нем. Это, как правило, люди умные и способные, порой крайне опасные. Пойдем, мне необходимо мою мадам встретить.

Когда они сели в машину, Гуров сказал:

— Полагаю, моя квартира и телефон прослушиваются.

— Так что же ты раньше молчал? — возмутился Юдин.

— А чего ты сказал? Они и пригласили тебя, чтобы ты мне их разговор передал. Чудной ты, Борис, финансист, а дурак. Ты же им при этом разговоре на фиг не был нужен. Тебя и пригласили как моего давнего друга.

— Ты когда женишься?

— Хоть завтра.

— Так за чем дело стало, замужняя или не любит тебя? — удивился Юдин.

— Холостая и любит, а замуж не пойдет.

— А ты спрашивал?

— Нет, но я и так знаю.

— Ты слишком много знаешь.

— Боря, у меня есть и другие недостатки. — Гуров, как всегда, резко сменил тему разговора. — Значит, Фокин. Значит, его человек увез Юлию и ранил Геннадия, то-то я смотрю, почерк незнакомый. Не контрразведка, не Управление охраны и совсем уж не уголовнички. Похоже, Фокин собственную команду собрал, таких опасаться следует. Откуда он людей взял? «Афганцы» либо ребята из Чечни, уж больно он безрассудно выстрелил, умело, на бегу из-под руки с двадцати метров в человека попасть — уметь надо. А может, из наших или гэбэшников набрали, сейчас много умельцев, найти нетрудно. Так что же хочет этот Фокин?

— Понимаешь, они при мне финансовый разговор начали, думаю, для отвода глаз, о таких вещах в присутствии третьего не говорят. Считаю, их ты интересуешь, они войны с тобой не хотят, а я заявил, раз твоего парня ранили, говорить с Гуровым бесполезно.

— Дурак… Извини, говорить всегда полезно, однако слов назад не возьмешь.

Юдин вышел в конце Поварской, сказал, мол, прогуляться хочет, а Гуров поехал в театр за Марией. Женщины виделись вчера, и разговор их очень Гурова интересовал, тем более что Мария по телефону намекнула, мол, репетиция прошла успешно.

Мария уселась рядом, подоткнула свою серебристую шубку и категорически заявила, что пельмени и яичница с колбасой ей осточертели, она желает котлеты «по-киевски», салат из крабов и огромную рюмку коньяка. И все это желает немедленно, а ресторан Дома кино рядом.

— А откуда тебе, родная, известно, что у меня такие деньги имеются? — поинтересовался Гуров.

— Горстков — миллиардер, обязан выдать тебе на оперативные расходы.

— Полагаешь? — Гуров глянул насмешливо. — В этом ресторане все будут к тебе приставать, подсаживаться за наш столик…

— Как раз в этом ресторане ко мне никто не будет приставать, я же не с киношником сижу, с посторонним, — перебила Мария. — Может, у меня любовь, я замуж собираюсь?

— А ты действительно собираешься?

— Чтобы получить ответ на столь бестактный вопрос, необходимо как минимум сделать предложение.

— Тоже верно, — ответил Гуров и припарковался у ресторана.

Зал был уютный, небольшой, многие столики отгорожены друг от друга барьерами, получались и не отдельные кабины, но создавался определенный уют. Но что самое главное, в ресторане негромкая музыка и было мало народа.

Мария пошепталась с официанткой, наградившей Гурова оценивающим взглядом, их усадили за столик на две персоны, отгороженный от зала колонной. После чего Мария, не глядя в меню, сделала заказ, уперлась локтем в стол, оперлась подбородком на ладошку и долго смотрела на Гурова. Он молчал, закурил, мельком оглядел зал; почему-то сыщику казалось, что актерский ресторан должен быть большим, многоголосым и пьяным.

— Разочарован? — улыбнулась Мария. — В отдельные дни здесь случается шумно и пьяно, порой доходит до драк, редко. Итак, с чего начинает агент свой доклад?

— Ты моя любимая женщина, постарайся не говорить глупостей, рассказывай все по порядку: как встретились, в каком Юлия находилась состоянии?

— В крайне угнетенном. И в Париже, и в какой-то загородной вилле под Москвой ей сделали внутривенный укол, после чего она короткий промежуток времени находилась в состоянии эйфории, затем следовал упадок сил. Какой-то мужчина ее убеждал: если она не будет послушной девочкой, ее превратят в наркоманку. И чтобы она не вздумала рассказывать о происшедшем кому-либо, иначе ее попросту убьют.

— Она не говорила, что и раньше баловалась наркотиками? — спросил Гуров.

— Нет, но я подумала, что-то было, скрывает.

— Я нашел в ее сейфе иглу от шприца. Юлия уже заражена, ее необходимо срочно спасать. Она не говорила, где собирается провести сегодняшний вечер?

— Неопределенно, мол, будет чувствовать себя хорошо — пойдет с Алентовым в консерваторию, плохо — так проведет вечер дома.

Официантка принесла заказ, они начали разговор о театре, когда женщина отошла, Гуров сказал:

— При входе, на столе администратора, стоит телефон, позвони Юлии, скажи, что сейчас приедешь.

— Я есть хочу.

— Ясное дело, иди и позвони.

Лицо Марии осунулось и посуровело, стало видно, что она далеко не девочка. Она налила себе рюмку коньяку, подцепила вилкой ломтик севрюги, выпила, закусила, вытерла губы, сухо сказала:

— Гуров, мне кажется…

— Ты ошиблась, милая, я лишь обращаюсь к тебе с просьбой.

— Змей! — Она надкусила тарталетку и, вытирая салфеткой руки, направилась к телефону.

— Она дома? — спросил Гуров, когда Мария вернулась.

— Да, но очень плоха.

Гуров подозвал официантку, указал на стол, сказал:

— Заверните нам с собой, мы быстро уходим.

Видимо, в его лице была тревога, так как женщина лишь молча кивнула и убежала на кухню.

— Могли бы оставить, не велики деньги, — презрительно сказала Мария.

— Неизвестно, как ночь сложится. — Гуров направился к телефону звонить Крячко.

— Станислав, всех, кого застанешь дома, немедленно к подъезду Горсткова, никого не пускать, никаких врачей, «неотложек» и прочей медицины. Я сейчас там буду.

У подъезда Горсткова происходила некоторая сумятица. Стояла «Скорая», толклись люди в халатах, но дорогу им загораживали Крячко, Нестеренко и Карцев. Гуров выскочил из машины, рванул за плечо ближайшего санитара, буквально рявкнул:

— Ваши документы! Кто среди вас врач?

— А в чем, собственно, дело? — спросил старший по возрасту.

— Полковник милиции Гуров. — Он предъявил свое удостоверение. — Мы получили очень нехороший сигнал, прошу предъявить ваши документы.

Один из санитаров неторопливо прислонил носилки к стене и полез в задний карман брюк, в котором обычно документов не носят. Станислав перехватил его руку, взял на излом, спросил:

— Ты уверен, что документы у тебя именно в этом кармане?

— Да что же это делается, товарищ? Нас вызывают по случаю острого отравления, мы срываемся, летим как сумасшедшие, а нас хватают, обращаются, как с преступниками. Помощь не нужна, так ради бога, подыхайте самостоятельно.

Гуров внимательно следил за лицом говорившего, явно среди троих старшего.

В Гурове появились сомнения, а вдруг Юлии действительно плохо, родители вызвали «неотложку» и эти люди — врачи. Нет, уж больно они подтянуты и спортивны. Старший явно нервничает, парень, которого держит Станислав, опустил левую руку в карман, а третий якобы хочет закурить, а сам шагнул за спину Карцева.

— Илья, у тебя за спиной стоит человек, негоже. — Гуров улыбнулся. — Доктор, в чем дело, дом охраняемый? Вам трудно предъявить документы? Только не надо торопиться, я не люблю, когда документы достают слишком быстро.

Неожиданно у тротуара притормозила машина, из нее чуть ли не на ходу выскочил Котов. Длинный и нескладный, он обладал недюжинной силой, обнял «доктора», чуть не кричал:

— Сергей Витальевич, какими судьбами? Я всегда утверждал, что бог есть!

— На всех надеть наручники! — скомандовал Гуров.

В этот момент «медицинский» «рафик» тихо фыркнул и покатился.

Пистолет в руке Гурова появился быстрее, чем у кого-либо, два выстрела практически слились в один, машина с пробитыми скатами осела.

— Вы ответите! — попытался возникнуть доктор и опустился на асфальт: рука у Крячко была тяжелая.

— Сопротивление сотруднику милиции, который находится при исполнении. — Станислав хотел перешагнуть через «доктора», получилось не очень удачно, и он врезал Батулину в живот с такой силой, что из преступника вышел воздух. — А если бы Генка Веткин умер, я бы сейчас тебя пристрелил — до бога высоко, а до прокуратуры далеко.

— Все, господа офицеры, представление окончено, отправляйтесь в дежурную часть на Петровку. — Гуров отозвал Крячко в сторону. — О Горстковых ни слова, выслеживали бандита, который вашего приятеля подстрелил. Ба! А они тут как тут, и все в белом. Ясно?

— Ясно, — усмехнулся Станислав. — Да сказать все можно, кто же мне поверит?

— А это не твое дело. Батулин нашего Веткина ранил. Что нашли пистолет, пока молчи, никаких фамилий, всех посылай к генералу Орлову, мы выполняем его задание.

— Ну как успели, как успели, вот это фарт! — Станислав качал головой. — Минутой могли разминуться. Ну, бог не фраер, знает, кому подает.

— Ладно, забирай свою команду, отправляйся, уверен, завтра они все будут на свободе.

— И Батулин?

— А чего против него имеется? Григорий не видел, как он стрелял, оружия нет, да и было бы, так неизвестно, кому принадлежит. Пустышка.

— Ты кому-нибудь другому рассказывай. Лады?

— Жизнь покажет. — Гуров повернулся к своей машине, в которой сидела Мария.

— Я знаю, что жизнь покажет, чтоб мне с этого места не сойти, — пробормотал Крячко.

Мария зашла в квартиру Юлии, Гуров — в квартиру родителей.

— Лев Иванович, какими судьбами? — всполошилась хозяйка. — Чай или желаете перекусить? Вы знаете, у нас сейчас перед окнами стреляли.

— Здравствуйте, дорогая Нина Дмитриевна, шел мимо, думаю, загляну на огонек, а стрелял я по воробьям, надоели окаянные.

— Быстро стреляете, Лев Иванович. — Горстков стоял в дверях своего кабинета.

— Так у каждого своя работа, Юрий Карлович, один быстро считает, другой быстро стреляет.

— Ну, проходи. — Горстков шире открыл дверь и посторонился. — Я в случайные визиты не верю, двенадцатилетний сосед-пацан заскочил, значит, ему гвоздь нужен либо иное чего.

Гуров неожиданно вспомнил, что у него в кармане упакованный ужин, который они из ресторана взяли, и начал вынимать.

— Ты что же, в гости со своими харчами ходишь? — удивился Горстков.

— Так вышло, я в ресторане заказал, а тут отъехать потребовалось, — невозмутимо ответил Гуров.

— Мать! — повысил голос хозяин. — Гляди, до чего дожили, к нам уже со своим провиантом приходят, скоро ложки и ножи станут приносить.

— Извините, Нина Дмитриевна, я не подумал, заверните домой, я ребятам отнесу, может, им всю ночь работать.

— Конечно, конечно. — Хозяйка взяла сверток и вышла.

— Вы присядьте, Юрий Карлович, — сказал Гуров, прохаживаясь по кабинету, — давайте расставим все точки над i. Сегодня вы хозяин, а я — человек, пришедший к вам по делу, и денег с сегодняшнего дня я у вас не получаю. Вы, Юрий Карлович, богатый бизнесмен, а я — старший оперуполномоченный по особо важным делам полковник милиции Гуров. Договорились. — Он не ставил вопросы, влепил жирную точку, как о деле решенном.

— Хорошо, Лев Иванович, — добродушно ответил Горстков. — Отчего такая ледяная волна?

— Оттого, уважаемый, что вы мне, мягко говоря, многого не рассказываете, проще выражаясь, врете. Вы знаете, что ваша дочь наркоманка?

— Как? — Впервые Горстков смешался. — Ну, баловалась в юности… давно прошло.

— А вам известно, что происходит, когда дети балуются с огнем?

— Черт побери! — Горстков закрыл лицо ладонями, жест получился театральным и одновременно трагическим. — Так она снова?

— Не сама, ей помогли.

— Так что же теперь делать?

— Говорить правду. Вы не хотите мне рассказать, что произошло при ее рождении? — Сыщик задал вопрос чисто интуитивно. Он собирался сначала навести справки в роддоме, но сейчас решил не откладывать, задать вопрос в лоб.

— Вы и это знаете? — Горстков сгорбился, казалось, стал меньше. — Мать ничего не знает, и Юлия тоже, главное, им не говорите.

— Я никогда не выдаю информации.

— Все очень сложно, никто не виноват. Нина родила мертвого ребенка, а она так мечтала… В это же время одна девица родила здоровую девочку… Я хорошо заплатил, и новорожденных поменяли. Девица не хотела ребенка, даже обрадовалась.

— Если бы подобное случилось в романе, получилось бы занимательно…

— Меня заверили, что подобных случаев тысячи.

— Возможно, возможно, не специалист, — сказал Гуров задумчиво. — Хорошо, я погорячился и остаюсь у вас на зарплате, мне ребятам платить необходимо, они люди порядочные, потому нищие.

Пришла Мария, бледная, указала Гурову глазами на дверь. Когда они вышли из кабинета, актриса сказала:

— Девочке плохо, необходим врач, и, как я понимаю, не на час или день, нужен стационар и профессиональное медицинское обслуживание надолго.

Сыщик вернулся к банкиру, спросил:

— Юрий Карлович, у вас есть врач, которому вы доверяете как себе?

— Конечно. Юлии так плохо?

— Ей не очень хорошо, — ответил Гуров. — Необходимо положить в отдельную палату, я дам охрану. Хотя убежден, в ближайшие сутки-трое неприятелю будет не до нее, мы зверя серьезно подранили, ему нужно время, чтобы зализать собственные раны.

— И что бы я без вас делал? — Горстков снял телефонную трубку.

— Через пару дней мы отправим Юлию из Москвы. — Гуров о чем-то напряженно думал, слегка улыбался.

— Но вы же сами сказали, что против спецслужбы не попрешь, они узнают об этом мгновенно и проводят ее до места.

— У меня имеются некоторые соображения, — ответил Гуров. — Столб лбом не перешибешь, но обойти столб можно.

Глава седьмая

Собрались, как обычно, в кабинете Гурова и Крячко. Хозяева сидели за своими столами, оперативники разместились за свободным столом. Валентин Нестеренко, Борис Гаврилов, Илья Карцев и Григорий Котов тихо переговаривались между собой, ждали, когда Гуров закончит писать какую-то справку и начнет совещание. Веткин еще находился в госпитале.

Наконец Гуров расписался, поставил дату, положил документ в папку и облегченно вздохнул.

— Не люблю писать, ужас просто, — сказал он, оглядывая присутствующих. — Что приуныли, коллеги, работа не нравится?

— Лев Иванович, работа даже лошади не нравится, а мы люди обыкновенные, — как старший из присутствующих, ответил отставной полковник Нестеренко.

— Что с девчонкой? — спросил Котов, склонив голову набок.

— Мучается, лежит в отдельной палате под охраной, — ответил Гуров. — Говорят, что наркотическая ломка — штука страшная. Врачи помогают, но они не боги, девочке тяжело.

— На кой черт и кому это надо? — Гаврилов сверкнул золотым зубом.

— Борис, точно ответить не могу, имею лишь предположения. — Гуров взглянул на сидевшего напротив Крячко, словно спрашивая совета.

— Чего смотришь, старшой? — Станислав пожал плечами. — Предположения — они и есть предположения, но от имени коллег рискну сказать, что нас больше устраивают приказы. Ты держишь все в голове, видишь шире, ты — голова, мы — исполнители.

— Твоя позиция, Станислав, не нова, — усмехнулся Гуров. — Не бойся, никто ответственность на тебя взваливать не собирается. Значит, свежий для русского человека вопрос: что делать? Я оцениваю ситуацию следующим образом. Хотя воюют против нас не криминальные авторитеты, а спецслужбы, мы имеем дело с довольно обычным уголовным делом — попыткой шантажа, только в очень крупных размерах. Известно, Горстков миллиардер. Никакого отношения к избирательной кампании желание отнять у Горсткова деньги, много денег, не имеет. Случайное совпадение по срокам: когда шантаж замысливался, о предстоящих президентских выборах преступники не думали. И нам не следует себя накручивать на высокую политику, обычная уголовщина.

Гуров коротко рассказал о рождении Юлии, о том, что она в юности баловалась наркотиками.

— Какой-то грязный человечек из органов узнал об истории с рождением дочери миллиардера, решил, что Горсткова можно на этом прихватить, сорвать солидный куш. А чтобы папаша особенно не дергался, не играл мускулами, дочку решили вернуть к наркотикам. Такова предыстория. Возможно, некто желает использовать Горсткова и в предвыборной суетне, но это факт сопутствующий, основное — деньги. Значит, мы должны Юлию из игры исключить.

— Если акцию осуществляет спецслужба, то я не представляю, как это можно сделать, — сказал Котов, глядя из-под лохматых бровей, и еще больше ссутулился. — Существует пограничный контроль, стоит девушке шагнуть через границу, как к ней приставят сопровождающего, и ни в одном уголке мира мы ее не спрячем.

— Факт, — согласился Станислав. — Ни в одной стране не спрячем, а в родной Сибири посадим под ближайшей сосной, и никакие службы девушку в жизни не найдут. Там танковый корпус потерять можно, никакое спутниковое слежение не поможет.

— Идея люкс, — кивнул Нестеренко, — только в Сибири, под сосной, быстро с голоду ноги протянешь. Надо, чтобы тебя кормили, поили, лишнего не болтали, а такой девице, как Юлия, еще хорошая туалетная бумага требуется.

— Напугал, — Станислав усмехнулся. — А Гуров на что? В России такой дыры не найдешь, где бы у Льва Ивановича не было дружка-приятеля, должника, на худой конец — агента.

Оперативники взглянули на молчавшего Гурова, который неопределенно пожал плечами и сказал:

— Станислав склонен к преувеличениям, но в некотором смысле он прав.

— Преувеличение? — возмутился по-мальчишески Крячко. — Да я, не сходя с места, назову три-четыре города, куда тебе стоит только позвонить, как твою протеже мгновенно примут на полный пансион, обеспечат всем необходимым, мыслимым и немыслимым, лучше, чем в Москве и Париже. Начинать? — Он растопырил пальцы, готовясь загибать.

— Кончай цирк. — Гуров махнул на друга рукой.

— Именно цирк. Звони Буничу, он сейчас то ли губернатор, то ли глава администрации, в любом случае, хозяин области.

— Бунич, Бунич… Знавал я такого, — бормотал Гуров, листая записную книжку.

— Он знавал, — усмехнулся Крячко, подмигивая приятелям. — Пару лет назад Лев Иванович, разматывая одно убийство в областном центре, столкнулся с этим Буничем. Тот никаким краем к убийству отношения не имел, но город был полностью коррумпирован, а этот Бунич не привык, чтобы на его земле командовали приезжие. Они чуть было не сшиблись, оба умные, поняли: их интересы не пересекаются — и разошлись мирно. Бунич помог Гурову расправиться с продажным генералом, а Лев Иванович вовремя отвернулся и «не заметил» некоторых грехов хозяина, которые не имели непосредственного отношения к нашей конторе.

Гуров накручивал диск телефона, соединился, поднял палец, призывая Станислава помолчать.

— Добрый день, можно попросить Льва Ильича, скажите, что тезка из Москвы беспокоит.

— Здравствуйте, Лев Иванович, — ответил уверенный мужской голос. — Шефа сейчас разыщем, а вы, случаем, к нам в гости не собираетесь?

— Надеюсь, обойдется, — ответил Гуров. — А это кто, левый или правый?

У Бунича было два первоклассных телохранителя, близнецы, которых никто различить не мог, их звали «левый» и «правый», так как они всегда ходили вместе, один ходил слева, другой — справа.

— Помните, господин полковник? — хохотнул телохранитель. — Как это вы тогда удержались и не бросились на нас, чутье у вас, как у зверя. Я тот, что стоял на дорожке, а брательник стоял на крыльце.

— Чутье имеется, — согласился Гуров, улыбаясь. — Но это скорее опыт, больно ты расслабленно стоял и рассеянно улыбался. Я не люблю, когда в критический момент человек рассеян и улыбчив.

Охранник рассмеялся, сказал:

— Учту на будущее, вот и шеф подошел, соединяю.

— Лев Иванович? — раздался мягкий, интеллигентный голос. — Надеюсь, здоровы и все в порядке.

— Здравствуйте, тезка. На здоровье не жалуюсь, а насчет порядка в Москве вам известно.

— Да уж, вам не позавидуешь, меня бог уберег, я квартиру в Москве купил, не перебрался, живу в глухомани, сплю спокойно. Не женился?

— Не говори, трусоват я для такого дела.

— А я женился, наследника родил. Ты к нам в гости собираешься или иное дело?

— Я хочу тебе гостью прислать. Девушкой сильные мира сего шибко интересуются, мне ее уберечь следует. Она больна. Наркотики, но самое начало. Ее папа мне поручил делом заняться. Горстков…

— Юрий Карлович? — удивился Бунич. — У вас даже таких людей беспокоят? Беспредел.

— Тезка, Москва бьет с мыска, у нас все можно.

— Лев Иванович, я для тебя все сделаю, а раз дело касается Юрия Карловича, так вдвойне. Врачи у меня высший класс, тайга, воздух, вмиг на ноги поставим. Ты сумеешь девочку ко мне транспортировать или мне людей прислать?

— Обижаешь, доставим.

— Считай, решили, как она ступит на нашу землю, девочка моя. Здесь ее никакие службы не достанут, медведям скормим к чертовой матери.

— Я не сомневаюсь, тезка, с меня причитается.

— Пустяки, я тебе еще кое-что должен.

— Забудем. Дату вылета и номер рейса сообщу. Желаю удачи. — Гуров положил трубку.

Оперативники переглянулись. Отставной полковник Нестеренко на правах старшего сказал:

— Лев Иванович, девчонку проводим, и группа распускается?

— Не понял. — Гуров смотрел недоумевающе. — Когда они сообразят, что Юлия ускользнула, они отца в покое не оставят. Второе. Геннадия Веткина не убили случайно, ранили тяжело. С каких пор сыщики угро позволяют безнаказанно стрелять в своих людей?

— А что мы против стрелка имеем? Батулин перед законом чист, пистолет у нас, но мы его к бывшему хозяину привязать не можем, в прокуратуру нам нести нечего, а на самосуд мы не пойдем, не бандиты-беспредельщики.

— Верно, Батулин сам по себе, пистолет сам по себе, однако соединить их можно, — ответил Гуров.

«Санитаров», захваченных Гуровым у дома Горстковых, в тот же день забрала к себе контрразведка, милиция ничего не могла сделать. Фактически никакого преступления, даже правонарушения «санитары» не совершили. Спецслужба сказала, что ведет свою разработку. «Санитары» выполняли задание руководства, если менты имеют вопросы, пусть обращаются к всемогущему генералу Коржанову. Заткнулся даже Гуров, хотя был лично знаком с Коржановым, ничего не боялся, однако понимал, что для обращения на таком уровне оснований недостаточно.

Подполковник Фокин и майор Батулин сидели в скромном служебном кабинете Фокина.

— Все разговоры, что деньги нужны на избирательную кампанию, для дураков, — резко сказал Батулин. — Пользуются случаем, хотят набить свой карман.

Фокин, который дал Батулину «добро» на операцию с Юлией, действительно хотел набить карман, естественно, от комментариев воздержался.

— Победят коммунисты или нет, вот в чем вопрос. Семен, ты меня умнее, многоопытнее, скажи, на кого ставить? — спросил Батулин.

— Только на себя, можно на меня, больше не на кого. Ельцин нас как не знает, так и знать не захочет, а у его трона, коли Борис станет Президентом, образуется Ходынка, затопчут. Победит Зюганов, для нас хрен редьки не слаще. Ты мне лучше скажи, как получилось, что девчонка снова исчезла? Я признаю, что ориентация на Юлию изначально была ошибочной и конкретных результатов принести не могла, но я не терплю, когда мне кто-то поперек дороги становится.

— Семен, ты знаешь, что Горстков обратился за помощью к ментам, ему определили Гурова, а он настоящий профессионал, на него мы все время и натыкаемся, — ответил Батулин. — Увез он девчонку, но не за кордон, как мы рассчитывали, а в Россию. Найти Юлию теперь трудно, если вообще возможно.

— Да, Гуров, очень он мне не нравится, — задумчиво произнес Фокин. — Пытался я на него материал найти, пустое дело. Я раньше не верил, что такие чистюли существуют. Давай мы о девочке забудем, а Гуров пусть своих бандитов ловит, на его век хватит. Будем думать о нас с тобой. Если Президентом станет один из этих двоих, гнить нам в кладовке до глубокой старости.

— А никто, кроме них, шансов не имеет, — сказал Батулин. — Перестань летать, ходи по земле, как все люди. Надо взять солидно, несколько миллионов зеленых, и мотать отсюда.

— Куда? На Брайтон-Бич, затеряться среди воров и евреев, вкусно жрать, сладко пить и ждать гробовщика? Купить виллу на Канарах, отирать пыль с пальмы, греться на солнышке? Серега, ты пойми, я молодой мужик, без дела жить не могу, сопьюсь. Торговать я не умею, ну нет у меня таланта. Мы там никому не нужны, на наши миллионы там плевать хотели. За нашими спинами будут ухмыляться, пальцами на нас показывать, мол, вот русские наворовали, теперь гуляют. Не знаю, как ты, мое место в России, не от того, что большой патриот. Но рыба, может, и хотела бы летать, да родилась в воде, там ее дом, там ей и умереть.

— Что ты предлагаешь? — спросил Батулин.

— Необходимо пристроиться в верхах, только не бедным родственником, а рядом с Монархом. Нынешние нас не подпустят, значит, надо сделать так, чтобы на троне оказался человек, нам обязанный.

— Извини, Семен Петрович, признаю, что ты человек умный, многоопытный, но здесь ты херню несешь. Мы повлиять на выборы не можем. — Батулин махнул рукой, возмущенно фыркнул.

— Не скажи, Сергей, не скажи. Если Борис устранится, кирпич на голову упал, то против коммуняки в финале окажется другой человек. Сейчас кажется, что у Зюганова большой авторитет, но, когда наступит июнь, люди очухаются, все вспомнят, большевикам ничего не простят и встанут не за нового человека, а против старого, хорошо знакомого. А тут мы, рядом, любому правителю верные силовики необходимы.

— Теоретически я с тобой согласен, но, как писал Булгаков и утверждал Воланд, просто так кирпич на голову никому не падает.

— Согласен. Обождем. Время пока терпит. — Фокин поднялся из-за стола. — Служи своему генералу, ни во что не лезь, контактов с Гуровым избегай, если что, звони.

Верно утверждал дьявол, просто так кирпич на голову никому не падает. Прежде чем подтолкнуть камешек, Батулина тщательно изучили, хорошо прицелились.

По понедельникам он утром бывал в тире, считая, что, имея оружие, следует уметь хорошо им пользоваться.

Батулин стрелял из «макарова» по ростовой мишени с кругами на спине. Рядом стрелял какой-то милицейский полковник. Кроме них, в тире никого не было. Батулин отстрелял обойму и смотрел, как полковник неуверенно выцеливает мишень, подумал, что при таком умении мент с пятидесяти метров и в дом не попадет. Наконец полковник сделал последний выстрел, облегченно вздохнул, положил пистолет на барьер.

— Ну что, господин полковник, пойдем взглянем? — весело спросил Батулин.

— Взглянуть можно, да боюсь, не на что. — Полковник добродушно улыбался. — Я пистолет двадцать лет в руках не держал.

Они подошли к мишеням. Батулин все пули уложил кучно, слегка сместившись с десятки, набрал сорок два очка. Полковник нашел одну «восьмерку», остальные, как говорится, ушли в «молоко».

— Я стреляю неважно, но такого быть не может, — категорически заявил полковник. — Это пистолет барахлит, уверен, что вы из него тоже в мишень не попадете.

Батулин взял со стойки пистолет полковника, прицелился в мишень.

— Ну что, господин полковник, согласен поменяться пистолетами и разыграть обед в скромном кабаке.

Полковник взглянул на часы и ответил:

— Согласен, завтра в это же время. Сейчас, извините, надо бежать. — Он сунул свой «макаров» в кобуру. — Значит, завтра, в девять?

— Захватите дензнаки, господин полковник, сегодня и в скромном ресторане обед дорог, — рассмеялся Батулин.

— Я знаю, что проиграю, важен принцип, не мог я только одну пулю в мишень послать, — ответил полковник. — До завтра. — Он вышел из тира, сел в роскошный «Мерседес» и поехал в министерство докладывать Гурову.

Крячко стягивал с себя форму, это именно он так неудачно стрелял в тире, докладывал:

— Он схватил крючок сразу, червяк не понадобился. Вызови эксперта, пусть проверят, «снимут пальцы», я на всякий случай назначил ему встречу на завтра, понадобится — проведем «перестрелку».

— «Пальцы» в полном порядке, — ответил Гуров, разглядывая лежавший перед ним пистолет. — А ребята утверждали, что пистолет Батулина ему не привязать и что за тяжелое ранение Генки Веткина никто не ответит.

Станислав повесил форму в шкаф, надел штатский костюм, взглянул на друга с любопытством, брезгливо усмехнулся:

— Я тебя, Лев Иванович, видимо, до своей кончины не пойму. То ты такой чистоплюй, что материться хочется, сейчас до грязного дела скатился и торжествуешь. Мы с тобой раньше подобного дела и представить себе не могли.

— Верно, деградируем. — Гуров болезненно поморщился. — Но раньше офицер спецслужбы не служил в мафии и не стрелял в своих коллег. И если мы не будем соответствовать времени, в котором живем, нас просто убьют.

— Давай тогда и взятки начнем брать, кругом берут, мы должны соответствовать.

— Теоретически ты прав, практически нас жизнь заставляет по краю идти или увольняться. Мы пробовали, не выходит, кто-то должен драться, правила не мы определяем. Сам знаешь, за все отвечает старший, так что этот грех на моей совести, не на твоей.

— С совестью, Лев Иванович, положение херовое, я ее порой и отыскать не могу. Ты уж извини меня, но я сегодня на этого подонка посмотрел и не понял, чем я его лучше.

— Цель оправдывает средства? — спросил Гуров. — Общепринято, что не оправдывает, а жизнь доказывает: нет на данный вопрос однозначного ответа. Каждый случай индивидуален, я сказал, сегодняшний грех на свою душу беру. Ты, Станислав, не мучайся.

Сергей Витальевич Батулин сидел за столом в конспиративной квартире полковника Гурова и без видимого интереса разглядывал лежавшие перед ним фотографии, на которых был снят раненый Веткин, пистолет Макарова с глушителем, гильза и расплющенная пуля, изъятая из груди раненого.

— На ваше счастье, Батулин, мой парень остался жив, идет на поправку, иначе мы бы разговаривали не здесь, а в прокуратуре, откуда вас бы доставили прямиком в следственный изолятор, — спокойно произнес Гуров, собирая фотографии и укладывая их в конверт.

— Очень интересно, господин полковник. — Батулин делано зевнул. — Я с вами опытом в сыскном деле не равняюсь, но с десяток лет на оперативной работе отпахал и знаю, что является доказательством, а что нет. Историю вы мне рассказали душещипательную, только в толк не возьму, какое все происшедшее имеет отношение ко мне, майору Батулину. Если вы меня арестуете, доложат генерал-лейтенанту Коржанову, он мужик крутой, не любит, когда его людей незаслуженно обижают.

— Обязательно. — Гуров согласно кивнул. — Обижать незаслуженно воспрещается. Вы тут обмолвились о моем сыщицком опыте. Так вы полагаете, что опытный сыщик может задержать офицера Управления охраны на основании никчемных фотографий, не имея серьезных доказательств?

Батулин вздрогнул, взглянул на Гурова испытующе.

— А какие у вас могут иметься доказательства? Свидетели, что именно я стрелял в вашего парня? Вы не пойдете на организацию лжесвидетелей, которых наверняка разоблачат, привлекут к ответственности. А больше никаких доказательств и в природе не существует.

— Уверены? — Из голоса Гурова исчезла мягкость, он заговорил другим тоном. — Случается, что преступник оставляет на оружии свои отпечатки.

— В прошлом веке, сегодня даже пацаны не оставляют отпечатков.

— Тем более странно, что на пистолете, из которого был тяжело ранен человек, обнаружены ваши пальцевые отпечатки.

— Брехня, раз вы так много знаете, не для протокола скажу, я был в перчатках.

— Сожалею, майор, но заключение экспертизы посильнее ваших слов, даже если они сказаны не для протокола. — Гуров заставил себя улыбнуться и положил перед Батулиным копию заключения эксперта.

Сыщику не нравился Батулин и то, как складывался разговор. Гуров изначально не собирался передавать документы в прокуратуру, нацелился на вербовку. Он знал: майор близок с таинственным бывшим гэбистом Фокиным, сам Батулин не мог быть центральной фигурой заговора, а Фокин очень подходил для такой роли. Не бывший партийный чиновник, жаждущий руководить и ни черта не понимающий в существе оперативной работы, а профессионал, державшийся в тени, но явно пользующийся авторитетом у сильных мира сего. А иметь влияние на таких людей можно лишь одним способом — располагать на них серьезным компрматериалом. А что вся верхушка ворует, не вызывает у сыщика сомнений, серьезный оперативник при желании без труда добудет необходимые доказательства.

Фокин крайне опасен и интересен, Батулин его правая рука, такому агенту цены нет. Гуров соткал сеть прочную, мог вынудить майора к сотрудничеству, но сыщик терпеть не мог вербовать под угрозой ареста. Он как-то сказал, что агент, работающий под прессом страха, — это хищник, которого ты крепко держишь за хвост, а он только и думает, как вырваться и вцепиться дрессировщику в горло.

И Гуров искал пути сближения с майором, хоть какой-нибудь человеческой общности.

— Этого не может быть. — Батулин несколько раз прочитал документ, бросил на стол.

— Сергей Витальевич, в жизни случаются вещи совершенно невероятные, — мягко, с легким сожалением в голосе произнес Гуров. — Стреляли вы в перчатках, а за час до этого в рассеянности взяли пистолет в руки. Вы живой человек, и ничто человеческое вам не чуждо. Любой профессионал порой совершает грубейшие ошибки, к сожалению, знаю это на собственном опыте.

— Не подслащивайте пилюлю, Лев Иванович, я не ребенок. Ради того, чтобы посадить меня в тюрьму, вы бы не устраивали такое представление, да и разговаривали бы со мной прямо в прокуратуре либо в кабинете министра. А вы сняли меня тихо с улицы, привезли на конспиративную квартиру. Значит, вы собираетесь меня вербовать. — Батулин передернул плечом.

— Я терпеть не могу этого слова, — миролюбиво сказал Гуров. — В жизни каждого оперативника порой складывается ситуация, когда ему выгодно оказать помощь вчерашнему врагу. Как говорят французы, се ля ви. Предлагаю сотрудничество, обоюдовыгодное, непродолжительное, но честное, без подлянок и попыток оторвать мне голову.

— Ясно, честное сотрудничество, но удавка будет в вашей руке, — язвительно ответил Батулин.

— Простите, Сергей Витальевич, но это вы, а не я увезли из Шереметьева Юлию Горсткову и кололи девочке наркотик. Вы, а не я стреляли в офицера милиции и лишь случайно не убили его. Я вам предлагаю равное сотрудничество, но определенные преимущества я имею по праву.

— Значит, вас интересует история с Юлией Горстковой, — задумчиво произнес Батулин.

— Не стану кривить душой, Сергей Витальевич, меня многое интересует из того, что ты знаешь, — незаметно переходя на «ты», сказал Гуров. — Меня Фокин очень интересует, кстати, посоветуйся с Семеном Петровичем, он высококлассный агентурист.

Гуров видел, как при упоминании Фокина у Батулина дернулась жилка на виске, но сыщик продолжал спокойно, ровным голосом:

— Я не собираюсь тебя, Сергей Витальевич, учить, каждый волен выбирать себе партнеров. Однако предупреждаю, Фокин тебя подставит, как шахматную фигуру, в зависимости от позиции. Он политик, а в политике существует лишь один закон — стремление выиграть, на жертвы никто внимания не обращает. Я не стремлюсь поссорить тебя с шефом, лишь обращаю твое внимание на его суть.

— А ты, Лев Иванович, полагаю, награду мне готовишь, — саркастически ответил Батулин.

— Это вряд ли, — усмехнулся Гуров. — Работа со мной — дело весьма рискованное, потому как Гуров фигура известная и торчит на виду у всех служб. Но ты можешь спросить моих врагов, уголовников, которых я сажал на большие сроки, меня многие не любят, ненавидят, но ни один человек тебе не скажет, что полковник Гуров обещал и свое слово нарушил. Конечно, я твой неприятель, цели у нас разные, но, если ты мне поможешь, я лично в этой квартире верну тебе твой пистолет, дело против тебя автоматически рассыплется. Я даю тебе слово офицера.

Все, что Батулин слышал о Гурове, подтверждало сказанное. Но вот так враз шагнуть через ров и встать по другую сторону майор был не в силах. И сыщик прекрасно это понимал, сказал спокойно:

— Поезжай по своим делам или возьми бутылку и потолкуй с ней один на один. Я не уважаю людей, которые прыгают, не задумываясь. Я тебя не тороплю. Как тебе известно, Юлия в безопасности, Фокину ее не достать. Да и при всех недостатках он мужик разумный, уверен, он отказался от подобной затеи. Идея воздействовать через девочку на Горсткова, Алентова и Дубова была ложной, ошибочной. Фокину придется искать другие ходы. Я тебя, Сергей Витальевич, ни о чем не спрашиваю, писать ничего не прошу. Встретились, поговорили, прояснили сложившуюся ситуацию, разошлись. Сколько тебе нужно времени, пять дней, неделю? Мой телефон тебе известен, позвони, встретимся, потолкуем.

Батулин был опытный опер, тем не менее такого финала не ожидал, слегка растерялся.

— Так я могу идти?

— Разумеется, всего наилучшего, Сергей Витальевич. — Гуров поднялся, проводил майора до двери.

Когда сыщик вернулся в комнату, за столом хозяйничал Станислав Крячко, разливал по чашкам кофе, готовил бутерброды.

— Ну, как он тебе? — спросил Гуров.

— А хер его знает, но я не верю ему ни на грош. Он продаст тебя при малейшей возможности. Ты, Лев Иванович, ас, вербовщик божьей милостью. Ты провел партию на высочайшем уровне. Но майор — человек сформировавшийся, он змей, никто не в силах сделать из него преданную овчарку. Он будет крутить, вертеть и ждать момента, чтобы смертельно укусить и ускользнуть.

— Полагаешь? — несколько разочарованно произнес Гуров. — А мне казалось, что удалось что-то в нем сдвинуть.

— Безусловно, удалось, но пройдет день, и все встанет на свои места. Ну откуда ты такой наивный? — Станислав даже всплеснул руками. — Взрослого человека можно обмануть, купить, соблазнить, вынудить, а переделать его невозможно. Нельзя из танка сделать сеялку, один создан для уничтожения, другая — для возрождения.

— Тебе хорошо, ты умный, — с грустью сказал Гуров. — Как же мне узнать, чем занимается и к чему стремится Семен Петрович Фокин?

Он остановил машину на Кутузовском проспекте, зашел в один магазин, в другой, купил продукты, сок, бутылку водки, прошагал еще квартал, свернул во двор, затем в подъезд, поднялся на лифте на пятый этаж. Шел Фокин уверенно, дорога была ему знакома отлично. Он позвонил в добротно обитую дверь, она почти мгновенно распахнулась.

— Здравствуй, Игорек, ты опять в глазок не посмотрел. — Фокин пытался говорить сердито, неумело обнял стройного юношу, который взял у подполковника одну из сумок, прошел в квартиру.

— Ты, Семен Петрович, еще дверь лифта не закрыл, а я уже знаю, кто пришел. Мы, калеки, люди чуткие.

— Перестань, Игорь, знаешь, не люблю. — Фокин начал вынимать продукты. — Не греши, какой ты калека. Ну, один глаз чуть похуже…

— Яиц нет, сам полусумасшедший, а так здоровый парнишка, просто загляденье. — Игорь слегка заикался.

— Ты видел, каких с войны привозят. — Фокин делал вид, что сердится. — Да, ты пострадал, но, считай, легко отделался.

Хозяин квартиры Игорь Смирнов, белокурый стройный блондин лет двадцати двух, смотрел на Фокина огромными голубыми глазами. От того, что один глаз у Игоря практически был слеп, взгляд у парня получался загадочным. За время знакомства Фокин никак к этому взгляду не мог привыкнуть. Подполковнику казалось, что парень видит значительно больше, чем нормальный человек, видит то, в чем Фокин даже себе признавался, лишь изрядно напившись.

— Я отделался легко потому, Семен Петрович, что ты в моей жизни объявился, подобрал. А если тебя по службе ушлют далеко, как я жить буду? На мою пенсию только-только с голода не умереть. Мне тут дружок звонил, говорит, забыл, как мясо пахнет. Ну, без мяса я проживу, а как штаны сносятся и обувка распадется?

— Ладно-ладно, меня никуда не пошлют, а пока мы вместе, не пропадем. Ты мне вместо Николая, он погиб, ты объявился вместо сына. Пока жив, ты нуждаться не будешь.

Здоровый глаз Игоря начал закатываться, рот кривиться, плечи обмякли, ссутулились.

— Убью собаку! — начал бормотать он.

Фокин понял, что у Игоря начался припадок, подполковник поднял легкое тело юноши, положил на диван, схватил с полки пузырек, накапал на кусочек сахара, сунул за щеку юноши и подумал, как же парень выкарабкивается, когда он один?

Глава восьмая

Игорь родился в обычной московской семье, каких в столице сотни тысяч, а то и миллион. Отец инженер, мать преподавала в школе, достатка в доме не было, но и не голодали. Жили, как большинство москвичей, от получки до получки, стояли в бесконечных очередях, чего-то постоянно доставали, слово «купить» было полностью вытеснено из лексикона. Достал индийский чай «со слоном», достал сгущенку или колбасу по два двадцать, которая не пахла не только колбасой, но не имела запаха вообще.

Что рассказывать, взрослые люди эти благословенные времена прекрасно помнят, хотя некоторые и стали забывать, их раздражает изобилие на прилавках, все есть, нет денег, которые надо заработать. Раньше деньги не зарабатывали, а получали, никто не говорил «зарплата», говорили «получка». Нищенские рубли давали каждому вне зависимости от того, хорошо ты работаешь или плохо или вообще лишь приходишь отмечаться.

У Игоря, кроме отца с матерью, был еще дед, отец матери. Деду было в те семидесятые — начало восьмидесятых около пятидесяти пяти, но выглядел он далеко за шестьдесят, так как пять лет отсидел за антисоветскую пропаганду. Он был литератор, даже член Союза писателей, откуда его, конечно, быстро исключили. Писал он простые бытовые рассказы, никого, конечно, не агитировал, вообще был достаточно аполитичен, но оказался в компании коллег, которые вели «крамольные» разговоры, даже начали издавать свой журнал, взяли их всех разом, особо не разбирались, посадили скопом. Среди них не было талантливых и именитых. Суд прошел тихо, незаметно. Игорь того времени не помнил и, что произошло, по малолетству не сообразил. Отца исключили из партии, Игоря не приняли в комсомол, но школу он закончил, жизнь шла своим чередом. Дед вернулся тихий, молчаливый, о лагере никогда не рассказывал. В доме политических разговоров не вели, лишь изредка, выпив, отец зло бормотал, мол, писака чертов, всю жизнь семье изувечил. Дед молчал, работал где-то сторожем и в середине восьмидесятых тихо во сне умер.

На Игоря ни арест деда, ни его смерть не произвели никакого впечатления, он заканчивал десятилетку, немного занимался спортом, встречался с девушками, у которых пользовался успехом, дома практически не бывал, приходил лишь ночевать.

К власти пришел Горбачев, жизнь менялась, отца повысили в должности, теперь его исключение из партии стало вроде как бы заслугой. Раньше тихий и незаметный, он стал громко разговаривать, рассуждать о политике, часто упоминать имя тестя. В девяносто третьем Игоря вызвали в военкомат, но врачи что-то сказали о его легких и дали отсрочку.

Отец, молодой еще, здоровый мужик, однажды выпил в компании лишнего, хотя в принципе пил редко и мало, но тут случился инфаркт, отец пролежал в больнице неделю, потом случился второй инфаркт — и человека не стало. Похоронили отца тихо, как и деда, хотя на поминках говорили слова об ушедшем правозащитнике.

Игорь, нормальный парень, любил отца, но, повзрослев, стал понимать, что батя был человеком слабым, без стержня и принципов, его смерть не стала для семьи трагедией, но сильно ухудшила материальное положение. Цены взлетели. Смирновы накоплений не имели, потому ничего не потеряли, но прожить на зарплату матери стало невозможно. Игорь готовился в институт, пришлось перенести документы с дневного отделения на вечернее, начать работать. Устроился он дворником в своем доме, взял еще участок соседнего большого кооператива, и зарплата получилась вполне приличной. Он был парень без комплексов, в пять утра с лопатами появлялся на своей территории, вкалывал честно, жильцы были довольны, давали Игорю мелкие поручения, подбрасывали деньжат; имея белый билет, Игорь об армии забыл. Но военкомат о нем помнил, когда наши доблестные воины начали «скоротечную» войну с бандформированиями в Чечне, Игоря Смирнова призвали, напомнили о священном долге перед Отечеством, о том, что у него непорядок с легкими, забыли. А может, действительно, ежедневная многочасовая работа на воздухе способствовала — легкие пришли в норму.

Факт остается фактом, осенью девяносто четвертого Игорь Смирнов под Калугой проходил курс молодого бойца. Стройный, ловкий парень нравился товарищам и младшим командирам, дедовщина его миновала, так как часть была вновь сформирована, все были одногодками, все не отличали приклад от ствола и с расстояния в пятьдесят метров не могли попасть из «калашникова» в сарай. Единственное, что Игорь Смирнов делал быстро и ловко, это копал окопы. С лопатой он обращался мастерски.

Курс молодого бойца прервали, когда ребята только начали знакомиться с оружием, и быстренько перебросили их под Грозный.

На горизонте грохотало и полыхало, молодых бойцов построили у какого-то разрушенного здания, из которого вскоре выбрался майор в грязной полевой форме и с многодневной щетиной. Щеголеватый, подтянутый капитан отрапортовал о прибытии пополнения, майор лишь глянул на безукоризненный строй одетых в форму пацанов, тихо спросил:

— Капитан, а ты сам-то стрелять умеешь?

— Так точно, товарищ майор! — вытянулся капитан. — Девяносто из ста, а из пистолета могу и девяносто три сделать.

Майор разглядывал свои пыльные сапоги, вытер грязным платком слезящиеся глаза.

— В человека стрелял?

— Никак нет, не приходилось!

— Понятно. — Майор еще больше ссутулился. — А что здесь война, ты знаешь?

— Так точно.

— Отставить, капитан, говори нормально, все эти «так точно» годятся для штабов и паркетов. Ты кого привез?

— Молодых бойцов, товарищ майор.

— Бойцов, говоришь? — Майор подошел к строю, взял у одного из новобранцев автомат, разрядил, быстрыми, неуловимыми движениями вынул «рожок» и затвор, вернул все бойцу, сказал: — Собери, заряди, выстрели в воздух.

Парень с недоумением, даже страхом смотрел на незнакомые «железки», не имея понятия, какую куда следует приставить. Майор повернулся к капитану:

— Выполняйте, капитан.

Капитан автомат собрал и даже выстрелил, но делал он все так неумело и медленно, что даже неопытные люди поняли, что их капитан с заданием не справился.

— Считай, что ты покойник. — Майор сплюнул, растер сапогом. — Роту твою отведут вон туда, — он кивнул на кустарник, расположенный в противоположной стороне от Грозного, где, не смолкая, гремело и полыхало. — Будете копать землянки, оборудовать, ставить печки. Вас когда снаряжали, знали, что в России зима, или подзабыли? Научитесь если не стрелять, то хотя бы держать автомат нормально. Выполняй, капитан, я сейчас тебе старшину пришлю, так что, хочешь немного пожить — слушайся его как отца родного.

Старшина, кряжистый, невысокий, ладно скроенный мужичок лет сорока, оглядел новобранцев, равнодушно кивнул капитану, когда тот попытался возникнуть, сказал:

— Ежели не будешь слушаться, я попрошу Батю, тебе дадут взвод и ты пойдешь туда, — он кивнул на полыхавший Грозный. — Через сутки поедешь домой, в ящике. Они у нас кончились, но для тебя я найду. Это ты для своих пацанов капитан, а для меня ты рядовой необученный. Забирай свою шпану, иди землю копать и моли бога, чтобы о тебе долго не вспоминали.

И столько в его голосе было равнодушия и усталости, что бравый капитан враз поник и повел свою роту в указанном направлении.

Вскоре привезли лопаты, пилы, добыли и другой инструмент.

— Первым делом ладить печки, пришлю бойца, он обучит. Кирпич будете брать в разбитом доме на высотке, — старшина указал на видневшееся в полукилометре кирпичное строение. — К выходу за строительным материалом относиться как к выполнению боевого задания. Тот дом простреливается, стрелять чечены умеют, но кирпич больше взять негде. О раненых, капитан, будешь сообщать, а убитых хоронить. При штурме города наших столько набили, что мы их трупы собрать не можем, нет ни ящиков, ни транспорта. Так что убитых записывать, документы сохранять, потом хоронить. Не криви рожу, капитан, жив будешь — привыкнешь.

На следующий день приехал здоровенный парень с рукой на перевязи, с закопченным лицом, в просоленной гимнастерке и почему-то в бурке, в которую он зябко кутался.

Игорь сразу отметил, что и майор, и старшина, теперь и этот боец смотрят на них отчужденно, но одновременно с жалостью.

— Здравия желаю, капитан! — Приехавший небрежно козырнул, а слово «товарищ» опустил. — Значит, будем строиться, обвыкаться, главное, не торопиться. Нет, печки надо поставить быстро, иначе померзнете, да и на холодной пайке жить тяжело.

Набор был полностью из Москвы, в основном ребята, не поступившие в вузы, держать лопату, лом почти никто не умел. А кто старался, уже ходил с забинтованными кровавыми повязками на ладонях. Игорь выделялся своей ловкостью и сноровистостью.

— Деревенский? — спросил приехавший. — Вроде не похож. Как зовут?

— Рядовой…

— Отставить, имя назови. Вот меня Константином зовут, можно Костя.

— Игорь. — Он чуть помедлил и добавил: — Смирнов.

— Ну что, Игорь Смирнов, я тебя никем не назначаю, люди сами разберутся, жизнь сама определит, кто из вас кто. Сейчас мы с тобой будем печку сотворять, а остальные вокруг копать да настил для крыши и нар готовить. Согреться и горячего пожрать — на войне первое дело. Я цемент привез, кирпича вы поднатаскали, сейчас и начнем. Ты, Игорек, запоминай, потом будешь других обучать.

Они начали работать. Константин смотрел на действия Игоря одобрительно, обронил:

— У тебя руки из нужного места растут.

— Я дворником с полгода вкалывал.

— А, значит, из академиков жизнь на землю опустила. Ты, парень, не печалься, твоя наука никуда не убегет, а вот сноровка может и жизнь спасти. Игорь Смирнов, значит? Надо о тебе Бате шепнуть, нам толковые ребята нужны. А то ухлопают вас в первый день, как бросят в атаку, так перещелкают, как куропаток. Даже я, потомственный сибиряк-охотник, среди чеченов — обыкновенный боец. У них война в крови сызмальства.

— Они звери, пленных пытают, — не очень уверенно сказал Игорь.

— Они тысячу лет воюют, мы их донельзя озлобили. Ты не знаешь, зачем мы сюда приперлись? Никто не знает. Как их можно разоружить, когда в каждом доме автомат, а теперь и поболее? В каждой семье кровник. Сюда лезть только больной мог. Ладно, я не говорил, ты не слышал, хотя КГБ и СМЕРШа нет, а стукачей до хера, они мать родную продадут, лишь бы за чужой спиной схорониться. Так что ты, Игорек, помалкивай, приказали печки класть, считай, лишний месяц жизни подарили. Нам повезло, Батя — человек, настоящий воин-«афганец», цену жизни знает. Но он только командир полка, над ним начальства, как у сучки блох. Но так как на его место желающих нет, генералы и полковники его терпят. Ну, хватит болтать, работаем.

За месяц рота вырыла четыре большие землянки, сложила печи. Правда, когда чеченцы прознали, где солдаты берут кирпич, то неподалеку залегли два снайпера, троих бойцов ранили, двоих убили.

Комполка реагировал на сообщение равнодушно:

— Так ведь война, капитан, понятное дело, что стреляют. Считай, ты легко отделался. Раненых заберу, убитых схороню, документы их пришли, обучай людей с оружием обращаться, когда вас из-за пазухи достанут и бросят вперед, никто не знает. Сколько обучишь, столько живых и останется. Сам обучись ползать и вести огонь, не задирая голову.

Роте повезло, на «передок» их перевели только весной девяносто пятого, когда официально велись мирные переговоры, стреляли и убивали значительно меньше. И тут Игорю снова повезло, он был ранен в бедро и попал в полевой госпиталь, где провалялся все лето.

По возвращении в роту Игорь предстал перед Батей. Майор, как обычно, был небрит, казалось, он только что вылез из окопа.

Игорь доложил о прибытии, стоял в дверях, ждал.

— Игорь Смирнов, рядовой, необученный, — как бы про себя сказал майор. — Пользуешься среди солдат авторитетом.

— Какой же я необученный, товарищ майор? — Игорь знал, что с командиром можно разговаривать смело, майор любит откровенных людей. — Я не шибко обстрелянный, но уже не тот салажонок, что прибыл год с лишним назад.

— Опытный боец, значит? — Майор усмехнулся.

— Не скажу, что опытный, но ничего себе, приличный, — смело ответил Игорь.

Майор оглядел его и согласился:

— Раз живой, значит, приличный. У меня, Смирнов, к тебе специальное задание. — Он помолчал. — Понимаешь, в наше расположение неизвестным способом просочились пять женщин из Комитета солдатских матерей, скандалят, требуют вас домой. Вас ведь на полтора года призывали?

— Мне три недели осталось, товарищ майор, — Игорь расплылся в улыбке.

— Сколько тебе осталось, решаешь не ты, не я, а командование. Без приказа и пока сюда новая часть не подойдет, я ни одного человека отпустить не могу. Здесь не колхоз, а армия. Среди этих пятерых женщин твоя мать, активная женщина. Ты знаешь, наши позиции простреливаются, женщин приходится держать под землей, они ведут агитацию, мы не можем матерей скрутить, погрузить в машины и отправить в тыл. Во-первых, они наши матери, затем Красный Крест, журналисты и прочая херня, которая в войне не понимает. Мы с тобой пойдем к ним, уговорим уехать. У многих бойцов призывной срок истек, женщины окончательно разложили ребят, у меня сейчас не полк, а не знаю что. Если чечены двинутся вперед, нас разметают, как курей, перестреляют, словно… — Он махнул рукой. — Сам понимаешь.

— Так переговоры идут. Перемирие.

Майор поднял палец, словно подал сигнал, ухнула тяжелая артиллерия, над головами выли бомбардировщики.

— Это в Кремле переговоры, сынок, у нас все без перемен. Так что давай почистись, смени рубашечку, пойдем с твоей мамой разговаривать. Я верю, ты будешь держаться молодцом.

Игорь побежал в роту, переоделся, как сумел, надраил обувь, ребята дали одеколон. Подошел капитан, который за полтора года повзрослел лет на десять, оглядел Игоря и, глядя на него красными, как у кролика, глазами, сказал:

— Молодец, Смирнов, смотришься, словно тыловой штабист. Однако отставить. — Он прикусил сухую потрескавшуюся губу. — Матери отбыли, все нормально, — кивнул и ушел.

Игорь не знал, что женщины действительно уехали, но его мать убила шальная пуля, с сегодняшнего дня он стал круглым сиротой.

Месяц служба шла обычно, с обеих сторон постреливали, порой бомбили, но воевали без азарта, лениво. Неожиданно все взорвалось. Со стороны чеченцев дружно рванула артиллерия, федеральные войска ответили залпами «Града», началась массированная бомбежка передовой противника. Передовой как таковой не существовало, разведка докладывала, что в каком-то селении или в тех разрушенных домах сосредоточилось несколько десятков либо более боевиков. Указанное место бомбили, утюжили снарядами, затем атаковали. В большинстве случаев встречного огня не было, бойцы находили консервные банки, клочья одежды, следы крови да стреляные гильзы. Трупы товарищей, если они и существовали, чеченцы никогда не оставляли. Вот тела русских попадались, их пытались отправить домой, чаще хоронили, порой бросали, так как завязывался новый бой и приходилось заботиться о собственной жизни, а не о мертвом соотечественнике, у которого и документов никаких не было: чечены трупы всегда обыскивали.

Игорь ни разу не видел признаков вандализма, о котором порой писали либо вещали по ящику, то есть отрезанных ушей либо голов. По всем признакам парни погибли в обычном бою от пули или осколка.

Рота поредела, но превратилась в боевое соединение. Суровый, молчаливый капитан хорошо выбирал позицию, не бросал солдат в бессмысленные атаки, стал осторожен, не лез на рожон. Бойцы не то чтобы полюбили его, как Батю, но зауважали, слушались беспрекословно.

Сами солдаты стали слегка походить на чеченов, небритые, в заскорузлой одежде, чистыми и ухоженными у них были только автоматы, бойцы научились ориентироваться на местности, определяли, где может оказаться засада или залег снайпер, легко находили ямки, воронки, груду битого кирпича, куда можно быстро запихнуть свое незащищенное тело.

Нет худа без добра, а добра без худа, Батя мгновенно оценил достигнутые ротой успехи и все чаще посылал их в бой, приговаривая:

— У меня лучше вас нет, расстарайтесь, вышибите их из того дома, главная задача — остаться живым.

И они сражались неизвестно с кем, и уж совсем не ясно — за что. Неожиданно прозвучало слово «дембель». Кто заявил, что уже есть приказ и отвоевавшие полтора года чистят сапоги и шагают домой?

Батя собрал живых и легкораненых и сказал:

— Ребята, никакого приказа нет, вопрос обсуждается в Думе. Плохо, но, полагаю, вам еще месяцев шесть пристегнут. Если будут новости, я вам объявлю даже среди ночи.

— А при чем тут Дума?

— Есть министр и Главнокомандующий.

— Чего хотят говоруны? Замириться? Так пусть приедут, встанут вместо нас и замиряются.

— Господин подполковник, Батя получил вторую звезду, — сказал Игорь. — Вы воин, видели многое, мы против вас щенки, но мы уже битые щенки. С этим народом замириться нельзя, можно молча уйти. Нас осталось меньше половины, пока политики будут говорить, нас уничтожат, а срок службы вышел, мы сделали, что могли.

— У меня такой власти нет, Смирнов. Давайте договоримся. На рассвете вы возьмете вон ту высотку, вас к полудню подменят, и вы уйдете в третий эшелон, куда только мухи залетают. Там обустроитесь, пока вопрос с вашим дембелем не решится.

До высотки, где стояло полуразрушенное кирпичное здание, было метров восемьсот. Эта огромная груда кирпичей очень не нравилась бойцам. Они прекрасно понимали, что пять умелых автоматчиков сметут их атаку, как хозяйка смахивает пыль тряпкой. До темноты они непрерывно наблюдали за разрушенным зданием, но никакого движения в окнах и пробоинах не заметили. Но они уже были волчата и знали: чеченец может сутки пролежать без движения, поесть и нужду справить, и ни одна травинка не шелохнется.

В половине пятого, самый сон, капитан поднял своих бойцов и сказал то, что русский, тем более советский, офицер никогда не говорил:

— Атакуем молча, без криков «ура» и прочей ерунды. Если там огневая точка, то все зависит от того, когда они откроют огонь. Если вы увидите, что хватит одного броска и их уже можно достать гранатами, атаку продолжаем. Если они нас прихватят у подножия, залечь и отползать, вторая линия вас прикроет. Под огнем такой склон не пройти. Хоронить нас некому. Мы, солдаты, сделаем все, чтобы выполнить приказ, но сейчас не сорок первый год и за нами не Москва, это не наша земля. Все поняли? Тогда вперед!

Они бросились, как олимпийцы на побитие мировых рекордов, никто из них еще никогда не бежал так быстро.

Огонь ударил со всех сторон, в лоб били пулеметы и автоматы, из-за спины грохотал «Град», который и накрыл их мгновенно. Словно склон долго выцеливали и только ждали атаки. Через тридцать секунд на склоне уже никто не шевелился, чеченцы вылезли из укрытий, стояли в окнах и проемах здания, смотрели на смертоубийство, которое устроили русские, ничего не могли понять. Они были даже огорчены, четверо суток они лежали в засаде, ждали и дождались, глупые русские пошли в лобовую атаку, казалось, настал час торжества. Добычу вырвали прямо из когтей и зубов.

Один из чеченцев заметил, что на склоне кто-то пытается встать, другой ползти, поднял автомат, но старший его остановил:

— Ты воин, волк, а не шакал, который подбирает полуживых.

В небе засвистело. Чеченцы укрылись, второй залп поднял землю и камни ближе к укрепрайону.

Чеченцы узкой тропой уходили в горы, им не нужна была эта высотка и гора битого кирпича, просто полевой командир решил, что русские должны позариться на кусок валявшегося без присмотра сыра, и сделал мышеловку. Он знал, что склон под огнем не одолеть и часть нападавших лягут под его пулями, но никак не ожидал столь простой и кровавой развязки.

Игорь Смирнов очнулся и увидел Президента Ельцина, который, широко улыбаясь, грозил кому-то толстым пальцем.

Игорь не в первый раз приходил в сознание, но раньше он видел людей в белых халатах, понимал, что это врачи и сестры, его слепили яркие лампы, он даже порой слышал звяканье инструментов. Потом все пропадало, он куда-то проваливался. Порой он чувствовал, что его куда-то везут, ощущение движения возникало ненадолго, затем пропадало.

Сейчас он очнулся с довольно ясной головой и отчетливо увидел грозящего пальцем Ельцина. Что он говорил, Игорь не слышал. Он осторожно повернул голову, увидел больничные койки, понял, что на тумбочке стоит телевизор. Появились звуки, он увидел красотку, которая, скрывая улыбку, пытаясь казаться серьезной, говорила:

— Мирные переговоры в Чечне продолжаются, но порой между боевиками и федеральными войсками происходят стычки. По сведениям, полученным из Министерства обороны, за истекшие сутки убито трое и ранено девять бойцов федеральных сил.

Игорь увидел, что лежавший на соседней койке конопатый парень смотрит на него, и подмигнул.

— Ребята! — заорал конопатый. — Наш спящий принц проснулся. Звони Нонке, пусть зовет главного, который говорил, что парень оклемается.

— Стоп, ребята, — тихо сказал Игорь. — Я хоть и проснулся, но соображаю плохо. Мы где лежим, сюда не долетает?

— Тихо, салаги! — произнес солидный баритон из угла. — Солдата понять должно, он больше месяца без сознания. Ты успокойся, лежишь под Москвой, сюда не долетает. Привозят, что в Чечне откопать удается, а так ничего не долетает. А сейчас, я думаю, тебе надо спать.

Вбежала молоденькая сестра, всполошилась, поправила над головой Игоря какой-то прибор, он только сейчас почувствовал, что его голову опутывают провода. Быстрой походкой вошел мужчина с усиками, галстуком, почему-то воротник халата у него поднят, и походил мужчина не на врача, а на киногероя.

Он подошел к кровати Игоря, заглянул в глаза и сказал:

— Здравствуй, Игорь, нехорошо так людей пугать, нехорошо. Я-то в тебе не сомневался, такой крепкий парень без боя не сдастся, а иные уже с довольствия тебя снимать собрались.

— Здравствуйте, доктор, с довольствия снимать не надо, я жрать хочу, — сказал Игорь.

— Это прекрасно. Подними руки.

Игорь поднял.

— Взгляни на свои ладони, ты их видишь? Глубоко вздохни, затем, не торопясь, выдохни. Голова не болит? Ты мне скажи, Игорек, ты как себя чувствуешь? Очень хочется тебя посмотреть, есть силенка или хочется поспать и отложим до завтра?

— Доктор, вам решать, я в полном порядке, левый глаз плохо видит, все остальное в норме.

— Ну, глаз, сынок, не сердце и не мозг, глазу положено видеть то лучше, то хуже. Так поедем на осмотр?

— А то! — улыбнулся Игорь. — Вы меня назад не отправите?

Врач рассмеялся:

— Тебя медалью наградили, но ты отвоевался до конца дней своих. Сестра, Смирнова в смотровую, взглянем, как у него гаечки к болтикам подходят.

Игоря переложили на каталку, увезли на осмотр, началось лечение.

Жизнь Игоря Смирнова была вне опасности, но со здоровьем образовались сложности. Осколком ему раздробило мошонку, и парень стал импотентом, как хирурги ни мудрили, ничего сделать было невозможно. Об этом Игорю пока не говорили, сосредоточив все внимание на полученной им контузии. Левый глаз видел лишь на пятьдесят процентов, но не это оказалось главным. Крохотный осколок застрял в мозгу, он не задел жизненно важных центров, решили не рисковать, трепанацию не делать, осколок не извлекать, выждать, как поведет себя организм, может, все приживется, такие случаи бывали. Изредка у Игоря случались припадки, он на короткое время терял сознание, через час-другой он засыпал, приходил в себя, чувствовал себя нормально. В Институте неврологии с такой проблемой справились бы без особого труда, но там существовала своя очередь, оперировали в первую очередь людей, жизнь которых висела на волоске, и такого больного, как Смирнов, в институт не брали, говорили, мол, живой, нет опасности для жизни, и слава богу.

Игоря преследовал один и тот же кошмар: Ельцин улыбается и грозит пальцем. Игорь все чаще думал о том, что если бы Главнокомандующий выполнил свой долг и демобилизовал их в срок, то ничего бы не случилось.

Неожиданно к Игорю пришел демобилизованный солдат без руки, сел рядом с койкой, тихо спросил:

— Игорь Смирнов?

— Ну? — Игорь смотрел настороженно.

— К тебе мать в Чечню приезжала?

— Приезжала, но ее шальная пуля убила.

— Ко мне тоже приезжала. — Солдат склонил голову. — Дурят нас, их автобус наш танк на шоссе расстрелял, решили, что боевики на новое место перебираются, не разобрались, шарахнули пару раз прямой наводкой, все в клочья, фашисты. Если бы я до этого седого жирдяя добрался, своими руками бы удавил. Правда, у меня одна осталась, но ничего, справился бы. Да, я слышал, тебе яйца оторвало. Хорошо тебе жить будет — с одним глазом, контуженый и без яиц. Ты учти, солдат, во всем он виноват. И войну со своим народом начал, и нас на убой послал, а сам жирует да пальчиком грозит…

Когда солдат сказал про пальчик, Игорь вспомнил улыбающегося Ельцина, и у него начался очередной припадок.

Прошло время, Игорь уже ходил по коридору, когда в госпитале появился мужчина лет пятидесяти, явно военный из верхов. Хотя он и был в штатском костюме, но наметанный глаз угадывал в нем командира. Это был подполковник Семен Петрович Фокин.

Ребята говорили, якобы мужик ищет сына, другие утверждали, что сына у него убили в Грозном и мужик помогает госпиталю получать кредиты на лекарства. Через два дня Фокин присел рядом с койкой Игоря и сказал:

— Здравствуй, Игорь, меня Семеном Петровичем зовут, я тоже сирота. Твою историю я знаю. Хреново получилось, но жить, Игорь, все равно надо.

— Жить? — Игорь усмехнулся. — С моей пенсией можно не жить, а в подземном переходе с кепкой у ног сидеть. Да кто же мне подаст, когда внешность у меня, хоть завтра в бой.

— Ты парень красивый, верно, а на хлеб с колбасой мы с тобой заработаем. Ты один, и я один, а двое — уже сила.

Так могущественный таинственный подполковник Фокин познакомился с осколком чеченской войны Игорем Смирновым. Подполковник считал, осколок еще не долетел до цели, но может долететь и поразить, нужен толковый руководитель движения.

В мае в Москве стало неожиданно по-летнему жарко. Гуров, который жару терпеть не мог, стал чаще сидеть в прохладном кабинете, находил для себя отговорки, не ездил в город, а когда выбирался, просил Станислава подвезти, словно не имел своей машины или не умел водить.

Отношения с Батулиным складывались трудно. Гуров давить не хотел, а майор изображал непонимание, держался ровно, спокойно, но информацию о Фокине выдавал по капле. Сыщик был терпелив, каждую каплю рассматривал под микроскопом и к концу апреля уже имел достаточно хорошее представление о подполковнике. О его характере, привычках, частично даже о намерениях. Чем больше Гуров узнавал, тем больше убеждался: объект выбран верно, сегодня скромный подполковник мощнее министров, помощников и генералов. Сыщику стало ясно: Фокин готовит заговор, но кто, кроме Батулина, который был не шестеркой, но и картой явно не козырной, помогает Фокину, входит в его команду, каковы цели подполковника, Гуров определить не мог.

Фокин сблизился с Николаем Алентовым, через него познакомился и часто встречался с кандидатом в Президенты Евлампием Дубовым, который согласно различным социологическим опросам неуклонно набирал очки, но так безнадежно отставал от двух лидеров, что говорить о Дубове как претенденте на президентское кресло было несерьезно.

Гуров изредка бывал у Горстковых, которые неизменно принимали его радостно, искренне, радушно. Юлия звонила часто, а две недели назад неожиданно прилетела в сопровождении двух каких-то парней-близняшек, в которых Горстков по описанию Гурова без труда узнал бойцов Льва Бунича.

Выглядела Юлия великолепно, ровный неяркий загар, глаза ясные, движения легкие и четкие. Но мать с отцом почувствовали, что дочка отдалилась, смотрит на них как на чужих, а на свой дом — как на гостиничный номер, в котором переночевала, пора и честь знать.

Но отец с матерью были так довольны ее внешним видом, здоровьем, что на остальное внимания особо не обращали. Когда они начали уговаривать ее повременить с отъездом, Юлия твердо сказала:

— Доктор отпустил меня на двое суток, учитывая дорогу и разницу во времени, так успеваю только-только. Да и душно у вас, я живу в тайге, неподалеку от моего бунгала медведица с двумя медвежатами обосновалась, наверное, скучает.

— Дочка, да что же ты там делаешь в тайге целыми днями? Так и с ума сойти можно!

— Это здесь с ума сойти можно, в тайге нельзя, там интересно. Есть одна идея, — может быть, продолжу свое образование, но не в Москве. Осенью буду поступать, а потом посмотрим, может, переведусь.

Гуров, выслушав рассказ Горстковых, усмехнувшись, сказал:

— Значит, Москву посетили Левый и Правый. Они вам понравились?

— Очень! — Нина Дмитриевна даже всплеснула руками, а хозяин сдержанно улыбнулся. — Хорошие мальчики, только слишком молчаливые, словно немые.

— Мальчики, — хмыкнул Гуров. — Они работают телохранителями, но вообще-то профессиональные бойцы. Очень профессиональные, я таких больше и не знаю, а я в силу своей профессии перевидал этой публики более чем достаточно.

Хозяйка ахнула, а Горстков нахмурился и сказал:

— Лев Иванович, а ваша работа продвигается или застряла?

— Именно продвигается, но так медленно, на глаз и не определишь. Я встретился с очень умным, осторожным, крайне опасным человеком. Уверяю, ваши деньги расходуются аккуратно и не зря.

— Деньги! — Горстков махнул рукой. — Самая дешевая вещь в мире. Он опасен для кого? Для меня, семьи или политиков?

— Я бьюсь над данным вопросом, точного ответа пока не имею. Убежден, что в ближайшее время ответ получу, тогда мы с вами, Юрий Карлович, встретимся, решим, как вести себя дальше. Мне одному данный человек не по зубам.

— Вам не по зубам? Ну-ну, подождем, может, вдвоем мы его одолеем.

— Будем надеяться. — Гуров раскланялся и ушел.

Глава девятая

Оперативники Гурова занимались нудной, довольно безнадежной работой. Они следили за Фокиным. Возможно, и был бы какой-то результат, если бы не категорический приказ Гурова:

— Ребята, представьте, что вы ведете наблюдение за мной. Одно неосторожное движение — вся работа насмарку. Если он резко перестроился, сделал резкий поворот, бросайте его немедля, начинайте с исходных позиций, машины менять ежедневно.

В условиях Москвы, движения на улицах, учитывая приказания Гурова, оперативники могли удержаться за Фокиным не более тридцати минут в сутки. Они знали, где он живет, где работает, в каких ресторанах предпочитает обедать, и «брали» его под наблюдение из этих мест. Но вскоре вынужденно «бросали», так как Фокин проверялся автоматически, не гадая, есть за ним наблюдение или нет.

— Он все равно попадется, — повторял Гуров. — У него должны быть конспиративные встречи, однажды он будет торопиться и приведет вас к цели.

Ребята устало и безнадежно кивали, продолжали работать и неожиданно — такие вещи всегда происходят неожиданно — вышли на подмосковный госпиталь. Здесь Фокину делать было абсолютно нечего. Но когда назавтра оперативники не следили за Фокиным, а ждали его у ворот госпиталя, подполковник вновь объявился.

Григорий Давидович Котов, высокий, худой и нескладный еврей, который походил на оперативника, как дворничиха на балерину, побывал в Обществе Красного Креста. В Комитете матерей, которые вели свою безнадежную борьбу с чиновниками, выяснил, кто курирует госпиталь, сказал, что располагает некоторыми средствами, собранными для раненых воинов, и без особого труда в компании двух женщин, сыновья которых лежали в госпитале, проник через железные ворота и благополучно миновал не шибко назойливых сестер.

Через два дня Григорий Давидович был в госпитале своим человеком. А так как он не клал деньги на неизвестный счет, откуда они отправлялись по неизвестному адресу, а доставал их из кармана и тихо спрашивал: «Чем я конкретно могу помочь?» — то вскоре сестры души в нем не чаяли, а главврач абсолютно игнорировал мелкие нарушения, которые порой допускал оперативник. Он покупал фрукты, сигареты, а на Первое мая принес две бутылки роскошного вишневого ликера. Одну презентовал сестрам, другую «потерял» в палате, где лежал Игорь Смирнов. Притяжение подполковника Фокина именно к данной палате сыщику было выяснить не сложно. Котова раненые звали «Давыдович», любили и считали слегка чокнутым, полагая, что у него в Чечне погиб сын, только человек об этом говорить не хочет.

— Тут еще один ходит, не чета вам, Давыдович, не простой, видно, из больших начальников. У него тоже в Грозном сына грохнули, — сказал конопатый сосед Игоря Смирнова.

— Ты, дружок, не ищи вину или корысть в моих поступках, — сказал Котов, мгновенно поняв, что ребят интересует, зачем тут ходит этот длинный худой еврей, что он тут потерял или пытается найти. — Все просто, у моего друга убили сына под Бамутом. Друзья собрались, сложились, у некоторых деньги имеются, так и организовался наш фонд. А у меня отпуск подошел, друзья говорят, иди, раздай бойцам из рук в руки, чтобы чиновники не разворовали. Вот и хожу, раздаю, но скоро и деньги и отпуск кончаются, распрощаемся.

Столь простое объяснение, казалось бы, загадочного Давыдовича несколько разочаровало ребят. Но глазастый конопатый сосед Игоря задумчиво произнес:

— Нам надо скинуться и Давыдовичу туфли купить, у него подметки отваливаются.

Через день, когда Котов сидел в палате и чистил однорукому бойцу апельсин, Игорь Смирнов вдруг завалился на бок, судорожно вытянулся, начал скрипеть зубами и бормотать.

— Звони! Непрерывно звони, он может языком подавиться.

Прибежала сестра, сделала укол, пришел врач, Котов незаметно ретировался. Когда врачи ушли, а Игорь заснул, оперативник вернулся, продолжал чистить апельсин.

— А я гляжу, Давыдович, у тебя нервишки в порядке, — уважительно сказал один из раненых.

— Тренировка, — буднично ответил Котов. — А что, с Игорем подобное часто случается?

— Раз в неделю примерно, чаще — редко, это он Бориса убивает.

— Какого Бориса? — не понял сыщик.

— У нас один Борис, который Русью правит. У Игорька так жизнь легла: его роту свои накрыли, мать свои убили, ему был дембель положен, не дали. В общем, кругом двадцать два. У него железка в мозгу застряла, давит, здесь оперировать боятся, а где могут, там мест пока нет. Он же сирота, был бы у него папа генерал либо какой завалящий депутат, место бы вмиг нашлось. А что Борис по уши в крови, так факт. Я коммуняк на дух не терплю, но этого жирного кровопийцу снова на трон сажать — пусть у меня рука отсохнет.

— А ты не переживай, кого надо — посадят, нас с тобой не спросят.

— А Игорек двинулся! — Конопатый покрутил пальцем у виска. — Убью, говорит, подлюгу, жизни не пожалею, а убью. Чудной, кто ему к Президенту подойти даст? Если бы президентов так просто было убивать, их бы вмиг во всех странах перещелкали. На таком месте человек без крови оказаться не может. Наш-то, продажная шкура и палач, слов нет. Но я уверен, что и американский, и французский, либо другой — все не без греха.

Вечером Котов обо всем доложил Гурову.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — спросил Гуров.

— Лев Иванович, там думать нечего, остается плакать, несчастные ребята. Все страшно озлобленные, кто на своих ногах выйдет и кирпич с земли поднять сможет, тот не только Ельцина, но и своего родного отца угробит.

— Что там Фокин ищет или нашел уже?

— Не знаю, у него сына нет и никогда не было, сентиментальностью он не страдает, а что ищет — не пойму. Напрашивается — ищет исполнителя. Но, на мой взгляд, такое исключено. Фокин человек серьезный, ликвидировать он может тоже человека серьезного. А ребята в госпитале — люди неуравновешенные, плохо управляемые, наполовину психи.

— Ты не будь умней Соломона, — рассердился Гуров. — Кроме того, в любом деле самое простое — это отрицать. Фокин в госпиталь ездит, факт. Может его интересовать сестра либо врач? Это вряд ли. Он бы изыскал возможность встретиться с ними в другом месте. Значит, его интересуют раненые, и не вообще раненые, а конкретный человек.

— Тогда это Игорь Смирнов с его навязчивой идеей убить Президента.

— Не будем гадать, сделай на Смирнова установку по дому. Она ничего не даст, но сделать надо.

Зазвонил телефон. Гуров снял трубку, услышал знакомый голос своего начальника, генерал-лейтенанта Орлова:

— Господин полковник, зайдите ко мне. И будьте любезны, прихватите из сейфа пистолет, изъятый на месте ранения Веткина, и все заключения экспертов.

— Слушаюсь, господин генерал-лейтенант, — ответил Гуров и скорчил недоуменную мину. Они были с Орловым на «ты», называли по имени-отчеству, а генерал полковника просто Левой. Такое обращение предупреждало о крупных неприятностях.

Отпустив Котова, Гуров прошел три двери и оказался в приемной генерала. Верочка скорчила гримаску, которая тоже хорошего не предвещала, кивнула на тяжелые двери:

— Заходите, Лев Иванович, вас ждут.

— Да я сегодня целый день в кабинете, чего меня ждать. Свистнули, я тут! — недовольно сказал Гуров, рванул тяжелую дверь, толкнул вторую, вошел в кабинет.

— Товарищ генерал-лейтенант…

— Отставить! Садись, не торчи у окна, не у тещи на блинах, — недовольно пробурчал Орлов, гримасничая, оттягивал воротник мундира, наличие которого свидетельствовало, что Орлов был в «верхах».

В стороне, на стульчике, сидел Станислав Крячко, красный, распаренный, словно только из парной. Когда Гуров вошел, Крячко поднялся, но в глаза начальнику не посмотрел.

— Положи свое барахло на стол, и помогите мне стянуть эту чертову шкуру, дайте из шкафа мой пиджачок, может, я добрее стану. А тебе, полковник, ой как надо, чтобы я стал хоть чуть добрее.

— А ты меня не пугай! — огрызнулся Гуров, взглянул другу в глаза, протянул белоснежный платок. — Утрись, генерал, а то вы на биндюжника смахиваете.

Орлов послушно вытер лицо, швырнул платок Гурову, надел поданный Станиславом пиджак, облегченно вздохнул.

— Ну, Лев Иванович, объясни мне, что это такое? — Орлов указал на лежавший на столе пистолет и акты заключений экспертов.

— Это пистолет, некогда принадлежавший майору СБ Батулину, из которого он стрелял в Гену Веткина. Заключение эксперта, что пуля, изъятая из груди Веткина, была выпущена именно из данного пистолета, и заключение другого эксперта, который обнаружил на пистолете пальцевые отпечатки, полностью идентичные пальцевым отпечаткам майора Батулина.

Орлов взял акт экспертизы, просмотрел, бросил на стол.

— Пять отпечатков. Он оставил отпечатки всех пяти пальцев. Вы в чем хотите меня убедить, полковник?

— Я? — Гуров прижал ладони к груди. — Петр Николаевич, родненький, да я никого ни в чем не убеждаю! Имеется пистолет, пуля, заключение экспертизы, в конце концов, у нас есть два человека, которые преследовали Батулина. Что есть, то есть, я лично ни в чем никого не убеждаю, для того имеются прокурор и адвокат.

— Ну и как же вы, друзья-неприятели, все это состряпали? Только безумный может поверить во все эти «неоспоримые» факты. Замысел твой, Лев Иванович, прост и для тебя обычен. Ты кого-то разрабатываешь, тебе понадобился агент из окружения, ты спеленал Батулина. Много интересного он тебе сообщил?

— Мало, — признался Гуров. — Я не хочу его давить, пытаюсь сделать из него союзника.

— Чистоплюй, — сорвался Станислав. — Я тебе говорил: воровка никогда не станет прачкой. Следовало его быстренько выжать досуха, вернуть его сраную пушку, дать под зад и работать дальше. Сейчас ты все отдашь задаром, останешься без козырей.

— Я час пытался выжать из этого типа, — Орлов кивнул на Крячко, — хоть слово правды. Но он старый уголовник, знает лишь три слова: «не знаю», «не видел», «не участвовал». Я не хотел видеть твой позор, Лева. Я стремился обойтись малой кровью. Но своим упрямством вы меня загнали в угол. Теперь я вынужден вас загнать в угол. Как друг — я вас прошу, как начальник — приказываю. Немедленно расскажите, как все было на самом деле. Говорить будет Гуров. Конечно, он вдохновитель и организатор этого грязного дела.

— Да, мне нужен агент, я разрабатываю крайне опасного преступника. Вам я не докладывал, потому что, кроме догадок и предположений, у меня ничего не было. Батулин подставился, мы лишь кое-что добавили.

Далее Гуров рассказал о тире и пистолете.

— Ну, что я могу сказать? — Орлов потер шишковатый лоб, помял и без того бесформенный нос. — Голова у тебя работает, однако это не новость. За все время совместной службы мне никогда до сегодняшнего дня не было за тебя стыдно. Ты человек и ошибался, но ни разу не совершил подлость. — Он взял со стола пистолет Батулина, тщательно протер его носовым платком, затем разорвал заключения экспертов, выбросил в корзину. — Я тебе кое-что скажу, тебе придется выслушать и проглотить. Ты, полковник, решил, что стал великим и тебе все дозволено. Ты знаешь, как человек становится преступником, к примеру, взяточником? Он берет рубль и говорит себе: это в первый и последний раз. Затем он берет червонец, далее понятно. Человек либо честен, либо нет, немножко беременных не бывает. Смешно и страшно, что я говорю это тебе, сыщику-волкодаву.

Гуров побледнел. Станислав украдкой отер лицо.

— Это по поводу морали, теперь по существу. Какая у тебя гарантия, что у преступника не было напарника и стрелял именно он, а преследуемый вами человек не стрелял, и ты подставишь невиновного. Маловероятно, но такая возможность не исключена.

— Я не собирался передавать материал в прокуратуру, — чуть не крикнул Гуров. — Мне этот Батулин необходим. — Сыщик вынул из кармана магнитофон, включил, зазвучал голос Батулина: «Не для протокола, но я был в перчатках».

— Ты профессионал, я в этом никогда не сомневался, — безразлично произнес Орлов. — Эту запись ты сохрани на память, как понимаешь, юридической силы она не имеет. Человек был в перчатках, что не возбраняется. На тебя накапали мне, могли сообщить в прокуратуру, и полковник Гуров сейчас сидел бы не здесь, а в кабинете прокурора. Какой-то высокопоставленный чиновник, не знающий тебя, ознакомился бы с материалами, вынес представление в адрес министерства за задержку следствия, Батулина арестовал, человек отправился бы в тюрьму. Виноватый человек, не виновный, ты бы не узнал никогда.

Орлов взял со стола многострадальный платок, вытер углы глаз и продолжал:

— Могло сложиться и хуже. Стукнули бы в Управление по борьбе с коррупцией. Старший офицер МВД держит в сейфе неопровержимые улики о совершении преступления, не дает им хода, требует взятку. Как? Сколько бы ты времени отмывался и отмылся бы? В любом случае у тебя на лбу осталась бы печать, а знающие тебя люди говорили бы, мол, надо же, четверть века служил честно, на его примере печень проели, а он просто человек, такой, как все, даже хуже.

Гуров поднялся со стула, взял со стола Орлова свой платок, вытер лицо.

— Мне подать рапорт?

— Тебе надо работать. Надеюсь, наш разговор ты запомнишь. Свободны, господа офицеры.

Гуров и Крячко пришли в свой кабинет, заняли свои места, поглядывали друг на друга, молчали.

— До сегодняшнего дня я считал себя умным, — произнес Гуров и откашлялся. — Мне очень нужно знать, кто сообщил историю шефу.

— Не скажет, — убежденно сказал Станислав.

— Не скажет, — согласился Гуров, — но я узнаю. Работать. А чего мне теперь делать?

— Займемся Игорем Смирновым и его странной дружбой с подполковником Фокиным. Солдат выписался, домой его привез Фокин. Мне все это не нравится.

Зазвонил телефон. Верочка сообщила, что полковника Гурова срочно вызывает замминистра Бардин. Генерал-лейтенант Бардин курировал Управление уголовного розыска. Ничего особенного в таком вызове не было. Но, учитывая только что происшедший разговор с Петром, у Гурова появилось дурное предчувствие.

Станислав вышел из-за стола, взял друга под руку и почему-то заговорил шепотом:

— Лев Иванович, Христом-богом заклинаю, ты только молчи, кивай, словно верблюд, и молчи. — Станислав взглянул на друга безнадежно, вздохнул. — Иди, горбатого могила исправит. Но учти, ты уйдешь, я дня не прослужу, а у меня сын растет. И вообще, пошел ты к чертовой матери!

— Молодец, Станислав, изредка стоит говорить и правду. — Гуров вышел из кабинета, зашагал длинными безликими коридорами.

Он не переживал, что Петр устроил ему разнос, даже не очень расстроился, что отобрали компрматериалы на Батулина. Судя по всему, последний сразу раскололся Фокину, который и руководил процессом, в таком случае Батулину, как агенту, была грош цена. Гуров был уязвлен, что кто-то, пусть даже Петр Николаевич Орлов, указал на грубые ошибки Гурова, которые действительно имели место и могли привести к непредсказуемым результатам. Видимо, эти ошибки увидел и Фокин, потому не боялся Гурова, а когда счел нужным, нанес удар. Видимо, удар не напрямую Орлову, а через замминистра Бардина. Отсюда и срочный вызов, предстоит еще один неприятный разговор, но уж Бардину сыщик ни в чем не признается, а улики уничтожены, поезд ушел.

Николай Ильич Бардин, холеный, модно одетый, лет сорока с небольшим, пришел в МВД из ЦК, но в отличие от многих себе подобных в милиции прижился, служил уже третий год, перестал быть полным профаном. Подчиненные относились к нему терпимо, даже с симпатией. Он в суть разработок не лез, несуразных указаний не давал, не считал зазорным прилюдно сказать, мол, простите, я этого не понимаю, решайте с генералом Орловым.

Гуров вошел в кабинет, поклонился, сказал:

— Здравствуйте, Николай Ильич, вы, как обычно, в форме, как всегда, я завидую вашему одеколону.

— Ладно-ладно льстить, Лев Иванович, но в нашем с тобой возрасте учиться уже поздно. И одет ты не слабее меня, и одеколон у тебя не из Малаховки, а из Парижа.

Бардин вышел из-за стола, пожал Гурову руку.

— Через семь минут нас ждет министр. Точнее, он ждет тебя, а я так, лицо сопровождающее. Зачем тебя приглашает министр, я знаю, но не скажу, а к тебе просьба…

— Знаю, Николай Ильич, мне следует помалкивать. Ну, коли известно, что Гуров человек разговорчивый, зачем его приглашать? Ведь никому же не придет в голову пригласить Задорнова и просить помалкивать? От меня молчащего толку-то никакого. Министр мне ничего нового, интересного сказать не может, а я буду молчать — хороший натюрморт получится.

— Выговорился, и славу богу. — Бардин задержался у дверей приемной, поправил галстук, оглядел Гурова. — Вообще-то к министру положено являться в форме.

— Меня сняли звонком с разработки, в которой я работаю под легендой коммерсанта, — ответил Гуров.

Министр выбрался из-за огромного стола, шагнул навстречу гостям. Он тоже был в штатском костюме и далеко не российского пошива; все остальное: и рубашка, и галстук, и туфли — были фирменными, однако мужчина не смотрелся, а рядом с Бардиным, тем более Гуровым, выглядел ряженым мужиком. Он кивнул заместителю, излишне мужественно пожал руку Гурову, сказал:

— Полковник Гуров, мы знакомы, извини, запамятовал?

— Нормально, господин министр, полковников много, — ответил Гуров, улыбаясь. — Я у вас дважды был на совещаниях, в толпе затерялся.

Раскованность и свободная речь полковника вызвали на лице министра кислую улыбку, он жестом пригласил гостей присесть за стол для совещаний, который походил на полированное шоссе и был рассчитан человек на пятьдесят. Министр сел во главе стола, словно пристяжные, гости устроились по бокам, причем Гуров сел не рядом, а через два стула от хозяина, любил видеть человека в фас, а не в профиль.

Хозяин налил себе боржоми, жестом предлагая присоединяться, отпил из стакана, сказал:

— Ну, крутить-вертеть не в моих правилах. Скажи, Лев Иванович, в операх бегать не надоело?

— Надоело, так я другого не умею, — ответил Гуров.

— Ну а если бы я тебе главк возглавить предложил? — Министр взглянул испытующе.

— Польщен, господин министр, но я по природе не руководитель, а исполнитель.

— Ты что же, человек совсем не тщеславный? — удивился министр. — Не хочешь стать генералом, иметь персональную машину, дачу, нормальную зарплату?

— Я очень тщеславный, господин министр, моего тщеславия на десятерых хватит, — серьезно ответил Гуров. — Только я кто? Слесарь-инструментальщик, уникальный, единственный в своем роде. А вы мне предлагаете стать начальником цеха, одним из многих, и на каждой летучке с меня стружку снимать. Нет, я на такой обмен не пойду. А уж по сравнению с нынешним начальником главка я людей только смешить могу.

— Я Петра Николаевича уважаю, он великолепный специалист, однако возраст…

— Извините, господин министр, но мы выбираем Президента, который не моложе Орлова, а Россия, как известно, не главк министерства, — сказал Гуров и убрал ногу, на которую пытался наступить Бардин.

Министр смотрел на Гурова долго, не мигая, словно сова, затем значительно произнес:

— Вы правы, полковник, мы не сработаемся. Свободны.

— Благодарю. — Гуров слегка склонил голову. — Вы настоящий министр и психолог. Всего вам доброго.

Когда Бардин в коридоре догнал Гурова, схватил за плечо, то спросил:

— Ну чего ты добился? Думаешь, после твоего выступления Петр Николаевич усидит в своем кресле на час дольше?

— Чтобы уволить генерала, даже министру требуется время. А у этого деятеля времени нет. До выборов осталось чуть больше месяца, министра МВД любой Президент отдаст в первую очередь. Преступность, понимаешь! — Копируя Ельцина, сыщик развел руками.

— До чего ты быстро считаешь, — удивился Бардин.

— Кто-то министру сильно на ногу наступил, что он в такие горячие денечки уделил время моей скромной персоне. Меня хотят купить и пригрозить, мол, что хотим, то с тобой и сделаем. Мне пора заболеть. Приступ радикулита не может распознать Академия медицинских наук. Ой! — Гуров схватился за спину. — Накаркал! Давно родненький отсутствовал, видно, решил посетить. — Он держался за плечо Бардина. — Извини, Николай Ильич, тебе придется проводить меня до кабинета.

— Ну, хватит шутить, — сказал Бардин, пытаясь освободить плечо.

— Какие, к черту, шутки! — процедил сквозь зубы Гуров. — Меня в восьмидесятом один добрый человек обрезком трубы хотел зашибить, я увернулся, да не очень ловко. С тех пор время от времени прихватывает, ущемление межпозвонкового диска, понимаешь.

Увидев друга в сопровождении Бардина, Станислав подскочил, помог Гурову усесться в кресло.

— Спасибо, Николай Ильич, — бодро сказал Станислав. — Когда вас подстрелят на поле боя, розыскники вынесут вас на руках, как знамя полка. Я сейчас вызову «неотложку», мы управимся. С полковником подобное не в первый раз.

Бардин глянул недоверчиво, сказал:

— Желаю успеха, — и ушел.

Гуров перестал держаться так, словно держал на голове пиалу с водой, и, насвистывая, пересел в свое кресло.

— Ты можешь не вызывать труповозку, отвези меня домой, скажи Петру, что я рассыпался и Бардин еле доволок меня от министра до кабинета. Я позвоню Марии, пусть ухаживает, сам буду думать, а ты кончай бумажную волокиту и приезжай, прихвати с собой, у меня больше месяца маковой росинки во рту не было, мозги ссохлись, следует промочить.

Мария расхаживала по квартире, изредка поглядывая на лежавшего на диване Гурова.

— Может, все-таки вызвать врача?

— У меня такое не в первый раз, я и в госпитале лежал, врачи тут бессильны и довольно однообразны. Массаж, растирка, шерстяная повязка, покой. — Гуров указал пальцем на потолок и продолжал: — Девочка, помоги мне до ванны дотащиться. Я липкий и грязный, сил никаких нет.

— Попробую, — сказала Мария, подошла к дивану, протянула руку.

Гуров легко поднялся, приложил палец к губам и захрипел:

— Мать твою, прости меня, грешного. — И прошел в ванную, пустил воду.

Мария вошла следом, прикрыла дверь и сердито сказала:

— В тебе пропадает великий артист.

— Почему пропадает? — обиделся Гуров, обнял и поцеловал женщину. — Давай поженимся.

— Зачем? — Мария отстранилась. — Штамп в паспорте ничего не изменит. Я среди сценариев найду какую-нибудь сценку объяснения в любви, ты на досуге посмотришь. — Продолжала, передразнивая: — «Давай поженимся». Таким тоном и словами говорят: давай сходим в магазин за картошкой.

— Ну, извини, практики нет.

— Короче, Гуров, у меня сегодня спектакль, мне надо хоть немного отдохнуть.

— Понял, любовь отменяется. — Гуров помолчал, оценивающе глядя на Марию. — По сценарию я должен сказать, что не имею права втягивать тебя в свои дела. Опасно…

— Эту сцену пропусти. Я сама решу, что я имею право делать, — перебила Мария.

— Видишь ли, дорогая, у нас профессии в чем-то схожи, только у меня убивают по-настоящему, а не до того, как опустится занавес.

Он взял Марию за плечо, долго смотрел в глаза:

— Ты должна меня слушаться не как режиссера, а словно господа бога. Делать должна только то, что я сказал, от сих и до сих, никаких импровизаций.

Глаза Марии потемнели, она чувствовала, что Гуров источает некую магическую силу, лишает воли.

— В театре сообщи «по секрету», что милиционер тебе до смерти надоел, сегодня-завтра ты вернешься в свою квартиру. Но сделай это так, чтоб «сегодня-завтра» могло растянуться на неделю и более. Верни поклонников, пусть встречают, провожают, ухаживают. Твой мент лежит дома, паралич разбил, потому ты не считаешь для себя возможным уйти от него немедленно. Все поняла?

— Нет, но сделаю.

— Умница. Теперь второе, возможно, главное. Ты среди своих друзей сумеешь найти четверых, не болтливых и серьезных?

— Подумаю.

— Постарайся. Надо, чтобы хотя бы один из них был со мной одного роста и телосложения.

— У нас не атлетический клуб, а театр.

— У тебя приятели не только в театре, — парировал Гуров, — а я способен сутулиться. Подумай о гриме для меня, но не театральном, житейском, например, линзы, чтобы я не светился голубыми глазами, может быть, какие-нибудь подушечки заложить за щеку. Тебе виднее, может статься, мне придется исчезнуть.

— Тебя хотят убить? — просто спросила Мария.

— Меня давно хотят убить, но сейчас могут заняться данным вопросом всерьез.

Мария смотрела на Гурова долго, изучающе:

— Скажи, ну зачем тебе такая работа? Это же не жизнь. Как ты терпишь?

— Привычка. Человек способен привыкнуть к чему угодно. Люди десятки лет жили в лагерях, где, казалось бы, невозможно выдержать и дня.

— У них не было выбора.

— У меня тоже небогатый выбор. И прекратим бессмысленный разговор.

— «Давай поженимся», — передразнила Мария. — Спасибо за предложение, оно безумно заманчиво.

Гуров выключил воду, зашаркал, охая и матерясь, к дивану.

— Станислав в холодильник поставил бутылку, я так и не притронулся, налей мне, пожалуйста, стопарик.

— Я решила, что ты вообще бросил пить.

— Так и есть, но сейчас можно, даже доктора рекомендуют.

— С таким талантом и служить в милиции, тебе, Гуров, надо романы писать, в театре играть, а ты черт знает чем занимаешься.

— Женщина всегда права. — Гуров вытянулся и закрыл глаза.

У Игоря Смирнова были гости, четверо демобилизованных парней, отвоевавших в Чечне. Двое были в гимнастерках без погон, двое — в тесных пиджачках, которые сохранились с довоенных времен. Они сидели за столом, выпивали и закусывали, но застолье не походило на обычную русскую пьянку. Сервировано было аккуратно, нарезано и уложено на тарелки, словно ухаживала женщина, которой на самом деле в доме не было. Ребята, прожившие в полевых условиях по два года, особенно ценили чистоту и порядок. Пили не из стаканов, а из рюмок, причем более чем умеренно, только открыли вторую бутылку. Пили четверо, Игорю не предлагали, а когда он было дернулся, старший из гостей, плотный парень лет двадцати пяти, отодвинул рюмку, веско сказал:

— Тебе, Игорь, не можно, забудь, а коли не можешь, мы уйдем. На нас крови хватает, твоей не требуется.

— Одну, за ребят, что там остались, — жалобно попросил Игорь.

— Я сказал. Нету сил терпеть, мы уйдем, а ты решай.

Сидя в грязных «Жигулях», стоявших в квартале от дома, где жил Смирнов, разговор молодых бойцов слушали бывшие оперативники, отставные менты Валентин Нестеренко и Илья Карцев. Первому уже было далеко за сорок, почти пятьдесят, второй лет на пятнадцать моложе, и вели они себя по-разному, соответственно возрасту. Нестеренко сидел почти неподвижно, слушал внимательно. Карцев, маленький, полный и вертлявый, непрестанно двигался, доносившийся разговор слушал вполуха.

— Илья, предупреждаю, — сказал неторопливо Нестеренко. — Я скажу Льву Ивановичу, чтобы он тебя с довольствия снял и гнал к … матери.

— Валентин Николаевич, вот ты был начальником, все не можешь забыть того времени. Ребята сидят, выпивают, пустой треп.

— Лев Иванович сказал, мы должны выполнять. Ему виднее, где треп, где ценная информация.

— Да, все-таки несправедливо с нами, не по-людски, — донеслось из динамика.

— Верно, хоть бы пенсию положили на уровне прожиточного минимума.

— А с кем в России по-людски и когда оно было?

— Про царя не говорю, не знаю, а большевики первым делом своих же, лучших, перестреляли. Вождь народов добивал остатки. В Отечественную кто погиб? Лучшие! Хрущев, Брежнев убивали меньше, однако жить нормально не давали.

— Горбачев Союз развалил!

— Сопля ты безмозглая. Какой Союз, когда он был? Держали людей в намордниках и цепях, как у ловчего рука ослабла, так и порвали все и в разные стороны брызнули. Ты Чечню видел! Россия этот народ исстари изничтожала, а хотим, чтобы они нас любили.

— Брось, сержант, что за народ, когда пацаны из автоматов палят?

— А чего они умеют, в каждой семье по нескольку покойников. А этот наш, мать его в душу, Президент, кулак сжимает, кричит: «Россия была и будет неделимой!» Он царь, ему царство нужно, без него царя не бывает. Потому в окопах гнили, в своих стреляли, по случаю живыми вернулись.

— Вон у Игорька роту своим «Градом» накрыли, а по ящику передали, мол, за истекшие сутки пять человек погибло.

— У него ракетку отнять и жирный зад в окоп засунуть!

Хлопнула дверь, разговор прекратился.

— Что примолкли, орлы? Здравствуйте, приятного аппетита. Молодцы, аккуратно гуляете.

Задвигались стулья, кто-то сказал:

— Здравствуйте.

Другой голос произнес:

— Держись, Игорь, буду звонить.

— А чего так поднялись, словно старшина роты пришел? — спросил Фокин удивленно. — Я бы и выпил с вами рюмашку, и разговору не помешал.

— Бывайте!

— Вам наши разговоры неинтересны.

— Может, посуду помыть? — задержался в дверях старший, глядя исподлобья на Фокина.

— Ничего, ничего, мы с Игорьком управимся. А вам спасибо, что друга не забываете. Заходите, всегда рады.

— А ты, Семен Петрович, словно хозяин распоряжаешься, — неожиданно зло сказал Игорь. — Это мой дом, мои кореша. Ты полагаешь, что за харч купил меня?

— Успокойся, заехал случайно, проведать, знал бы, что дружки у тебя, не заезжал, — миролюбиво ответил Фокин.

Игорь опустился на стул, поник.

Фокин вынул из кармана маленькую плоскую коробочку, прошелся по квартире, поглядывая в свою ладонь, поморщился, перешел в другую комнату, вернулся, провел ладонью по спинке кровати, снял крохотный микрофон, наступил на него, спросил:

— У тебя сегодня, кроме этих ребят, кто был?

— Сестра приходила, как обычно, укол делала.

— Одна?

— Одна? — переспросил Игорь, болезненно поморщился. — Нет, с ней мужчина был, с чемоданом…

Нестеренко крутил между пальцев замолчавший передатчик, убежденно сказал:

— Он, падла, обнаружил микрофон и уничтожил его. Фокин знает, что мы его слушаем. Поехали к Гурову, доложим.

А в квартире Игоря Смирнова Фокин смотрел на поникшего парня, достал из кармана замшевую коробочку, вытряхнул из нее маленькую таблетку, плеснув в стакан воды, протянул парню:

— Выпей, полегчает.

Игорь еще не выпил, уже взбодрился, схватил таблетку, бросил в рот, запил, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза.

Фокин расхаживал по комнате и напряженно думал о том, что Гуров вцепился, теперь не отпустит. Почему сыщик заинтересовался связью его, Фокина, с каким-то мальчишкой? Что сыщик знает или подозревает и как от сыщика избавиться? Подполковник очень не хотел идти на ликвидацию Гурова. Во-первых, такая операция отвлечет Фокина от выполнения основного задания. Во-вторых, ликвидацию такого опытного человека достаточно сложно осуществить. И последнее, закамуфлировать убийство под несчастный случай не удастся. В случае смерти Гурова в Фокина вцепятся генерал Орлов и все лучшие сыщики угро, а это не мальчики, на них через верха не надавишь, начнется война, которая Фокину совершенно ни к чему, но другого выхода он не видел. Гурова необходимо срочно ликвидировать. Конечно, делу можно придать чисто криминальный характер, у полковника достаточно врагов в криминальном мире. Но удастся ли сбить Орлова с правильного пути? Черт его, Фокина, дернул уничтожить микрофон. Второй микрофон, опытный сыщик в такую случайность никогда не поверит. Однако, насколько Фокину известно, Гуров любит работать самостоятельно и о своих догадках и предположениях начальству не докладывает, значит, он унесет их с собой. Следует думать о ликвидации. Повезло, сейчас Гуров лежит дома, его надо ликвидировать в первый-второй день, как он выйдет на улицу.

— Благодать. — Игорь потянулся и встал. — Семен Петрович, дай мне несколько таблеточек, я буду изредка принимать, жизнь становится цветной, веселой.

— Не могу, Игорек, ты примешь чаще, чем следует, или больше, заснешь и не проснешься. Это американский препарат, успокаивающее, но обращаться с ним следует очень аккуратно. Я у тебя бываю почти ежедневно, при необходимости дам тебе сам.

Фокин обманывал парня, в замшевом футлярчике находилось не лекарство, а очень сильный наркотик, который блокировал в человеке чувство страха, придавал необыкновенную силу, но действовал всего несколько часов, затем наступала реакция, сходная с самочувствием сильного похмелья. Человек попадал в зависимость от «благостных» таблеток, становился обыкновенным наркоманом. У Фокина было и сильнодействующее снотворное, и, уходя, он давал Игорю одну таблетку, говорил, мол, почувствуешь себя плохо, прими, заснешь. После такой таблетки Игорь спал по двенадцать-четырнадцать часов, поднимался вялый, но чувствовал себя прилично. Фокин не собирался делать из Игоря наркомана, выдерживал дозировку, держал в зависимости, ждал своего часа. У подполковника были на парня далеко идущие виды. Он берег Игоря, как убийца бережет последний патрон, стрелять можно единожды и только наверняка.

— Ну, о чем вы беседовали, друзья-однополчане? — спросил Фокин, наливая себе рюмку водки. — Вспоминали дни золотые?

— Не надо смеяться, — огрызнулся Игорь. — Ты хоть и отличный мужик и большой начальник, но там не был, тебе наша боль неведома.

— Миллионы людей вернулись с множества войн. О людях написаны десятки талантливых книг, совершенно необязательно учиться на собственном опыте. Я не знаю о вас все, но знаю очень многое. Вы недовольны, возмущены, ищете виновных.

— Ты офицер, знаешь, в армии виноват всегда старший. Есть министр обороны и Главнокомандующий. Они развязали несправедливую войну, бойню. А сами в стороне, подбирают куски. Шакалы. Это тоже в книжках написано?

— Написано. — Фокин кивнул. — А ты знаешь, что львы не охотятся? Добычу добывают львицы. Человек еще более циничен, он посылает в бой своих детенышей. Сколько погибнет — никого не интересует, важен результат.

— Но в Чечне никакого результата нет и не будет.

— Мы с тобой этого не знаем, нам неизвестна цель, которую поставили перед собой львы.

— Я сказал, они не львы! Шакалы! Ты спрашивал, о чем мы говорили? Скажу. В России повелось, какой бы ужас ни свершился, виновных нет. Так мы хотим громко сказать, что виновный есть, и он ответит.

— Министр обороны?

— Лакей в фуражке с галунами. Виноват Сам, Главнокомандующий.

— Допустим. Вы возьмете плакаты, пойдете на улицу, и далеко вы уйдете? Отвечу. До ближайшей психушки. Человек не может бороться с государством, человек сделан из костей, крови, мозга, а государство — из стальных колес и шестеренок. Вас переедут и не заметят, лужу подотрут.

— Ты, Семен Петрович, нас за дураков не держи, мы на дзот грудью ложиться не собираемся. Главный виноват, он и ответит…

— Стоп! — Фокин поднял руку. — Ты, сынок, думай, кому и что говоришь. Меня возьмут раньше, чем вас. Вы пацаны увечные, травмированные, а Фокин — старший офицер контрразведки, о заговоре знал, мер не принял, тюрьма на долгие годы.

— Так я только тебе, Семен Петрович.

— А дружки? Четверо — хоть один, да сболтнет.

— Я о тебе слова ребятам не скажу.

— Ты лучше с ними контакты порви, плохо себя чувствуешь и прочее. А тебе я, как профессионал, скажу. Вы к Самому близко не подойдете, а чтобы снайперский выстрел организовать, американцы в Далласе десятки профессионалов задействовали, до сегодняшнего дня не разберутся, был Освальд один или нет, да и самого Освальда, как известно, мгновенно убрали, так что выброси из головы, считай, у нас с тобой никакого разговора не было.

— Хорошо, разговора не было, а от задуманного я не откажусь. Так что ты ко мне не ходи, сгоришь.

— Ты старших не учи, живи, гуляй больше, болтай меньше. И не думай, что ты в России один обиженный и памятливый. Ты меня понял?

— Понял, — произнес Игорь, внимательно глядя на Фокина.

Только Нестеренко и Карцев, закрывшись в ванной, доложили о результатах своей работы, Гуров не успел еще переварить и обдумать полученную информацию, как раздался телефонный звонок:

— Лев Иванович, здравствуй, Горстков беспокоит. Я из машины, нахожусь в двух минутах от твоего дома. Ты ведь на Никитском, бывшем Суворовском, живешь?

— Здравствуйте, Юрий Карлович, надеюсь, ничего не случилось?

— Нового ничего. Хотелось бы переговорить, а я не хочу, чтобы о нашей встрече жена знала. Коли я рядом, разреши заглянуть?

— Сочту за честь, Юрий Карлович, правда, я наполовину лежачий, но разговаривать это не помешает.

Гуров проводил сотрудников, лег на диван.

Горстков с охранником, таким же крупным парнем, как и хозяин, сразу сделали квартиру тесной.

— Ты пойди, дружок, на кухню, свари себе кофе, пошарь в холодильнике, — сказал Гуров. Охранник исчез, закрыл за собой дверь.

— Ну, как дела, Юрий Карлович? — спросил Гуров и рассмеялся. — Человек еще не придумал более идиотского вопроса.

— Да, вопрос подходящий, — согласился Горстков, устраиваясь в огромном, под стать его фигуре, кресле. — Главное, на него легко ответить: «Спасибо, хорошо». — Он улыбнулся. — Посмотрел я твое жилье, Лев Иванович, признаться, удивлен. Не твое это жилье, совсем не твое.

— У тебя хороший глаз, Юрий Карлович. Юридически квартира моя, а по духу чужая. Я оказал некоторую услугу богатому человеку, несколько месяцев служил у него. Он мою квартирку забрал, а эту оформил на меня. А я, признаюсь, в быту ленив, переделывать мне не по силам, честно сказать, уже привык.

— Оно и понятно. Я к квартире дочери уже почти привык, хотя жить в ней и невозможно. Я тебя о твоей работе не спрашиваю, раз молчишь, значит, сказать нечего, а раз деньги берешь, значит, работаешь.

— Стараемся, Юрий Карлович, — ответил Гуров, стараясь свернуть разговор с опасной темы, спросил: — Как вам дочка понравилась?

— Другой человек, просто чудо сотворилось. Дай ей бог счастья. Здоровенькая и телом, и душой, даже, не поверишь, на мир иначе смотрит, серьезные книги читает. Только понимаешь, Лев Иванович, какая история произошла… Юлия была и ломаная, и капризная, и в голове труха, но к нам с матерью она относилась с любовью, как должно. А сейчас так хорошо себя чувствует, словно в живой воде искупалась, а в глазах холодок, будто мы чужие стали. Я пытался с ней говорить, она, словно черепаха, в панцирь спряталась, не достанешь. Мне неприятно, а с матерью так просто истерика, она твоего имени слышать не хочет. Он, говорит, у меня единственную дочь отнял. Сдается мне, что кто-то о ее происхождении прознал и, чтобы мне насолить, Юлии сообщил. Она девка гордая, ей неважно, что мы не кровь от крови, она других родителей не знает, но ей обидно, что ее всю жизнь обманывали. Зачем я тебе рассказываю, не пойму, тут твое мастерство и опыт помочь не в силах.

— Рассказали — правильно, чем помочь — не знаю, но одна мысль у меня имеется. Причем появилась она давно, но я в этой трахнутой жизни все тороплюсь, и мысль ту отодвинул как второстепенную. Сейчас мы ее на свет божий извлечем, материализуем и проработаем. Пока пустую породу не отмоешь, никогда не знаешь, что в руках останется, золото или туфта. Так что, Юрий Карлович, обещаю при всей своей занятости и болезни, через неделю ты будешь иметь ответ. А жену успокой, ничего не обещай, сошлись на новую жизнь Юлии, мол, со временем все образуется.

— Какая же это мысль? — спросил Горстков.

— То великий секрет, Юрий Карлович, у тебя своя профессия, у меня своя. Ты можешь мне объяснить, как из рубля сто сделать?

— Ну, — Горстков задумался, прикусил губу, — это отнюдь не просто и не каждому дано. Своровать просто, а заработать… На то колоссальный опыт и связи необходимы.

— В моем деле то же самое, так что ты не бери мои заботы в голову, занимайся своими делами, через неделю получишь ответ.

Глава десятая

Только Горстков уехал, Гуров вызвал к себе Нестеренко. Оперативники уже знали опасения шефа, потому бывший полковник вошел, поздоровался и сказал:

— Извини, Лев Иванович, прежде чем будем говорить, я вымоюсь. Движок на тачке забарахлил, пока возился, измазался как черт.

— Да ради бога, — ответил Гуров. — Иди мойся, а я полежу, мне уже лучше, но не очень.

Нестеренко прошел в ванную, пустил воду, Гуров шагнул следом, закрыл за собой дверь.

— Валентин, ты мужик взрослый, аккуратный, потому я тебе поручаю особое задание, оно может показаться тебе не очень обычным, но ты отнесись к нему серьезно. Мы от Горсткова получаем большие деньги, обязаны ему в семейных делах помочь.

— О чем разговор, можем — сделаем, — ответил Нестеренко. — Приказывай.

Гуров обрисовал оперативнику ситуацию, объяснил, в каком порядке, что именно следует предпринять.

— Основная сложность, Валентин, что произошло все более четверти века назад. Кто-то умер, другой переехал, но концы следует найти, — закончил Гуров.

— Понял, шеф, расстараюсь, — кивнул Нестеренко.

— Денег не жалей, но все должно быть доказательно, хотя ни в прокуратуру, ни в суд мы материалы передавать не собираемся, но как сложится — неизвестно, потому будь скрупулезно последовательным.

— Я все понял, Лев Иванович, — ответил Нестеренко.

Они вернулись в гостиную, поговорили о текущих делах, Нестеренко доложил, что прослушивание квартиры Игоря Смирнова ничего не дало конкретного. Выразил свое мнение, что разговоры бывших солдат о мести лишь пьяная, пустая болтовня, что «жучок» сорвали случайно и вообще дело абсолютно бесперспективное, тратить время и силы на него бессмысленно.

— Видимо, ты прав, — согласился Гуров. — Но у нас больше ничего нет. Если только вернуться к Батулину.

— Исполнитель, — презрительно сказал Нестеренко. — Если какой заговор существует, то Батулин не только в нем не участвует, но и ничего о нем не знает. Ты учти, Лев Иванович, Фокин знает, что ты Батулиным занимался, его уже с доски убрали, он вне игры.

— Критиковать и разрушать у нас в Думе мастаки, — раздраженно сказал Гуров. — Ты что-нибудь конкретное, конструктивное предложить можешь? Что плохо, я и без тебя знаю, ты мне скажи, что хорошо.

— Лев Иванович, ты голова, я только руки, ты скажи, я исполню, — обиженно произнес Нестеренко.

— Буду думать, — недовольно сказал Гуров. — А так как ты сейчас ничего не делаешь, то и денег с сегодняшнего дня не получаешь.

Фокин сидел на своей конспиративной квартире, напротив него в кресле разместился мужчина средних лет, среднего возраста, нормального телосложения, одет просто, обычно, как большинство москвичей. Необычным в мужчине были только глаза. Внимательные и сонные одновременно, они словно скрывали некую тайну. Имен и фамилий у мужчины было такое множество, что он сам все не помнил. А в определенном, очень узком, кругу людей сегодня он был известен под совсем неоригинальной кличкой Хват.

Он никогда не сидел, даже не привлекался, милиции и различным органам был неизвестен, хотя профессионалы-розыскники чувствовали, что такой человек существует, так как отдельные убийства объединяла тщательность подготовки, аккуратность исполнения и то неуловимое «нечто», которое чувствует, но не может объяснить профессионал. Хват воевал в Афганистане, где и затерялось его настоящее имя, которое он и сам забыл. Числился среди погибших, хотя тело его обнаружить не удалось. Но таких случаев в Афгане, к сожалению, было множество, человека забыли, словно он не рождался на свет. Отца у него не было изначально, мать тихо спилась, а братьев и сестер она, слава богу, произвести не успела.

Вернувшись из Афгана и выяснив, что он давно похоронен, Хват свои гражданские права отстаивать не стал, в месте своего прежнего проживания не появлялся, купил паспорт, примкнул к небольшой преступной группировке, промышлявшей мелким рэкетом и уличными грабежами. В преступном мире он был новичок, но сообразительность москвича, выросшего на улице, ему подсказала, что его сегодняшние подельники — люди на свободе временные. Хват от группы отошел, переехал в другой район. Деньги еще оставались, но он устроился подсобным рабочим в новый универсам, где сразу обратил на себя внимание своей молчаливостью, тем, что не пил и не воровал. Можно не верить, но такие мужики в России сохранились. Одни верят в бога, других папа с мамой так изувечили, а иные, как Хват, ведут себя так странно из чистого расчета. Опыт жизни на улице и природная сообразительность ему подсказали: метла закона только поверху метет, воровать можно и должно, но человек, как на войне, обязан иметь свой персональный окоп, свою специальность. Он еще до Афгана увлекался стрельбой, особо не отличался, но получалось неплохо. В Афганистане начальство обратило на него внимание, определило в специальный отряд, где Хвата обучили азам рукопашного боя, маскировке на местности, много времени он потратил на стрельбу из разных видов оружия, стал снайпером.

В Москве Хват с полгода жил тихо, нашел одинокую женщину, приобрел крышу над головой. Однажды магазин, в котором он работал, посетили двое сопливых рэкетиров, он решил, что пришло время показать зубы. Мальчишек он изувечил, отнял «ТТ», ждал продолжения, которое вскоре последовало. Появился мужчина средних лет, сказал, что пистолет следует вернуть, и очень удивился, когда Хват, ни слова не говоря, отдал «ТТ», обмолвился, что таких пацанов без мамы даже в школу отпускать рискованно. На него обратили внимание люди серьезные. И надо же такому случиться, что преступную группировку разрабатывал оперативник коррумпированный. Он проверил Хвата по адресному бюро, по всем учетам, выяснил, что такого человека в природе не существует, доложил о нем начальству. Вскоре он попал в поле зрения подполковника Фокина, которому безымянные исполнители были крайне нужны. Они познакомились, Хват произвел на подполковника хорошее впечатление, но с вербовкой подполковник не торопился, решил, что человек никому не известен и неразумно его даже в секретном досье регистрировать, знакомить с начальством, а следует приберечь для личных нужд.

Еще через несколько месяцев Хват совершил свое первое заказное убийство. Ликвидировал он мелкого авторитета, служившего два года Фокину, но в последнее время возомнившего о себе лишнее. Молчаливость убийцы, простота и чистота исполнения, никто ничего не видел. Труп обнаружили в мусорном баке лишь через двое суток после убийства.

За два с лишним года Хват ликвидировал четверых неугодных Фокину человек и приобрел большой авторитет. О Хвате слышали, знали, что он существует, но никто его в глаза не видел. Сам Фокин вступал с ним в личный контакт лишь в крайнем случае.

Сегодня, когда Фокин окончательно решил, что с полковником Гуровым необходимо кончать, такой случай настал.

Они пили чай на конспиративной квартире, слушали запись разговора Гурова с Нестеренко. Прослушав записи дважды, Фокин спросил:

— Какого ты мнения о хозяине?

— Трудно сказать. — Хват пожал плечами. — Ясно, что мужик сильный, уверенный, ищет к тебе подходы.

— Все, что ты слышал, — сплошной театр. Он знает, что его слушают, говорит для меня.

Хват остался бесстрастным, после небольшой паузы спросил:

— Он для тебя опасен?

— Крайне, иначе я бы тебя не беспокоил, — ответил Фокин, решая, какие привести доводы, чтобы убедить Хвата, на какого матерого зверя предстоит охота, начал неторопливо: — Полковник, в сыске третий десяток лет, на него неоднократно покушались, но у сыщика звериное чутье, стреляет с обеих рук, в рукопашной — профессионал. Самое неприятное, Хват: я чувствую, он предвидит, что ты должен появиться.

— Слушай, Семен Петрович, два года назад какой-то мент заманил киллера в бытовку и повязал с оружием в руках…

— Он и есть! — перебил Фокин. — А тот исполнитель был далеко не новичок, и руководили им люди опытные. Теперь ты понимаешь, на какого зверя я тебя вывожу. Не испугаешься?

— Конечно, хорошего мало, с таким волкодавом мне дело иметь не приходилось. — Хват помолчал. — Лучше бы его обойти стороной.

— У нас с ним одноколейка, никак не разъехаться, — сказал сухо Фокин. С одной стороны, он был доволен, что киллер оценил опасность, с другой — предложение Хвата Фокину не понравилось, он фальшиво улыбнулся: — Ну, коли тебе Гуров не по зубам, найдем другого исполнителя, поотважнее.

— Ищи, Семен Петрович, не держи меня за придурка. Ты мне картину честно обрисовал, я тебе честно ответил. Ты что, ожидал, я закричу: ура, мол, с радостью принимаю твое предложение, готов его выполнить сегодня? Ты сам хотел, чтобы я понимал, на какое дело подписываюсь. Я понял, радости от предстоящей работы не испытываю, но и не отказываюсь. Следует договориться о сроках и деньгах. В данном случае я хочу получить сто процентов предоплаты. Возможно, мне после исполнения придется исчезнуть и связь с тобой надолго прервать. Ведь коли он в ментовке в такой чести, после его смерти за исполнителем начнется охота, обвальный гон.

— Так тебя никто, кроме меня, не знает. — Фокин был согласен с киллером, возражал, чтобы сохранить лицо, не показать, что и сам побаивается.

— Никто не знает? — усмехнулся Хват. — Эта хата за тобой числится? Ее вмиг найдут. А я здесь в четвертый раз и прихожу не через окно и не в печную трубу залетаю. Не надо считать, что мы с тобой умные, а в уголовке одни взяточники и придурки. Я сказал, сто процентов вперед, я после дела из Москвы ухожу. На Кавказ подамся, там человека найти невозможно.

Когда Хват назвал сумму, то даже сдержанный Фокин сорвался:

— Ты в своем уме? Я что, по-твоему, банк «Империал»?

— Ты не пыли, командир. — Впервые за все время совместной работы Хват позволил себе разговаривать с Фокиным в подобном тоне. Убийца понял, гэбэшник оказался у стенки, выбора у него нет, а слова, мол, найдем другого исполнителя, только слова.

— Ты, Семен Петрович, представь, какая работа мне предстоит. Следует сегодня же расстаться с моим домом, разъяснить женщине, что у меня имеется семья, я должен срочно уехать в Тмутаракань. Розыскники мою сегодняшнюю хату отыщут быстро. Ты говоришь, меня никто не знает, но мои приметы они получат. Русский. Сразу отпадут все кавказцы. Лет сорока, отпадает молодежь, отморозки, беспредельщики. Среднего роста, нормального телосложения, таких миллионы, но для профессионалов все это немало. Они проверят легенду, по которой я сегодня живу, и установят, что такого человека не существует, и упрутся в Афганистан. Жизнь мне предстоит несладкая, даже на Кавказе я, как человек пришлый, буду светиться. Мне нужны деньги на два-три года. Инфляция, цены тебе известны, и будет еще хуже. Если на выборах Президента победят коммунисты, то они усилят паспортизацию, всех людишек пересчитают, возьмут на учет. В общем, ты не торгуйся, хочешь, чтобы я работу выполнил, плати.

Ты сказал — неделя. Срок несерьезный, я неделю к Гурову близко не подойду. Мне лично следить за ним — легче застрелиться! Ты должен установить за ним наружку. Он ее, конечно, почувствует, однако жить и работать сыщику надо, он будет передвигаться. Вот примерно через неделю я должен знать, где и когда он бывает, на каких машинах ездит, взять его можно только неожиданным подходом, в определенном месте. Всякие слежки и засады для меня исключены, он такого фраера влет вычислит и ликвидирует. Я должен выйти один раз, в определенное время и в конкретном месте. Думай, командир, надо мной крыша не горит.

Четыре дня Гуров «болел» и ломал голову над главным вопросом, зачем Фокину мог понадобиться такой парень, как Игорь Смирнов? Сыщик не сомневался, что Фокин готовит острую акцию, которая повлияет на расстановку сил среди кандидатов в Президенты. Против кого конкретно направлена акция и какая роль в ней отводится Игорю Смирнову? Парень потерял в Чечне мать, сам искалечен, озлоблен, винит в происшедшем вся и всех, таких ребят сотни и сотни. Игорь болен, имеет неустойчивую психику, стреляет посредственно, в качестве снайпера быть использован не может. Конечно, самая естественная и притягательная цель — это Президент. Но каковы шансы у физически несильного, психически неустойчивого, не умеющего хорошо стрелять парня причинить вред охраняемому со всех сторон человеку? Никаких. Сплошные «не». И Фокин это понимает лучше меня, рассуждал Гуров, расхаживая по своей квартире. Однако зачем-то Игорь Смирнов заговорщику нужен, и это неоспоримый факт.

Фокин знает, что я на него вышел и работаю. Он прекрасно осведомлен о полковнике Гурове и, как человек умный и опытный, должен сыщика опасаться. Пока мент за ним наблюдает, Фокин скован и должен принять меры, чтобы от Гурова освободиться. Единственный способ — ликвидировать назойливого мента. Как? У Фокина имеется киллер, заготовленный давно, впрок, на всякий пожарный случай. Самое время киллера расконсервировать и указать ему очередную жертву. Но он наверняка человек опытный и без хорошо продуманной подготовки не бросится на полковника уголовного розыска, имеющего солидную репутацию. Здесь не годится традиционная засада в подъезде, минирование машины или внезапное нападение из подъехавшей или поравнявшейся машины, расстрел из автомата. И нападающих не может быть несколько, задействован будет один человек. Он должен определить точно место и время нападения, значит, предварительно слежка. Но опытный человек знает, что выследить в Москве другого опытного человека в одиночку — невозможно, наверняка засветишься. Выход? Слежку должна осуществлять профессиональная «наружка», на нескольких машинах с радиосвязью, а исполнять будет киллер-профессионал. Теоретически все верно, а практически вилами на воде писано. Проверить можно только одним способом, выехать на улицу и проверить: «поведут» меня или нет. Самому мне профессиональную «наружку» не установить.

Гуров взглянул на часы: скоро приедет Станислав, с ним и обсудим.

Примерно через час раздался условный звонок в дверь. Тем не менее Гуров посмотрел в глазок, убедился, что у двери стоит именно Крячко, после чего открыл стальную дверь. Станислав — человек опытный, знал, перестраховки в таком деле не бывает, случается лишь ротозейство, потому быстро вошел в квартиру, закрыл все замки.

— Привет, Лев Иванович, как спина, передвигаешься?

— Да, полегчало, хочу сегодня к руководству съездить, пообщаться с генералом, — ответил Гуров.

— Тебя отвезти?

— Не стоит, сам доеду, тут до конторы, сам знаешь, всего ничего, — сказал беспечно Гуров, направляясь в ванную. — Пойду побреюсь.

Крячко вошел следом, закрыл за собой дверь.

— Слушаю.

— Я действительно поеду в министерство через два часа. Ты пересядь из своего «мерса», который уже всем известен. Пусть к тебе присоединится Гриша Котов, вы вдвоем проводите меня до конторы и обратно, взгляните, есть за мной «хвост» или нет. Договорились?

— С начальством не договариваются, не девушка. Выполним. Ты какой дорогой поедешь?

Гуров объяснил, Станислав согласно кивнул.

— Я нападение исключаю, — сказал Гуров. — Киллеру требуется время на подготовку. — Он вышел из ванной. — Станислав, значит, я через два часа поеду к Орлову. Ты занимайся своими делами, часам к шести приезжай, надо кое-что обсудить.

Фокин выслушал запись разговора сыщиков, связался с «наружкой», предупредил, что объект собирается выезжать, переговорил с Хватом, хотя понимал, что сегодня киллер не двинется с места.

Хват обдумал сообщение и неожиданно даже для себя решил совершенно иначе. «Вот он, непредвиденный случай. Удача. Гуров, конечно, моего появления ждет, но, как профессионал, прекрасно понимает, что я не брошусь без тщательной подготовки, и сегодняшний день полностью исключает. С умным противником следует поступать глупо, идти от противного».

Гуров вошел в кабинет Орлова, слегка прихрамывая, даже перед другом он продолжал ломать комедию.

— Здравствуй, — кивнул Орлов. — Я тебе четыре дня засчитаю в счет отпуска.

— Согласен, учитывая, что у меня двадцать дней осталось за прошлый год, а пойду ли я в этом, никто не знает. А по закону, уважаемый Петр Николаевич, никакого права не имеете, так как у меня официальный больничный лист. Человека следует жалеть, а не терроризировать.

— Считай, что я тебя пожалел. Докладывай, представляю, сколько ты за четверо суток напридумывал. — Орлов откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы на животе и закрыл глаза.

Гуров коротко рассказал о своих опасениях и предположениях.

— Все? — Орлов выпрямился, глянул недоброжелательно. — Слов много, в руки взять нечего.

— Если я прав, то вскоре ты сможешь пощупать мой труп, — зло ответил Гуров.

— Тебе следует скрыться. А прежде, ты сам говоришь, ближайшие день-два тебе ничего не угрожает, пойди на прием к генералу Коржанову. Он отвечает за охрану Президента, пусть у генералов голова болит.

— Ты, Петр, умный, многоопытный, а временами, словно обычный человек, чушь несешь. К генералу попасть непросто, однажды мы виделись, допустим, он меня помнит и примет. Что я ему скажу, если я тебе толком ничего объяснить не могу. Сейчас генерал занят по самую маковку, ему только и делов, как выслушивать бредни рядового мента. Что у меня имеется против Фокина? Оперативные материалы, что он два с лишним года занимается сбором компры на сильных мира сего? Так агентурки к делу не подошьешь, никакого обвинения не предъявишь. Да ему и по роду службы положено заниматься разработкой высшего эшелона власти. — Гуров помолчал. — Мои догадки и предчувствия? Необъяснимую заботу старшего офицера к покалеченному в Чечне парню? Или вот, я ранее не говорил: Фокин проявляет странный интерес к Евлампию Дубову, кандидату в Президенты. Согласно статистике, Дубов имеет в своем активе семь-восемь процентов избирателей, и по элементарной логике, не должен интересовать прагматичного Фокина, однако интересует. Он сблизился с Николаем Алентовым, вторым лицом в партии Дубова. Это о чем-нибудь говорит? Бред собачий, и только. Можно вывихнуть мозги, предположить, что Игорь Смирнов, политики Алентов и Дубов лишь операция прикрытия. Тогда возникает законный вопрос: прикрытия чего? Ты, старый сыщик, абсолютно прав, у меня, кроме слов, ничего нет, потому мне следует помалкивать.

Хват знал, что Гуров, как правило, оставляет машину в переулке напротив посольства, затем подходит к своему дому и поднимается на лестницу через черный ход. Самое удобное место — это двор. Но двор, он и есть двор, ждет сыщик нападения или нет, а здесь он будет внимателен и осторожен. Потому для засады Хват выбрал невысокий заборчик, огораживающий в середине переулка заброшенную стройплощадку. Машину Хват поставил чуть дальше, выше заборчика. Машина, даже пустая, — фактор настораживающий, а сыщик должен чувствовать себя вольготно и спокойно.

Гуров свернул в свой переулок, видел, как следом повернула машина Крячко, встала на углу. Гуров запер свой «Пежо», незаметно махнул рукой, мол, давай ко мне. Не терпелось узнать, «вели» его по улицам или нет. Гуров шел к дому размашисто, привычно отмечая редких прохожих, вспоминая, как два года назад на него здесь напали пацаны во главе с Мишкой Захарченко. Давно не говорил с парнем, надо бы позвонить.

Хват стоял на коленях за заборчиком, через широкую щель отлично видел приближающуюся статную фигуру. Неожиданно Хвату пришла неизвестно где слышанная фраза: «На всякого мудреца довольно простоты». Киллер ухмыльнулся: когда Гуров поравняется с барьерчиком, между ними будет от силы метров пятнадцать, так что можно выбирать, в какой глаз всадить пулю.

Гуров подходил, что-то насвистывая. Хват поднял пистолет, прицелился, мягко нажал на курок и выстрелил. Произошло то, что никогда в жизни не происходит: Гуров поскользнулся, а так как киллер стрелял в голову, то пуля вонзилась в стену дома, Гуров упал, покатился, но пистолет доставать не успевал, увидел, как Хват выскочил из засады, уже поднял пистолет, когда прогремело два выстрела. В отличие от Хвата Станислав Крячко стрелял из пистолета без глушителя, выстрелы шарахнулись по узкому переулку. Гуров, плохо соображая, что происходит, вскочил, прыгнул в сторону, поднял пистолет.

— Ты не успел, гений, — сказал Станислав, откидываясь на сиденье. — А кто не успел, тот опоздал.

Гуров взглянул на Хвата, у которого пулей снесло часть черепа, не очень твердой рукой отряхнул брюки и пиджак и недовольно сказал:

— Спасибо, конечно, но зачем же так здорово стрелять? Трупы мы и без этого видели.

— Ну, извини. — Станислав выбрался из машины, отер ладонью лицо. — Скажу тебе честно, отвратительное зрелище — наблюдать, как убивают друга.

— Можешь не клясться, я тебе верю.

Они говорили лишнее, так как сказать что-либо умное были не в силах.

— Зайди в ближайшую квартиру, звони в ментовку, — сказал Гуров и сел почему-то не на сиденье машины, а на край тротуара.

В конце переулка завыла сирена, подлетели милицейские «Жигули».

— А вот и наши, — флегматично произнес Станислав.

— Лечь на землю, руки за голову! — Молодой парень в пятнистом комбинезоне стоял, широко расставив ноги, поводил стволом автомата.

— Я сижу, — констатировал Гуров и поднял руки.

Крячко, тихо матерясь, опустился на землю. Вылезший из-за руля милицейский сержант убрал пистолет, как человек бывалый, он уже оценил обстановку, тем не менее строго сказал:

— Брось пистолет.

— Возьми сам в левом внутреннем кармане пиджака, — сказал Гуров. — И попроси своего напарника опустить ствол, у него руки дрожат.

Процедура была долгой, приехал дежурный по городу, следователь прокуратуры, произвели осмотр места происшествия, изъяли из стены пулю, которую выпустил Хват. Учитывая высокие звания участников происшествия, следователь, хмурясь, сказал:

— Господа офицеры, сегодня я вас задерживать не стану, а завтра прошу ко мне. Какие бы вы посты ни занимали, а убийство есть убийство.

— О чем разговор, господин следователь, буду обязательно. — Крячко взял у молодого парня повестку, положил в карман, затем не удержался, подошел к омоновцу патрульных «Жигулей»: — Приятель, выслушай бесплатный совет: когда в следующий раз прибудешь на место происшествия, вылезай из машины не в сторону, где находятся неизвестные, а в обратную. Был бы я бяка, ты бы из машины выбраться не успел, там бы и остался с автоматом на груди.

Когда пришли в квартиру, умылись, сели за стол, налили по стопке, Станислав достал из кармана раздавленный апельсин.

— В рамку и на стенку, какой-то добрый человек обронил и спас тебе жизнь.

Гуров взял расплющенную оранжевую мякоть, зачем-то понюхал, качнул головой.

В дверь позвонили, и, к удивлению сыщиков, в квартиру пожаловал их друг и начальник генерал Петр Николаевич Орлов.

Гуров приложил палец к губам, показал на потолок, провел генерала на кухню, прикрыл дверь.

— С рядовыми я беседую в ванной, но ты генерал.

— Какого черта! — возмутился Орлов. — Сказал бы мне, прислали бы бригаду, твою квартиру вычистили бы до блеска.

— Садись, Петр, извини, у каждого свои недостатки, я люблю, когда меня слушают, если, естественно, я об этом знаю.

— Станислав, налей рюмку водки, расскажите простыми словами, что произошло. Наши сообщения по ВЧ составляют, видимо, китайцы. Суть я понял, рассказывайте.

Гуров кивнул Станиславу, и тот коротко доложил о происшедшем.

— И вы хотите меня убедить, что профессиональный киллер промахнулся с десяти шагов, а ты, Станислав, вел машину и с левой руки засадил убийце пулю в правое плечо и в висок? Да, кстати, у нас какой-то новый помощник прокурора объявился. Парень по телефону выразил недоумение, мол, непонятно, зачем стрелять во второй раз, если у преступника прострелена правая рука?

Станислав не удержался и хмыкнул, Орлов согласно кивнул.

— Я так и ответил, мол, при огневом контакте не очень понятно, попал ты или нет, и вообще, у попавших огонь перед глазами, ствол, а не Уголовный кодекс. Мы отвлеклись, господа сыщики, расскажите мне правду, как все произошло на самом деле. — Орлов выпил рюмку, закусил огурчиком.

Сыщики недоуменно переглянулись, Гуров пожал плечами. Станислав сделал рукой успокаивающий жест, мол, помалкивай, разберусь без тебя.

— Правду? Изволь, Петр Николаевич. — Станислав смотрел на генерала преданно. — Завтра я иду в церковь, становлюсь верующим, соблюдаю посты и бросаю заниматься всякой ерундой, составлять оперативные планы и разработки. Потому что сегодня я уверовал, что Он там, — сыщик указал на потолок, — есть, все видит, всем руководит, а мы, грешники, возомнили о себе, решили: в своей жизни чего-то можем изменить, направить. Небольшое вступление, перехожу к доказательствам.

Крячко налил себе фанты и с удовольствием выпил.

— Значит, я проводил Гурова до въезда в переулок, взглянул, как он припарковался, начал разворачиваться, чтобы ехать по делам, но Лев Иванович сделал мне рукой знак, мол, следуй за мной. Как выяснилось, господин полковник не мог дождаться восемнадцати часов, когда я должен был приехать к нему с докладом. Обычно выдержанный человек не мог подождать два часа? Случайность? Я увидел отмашку Гурова, а по всем законам, разворачиваясь, должен бы смотреть направо и его жеста не заметить. Я случайно заметил, поехал следом.

Многоопытный сыщик Гуров так уверовал в свою гениальность, решил, что раньше, чем через два-три дня, нападения не последует, и, посвистывая, двинулся мимо заборчика, и киллера, и момент выстрела сыщик, попросту говоря, прошляпил. Но в нужное мгновение человек наступил на апельсиновую корку, поскользнулся, и пуля прошла над головой. Гуров сориентировался, упал и покатился. Но все его цирковые кульбиты были напрасны, он не успевал достать из кармана пистолет. Убийца вышел из-за укрытия, держал оружие в руке, расстояние пять метров. Летящие по переулку «Жигули» тоже опаздывают. Человек за рулем, и в тире стреляющий средне, на полном ходу с левой руки стреляет дважды. У машины плохие щетки, лобовое стекло мутное, я стрелял по силуэту. Вы, Петр Николаевич, хотели правду, вы ее получили. Я с завтрашнего дня иду в церковь, от нас в этой жизни ни хрена не зависит. Как бог распорядится, так и будет. Из нас троих — убийца, Гуров и я — все безошибочно рассчитал только убийца, и он мертв, а мы живы.

— Странно, Станислав, впервые в жизни я тебе верю безоговорочно, — сказал Орлов. — Но не надо эту историю рассказывать посторонним, я не хочу, чтобы над моими лучшими сыщиками смеялись.

— Слушаюсь, мой генерал, прибережем для мемуаров, для будущего поколения, — сказал Крячко.

— Что ты выяснил? — спросил Гуров. — За мной слежка велась?

— Жизнью не клянусь, слишком короткий маршрут, но, по моему мнению и мнению Гриши Котова, слежка велась.

— Ну что, Петр Николаевич? — спросил Гуров. — Мне чудится или на самом деле готовится заговор?

— Не размазывай по тарелке, Лева, — сердито пробурчал Орлов. — Как утверждает Станислав, ты и сидишь-то здесь лишь потому, что так бог велел.

— Марадона забил мяч рукой и стал чемпионом мира. Случайность? Но почему-то решающий мяч, пусть и рукой, но забил Диего Марадона, а не русский Иван Пупкин. Так что бог, может, и есть, но класс профессионала тоже дело не последнее.

— Хватит слова говорить, что ты конкретно предлагаешь? — Орлов изобразил раздражение.

— Выпить, — Гуров наполнил рюмки. — А если серьезно, то я, Петр, не бог, потому должен подумать, сейчас соображаю плохо. Как я ни изображаю из себя супермена, я человек живой, до конца осмыслить происшедшее не могу. Я попробую сказать несколько слов, хотя, Петр, ты их не любишь, но иначе я объясняться не умею. Конечно, Фокин растеряется, он тоже человек. Пропал высококлассный исполнитель. Но если не завтра, то через день Фокин узнает, что Гуров киллера убил. Сводка происшествий по городу, разговоры в министерстве, происшедшее в секрете не удержать. Киллер был очень высокого класса, ясно, что его достали из НЗ, что предпримет Фокин, я понятия не имею.

— Могу сказать. — Орлов достал платок и шумно высморкался. — Раз человек решил, что ты ему мешаешь, он тебя в живых оставить не может.

— Спасибо. — Гуров поклонился.

— Не за что, за тобой не заржавеет. — Орлов взял рюмку, на секунду задумался, затем выпил. — Ни у кого, у Фокина в частности, не может быть нескольких исполнителей одинаково высокого класса. Он выстрелил и промахнулся, он не только израсходовал последний патрон, но и предупредил тебя. Лично я, генерал Орлов, не знаю, как тебя взять. А Фокин знает, у него иная мораль. Он решит действовать от обратного. Через третьих лиц он наймет банду беспредельщиков и отморозков, хорошо заплатит, и они в любом месте, не считаясь с жертвами, расстреляют твою машину из шести или более автоматов. И никакое прикрытие, никакая осторожность тебя не спасут.

— Еще раз спасибо. — Гуров вновь поклонился.

Орлов махнул на него рукой:

— Прекратить фиглярничать! Против лома нет приема.

— Отошли его в командировку, — подсказал Станислав.

— Я могу написать приказ о командировании полковника Гурова в Архангельск, отослать на Сахалин. Одно плохо, сыщик Гуров нужен в Москве, иначе ему грош цена, получится, что мы сдались на милость победителя.

— Я могу обосноваться на подмосковной конспиративной квартире, — сказал Гуров.

— Не можешь, — возразил Орлов. — Если задействована профессиональная «наружка», а это пять-шесть оснащенных современной техникой машин, тебе из этого дома незамеченным не уйти.

— Справедливо, но не точно. Я могу уйти от любой «наружки», — сказал Гуров.

Узнав, что Хват убит, Фокин пришел в бешенство, даже заговорил сам с собой:

— Он что, Змей Горыныч о семи головах или невидимка Уэллса? Он всего лишь опер, опытный, хитрый, но живой человек!

Прервав свой бессмысленный монолог, он соединился с наружной службой:

— Где в данный момент находится Гуров?

— В своей квартире, мы его слышим. К нему приезжали генерал Орлов и полковник Крячко, уехали. В квартире его не взять, двери стальные, изнутри засовы, так что тихо открыть дверь невозможно. Идти через окна — открытая войсковая операция. Он прекрасно стреляет, нужны огнеметы, газ…

— Прекратите нести чушь! Ваша задача — наблюдение. Возьмите столько людей и машин, сколько сочтете нужным. Он не может сидеть взаперти бесконечно, он обязательно выйдет на улицу, главное, не упустите.

— Если он из плоти и крови, он от нас не уйдет.

— Насчет его плоти не уверен, а что он придумает какой-то трюк, не сомневаюсь. — Фокин положил трубку, вызвал к себе Батулина.

— Здравствуй, Семен Петрович, я уже слышал. Если бы я верил в нечистую силу, решил бы, что он продал душу дьяволу.

— Красиво, Сергей Витальевич, но не более того. Сережа, пора отдавать долги. Я тебя от Гурова спас, настала твоя очередь. Ты знаком с разными подонками. Найми, через посредника конечно, человек шесть-восемь. Люди нужны грязные, беспринципные, как говорится, отморозки. Заплати им как положено, и пусть они Гурова расстреляют, хоть у стен Кремля или Белого дома, мне безразлично. Судьба исполнителей мне тоже безразлична. Гуров должен умереть!

Группа была небольшая, всего восемь человек, младшему девятнадцать, старшему двадцать два. Звали его Голова, и не только потому, что у парня была бритая шишковатая голова, по сравнению с узкими плечами, чрезмерно большая. Парень умел думать, был хитер и в отличие от остальных членов банды осторожен. Он верховодил бандой не за счет того, что был старше или физически сильнее. Как раз мускулатурой природа его обделила, видимо, в качестве компенсации наградила лишними извилинами в мозгу. По сравнению с остальными Голова был просто умен, и все признавали его превосходство, в банде существовало непререкаемое единоначалие.

В основном они промышляли рэкетом, грабя палаточников и небольшие магазины на территории, курируемой солидными авторитетами. Пару раз с ними пытались разобраться по-хорошему, но приехавшие на «стрелку» солидные люди были встречены шквальным автоматным огнем.

Авторитеты несколько растерялись, будучи сами бандитами, они соблюдали определенные правила игры, границы и некоторые договоренности. Банда Головы малочисленная, мобильная, шастала по городу, творя беспредел на разных территориях. И только какой-нибудь авторитет, доведенный творившимися в его «вотчине» безобразиями, решал раз и навсегда покончить с отморозками, как они исчезали и появлялись через месяц или два в другом конце Москвы. Аналитический центр у авторитетов отсутствовал, информация поступала отрывочная и нерегулярно, договориться друг с другом главарям не представлялось возможным.

Голова имел карту Москвы, на которой наносил пометки, где, когда и что конкретно они сотворили. Он следил: если в районе они убивали члена преступной группировки, то раньше чем через несколько месяцев в этом районе появляться нельзя. Не зря такому парню дали кличку Голова.

Он сидел с двумя подельниками, ковырял вилкой овощной салат, пил минеральную воду. Голова спиртного не употреблял. Подельники же не только употребляли, уничтожали водку декалитрами, но сейчас, в присутствии главаря, ограничились одной бутылкой на двоих, скучали. Он смотрел на сотоварищей с презрением, они на него — с некоторым страхом и одновременно с удивлением. О чем кручинится атаман? Ну завалили вчера малого лет двадцати пяти, говорят, он в законе и из группировки Лялька. Ну и хер ли с этого? Не первый он и не последний.

Голова рассуждал иначе, он знал Лялька, который мстил за своих людей люто. Мстил не оттого, что подчиненных любил и берег, а потому, что был уверен: разреши человеку взять твой рубль, обнаглевший быстро кошелек твой целиком заберет. С территории Лялька Голова ушел, но знал: стоит ему какую паршивую палатку грабануть, Лялек у местного авторитета узнает, чья работа, и банде сядут на хвост. А блатные — не ментовка, их не распознаешь и враз не стряхнешь. Необходимо затаиться, резких движений не делать. Однако деньги на исходе, долго без дела не просидишь, голодать, в водке себе отказывать парни не захотят.

— Слушай, Хрящ, — сказал он сидевшему напротив бритоголовому амбалу, — ты волосья на башке больше не брей, пускай отрастут, — и погладил свою недавно отросшую челку.

— С каких дел? — удивился Хрящ. — Я привык, и люди пугаются, сговорчивыми становятся.

— Тогда повесь на груди табличку: «Я бандит и убийца». Яснее будет. Сказал, кончай башку брить, и баста.

К столику подошел мужчина лет сорока, собой невидный, одет немодно, в костюме да еще в белой рубашке с галстуком.

— Здравствуйте, мальчики, — сказал он мягко, положил руку на плечо главаря. — Саша, отойдем на минутку, разговор имеется.

Голова освободил плечо, откинулся на стуле, глянул на мужчину, вроде узнал, но где и когда видел, не вспомнил. А то, что его самого зовут Александром, попросту забыл.

— Вали, мужик, я тебя не звал, отдыхаю.

— Саша, ты меня подзабыл, отойдем, напомню. Мы с тобой два года назад в Марьиной Роще виделись, — спокойно ответил мужчина, указал на пустой столик. — От разговора тебя не убудет.

Голова вспомнил дело в Марьиной Роще, всплыл и этот фраер, именно по его наводке они завалили какого-то коммерсанта, расплатились с ними баксами. Голова кивнул подельникам, мол, сидите, указал на пустую бутылку, разрешил повторить и отошел с незнакомцем. Тот сел, заказал две чашки кофе, посмотрел на бандита внимательно, оценивающе.

— Ты меня вспомнил.

— Ну? — Голова кивнул.

— Тогда все было в норме, заплатили нормально?

— Не жалуемся.

— Новый заказ примешь?

— Смотря сколько, инфляция.

— Одного человека необходимо ликвидировать. — Мужчина смотрел на бандита вопросительно и, зная Гурова, думал: неужели такой дебил справится с лучшим сыщиком России? Но порой случается, чем проще, тем удачнее.

— Кто такой, его охраняют? — Голова сунул в рот жвачку. Он уже решил, что возьмется за это дело, возьмет с мужика по максимуму, ребята могут разъехаться по родственникам, он, Голова, отправится в Крым загорать.

— Офицер милиции, ходит в штатском, ездит на «Пежо-405» цвета «металлик». — Мужчина достал бумажку, продиктовал номер. — Он без охраны, но его могут негласно сопровождать. Он очень внимателен, аккуратен, прекрасно стреляет.

— Так на хер он нам нужен? — возмущенно произнес Голова.

— Он и нам ни к чему, только тебе деньги не помешают. А за сложную работу и платят соответственно.

— Сколько?

— Так не пойдет, ты исполнитель и должен сам знать, сколько стоит твоя работа.

У бандита запершило в горле, он выпил кофе. Голова понятия не имел, сколько берут профессиональные киллеры, может, десять тысяч, а может, и все сто. Можно сказать, мол, надо думать, посоветоваться с ребятами. Однако рыба может соскочить: «думать», «советоваться», к чему такие пацаны нужны? Для виду согласится и больше не придет, нет, отвечать следует сразу и уверенно.

— Пятьдесят штук, — выговорил он и чуть не поперхнулся.

Заказчик видел, можно договориться и на двадцати, но деньги были чужие, он лишь улыбнулся и спросил:

— А не подавишься? Двести пятьдесят миллионов.

Но Голова понял, что цифру назвал верно и мужик заплатит, и твердо продолжал:

— Укажешь свой дом, твоя семья останется в залог. А то я заказ выполню, может, парней потеряю, а у тебя с деньгами сложности образуются.

Заказчик понял: дебильный головастик совсем не дурак, оценил, в какую рискованную авантюру ввязывается. Однако Фокин, безусловно, заплатит, а в случае неудачи на банду можно и Лялька натравить, слышал, между ними кошка пробежала.

— Согласен, я тебе показываю свой дом, ты мне — свой. Если ты задание не выполнишь, начнешь меня шантажировать, твой адресочек Ляльку шепнут.

Голова непроизвольно дернулся, заказчик понял, что попал в цель.

— Договорились?

— Шлепнуть бы тебя сейчас, на месте, и разговору конец, — процедил сквозь зубы Голова.

— Ты хочешь, чтобы на вас, кроме Лялька, еще и спецслужба повисла? А может, по-хорошему, да — да, нет — нет, выпили по чашке кофе и разошлись.

— Значит, пятьдесят?

— Годится. Только вам самим жертву не выследить. Сейчас его нет в Москве, но днями он должен появиться. Когда он выйдет на работу, начнет жить нормально, я сообщу тебе и передам, так сказать, из рук в руки. И учти, в этого человека следует стрелять быстро и очень точно. Ваши похороны я оплачивать не буду.

Глава одинадцатая

Гуров впустил в квартиру Марию и четверых мужчин, двоих он узнал, видел на экране. Они были слегка подшофе, принесли букет цветов и бутылку виски.

— Ну что, коллеги! — рассмеялась Мария. — Вы хотели видеть моего таинственного возлюбленного. Извольте! Лев Иванович Гуров, нормальный мужик, слава богу, не из наших, разговорами о театре, кино меня не достает.

Мужчины пожали Гурову руку, назвали себя, поглядывали с нескрываемым интересом.

— Очень приятно! Очень приятно! — повторял Гуров. Высокого мужчину в темных очках и в шляпе повернул, понимая, что именно он должен стать двойником Гурова. Точнее, сыщик должен стать двойником актера. — Ну что, господа, располагайтесь, рассказывайте, кто на ком женился, кто развелся…

— Мужики! — возмутился невысокий комик, который и в жизни, без грима вызывал улыбку. — Если у хозяина имеются пистолет и наручники, он считает, ему все дозволено.

— У него еще имеется женщина, какой нет ни у тебя, Лева, ни у меня, — поставленным голосом произнес высокий полноватый брюнет с трубкой.

— И черт с ним! Машка стерва, всем известно, я мужику не завидую, — парировал комик. — А говорить я желаю о выборах.

— Стоп! — Гуров поднял руки. — В моей квартире можно все, нельзя только стрелять и говорить о выборах!

Присутствующие захлопали. Высокий, спортивного сложения мужчина снял шляпу и очки, начал раздеваться. Гуров принес ему свой костюм и плащ, а сам стал одеваться в костюм актера, надел плащ, шляпу, чуть ссутулился. Актер с трубкой взмахнул рукой и торжественно произнес:

— Я утверждаю вас! Снято! Ребята, наливай, сейчас Машка выскочит, заявит, что она опаздывает. Она же говорила, что торопится, заскочит домой на минуту и на репетицию.

— Минута актрисы равна вечности, — разливая виски по пяти стопкам, произнес с пафосом актер, надевший костюм Гурова.

Мужчины чокнулись, Гуров поднял палец, наступила секундная пауза, затем все выпили. Гуров поставил рядом с телефоном магнитофон, нагнулся к самому уху, спросил:

— Вы все поняли?

— Я только выгляжу дураком, порой играю людей недалеких, на самом деле я… — Он скосил глаза на кончик носа, надул щеки, тяжело выдохнул и произнес: — Политбюро!

— Мальчики! Мальчики! — Из спальни вылетела Мария, казалось, в квартире открыли все окна и двери, начался дикий сквозняк. — Вы великие актеры, лапоньки, душеньки, я вас всех обожаю. А ты ложись, я не санитарка, твоя растирка воняет! Пока! Вперед!

В машине наружного наблюдения слушали весь этот гвалт. Седой жилистый оперативник, с черными кругами под глазами, пробормотал:

— Это кто из них про Политбюро высказался? За яйца повешу…

— Подожди, Семен, придет наша власть, разберемся, кто что сказал, кто лишь подумал.

— Внимание! Прекратить разговоры. Их было четверо, каждый смотрит своего.

— Моего смотри — не смотри, спутать только с Винни-Пухом можно, — сказал один из оперативников.

— Заткнись, умник! — одернул старший. — Мне не нравится этот неожиданный визит. Гуров не больно жалует незнакомых людей.

— Так сказали же, баба переодеться заскочила.

Мария и актеры вывалились на улицу, с шутками начали заталкиваться в тесные «Жигули».

— За ними и позвони на квартиру Гурова.

— Ответят, что сказать?

— Представься помощником дежурного, скажи, что через тридцать минут будет звонить генерал Орлов, — ответил старший. — Дай сюда. — Он отобрал у подчиненного трубку. — Ты голоса его не знаешь. — Он поднял палец, призывая к молчанию.

Раздалось три гудка, затем недовольный голос Гурова:

— Петр, ты? Нет! Тогда будьте здоровы, а я болею и лег спать.

Трубку повесили, старший еще долго слушал частые гудки, раздраженно сказал:

— Бросьте этих актеров к чертовой матери, возвращаемся на свои позиции.

Актер, оставшийся в квартире вместо Гурова, отключил телефон, надел плащ, вышел из квартиры, тщательно запер дверь, спустился на лифте и вышел на улицу. Сотрудники «наружки» посмотрели на него внимательно, равнодушно отвернулись.

«Жигули» с Марией и актерами свернули в переулки Старого Арбата, остановились у одного из магазинчиков, мужчины вышли, направились в магазин, закрывая собой входную дверь. Гуров, не останавливаясь, прошел за прилавок, миновал подсобку и оказался во дворе, куда завозят продукты. Рядом с овощным фургоном стояла замызганная «Волга», сыщик открыл заднюю дверь, лег на заднее сиденье.

— Ну как? — спросил сидевший за рулем Крячко, выруливая со двора.

— Менты, они и есть менты обыкновенные, — ответил Гуров, сунул в рот сигарету, но не закурил.

— Обижаешь, нами сейчас занимается не ментовка, иная служба, — усмехнулся Крячко.

— Значит, и в другой службе людей толком не обучили. Такой фокус только фраера могут проглотить.

— Пусть будут благословенны фраера, — начал философствовать Станислав. — Лишь на их фоне мы смотримся людьми умелыми и профессиональными.

Начальник группы наружного наблюдения стоял перед столом Фокина, смотрел в угол, прикидывая, что теперь с ним сделают и на чем окончится его карьера.

Фокин не кричал, не изменился в лице, он с трудом пытался понять, что произошло и что теперь делать? Гуров из-под наружного наблюдения ушел, где находится — неизвестно, ликвидировать его невозможно. Значит, в день «X» Гуров, живой и здоровый, будет на свободе, а этого допустить никак нельзя. Гуров нацелился на Фокина, ясно, как дважды два, — ценной информацией сыщик не располагает, потому как таковой не существует. Но в день «X» Гуров способен выкинуть непредвиденный трюк, так как обладает потрясающей интуицией, совершенно непредсказуем. Существуют полковник Крячко и генерал Орлов, умные опытные сыщики, они, конечно, в курсе нацеленности Гурова, но практически они ничего конкретного не знают. Гуров тоже не знает, но он чувствует и не отступит, а после акции сыщик набросится на подполковника Фокина, и Гурова не удержит вся служба безопасности. Гуров должен в ближайшие дни умереть, а у меня на данный день будет стопроцентное алиби. Крячко с Орловым пеной изойдут, ничего не сделают. У опера-важняка столько кровников, что министры лишь руками разведут, мол, у каждого свой час. Странно, что он при своем характере столько лет по минному полю шел целехонек.

Фокин поднял голову, взглянул на стоявшего перед ним офицера, спокойно сказал:

— Садитесь. — Начальник отделения сел в кресло, страшно удивленный спокойной реакцией всесильного человека.

— На какой же крючок он вас поймал? — спросил Фокин безразлично. — В принципе значения не имеет, однако интересно.

Майор рассказал, ударил себя по лбу:

— Ведь нехитрый прием, когда с его бабой в дом заявилось четверо мужиков, мне это сразу не понравилось.

— Согласен, не очень оригинально, но Гуров в принципе предпочитает делать простые ходы. Где нам его теперь искать?

— Улетел он из Москвы…

— Исключено, — перебил Фокин. — Это равносильно тому, что гроссмейстер, когда его ферзь попал в сложное положение, снимет его с доски. Исключено. Гуров в Москве или пригороде, обязательно с телефоном. Вот номер данного телефона вы и должны выловить. У него группа небольшая.

— Шесть человек, не считая полковника Крячко и генерала Орлова.

— Телефон последних мы прослушивать не можем. Оперативники станут пользоваться автоматами, но поддерживать связь с Гуровым будут обязательно. Ты, майор, не хочешь оказаться на помойке? Я позабочусь, ни одна фирма не возьмет тебя даже рядовым охранником. Ты мне веришь? — Фокин смотрел на майора, не буравил взглядом, не гипнотизировал, смотрел так спокойно и равнодушно, словно перед ним сидел не человек, а стояло пустое кресло.

— Я вам верю, — бумажными губами прошелестел майор.

— Иди, старайся, сроку три дня.

Когда майор исчез, Фокин откинулся в кресле. В последний месяц ситуация в политическом мире так сильно изменилась, что Фокину пришлось резко изменить курс.

Если зимой, ранней весной Фокин считал, что без участия в выборах нынешнего Президента во второй тур выйдет третья сила, а при поддержке Горсткова и стоявших рядом с ним магнатов это будет Евлампий Дубов, то сегодня ясно, что все сложится не так.

Сегодня ясно: победить коммунистов во втором туре может только сам Президент, и никто другой. Фокин вырос, сформировался при коммунистах, но, будучи человеком умным и образованным — тремя иностранными языками не каждый владеет, он понимал, что возврат к власти коммунистов отбросит Россию на десятки лет назад. Да черт бы с ней, с Россией, за многовековую историю чего только с ней не происходило. Но при коммунистах подполковник Фокин станет максимум полковником, да так и будет служить до самой пенсии.

Он долго думал и смирился с тем, что в случае успеха задуманной им, Фокиным, акции к власти придут коммунисты. Следовательно, следует либо от всего отказаться, либо обеспечиться при новой власти мощной поддержкой. Иметь гарантии, а не устную договоренность, пусть даже с лидером коммунистов. Надо, чтобы была петля на шее власть имущего, а конец веревки в руках у Фокина. Только так и никак иначе.

Голова получил от заказчика пять тысяч баксов аванса, жил с ребятами тихо и беззаботно, ожидая команды. Жизнь бандитов не отличалась разнообразием: водка и девочки, затем девочки и водка.

Но в ожидании солидного куша Голова размахнулся широко, конечно, по своим вкусам: никаких платных девочек, ночных баров, казино. Просто много шашлыков и коньяка, много своих драных девок, которых можно иметь за стакан, а если умеешь дать девке по лбу, бери ее и всухомятку.

Однако восемь здоровых молодых мужиков, опять же девочки тоже едят и пьют, короче, деньги кончились. А идти на мелкий грабеж, нарушать договоренность Голова не хотел. Он прихватил с собой одного из парней, позвонил заказчику, подъехал на «стрелку».

Мужчина приехал на скромных «Жигулях», хотя в прошлый раз был в роскошной «Ауди». Заказчик, конечно, знал, что Гуров из-под «наружки» сбежал и на сегодня его безуспешно ищут. Чем бы ни закончились розыски, в ближайшее время знаменитый сыщик не станет разъезжать по городу, и вся задумка с молодежной бандой — лишь потеря времени и денег. Но заказчик отлично знал, какую опасность представляют отморозки и беспредельщики, тем более что он имел неосторожность дать главарю свой телефон. С бандой следует расстаться, но по-хорошему, даже заплатив еще, это невозможно. Заказчик позвонил Ляльку, авторитету, имевшему в своем распоряжении не один десяток стволов. Посредник изначально не попросил помощи у Лялька потому, что оставшихся в живых исполнителей решил ликвидировать сам. А группа авторитета была слишком велика. Посредник знал о вражде между Головой и Ляльком, утром позвонил последнему, сообщил время и место встречи, собрался сам не ехать, но опытный авторитет опередил:

— Ты не вздумай на встречу не явиться. Голова — малый дошлый, он и опережающий дозор может выставить, и чего другое придумать, так что будь на месте в срок. А мы подскочим, падай ничком, жди, когда стрельба кончится.

Очень не хотелось ехать, просто до коликов в животе, но выхода не было, и он на «стрелку» приехал. Встреча происходила на шоссе у лесопарка, в двенадцать ночи. Здесь было темно, как у негра в желудке.

Голова мигнул фарами, его «Жигули» стояли по другую сторону шоссе, метрах в тридцати. Посредник решил слабину не давать и к пацану не идти, перегнулся в салон своей машины, тоже мигнул фарами.

На шоссе высветилась сутулая большеголовая фигура. Бандит шел спокойно, неторопливо, приглядевшись и узнав приехавшего, насмешливо сказал:

— Что-то ты нынче пугливый. Ты объясни, дело собираешься ставить в этом году или у тебя пятилетка?

— Понимаешь, Александр, клиент из Москвы уехал, так что наш договор теряет силу. — Посредник хотел закурить, но от напряжения и страха у него так дрожали руки, что он сигареты сунул обратно в карман.

— Как теряет силу, не понял? — удивился Голова. — Мы неделю не работаем, сидим, словно кролики… Так не пойдет.

— Ну, не неделя, а четыре дня, и аванс я заплатил…

— Плохо, мне такой поворот не нравится. Мне в тебе сегодня многое не нравится. — Голова достал из кармана пистолет. — К чему бы ты для простого разговора согласился встретиться в таком месте? Почему не на Тверской, у памятника Александру Сергеевичу? Красиво. Ты отступные принес?

— А как же, обязательно, — пробормотал посредник, шаря в карманах брюк, хотя деньги лежали в пиджаке. — Действительно, зачем забрались сюда на ночь глядя? Поедем на Тверскую, там у памятника великому поэту я передам тебе пять тысяч долларов. А здесь ты меня ограбишь и убьешь.

Голова почесал стволом пистолета висок:

— Верно. А сейчас мне кто мешает?

В этот момент за поворотом шоссе раздался нарастающий шум моторов. Как минимум две машины неслись на огромной скорости. Они летели по шоссе, расположенному перпендикулярно основной трассе, и на повороте должны были притормозить. Посредник не думал ни о чем, ему стало плохо, он обмочился. Голова решал, стрелять или нет. Вроде следует стрелять и сматываться, а если это милицейский патруль, возьмут с оружием над трупом.

Вопрос решил посредник. Когда машины, визжа шинами и тормозами, вылетели на основную трассу, он не выдержал, упал плашмя на землю. Если бы он простоял еще хотя бы две секунды, то остался бы почти наверняка жив. Из подлетевших «Жигулей» полыхнуло огнем. Голове было бы уже не до мести, а так как машины только развернулись, предатель лежал у ног, бандит выстрелил дважды, бросился к своей машине, но тоже не успел пересечь шоссе. Автоматная очередь срезала его на бегу, полоснула по «Жигулям».

Лялек подошел к трупу посредника, с трудом перевернул на спину, вынул из кармана банковскую упаковку пятидесятидолларовых купюр.

— Смотри, такое дерьмо, а слово сдержал. Этого, — Лялек указал на лежавшего на шоссе главаря, — оттащите в кювет, проезду мешает.

Машины умчались. На следующий день в «МК» была короткая заметочка, что в результате разборок…

«Наружка» не спускала глаз с оперативников Гурова, наблюдали за Крячко и Орловым. Однажды генерал не выдержал, позвонил на пост ГАИ, и машину задержали. Орлов тяжело выбрался из своей «Волги», подошел к задержанным, инспектор ГАИ проверял водительские права, техпаспорт, козырнул и доложил:

— Все в порядке, господин генерал-лейтенант.

— Ваши служебные удостоверения, — не глядя на задержанных, сказал Орлов.

Старший группы, прикидываясь дурачком, хлопал по карманам, говорил:

— Какие удостоверения, паспорта с собой тоже нет.

Орлов жестом подозвал экипаж остановившейся неподалеку ПМГ. Когда лейтенант подбежал, Орлов сухо сказал:

— У меня есть основания подозревать, что эти люди имеют при себе наркотики, обыскать, все на капот машины.

За спиной задержанных встал омоновец с автоматом. Старший группы глянул зло и пробормотал:

— На пенсию собрался, генерал?

И тут случилось невероятное: выдержанный, спокойный, как скала, Орлов влепил парню пощечину, не ударил кулаком, а именно отвесил пощечину, но парень рухнул под колеса машины.

— Ты как разговариваешь со старшим по званию, сопляк?

Через минуту Орлов, забрав четыре офицерских удостоверения «наружки», направился к своей «Волге».

— Господин генерал… Господин генерал, — семенил старший, держась за пылающую щеку. — Мы люди подневольные, нам приказали.

— Вот кто приказал, пусть явится ко мне в кабинет и, возможно, получит ваши ксивы.

Вот и все события, происшедшие за последние двое суток. Все следили за всеми, конкретных результатов ни у кого не было.

Гуров жил в Троицком, что на Клязьминском водохранилище, в семи-восьми километрах от Кольцевой. Дом построил и уже полностью обставил официальный миллионер, хороший знакомый Юрия Карловича Горсткова. Это была шикарная двухэтажная вилла со всеми мыслимыми удобствами, обставленная дизайнером современной итальянской мебелью.

Гуров чувствовал себя здесь как невольный участник мыльной оперы, отрывки которой порой видел по телевизору. Вилла была построена и обставлена изысканно, но русскому человеку, не привыкшему к западной роскоши, было здесь неуютно. Судя по наличию книг и огромного письменного стола, полковник расположился в кабинете. Здесь был роскошный диван, который раскладывался в царское ложе, телефон, ВЧ, компьютер, принтер и, конечно, телевизор.

В доме жили два молчаливых охранника. По одежде, манере держаться и некоторым другим мелким признакам сыщик определил сорокалетних мужиков как людей, некогда окончивших Высшую школу КГБ. Олег и Виталий, так представились охранники, вели себя с Гуровым предупредительно, предельно вежливо, но держали на дистанции. Если он задавал, с их точки зрения, лишний вопрос, то они попросту не отвечали, словно не слышали.

Делать Гурову было практически нечего, редкие телефонные звонки никакой новой информации не содержали, а старую уже столько раз продумал и передумал, что отупел, уже начал плохо соображать.

От безделья он начал изучать округу, но, когда захотел выйти за кованые ворота, Олег моментально оказался рядом и сказал:

— Лев Иванович, мы вас задерживать не можем, но выходить не советуем. Вы разговариваете по телефону, а этот аппарат никак не защищен. Если вас подстрелят, у нас будут неприятности, а у нас с Виталиком дети.

Столь прозаическое объяснение, почему не следует гулять по окрестностям, понравилось Гурову своей прямой откровенностью. Мол, ты, дружище, распоряжайся своей жизнью, как желаешь, только не доставляй нам неприятности.

Гуров рассмеялся, оглядел Олега, который по годам был ненамного моложе сыщика, но, стоя рядом, смотрелся, как боец-первогодок выглядит рядом со служивым старшиной роты. И, видимо, Олег и сам это чувствовал, он ничего не знал о госте, получил лишь указание хозяина. Приглядевшись к походке, манере садиться, поворачиваться, главное, смотреть на собеседника, охранник понял, что поселился волкодав, на которого идет большая охота.

— Парень, — ответил Гуров, редко называвший охранников по именам, — если меня не уложат первым выстрелом, обещаю тебе уползти за ворота, пусть твои детки живут спокойно.

— Лев Иванович, я не хотел вас обидеть. — Олег покраснел, даже начал заикаться. — И за что вы на нас с Виталием косо смотрите, не пойму, мы вроде соответствуем, стараемся.

— Пустяки, Олег, просто настроение херовое, дело у меня не ладится. Тут еще нашлись желающие меня убить, понимаешь. А я этого не люблю. А что это к вам никто из соседей с соседних строек не заглядывает?

Гуров указал на множество уродливых, в основном недостроенных кирпичных особняков, которые тяжело громоздились неподалеку, походили на рыцарские замки средневековья, небольшие крепости. Сыщику порой казалось, что из окна-амбразуры вот-вот появится ствол «максима», мелькнет алая косынка Анки-пулеметчицы.

— Они сами по себе, мы сами по себе.

— Оперативник не должен жить в изоляции, ему грош цена, коли его не знают, не уважают в округе. Я понимаю, у вас с водкой взаимоотношения сложные. — Гуров глянул на охранника, который смутился, тут же взглянул с вызовом, спросил:

— Это почему вы так понимаете? Мы не пьем, не обучены с детства.

— Не надо врать, парень. Очень ты даже пил, полагаю, начал за кордоном, такое с нашими людьми случается. За что из КГБ и выгнали, теперь завязал, уважаю.

Олег смотрел на Гурова недоумевающе, с легким вызовом, одновременно с восхищением.

— Секрет моей информированности очень прост. Я заглянул в бар, там, кроме традиционных виски, водки, коньяка, стоят бутылки с очень вкусными винами и ликерами. Самый непьющий человек рюмочку да употребит, а коли «завязал», значит, было от чего. Это дело ваше, а вот то, что вы не поддерживаете отношений с рабочим людом, что вас окружает, дело мое. Из любого из этих гробов снять меня из снайперской винтовки что в форточку плюнуть. Сколько здесь в округе ни копошится людей, однако все друг друга знают, появление на стройке постороннего, как бы он ни перекрашивался, тут же заметят. Мне отсюда за всем не углядеть, надо, чтобы предупредили, а предупреждать будут своего, чужого не станут. Ты понял, Олег? Пригласи к вечеру пару-тройку бригадиров, дом обмыть, скажи, брат хозяина приехал, желает с соседями познакомиться.

— Так натопчут, Лев Иванович, — возмутился Олег.

— Подотрешь, у тебя служба такая, — холодно ответил Гуров, оглядел охранника недовольно, поморщился.

Фокин созвонился с генералом Орловым, явился к нему в кабинет, готовый терпеть любые унижения, лишь бы получить удостоверения своих людей, минуя генерала Коржанова. Хотя тот, занятый предвыборной кампанией, до которой оставался всего месяц, в посторонние дела не вникал, но начальник главка МВД человек хоть и небольшой, но не посторонний. И Коржанову проще не тратить время на выяснение отношений, а оторвать башку подполковнику Фокину, пожать руку генералу Орлову и продолжать заниматься основными делами.

Конечно, Коржанов оторвет лишь одну из множества голов Фокина, придет время, последний с генералом посчитается. Но до того дожить надо, много чего произойти должно, а подполковничьи погоны, которые, с одной стороны, ничего не значили, с другой — упрощали решение чисто бытовых вопросов.

— Разрешите, господин генерал-лейтенант? — спросил Фокин, входя в кабинет. — Здравия желаю.

— Да-да, — Орлов что-то быстро писал. — Заходи, присаживайся, я сейчас.

Через несколько минут он отложил ручку, захлопнул папку, достал из ящика стола пачку удостоверений, бросил Фокину на колени.

— Держи свое барахло. Учти, я тебе это мирно возвращаю не из уважения к твоему генералу, о тебе и говорить нечего, просто дел невпроворот.

— Уважаемый Петр Николаевич, вы ошибаетесь, парни оказались рядом с вашей машиной чисто случайно, — бормотал Фокин, рассовывая удостоверения сотрудников по карманам и не веря, что все так легко закончилось.

— Ты говоришь — уважаемый, а держишь меня за дурака. Скажи, человек, сорок лет проработавший в сыске, способен отличить «наружку» от случайной машины? — Орлов взглянул на Фокина с любопытством. — Гуров считает, что ты умнее.

— Простите, Петр Николаевич, но вы ведете за мной наблюдение.

— Обязательно! Сравнил божий дар с яичницей. Ты коррумпированный чиновник.

— Слова, господин генерал.

— Когда будут доказательства, ты будешь сидеть не в моем кабинете, а на нарах. А так как тобой занимается Гуров, то ты будешь сидеть на нарах обязательно. Пошел вон! Передай своим пацанам, если я их увижу, то разделаюсь с ними не по закону, а старым милицейским способом.

— Можно передать генералу…

— Пошел вон, я сказал!

Таким образом Фокин получил удостоверения своих сотрудников, заплатив малой кровью, но большими унижениями. Генерал Орлов был включен в «черный список».

Зная, что находится под наблюдением, он ничего в своем расписании менять не стал, заходил к Игорю Смирнову, приносил продукты, сидел несколько минут и уходил. Последний раз он оставил на столе Игоря записку: «Игорек, все в норме, люди готовятся, твое участие в операции будет минимальным. Крепись. Бумажку сразу сожги».

Игорь, изредка подкармливаемый наркотиками, жил как на плоту, который покачивается на небольших волнах то вверх, то вниз. Фокин знал время действия препарата, появлялся вовремя, Игорь ломки не испытывал, лишь полный упадок сил и полное безразличие к окружающему миру и своей судьбе. Только появление на телеэкране Президента бросало адреналин в кровь. Игорь оживал, смотрел на изображение с ненавистью. Прекрасно понимая, что стрелять будет не он, какой из него нынче снайпер, Игорь тем не менее, глядя на экран, не сводил глаз с переносицы Президента. Именно в это место следует засадить пулю. Говорят — он сам не видел, — что шальная пуля, сразившая мать, попала именно в переносицу.

Фокин заглянул на минутку в кабинет помощника Президента Ждана и, подойдя к столу, тихо сказал:

— Необходимо встретиться, Юрий Олегович. Желательно у вас дома, надеюсь, супруга ваша, очаровательная Вероника, возражать не будет?

Помощник Президента не последний человек в любом государстве, а в России, где высокопоставленных чиновников привечают особо, и говорить нечего. А кто такой подполковник Управления охраны? Да плюнуть не на что.

Однако Ждан отложил ручку, закрыл папку с документами, взглянул на Фокина с фальшивой доброжелательностью:

— О чем разговор, Семен Петрович, в любой вечер. Только позвоните предварительно. Сам может задержаться, а пока Он не убудет, мы с места не двинемся.

— Оно и понятно, — кивнул Фокин. — Так я часиков в восемь позвоню.

— Конечно. Если меня не будет, все равно приезжайте. Вероника примет, угостит, а тут и я подоспею.

— Отлично, Юрий Олегович, значит, до вечера.

Фокин вышел. Ждан взялся за голову, вздохнул, пробормотал:

— И угораздило Веронику связаться с таким подонком, он теперь нас обоих за горло держит.

Ждану было невдомек, что его распутная жена в конкретном случае не виновата. Фокин знал бывшего любовника Вероники, покойного полковника Яшина, который по пьянке растрепался о семье Жданов, сообщил, что супруга, что называется, «слаба на передок», а супруг изображает из себя недотрогу, а сам втихую по мелочи берет. Учитывая должность Ждана, Фокин заинтересовался этой информацией, получил фактическое подтверждение нечистоплотности чиновника, с Вероникой пару раз переспал, о чем до сегодняшнего дня вспоминал с омерзением.

Вероника, безусловно, была когда-то очень даже, но те времена канули в Лету. Сегодня рыхлая женщина в возрасте, некогда вожделенные груди болтаются у живота, который обвис, в общем, лучше не вспоминать. При таком теле Вероника к тому же изображала резвую девочку, принимала позы, заставляя восхищаться собой.

Ровно в восемь Фокин вошел в квартиру Ждана, протянул хозяйке букет роз, как бы загораживаясь им от липких поцелуев.

— Цветы роскошные, а ты мерзкий мальчишка. Пропал неизвестно куда, сегодня не мог прийти на час раньше, сейчас мой позвонил из машины, мы ничего не успеем.

Женщина приоткрыла рот, потянулась к Фокину, он отстранился:

— Извини, дорогая, но это все равно, что пригубить рюмку и поставить на место, а я чертовски устал и хочу выпить. Налей мне хорошую порцию простой водки.

— Противный. — Вероника дернула плечиком, прошла к бару. — Так ты к моему кретину и по делам?

— К сожалению. — Он взял у нее рюмку, выпил одним глотком.

Вскоре пришел Ждан, выпил стакан сока, спросил:

— Ты торопишься или останешься ужинать?

— Сожалею, я ненадолго, — ответил Фокин. Они прошли в кабинет хозяина.

— Юрочка, не буду тратить время на вступление, скажи, дорогой, кто варит кашу у коммунистов? — спросил Фокин. — Только не называй имя лидера, я его знаю, кроме того, я не верю в знаменосцев, в этой партии они погибают первыми.

— С чего это тебя интересует КПРФ? Насколько мне известно, ты в штабе Евлампия Дубова, — ехидно заметил Ждан. — Борис их всех задавит, практически уже задавил. Так что твоя суетня — только трата времени. — Ждана раздражало панибратское обращение какого-то подполковника, хотя чиновник прекрасно знал, что Фокин фигура серьезная.

Но теперь, когда команда Президента сделала мощный рывок и не только мелкие демократы, но и сплоченный блок коммунистов начали отставать, Ждан не мог себе отказать в удовольствии и покуражиться.

— Не понимаю, как ты с колоссальным опытом и чутьем поставил на пустую карту?

— Волчок еще крутится, милейший, ставки не прекращены, принимаются, — усмехнулся Фокин. — Ты не ответил на вопрос, кто в действительности руководит КПРФ?

— Иван Корзинкин, — сказал Ждан. — Кандидат в Президенты тебе известен, а в партии правит Иван Корзинкин.

— Ты с ним знаком лично?

— Конечно, я дважды его провожал к Президенту. Ожидая, обстоятельно с ним поговорил.

— Что он за человек? — поинтересовался Фокин.

— Корзинкин? Жадный, хитрый, на пути к цели готов на все. Родную мать зарежет, отца заложит, друзей распродаст по пятаку. Но далеко не дурак и умеет ждать.

— Блестящая характеристика, тебе в КГБ установщиком работать.

— КГБ давно нет, — усмехнулся Ждан.

— Куда же он подевался? — ерничал Фокин и заглянул под стул. — Ну, что исчезло, что осталось, позже выясним. Мне необходимо, чтобы ты завтра же представил меня господину Корзинкину. Предварительно ты ему должен объяснить, что я при скромном звании и должности представляю группу могущественных людей, которые пока предпочитают оставаться в тени. Ты говоришь, он умен, но ты объясни так, чтобы и дурак понял.

На вилле, где находился Гуров, собрались пятеро бригадиров, которые, несмотря на смутное время, вели стройку. Остальные монстры стояли мертво. Хозяева решили, что, пока не пройдут выборы, не определится Президент и корабль России не ляжет на курс, вкладывать деньги в капитальное строительство слишком рискованно. Если нынешний Президент не усидит и вернется старая власть, то послезавтра здесь могут объявиться люди с мандатами, начнут спрашивать, кто строит, на какие деньги? Объявят, мол, земля принадлежит народу, и все, что тут построено, тоже народное, начнется перераспределение, и всему конец. Но пять человек оказались отчаянными, а может, были связаны с банками, принадлежавшими коммунякам, кто знает.

Пять мужиков, от тридцати до сорока лет, сидели за столом чинно, пили и ели аккуратно, поглядывали на Гурова с любопытством, но одобрительно, так как людям импонировало, что человек пригласил их в парадную залу, держался спокойно, пил с ними на равных, уважительно называл по имени-отчеству. Люди были взрослые, понимали, что пригласили их не просто так, предстоит разговор, потому пили со вкусом, но умеренно. Обслуживали обедающих охранники Олег и Виталий, которые своей работой не гнушались, и им было очень интересно, как полковник от цемента, кирпича и штукатурки повернет разговор в нужное русло.

Сделал это сыщик неожиданно и, как обычно, резко:

— Перекусили, голодных нет, давайте покурим, я несколько слов скажу. — И первым зажег сигарету.

Двое тоже задымили, остальные оказались некурящими.

— Ну как, мужики, разбойное наше время нравится? Я имею в виду не кто и чем торгует, а что сегодня убить человека, что два пальца обоссать?

— Дурной вопрос, Лев Иванович, — сразу ответил Иван Максимович, мужик лет сорока, полноватый, но крепко сбитый. — Кому же такая жизнь по душе?

— Говорят, ментов купили, иные в коммерческие структуры ушли. — Гуров выпустил изо рта колечко дыма, оно начало оседать на горлышке бутылки. — Верно говорят, однако имеются и такие, что остались, по мере сил сражаются.

И тут Гуров совершил поступок, который ни один офицер милиции совершить не решился бы. Он вынул свое служебное удостоверение, протянул соседу:

— Взгляни, Илья Петрович, передай соседу, пусть все ознакомятся.

Бригадиры вытирали руки, брали документ осторожно, словно боялись уронить и разбить.

Полковник… Старший оперуполномоченный уголовного розыска по особо важным делам.

Наконец удостоверение вернулось к Гурову, он сунул его в карман.

— Вы люди взрослые, вас нечего предупреждать, что сведения обо мне совершенно секретные. Так что, как видите, не всех купили и сманили, есть которые и остались. — Гуров погасил сигарету, наполнил стопку. — Ну, вздрогнем.

Когда выпили, один из бригадиров, огладив пышные усы и хитро прищурившись, спросил:

— Господин полковник, как понять, что вы, человек в больших чинах, секретных, открылись людям, которых в первый раз видите?

— Ох, Семен Сидорович, считаешь себя сильно хитрым? — Гуров заразительно рассмеялся. — Я за вами неделю внимательно наблюдаю, вижу, как вы в жару и дождь вкалываете. На стройках ваших ни одного пьяного. Ставлю сто против рубля, что сейчас вы за работу ни копейки не получаете. — Он выложил на стол сто долларов. — Кто ответит? Хозяева до конца выборов деньги придерживают. Ну, валюты у вас нет, кладите по пятьдесят тысяч, я на слово поверю.

Никто не шелохнулся, смотрели с уважением, даже восхищением.

— Вот так-то, Семен Сидорович, а ты говоришь, что я вас в первый раз вижу. Я мамонт, и вы мамонты, сохранились, для нас честь и дело дороже денег. Так что знаю я вас прекрасно, иначе бы не позвал, хлеб с вами не разделил. А позвал не без корысти, каюсь, мне помощь ваша нужна. Я в Москве войну начал, противники у меня не пьяные мальчики с пушками, люди серьезные и профессиональные. Я от них до поры здесь спрятался, но они меня отыщут обязательно. Сюда они не сунутся: три ствола. — Он указал на стоявших у дверей охранников, достал из кармана «вальтер». — Им нас не взять, они люди опытные. Значит, посадят они снайпера в этих кирпичных коробках.

Гуров указал на окно.

— Но снайпер человек, он не может пробраться ночью, сутками не есть, не пить. Он придумает для себя прикрытие. Придет открыто, землемер, к примеру, электрик либо еще чего. У него должна быть винтовка, мужики, пистолет тут не годится. Я могу из дома вообще не выходить, но мне надо не только живым остаться, а этого стрелка взять.

— Смелый ты мужик, смотрю, — сказал один из бригадиров. — Только не пойму, мы здесь с какого краю?

— Кирилл Евгеньевич, вы на стройке всех людей знаете, каждый новый, да еще городской — уверен, убийца в рабочую униформу рядиться не станет, — светится. Он, конечно, винтовку держать не будет, прежде, чем к вам прийти, а ему необходимо при дневном свете свою позицию определить, он оружие может припрятать либо закамуфлировать. Допустим, под треногу, если он землемером прикинется, как-нибудь еще, у них опыт богатый.

— Значит, наша задача бандита выявить, а вы его поймаете.

— Ловят, приятель, бабочек, а преступников задерживают.

— А коли мы его сами возьмем…

— Стоп-стоп! — перебил Гуров. — Я к вам не лезу печную трубу класть. А от моей работы беда случится небольшая — печка не будет гореть либо дым не на улицу, а в дом потянет. Разломал, переложил, и всех делов. А вы на моем месте угробитесь, детей сиротами оставите. Приказ. Все служили и знаете, приказ обсуждению не подлежит. Увидели неладное либо пахнет нехорошо — дорогу перешел, стакан кваса выпил, у нас всегда имеется. Ну и хватит о кладбище. Что там, на первенстве Европы по футболу, светит нам или как?

— Нам всегда светит, только в нужный момент фонарь гаснет, — сказал кто-то, и все рассмеялись.

Некоронованный генсек КПРФ Иван Иванович Корзинкин не очень внешне соответствовал своему популярному имени-отчеству и довольно пошлой фамилии. Лицо действительно простое, русское, чуть курносое, скуластый, блондинистый, а вот одет он был вполне цивилизованно, и от сверкающих ботинок до галстука на генсеке ни одной совковой вещи не проглядывало.

На служебном столе компьютер и факс, другое дело, умел он ими пользоваться или нет. Усаживаясь в кресло напротив, Фокин сразу отметил, что руки у хозяина ухоженные и вчера лопату не держали.

— Здравствуйте, Семен Петрович, рад познакомиться, — сказал хозяин, но из-за стола не вышел и руки не протянул.

— Здравствуйте, Иван Иванович, — ответил Фокин, — у меня разговор к вам серьезный, лучше, если вы свою телефонную артиллерию переключите на секретаря.

Хозяин не шелохнулся, сухо произнес:

— Я вас слушаю.

— Зря вы так. Пока ваш лидер не Президент, на сегодняшний момент вами детей пугают, а шансы ваши, прямо скажем, так себе. Честно, нечестно, но Борис вас придавил. Вот с Чечней замирится, и вы со сцены уйдете.

— Мне говорили, что вы человек серьезный, а что наглый, утаили, — спокойно ответил Корзинкин, но руки его выдали, начали без надобности листать лежавшие на столе бумаги.

— В России человек коли честный, прямой, неприятное говорит, то сразу наглый.

— Честный, прямой, наверное, вы еще что-то собираетесь сказать?

— Ваши телефоны не прослушиваются? Не знаете? Вы их отключите от греха. — Фокин поднялся, достал из кармана сканер, прибор для обнаружения скрытых микрофонов, прошелся по кабинету, задержался у телефонных аппаратов.

— Хорошо, — вздохнул он, — если нас слушают, вы, Иван Иванович, пострадаете значительно больше, чем я, персона скромная.

Хозяин взглянул на Фокина, и вся галстучно-рубашечная оболочка с Корзинкина слетела. На подполковника смотрел умный и хитрый мужик, вчерашний партаппаратчик среднего звена, человек, никому и никогда не верящий, постоянно ищущий собственную выгоду. Он вышел из-за стола, сказал:

— Голова разболелась, пройдемся по воздуху.

Неподалеку был небольшой парк. Они сели на скамейку. Партайгеноссе неожиданно достал из кармана кусок хлеба, стал кормить голубей.

— Вы не выиграете выборы, сегодня это понятно умным, через две недели станет ясно последнему дураку, который всегда голосует за сильнейшего, — сказал Фокин. — Проиграв в июне, вы проиграете навсегда, через некоторое время последние сумасшедшие умрут. Вы станете маленькой кликой оппозиции, будете смешить народ, хотя вас просто перестанут слушать, как перестали ходить на партсобрания и в Мавзолей. Сейчас перед вами последний вагон уходящего поезда, а я тот человек, который протягивает вам руку и говорит: «Садитесь и рулите».

— Пока вы нам ничего не протягиваете, а говорите о наших похоронах, — возразил Корзинкин, под натиском Фокина партийный босс потерял уверенность, голос его звучал совсем не так, как в роскошном кабинете.

— Допустим, по некоторым причинам нынешний Президент снимет свою кандидатуру и не будет участвовать в выборах.

— Полная чушь!

— Я сказал — допустим. В такой ситуации вы придете к власти?

— Если Марс не столкнется с Землей.

— Прекрасно. Если вы придете к власти, вам придется восстановить КГБ. Выборы выборами, но опираться на кого-то необходимо.

— Наверное, восстановим, я так далеко не заглядывал.

— Но для того чтобы восстановить КГБ, не надо смотреть далеко, достаточно видеть, куда ногу ставишь, чтобы не сломать себе шею при первом шаге.

— Ваша фантазия неудержима. Хорошо, я восстановлю КГБ.

— Тем более что это очень просто, достаточно громко свистнуть и крикнуть: «Все по местам». Короче, если вы приходите к власти, я хочу быть председателем КГБ.

— У тебя губа не дура, — не сдержался Корзинкин, а опомнившись, лишь тихо рассмеялся. — Не будем делить шкуру неубитого медведя, я тебе дарю медведя живьем.

— А не пожалеешь? — Фокин тоже перешел на «ты».

Неожиданно партийный функционер осознал, что с ним ведут предметный, очень серьезный разговор, все происходящее не фикция, не бред больного воображения. Сидящий рядом человек знает нечто, чего он, фактический руководитель КПРФ, не знает. Конечно, пост председателя КГБ — не шутка, огромная сила, но ведь взамен предлагают трон. Если он, Иван Иванович Корзинкин, не согласится, этот таинственный человек пойдет в другой кабинет, врагов хватает, и тогда он, которому предложение было сделано первому, останется у разбитого корыта.

Все мысли партийного руководителя настолько легко читались на его лице, что Фокин чуть не сплюнул под ноги и подумал: вот такую гниду я уговариваю, а умного и порядочного Гурова приказал убить. Нет, все-таки на нашем шарике что-то не ладится или он не в ту сторону вертится.

— Допустим, я согласен, — стараясь произнести слова веско, сказал Корзинкин.

— Тогда допустим, что вы уже генеральный секретарь правящей партии, — ответил Фокин.

— Не понимаю, вы хотите гарантий? Но никаких гарантий я в данной ситуации дать физически не могу.

— Так лишь кажется. Вы можете на своем фирменном бланке написать собственноручно обязательство примерно такого содержания. Что я такой-то сего числа, сего года обещаю господину имярек, что в случае, если нынешний Президент по каким-либо причинам не будет участвовать в президентских выборах и на них победят коммунисты, фракция гарантирует господину имярек должность председателя КГБ во вновь сформированном правительстве. Число. Подпись.

— Я никогда подобного обязательства не напишу, — повысил голос Корзинкин.

Терпение Фокина кончилось, он крепко обнял сильной рукой рыхлые плечи партийного босса, сказал:

— Зачем кричать? Голубей распугал. А обязательство ты напишешь, деваться тебе некуда.

Глава двенадцатая

Шестнадцатого мая, в четверг, оперативники собрались в кабинете Крячко. Обычно они парами с раннего утра выезжали на объекты, за которыми вели наблюдение. Сегодня Станислав собрал ребят вместе. Он за долгие годы так привык, что всем руководит Гуров, что не очень ловко чувствовал себя в роли начальника. Необходимо принимать конкретные решения, а не сидеть в стороне, отпуская ехидные реплики и порой служа громоотводом.

Работа велась нудная, однообразная, теоретически дать результатов не могла: как машины ни меняй, а противник знал, что за ним наблюдают, практически всех ребят знал в лицо. Когда человек не верит в успех, он расслабляется, теряет внимание, становится неосторожным — это закон. А Гуров вчера сказал, мол, вы там рты не открывайте, до выборов ровно месяц, их время поджимает, они должны активизироваться.

Визит Фокина к Ждану засекли, встречу подполковника с руководителем КПРФ Корзинкиным отследили, но, о чем они беседовали, осталось неизвестным. Направленных микрофонов подслушивания у милиции не было, как повелось исстари, что гэбэшники имеют современную технику, а менты работают на «телефункенах», так оно и осталось. Министры меняются, а оборудование оперсостава остается на доисторическом уровне. Правда, благодаря мэру автопарк сильно подновили, теперь колеса на ходу не отваливаются, и на том спасибо.

— Гурову не звонить, только в случае крайнего ЧП, один звонит из автомата, другой стой на улице и гони всех к чертовой матери, вплоть до драки.

— Надоело, Станислав, зря хлеб жуем, нет ничего и не будет, — сказал Геннадий Веткин, который после ранения чувствовал себя отчасти героем, позволял себе высказаться.

— Когда часовой стоит на посту, так по полгода ничего не происходит, в один погожий день его находят с отрезанной головой, — ответил Станислав. — Чья бы корова мычала, ты подставился, как последний фраер. Игорь Смирнов живет нормально?

— Ничего нормального, — ответил Григорий Котов, его длинная худая фигура еще больше ссутулилась, и без того неулыбчивое лицо нахмурилось. — Молодой парень, хорош собой, с девками не встречается, дружки ходить перестали, сидит в четырех стенах, изредка выберется в сквер неподалеку, с ребятишками несколько минут поиграет, голубей покормит и назад в камеру.

— Ну, насчет девочек ты, Гриша, знаешь, парню мошонку оторвало, — сказал Крячко.

— Ну и что? Несчастье, конечно, но женщины не только для этого дела существуют, — несогласно пробурчал Котов. — У меня порой соблазн познакомиться с какой-нибудь дивчиной, объяснить, что с парнем такое несчастье произошло, пусть сама пойдет, в гости напросится, чаю вместе попьют, она ему сготовит чего, обогреет. Любому мужику женщина необходима.

— Гриша, если ты такой умный, чего ты столько молчал? Найди парню девчонку, может, он оттаивать начнет. А Фокин бывает?

— Как часы, через день, сумки таскает, такой папаша, в жизни не найти. Не к добру это.

— Вот и Гуров считает, что не к добру, только понять Фокина мы не можем. К чему-то он парня готовит, как-то хочет использовать.

— Ладно, а что Батулин?

— А ничего, — ответил Илья Карцев. — Живет, служит, иногда приводит к себе женщин, не проституток, по-моему, у него страсть к провинциалкам. Молоденькие, с чемоданами и баулами, но внешность специфическая. Такие из Урюпинска приезжают Москву покорять, вскоре на Тверской стоят, а то и у трех вокзалов шастают. Батулин, пока они в Москве не обвыклись, через свою койку пропускает, день-два, не больше. Имеется у него серьезная дама, но та при деньгах и муже, нашего клиента держит для развлечений. Я их разговоры по телефону пару раз слышал, полагаю, она ему деньжат подбрасывает, но держит строго, он там права голоса не имеет. Скукота, Станислав.

— То не нам с тобой решать, Илья, — резко сказал Крячко. — Ты мне в последнее время не нравишься. Я тебя как-то у дома объекта видел одного, типичный филер, таких в плохом кино показывают. Ты запомни, коли Лев Иванович сказал, что горячо, значит, горячо, вот-вот вспыхнет. И не твое свинячье дело данный вопрос обсуждать. Не нравится — иди на все четыре стороны, я на твое место вмиг оперативника найду.

— Да ты что, Станислав? Да я за такие деньги висеть сутками вниз головой согласен, — быстро сказал Карцев, а сам подумал, вот тебе и капитализм, платят, и рот не открывай. Раньше хоть на оперативке, даже на партсобрании можно было вякнуть. Толку, конечно, никакого, но все душу отвести, теперь молчи, иначе выгоним, другого найдем. Наемная сила и ни черта больше.

Станислав скрытое недовольство Карцева заметил, решил при случае Гурову сказать, что хоть и молодой опер — Илье было лишь тридцать пять, — а уже изъездился.

— Чапаев, — обратился Станислав к своему старому приятелю Василию Ивановичу Светлову, с которым отпахал не один десяток лет в МУРе, — ты шофер, улицу видишь лучше этих пацанов. То, что нас «водят», сомнения нет, но, по твоей прикидке, сколько машин задействовано?

— Шесть точно, — ответил Светлов. — Но уверен, что больше.

— Понятно? — Станислав оглядел собравшихся. — Если бы мы занимались пустым делом, кто бы бросил против нас такие силы? Или вы считаете, в других службах автопарк и оперативники не считаны?

— А чего они ждут? Если шестнадцатое число, то рано начали. А чего еще? — больше себя, чем кого другого, спросил Нестеренко.

— Валентин, если бы знали, то были бы умными, — ответил Станислав.

— А что Лев Иванович по этому поводу?

— Либо сам не знает, либо говорить не хочет. — Станислав поднялся. — С завтрашнего дня переходим на круглосуточное дежурство.

— Станислав, побойся бога, — пробормотал Веткин.

— Это вы побойтесь бога, за ничегонеделание, считай, каждый на машину заработал. Я добавлю один экипаж, сутки работаешь, сутки отдыхаешь. Пошли, пошли, менты поганые.

Генерал Орлов получил указание выделить двадцать офицеров для руководства охраны силами МВД первого оцепления, сопровождающего кортеж Президента. Он собирается выйти в народ в том самом месте, где в девяносто третьем поднимался на танк. Дата выхода не называлась.

Орлов понял: этого и ждут, это и чует Гуров, удивительное чутье у этого мальчишки. Генерал никак не мог привыкнуть, что Леве, по его представлению, голубоглазому, наивному мальчику, давно пятый десяток и он — полковник-важняк, имеет огромный авторитет среди старослужащих милиционеров, определенный вес среди солидных авторитетов и воров в законе.

Никто среди ментов не знал, хотя агентура и шептала, как на одной очень серьезной сходке, где авторитеты и воры в законе делили власть, один старый, но крепкий вор сказал:

— Льва Ивановича бы сюда, он бы нас быстро рассудил.

На сходке прошел шепоток, кому-то объяснили, кто такой этот Лев Иванович. Неожиданно молодой голос крикнул:

— Я вашего мента при первой встрече порешу!

Седой сплюнул под ноги, ответил:

— Мне лично он жизнь спас, на меня уже сто вторую повесили со всеми отягчающими, а Гуров вмешался, исполнителя отыскал, мне пятерик общего режима, через три я на воле.

— Ну и целуй его в задницу, а для меня мент, он и есть мент.

Мнения тогда разделились, чем закончилась сходка — неизвестно, но через месяц группу воров у рынка из автомата расстреляли, а спустя немного времени кафешка, в которой собрались авторитеты, взлетела на воздух.

Все бы ничего, пусть бьют друг дружку, но сколько мирных граждан при этих разборках погибло, никто не считал. А кто знает, не говорит.

Орлов по ВЧ позвонил Гурову, сообщил новость.

— Ты генерал, ты и решай, — сказал Гуров. — За жизнь Президента отвечает Коржанов. Ты можешь ему сообщить, что имеются оперативные данные и прочее. Лично я уверен, что мы Президента потеряем. Я от него далеко не в восторге, но он Президент России. И потом, Петр, я сто лет в сыске проработал, однако, когда убивают людей, не люблю. Извини.

— Бог простит, Левушка. Что ты предлагаешь?

— Оставить как есть, я Фокина сам перехвачу.

— Если нет, полковника Гурова убьют, а генерал Орлов знать ничего не знает. Виновата охрана, их, лбов, больше, чем фонарных столбов. Может, скажешь чего?

— Не знаю я! — Гуров сорвался, повысил голос: — Они только в тот день и проявятся. Ты мне только сообщи, в какой день Царь в народ пойдет.

Последние дни Гуров на веранде не показывался и к окнам не подходил, настроение было мерзейшее, словно паралич охватил. Конечно, несерьезно, но Гурова больше всего бесило сознание, что Фокин покушение продумал и просчитал, а он, сыщик, не в силах разгадать, что к чему.

Снайпера Гуров практически исключил: что годится против опера, не годится против Президента. Охрана все чердаки и подходящие окна прочешет, на учет возьмет, снайперу показаться будет невозможно. Может, какая-нибудь сверхсовременная радиоуправляемая ракета? Запустят ее где-нибудь за десять верст, лови, коли можешь. Но при чем тут Фокин и мальчишка Игорь Смирнов? А они наверняка фигуры центральные. Последняя встреча Фокина с лидером КПРФ не могла быть пустой или случайной.

Гуров часами обучался играть на бильярде, получалось хреново. Олег, человек играющий, спускался в бильярдную и разделывал сыщика под орех. Однажды Олег прибежал, махнул рукой:

— Лев Иванович, стоит взглянуть.

У двух строений напротив особняка, в котором они жили, стоял заляпанный грязью шикарный «Мерседес». Четверо мужчин, один из которых был явно старший, в униформе сегодняшних миллионеров — длинное пальто, отличная стрижка, в руке кожаная папка или саквояж, черт не разберет. Гуров полагал, что это огромный бумажник и в нем носят деньги. Два амбала-качка, понятно, охрана, и мужичок, неприметный, но шустрый, возможно, водитель. Осторожно ступая, стремясь не испачкать обувь в рыхлой земле, группа обошла один дом, второй, скрылась в глубине строящегося городка.

— Я номер машины записал, — сказал Олег. — Проверим. Сейчас недвижимость не покупают, выборов ждут. Народ осторожный, зачем деньги платить, если завтра у тебя могут все отнять.

— Но стрелка среди них нет, — убежденно сказал Гуров. — Значит, это просто знакомство с местом действия.

В доме зазвонил телефон. Гуров отошел от шторы, снял трубку:

— Слушаю.

— Лев Иванович, судя по всему, вчера вечером захватили Илью Карцева, — быстро сказал Крячко.

— Гости уже появились, — спокойно ответил Гуров. — Надеюсь, они Илью не изувечили?

— Успокойся, Лев Иванович, раскаленными щипцами пользовались наши предки, сейчас все происходит гуманно.

— Не говори, Станислав, я такие щипцы года два назад довольно близко видел, — ответил Гуров и, избавляясь от кошмарных воспоминаний, тряхнул головой.

Положив трубку, сыщик подошел к бару и, к удивлению охранников, выпил солидную порцию виски без льда, не запивая соком, словно воду.

— Ну что, орлы, отдых кончился. — Гуров все-таки взял маслинку. — Давайте мозговать, где он свою позицию определит, откуда он меня брать будет?

Накануне вечером Илья Карцев выскочил из машины у своего дома, зашел в новый сверкающий универсам, который недавно появился на месте вонючего замызганного гастронома. Чем там торговали ранее, чем торгуют теперь, рассказывать не имеет смысла, так как любой сегодня это знает. Продукты упали на прилавки враз, как падает ливень, цены поднялись тоже враз, как после ливня и положено. Цены медленно росли, люди тихонько роптали, но покупать ранее неизвестные продукты не отказывались, аппетит ни у кого не пропал.

Карцев сам наблюдал, как старушка, кляня Ельцина и всю власть скопом, покупала сыр, долго выбирала, морщилась, наконец, ткнув корявым пальцем, который семьдесят лет перебирал гнилую картошку, сказала:

— Мне грамм триста, можно чуть больше, — и произнесла название французского сыра, которое Карцев и выговорить-то не мог.

В универсаме царили чистота и порядок, сновали изящные девушки в форменных платьях, очереди, естественно, никакой не было. Бери что пожелаешь, отправляйся в кассу, здесь, правда, набиралось по два-три человека. Но все автоматическое, самое современное, кассирша наманикюренными пальчиками берет вашу покупку, проводит по какому-то окошку, щелк, там выскакивает цифра, покупатель получает чек и, довольный, отправляется домой.

Однажды жена Карцева спросила:

— Илья, а где копченая индейка?

— Какая индейка? Не покупал я никакой индейки.

— Не морочь голову, в чеке написано «копченая индейка» и цена, между прочим, немалая.

Карцев работал в милиции не первый десяток лет, понял сразу. На Западе могут придумывать любую систему, русский человек воровал и воровать будет, он лазейку найдет. В данном случае система воровства была проста, как апельсин. Человек, набравший тележку продуктов, не станет проверять по «слепой» ленте чека, какой товар он брал, а какой ему просто вписали.

На следующий день Карцев решил обратиться к директору. Оперативник прекрасно знал, что никаких юридических прав он не имеет, он товар получил, ушел, а была у него копченая индейка или нет, неизвестно. Ему просто хотелось посмотреть директору в глаза, понять, что это — совместное предприятие или разовая частная инициатива? Ни к какому директору Карцева не пустили, бездельник-служащий, болтающийся по холлу, был крайне недоволен, что его беспокоят, ушел, отсутствовал минут десять, может, он и не к директору ходил, а заглянул в туалет пописать, вернувшись, строго сказал:

— У директора совещание.

И Карцев сразу успокоился, все встало на привычные места, никелированные прилавки, изобилие товаров, слов нет, но как в торговле воровали, так и продолжают воровать. Как покупатель был в этом магазине никто, так он и остался никто. Все нормально. Правда, жители близлежащих домов быстренько сообразили: получив чек, скрупулезно сличали написанное с наличием. Однако девочки в кассах тоже не так просты, во-первых, они быстренько запомнили постоянных покупателей, мгновенно освоили методы известного Шерлока Холмса. Эту тетку с поджатыми губами и в очках трогать опасно, а тот мужик в распахнутом плаще и с улыбочкой до ушей — элементарный козел, ему можно рояль вписать, он не заметит.

Карцев зашел в универсам, вынул из кармана бумажку, на которой жена написала, что следует купить, все пунктуально выполнил, поставил корзинку перед кассиршей, она все быстро просчитала, отложила в сторону, сыщик взял чек, хотел его изучить, девушка мило улыбнулась коралловыми губами и сказала:

— Обижаете, мы все вас прекрасно знаем.

Фактически это было признанием в том, что кассиры жульничают, но девушка обаятельно улыбалась, а сыщик смутился, сунул продукты в матерчатую сумку, которую носил всегда с собой, вышел из магазина, сделал несколько шагов и потерял сознание.

Первая мысль, когда Карцев пришел в себя, была про два десятка яиц, которые теперь наверняка превратились в огромную яичницу.

— Вот… — И он длинно выругался. — Я оступился, ударился головой, где я, мать вашу? — И тут он только сообразил, что сидит в кресле, руки и ноги крепко пристегнуты, комната небольшая, без мебели и никого нет, он один.

Небольшое кругленькое тело Карцева напряглось, он сразу понял: ремни рассчитаны и на человека посильнее. ГБ. Совершенно ясно. И нужен им телефон Гурова, отчетливо понял он. И я отдам телефон, никуда не денусь, потому что время героев, умирающих под нечеловеческими пытками, прошло. Да мне и пыток не выдержать, честно признался Карцев. А теперь сделают пару уколов, и я заговорю как миленький. Слава богу, кроме номера телефона, я ничего не знаю.

За спиной скрипнула дверь, раздались шаги нескольких человек.

— Очнулся, голубчик. Я говорил, мужик крепкий, скоро очухается.

— Что же ты, падла, в гестапо устроился? Эдакая халтурка на стороне, подрабатываешь. — Карцев ощущал легкий озноб и прилив сил, странно, но страха не было. А он прекрасно знал, что большой смелостью не отличается.

— Не груби, дорогой, прилив сил сейчас пройдет, ты станешь обыкновенным человеком, — произнес умеренный голос, справа появилась фигура в белом халате с марлевой повязкой на лице.

Карцев, как мог, повернул голову, увидел подкатившийся столик на колесиках, на котором лежали лишь шприц, ампулы и металлическая белая посудинка, в которую мы сплевываем, сидя у зубного врача.

— Илья, мне надо получить ответы на несколько вопросов, и ты мне на них ответишь. Предлагаю сделать это добровольно, иначе я тебя заставлю. Это не очень больно, однако неприятно.

— Пошел бы ты, дорогой. — Карцев выматерился. — Имеешь свободное время, тренируйся.

— Твоя воля. — Человек в белом закатал Илье рукав, протер спиртом вену там, где обычно делают укол, взял шприц, наполнил его из одной ампулы, перетянул руку резиновым жгутом, в общем, все, как обычно.

Когда он ввел иглу в вену, Илья сначала ничего не почувствовал, но вскоре по всему телу разлилось тепло, даже жар, глаза застелил туман и тут же рассеялся. Илья подумал, что жить очень даже хорошо, сейчас бы рюмку хорошей водки и никаких забот.

И тут же рука врача поднесла к его губам стакан, от которого аппетитно пахло.

— Отстегни руки, я буду вести себя хорошо, — сказал миролюбиво Илья. — Никогда не пил из чужих рук.

— Я тебе верю, Илья, — браслеты на руках отстегнулись.

Он взял стакан, понюхал, понял, что в нем виски, и с удовольствием выпил. Врач протянул ему блюдце с солеными орешками. Тепло все сильнее растекалось по телу, выпив немного, Илья почувствовал себя пьяным, захотелось поговорить.

— Доктор, что ты все за спиной стоишь, присядь рядом, выпей стаканчик. А охранники могут убираться, я человек мирный, да и ноги у меня пристегнуты.

— Илья, ты отличный парень, а о семье не думаешь, тебя из магазина давно ждут, беспокоятся, ты позвони жене, скажи, поскользнулся, ударился головой, легкое сотрясение, сейчас тебя обследуют, к утру будешь дома.

Врач поставил на колени Карцеву телефонный аппарат.

— Яйца, наверное, все разбились, — сказал Карцев с сожалением. Набрав номер, услышал испуганный голос жены:

— Илья? Ты жив, что с тобой, ты где? — Все вопросы она выпалила разом.

— Жив, родная, что со мной сделается? — весело ответил он. — Поскользнулся, головой шарахнулся, видимо, в Склифе я, обследуют, говорят, ничего страшного.

— Ты соображаешь, что сейчас три часа ночи, а ты подъехал к дому около восьми. Станислав телефон оборвал, звонит каждые десять минут, в Склифосовского тебя нет.

— Ну и ладно, какая разница! Станиславу скажи, чтобы пыль не подымал, с каждым может случиться. Вот эскулапы утверждают, что к утру я дома буду.

Доктор разъединил разговор и спросил:

— Кто такой этот Станислав?

— Хороший мужик, только уж начальником стал, много о себе думает.

— А Гуров?

— Ну, Лев Иванович голова, слов нет. А откуда вы его знаете?

— Может, он тоже беспокоится, позвоните ему, скажите, мол, все в порядке.

Неожиданно у Карцева сильно заболела голова, во рту стало сухо, и он сообразил, что не в больнице, его захватили люди Фокина, и, может, он сам стоит за креслом, ждет, когда Карцев наберет номер Гурова.

— Эх, дорогой, да вам снова неважно! — Врач вновь наполнил шприц.

Каким-то боковым зрением и чутьем Карцев увидел, что лекарство ему будут вводить другое. Ему вновь мгновенно пристегнули руки, сделали укол, врач, стоявший справа, пропал, а Илью потянуло в сон, голова была еще тяжелой, но боль прошла. Он заснул, может, и нет, сон и явь смешались. Илья чувствовал, как к его вискам прилепили какие-то датчики, за спиной зашаркали, о чем-то говорили, затем виски начало жечь, не очень сильно, но чувствительно, знакомый голос за спиной спросил:

— Первая цифра телефона — единица?

Сознание еще больше затуманилось, перед глазами плыли огромные цифры. Карцев не помнил, что он говорил, и вскоре заснул.

Гуров расхаживал по огромной гостиной роскошного особняка. «Значит, они меня достали, иначе и быть не могло. Что они сделали с Ильей, не изувечили? Сейчас такие методы в спецслужбах ушли в прошлое. Но вполне могли превратить мужика в идиота. Необходимо заставить себя об этом не думать. Впервые главной ценностью является моя жизнь. Киллер. Всего лишь человек с винтовкой, не более того. Они знают, что нам известно, что Илью захватили, ждут, что рвану из этого дома, конечно, готовы».

Зазвонил телефон, Гуров снял трубку.

— Здравствуй еще раз, это я, — сказал Орлов. — Я подошлю пару машин с ребятами, тебе следует переехать.

— Ошибаешься, Петр. Во-первых, они этого ждут, во-вторых, нельзя бесконечно защищаться. Они будут гоняться за мной, либо достанут, либо наверняка парализуют. Надо им врезать, напугать, и это можешь сделать ты. Я знаю твои принципы, уважаю их, но, повторяю, они играют по другим правилам, у тебя выбора нет. И дело не в моей персоне и даже не в Президенте, им необходимо доказать, что они не всесильны и не смогут восстановить старый порядок.

Орлов положил трубку, понял, что Лева прав, и подумал о том, мол, в голову никогда не могло прийти, что мальчишка сумеет, посмеет взять его, Орлова, за горло. Он вызвал секретаря.

— Слушаю, Петр Николаевич.

— Соедини меня с этим… как его, черт побери! С майором Батулиным из Управления охраны. — Орлов положил трубку, забарабанил толстыми короткими пальцами по столу.

— Петр Николаевич, — раздался голос Верочки. — Батулин проводит совещание, просит позвонить позже.

— Подожди, я сам буду говорить. — Орлов снял трубку. — Генерал-лейтенант Орлов, передайте Батулину, я настойчиво рекомендую ему подойти к телефону.

— Батулин слушает, здравия желаю, господин генерал-лейтенант, я же передал…

— Слушай, серунок, — перебил Орлов, — если ты моментально не приедешь ко мне, я пришлю в твою контору конвой и тебя доставят в наручниках. — Он так ударил трубкой по аппарату, что тот треснул.

Такое случалось не впервые. Верочка быстро вошла в кабинет, профессионально осмотрела аппарат и равнодушно сказала:

— Я сейчас вызову мастера, вы знаете, Петр Николаевич, все за ваш счет, вычтут из оклада.

— Почему из моего, а не из твоего или из оклада мастера? — почему-то весело спросил Орлов. — Вы меняете аппараты, должна быть гарантия.

— Железных телефонов не делают. Кофе или рюмку коньяку?

— Догадайся.

Верочка открыла шкаф, налила рюмку коньяку, поставила на стол бутылку минералки, стакан.

— Это для вашего гостя.

— Тогда приготовь валидол.

— Всегда при мне. — Верочка весело улыбнулась и ушла.

Батулин приехал быстро, вошел, поклонился, занял предложенное кресло.

— Значит, так, — начал без предисловий Орлов. — Чтобы через час Илья Карцев был в этом кабинете, иначе через два часа твой пистолет с твоими пальчиками, заключения экспертов лягут на стол прокурора города. Я не люблю грозить, парень, но бандитские правила установили вы, так хлебайте полной ложкой. Я отобрал у Гурова материалы на тебя. Они здесь, — он ткнул пальцем в свой сейф. — Лева сказал, что я пожалею. Гуров всегда прав. Если вы Карцева тронете, я с вас шкуру спущу, так и передай Фокину. Ни один мент не испачкает о вас рук, и плакаться в жилетку генералу Коржанову оснований не будет. Вас порвут на стельки уголовники, беспредельщики. У нас имеется среди них агентура, и мы найдем нужные слова. Убирайся!

— Господин генерал-лейтенант!

— Я включил часы, время идет. Торопись!

Пошатывающегося Карцева вывели из подъезда на улицу, он походил на сильно выпившего человека, который передвигается автоматически. Он и окружающий мир видел, как пьяный, люди и предметы двоились, уплывали в туман, земля под ногами поднималась и опускалась.

— А еще в галстуке, — сказала проходившая мимо старушка.

— Такой наверняка будет голосовать за Явлинского. Все демократы — алкаши, — высказался немолодой мужчина, тащивший на плече коробку иностранного происхождения. — Какого-нибудь виски с утра нажрался, ему русское ничего в глотку не лезет.

Охранники подвезли Карцева к МВД, поставили его у колонны, вручили его удостоверение частного сыщика постовому.

— Старшина, позвони генералу Орлову, скажи, что груз доставлен. Телефон генерала записан.

Милиционер глянул испуганно на державшегося за колонну мужчину, на незнакомое удостоверение, хотел спросить, а нужен ли генералу такой гость, но охранники уже сели в машину и укатили.

Орлов смотрел на спящего в кресле Карцева с удивлением, но и раздраженно.

— Верочка, а чего мы с ним будем делать?

Девушка возмущенно повела плечами, она не знала, что оперативник абсолютно трезв, но догадывалась, что и пьян он не от беспутства.

— А зачем нам что-либо делать? Станислав в кабинете, пусть забирает своего ненаглядного, не я же его буду таскать?

— Я не комод, меня не надо таскать, — неожиданно ясным голосом произнес Илья, поднялся из кресла, но тут же упал обратно.

Пришел Крячко, подхватил приятеля, отвел в свой кабинет.

— Где тонко, там и рвется, — сказал он, усадив Илью на место Гурова, чтобы парень мог опереться руками на стол и положить голову. — Как они тебя определили? На Гришу Котова или Валю Нестеренко они не кинулись.

— А ты, Станислав, полагаешь, что против современной химии человек способен устоять? — слышал и говорил Илья отлично.

Станиславу стало стыдно, но он ответил, как считал нужным:

— Устоять нельзя, а вот дать себя захватить в центре Москвы на многолюдной улице… Что теперь говорить, ребенка обратно не родишь.

Фокин вернулся с приема рано, около шести вечера. Смокинг, белоснежная рубашка со стоячим воротничком, галстук-бабочка, все как положено. Обед был устроен в честь пятидесятилетия одного из высших функционеров КПРФ в шикарном ресторане. Оркестр исполнял старинные довоенные песни, пели не кривляющиеся мальчики под фанеру, а настоящие исполнители, некогда народные и заслуженные, сегодня обидно забытые, голоса у них звучали прекрасно, пели они задушевно. Когда исполнялись замечательные военные песни, некоторые из гостей, хотя и не воевали, украдкой вынимали платки, смахивали слезы — песни юности всегда трогают, а уж в таком исполнении и подавно.

Проститутки отсутствовали, в основном жены-ровесницы и подруги, которые, хотя и были полноваты и совсем не молоды, смотрелись приятно. Никто не напился, один воин-орденоносец принял на увешанную орденами грудь лишнего, так его тихо и интеллигентно увели, объяснив, мол, ничего не поделаешь, возраст.

Лидер, как и полагается, произнес речь, говорил почему-то о войне, которую они, присутствующие, выиграли, защитили родную землю от супостатов, а сегодня ее разорвали на части и распродают клочьями американцам. Но они, коммунисты, не допустят и встанут, как тогда, в сорок первом, понадобится, лягут под танки. Все это звучало особенно трогательно, так как подавляющее число гостей родилось намного позже войны, а их отцы служили в армии политработниками, шли позади наступающих и стреляли в спины людям испугавшимся, замешкавшимся.

Обед получился впечатляющим, несколько ностальгическим и очень патриотичным. Когда начали расходиться, то человек десять-пятнадцать, переглядываясь, довольно улыбались и понимающе кивали друг другу — люди ехали в баньку, где их ждали девочки и остальные услады нормальной жизни.

Во время обеда Иван Иванович Корзинкин познакомил Фокина с Лидером. Видимо, знакомству предшествовал разговор, так как Лидер придержал руку Семена Петровича, внимательно посмотрел в глаза и, улыбаясь, сказал:

— Приятно видеть на нашем скромном обеде своих противников, как здоровье Евлампия Дубова?

— Спасибо, не жалуется.

— Голосов не хватает? Ничего, пусть терпит, молодой, его время придет. Коля Алентов еще не женился на дочке Юрия Карловича?

— Молодые, нерешительные, да и погулять хочется, — отшутился Фокин.

— Ну, знаешь, такой брак — не прогулка в загс и в церковь. — Лидер легко перешел на «ты». — Он сродни подписанию международного договора. Скажи Николаю, чтобы он дурака не валял и вопрос форсировал. И пусть в ближайшие дни найдет меня, разговор есть.

— Передам, — пожал плечами Фокин. — Однако, хотя Евлампий имеет смешное имя и держится рюхой, но мужик он самостоятельный, и вряд ли Николай может на него повлиять.

— Я подберу ему в моем правительстве подходящую должность, обсудим, так и передай.

— Хорошо. — Фокин поклонился и подумал, что если не он, никому не известный подполковник, то этот дебил будет иметь не правительство, а кучку галдящих в Думе депутатов, потому что в случае поражения на выборах крысы, как и положено, побегут с тонущего корабля.

Корзинкин взял Фокина под руку и зашептал:

— Ты ему, безусловно, понравился, и все видели, как долго он с тобой разговаривал.

И точно, стоило Фокину остаться одному, как к нему начали подходить незнакомые люди, чокаться бокалами с шампанским, представляться, говорить всякие пошлости. Один здоровенный мужик сжал его локоть, дохнул перегаром и прошептал: «Хайль!»

С обеда Фокин поехал не домой, а в контору. В своем скромном кабинете переоделся, когда, робко постучав, на пороге появился Сергей Батулин.

— Здравствуйте, Семен Петрович, как прошел обед?

— Привет, Серега, обед прошел нормально, меня чуть было не приняли в нацистскую партию, да чистого бланка под рукой не оказалось. Ты этому старому пидеру Орлову звонил?

— Зачем? Парня доставили, все нормально.

— Следовало позвонить, мол, мы свое слово держим. Они что же, тебя на этом крючке всю жизнь держать будут? А Гурова мы все равно уберем и поднимем такой крик в газетах, мол, авторитеты сводят счеты с лучшими офицерами милиции, что ничего пенсионер нам не сделает. У него есть агентурные подходы к разбойникам, у меня они тоже имеются. Шепнем, что стрелок из другой группировки, они между собой толковище затеют, им будет не до нас с тобой.

— Семен Петрович, вы говорили, что я вам понадоблюсь, приказывали дождаться, — в обращении к шефу он постоянно сбивался с «ты» на «вы».

— Поедем на кладбище, покажу тебе скромную могилку, дней через десять под ней заберешь чемодан с баксами.

— А когда именно, как я узнаю?

— Тебе позвонят.

— Кладбище, могилка, проще встретиться в центре, в толпе, да поменяться чемоданами, — рискнул возразить Батулин.

— Лучше, чтобы домой принесли, но посредник рядом с кладбищем живет и ехать в город не желает. И основания у него для того достаточно серьезные.

Поехали не на роскошном «Мерседесе» Фокина, а на скромном «Москвиче» охранника. Батулин понял: Фокин не желает афишировать поездку. Митинское кладбище располагалось сразу за Кольцевой, кажется, в тех краях и прописка была московская. Пошел восьмой час, шоссе уже пропустило основную массу дачников, проезжали последние грузовики да деловые, у которых не было ни утра, ни вечера, ни даже ночи.

У ворот кладбища машину оставили, купили какую-то рассаду, цветочки с клубнями, и с пристойно-скорбными лицами вошли вовнутрь. Любое кладбище, даже не имеющее вековой истории, мраморных роскошных памятников и тенистых аллей, все равно действует на нормального человека успокаивающе, напоминая, мол, и тебя не минует обитель сия.

— Дорогу запоминай, — сказал на ходу Фокин. — Крайняя левая до самого конца. — И пошел чуть впереди.

Зачем-то и водитель-охранник поперся, но Фокин его не остановил, а Батулина это дело не касалось. Шли они довольно долго, люди встречались все реже, вскоре вообще аллея опустела. Для посетителей, в основном женщин пожилых, уже наступил вечер.

— Дерево видишь? — указал Фокин на развесистое дерево неизвестной Батулину породы. — Ориентир. За ним шагов пять.

Он подошел к скромной могилке с жестяным крестом и скромной дощечкой, на которой довольно коряво было написано имя и фамилия какого-то Якова Ямщикова. Фокин оглянулся, опустился на колени, перекрестился, копнул заготовленной палкой землю, сказал:

— Взгляни.

Батулин присел рядом, тоже перекрестился. Выстрела, который походил на хлопок, он не услышал, пуля вошла ему в затылок. Батулин завалился на бок, вторая пуля пронзила висок, она была уже ненужной, но в каждом деле существует определенный порядок.

Фокин поднялся, на своего ближайшего помощника даже не взглянул, оглянулся, отряхнул брюки.

Охранник-убийца тщательно протер пистолет, сунул его под труп. Инсценировать самоубийство никто и не собирался.

Возвращались другой дорогой, говорили о постороннем. Только усаживаясь в «Москвич», Фокин сказал:

— Твоя баба все еще спит?

— Уверен, — ответил убийца, — она после трех стаканов отключается часа на четыре.

— Выпей, ложись рядом, пусть она поднимется первой, позовет тебя опохмелиться. Это она хорошо запомнит. Хотя я не думаю, чтобы тебя беспокоили, но на всякий случай.

Вернувшись в Москву, Фокин вновь переоделся в смокинг и отправился в ресторан, затем в казино, где его прекрасно знали, и с десяток людей могли искренне подтвердить любые его показания.

Гуров твердо решил: его задача не уйти от киллера, не убить его, а захватить живым. Он почти наверняка ничего не знает, заказ поступил от третьего посредника. Однако сыщик был убежден: захват киллера — сильный психологический удар. Фокин уверен, человек ничего не знает, но в любой уверенности существует трещинка. А вдруг? Не должен знать и не может. А вдруг?

И тут у сыщика появилась шальная, глупая идея: а что, если инсценировать его, полковника Гурова, убийство? Старо, как колесо телеги, ни один профессионал, пока достоверно не убедится, не поверит. Не ложиться же Гурову в гроб и не устраивать похороны? Это издевательство над десятками приятелей и сотнями сослуживцев, этого ему никогда не простят. Оперативная комбинация — одно, а святыня — понятие иное. Однако колесо телеги как ни старо, крутится до сегодняшнего дня, возит картошку, капусту и арбузы с дынями. Нахальный, грубый ход — тоже ход и требует ответа.

Гуров решил, что да, как инсценировать, про это будем думать, а киллера необходимо выявить и захватить. Во время захвата и «погибнет» легендарный сыщик. Смахивает на театр, но в театр ходят тысячи людей, где по-настоящему смеются и плачут. Умные знают, что кинжал деревянный, а человека все равно жалко, известно, занавес опустится, парень грим вазелином сотрет, пойдет чай пить, а может, и водку трескать. Но ведь так натурально, просто сил никаких нет.

Надо такой натуральный спектакль поставить, чтобы Фокин зарыдал в голос. Подсознательно знает, что пистолет палит холостыми, а сердце разрывается от боли. Тем более так хочется, чтобы этого сыскаря скорее пришили.

Известно, каждый театр начинается с вешалки. Прежде чем начать спектакль, требовалось изловить главного исполнителя, то есть киллера.

Машины могли подойти к вилле только по шоссе. Даже если жертва выйдет через боковую дверь, миновать открытое пространство метров в пять-десять невозможно. Для хорошего снайпера выстрел в человека с расстояния семьдесят-восемьдесят метров — все равно что хорошему футболисту пробить одиннадцатиметровый в ворота, в которые забыли поставить вратаря.

Гуров устроил себе у окна удобное лежбище, раздвинул портьеры, на подоконник поставил цветок и устроился здесь с биноклем. Сыщик твердо знал, что снайпер в одном из кирпичных гробов, стоявших через дорогу. Когда-нибудь эти монстры станут домами, а возможно, их разрушат и растащат по кирпичику, все зависит от исхода выборов шестнадцатого июня: вернутся к власти коммунисты, и тогда… Гуров потряс головой, словно прогоняя дурной сон. Сыщик уже все просчитал, и точно, что с ним лично будет тогда. Он уволится на пенсию, уедет к родителям и начнет строить сарай или коровник, как батя скажет. Он женится на молодой местной дивчине, родит, как минимум, двух ребят и будет вспоминать сегодняшний день, когда он, сидя в кресле, осматривал недостроенные дворцы нуворишей и мог в любой момент схватить пулю, как кадры старого кино.

А пока он внимательно изучал окна-бойницы и знал: все зависит от терпения. Любой человек в конце концов теряет чувство опасности и бдительность.

Сыщик прикидывал, где бы он сам залег в аналогичной ситуации.

— Лев Иванович, к вам пришли, — раздался с порога негромкий голос Олега.

Гуров отложил бинокль, поднялся с кресла и вышел из гостиной. У черного хода на пороге в поношенной спецовке и резиновых сапогах стоял один из бригадиров, которые обедали здесь два дня назад.

— Здорово, начальник, — с заметным акцентом сказал бригадир. — Меня Степаном зовут, мы давеча калякали…

— Здравствуй, Степан, я тебя помню, проходи, садись, хочешь стаканчик?

— Благодарствую, мне рассиживаться некогда, а в рабочее время я не употребляю. Я тут поутру, часиков в пять, одного человека видел. Он вроде бы рыбачить приехал… Может, вам неинтересно?

— Присядь, Степан. — Гуров силой завел бригадира в комнату, усадил в кресло.

— Да замараю все…

— Глина не кровь, отстираю. Так мне все очень интересно. Значит, около пяти появился рыбак, как я понимаю, человек вам незнакомый.

— Ясное дело. — Почувствовав, что его слушают внимательно, бригадир заговорил увереннее: — Мужик ладный, одет справно, только, думаю, откуда он идет? Автобус еще не ходит, до него верст шесть шагать, такой мужик должен на машине приехать. Так чего он к воде не скатился, машину далеко оставил, пехом прет? Не складывается. Ну, коли вашего бы разговора не было, я бы досыпать пошел, — он смутился, — я по нужде во двор вышел. Смотрю, мужик ходко идет, не скажешь, что дачник поутру гуляет, а башку воротит все вправо, на эти кирпичи смотрит, однако не останавливается, открытого интереса не проявляет. И еще, рыбалка у нас удочками несерьезная, а у него брезентовый чехол, удилище торчит, а в низу мешка явно тяжелое, он даже рукой придерживает. Ну, он по дороге пошел, за деревьями скрылся.

— Степан, а если к заливу сходить, взглянуть, рыбачит он или нет? — сказал Гуров.

— А то, — ухмыльнулся бригадир, — я обулся и к воде спустился, нету его, он на залив не выходил, там место открытое, укрыться негде.

— Спасибо, Степан, с меня ящик водки, работай и выбрось из головы, остальное моя забота.

— Обижаешь, командир. — Бригадир подкрутил рыжий ус. — Ежели я не зря всполошился и тот «рыбак» по твою душу заявился, я полагаю, он строительство должен обогнуть, между домов вернуться к шоссе. Вон в том и том доме, — бригадир указал здания, — на втором этаже настилы шаткие, скрипят. Самый подходящий третий справа, к нему опять же от линии провод перекинут, считай, электричество имеется. Ну, лампочку он зажигать не станет, а чайник подогреть сможет. Все.

— Огромное спасибо, Степан, ты настоящий оперативник.

— Был оперативник, — усмехнулся Степан. — Брать стрелка надобно через вход из сада, там пока двора нема. — Он кивнул и ушел.

В три ночи Олег подменил полковника, и Гуров отправился спать, но заснуть не мог. Совершенно не к месту сыщик вспомнил, что обещал Горсткову доложить о рождении Юлии свои соображения. Возникшую у сыщика версию проверял Нестеренко, связи с оперативником не было. На этой мысли Гуров и заснул. Через три часа он поднялся, сменил охранника.

Сутки, как и обычно, когда сидишь в засаде, растягивались в бесконечность, на часы, чтобы не расстраиваться, лучше было не смотреть. Но в семь утра, когда уже давно рассвело, в окне дома, на который указал бригадир, мелькнул огонек, значит, все в цвет. Остался какой-то «пустяк»: взять вооруженного преступника. Снайперская винтовка, возможно, однозарядная, и, если киллер выстрелит, чтобы дослать патрон, нужно время. Но что однозарядная — не факт, к тому же у него вполне может иметься и пистолет. Конечно, киллера легче подстрелить, но, по замыслу сыщика, человека лучше взять целехоньким.

Гуров пригласил охранников на совещание. Виталий, здоровенный амбал лет под тридцать, решительно заявил:

— Я вас уважаю, Лев Иванович, но по договору с хозяином мне положено дом от воров и хулиганов охранять. У вас, как я понимаю, дела серьезные, у меня сын недавно родился.

— Поздравляю, — спокойно сказал Гуров. — Сын — это прекрасно, я тебя понимаю. — Странно, однако подобным заявлением Гуров остался доволен.

Что человек трусоват, лучше выяснить раньше, чем позже, к тому же многолетняя практика свидетельствовала: человек, прилюдно заявлявший о своем страхе, в критические моменты оказывался, как правило, на высоте, вел себя достойно. Что не всегда случалось с отчаянными парнями, казалось бы, не боявшимися ни бога, ни черта.

— Как сына назвал? — спросил Гуров с улыбкой.

— Василием, в честь деда, — ответил Виталий и смутился, он ожидал, что полковник начнет выговаривать, стыдить, издеваться.

У Олега на скулах проступили пятна, но он молчал.

— Любому нормальному человеку страшно, плохо, коли он пугается вдруг не вовремя, а когда предупреждает, он вполне порядочный мужик. — Гуров допил остывший кофе, внимательно взглянул на Олега, но обратился снова к Виталию: — А стреляешь ты как, прилично?

— В ростовую мишень с пятидесяти метров не промахнусь.

— Отлично, просто отлично, но стрелять в человека никто тебе не позволит. Ну, — Гуров повернулся к Олегу, — а у тебя дети растут?

— Двое, Лев Иванович, но это не имеет значения, — быстро ответил Олег.

— Ребята растут, а значения не имеет. Тебе, дружок, к доктору обратиться следует. — Гуров вел беседу в таком тоне, словно обсуждался вопрос не о захвате профессионального убийцы, а болтали о пустяках, коротая время в ожидании обеда. — У меня детей, к сожалению, нет, но имеются мать с отцом; когда я вынужден рисковать, я, может, и не хочу, но невольно думаю, какую страшную рану я нанесу любимым людям, если оплошаю и со мной что-нибудь случится. Так что ты, Олег, мягко выражаясь, не прав. Теперь по существу. Действовать будем так. Я вылезаю через окно, ведущее в сад, и исчезаю; чтобы обогнуть строящийся массив и подойти к задней двери того дома, мне понадобится минут тридцать. Кладем сорок. Через двадцать минут после моего ухода Олег выносит на веранду садовый столик и три кресла, после чего начинает расставлять тарелки и все, что полагается для обеда. Стрелять в тебя киллеру не имеет смысла, более того, он проваливает операцию, теряет деньги. Киллеру нужен именно я, даже без бинокля и оптического прицела на таком расстоянии спутать нас невозможно. Олег, ты со мной согласен?

— Теоретически, — ответил Олег. — Только почему-то в жизни всегда случается не так, как рассчитываешь.

Гуров заметил, что десять минут назад «мужественный» Олег, поглядывающий на напарника презрительно, сейчас мандражит. Гуров подумал, что напрасно не взял с собой Станислава. А не взял исключительно потому, что Крячко в данный момент нужнее в Москве.

— Может, вынос мебели и сервировку стола отменим. — Хотя Олег ничего определенного не сказал, сыщик продолжал: — Действительно, болтаться в перекрестии прицела снайпера — занятие не из приятных. А может, у него нервы сдадут?

— Нервных на такие дела не нанимают, — неожиданно сказал Виталий. — Все должно быть по-честному, у Олега двое пацанов, у меня лишь один, я буду мебель расставлять.

Сыщик взглянул на одного охранника, затем на другого. Олег красноречиво молчал. Стремясь разрядить обстановку, Гуров сказал:

— Олег, у меня будет к тебе не менее ответственное задание. В оговоренное время (мы сверим часы) ты из-за портьеры дважды, можно и три раза, стреляешь в левое окно второго этажа. У тебя дверь и два окна, стрелять два раза с одного места нельзя, реши, как ты будешь передвигаться. Желательно, чтобы ты в окно попал, но, даже если промахнешься или вмажешь в боковую стенку и произойдет рикошет, тоже неплохо. Нам нужно создать отвлекающий маневр, не более того, чтобы я успел войти в дом и подняться на второй этаж.

Киллер лежит в метре от окна, с улицы его не видно, заметив приготовления к обеду, он, конечно, обратит внимание, что прибора три, займет удобную позицию, сосредоточится. Когда начнется стрельба, он невольно пригнется, хотя и будет находиться не на линии огня, так как пули пойдут снизу вверх. Однако сразу не сообразишь, а рефлекс есть рефлекс. Кроме того, чтобы выстрелить, самому киллеру придется приподняться.

— Теоретически, — вновь сказал Олег. — Откуда известно, что он именно в данном окне? Он там в семь часов прикурил, так, может, он просто шел, остановился и прикурил, а лежка у него в другом месте?

— Разумно, — согласился Гуров. — Давайте сделаем проще — я уйду, а вы из дома не высовывайтесь. Такая ситуация его тоже будет нервировать.

Киллер лежал на постеленном на полу матрасе именно в том доме, о котором шла речь, курил и слушал разговор Гурова с охранниками. Дело в том, что рыжеусый бригадир Степан действительно семь лет проработал в уголовном розыске и был уволен за пьянку и ссору с начальством. Но Фокин знал об этом, а еще он знал, что у Степана в Харькове жена и двое детей, которые ждут батю, отправившегося в Россию на заработки. Бывшему оперу не оставили выхода, и, зайдя поутру к Гурову, предупредив его о странном рыболове, он прилепил к задней стенке кресла «жучка», и первый этаж дома великолепно прослушивался.

«Нива» киллера стояла в тридцати метрах от дома, где он залег, грунтовая дорога выходила на асфальтовое шоссе, до Кольцевой дороги оставалось пять минут езды и ни одного поста ГАИ.

Услышав, что Гуров лично собирается посетить киллера, он скупо улыбнулся и начал разбирать винтовку. Изготавливалась она далеко от Москвы и России и предназначалась в основном для специалистов-индивидуалов, в принципе по своей цене винтовка больше ни у кого спросом не пользовалась. Она разбиралась на составные части, для каждой из которых имелся специальный чехол, а для изящного прицела даже футляр с бархатной обивкой. Так же в отдельный футляр укладывался затвор и спусковой крючок. Стоило это произведение искусства примерно столько же, сколько стоит «Мерседес», только последний купить, если имеешь деньги, легко, а подобную винтовку крайне сложно. Тем не менее покупатели находились, известно, если товар не покупают, то его и не производят. Россия к данному закону отношения не имеет, она живет по-своему, как именно, пока никто в мире не знает.

Убийца разобрал и уложил винтовку, достал револьвер, сдвинул барабан, проверил наличие патронов, опустил оружие в карман, продолжал слушать разговор своей жертвы с охранниками.

— Если из дома донесутся выстрелы, не волнуйтесь, значит, стреляю я, так как у преступника оружие с глушителем, — произнес уверенный, немного насмешливый голос.

— Может, мы как-то поможем?

— Все-таки три ствола — не один.

— Нет, ребята, вы меня извините, я предпочитаю действовать в одиночку, — ответил Гуров и подумал, что малый прав и три ствола — не один. Только при условии, что эти стволы находятся в руках профессионалов, а не у людей, которые перед боем считают, у кого сколько ребятишек. Возьмешь их с собой и неожиданно окажешься в кандалах. Нет уж, в одиночку надежнее.

Глава тринадцатая

Своего единственного киллера Фокин уже израсходовал. Человек, залегший напротив виллы, где укрывался Гуров, был не наемным убийцей, а офицером ВДВ, бойцом идейным, ненавидевшим Президента и правящий режим. Офицер служил у очень большого генерала, который являлся в заговоре если не первым, то вторым лицом. Генерал тоже ненавидел Президента. Насколько позволяла конспирация, был идейным руководителем Фокина, не любил его, считал политиком-интриганом, личностью недостойной, однако признавал, что у подполковника голова на месте. Расширять круг людей осведомленных неразумно и просто опасно, потому согласился с Фокиным на одноразовый контакт, передал ему исполнителя и устранился, заявив, что независимо от успеха операции знать никого не знает.

Фокин моментально понял, что имеет дело с профессионалом-разведчиком и снайпером, предупреждать его о силе и опасности Гурова не стал, сказал лишь, что он далеко не первый, кто берется за ликвидацию сыщика. Предыдущих схоронили.

Незнакомец молча кивнул и исчез, сказав на прощание, мол, Фокина никогда не видел, знать его не желает и подполковник ему не начальник. Ни о каких деньгах разговора вообще не было. Расставшись с незнакомцем, Фокин неожиданно подумал, что человек этот — ликвидатор из ГРУ и теперь везучему менту настал конец.

Убийца тщательно осмотрел комнату, в которой провел ночь, протер дверные ручки, подоконник, стряхнул крошечный кусочек пепла, обнаруженный на полу, хотя и был уверен, что пепел не от его сигареты, достал из рюкзака пузырек, смочил ватку, протер подметки своих ботинок, ватку положил в карман и выскользнул из помещения. Двигался человек совершенно бесшумно, ни одна доска или ступенька не скрипнула. Выйдя на улицу, он вынул из рюкзачка флакон с аэрозолем, опрыскал дверь и порог и скрылся в лесу, оставив стройку и «Ниву» в стороне.

Гуров лежал на спине, заложив руки за голову, казалось, ни о чем не думал, мысли перескакивали с одного на другое, не останавливаясь ни на чем существенном. Около получаса назад сыщик почувствовал легкое недомогание, лег, но легче не стало, самочувствие ухудшилось. Он прислушался к себе, стараясь понять, что конкретно болит, не понял. Он проверил пульс и давление и удивился — ранее подобного не случалось, пульс безобразно частил, давление вместо положенных ста десяти на семьдесят, скакнуло на сто пятьдесят и сто десять. Гуров не мог ничего понять, лишь осознавал, что в таком состоянии он не то что киллера, пьяного задержать не способен. Боль была лишь под самой грудиной, как говорится, под ложечкой.

«А может, я не хочу идти на задание? — подумал Гуров и тут же ответил себе: — Естественно, не хочу, если бы я рвался в тот дом, то был бы человеком ненормальным. А у меня совсем другие недостатки».

Итак, Гуров лежал и рассуждал, что с ним могло приключиться и какие следует принять меры. Конечно, визит можно отложить на завтра, киллер никуда не денется, будет терпеливо ждать. Надо бы его приободрить, вселить надежду.

Гуров поднялся, подошел к балконной двери, затем быстро прошагал по веранде, скрылся за углом.

Олег, наблюдавший за маневром сыщика, вздрогнул и почему-то шепотом спросил:

— Лев Иванович, вы в своем уме? Он же снайпер, ему достаточно одной секунды!

— Верно, — флегматично ответил Гуров. — Но лишь в том случае, если он лежит, приникнув к окуляру, и держит палец на спусковом крючке. А сколько времени может человек находиться в подобном состоянии? Ну, максимум три часа, иначе он просто задеревенеет, станет плохо видеть, ему необходимо отдыхать, просто наблюдать за нами, ждать, пока я не выйду на солнышко погреться.

— А какая гарантия, что в данный момент он отдыхает?

— Риск всегда существует. Ты переходишь улицу на зеленый свет и не имеешь стопроцентной гарантии, что у несущейся к светофору машины не откажут тормоза.

— Ну вы даете, привели примерчик.

— Я должен ему показаться, чтобы он увидел, что находится в нужном месте, а не тянет пустышку.

Гуров вернулся в спальню, лег, под ложечкой боль не проходила, голова была нехорошая, не то что болела, а какая-то дурная. Словно по ней недавно шарахнули тяжелым, боль прошла, а воспоминания о ней остались. «Воспоминания», — зацепился он. Это из области подсознания, в данном вопросе не то что я, ведущие медики мира только и знают, что оно существует. А с чем у меня могут быть связаны неосознанные, неприятные воспоминания? Неприятных значительно больше, чем приятных. Я готовлюсь к встрече с киллером. Значит, и воспоминания должны быть связаны с чем-то подобным.

И неожиданно сыщик вспомнил, как ожидал нападения Эффенди. Сыщик тогда на площади Восстания купил охапку цветов, вложил в нее пистолет и шел по Грузинской, держа палец на спусковом крючке. Затем он увидел мужчину в обвислом плаще, с детской коляской. Она выскользнула из рук старика, подкатилась к краю тротуара, сыщик увидел в руке «старика» пистолет и выстрелил. Эффенди тоже успел выстрелить, пуля ударила Гурова в грудь, он провалялся две недели в реанимации.

Вот в тот день, когда он ждал встречи с Эффенди, Гуров чувствовал себя аналогично: голова дурная, слегка подташнивало. У меня было дурное предчувствие, сегодня вроде бы все хорошо. А может быть, слишком хорошо? В оперативной работе это означает, что ты придурок и дела у тебя дерьмовые.

Гуров подошел к бару, смочил губы коньяком, сделал крохотный глоток, пытаясь отбить привкус железа. Он вновь улегся, начал отматывать события назад, затем, начиная со вчерашнего дня, снова вперед. Вскоре он обнаружил ряд нестыковок и совпадения, а совпадения Гуров не любил.

Итак, явился рыжеусый бригадир и сообщил о неизвестном рыболове, который с брезентовым чехлом на ремне прошел ранним утром к водоему. Казалось бы, к такой информации не подкопаешься, но это так, если рассматриваешь ее не в связи с собственной жизнью. Если начинаешь думать о жизни, становишься умнее и прозорливее.

Бригадир вышел по нужде в тот момент, когда проходил «рыбак». Случается. Но зачем убийце нужно было идти через все строительство? Он мог подъехать проселком с другой стороны и выйти к нужному дому сзади, а не с асфальта. У профессионалов такого уже не случается.

Гурова перестало подташнивать, по плечам и рукам побежали мурашки. Он вспомнил странное выражение: «Кожей чувствует».

Значит, прошел, где мог не ходить, и столкнулся с человеком случайно. Далее, допустим, Степан действительно в прошлом оперативник и человек обязательный. Возможно. Но зачем в пять утра прерывать самый сладкий сон и выслеживать незнакомца, когда через два часа все равно вставать? Можно сходить на воду и в семь. Но я так обрадовался, что проглотил непотребное, оттого и заболел. Дальше и того хуже. Бригадир предупреждает, в каком доме-новостройке настил скрипит. Тут подобных новостроек не счесть, бригадир все их облазил? Чушь собачья! Рыжеусый мне подсказывает дом, где, по его мнению, наиболее удобно устроить засаду. И огонек появляется именно в этом окне. Они добиваются, чтобы я туда пошел. Гуров матерый волкодав, захочет взять киллера живым. И ведь случайно не пошел, занемог, мой организм умнее меня в сто раз. А Станислав утверждает, что я счастливчик, да, может, я на ту апельсиновую корку в переулке специально наступил и нарочно поскользнулся.

Он потянулся, напряг все мышцы, расслабился, почувствовал себя легко, уверенно, голова ясная.

Какая оптимальная дистанция для выстрела из пистолета? Конечно, он будет стрелять из пистолета, а не из винтовки, которую соберет и уберет заранее. Раз рыжеусый — человек Фокина, значит, дом прослушивается, наши разговоры убийца слышал, знает, я выйду через тридцать минут. И находится он в двадцати метрах от черного хода. Ты меня ждешь, я сейчас приду.

Гуров был в тренировочном костюме и кроссовках, на которых знакомый умелец сделал острый металлический кант, покрыл белой эмалью. Обувка выглядела обычно, такую носят десятки тысяч людей, а в Москве так каждый третий. На груди сыщика висел бинокль, настоящий, не театральный.

Перед уходом из дома Гуров зазвал охранников в свою комнату, включил приемник, сказал:

— Если я через час не вернусь, шагайте к дому напротив, осмотрите местность в радиусе ста метров. Коли я нигде не валяюсь, возвращайтесь, никому не звоните, если будут звонить мне, скажите, занемог и спит. А так живите мирно, если в дом кто полезет, не мешайте, помните, у вас есть дети.

Гуров знал, последние слова говорить не следовало, но недавно убили оперативника, который ввязался в бой с бандой. У парня остались дочь и пожилая мать.

Сыщик выпрыгнул в окно, сделал по лесу петлю, зашел на стройку с обратной стороны, начал в бинокль осматривать соседние новостройки. Расстояние до дома, где обитал убийца, было метров семьдесят. Гуров внимательно осмотрел каменные гробы мертвых зданий, кое-какую технику, замершую в нелепых позах в ожидании человека. Вновь направил бинокль на дом.

А если я ошибся, убийца не зачехлил винтовку, то он снимет меня, словно суслика. Чем ему плохо сидеть в уюте и ждать, когда жертва начнет подкрадываться, изображать охотника? А как бы я поступил в аналогичной ситуации? Если оставаться в доме, придется дать противнику войти, потому что ждать его на подходе слишком опасно, придется находиться в окне — пришедший из-за угла имеет преимущество, знает, куда смотреть. Но если дать возможность войти в дом, то просто уравнять шансы. Каждый знает, что противник в доме. А он обо мне слышал, и, какой бы он ни был профессионал, подобная дуэль ему не нужна. Можно выразиться проще: чем выше он профессионал, тем меньше ему нужна дуэль. Он попытается взять меня даром, и он никогда не останется в доме. Значит, он где-то здесь, метрах в двадцати-тридцати от «своего» дома. Рядом два недостроенных дома, они подходят идеально. Одно плохо, из окон и задней двери обзор слишком узок, человек, находящийся внутри, не видит человека, подходящего со стороны. Значит, ни в один из этих домов он не пойдет, останется на улице. Где он укроется? Как и я, найдет груду кирпичей, стройматериала, но на расстоянии значительно ближе. Стрелять из пистолета с сорока метров в двигающегося человека — дело рискованное. А не убьешь с первого выстрела, начнется все та же дуэль.

Гуров внимательно изучал каждую груду кирпичей, но дома стояли достаточно близко друг к другу, и не было никакой гарантии, что убийца не находится за ближайшим углом. Каким углом, откуда самый широкий обзор входа в дома? С того места, где лежал Гуров, определить лучшее место для засады было невозможно.

Необходимо продвинуться вперед, значит, пересечь двадцать с лишним метров открытого пространства. Убийца ждет меня именно с этой стороны. Ползти? Но как можно ползти по обломкам кирпича и обрывкам проволоки? И дело не в том, что больно, а передвигаешься ты по совершенно открытому пространству, только очень медленно. Необходимо рискнуть, сделать бросок, заскочить в соседний дом. Убийце, если он меня увидит, придется стрелять навскидку.

Сыщик тщательно вытер правую ладонь, взял свой любимый «вальтер», расслабился, прислушался к себе. Все спокойно, нигде не жмет, не дергает, значит, вперед! Он сделал пять огромных прыжков, стараясь не придерживаться прямой линии, и оказался в подъезде недостроенного дома. На пороге валялся порванный матрас, так что Гуров вошел в дом совершенно бесшумно. Он тут же понял, что занял самую лучшую позицию: из окон этого дома был прекрасно виден черный ход «того самого» дома.

Как только он это понял, на лбу выступил пот. Лучшая позиция должна принадлежать убийце. У него имелось сколько угодно времени осмотреться и выбрать. Значит, он находится в данном строении. На каком этаже? Конечно, на первом, при непредвиденной ситуации легко выпрыгнуть в окно и оказаться на улице. Какая здесь планировка? Большая комната в центре, ее Гуров видел, и, видимо, четыре комнаты по бокам, по две с каждой стороны.

Гуров стоял неподвижно, направив пистолет на видимую часть большой центральной комнаты, продолжал рассуждать. Комнаты с окнами в мою сторону можно не считать. Остается две, правая и левая. А почему не большая, не центральная? Если он здесь, то он в этой комнате, в десяти шагах от меня. От входа в центральную комнату сыщика отделял узкий коридорчик. Когда я окажусь в дверях, он меня увидит. Он, конечно, контролирует эту дверь, но девяносто процентов его внимания занимает улица и черный ход. Кроме того, чтобы выстрелить в меня, ему надо повернуться, просунуть руку под мышку, упасть, сделать другое движение. У него нет шансов, он в любом случае опаздывает.

Плохо другое, сыщик продумал оперативную комбинацию, но, чтобы ее осуществить, убийца должен быть жив, даже не ранен.

Гуров чувствовал присутствие человека в гостиной, он наверняка постелил на кирпич что-нибудь мягкое, отыскал рваный матрас, такой лежал и при входе, облокотился, пистолет положил рядом. Если долго держать в руке оружие, потеряешь ощущение выстрела.

Сыщик шагнул в дверной проем, остановился на пороге. В комнате было все именно так, как Гуров и представлял. У левого окна на ватном рваном матрасе сидел мужчина, но пистолет не лежал рядом, был у него в руке, которая свешивалась между колен, поза у убийцы была спокойная, расслабленная.

— Ты не успеешь, — сказал Гуров, держа убийцу на мушке. — Брось пистолет.

Убийца посмотрел на сыщика не испуганно, а с интересом, перевел взгляд на свою опущенную руку, на направленный на него ствол, понял, что действительно не успеет, бросил пистолет в сторону Гурова, но не добросил, оружие упало между ними. Расстояние было метров шесть, так что до пистолета каждому нужно было преодолеть метра по три.

Конечно, Гуров мог подойти, не опуская своего «вальтера», но все равно сыщик оказывался в опасной близости от убийцы.

— Номер для сопляков, — сказал Гуров, доставая левой рукой наручники.

— Ты сильный мент, матерый, как и говорили. — Голос у убийцы оказался мягким, приятным.

— Надень наручники. — Гуров впервые в жизни опасался подойти к задержанному и бросил наручники.

— Я что, больной? Тебе надо, ты и надевай. — Убийца бросил наручники, попал в свой пистолет.

— Я прострелю тебе плечо, девятимиллиметровая пуля может раздробить тебе кость, сделать калекой на всю жизнь.

— Не пугай, да ты и не будешь стрелять. Ты отличный сыскарь, но ты интеллигент, папа с мамой тебе не велели стрелять в безоружного человека. — Убийца встал, протянул руки. — Надевай браслеты и кончай кино, пленка кончилась.

Убийца оказался одного роста с Гуровым, чуть шире в плечах. Наметанным глазом сыщик определил под свободной рубашкой мощную мускулатуру. Сыщик подумал, что убийца прекрасно подготовлен и лет на десять моложе, решил стрелять.

— Говнюки, совестливые головастики, — неожиданно заговорил убийца. — В семнадцатом Россию просрали, сейчас просираете. — Он шагнул вперед и нагнулся к своему пистолету.

Гуров выстрелил, пуля попала в лежавшее на полу оружие, отшвырнула в сторону.

— Надень наручники! — приказал Гуров.

Убийца как стоял, нагнувшись, чтобы взять оружие, так, не сделав ни одного подготовительного движения, прыгнул Гурову в ноги. Сыщик выстрелил, но, схваченный за ноги, уже летел на пол, «вальтер» выронил; находясь в воздухе, Гуров сгруппировался, сделал кувырок назад и оказался на ногах. Но убийца уже тоже стоял, улыбался, мягко сказал:

— Надо было стрелять, теперь я тебя убью.

— Это вряд ли. — Гуров сделал шаг в сторону.

Пистолеты валялись на полу, о том, чтобы поднять их, не могло быть и речи. Гуров понял, что рукопашная здесь не годится. Противник физически сильнее, моложе, да и обучен качественно, а не на любительском уровне. «Меня может спасти только хитрость», — думал Гуров, двигаясь по кругу. Но убийца был настоящий боец, знал: нападающий в случае ошибки проигрывает, они неторопливо передвигались по кругу приставным шагом. Сейчас Гуров должен был поравняться с пистолетом убийцы. Сыщик заметил, как глаза противника блеснули, понял, что тот ждет, чтобы он нагнулся за оружием, отлично понимал, что не успеет, движение вниз обозначил, но не стал нагибаться, нырнул «ласточкой» к своему «вальтеру» лежавшему в двух метрах левее, схватил оружие. Сыщику не следовало вставать, надо было сразу стрелять на поражение. Но он не мог представить, что у человека бывает столь быстрая реакция. Убийца не стал тратить время, поднимать свой пистолет, он сумел повернуться в воздухе, коснуться ногой земли, изменить направление своего броска.

Выстрелить Гуров успевал, подняться на ноги — нет, убийца всей массой обрушился на сыщика. Единственно, что успел сделать Гуров, теряя сознание, это взмахнуть ногой, полоснуть ребром ступни по ноге нападавшего. Тот взвыл, но не вздрогнул, не отступил. Сознание к Гурову вернулось мгновенно, но зафиксировало безрадостную картину. Он лежал навзничь, убийца сидел на нем верхом, сдавливая мощными ногами бедра, упершись ладонями в предплечья поверженного врага.

Убийца сплюнул в сторону и сказал:

— Я же говорил, что вы слишком много думаете, когда следует просто стрелять.

Гуров был фактически распят, не мог двинуться, но убийце, чтобы прикончить мента, нужно было схватить его за горло, а для этого необходимо отпустить на секунду руку противника. Так что, с одной стороны, убийца держал оперативника, с другой — был сам скован, так как успел оценить ловкость и силу Гурова. Убийца начал мять и терзать пальцами левое предплечье сыщика, пытаясь его парализовать и перенести правую руку на горло.

Гуров все понял, подумал, что это конец, адреналин ударил в кровь, сыщик сумел выгнуть тело, приподнять противника, и, когда тот отпустил левую руку и своей правой хотел схватить врага за горло, Гуров метнулся в сторону и не попытался ударить освободившейся рукой убийцу по глазам, а отбросил ее влево, полагая, что там должен лежать пистолет, но схватил не оружие, а наручники. Твердые пальцы вцепились Гурову в горло, жить ему оставалось секунды, но, собрав силы, которых, казалось, и не было, он ударил стальными наручниками врага по затылку и тут же ударил во второй раз.

Гуров выбрался из-под тяжелого обмякшего тела, поднял пистолет, хотел выстрелить, но природное упрямство победило, сыщик защелкнул на убийце наручники, на карачках отполз в сторону и бесчувственными пальцами достал сигарету.

Вот будет идиотизм, если я убил его, думал Гуров, поднимаясь на дрожащих ногах. Но убийца был мужик здоровенный, а голова у него была сделана, видимо, из железа. Он пошевелился, сел, секунду смотрел перед собой бессмысленно, затем взгляд его прояснился, он повернулся к Гурову, подергал наручники, сплюнул.

— Лев Иванович! Лев Иванович! — донеслись крики неподалеку.

Гуров облизнул губы, откашлялся, хотел крикнуть, не получилось, и он негромко спросил:

— Кричать можешь?

— Пошел ты…

— Да я-то пошел, но коли тебя не перевязать, ты кровью изойдешь.

— Ну, падла, как я с тобой промахнулся? — Убийца облизнул губы и пронзительно свистнул.

— Лев Иванович! — Охранники явно приближались.

— Ну, падла! — повторил убийца.

— А ты чего переживаешь? — спросил Гуров и наконец зажег сигарету. — Ты что, собрался жить вечно?

— К вышке меня не приговорят, а в тюрьме люди живут. Я в Афгане два года в яме прожил.

— Тебя как зовут? — спросил Гуров.

— Не помню, зови Иваном, так проще.

— Лев Иванович! — В дверном проеме стояли охранники.

— Не орите, тихо тащите йод, бинты, воду, анальгин. К телефону не подходить! И не думайте, что вы мне не подчиняетесь, а то быстро мозги вправлю.

Человеку, назвавшему себя Иваном, забинтовали голову и ногу, которую поранил ему Гуров, усадили на заднее сиденье «Нивы», что стояла неподалеку. На шее Гурова проступили пятна, он слегка прихрамывал, но вполне оклемался.

— Слушайте, охламоны, вы со мной теперь разговаривайте только шепотом, если я обижусь, вы работы в России не найдете. Ясно?

Охранники дружно кивнули.

— Сейчас вы позвоните дежурному по городу и сообщите, что полковник Гуров убит, преступник задержан, вы просите сообщить об этом в МВД генералу Орлову. И также передайте генералу, чтобы он от телефона не отходил в ближайшие минуты, ему будет передано экстренное сообщение. Выполняйте!

Гуров сел за руль «Нивы», поехал по разбитой грузовиками проселочной дороге, вскоре выехал на шоссе, через двадцать минут остановился у поста ГАИ и позвонил Орлову.

Через два часа на конспиративной квартире находились Орлов, Станислав Крячко и Гуров.

— Тебе надо показаться врачу, — не очень уверенно произнес Орлов.

Крячко скорчил комическую мину и кивнул.

— Мне нужны баня и массажист, — ответил Гуров.

— Мое мнение, хотя оно никого не интересует, — сказал Станислав, — тебе необходим психиатр.

— Петр, операцию провожу я, и твои лампасы в данном случае значения не имеют.

— Задумал ты хорошо, интересно, есть маленькое «но»…

— Где твое тело? — встрял Станислав. — Пока не увидят твоего тела, никто в твою смерть, тем более Фокин, не поверит.

— Поэтому я и говорю, вы мою смерть категорически отрицаете. О звонке дежурному уже знает весь город, а вы отрицаете: легко ранен, помещен на излечение, но лица у вас должны быть похоронными. Станислав пусть заболеет, в министерстве покажется на час, кого-то увидит, с кем-то поговорит и исчезнет. Попытайтесь установить личность Ивана, поместите его на Петровку.

— Где у Фокина агентуры больше, чем у нас, — вновь высказался Станислав.

— В этом и фокус, надо, чтобы Фокин получал противоречивую информацию. Иуды из министерства будут доносить, что генерал Орлов и полковник Крячко утверждают, что Гуров жив, а камерная агентура убеждена, что Гурова убили. Но для этого тебе, Петр, необходимо подвербовать Ивана. Опереться тебе есть на что, он парень жесткий, изувеченный Афганом. Парень не левый, не правый, он сам по себе. Тебя, Петр, учить, только портить. А мне следует снова спрятаться. Какой-нибудь платный санаторий. Документы, — Гуров взглянул на Станислава. — Санаторий пусть тебе подскажет Горстков. Желаю двое суток пожить, как белый человек. Душ Шарко, массаж, по утрам кофе и апельсиновый сок. Да, тебе необходимо встретиться с Марией, даже не знаю…

— Я решу, — перебил Станислав. — Вернулся Нестеренко, он выполнял какое-то твое задание, даже мне не сказал. Велел передать, мол, все в цвет, как ты и предполагал, документы у него.

— Слава богу! — Неверующий Гуров широко перекрестился.

Генерал-лейтенант Орлов в мундире, который мешал ему жить, сидел за своим письменным столом и сонно поглядывал на сидевшего напротив Ивана. Голова его была перевязана, но профессионально, не так, как в спешке обмотал ее Гуров.

За дверью, рядом со столом Верочки, сидели два молодых конвоира. Если бы на Иване не было наручников, он бы отобрал у конвойных оружие и нашлепал их по попке.

Орлов разглядывал Ивана из-под опущенных век, вспоминал пятна на шее Гурова и не мог понять, каким образом Леве удалось извернуться и одолеть профессионального боевика.

Разговор зашел в тупик, но генерал не проявлял никакого нетерпежа, казалось, дремал. Иван держал в скованной руке сигарету, жадно курил. Орлов недовольно поморщился, заворочался в кресле, вызвал секретаря.

— Девочка, — сказал он, когда Верочка вошла в кабинет. — Будь любезна, прибери за этим бандитом, — он указал на переполненную пепельницу, — дышать нечем. Открой пошире форточку и дай нам чаю, если имеется, сделай пару бутербродов. — Орлов взглянул на арестованного оценивающе и поправился: — Четыре бутерброда.

— Вы всегда такой обходительный? — спросил Иван.

— Обычно. — Орлов сцепил пальцы на животе, тяжело вздохнул.

— Так что вы от меня хотите?

— Я уже сказал. И хотя по голове тебя шарахнули, мозги не выбили, не придуривайся, ты все отлично понимаешь.

— А почему я должен вам верить?

— Ты ничего не должен. Учитывая, сколько раз тебя в жизни обманывали, ты просто обязан не верить.

— А я и не верю.

— И дурак. Мне никакого профита тебя обманывать нету. Я тебе предлагаю обмен сто на рупь. Ты нам не нужен и неинтересен, ничего ты сказать стоящего не можешь, так как ничего не знаешь. Ну, назовешь ты мне Фокина, так я этого подонка и без тебя знаю. Можешь назвать приметы дерьмового генерал-полковника. У меня его морда вот, — Орлов взглянул на свою ладонь, — перед глазами стоит. Я у тебя ничего не спрашиваю, ты мне, извини, на хер не нужен. Предлагаю выгодную сделку: мы тебе предъявляем лишь статью за хранение огнестрельного оружия, ты в камере тонко намекаешь, что полковник Гуров убит. Тонко, нехотя, как бы между прочим. У тебя оба ствола нестреляные, никакого отношения к Гурову не имеешь. Ты волен отказаться, тогда мы предъявим тебе нападение на сотрудника милиции, попытку убийства, не сомневайся, свидетели у нас найдутся быстро.

— Уж в чем я не сомневаюсь, так это в ваших доказательствах и свидетелях.

— Значит, Лева тебе мозги не отшиб.

— Да я этого мента…

— Молчать! — крикнул Орлов, приподнялся в кресле. — Ты этого мента можешь только в задницу поцеловать. Запомни, еще одно слово — и ты пойдешь в зону на долгие годы. А я прослежу, чтобы твоя зона находилась не на Черноморском побережье. Ты меня понял? Я мужик ласковый, но и мое терпение имеет край.

Иван понял, что выбора нет, и сдался.

Полковник милиции, начальник отдела МУРа Соболь Виктор Сергеевич был завербован Фокиным больше года назад. При обыске квартиры наркобосса полковник позволил себе положить в карман две пачки долларов, один из сотрудников, проводивших розыск, оказался случайным свидетелем, давно сотрудничал с Фокиным, доложил шефу немедленно. Борьба Фокина с Соболем была недолгой, закончилась капитуляцией последнего. Быстрой победе Фокина способствовала не только угроза разоблачения, хищение еще требовалось доказать, но и ненависть Соболя к Гурову, зародившаяся два десятка лет назад. Они почти одновременно начали работать в МУРе, служили в разных отделах, ничего их не связывало, здоровались при встречах, и только. Но Гурова старожилы МУРа, хоть и с усмешками, но приняли в свои ряды сразу, а Соболя нет. Он служил уже пять лет. Гуров был старшим опером, имел группу, а Соболя «старики» все еще называли салажонком и не воспринимали всерьез.

Пересказывать двадцать с лишним лет службы — дело долгое и нудное. Соболь Гурова ненавидел, Фокин это быстро понял, умело обыграл, дал полковнику понять, что если он пойдет на сотрудничество, то сумеет рассчитаться с заклятым врагом.

Когда Фокин начал борьбу непосредственно с Гуровым, то активизировал Соболя. И хотя один служил на Петровке, другой — в министерстве, старожилы-розыскники все друг друга знают. И Соболю не составляло труда найти в окружении Гурова болтуна и выпивоху, который, не ведая, что творит, подробно освещал деятельность Гурова. Правда, осведомитель знал лишь надводную часть айсберга, слышать разговоры Орлова, Гурова и Крячко между собой никто не мог.

Когда в дежурной части на Петровке стало известно, что полковник Гуров убит, Соболь узнал новость одним из первых и доложил Фокину.

— Вот увидишь труп, тогда и доложишь, — раздраженно ответил Фокин, которого беспокоило долгое молчание исполнителя.

Как-то сложилось, что Фокин помимо своего желания и вопреки разуму поверил в неуязвимость Гурова. Чуть ли не начал крестить углы, изгоняя нечистую силу. Фокин сообщению Соболя не поверил, предположил худшее, что Гурову удалось исполнителя задержать. Фокин не досконально, но знал о блестящей подготовке исполнителя, о его неимоверной физической силе, однако против черта не попрешь. А Гуров знается с нечистой силой. Ведь промахнулся же недавно опытный киллер, стреляя с десяти шагов. Нет, Фокин был нормальный, современный, образованный человек и в существование черта с рогами и в клятвы на крови не верил. Но Фокин верил в провидение: если человеку суждено быть повешенным, он не утонет. Вот не суждено Гурову быть убитым киллером, может, сыщика пьяный лихач машиной собьет. Такое вполне возможно, а наемному убийце Гурова не взять.

Но вскоре Соболь сообщил, что Орлов и Крячко отрицают гибель своего товарища. Но где находится Гуров, никому не известно. А во внутреннюю тюрьму Петровки поместили какого-то неизвестного с перевязанной головой. У человека изъяли винтовку иностранного производства и «кольт», предъявлено обвинение в хранении огнестрельного оружия. Содержат арестованного в камере на четверых, в общем, обычно, а вот сопровождают на допрос как особо опасного преступника, в наручниках и под усиленным конвоем. Из оружия, изъятого у арестованного, не стреляли, но голова у него перевязана, он утверждает, что поскользнулся и упал. Приметы человека полностью совпадали с внешностью исполнителя, а изъятое оружие доказывало, что это он и есть. Из оружия не стреляли. Фокин сделал предположение, что между наемником и Гуровым произошла рукопашная схватка, бывший десантник оперативника убил, труп спрятал, его найти не могут, потому предъявлено обвинение лишь в хранении огнестрельного оружия. Арестованный дает показания, что «кольт» остался у него со времен Афгана, а винтовку он приобрел у неизвестного лица с целью перепродажи, уж больно хороша винтовка, а досталась дешево.

Как и положено, в камеру посадили двух агентов, а четвертого арестованного из камеры убрали. Арестованный назвался Иваном, с сокамерниками разговор не поддерживал, лишь интересовался, сколько ему могут припаять за хранение оружия. Агенты его заверили, что при сегодняшнем положении, учитывая, что человек воевал в Афганистане, а его легенда о приобретении винтовки звучит правдиво, могут вынести условный приговор.

На вторые сутки Иван стал более общителен. Соболь позвонил Фокину, предложил встретиться. Фокин неожиданно увидел, что наружное наблюдение за ним вести перестали, подумал, что сумасшедших, вроде Гурова, не сыщешь, людей в ментовке, как всегда, не хватает. Кольцо разомкнулось. Скрывать подполковнику было нечего, никаких конспиративных встреч он не проводил, и, болтается за ним «хвост» или нет, Фокина волновало мало, но сам факт был, безусловно, отрадным. Жив Гуров или мертв — неизвестно, но из борьбы он выбыл, чего Фокин и добивался.

Встретились они на конспиративной квартире Соболя, держался он непринужденно, на правах хозяина, предупредительно, даже покровительственно.

— Ну, что, Семен Петрович, с тебя причитается, — сказал он, подавая гостю чашку кофе. — Кажется, с Гуровым покончено.

— Я отвечу тебе, Виктор Сергеевич, неоригинально: когда чего кажется, перекрестись, — ответил Фокин.

А Соболь на самом деле широко перекрестился.

— Разговаривал я с сокамерником Ивана. Да, установлена его личность, арестованный является капитаном запаса Тулиным Георгием Ивановичем, действительно воевал в Афганистане, провел два года в плену, имеет правительственные награды, бывшим командиром характеризуется только положительно. Окончил диверсионную школу, физически крайне силен, смел, дерзок. Отмечено, что неуживчив с начальством.

— За что отличного офицера и уволили, — заметил, усмехаясь, Фокин. — Нашему командованию лучше иметь десять зайцев-жополизов, чем одного охотничьего пса с норовом.

— Обычное дело, — согласился Соболь. — Так слушай главное, Семен Петрович. Вчера Тулин неожиданно говорит, мол, вы, мужики, на нарах все задницы просидели, случаем, не знаете такого мента — полковника Гурова? «А чего он тебе, родственник?» — интересуется один. «Даже не сосед», — ответил Тулин и перевел разговор на другое. Ну, пришло время, наш человек говорит, мол, хорошо знает Гурова. И давай его нахваливать, оговорился, что ментов на дух не переваривает, а Гуров, тот хоть и мент, а человек. И рассказывает, как двадцать лет назад ему чужое дело шили, а Гуров разобрался, под подписку освободил, а вскоре и настоящего вора нашел.

— Вы что же, своих людей в отношении Гурова инструктировали? — зло спросил Фокин.

— Господь с вами, Семен Петрович! — возмутился Соболь. — Сказали, что подозреваем человека в убийстве, но доказать ничего не можем. А в отношении Гурова чистой воды совпадение. Гуров действительно того человека в свое время брал, из-под статьи его вывел и завербовал. Так он на Петровке и осел, услышал фамилию, на воспоминания потянуло. А ночью он просыпается, глядит, сосед не спит, курит. Ну, человек поднялся, засмолил и, чтобы начать разговор, снова о Гурове разговор завел. Мол, были бы все менты люди, так воровать стало бы опасно, но в ментовке беспредел прекратился, а Тулин и оброни, мол, твой Гуров больше никого допрашивать не будет. Потом вдруг как опомнился и добавил, что Гуров твой наверняка давно на пенсии. Но такого объяснения Тулину мало показалось, он схватил человека за грудки и к стене прислонил, чуть дух не вышиб. А сам кричит, мол, ты, курва, передай своему оперу, что Георгий Тулин боевой офицер, а не шваль подзаборная!

— Все? — спросил Фокин.

— А ты хотел, чтобы он об убийстве рассказал и пояснил, куда труп спрятал? — зло спросил Соболь.

— Звучит достоверно, — задумчиво произнес Фокин. — Трупа нет, нет убийства, потому и предъявили лишь хранение оружия. Сейчас бывшему «афганцу», орденоносцу такое обвинение впендюрить — только людей смешить. Журналисты прознают, в клочья порвут. Они тело ищут, найдут — будут Тулина на убийство раскручивать. А пока Орлов с Крячко утверждают, что Гуров жив. Стыдно им, да и горько признать, что их лучший сыщик пропал бесследно. Да, а где и как взяли Тулина?

— На посту ГАИ, чисто случайно. Похожая «Нива» находится в розыске, остановили для проверки, все в норме, уже хотели отпускать, как сержант, прикуривая, зажигалку уронил. Начал под машиной шарить, во что-то мягкое уперся. Подскочили два бойца ОМОНа с автоматами, начали шмон. Под машиной была винтовка упакована, хитро, не разглядишь, надо было рукой тронуть. А «кольт» у него за ремнем был. Тулин и не сопротивлялся, только матерился.

— Полагаю, Тулин тело в канализационный люк опустил, там их до чертовой матери. — Фокин усмехнулся. — Орлов рогом упрется, но тело друга найдет.

— Может, и найдет, но доказать ничего не докажет, — сказал Соболь и тоже усмехнулся.

Гуров лежал на массажном столе. Молоденькая медсестра осторожно массировала ему спину и постоянно спрашивала:

— Не больно, Лев Иванович? Не больно? Да на вас живого места нет, словно вы под табун лошадей попали.

— Вот и не угадала! — ответил Гуров, прикусывая губу. — Пошел я в консерваторию, хотел фуги Баха послушать. И вдруг люстра, огромная такая…

— Прекратите! — Сестра взяла со столика тюбик с кремом. — Нине вы рассказывали, что были в библиотеке и на вас стеллаж с книгами упал.

— Может быть… Может быть… Сестренка, так ведь что люстра, что фолианты, они же на голову падают…

— Понятно, а на ногах у вас что? — Сестра аккуратно нанесла крем. — Вы рентген делали? У вас точно все ребра, позвоночник на месте?

— Девочка, не надо меня жалеть, я становлюсь слезливым, могу расплакаться. — Гуров неожиданно повысил голос: — А ну, делай массаж, чертовка! У меня симпозиум на носу, а я тут прохлаждаюсь.

— Опять врете! Ученым наше заведение не по карману. У головастиков не бывает такой мускулатуры. Вы работаете охранником у какого-нибудь миллионера, попали в переделку…

— Обижаешь! Я полуинтеллигентный человек, мама наговаривает, что дворянин.

— Сейчас все дворянами стали, — категорически заявила сестра и начала массировать спину по-настоящему. — Хотя верно, на охранника вы не похожи.

— Эй, дочка! Может, я и не то сказал, но ты все-таки аккуратнее, иначе я дирижировать оркестром не смогу.

Гуров плавал, делал массаж, качал мышцы в спортзале, вспоминал, как легко его ломал десантник, и продолжал заниматься через «не могу». Он прекрасно понимал, такой силы, как у Тулина, не приобрести. И возраст не тот, и от природы не так богато отпущено, понимал, но занятий не прекращал. Но, сколько он ни занимался, времени для раздумий оставалось более чем достаточно.

Ежедневно звонил Орлов, и по два раза в день звонил Станислав. Гуров попросил друга зайти к Марии в театр, передать привет, затем, смутившись, что говорит о личном, сказал:

— Перейдем к делу, докладывай.

— Петр возражал, но я, как ты и велел, настоял, и наблюдение за Фокиным сняли, — сказал Станислав. — А за парнем установили круглосуточный контроль. Хотя он практически не выходит из дома. А с Петром я бился как леопард.

— Слушай, леопард, я тебе уже говорил, умри, но достань мне расписание выступлений Президента на ближайшую неделю.

— Лев Иванович, умирать не желаю, а расписание Президента мне никто не даст. И Петру не дадут, и Бардину, я не уверен, что его наш министр может получить. — Станислав помолчал. — Если такая бумага и существует, то в одном экземпляре и хранится у генерала, сам знаешь какого.

— Знаю, от него ничего не получишь. Станислав, ты помнишь Сашу Турина?

— Телевизионщика? — Станислав рассмеялся. — Чего его помнить, когда он чуть не через день вещает по ящику.

— Саша мне кое-что должен, — сказал Гуров. — Разыщи его, скажи, что мне его необходимо видеть.

— Ты представляешь, как он сейчас занят? На носу выборы, а Турин — политический обозреватель.

— Привези его ко мне. Если понадобится, привези ночью. И чтобы никто об этом не знал, даже Петр.

— Если Турин упрется, везти в наручниках?

— Оставь свои хохмочки, Станислав, — строго сказал Гуров. — Я сказал, привези Турина ночью, не надо, чтобы его здесь видели.

— Хорошо, привезу. — Станислав смешался. — Лев Иванович, люди меняются. Турин сегодня крупная политическая фигура. Он может отказаться.

— Это твоя проблема, Станислав. У тебя сегодняшняя ночь и завтрашняя, больше времени у нас нет.

— Я его привезу. — Станислав пробормотал нецензурное и положил трубку.

Турин сидел в номере Гурова, чуть заикаясь, говорил:

— Вы мне однажды спасли жизнь, за это спасибо, но она вам не принадлежит. Вы знаете, что ваш человек ударил меня в живот, я думал…

— Станислав очень умный парень. Он прекрасно понимает, что твое лицо является достоянием России.

— Я общаюсь с президентами и премьерами…

— Саша, давай отложим данный разговор на потом, сейчас о серьезном, — перебил Гуров.

Турин был парнем умным, понимал, без серьезных оснований полковник не приказал бы привезти человека среди ночи. Злость на Станислава прошла, но гонор еще сохранился.

— Ладно, отложим, — согласился он, смотрел холодно, отчужденно. — Что случилось?

— Рюмку коньяку выпьешь? — спросил Гуров, доставая из шкафа бутылку.

Турин не ответил, старался сохранять достоинство, хотя в ситуации было достаточно комического. Он вышел с телецентра, направился к своей машине, когда дорогу ему преградил мужчина среднего роста, довольно простецкой внешности.

— Здравствуйте, Александр, вас просит подъехать на минуточку полковник Гуров Лев Иванович. Помните такого?

— Помню, — ответил Турин, доставая ключи от машины, — ночь на дворе, а мне с утра надо быть на студии.

— Понимаю, — мужчина кивнул. — Но Лев Иванович очень просит.

— Я же объяснил… — Договорить Турин не сумел, ощутил тупой удар в живот, асфальт под ногами словно вздыбился, телезвезда упал на что-то мягкое, услышал тихое урчание мотора, понял, что едет в машине, рванул сгоряча ручку дверцы, но та не подалась.

— Двери изнутри не открываются, — спокойно сказал водитель. — Меня зовут Станислав. Тут езды-то всего ничего, через двадцать минут будем на месте.

— Выпей, — Гуров подвинул Турину рюмку, — легче станет. Тебе ведь не больно, а обидно.

Турин пригубил из бокала, заставил себя улыбнуться:

— Переходите к делу, Лев Иванович.

— Мне нужно знать, собирается ли Президент встречаться с избирателями. Если да, то где и когда?

— И вы не можете получить сведения иным путем? — удивился Турин.

— Президент ведет предвыборную кампанию, он и его окружение заинтересованы в поддержке телевидения.

— Данный вопрос решается не на моем уровне.

— Не прибедняйся, Саша. Ты телезвезда, если скажешь, что тебе необходимо подготовиться, Александру Турину не откажут.

— Что случилось, вы не скажете?

— Не скажу, — кивнул Гуров.

— И так ясно, вы получили данные о возможном покушении. Но охраной Президента занимается не уголовный розыск, передайте свои материалы…

— Ты умный парень, Саша, но не учи меня жить, — перебил Гуров.

— Если вы заинтересованы…

— Мы все заинтересованы, — вновь перебил Гуров. — Чем быстрее ты согласишься, тем раньше ляжешь спать. Соглашайся быстренько, выбора у тебя нет.

— Допустим. — Турин обрел уверенность, заговорил напористо: — Возможно, мне удастся получить информацию, но, если что-либо произойдет, меня тут же снимут с работы и лишат эфира до конца моей жизни.

— Если что-то произойдет, то тебя в любом случае снимут с работы и лишат эфира. Но если ты мне не поможешь, то будешь доживать свой век плохо. Саша, ты никогда не простишь себе.

— На кой черт вы втянули себя в эту историю? — сорвался Турин.

— Совсем плохой. Поезжай, завтра днем Станислав свяжется с тобой. — Гуров поднялся. — Кстати, ты поправился, тебе не идет, звезда обязана следить за собой. Желаю удачи.

— Пока. — Турин нерешительно подошел к двери. — Я не такое дерьмо, как ты считаешь, Лев Иванович.

— Ты отличный парень, Александр! — Гуров хлопнул Турина по плечу, тот даже покачнулся. — Если бы я не был в тебе уверен, наша встреча никогда бы не произошла.

Глава четырнадцатая

Игорь Смирнов сидел в кресле, откинувшись на спинку и вытянув ноги, он только что принял полученный от Фокина наркотик, ждал наступления кайфа.

— Хороший ты мужик, Семен Петрович, только понять не могу, ты за белых или за красных?

— Чапаева по телевизору показывали? — рассмеялся Фокин. — Смешной ты, Игорек, вроде взрослый, войну прошел, а вопросы задаешь детские.

— Ты, Семен Петрович, ни на какие вопросы не отвечаешь, ни на взрослые, ни на детские. — Игорь улыбался, наркотик начинал действовать, но глаза у парнишки были серьезные, взгляд испытующий. — Ты меня на чем подловил? На куске колбасы и бутерброде с сыром? Ты мне обещал помочь мечту мою осуществить.

— Неправда, я такого обещания не давал, — серьезно ответил Фокин, взял лежавший на столе блокнот и крупными буквами написал: «Не болтай», подвинул блокнот парнишке. Тот силился сосредоточиться, прочитать, но перед глазами клубился голубоватый туман, хотелось петь, в крайнем случае, разговаривать.

Но он забыл, о чем начал, и стал азартно пересказывать Фокину содержание недавно виденного боевика. Подполковника такой поворот вполне устраивал, пусть слухачи убедятся, что парнишка совсем свихнулся, никакой опасности не представляет.

В стоявших неподалеку от дома Смирнова «Жигулях» сидели Нестеренко и Котов, лучшие оперативники из группы Гурова.

— Валентин, полагаю, этот змей парнишке какой-то наркотик дает, — не очень уверенно произнес Григорий Котов.

— Возможно, — согласился Нестеренко. — В любом случае Лев Иванович прав, с него глаз нельзя спускать. Хотя я понятия не имею, как Фокин может парня использовать. Но просто так, из любви к ближнему, он ходить к мальчишке не станет.

— Это точно, — ответил Котов. — Как ты думаешь, Лев Иванович действительно не догадывается о намерениях гэбэшника или темнит?

— Какие вы, евреи, недоверчивые, просто диву даешься.

— Мы мудрые, жизнь научила, иначе бы не выжили. Рассуди, два с лишним тысячелетия нас изничтожают, а извести не могут.

— Так, как русские сами себя уничтожают, ни один народ в мире не придумает, — возразил Нестеренко. — А в отношении Гурова ты ошибаешься. Если бы у Льва Ивановича хоть какая-нибудь мыслишка появилась, он бы мгновенно ее обнародовал. Он же настоящий сыщик, видит, мы столько дней пустышку тянем, изверились.

— А может, его и в живых нет? — Котов глянул на напарника испытующе.

Нестеренко хмыкнул, скривился презрительно, приспустил стекло, сплюнул.

— Ты, мудрый, глупости не говори, меня не проверяй. Надо со Станиславом потолковать и нам с тобой разделиться, мне не нравится, что Илья с Генкой стали в паре работать. Они парни неплохие, но за ними пригляд требуется.

Станислав Крячко вышел из морга, куда приезжал на опознание трупа, обнаруженного рано утром на окраине кладбища.

— Можете не сомневаться, господин помощник прокурора, — сказал он идущему рядом молодому мужчине в штатском. — Батулин Сергей Витальевич, одна тысяча девятьсот пятидесятого года рождения, майор из Управления охраны Президента.

— У вас, господин полковник, нет никаких предположений, кто мог совершить данное убийство?

— Я точно знаю кто, но не скажу.

— Как? — Помощник прокурора остановился, развел руками. — Вы понимаете, что говорите?

— А то! — Станислав шмыгнул носом. — Не первый год замужем.

— Я вынужден вас пригласить в прокуратуру и официально допросить.

— Ваша власть. — Станислав пожал плечами. — А не скажете, свои люди, по какому вопросу станете допрашивать?

— Кто убил майора Батулина и откуда вы располагаете такой информацией, — ответил помощник прокурора.

— Да откуда мне знать, господин советник юстиции? — искренне удивился Крячко.

— Издеваетесь? Вы только сейчас сказали…

— Что я сказал? — Станислав прижал руки к груди.

— Я напишу представление на имя вашего руководства!

— Пишите. — Крячко зевнул. — Над вами будет смеяться вся прокуратура, и громче всех станет смеяться прокурор.

— Но мы же коллеги! У нас общие цели!

— О! Речь не мальчика, а мужа. Вы, молодой человек, должны на всю жизнь запомнить. — Станислав перестал улыбаться. — По закону вы мной командуете, а по правде жизни прокуратура без розыскников ничего, кроме бытовухи, раскрыть не может. У нас своя работа, у вас своя, мы должны уважать друг друга. Если розыскник имеет что прокурору доложить, сыщик минуты молчать не будет. А раз молчит, значит, сказать не может. Я сейчас могу тебе сказать лишь слова, которые в раскрытии убийства помочь не могут, появятся у меня фактики, сообщу незамедлительно. Если ты на меня за такое нравоучение обиделся, то это от молодости, которая с годами проходит. Низкий поклон, будут вопросы, звони.

Вернувшись в министерство, Станислав заглянул в приемную Орлова, не успел спросить у Верочки, есть ли новости, как она кивнула на дубовые двери:

— Сей момент спрашивал, по-моему, сердится.

— Накапал молокосос, — пробормотал Крячко, одернул пиджак, вошел в генеральский кабинет.

Они сегодня уже виделись, потому Крячко вытянулся и сказал:

— Слушаю вас, Петр Николаевич.

— Станислав, ты когда повзрослеешь? — Орлов делал вид, что сердится.

Крячко изобразил, что чувствует вину и оправдывается.

— Я стараюсь, господин генерал, плохо получается.

— И не стыдно издеваться над молодым сотрудником прокуратуры?

— Ответить правду или сказать, что вы желаете услышать?

— Тебе врагов не хватает, охламон? Звонил Федул Иванович, говорит, мальчик вернулся с опознания, чуть не плачет. Он же тебе всю жизнь такое помнить будет. Тебе надо? — Орлов покачал головой. — Да и нечестно это, над молодым подшучивать.

— Если так, тогда правду, — решительно сказал Станислав. — Драч звонил? Ему шестьдесят или на пороге? Около сорока он с преступностью воюет, в розыске пахал, в следствии надрывался, сейчас помощник прокурора. А этот юнец вчера портфель забросил и на равную должность с Федулом Ивановичем устроился. С каких, спрашивается, дел? Кто у него в верхах? Отец, дядя или сосед по даче? Так что лично у меня, Петр Николаевич, с совестью все нормально.

— Я устал от тебя, Станислав. — Орлов открыл лежавшую перед ним папку. — Ты когда собираешься Турину звонить?

— В шестнадцать, как договаривались.

— Звони, — кивнул Орлов. — Вот с этого аппарата, — он указал на один из телефонов.

— Обижаете, господин генерал.

— Кто тебя обидит, трех дней не проживет. Иди.

— Такова благодарность. — Станислав втянул голову и быстренько нырнул за дверь.

В приемной он попал в объятия Верочки. Станислав прекрасно знал, что Верочка тайно, давно и обреченно влюблена в Гурова, а к нему, Крячко, она относится по-дружески и несколько снисходительно, как к человеку несерьезному. Сейчас она держала его за руку, заглядывала в глаза, неожиданно поцеловала в щеку.

— Вечно ты торопишься, Станислав, посиди с девушкой пять минут, выпей чашку кофе. — Верочка подтолкнула полковника к креслу для гостей, протянула уже приготовленную чашку кофе.

Он мгновенно разгадал причину происходящего, чашку взял, но спросил строго:

— Ты сколько лет работаешь в розыске?

Женщина растерялась, затем, наморщив лоб, начала вспоминать:

— Значит, я закончила курсы… Оформилась, тогда еще шастала в девках… Сбегала замуж… Развелась… Боже мой! Сколько лет прошло! Я работаю в милиции скоро восемь лет. Ужас!

— Так вот, девочка, сотруднику со стажем положено знать, какие вопросы можно задавать, какие не следует. Однако, по старой дружбе, учитывая кофе и твои ямочки на щеках, скажу, что Лев Иванович жив-здоров, а где он сейчас находится — не знаю.

— А как ты догадался? — Верочка смотрела ошарашенно.

— Ты считаешь, что Станислав Крячко лишь «сходи», «принеси» и «раздобудь», а он, между прочим, сыщик. — Станислав скорчил смешную гримасу.

— А говорят, убили и тело в канализационных люках ищут, — прошептала девушка.

— Гурова убивали столько раз… Я считать перестал. А кто говорит? — словно между прочим спросил полковник.

— Люди разные. — Верочка смешалась. — Это важно?

— Пустое. — Крячко махнул рукой. — Ты знаешь, что Лев Иванович не просто сотрудник, он ближайший друг генерала и мой. Если бы Гурова убили, я бы расхаживал по конторе в белой манишке? Я бы сейчас ползал по всей канализационной сети города на четвереньках.

— А говорят, вы с Петром Николаевичем специально себя так спокойно ведете, чтобы никто не догадался…

— Составь мне перечень лиц, которые к тебе заходят и кто что говорит. — Станислав поставил чашку на стол. — Считай это оперативным заданием.

— Господин полковник. — Верочка села в свое кресло, смотрела вызывающе. — Ко мне заходят только подруги, и доносить на них я не собираюсь.

— Ты работаешь в главке уголовного розыска, а не на базаре. А сбор информации не является доносительством. Впрочем, если тебе на судьбу Льва Ивановича наплевать, поступай как хочешь. А язык придержи, у нас никакого разговора не было. Спасибо за кофе. — Станислав поклонился и вышел.

Ясно, Фокин через доверенных лиц умышленно начал муссировать подобные разговоры, и Крячко, копируя Гурова, расхаживал по кабинету. Сыщик взглянул на чистый листок календаря, в который уже давно ничего не записывал, перевел взгляд на часы. До звонка Александру Турину оставалось еще три часа. Добудет парень необходимую информацию?

Чтобы как-то убить время, оставшееся до звонка Турину, полковник вытащил из сейфа папку с бумагами и принялся за составление длиннющей справки, которую должен был представить еще месяц назад.

Гуров проплыл положенные тысячу пятьсот метров, собрался уже выходить из бассейна, когда из душевой вышли двое мужчин среднего возраста, один совершенно лысый, второй с красивой седой шевелюрой, оба с непомерно обвислыми животами, тонкими ручками и ножками, что делало их похожими на пауков. Сыщик видел этих мужчин в столовой, в современных, дорогого покроя костюмах они выглядели солидными, даже привлекательными. Сыщик отметил, что, когда незнакомцы были в костюмах и при бумажниках, у мужчин и выражение лица было совершенно иное, чем сейчас. Преуспевающие, солидные, с одинаково фальшивыми, в то же время брезгливыми улыбками, раздевшись, они походили на людей, что-то потерявших и безуспешно пытавшихся это что-то найти.

Гуров не хотел выходить из воды на глазах у данных господ, и не потому, что в отличие от вошедших был отлично сложен, бугрился прекрасно развитой мускулатурой, но не хотел демонстрировать фиолетово-черные пятна, которые растеклись по шее и спине после недавней схватки, выслушивать дурацкие вопросы и придумывать еще более дурацкие ответы. Он оттолкнулся от стенки и поплыл в другой конец бассейна, рассчитывая, что, когда он вернется, бизнесмены нырнут в воду и удастся быстро выскочить из бассейна и скрыться в душевой. Но мужчины продолжали стоять на кафельном полу, поглядывая на воду опасливо, и нырять не торопились.

— Инструктор, а вода не слишком холодная? — громко спросил лысый.

— Сколько градусов? — поинтересовался второй.

— Я не инструктор, господа, а вода, по моему мнению, излишне теплая.

— Кого интересует ваше мнение? Вас спросили, сколько градусов?

Гуров неожиданно разозлился, словно впервые в жизни столкнулся с хамами, быстро проплыл двадцать пять метров, выпрыгнул на бортик и молча ушел в душевую.

— Видал? Уголовник какой-то, — услышал полковник за своей спиной, — весь в татуировках.

Быстро приняв душ, вытершись, сыщик надел адидасовский спортивный костюм, который терпеть не мог, такой костюм являлся непременной составляющей одежды людей, Гурову неприятных. Но костюм был действительно хорош, главное, удобен, приходилось терпеть.

В номере Гуров запер дверь, вынул из холодильника бутылочку тоника, закурил, взглянул на часы, было без семи пять, Станислав наверняка уже сидит у телефона. Мысли, неподвластные даже волевому человеку, вернулись на круги своя.

Как Фокин собирается использовать Игоря Смирнова? Американцы пережили вьетнамский синдром, мы афганский, теперь чеченский. Мало не покажется, но Россия — страна, последовательно идущая своим путем. Почему Октябрьский переворот произошел именно в России? Почему именно у нас выросло племя большевиков? Ведь, как утверждает основоположник, призрак коммунизма болтается по всей Европе, а Россия и Европой-то является лишь наполовину. Совершались революции во Франции, в Германии, но большевики родились именно у нас. Правда, в Германии и людоеды назывались по-другому, но хрен редьки не слаще. Если бы Гитлер не сбрендил с ума, слушался старших, ведь Бисмарк предупреждал, что с Россией воевать не надо… Да, если бы Гитлер бросился не на Восток, а на Запад, вся мировая история сегодня выглядела бы по-другому.

Так зачем Фокину понадобился мальчик, изувеченный в междоусобной войне? Озлоблен? Факт. Но парень болен, физически слаб и ни для какой острой акции не пригоден. А бросить бомбу?

Зазвонил телефон. Гуров снял трубку.

— Лев Иванович, сожалею, обрадовать не могу, — сказал Станислав. — Руководство телецентра парню посоветовало лучше готовить свои передачи, а в Управлении охраны он, несмотря на всю свою звездность, к руководству не попал. Знаешь, в кого он уперся?

— В Фокина?

— Верно. Такой маленький чиновник, а не перепрыгнешь.

— У Саши хватило ума?

— Хватило, — ответил Станислав. — Он сказал Фокину, что хочет видеть генерала по личному вопросу, получил ответ, что до конца избирательной кампании генерал никого не принимает. Финиш.

— В газетах проскочило, что Президент собирается в поездку по стране, — неуверенно сказал Гуров. — Я, кретин, забыл, в какой газете вычитал.

— Ну, если полетит, так наверняка сообщат, — успокоил друга Станислав. — В министерстве пустили слух, якобы твой труп ищут в канализационных люках.

— Пусть ищут, — равнодушно ответил Гуров. — Скажи что-нибудь новенькое.

— Новенькое? — переспросил Станислав. — Ребята без моего ведома сменили состав экипажей. Сейчас Котов работает с Нестеренко, а Гаврилов с Карцевым.

— Ну и что? — удивился Гуров. — Как им нравится, так пусть и спариваются.

— Нестеренко с Гришей Котовым считают, что пару Гаврилов и Карцев следует разъединить, оба молодые и несерьезные. Я было согласился, но Борис с Ильей возражают, мол, им со стариками работать скучно. А тебе отлично известно, приказывать в таком вопросе не следует, экипаж должен быть монолитным. Был бы ты на месте, сказал, и все заткнулись, а моего авторитета не хватает.

— Не дури мне голову, — огрызнулся Гуров. — Всего у тебя в достатке, чего-то задумал, не знаешь, как ко мне подъехать. Выкладывай.

— Уговорил. — Станислав тяжело вздохнул, словно его действительно уговаривали. — Фокин проявляет большой интерес к Игорю Смирнову, так? Почему он проявляет интерес, мы не понимаем. Верно?

— Станислав, кончай бодягу, говори, что задумал.

— А плюнуть нам на все и не отгадывать, зачем и почему. Взять мальчишку и увезти к чертовой матери. У тебя дружков-приятелей по России до и больше. Устроишь его уютно, как ты устроил Юлию.

— Девушка была больна и согласилась.

— А парень здоров?

— Нет. Однако Игорь Смирнов человек, не чемодан. Его следует уговорить, из уговоров ничего не получится.

— Не пойму тебя, Лев Иванович. То ты готов фальсифицировать доказательства, то…

— Заткнись, прошу, Станислав.

— Хорошо. Забыл сообщить о пустяке. Фокин ликвидировал Батулина. Я утром ездил, опознавал труп.

— Действительно, пустяк. Я до сегодняшнего дня надеялся, что мы Батулина дожмем. — Гуров переложил трубку в другую руку, взял бутылочку с тоником, сделал глоток. — Да, Фокин фигура масштабная.

— Может, восстановить за ним «наружку»?

— Обсуди с Петром. Если восстанавливать, то лишь как начинали, от известного места нахождения до первого проверочного движения.

— Понял, вечером доложу.

Гуров положил трубку и думал о том, что предложение Станислава увезти и спрятать Игоря Смирнова крайне заманчиво, но абсолютно противозаконно.

В десять часов вечера Станислав не сообщил ничего нового, а в два ночи позвонил снова и сказал:

— Только что говорил с Туриным, два оператора и комментатор телевидения срочно вызваны в Кремль, улетают в неизвестном направлении. Александр убежден, что группа улетает с Президентом, маршрут будет известен утром.

— Возьми наблюдение за Игорем Смирновым под свой контроль. Немедленно! — приказал Гуров.

Станислав оставил «Мерседес» в квартале от дома Смирнова и двинулся полутемным переулком. У тротуара припарковалось на ночь несколько машин, в основном «Жигули». Станислав нашел машину с оперативниками, постучал в боковое стекло. Сыщику не понравилось, что «ребята» не обратили внимания, как он подошел. Когда дверцу открыли, сел на заднее сиденье, сердито спросил:

— Дремлете? Устали от тяжких трудов?

Илья Карцев, сидевший за рулем, весело ответил:

— Солдат спит, служба идет, господин полковник.

Развалившийся рядом с ним Борис Гаврилов сел прямо, потер ладонями лицо, сверкнул золотым зубом, откашлялся:

— От безделья и на нарах задремлешь, не только на мягком сиденье.

Станислав взглянул на дом, в котором жил Игорь, отметил, что из машины подъезд просматривается плохо, товарищеского тона не поддержал, сухо произнес:

— Доложите обстановку.

— Так она не меняется, — с обидой в голосе ответил Карцев. — Парень на улицу не выходил, приезжал Фокин, пробыл двадцать пять минут, уехал. — Оперативник поднес к глазам блокнот. — Приезжал в двадцать два, убыл около половины одиннадцатого. Разговор вели обычный. Игорь жаловался, что жизнь надоела. Фокин успокаивал, мол, терпи, парень, скоро веселее станет.

— Фокин всегда приезжает утром, чего он сегодня заявился к ночи? — спросил Станислав.

— Мы не спрашивали, господин полковник. — В голосе Карцева звучала насмешка.

Крячко разозлился: получают бешеные деньги, пустяковую работу выполняют, словно одолжение делают. Нестеренко прав, норовистых парней следует рассадить по разным машинам. Станислав гнев сдержал, сказал спокойно:

— Что не спрашивали — молодцы, а задумались? Здоровому молодому мужику вечером делать нечего, что он к парню заглянул? Ничего необычного в поведении Фокина не заметили, он, как всегда, был с сумкой?

Илья Карцев запсиховал. После того как он побывал в руках Фокина, оперативник начал мучиться комплексом неполноценности. Он не помнил, назвал ли телефон Гурова или нет, но, судя по тому, как быстро и легко его отпустили, видимо, назвал. Теперь Лев Иванович пропал. Генерал и Крячко морочат оперативникам головы, от разговора уходят, обрывают, мол, занимайтесь своими вопросами и не лезьте туда, куда не следует. Карцеву казалось, что полковник Крячко начинает никчемный разговор, цепляется, ищет против него, Ильи Карцева, компрматериал, хочет избавиться.

После похищения и беседы с «врачом» генерал Орлов разговаривал с Ильей, и оперативник понял, что Петр Николаевич на его стороне, а полковник Крячко против. Вот теперь цепляется за невесть что, хочет достать.

— Я спрашиваю, — спокойно продолжал Станислав, — Фокин приезжал с сумкой?

— Ясное дело, он же продукты привозит, — ответил Карцев вызывающе.

— Сегодня особенно расстарался, две приволок, — добавил Гаврилов.

— Как это две? — рассердился Станислав. — Почему не докладываете? Сколько жратвы можно в двух сумках принести?

— Так одну, которая побольше, Фокин назад унес. — Карцев слегка повысил голос.

Уже предчувствуя недоброе, Крячко спросил:

— Если ему сумка не нужна, зачем он ее из машины брал? Ему нравится вещи взад-вперед таскать? Вы наблюдение ведете или в подкидного здесь играете? Посторонние в подъезд заходили?

— Вроде не было. — Гаврилов пожал плечами.

— Вроде или не заходили? — севшим от сдерживаемого гнева голосом спросил Станислав. — Я наблюдение не веду, но знаю: в подъезде всего восемь квартир, знаю, кто живет.

— Посторонние не заходили, — уверенно ответил Карцев.

— Но выходили, — исключительно на интуиции утвердительно сказал Станислав.

Оперативники переглянулись, поняли, что попались, Карцев взял инициативу на себя, быстро заговорил:

— Виноваты, Станислав, мы проморгали, когда девица пришла, убежала она без двадцати одиннадцать.

Крячко понимал, злиться на дураков бессмысленно, необходимо вытряхнуть из них максимум информации.

— Какая девица? — спросил он. — Сколько лет, как выглядит?

— Лет двадцати, стройная, брюнетка, стрижка короткая, — ответил Карцев.

— Она пробежала мимо вас или в обратную сторону? — Крячко уже чувствовал, произошла катастрофа, но все еще цеплялся за последнюю надежду. — К кому из жильцов дома она могла приходить? — спросил он. — Она убежала через десять минут после того, как Фокин ушел от Смирнова. Молодая, стройная брюнетка, и вы не видели, как она пришла. Ребята, вы соображаете?

— Господин полковник, когда девица убежала, свет в окне парня горел и только через минут двадцать погас, — быстро сказал Карцев. — Так что ваши подозрения беспочвенны.

— А телевизор работал? Штора тюлевая, отсвет с экрана должен быть виден, — Станислав посмотрел на окна квартиры Смирнова. — Из машины не видно, а поднять задницу, пройтись и посмотреть сил не хватило?

— Так свет в квартире горел, — повторил Карцев. — И только позже погас.

— Ты совсем мудак или ловко прикидываешься? — сорвался Крячко. — Да я в седьмом классе умел свет среди урока погасить! При помощи мокрой промокашки, заложенной под патрон. Сначала лампочка горит, когда промокашка высохнет, свет гаснет. А при сегодняшней технике! Стойте и молитесь! — Станислав выскочил из машины, пробежал к своему «мерсу», доехал до ближайшего отделения милиции.

Дежурный спал, подменивший офицера сержант глянул на удостоверение Крячко очумело, пропустил к телефону. Сыщик позвонил в квартиру Игоря Смирнова. Никто не отвечал, Станислав ждал, трубку не снимали. Он вышел из отделения, покачиваясь, упал на сиденье своего «Мерседеса».

Оставалась слабая надежда, что Игорь, проглотив наркотик, отрубился. Но сыщик себя не обманывал, операция Фокина читалась легко, как словарь для первоклашек. Он принес Смирнову женскую одежду и парик, забрал костюм парня, ушел, ждал в машине. И где теперь парня искать — неизвестно, и виноват только он, полковник Крячко. Составляя экипажи, он должен был сам сообразить, а уж после подсказки Валентина Нестеренко не совещаться, а приказывать. Если бы сегодня в машине был Гриша Котов или Валентин, то такой дешевый номер у Фокина не прошел бы. Зрелый оперативник, увидев Фокина в вечернее время, насторожился бы, а заметив, что он внес большую сумку, затем вынес ее обратно, подъехал бы ближе к подъезду и никакую незнакомую «девицу» из дома не выпустил. «Задним умом силен», — подумал Станислав и длинно выругался.

Нечего кулаками махать, надо действовать. Кретинов в машине на крайний случай оставить на месте, а самому ехать к Гурову. Даже страшно представить, что Лев Иванович скажет.

Гуров выслушал друга молча и отправился в ванную бриться. Одевшись и собрав свои немногочисленные вещи, спокойно сказал:

— Позвони Петру, скажи, сейчас приедем.

Когда сыщики вошли в квартиру генерала, его супруга расцеловала обоих, словно заявились не посторонние мужики в четыре утра, а приехали близкие родственники, которых давно ждали.

— Гром не грянет, мужик не перекрестится, — сказала она ворчливо. — Мальчики, совсем забыли старуху. Нехорошо.

— Виноваты. — Гуров низко поклонился хозяйке и поцеловал руку.

Станислав, естественно, не удержался от шутки:

— Если хотите нас усыновить, мы не возражаем, даже приветствуем, но, боюсь, у вашего супруга аллергия на наши лица.

Орлов в тренировочном костюме, который его молодил, но подчеркивал солидный животик, стоял в стороне, стараясь выглядеть невозмутимым, словно явление друзей в четыре утра — дело обычное.

На кухне был уже накрыт стол, хозяйка незаметно исчезла, генерал добродушно сказал:

— Ну, коли заявились, присаживайтесь.

Гуров начал докладывать без вступлений:

— Петр, видимо, мы упустили Игоря Смирнова. — Далее, не вдаваясь в подробности, он объяснил, как это произошло.

Сыщик говорил в таком тоне, словно именно он, Гуров, и полковник Крячко вели непосредственное наблюдение и оказались, мягко выражаясь, лопухами. Станислав не выдержал и быстро сказал:

— Я не собираюсь оправдываться, главная вина моя, но после известных событий я предлагал освободить Илью Карцева. Не обвиняю его в предательстве, но психика парня травмирована, он для дальнейшей работы не годится.

— Что, друзья, теперь каждый будет рвать на себе рубашку и брать вину на себя? Сейчас главное — решить не кто виноват, а как работать дальше. Лева, ты по-прежнему убежден, что Фокин готовится к теракту?

— Петр, убежденными бывают только дураки и фанатики. Я нормальный человек, могу лишь предполагать с большей или меньшей степенью вероятности. Основания для подобных предположений имеются, но в руки взять нечего. Мне не нравится, что мы работаем в отрыве от службы охраны, но, кому и как доложить о наших подозрениях, понятия не имею.

— Лева, ты говоришь очень красиво и крайне неконкретно, что на тебя не похоже. — Орлов открыл кастрюльку с горячими сосисками. — Ешьте.

— Благодарствую. — Станислав положил на свою тарелку две сосиски, полил кетчупом.

— Спасибо, мне только кофе, — сказал Гуров. — Я не конкретен, потому что у меня ничего нет. Почему Президент изменил свое решение? Он собирался выступить перед москвичами у Белого дома, как в девяносто первом. А теперь, по нашим данным, собирается лететь в глубь России.

— Ты кого-то спрашиваешь или разговариваешь сам с собой? — Орлов подвинул Гурову чашку, банку растворимого кофе, указал на чайник.

— Через несколько часов мы узнаем, куда летит Президент, двинемся следом. Если я увижу Игоря Смирнова в городе, где будет находиться Президент, без всяких санкций задержу мальчишку. Пусть прокуратура снимет с меня скальп. Это не телевизионное шоу, не игра в угадал — не угадал, решается судьба России. — Гуров замотал головой, словно пропустил тяжелый удар. — Простите меня за напыщенность… Но, если есть один процент подозрений, а я это чувствую, мы этот процент должны исключить.

— Согласен, — кивнул Орлов. — Но следовать за Президентом, не будучи официально включенным в специальный список сопровождающих, дело архисложное. Если ваши передвижения засечет служба охраны, вас задержат, и никакие удостоверения вам не помогут. Учитывая, что вы будете вооружены… — Генерал махнул рукой.

— Генерал меня знает лично, — возразил Гуров.

— Пацан, тебя не доведут до генерала, а запрут в камеру. — Орлов болезненно поморщился.

— Нужна легенда, — неожиданно сказал Станислав. — Петр Николаевич, вы связываетесь по ВЧ с начальниками областных управлений и сообщаете, что нами получены агентурные данные о передвижении уголовных авторитетов в районе пребывания главы государства. И вы лично высылаете мобильную опергруппу, члены которой знают уголовников в лицо. И вы просите помочь вашим оперативникам с гостиницей и транспортом.

— Неплохо, — согласился Орлов. — Голова у тебя, Станислав, работает. Только ты не учитываешь человеческий фактор. Каждый начальник главка не только генерал, то и человек при кресле. Получив мое сообщение, он первым делом бежит в ФСБ советоваться. Вас встречают и трясут, пытаются получить информацию и не дают работать. Тебе известно, милиция в любом городе за все отвечает, но ничего не решает. Особенно когда вопрос касается верхов, тем более Первого лица.

— Я с тобой, Петр, согласен, но ты нас за овечек не держи. Станислав прав, подготовь такое сообщение. Миграция уголовников происходит постоянно, никто нас проверить не может, а помешать нашему присутствию не посмеет. А вдруг? Тогда кто ответит? Мы полетим со Станиславом, возьмем с собой Гришу Котова и Валентина Нестеренко, — сказал Гуров.

— Григорий и Валентин — не сотрудники, значит, для местных властей они люди чужие, подозрительные, — возразил Станислав.

— Но мы с тобой полковники, — резко сказал Гуров. — А Котов и Нестеренко — опознаватели, знающие уголовников в лицо, не перестраховывайся, никто нас пальцем не тронет.

— Лева, не крути. — Орлов внимательно смотрел на Гурова. — Ты что-то задумал, выкладывай.

— Если я начну выкладывать все, что у меня в голове вертится, то запутаюсь, а вы ошалеете и меня пришибете, давайте заканчивать, говорить можно до бесконечности.

— Ну тогда ни пуха ни пера. — Орлов поднялся. — Желаю успеха.

— Будем стараться, — ответил Гуров, а Станислав пробормотал:

— Пошел к черту.

Оперативники прилетели в город раньше, чем приземлился личный самолет Президента. Они только спустились с трапа, как к ним подошел хорошо одетый мужчина среднего возраста, взглянул внимательно, протянул Гурову руку:

— Здравствуйте, Лев Иванович, прошу со мной. Багаж, как я понимаю, у вас с собой.

Гурову не понравилось, что встречающий не представился, сыщик ничего не ответил, молча кивнул. Они через служебный проход вышли из здания аэропорта. На площади сели в «Волгу», встречавший занял место водителя, махнул рукой стоявшему рядом инспектору ГАИ и выехал на шоссе.

— Мы заедем в управление, вас ждет генерал.

Гуров вновь кивнул, приспустил стекло и закурил. Сидевшие на заднем сиденье Крячко, Нестеренко и Котов, видя недовольство Гурова, помалкивали.

«Волга» летела по трассе, вскоре и по городу, с явным превышением скорости, но постовые лишь козыряли и явно предупреждали соседа о приближении их машины, потому на всем пути они не увидели ни одного красного светофора. Понятно, город готовился к приему Президента, летевшая «Волга» была первой ласточкой. Конечно, когда пойдет кортеж с главой государства, на тротуарах появится народ, выставится оцепление, пока улицы были спокойны, лишь опытный человек мог определить, что на тротуарах избыток мужчин среднего возраста, которые пытаются изображать людей занятых, деловых.

УВД располагалось в хорошо сохранившемся доме старинной постройки. Кабинет генерала был на втором этаже. Сопровождавший московских гостей мужчина распахнул дверь в приемную и исчез. Молодцеватый, строевой выправки капитан вышел из-за стола, бодро сказал:

— Здравствуйте, с благополучным прибытием, — и открыл двойные деревянные двери, которые любят все начальники высокого уровня.

— Станислав, подожди меня с ребятами, думаю, я не задержусь. — Гуров кивнул капитану, прошел в кабинет.

Таких кабинетов в России не счесть, все они оборудованы на один манер, описывать их — дело скучное. С одной стороны полки с книгами, раньше здесь были обязательными полные собрания сочинений В. И. Ленина и И. В. Сталина, которые никто из хозяев кабинета никогда не открывал. Противоположная стена, как правило, окна с тяжелыми портьерами, вдоль которых тянется полированный стол для совещаний. Рабочий стол начальника расположен у дальней от двери стены, напротив стола два кресла для гостей, если их является больше, хозяин перемещается за стол для совещаний. Ну, обязательный столик с телефонами, чем аппаратов больше, тем начальник главнее. На стене портрет правящего ныне вождя.

— Лев Иванович, приветствую! — сказал громко генерал, вышел из-за стола, протянул руку. — Надеюсь, узнал.

— Привет, Володя. — Гуров радостно пожал руку хозяина. — Чего же тебя не узнать? Щеки чуть раздались, волосы слегка поредели да поседели, а так нормальный опер, как и четверть века назад.

— Ты, Лев Иванович, про годы не говори. — Генерал обнял Гурова за плечи, усадил в кресло, сам сел напротив, а не вернулся за стол. — А где твоя команда?

— Ребята в приемной. Орлов мне не сказал, хитрюга, что парадом командуешь ты.

— Командую! — Генерал выдвинул из-под своего стола широкую доску с откидной ножкой, получился столик, поставил на него пепельницу. — Кури, если не бросил. Когда и кем менты командовали? Обслуга властей, не более. Ты, Лев Иванович, молодец, что один зашел, поговорим, как в старину, откровенно.

Двадцать с лишним лет назад они вместе работали в МУРе, служили в разных отделах, близкими приятелями никогда не были, скорее наоборот, принадлежали к различным группировкам, которые непременно образуются в большом коллективе. Нынешний генерал, оперативник не без способностей, всегда держался основного течения, его любили кадровики и партийные функционеры. Гуров плавал сам по себе, если бы не был любимчиком тогдашнего, ныне покойного, генерала Турилина, молодого ершистого опера схарчили бы без соли.

Гуров все отлично помнил, однако согласно кивнул и сказал:

— Ясное дело, господин генерал, какие могут быть секреты между такими старыми друзьями? — Он улыбнулся и твердо решил, что ни слова правды начальнику главка не скажет.

— Когда Петр Николаевич сообщил, что ты прилетаешь, я, честно сказать, слегка испугался. Сейчас вижу, ты почти не изменился, старого друга не подведешь.

— А зачем мне? — Гуров, копируя Станислава Крячко, простовато улыбнулся и нагло посмотрел хозяину в глаза. — Да и в чем я могу тебя подвести?

— Тогда не крути, скажи как на духу, зачем вы прибыли? — Генерал вызвал капитана, весело сказал: — Ты там угости ребят, нам дай по чашке кофе и сам понимаешь чего.

— Так точно! — Капитан щелкнул каблуками и выскользнул из кабинета.

— Хорошо быть генералом? — улыбнулся Гуров.

— С одной стороны, с другой — хлопотно, уж больно многим надо угодить. — Хозяин рассмеялся. — А ты, Лев Иванович, служишь у давнишнего друга и даже не начальник отдела. Почему?

— Хлопоты не люблю, угождать не научился. — Гуров замолчал, так как в кабинет вернулся капитан, расставил на столе для совещаний кофейник, чашки, рюмки, бутылку коньяку и блюдо с бутербродами.

Генерал и Гуров пересели, хозяин наполнил рюмки, налил кофе, подмигнул:

— Ну, будем! За встречу, Лев Иванович!

Гуров пригубил из рюмки, взял чашку с кофе, сказал:

— Извини, Володя, я не генерал, у меня служба.

— Понимаю. — Генерал посмотрел на часы. — Сам прибывает только через два часа. Так зачем вы прибыли?

— А что, Орлов не сказал? — Гуров удивился. — Обыкновенная ментовская перестраховка. Розыск по негласным каналам получил сообщение, что в вашей области, точное место неизвестно, собирается уголовный общак. Данные непроверенные, кургузые, якобы должны прибыть серьезные авторитеты. Ты старый оперативник, понимаешь, с нашими агентурками в верха не пойдешь, серьезной справки не составишь. Наша клиентура, известно, ни на какие покушения не способна, но стрельбу между собой может начать в самом неподходящем месте. Дали мне трех старых оперов, которые немногих среди авторитетов в лицо знают. Мы и прилетели, будем Президента сопровождать, в стороне, конечно, в первом ряду встанут волкодавы из охраны. А мы так, среди любопытных подсуетимся, может, знакомое лицо мелькнет.

— Значит, правду не скажешь, — утвердительно, с некоторой печалью произнес генерал. — Вы с Орловым старые сыщики, легенду сочинили правдоподобную. Но ведь я тоже в розыске пахал. Гуров, Гуров, всегда ты считал себя умнее всех. Каждый опытный опер знает, что, не дай бог, пути воровских авторитетов и пути властей пересекутся, первые тотчас с дороги уйдут. Они же не дураки, знают, что в городе, где должен остановиться Сам, за двое суток на улице серьезному вору и появиться нельзя. Авторитеты сегодня наш город за сто верст стороной обойдут. Им надо с крутыми властями сталкиваться?

— Не надо, — согласился Гуров.

— И ты это знаешь не хуже, а лучше меня, Лев Иванович. Значит, правду не скажешь. — Генерал отставил бутылку.

— Дай мне машину с водителем и маршрут движения Президента, когда, с кем встречается, — сказал Гуров.

— А если не дам? Ты мне лепишь горбатого, я тебя за информацией могу в ФСБ отослать. Они тебя не знают, даже разговаривать не станут.

— Скажешь, куда ты денешься? — Гуров закурил. — Ты, Володя, мужик разумный и осторожный, потому у тебя на штанах и лампасы. Если, не дай бог, что случится, пукнет кто невзначай, а я рапортом доложу, что начальник областного управления мне в помощи отказал, с твоих штанов лампасы сдернут, а самого без выходного пособия…

— Ладно, Лев Иванович, пошутил неудачно, а ты цепляешься, — перебил генерал. — Все ты, конечно, получишь: и маршруты движения машин, и места выхода Президента к народу.

Игорь Смирнов чувствовал себя прилично, голова не болела. Семен Петрович еще перед вылетом дал парню три таблетки, велел принимать через каждый час. Кроме того, Фокин подарил парнишке широкий тяжелый пояс, который рекомендовал надеть под рубашку, объяснил, что в поясе находится специальное устройство, оказывающее воздействие на спинной мозг и способствующее снижению внутричерепного давления.

Игорь послушно, еще в Москве, надел пояс, принял таблетку. Парень ощутил в пояснице легкое, приятное щекотание, вскоре в голове прояснилось, боль отступила. Правда, пояс был тяжеловат, но Игорь, почувствовав облегчение, о некотором неудобстве тотчас забыл и впервые после контузии почувствовал себя почти здоровым.

— Последнее слово медицины, — пояснил Фокин. — Изготовлено в Америке, стоит сумасшедшие деньги, мне случайно досталось бесплатно.

— Не знаю, как благодарить, — растерянно произнес Игорь.

Разговаривали они на конспиративной квартире Фокина, где переночевали после побега переодетого в женское платье Игоря из собственного дома.

— Ты себя прилично чувствуешь, может, забудешь о своей навязчивой идее? — спросил Фокин, бросив на Игоря испытующий взгляд.

Перед глазами парня поплыл туман, появился и пропал экран телевизора, толстый палец и самодовольная усмешка Президента. Игорь провел ладонью по лицу, взглянул на Фокина и твердо ответил:

— Жизни своей не пожалею.

— Жизнь, Игорек, нужно беречь. — Фокин похлопал солдата по плечу. — Если ты от своей идеи не отказываешься, садись за стол, пиши Президенту письмо. Через день-два тебе помогут передать письмо лично в руки Верховного Главнокомандующего.

— И все? — Игорь глянул возмущенно. — За погибших товарищей, за свою изувеченную жизнь? Будет он читать, не будет — безразлично, слова, они и есть слова.

Фокин положил на стол два листа чистой бумаги, ручку и конверт.

— Каждый солдат выполняет свой маневр. Твоя задача — передать письмо лично в руки Президенту.

Игорь недовольно скривился, но послушно сел за стол, подвинул ближе бумагу, взял ручку, спросил:

— И чего писать?

— Правду, как есть, так и пиши. Как воевал, как вас накрыли свои снаряды, как под Грозным убили твою мать, — ответил Фокин. — О госпитале, о своей контузии, о пенсии, которую тебе назначили по инвалидности.

— Да ему десятки тысяч таких писем пишут. Что толку?

— Но из рук в руки никто не передает. Пиши, — сказал Фокин, открыл лежавший на диване чемодан, достал из него солдатскую форму Смирнова. Игорь начал было писать, но, увидев свою форму, отвлекся, спросил:

— Хотите, чтобы я снова эту шкуру натянул? Да кто же ее так отстирал и заштопал?

— Солдатские матери. Они тебе помогут добраться до Президента. Ты, Игорь, пиши, тебе скоро на самолет, там познакомишься с женщинами из Комитета солдатских матерей.

— А вы, Семен Петрович? Вы с нами не полетите?

— Не могу, Игорь. У меня служба, — легко соврал Фокин.

Генерал не обманул, Гуров получил машину, подробный план пребывания Президента в городе. Время было расписано по минутам. Лайнер с российским триколором приземлялся сегодня в двадцать, улетал завтра в четырнадцать. Гурову и оперативникам предоставили в лучшей гостинице два двухместных номера. Естественно, Гуров поселился с Крячко, а Котов с Нестеренко.

Сыщик бросил спортивную сумку в шкаф, уселся за стол, начал просматривать полученные от генерала документы, сразу обратил внимание, что завтра в одиннадцать глава государства должен посетить крупный станкостроительный завод. А перед входом на завод Президент выступит перед жителями города.

— Станислав! — позвал Гуров.

Крячко хозяйничал в ванной, раскладывал бритвенные приборы, тюбики с кремом для бритья и зубной пастой.

— Иду, командир. — Станислав брызнул в лицо одеколоном. — Весь внимание. — Он подошел к столику.

Гуров пометил ногтем посещение завода, протянул бумагу.

— Взгляни.

В этот момент в дверь постучали. Гуров легко поднялся, пересек номер, остановился у двери, спросил:

— Кто? Кого надо? — И шагнул в сторону.

— Из службы безопасности, мне нужен полковник Гуров, — ответил мужской голос из коридора.

— Очень нужен? — спросил сыщик, повернул ключ и встал по другую сторону двери, у платяного шкафа.

Дверь открылась, в номер шагнул здоровенный парень в штатском костюме. Крячко уже подошел, держался настороженно, вошедший оказался между сыщиками, сказал:

— Здравствуйте. — Глядя на Станислава, спросил: — А где полковник?

— Я тоже полковник, — ответил Крячко, — прошу ваши документы.

— Торопиться не надо, — сказал Гуров из-за спины вошедшего. Тот хотел повернуться, но Гуров положил руку ему на плечо. — Вы сказали, что из службы безопасности, предъявите свое удостоверение.

Парень скривился, пытаясь изобразить презрение, достал из кармана красную книжечку, развернул.

— Вы будто в тылу врага.

— Мы люди осторожные. — Станислав взял из рук гостя удостоверение, внимательно посмотрел, вернул.

— Слушаем вас, господин капитан.

— Господин? — Капитан убрал удостоверение. — Мы друг друга так не называем.

Гуров подтолкнул его в спину, вошел за ним в номер.

— Здравствуйте. Я — Гуров, — сыщик кивнул. — Слушаю вас.

— Вас просят в триста двенадцатый номер. — Капитан начинал раздражаться. — Генерал-лейтенант Коржанов.

— Это вряд ли. — Гуров с сомнением покачал головой. — Полагаю, что Илья Сергеевич сейчас еще в Москве, рядом с Президентом.

— Нет, мы прилетели еще вчера вечером, — ответил капитан.

— В самом деле? — усмехнулся Гуров. — Вы что же, становитесь профессионалами?

Глава пятнадцатая

Всесильный начальник Управления охраны Президента генерал-лейтенант Илья Сергеевич Коржанов сидел, развалившись, в кресле, смотрел на сидевшего за столом полковника милиции из-под опущенных набрякших век. Видно было, человек постоянно недосыпает.

— Каким ветром тебя сюда занесло?

Гуров терпеть не мог «тыканья», никому этого не спускал, сухо ответил:

— Я по своим делам, уголовным. А ты, Илья Сергеевич, судя по всему, не высыпаешься. Так использовал бы ситуацию, прихватил пару часиков, не тратил бы время и силы на дела ментовские.

Коржанов был полноват, но крепок, русское лицо грубой лепки, русые волосы он зачесывал так, чтобы прикрыть рано образовавшуюся лысину. Гуров прекрасно знал, внешней простоте собеседника верить нельзя, он умен, хитер, быстро ориентируется при перемене обстановки, иначе не достиг бы положения, которое давало ему практически неограниченные возможности управления силовыми структурами России. Звание генерал-лейтенанта ни о чем не говорило, в его кабинет не могли попасть люди званием и повыше. Коржанова не привлекали внешние атрибуты, такие, как звезды и прочие украшения мундира, его интересовала только реальная власть. Несмотря на относительную молодость, он был при Президенте в роли дядьки-советника. Коржанов отлично понимал, что мент Гуров не просто полковник, каких тысячи, а специалист высочайшего класса, один из главных сыщиков России. Появление такого человека в городе в день прибытия Президента, мягко выражаясь, настораживало. «Дядька» устал, смертельно хотел спать, сыщик мгновенно отгадал его состояние. Обращение мента на «ты» вывело Коржанова из сонливости, взбесило, но он был политиком, сдержал себя, сменил тон:

— Лев Иванович, вы на меня не серчайте, я порой забываюсь, кто без греха?

Однако Гуров брошенный медовый пряник на лету не схватил, но вежливый, доверительный тон поддержал:

— Уважаемый Илья Сергеевич, я ваше положение понимаю, за все отвечать тяжело. Давайте беречь нервы и время. Вам, естественно, не нравится мое присутствие, но не ищите в нем подвоха. Обыкновенная русская перестраховка. — И Гуров коротко изложил свою легенду.

Коржанов выслушал внимательно, спросил:

— А вы сами, Лев Иванович, верите, что уголовные авторитеты могут появиться в городе в день прибытия сюда Президента?

— Я лично не верю. У уголовников свои интересы, в первую очередь забота о сохранности собственной шкуры. Зачем лезть в город в тот день, когда он набит ментами и другими спецслужбами? Над авторитетами крыша не горит, они могут и переждать.

— Я все знаю, полковник, вы наверняка высказывали свои соображения руководству. — Коржанов взял стоявшую на столе бутылку виски, тряхнул, поставил на место.

— Ошибаетесь, Илья Сергеевич, в данном случае я промолчал. Мой начальник — человек высокопрофессиональный, ему незачем объяснять прописные истины, — ответил Гуров, достал из кармана сигареты, но не закурил.

Сыщику очень хотелось сказать генералу правду, но Гуров воздерживался. Для его молчания существовало множество причин. Подполковник Фокин служит у Коржанова, никакими конкретными уликами против подозреваемого сыщик не располагает. Гуров был убежден, что если все его догадки — не бред больного воображения, не случайное стечение обстоятельств и заговор действительно существует, то Фокин никак не может его возглавлять. Значит, существует неизвестная, значительно более крупная фигура. Теоретически генерал Коржанов никак не может оказаться причастен к заговору. Могущество генерала вплотную связано с личностью Президента. Однако сыщик прекрасно сознавал, что ни черта не смыслит в большой политике, знал — теория и практика в любом деле суть вещи разные.

Сильно настораживало сыщика и то обстоятельство, что за время работы на него произошло два покушения, а ребята из службы безопасности даже не появились, словно вся их контора ушла в отпуск. А руководитель ФСБ и генерал Коржанов не только хорошо знакомы, но говорят, что родственники. Гуров слухами не интересовался и не знал, кто на ком женат.

Знакомы, незнакомы, но контрразведка и Управление охраны Президента наверняка тесно контактируют, что естественно и правильно. Одно непонятно, как могло получиться, что уголовный розыск на Фокина вышел в одиночку. И ментовского полковника пытаются уничтожить так усердно, словно на нем вся правоохранительная сила и заканчивается. Гурову и себя было жалко, и за державу обидно, в которой творилось что-то непонятное.

Обо всем вышесказанном Гуров подумал не в номере генерала, сыщик ломал над этими вопросами голову давно. Сейчас мысль рассказать Коржанову правду лишь на секунду мелькнула у него в голове и пропала.

Генерал вновь взял бутылку виски, решая, выпить или воздержаться. Его регламентировал не устав, а Коржанов не мог разобраться в своем самочувствии и понять, глоток взбодрит или еще больше потянет в сон.

— Илья Сергеевич, лучше примите контрастный душ и выпейте крепкого кофе, — сказал Гуров.

— Таких следует убивать, слишком много знаете. — Коржанов отставил бутылку. — Значит, все профессионалы, все понимают, а вас послали лишь на всякий случай?

— Человек чем больше понимает, тем сильнее сомневается. — Гуров понял, что разрешения закурить не дождется, и сигареты убрал. — Уголовная среда многолика и противоречива. Одни авторитеты газеты читают, другие газетами лишь подтираются. Одни здраво мыслят, иные лишь быстро стреляют. И точно прогнозировать поведение уголовников — дело крайне опасное. Легко может случиться, что в момент выступления Президента на соседней улице шарахнут из автомата. Вам, уважаемый Илья Сергеевич, такое ни к чему, и ментам оно лишнее, а пресса раздует. А на самом деле выяснится, что просто Валет убрал Короля, но отмываться мы с вами будем долго.

Гуров взглянул на генерала вроде мельком, но понял, что аргумент подействовал.

— Вы сыщик, Лев Иванович, вам в этом деле виднее. — Коржанов выбрался из низкого кресла, протянул руку. — Однако предупреждаю, коли случится инцидент, не связанный с профессиональными уголовниками, я лично вам голову оторву.

— Это вряд ли, господин генерал-лейтенант, — пожимая сановную руку, ответил Гуров.

— Почему вряд ли? — искренне удивился Коржанов.

— Не успеете, вам голову оторвут раньше. — Гуров поклонился и вышел.

Когда он вернулся в свой номер, то застал там Котова и Нестеренко. Оперативники понимали, что старшой четкой версии не имеет, помочь ничем не могли. Станислав сказал, что Лев Иванович у Коржанова, и, когда Гуров вернулся, оперативники ничего не спросили. Лишь Станислав на правах друга сказал:

— Лев Иванович, ты нырнул. И как там, глубоко или не очень?

— С головкой, Станислав, даже с ручками, — ответил Гуров. — У нас чего пожрать имеется или в буфет пойдем?

— Зависит от вкуса и аппетита. — Станислав достал из сумки бутерброды и бутылку кефира. — Твоя пайка, мы уже перекусили.

— Начальнику пайка положена больше и лучше, — недовольно пробурчал Гуров, надкусывая уже засохший бутерброд.

— Лев Иванович, зачем вас вызвал Коржанов? — спросил упрямо Станислав. — Мы в одной команде, имеем право знать. — Он открыл бутылку кефира, наполнил стакан, подвинул Гурову.

— Право вы имеете, — Гуров отложил несъедобный бутерброд, залпом выпил кефир, вновь наполнил стакан. — Только зачем? — Он достал из кармана платок, вытер губы. — Ну, если настаиваете. Генерал вежливо сообщил, что если произойдет что-либо… Глупости все это! Угрожал!

— Извините, Лев Иванович, — тихо произнес Котов. — Может, сообщить генералу имеющуюся у нас информацию?

— Григорий, если ты мне скажешь, что конкретно я должен сообщить генералу, я сделаю это немедленно. — Гуров допил кефир, вновь вытер губы платком, задумчиво оглядел коллег. — Дела у нас хреновые, у меня мозги заклинило, я не могу понять Фокина. А если я ошибаюсь, дую на воду? Возможно, ни Фокина, ни Смирнова в городе нет.

— Господин полковник, — подал голос Нестеренко, — лучше перебдеть, чем недобдеть.

— Валентин, дело не в том, что я боюсь попасть в дурацкое положение. — Гуров хотел закурить давно, сейчас с удовольствием чиркнул зажигалкой, поднес сигарету к трепещущему огоньку, со вкусом затянулся. — Личные амбиции тут ни при чем. Взвесив все, я пришел к выводу, что Коржанов никак не может быть замешан в деле. — Он усмехнулся. — Если дело вообще существует. Вопрос в том, что генерал и его люди никак не могут нам помочь. Отменить визит сейчас никто не может, оснований никаких. Да и вообще, вы же оперативники!

Чувствуя свою беспомощность, Гуров начал раздражаться, даже повысил голос:

— Я должен убедить Коржанова провести инструктаж его людей. Что я скажу? Сообщу приметы Игоря Смирнова? Вы представляете, какая поднимется суматоха, сколько молодых парней будет задержано? Все это не имело бы никакого значения, располагай я конкретной, проверенной информацией. А если я все высосал из пальца? Массовая облава в городе, в который прибыл Президент за голосами избирателей! А если будут задействованы служба охраны, соответственно и местные оперативники милиции, и ФСБ, то облава примет грандиозные масштабы. В городе поползут слухи, естественно, материалы попадут в газеты и на телевидение, начнется обсуждение в Думе, поднимут вой коммунисты. И все произойдет в преддверии выборов. Мы зачем прилетели? Мы собираемся защищать демократию, правопорядок и человеческие жизни или хотим все закопать по самую маковку и дать зеленый свет коммунистам?

— Ну, Лев Иванович, ты просто художник, — сказал Станислав. — Такую картину нарисовал. Художник-баталист.

Котов с Нестеренко взглянули на Крячко недоумевающе, ожидали, Гуров сейчас взорвется. Но Станислав знал своего друга и начальника. Гуров лишь усмехнулся, пожал плечами:

— Я, Станислав, реалист, художественными способностями не обладаю. Вопрос закрыт. Мы, розыскники, должны заниматься своим делом. Сейчас наша задача разыскать Игоря Смирнова.

— А ты, Лев Иванович, знаешь изречение о поисках черной кошки в темной комнате, когда кошки в комнате нет? — спросил Крячко.

Гуров совершенно неожиданно рассмеялся, сказал:

— Не старайся, Станислав, от твоих подначек я умнее не стану. Что выросло, то выросло.

Крячко не сдавался, продолжал нападать:

— Меня всегда смешит, когда решение сложной проблемы сравнивают с поисками иголки в стоге сена. Считается, что подобная задача невыполнима. А всех и делов-то — перебрать стог руками, ждать, пока не уколешься.

— Согласен. — Гуров кивнул, взглянул на часы. — Вот и перебирай, а сейчас нам пора в аэропорт.

Встреча в аэропорту прошла согласно протоколу. Подобное можно чуть ли не ежедневно наблюдать на экране телевизора. Сверкающий лайнер, трап, по которому спускаются улыбающиеся люди. Главное лицо на два шага впереди сопровождающей свиты. Встречающие тоже улыбаются, среди них тоже имеется главное лицо, тоже слегка опережает свое окружение. Непременные девушки протягивают высокому гостю румяный каравай хлеба. Меняются города, а девушки и каравай все те же, создается впечатление, что их возят по России из одного аэропорта в другой.

На экранах высвечивают лишь авансцену, телекамеры не пускают за кулисы, где действующих лиц значительно больше, никто не улыбается, лица у людей напряженные, усталые, злые.

Встречающая толпа на первый взгляд, казалось бы, неорганизованная, напоминает слоеный пирог. Первый ряд, который порой попадает в телеобъектив, состоит в основном из женщин, которые осторожно размахивают цветами. Мужчин мало, и они похожи друг на друга, они стараются улыбаться и незаметно, однако уверенно, порой жестко, сдерживают своих эмоциональных соседок.

В аэропорту, куда гость направляться не собирается, шныряют мужчины в штатском. Одни из них что-то шепчут, оттопырив борт своего пиджака, другие держат микрофоны и телефонные трубки открыто. Эфир вокруг места встречи забит невразумительными фразами и словами.

Когда гость садится в сверкающий черный лимузин, сопровождающие облегченно вздыхают, так ныряльщик, выскакивая из-под воды, хватает ртом воздух, чтобы снова погрузиться и плыть дальше.

Штатские вылетают на улицу, рассаживаются по машинам, бросаются следом за выкатившим на шоссе черным, похожим на торпеду, лимузином. Естественно, что впереди и позади главной машины несутся, словно борзые, машины с вертящимися над крышами световыми сигналами, оповещающими округу, что прибыл главный слуга российского народа.

Еще когда личный самолет Президента рулил по аэродрому, подлаживаясь к ковровой дорожке, расстеленной в установленном месте, Гуров с оперативниками прошелся по залу аэровокзала, затерялся среди встречающих.

Разыскивать даже знакомого человека в толпе — занятие сложное, требует профессиональных навыков. Если последние отсутствуют, то очень скоро окружающие люди превращаются в многоголовую шевелящуюся массу. Устаешь быстро, можно столкнуться с родным братом и не увидеть его.

Гуров и его оперативники были, естественно, людьми опытными, они знали, необходимо надеть на глаза как бы очки с узкой прорезью, видеть не всех окружающих разом, а выборочно, только тех людей, которые попадают в оставленную щель. Рост — это первый фильтр, все, кто выше или ниже, в «прицел» не попадают. Далее, каждый розыскник имеет свой набор фильтров. В подавляющем большинстве на втором месте находится пол. И хотя Игорь Смирнов ушел из-под наблюдения, переодевшись девчонкой, Гуров был уверен, что разыскиваемый сегодня к маскараду не прибегнет, сохранит свое естественное мужское обличье. Третье — цвет волос, особенно, если он выражен определенно — светлый или черный. Сыщик полагал, что Фокин к краске прибегать не станет, прикажет парню прикрыть заметную блондинистую шевелюру головным убором. Обязательно убором, простым по форме и нейтрального цвета. Интуиция подсказывала сыщику, что Смирнова, скорее всего, оденут в солдатское обмундирование, тогда на голове уместен выцветший берет или ношеная фуражка. Но о своих предположениях Гуров коллегам не сказал, чтобы не сужать их поле зрения. Оперативники люди опытные, пусть каждый для себя решит, какие приметы следует положить в основу наблюдения и розыска.

Когда кортеж укатил в город, Гуров встретился с операми у выделенной им машины. Полковник знал, что высокий гость проследует в актовый зал бывшего обкома, где выступит перед руководителями крупных предприятий области и чиновниками местной администрации, после чего отправится отдыхать. Если расчет сыщика верен и основным оружием Фокина является Игорь Смирнов, то сегодняшний день можно считать законченным. Ни выступление перед местной властью, ни место отдыха Фокин никогда не изберет для исполнения задуманного.

Вот момент прилета Гуров не исключал, но, взглянув на то, как все было организовано, успокоился. Теплилась надежда, что Фокин, если он в городе, приедет, но чуда не произошло.

Оперативники собрались у старенькой «Волги», помалкивали, даже Станислав не находил легких слов, чтобы как-то разрядить напряжение и тоску, охватывающие розыскника, когда он понимает бессмысленность своей работы. Встреча и сопровождение высокого гостя были организованы таким образом, что не оставляли никаких шансов приблизиться к объекту не только постороннему лицу, но и тому же полковнику милиции Гурову. В группе он единственный, кто курил, и сейчас попыхивал сигаретой, не хотел дымить в машине.

— Вот и дождались, — почему-то обрадованно произнес Станислав. — Всегда приятно внимание властей предержащих.

Крячко первым заметил подходившего к ним мужчину средних лет и, как ты ни маскируйся, специфической наружности.

— Здравствуйте, — сказал незнакомец, кивнул, взглянул доброжелательно, но и оценивающе. — Начальник местной уголовки подполковник Попов. — Он протянул руку Гурову. — Рад познакомиться, Лев Иванович.

— Здравствуйте, коллега. — Гуров пожал протянутую руку.

— Привет, привет! — Станислав расплылся простецкой улыбкой и протянул незнакомцу свое служебное удостоверение. — Лев Иванович — звезда, в лицо узнают, нам, рядовым сыщикам, следует представляться официально.

Намек был недвусмысленный, подошедший сразу понял, взял удостоверение Крячко, протянул свое. Что человек из спецслужбы, сомнения не вызвало. Но из какой конкретно? Он вполне мог быть из ФСБ, а представиться ментом. Между гэбэшниками и милицией существовала неприязнь издревле. Было время, когда менты не получали денег за звание и должностные оклады имели значительно меньше. Получалось, что оперативники, равные по должности и званию, получали в милиции в два раза меньше, чем в КГБ. А уж о спецоборудовании и транспорте говорить не приходилось. Сыщики угро ежедневно бились с преступниками, начиная с мошенников и карманников, кончая рецидивистами и убийцами. Мент мог в любой день схлопотать кирпичом по голове, получить нож в бок и пулю куда придется. Равный опер комитета ходил в чистеньком костюме, выискивал инакомыслящих, часами пасся в интуристовских гостиницах и ресторанах. Власть разделила спецслужбы на черных и белых, что не могло не сказаться на взаимоотношениях живых людей. Сегодня различия постепенно стирались, а нелюбовь, настороженность во взаимоотношениях остались.

Станислав взял удостоверение подполковника и не столько смотрел, что в нем написано, сверял фотографию с оригиналом, сколько удостоверился в фактуре «корочек», оценил степень их изношенности, убедился, что это не «ксива» прикрытия и изготовлена не вчера.

— Очень приятно, Юрий Васильевич. — Станислав вернул удостоверение, взял свое. — Как жизнь, не скучаете?

— С удовольствием бы поскучал, но больше развлекаемся, господин полковник, — улыбнулся Попов. — Русский человек на выдумки горазд, то убьет кого ненароком, то ограбит, развлекаясь. Ну и гости с юга не забывают свою лепту внести. В общем, живем нескучно. Лев Иванович, — он взглянул на Гурова, — мне генерал сказал о вашем приезде. Может, мы, как коллеги, чем можем помочь?

Гуров задумался, взглянул на Станислава, тот кивнул.

— Юрий Васильевич, ты ужинал? — спросил Гуров.

— Как обычно, пожевал на ходу. — Попов, работающий в розыске уже пятнадцать лет, отлично понимал, что важняки главка не кинутся откровенничать, скорее, ничего не скажут, но на положении хозяина должен был помощь предложить.

Ужинали в ресторане гостиницы, говорили ни о чем, обычный ментовский треп, выпили бутылку водки на пятерых. Когда покончили с кофе, Станислав поднялся и сказал:

— Ну, господа-начальники, спасибо за ужин, покедова, оперативникам надобно выспаться.

— Всего доброго. — Попов привстал.

— Я скоро буду. — Гуров кивнул, проводил взглядом вышедших из ресторана оперативников, оглядел не очень чистый, прокуренный зал, спросил: — Часто стреляют?

— Часто не скажу, однако случается, — ответил Попов. — Я много слышал о вас, Лев Иванович, если могу помочь, расстараемся. Ребята у меня не скажу, что асы, но молчаливые.

Гуров понимающе кивнул.

— Меня интересует один парнишка. — Гуров, тщательно подбирая слова, описал Игоря Смирнова. — Он может завтра появиться среди публики на выступлении Президента. Задерживать парня не надо, если увидите подходящего, покажите нам.

— Вооружен? — спросил Попов будничным тоном, словно интересовался, при галстуке будет человек или с расстегнутым воротничком.

— Нет, точнее, не думаю, — ответил Гуров. — Но если он объявится, возможно, я его задержу. Могут возникнуть трения как с простыми людьми, так и с ребятами охраны.

— Поможем. — Попов тяжело вздохнул. — Когда мы только перестанем воевать, ведь одно дело делаем?!

— Никогда, Юрий. — Гуров подозвал официантку, заказал двести граммов коньяку, попросил счет. — Американцы на что демократы, а ФБР с криминальной полицией тоже не в обнимку живут.

— Верно, у каждого свой сержант.

— И еще, — Гуров выдержал короткую паузу, выждал, пока официантка поставит графинчик с коньяком и отойдет. — Возможно, в городе находится один подполковник, человек мерзопакостный, крайне опасный. Фокин Семен Петрович. Уверен, у него будут документы прикрытия.

— Гэбэшник?

— В прошлом полковник, сейчас в тени, но человек очень влиятельный, вхож во все двери и калитки. В гостинице он не остановится, их дачи вам известны. — Гуров подробно описал внешность Фокина. — Он типичный москвич, может, и оденется попроще, однако светиться будет. Если зацепите, возьмите на «наружку», тотчас сообщите мне.

Попов взглянул на часы, усмехнулся:

— Запамятовал, что сказал ребятам — без меня не расходиться, а сам сижу, выпиваю.

— Так не каждый ведь день.

— Будем стараться, Лев Иванович. — Попов допил рюмку, достал бумажник. — Платит хозяин.

— Нет, коллега, платит всегда старший, — возразил Гуров.

Фокин находился на одной из загородных дач, используемых ФСБ для приема гостей, не стремящихся к рекламе.

Семен Петрович выпил стакан водки, пузырек валокордина, пусть врачи говорят, что водка и валокордин несовместимы, они прекрасно совместились в желудке, подполковнику стало легче, мандраж отпустил. Фокин приготовил себе жидкий горячий чай, разобрал постель, руки не дрожали, ноги держали хорошо, уверенно, голова ясная, но он чувствовал, что не заснет. Завтра наступает день, к которому Фокин готовился полгода, завтра все решится. Он почему-то сравнил себя с чемпионом, который завтра стартует на Олимпиаде. Серебряных медалей не существует, отлили лишь золотую, и на пьедестале почета лишь одна ступенька — верхняя, остальные ведут в небытие.

Семен Петрович всегда гордился своей выдержкой. Однажды в школе КГБ заявил, что он человек без нервов. Пожилой наставник, проведший нелегалом более четверти века за кордоном, снял массивные очки и, протирая их, грустно сказал:

— Очень плохо, Семен, что ты не знаешь, как у тебя с нервами. Они есть у каждого мыслящего человека. Один способен держать себя в руках, другой — нет. Ты про себя этого не знаешь, плохо, нервы могут тебя подвести в любой момент. Все зависит от ставки.

Разговор состоялся давно. За истекшее время Фокин несколько раз убеждался, что человек он обычный, нервы у него на месте, но он с ними справляется.

Сейчас он сидел в кресле под торшером, прихлебывая из большой кружки горячий чай, и, вспоминая прошлое, осознавал, как был прав старик, утверждая, что все зависит от ставки. Еще учитель говорил, мол, старайтесь не приобретать умных личных врагов. Контрразведчик — ваш профессиональный неприятель, учитывайте это, но не превращайте его в личного врага. Он становится во много раз сильнее и опаснее. Если жизнь легла поперек и личный враг у тебя появился, быстро убей. Не жди, когда тучи рассеются, а земля повернется. Убей! Никогда никому не верь, что твоего врага убил кто-то другой. Пусть стрелял сосед, но труп личного врага ты должен перевернуть сам. «Эх, мальчики, я видел столько воскресших мертвецов, из них можно выстроить очередь в Мавзолей», — говорил старик.

Фокин резко поднялся, чуть не опрокинул торшер, прошел на кухню, поставил на плиту чайник. Напрасно начал он копаться в прошлом, теперь точно без снотворного не заснет. Гуров мертв, ясно, как таблица умножения. Сейчас не время вспоминать покойника.

Подполковник махнул еще водки, проглотил таблетку димедрола, запил чаем и закрыл глаза. Сон не шел, даже наоборот, в мозгу прояснилось, рельефно выступило прошлое.

Началось все в прошлому году, на товарищеском ужине, после объявления результатов выборов в Думу. Собрались старые чекисты, конечно, отдельно от победителей-коммунистов, разговор за столом велся нейтральный, никто политических лозунгов не произносил. Люди битые, опытные понимали: прошедшие выборы лишь присказка, сказка может сотвориться лишь в июне.

Оглядывая сидевших за столом, Фокин отметил: присутствуют только свои, в прошлом сотрудники КГБ, и лишь те, кто при сегодняшней власти оказался на вторых-третьих ролях. Посторонним был лишь седой армейский генерал-полковник, но и он в молодости работал в ГРУ. Разговор велся о детях, быте, женщинах, нынешнюю власть ругали, но беззлобно, умеренно, как ее ругает обыватель, разглядывая витрины магазина. Вроде бы и плохо сегодня, однако терпимо, знавали времена и похуже.

Состав собравшихся, умеренность в питье и высказываниях настораживали Фокина. Пригласил его на ужин полковник, занимавший в бывшем КГБ крупную должность, он сидел во главе стола рядом с армейским генералом и явно руководил направлением разговоров. Фокин напряженно ждал, когда начнется разговор по существу, не могут же случайно собраться отставные гэбэшники лишь за тем, чтобы выпить рюмку водки да потрепаться о постороннем. Но разговор не перевернулся, разъехались трезвые, недоумевающие, правда, Фокин заметил, что организовавший ужин полковник с каждым перекинулся несколькими словами тет-а-тет. На улице полковник подошел к Фокину и сказал:

— Семен Петрович, у меня водитель приболел, ты не подбросишь меня до метро?

— Можно, — открывая свою «Волгу», ответил Фокин и понял, что теперь и начнется настоящий разговор.

Когда выяснилось, что живет полковник в двух кварталах от ресторана, Фокин ничего не сказал, припарковался, вошел в солидный дом, следуя за хозяином, миновал внимательного молодого вахтера.

В квартире, как и ожидал Фокин, никого не оказалось, хозяин провел гостя в кабинет, молча выставил на столик несколько бутылок, указал на кресло.

— Как тебе собрание сокурсников? — спросил хозяин, наполняя бокалы. — Надежные профессионалы и все не у дел.

— Иван Борисович, ты в прошлом был неизмеримо выше меня, однако, раз пригласил, дураком не считаешь. Ты сократи подходные пути до минимума. Первым делом ответь, почему из всех ребят ты выбрал именно меня?

— Объясню, но сначала скажи: ты понимаешь, что лидеру нынешних победителей в июне не светит? — Хозяин чокнулся с Фокиным и выпил.

— Не понимаю, — признался Фокин. — Я в высокой политике не силен.

— Пришло время брать власть в свои руки. Спецслужбы всегда были и всегда имели при голосовании голос решающий. Мне необходимо сделать так, чтобы Президентом стал человек, от нас зависимый. Значит, сегодняшний царь должен в июне трон освободить.

— Освободит, никуда не денется, — уверенно сказал Фокин. — У него сегодня практически нулевой рейтинг.

Хозяин взглянул на гостя сочувственно, несколько снисходительно, тихо заговорил:

— Генсек этого человека недооценивал, став Президентом СССР, не поумнел, Верховный Совет щеки надувал, ГКЧП морду себе разбил… Сколько раз можно наступать на одни и те же грабли?

— В этот раз ему не подняться, — уверенно возразил Фокин.

— Пустое, этот человек, пока живой, обязательно поднимется и в июне выиграет в одни ворота.

— А я при чем? — Фокин пожал плечами.

— Осенью восемьдесят третьего в столице европейского государства взлетел на воздух большой человек. — Хозяин сделал паузу, но Фокин не шелохнулся, вообще на слова не реагировал, словно не слышал.

Помолчали, выпили, хозяин закурил и наконец сказал:

— Я слышал, что в тот день ты покинул столицу, в которой произошел взрыв.

— Возможно, давно это было. — Фокину удалось держаться спокойно.

Действительно, теракт организовал он, тогда всего лишь капитан ГРУ. Но он был абсолютно уверен, что о его роли в организации теракта знал лишь резидент, который лет пять назад умер.

— Опустим. Если ты, Семен Петрович, возьмешься за решение вопроса, мы гарантируем тебе пост председателя комитета.

— «Мы» и «гарантируем» — слова хорошие, — согласился Фокин. — Однако мы с тобой профессионалы, Иван Борисович. Что бы ни произошло, какое правительство ни было бы сформировано, полковник Фокин не та фигура, ему такой пост никто не доверит.

— Нам нужен профессионал, фигура нейтральная. Конечно, всей власти тебе никто не отдаст, будем контролировать, но на первых порах ты человек очень подходящий.

— А очень скоро я попаду в автомобильную катастрофу.

— Всякое случается, будущее зависит от тебя, мы говорим о настоящем. Ты подумай, прикинь, кого к власти легче привести. Лучше с большевиками не связываться. У них дурная привычка уничтожать людей, способствующих их приходу во власть.

— Подумать можно, — согласился тогда Фокин.

В конце прошлого года и январе настоящего он неоднократно встречался с полковником, выяснил: за бывшим комитетчиком стоят серьезные силы, реальные, профессиональные люди. Однако никто не хотел быть забойщиком. По своей природе осторожный и расчетливый, Фокин не претендовал на славу Александра Матросова, но чем больше узнавал о составе команды, тем больше склонялся к мнению, что предложение полковника реально. Иван Борисович явно не хотел встать на пьедестал, его устраивала роль Серого Кардинала.

Фокин отчетливо помнит, тогда ему на ум пришли слова Наполеона, что главное — ввязаться в драку, а там будет видно. Он согласился, пока чисто теоретически.

Фокин понимал, что в любом случае понадобятся деньги — большие, настоящие. И тут подвернулся Сергей Батулин. Никто его за язык не тянул, он сам начал болтать о миллиардере Юрии Карловиче Горсткове, у которого единственная доченька втихую колется. А сватается за нее Николай Алентов, помощник некоего Дубова, вполне реального кандидата в Президенты.

Сегодня, по прошествии времени, Фокин прекрасно понимал: именно тогда, начав взаимодействовать с Сергеем Батулиным, он и совершил первую свою ошибку. Фокин держал подручного в полном неведении в отношении своих замыслов, считал, что еще один помощник не помешает, получится у него — все прекрасно, не получится — разойдемся. И он отдал Батулину линию: Юлия — ее отец — Алентов — Дубов. Кто мог предвидеть, что Горстков приблизит к себе Гурова, а мудак Батулин потащится за девчонкой аж в Париж? Что Сергей налетит на людей Гурова и ввяжется в ненужную и опасную драку? Сейчас ясно, была допущена грубая ошибка, следовало Батулину дать по рукам, отстранить и затихнуть, выждать, пока Гуров отойдет в сторону. Но Фокин ограничился лишь возвращением девчонки в отчий дом, полагая, что настырный сыщик отстанет, ведь его сфера деятельности лишь Юрий Карлович Горстков и его окружение. Фокин не знал, что уже попал в поле зрения Гурова, а Сергеем Батулиным уголовка занялась всерьез. Однако Фокин быстро разобрался в ситуации, когда понял, что его «водят» люди Гурова. Почему сыщик угро занимается именно Фокиным, было непонятно.

Подполковник Семен Петрович Фокин понятия не имел, что на данный вопрос нет ответа и у самого полковника Льва Ивановича Гурова. Не нравится ему Фокин, следует разобраться, в чем конкретно разобраться, сыщик не знал, работал на интуиции и из упрямства.

И уж что было полной неожиданностью для Фокина, это каким образом Гуров вышел на Игоря Смирнова. Когда Фокин осознал, что сыщика стряхнуть не удастся, подполковник вспомнил школьного учителя, его слова: «Самый опасный враг — личный враг. Его следует ликвидировать немедленно». Фокин занялся устранением Гурова, но своих основных дел не бросал. Он убедился: ставка на кандидата в Президенты Евлампия Дубова проигрышная ставка, кроме лидера коммунистов, никого не оставалось.

Решение Фокина очень не понравилось руководству заговора, но критиковать каждый горазд, тем более что предложить что-либо реальное ни бывший комитетчик, ни нынешний большой генерал не смогли. После долгих препирательств пришли к единому мнению: какими бы большевики ни были вероломными, если они придут к власти, то вынуждены будут восстановить КГБ. А спецы тайной полиции — не грибы, в лесу не растут. Хочешь — не хочешь, профессионалов придется вернуть в строй. А когда всесильная организация будет восстановлена и люди вернутся на свои места, тогда и посмотрим, кто станет заказывать музыку.

В четыре утра, так и не сомкнув глаз, Фокин отшвырнул потную подушку и поднялся. Он, человек организованный, знал, водку пить нельзя, опять поставил чайник. Прихватив кружку горячего чая, Фокин вернулся в кресло под торшером, начал искать изъяны, слабые места в предстоящей операции и не находил. Все гениальное просто. Человек начал бойню в собственной стране, осколки полетели в разные стороны. Закономерно, когда один из таких осколков поразит инициатора массового уничтожения сограждан.

Фокин не стал пускаться в высокопарные рассуждения, он лишь еще раз убедился: акция задумана и подготовлена безукоризненно, успокоился и, сидя в кресле, заснул.

Гуров поднял коллег в семь утра, хотя первый выход главы государства в народ был назначен лишь на одиннадцать. Умытые, бритые, как и положено, неприметно сыщики появились на улице, ведущей к станкостроительному заводу, уже в начале девятого. Улица была самой обычной, не широкой, не узкой, в конце ее были массивные железные ворота завода, рядом с воротами, как и положено, проходная.

Русский человек своей натуре не изменяет, улицу чистили, прихорашивали в последний момент. Видимо, работа велась и ночью. Неподалеку от завода громоздился то ли недостроенный, то ли восстанавливаемый дом. Сейчас стройку обнесли высоким забором, который в данный момент заклеивался плакатами, призывавшими голосовать за Президента. По другую сторону улицы был небольшой скверик, дорожки которого сейчас подметали, а кособокие скамейки красили.

— Когда сами убудут, тучи охраны рассеются, свежеокрашенные скамейки станут большой радостью для пенсионеров, молодых мамаш, особенно для ребятишек, — не преминул отметить Станислав.

— А митинг состоится непосредственно напротив каменного остова, смахивающего на дом? — спросил Гриша Котов, недовольно поводя длинным носом. — Из оконных проемов не из винтовки, из рогатки можно пульнуть.

— Крупный завод в Москве известен, о стройке никто не знает, — ответил Гуров. — Сказали, митинг у завода, местные власти и не пикнули, забор построили, теперь плакаты клеят.

— Отвечаю, забор до завтрашнего утра не простоит, доски совершенно новые, растащат, — заявил убежденно Крячко.

— Станислав, ты сам-то до завтрашнего утра удержишься? — зло спросил Гуров, смешался, добавил: — Извини.

Подкатили две «Волги» — начальник розыска подполковник Попов привез своих оперов.

— Доброе утро, — сказал он громко, махнул своим ребятам, указал на москвичей. — Знакомьтесь.

Местные оперы, мужики различного возраста и комплекции, одетые разномастно, но с похожими равнодушными лицами и внимательным цепким взглядом, пожали москвичам руки, представляясь по имени, мгновенно определив Гурова как старшего, называли фамилию и звание. Лишь опытный человек мог определить в этих парнях розыскников. Не было среди оперов людей с накачанными бугристыми мышцами, с набитыми костяшками на кистях рук. В общем, это были сыскари, а не волкодавы, хотя, конечно, любой из них в драке далеко не любитель, но и не профессионал-скорохват. Видимо, начальник рассказал им о Гурове, так как они поглядывали на знаменитого сыщика с любопытством.

Попов взял Гурова под руку, отвел в сторону.

— Вашего гэбэшника мы, кажется, установили, — сказал он. — Вчера на «хитрой» даче появился схожий по приметам человек. Я распорядился «посмотреть» его и сопровождать. В отношении молодого блондина пока глухо.

— Спасибо, Юрий Васильевич. — Гуров кивнул. — Если с гэбэшником вышли в цвет, молодой сам тут объявится, наша задача не прозевать. Народ, как обычно, пригонят, начнут приветствовать, станет людно и шумно. Повторяю, засечете похожего, известите меня или Григория Котова. Он лучше всех знает парня в лицо.

— Понял, мы рассредоточимся, попытаемся распознать на подходе, — сказал Попов и увел своих оперативников в скверик.

Москвичи продолжали стоять на тротуаре. Обычно молчаливые, Котов и Нестеренко тихо, но азартно спорили.

— А я тебе говорю, никакого особого русского героизма не существует, — говорил Котов.

— Ты еврей, тебе не понять, — огрызнулся Нестеренко.

— Валя, антисемитизм уничтожает человека. — Котов держался спокойнее.

— Я к слову сказал, отвяжись. Но ты же не будешь отрицать, что именно русские закрывали грудью амбразуры пулеметов, — продолжал свою линию Нестеренко.

Гуров слушал спор оперативников рассеянно, в голове свербила все та же мысль: каким образом Фокин собирается использовать Игоря Смирнова?

— В отношении амбразур статистики не знаю. Но могу напомнить, что у японцев были камикадзе.

— Фанатики!

— Возможно, но согласись, броситься на смерть в пылу боя — одно, а в спокойной обстановке сесть в самолет, который не может вернуться на землю, это иное, — возразил Котов.

— Станислав, на минуточку, — сказал Гуров.

— Я тут, командир! — Крячко подскочил, щелкнул каблуками.

Гуров взглянул на друга осуждающе.

— Извини, Лев Иванович, объявляю перерыв. Слушаю внимательно.

— Полагаю, стройка не может использоваться. — Гуров кивнул на обклеенный портретами забор и громоздившееся за ним здание без крыши. — План операции составлялся в Москве, такой объект не учитывался, перестраиваться на ходу серьезный человек не станет.

— Согласен на все сто, — ответил Станислав. — Я бы снайпера исключил начисто. Главная фигура — парень, а он не стрелок.

Гуров неожиданно подумал, только что у него появилась новая, интересная идея, мелькнула в сознании и пропала, он напряженно восстанавливал недавно увиденное и услышанное, пытался появившуюся мысль возродить, но подошел подполковник Попов и сказал:

— Лев Иванович, мои парни упустили гостя, ночевавшего на даче.

— Случается, не надо суетиться, если гость — человек, нас интересующий, он должен появиться, ведите наблюдение.

Гуров проводил подполковника взглядом, вновь сосредоточился, но ничего толкового в голову не приходило.

Люди толпились в скверике, запрудили улицу, большинство поднимались на носки, вытягивали шеи, пытались увидеть Президента, который, стоя на небольшом возвышении, привычно улыбался и говорил в микрофон о том, что Россия стоит перед выбором и будущее россиян — в их собственных руках.

Гуров не ожидал такого скопления людей, стоял рядом с охранником службы безопасности, которому заблаговременно представился. Охрана оттеснила толпу, и в радиусе метров десяти перед микрофонами, Президентом и стоявшим за его плечом Коржановым никого не было. Сыщик прекрасно понимал: при всей дисциплинированности собравшихся толпа есть толпа, и стоит стоявшим в задних рядах шелохнуться, сделать шаг вперед, как нейтральную зону заполнят, охранники будут бессильны. Десятки корреспондентов держали над головами микрофоны, кинокамеры, и на глазах миллионной аудитории никто не посмеет ударить либо применить иной способ силового давления.

Пока помогали слова увещевания, но это лишь пока, стоявшие позади слов не слышали, люди поднимали плакаты: «Голосуй или проиграешь!», «Голосуй сердцем», «Борис, мы с тобой!» Но кое-где виднелись и портреты лидера коммунистов, мелькали и соответствующие лозунги.

Президент объяснил, что подписал Указ о немедленном погашении задолженности по выплате зарплаты и пенсий. Казалось бы, радостная новость, но она была встречена слушателями не аплодисментами, а молчанием, даже неодобрительным гулом и звонким женским выкриком:

— А раньше не знал, что людям денег не платят?

Гуров на речь Президента и выкрики не обращал внимания, он искал в первых рядах долговязую фигуру Игоря Смирнова.

Искал в толпе Игоря Смирнова и Фокин, для чего пользовался даже биноклем. Подполковник стоял на третьем этаже новостройки, огороженной по распоряжению местных властей, которую рано утром внимательно разглядывал Гуров.

Фокин засек машину «наружки» из окна «своей» дачи, не выходя на улицу. В лесном проулочке у калиток стояло несколько машин, оперативники решили, что могут спокойно стоять напротив объекта. «Жигули» у них были самые затрапезные. Ночь оказалась прохладной, менты замерзли, включили движок и печку, из выхлопной трубы в свежий воздух потянулся дымок, для опытного оперативника этого было вполне достаточно. Он мгновенно собрался, ушел из дома через заднюю дверь, а через несколько минут уже шагал по шоссе, где и подсел в проезжавший грузовик.

Сейчас Фокин припал к окулярам бинокля, искал Игоря и определенный плакат, под которым парень должен был находиться. Фокин так концентрировался на поиске конкретных объектов, что не увидел полковника Гурова, находившегося на противоположной стороне улицы, а если смотреть в бинокль, то сыщик находился буквально на расстоянии вытянутой руки от Фокина.

Гуров стоял в первых рядах, другие оперативники работали в толпе. Крячко, Котов и Нестеренко расположились на периферии, где люди стояли группами, кое-кто выпивал, говорил о своем. Голос Президента доносился издалека, слова сливались, да их и не слушали.

— Похоже, мы тянем пустышку, — пробормотал Нестеренко, когда стоявший рядом Котов тронул Станислава за рукав и скучным обыденным тоном произнес:

— Господин полковник, вот он… Игорь Смирнов… в солдатской хэбэшке…

Крячко взглянул в указанном направлении, тут же узнал парня, хотя ни разу прежде его не видел, сказал:

— Сопровождайте парня, а я к Гурову.

От непрерывного напряжения у Гурова начало резать глаза, лица сливались в сплошную ленту, он тряс головой, пытался восстановить зоркость и прогнать мысль о неудаче, когда почувствовал легкий толчок, услышал голос:

— Нормально, он здесь, на подходе, ребята его ведут.

Гуров ощутил легкое головокружение, слабость в ногах и прислонился к стоявшему рядом Станиславу.

Крячко сжал локоть друга и кивком указал на появившийся неподалеку плакат, на котором коряво крупными красными буквами было написано: «Союз солдатских матерей». Люди теснились, пропускали трех женщин и худощавого, совсем молодого солдатика. Они еще находились метрах в пятидесяти от Гурова, столько же было и от сыщиков до Президента. Надо решать. Гуров взглянул на Станислава и не знал, что приказать. Сыщик отвернулся, смотрел на приближающегося солдатика, проталкивающихся с ним через толпу крупных женщин, которые походили на куриц-несушек, похваляющихся своим цыпленком.

Позади солдатика и женщин с плакатом Гуров увидел Котова и Нестеренко. Оперативники двигались за маленькой делегацией, которой пусть неохотно, но уступали дорогу.

Вопрос, не дававший сыщику покоя уже несколько дней, остро бил в висок. Что с этим парнем? Почему Фокин уделял Игорю столько внимания, зачем привез в город? Какую опасность может нести в себе худенький длинный парнишка? Пистолет? Бомбу? Глупости! Парень явно не способен на активный поступок, на теракт. Да и охрана оружие не пропустит. Что остается?

Гуров смотрел на медленно, неумолимо приближающегося солдатика, понимая: решение надо принимать немедленно, когда женщины и бывший солдат подойдут вплотную.

Рядом шумно дышал Станислав, наверняка он дышал нормально, просто у Гурова до предела обнажились нервы. Оставалось шагов двадцать… Он уперся взглядом в парнишку, пытаясь определить, не выпирает ли что-либо из-под застиранной гимнастерки, за головой Игоря увидел черную шевелюру Григория Котова, вспомнил сказанные им недавно слова: «Камикадзе садились в самолеты, которые не могли вернуться на землю».

Конечно! Японские летчики-смертники садились в снаряженные бомбами самолеты. Фокин превратил парня в камикадзе, зарядил его взрывчаткой. Игорь не знает об этом, а Фокин держит палец на пульте дистанционного управления. Солдатские матери, молодой солдат с белым конвертом в руках, когда он будет передавать Президенту свое послание… Все разлетится в клочья!

Гуров почувствовал знакомый озноб, это состояние появлялось в решающие секунды, словно предупреждало о надвигающейся опасности. Сыщик услышал собственный голос, словно кто-то посторонний говорил со стороны:

— Станислав, я беру парня, ты с ребятами блокируешь женщин.

Крячко не задавался вопросами: зачем и с какой целью? Он получил приказ и начал его выполнять, двинулся навстречу маленькой делегации.

— Стой прямо, закрой меня сзади! — приказал Гуров находящемуся рядом здоровенному амбалу из Управления охраны. Тот не подчинялся Гурову, но знал, что мужик из ментовки и вчера беседовал с самим генералом, да и голос был хоть и тихий, но хлесткий, так говорят только большие начальники. Охранник развернулся, демонстрируя свою готовность к действию.

— Пропустите!.. Пропустите! — повторяла женщина, несшая плакат.

Гуров шагнул за ее спину, обнял Игоря Смирнова за талию, легко поднял и понес, приговаривая:

— Спокойно, Игорь… Спокойно! Семен Петрович сказал, что все отменяется.

— Провокация! — раздался пронзительный женский голос.

Игорь обмяк, казалось, из него выпустили воздух, парнишка сразу потяжелел. Нести его было неудобно, Гуров сделал последние шаги, оказался у заклеенного портретами забора, прислонился, спросил:

— Стоять можешь?

Игорь не ответил, вцепился в плечо Гурова, встал на ноги, выпрямился.

Волнение среди плотно стоявших людей, вызванное резким передвижением Гурова, подпиравшим его сзади амбалом-охранником, заслон оперативников, отсекавших женщин от похищенного солдатика, крики всколыхнули человеческую массу, создали волну, двинувшуюся в сторону Президента. Через несколько секунд люди уже не понимали, кто шел, с каким плакатом, куда и зачем.

— Россияне! Земляки! — громыхнул над толпой уверенный голос Президента, и людская волна спала.

Гуров ничего не видел и не слышал, он шарил по худому телу Игоря, нащупал плотный пояс под гимнастеркой.

— Семен Петрович велел это снять, — шептал сыщик, он мог бы и кричать, никто не обращал на них внимания. — Где застежка?

— Сзади, — ответил Игорь безразлично. — А письмо? А расплата?

— Все будет, парень! — Гуров снял с Игоря тяжелый пояс, понял — держит в руках смерть, оглянулся в поисках, куда бросить пояс, но кругом толпился народ, лишь с одной стороны был забор.

Гуров замешкался, понимая, что, если Фокин наблюдает, смерть наступит неминуемо.

Фокин стоял в оконном проеме, перед ним колыхалась человеческая многоголовая масса. Только что он видел Игоря, женщин, плакат, вынул пульт дистанционного управления. Только что видел, куда ж они все пропали?

Президент отошел от микрофона, пожимал протянутые руки, улыбался, что-то говорил.

Фокин поднес к глазам бинокль. Седой улыбающийся мужик словно прыгнул навстречу, окружающие его люди находились рядом с Фокиным, но солдатика среди них не было.

Подплыл черный полированный бок лимузина, охранники потеснили людей. Президент махнул рукой, исчез в темном чреве огромной машины, дверца закрылась, и Фокин понял, что все кончилось. Машины уплыли, люди расходились, Фокин собрался уже сунуть пульт в карман, когда увидел знакомую фигурку Игоря, рядом с ним высокого мужчину. Фокин вновь поднял бинокль, мужчина, стоявший рядом с солдатиком, повернулся, оказался Гуровым. В первую секунду Фокин прикрыл глаза, подумал, что это не только срыв операции, но и конец ему, Семену Петровичу Фокину. Сыщик, безусловно, обнаружит пластиковую взрывчатку, допросит Смирнова…

«Личного врага следует немедленно убить», — вспомнил Фокин слова наставника, опустил бинокль, набрал на пульте нужные цифры. Взрыва он не услышал, лишь пол встал дыбом, стена покачнулась и рухнула на голову.

Когда новостройка приподнялась, рванула кирпичными осколками, ухнула взрывом и подняла столб каменной пыли, улица многоголосо закричала.

Гуров прижал к себе парнишку, рванулся в сторону, увертываясь от мечущихся людей.

Глава шеснадцатая

Гуров сидел на краю тротуара, едва сдерживая подступающую к горлу рвоту, скомканным платком вытирал потное лицо.

Нестеренко и Котов держали под руки бледного, потерявшего сознание Игоря Смирнова. Крячко старался загородить собой Гурова. Совершенно напрасно загораживал, никто на полковника не смотрел. Основная масса людей разошлась, несколько раненых и покалеченных в толкучке подсаживали в машины «Скорой помощи».

Поодаль стояли две пожарные машины, но никакого пожара не возникло, машины вызвали напрасно.

Мэр и другие высшие чиновники города находились в аэропорту, провожали Президента. Телевидение, журналисты, начальники УВД и ФСБ города были там же. На месте взрыва старшим представителем власти оказался подполковник милиции Попов.

— Мужики! С паникой покончено! Считайте, нам крупно повезло! — объяснил Попов пожарникам и небольшой кучке любопытных, оставшихся на улице после взрыва. — К строительству вчера подводили газ. Видимо, произошла техническая накладка, утечка, скопление газа в одном месте. Какой-то бомж на стройке переночевал, утром опохмелился и закурил. Мы должны благодарить бога, что бомж закурил после отъезда Президента…

В одну из машин «Скорой» задвинули носилки с телом, найденным на месте взрыва, человека буквально расплющило рухнувшей стеной, в «РАФ» «Скорой» садились два оперативника, получивших приказ Попова отвезти труп в морг, одежду и все вещи покойного никому не показывать, отвезти в управление.

Гуров продолжал сидеть, тошнота прошла, он вновь отер лицо, протянул Станиславу руку и поднялся.

— Что вы замерли? — зло сказал Станислав, взглянув на своих оперативников, которые продолжали держать безвольного, ломающегося, словно манекен, Игоря Смирнова. — Вы же видите, у парня наркотическое опьянение плюс нервный шок. Отвезите его в гостиницу, вызовите врача, скажите, что жертва взрыва, в больницу ни под какими видом не отдавайте.

Гуров держался сторонне, будто не имел к происшедшему отношения, отряхивая брюки, поправлял галстук, даже пытался улыбнуться. Станислав, словно ненароком, взял его под руку, повел в сторону скверика, но Гуров уперся, смотрел на пожарные машины, отъезжающие «Скорые».

— Я слышал, что кричал Попов, молодец, следует ему помочь. — Гуров хотел отстраниться, но Станислав его не отпустил.

— Верно, главное сейчас — помочь подполковнику. — Станислав старался удержать друга, но Гуров собрался, настойчиво отстранил его и направился к все еще стоявшим неподалеку пожарникам, Попову и группе офицеров милиции.

Гуров шел широко и твердо, однако несколько походил на человека выпившего, но старающегося держаться достойно. На мостовой валялся кусок забора, оклеенного портретами. Сыщик слегка замешкался, обошел портрет, почему-то укоризненно покачал головой.

— Я должен произвести осмотр места взрыва, убедиться, что отсутствует утечка газа и опасность возгорания, — говорил крепыш в комбинезоне, видимо, старший из пожарных.

— Конечно, — согласно кивал Попов. — Сейчас подъедут специалисты, осмотрят трубы, произведут необходимые замеры, а пока я выставил посты и никого на место происшествия не пущу.

— Ну и черт с вами! Горите голубым пламенем, нас больше не вызывайте! Менты, вы и есть менты!

— Приветствую бойцов огненного фронта, — сказал подошедший Гуров. — Вы молодец, командир, прибыли, словно архангелы. — Он обнял пожарника за плечи. — А менты — люди служивые, им приказывают, они делают.

Пожарник выпустил пар, улыбнулся, с некоторым удивлением глядя на незнакомого мужчину, одетого так, словно он не на пожар прибежал, а собрался в театр.

— По машинам! — Пожарник махнул рукой, полуобернулся к Попову и буркнул: — Осторожней там, скажи ребятам, чтобы не курили. Ну а если, не дай бог… тогда звони!

— Спасибо, брандмейстер, — ответил Попов.

— Сам ты не умывался! — Пожарный хохотнул и пошел к машинам.

— Ты большой молодец, Юрий Васильевич, — сказал Гуров. — Но сейчас главное — не останавливаться. Прикажи разобрать завал, собрать все вещдоки, составить протокол осмотра места. Обязательно заручись подписью прокуратуры. Когда проводы закончатся, начальства налетит туча, журналисты, телевидение, ты должен быть готов держаться, как скала. Все документы и личные вещи убитого мне в гостиницу. Их никто не должен видеть.

— Лев Иванович, любой следователь сразу определит, что погибший не бомж. Я видел его кисти рук, да и вообще, опытный человек только на тело взглянет… Да и одежду мы же не можем вам отдать.

— Кем он был, пусть остается тайной.

— А вы его знали?

— Я знал, тебе знать не следует, — твердо сказал Гуров. — Закончишь, приезжай в гостиницу. Да, и забронируй нам места на самолет. Только теперь не четыре билета, а пять.

В номере гостиницы Станислав, сидя за письменным столом, накручивал телефонный диск, пытался соединиться с Москвой, тихо матерился. Гуров плескался под душем, изредка выглядывал из-за неплотно прикрытой двери.

— Да позову я тебя, не боись, — раздраженно буркнул Станислав.

Наконец он услышал продолжительные гудки и недовольный голос Орлова:

— Слушаю вас, слушаю! Что вы пробиваетесь, словно сквозь встречный огонь неприятеля!

— Здравия желаю, господин генерал! — радостно закричал Крячко.

— Не ори, Станислав, слышу тебя хорошо.

— Как погода в Москве? — Крячко сбавил тон, махнул рукой Гурову. — У нас полный порядок, гроза прошла стороной, тишь, гладь, божья благодать.

— У тебя всегда благодать. — Орлов пытался говорить строго, но было слышно, как генерал облегченно вздохнул.

Обмотав бедра полотенцем, Гуров вышел из душа, взял телефонную трубку:

— Здравствуй, Петр. Сейчас тот редкий случай, когда Станислав говорит правду.

— Здравствуй, Лев Иванович, — неизвестно почему Орлов назвал друга по имени-отчеству. — Всякое в жизни случается, порой и Станислав говорит правду, видимо, ничего другого сочинить не успел.

Гуров держал трубку так, чтобы склонившийся над столом Крячко мог слышать голос генерала.

— Обидеть подчиненного просто! — крикнул Станислав и с обиженным видом отошел от стола.

— У нас небольшое происшествие, — сказал Гуров. — Произошла утечка газа, наш общий знакомый закурил…

— Неужто погиб? Да, неприятно. — Стараясь сдержать облегченный смешок, Орлов неопределенно хмыкнул. — Ты, надеюсь, понимаешь, что труп опознать нельзя?

— Надейся, Петр. Мы твои ученики, не из Тунгуски приехали. Постараемся сегодня вылететь, подробности при встрече.

— Жду, тут Верочка суетится, кланяться велит.

— Поцелуй ее за меня. До свидания!

— Пока, сыщик!

Гуров положил трубку. Коротко постучав, в номер вошли Григорий Котов и Валентин Нестеренко.

— Лев Иванович, парень спит, с ним медсестра. Мы вызвали частного врача, пришлось заплатить долларами.

— Старая власть вернется, будешь платить рублями, — сказал Крячко, — только никто к тебе мгновенно не прилетит.

Котов смотрел на спину и шею Гурова оторопело, тронул кончиками пальцев сине-желтые подтеки.

— Лев Иванович, вас крепко задело.

Гуров спохватился, что стоит посреди номера голым, затянул плотнее полотенце, ушел в ванную комнату.

— Гриша, ты вроде умный, а свежий синяк от давнишнего не отличаешь, — ехидно заметил Станислав, снял трубку и снова начал крутить диск. — Не знаю, кто как, а я лично жрать хочу.

— А я обет нарушу, приму стакан, — сказал Нестеренко.

— Господин полковник, мы пойдем в ресторацию, столик закажем. — Котов дернул напарника за рукав, кивнул на дверь.

— Валяйте, — согласился Станислав, заговорил в трубку: — Добрый день, Мария, некто Крячко беспокоит.

— Здравствуйте. — Женщина сделала короткую паузу, спросила тихо: — Он жив?

Станислав переложил трубку в левую руку, широко перекрестился.

— Бог с вами, Маша! Они живы, здоровы, просили соединить, я выполняю.

— Он не может сам набрать номер?

— Они все могут, Маша! — весело закричал Станислав. — Однако начальники, и положение обязывает.

Гуров выскочил из ванной, отнял у друга трубку:

— Здравствуй, Маша! Прости моего друга, он ошибся в выборе профессии. Ему следовало клоуном…

— Не оправдывайся, сыщик, — перебила Мария. — Просто Станислав понимает, что надо позвонить, а ты — нет!

— Извини. — Гуров подыскивал нужные слова, и возникла пауза.

— Я все про тебя знаю. — Мария вздохнула. — Ты думаешь только о себе.

— Грешен. Прошу, переезжай ко мне, квартира освободилась.

— И меня не убьют, не похитят? — Мария выругалась по-мужски грубо, бессмысленно. — О такой жизни я мечтала всю жизнь.

— Маша, прошу. — Гуров оглянулся, но Станислава в номере не было. — Я прилечу сегодня и сразу приеду домой.

— Хорошо. Жду. Целую. — Мария положила трубку.

Розыскники сидели в ресторане гостиницы, видно, подполковник Попов переговорил с мэтром, обслуживали их безукоризненно. Кроме Станислава, никто не видел, как Гуров зашвырнул через забор взрывчатку, снятую с Игоря Смирнова. Всем было интересно знать, что же конкретно произошло, но Котов и Нестеренко помалкивали, следуя принципу — старшим вопросов не задают. Попов стеснялся, полагая, что полковник-важняк главка скажет только то, что считает нужным.

Гуров расклад отлично понимал, знал, молчать неэтично, все розыскники вместе пахали, сейчас не имеет значения, кто сделал больше. Понимать-то сыщик понимал, но говорить отчаянно не хотелось. Он тянул время, подливая в рюмки коллег, сам практически не пил.

— Я должен был догадаться раньше, — произнес Крячко.

— Конечно, — обрадовался Гуров.

— Лев Иванович, это я не о себе. — Станислав прижал ладони к груди. — Вижу, вы мучаетесь, не знаете, как начать, и я сконструировал для вас первую фразу.

— Ты знаешь… — Гуров проглотил матерные слова.

— Знаю, Лев Иванович, знаю, вы продолжайте. Значит, вы должны были догадаться раньше…

— Должен был, — обреченно произнес Гуров. — Задумано не больно хитро. Контуженный в Чечне, и мать погибла, и наркотики… Я вспомнил о терактах, когда фанатики взрывали себя вместе с жертвой. Но там религия, вера в загробную жизнь. Я не мог сообразить, что парня можно использовать втемную, превратить в снаряд, средство доставки взрывчатки к месту назначения. Союз солдатских матерей использован с фантазией, покойник был человек способный, даже талантливый. Использовать инвалида бойни в Чечне, отыскать подходящего, соответственно обработать парня — дело архисложное.

Оперативники молчали, старались не смотреть на Гурова и друг на друга, словно в происшедшей трагедии была и их вина. Не сдержался подполковник Попов, спросил:

— Разве убийца и палач может быть человеком талантливым?

— Удивляешь, Юрий Васильевич. — Голос Гурова оживился, сыщик обрадовался, что можно уклониться от конкретного дела. — А ты считаешь, что Октябрьский переворот, все кровавые дела в России, затем и в мире организовали бездари?

— Импотенты и мелкие интриганы составляют большинство в Думе, — вставил Крячко. — Ты не отвлекайся, Лев Иванович.

— Ты не прав, Станислав. — Гуров наконец выпил рюмку. — Импотенты сидят на кухнях, обсуждают и критикуют. Если человек пробрался в Думу, он человек действия, другое дело…

— Извини, командир, — перебил Станислав. — Ты не догадывался, однако в решающий момент замысел разгадал.

Гуров взглянул на Григория Котова.

— Случайно. Гриша Котов спорил с Валентином и упомянул о самураях-камикадзе, я увидел Игоря Смирнова, его отрешенность и неожиданно вспомнил слова Гриши. Тут все и сложилось.

Станиславу Крячко не нравилась атмосфера за столом, словно они, розыскники, не вырвали победу, а сидят на поминках.

— У него сложилось! У меня почему-то не сложилось, и у умного Гриши Котова тоже. Вы не думайте, наш Лев Иванович далеко не скромник, он с прибабахом, гений, но не скромник. Я предлагаю выпить за российских сыщиков и за Льва Ивановича лично.

— Заговорил, заговорил. — Гуров усмехнулся, наполнил рюмки.

Выпили, не чокаясь, оживились. Попов спросил:

— А почему вы швырнули взрывчатку через забор, на стройку?

— А куда мне было ее швырнуть? — Гуров после второй рюмки тоже слегка порозовел, чуть расслабился. — Чемпион никогда не знает, почему он переместился на тот или иной удар. Так получилось.

— Чемпион, — прошептал Станислав, подмигнул товарищам, — вот в чем его истинная суть.

— Ладно, не бормочи. — Гуров махнул на друга рукой. — Я не знаю, почему перенес парня к забору, а, скажем, не в сквер. Я только позже понял, что у забора была мертвая зона, которую Фокин не просматривал. Если бы направился в сквер, Фокин увидел бы, так и хоронить было бы нечего. Когда машины ушли, я от пояса со взрывчаткой избавился, начал соображать. Думаю, с какой позиции Фокин может наблюдать за происходящим? Тогда я и вышел с Игорем в центр улицы… А Фокин находился в новостройке, увидел нас, включил дистанционное управление.

Розыскники выпили, расслабились, заговорили. Гуров слегка опьянел, но хмель быстро прошел, и он, вспоминая не впервые, пытался анализировать свои поступки и реакцию. Надо признаться, анализ не радовал сыщика, скорее разочаровывал, даже унижал. В критический момент он действовал интуитивно, подсознательно, наедине с собой он отбрасывал мысли о скромности, выставлял себе жесткую оценку. Какие-то мгновения он не испытывал страха, поступал четко, рационально. Но стоило обстановке разрядиться, у него немедленно наступала реакция — он потел, чувствовал тошноту, слабость, дважды его даже рвало. Потом он успокаивался, чувствовал себя нормально, затем наступала апатия, клонило в сон. Сейчас был именно такой период, необходимо продержаться до самолета, сказать несколько слов Попову. Гуров пересилил себя, заговорил:

— Юрий Васильевич, ты уж расстарайся, держись своей версии, что взрыв произошел в результате утечки газа и неосторожности бомжа.

— До завтрашнего дня продержусь, Лев Иванович, завтра меня спрашивать перестанут. Строители, отцы города не возьмут на себя такой грех. Привезут своих специалистов, проведут химический анализ. Сегодняшнюю науку не обмануть, разберутся, что рвануло.

Оперативники замолчали, испытующе смотрели на Гурова. Как бы он внешне ни был спокоен и безразличен, сыщик на самом деле опасался всесильного генерала Коржанова. Он ясно предупредил: если узнает, что розыскник недоговаривал, скрывал информацию, то оторвет наглецу голову. И оторвет.

Тогда, в номере генерала, Гуров дерзко ответил, мол, чья голова слетит первой, еще неизвестно. Сказать можно все, и хотя сыщик интуитивно чувствовал, что власти Коржанова приходит конец, обострять отношения крайне нежелательно.

О взрыве в городе генерал, естественно, узнает, начнет интересоваться, выяснит истину… Гуров зябко пожал плечами. Конечно, сейчас, накануне выборов, генералу не до того, но все проходит, а память у Коржанова отличная.

После долгой паузы Гуров сказал:

— Ты, Юрий Васильевич, обратись в ФСБ, у них сил побольше, чем у милиции. Террорист в полусотне метров от Президента — это не шутка. Что сделают со мной — это одно, а что сотворят с начальником местной безопасности — совсем иное. Ученые мужи могут установить истину. Главное, чтобы она не обнародовалась газетами и телевидением.

— Не знаю, — нерешительно ответил Попов. — Сегодня журналисты люди свободные.

— Никто на их свободу не покушается, но ограничить круг информации можно. Твое дело начальнику службы безопасности разъяснить ситуацию, а его проблемы — решать, как сберечь лампасы и кресло.

— У нас укрытие, мы теракт предотвратили, — вставил Станислав.

— Не хотелось бы обнародовать, дело не в нас. Россию и так трясет, не хватает только покушений и разборок, — сказал Гуров, вновь наполнив рюмки. — На посошок, и переходим на кофе.

Игорь Смирнов летел в Москву одним рейсом с оперативниками, спал в соседнем кресле с Гуровым, который тоже слегка похрапывал. Игорь открыл глаза, увидел в иллюминатор ватные хлопья облаков, не мог сообразить, где находится, понял, что сидит в салоне самолета, но не мог вспомнить, когда и как сюда попал. Рядом спал мужчина, лицо вроде знакомое, но где видел, вспомнить не мог. Неожиданно в голове раздался грохот, он пригнулся, схватил соседа за руку, хотел крикнуть «ложись», но лишь беззвучно разинул рот.

Гуров проснулся, увидел потное искаженное лицо парнишки, его руку с побелевшими от напряжения костяшками пальцев, тряхнул Игоря за плечо, спокойно спросил:

— Игорь, ты будешь сок или минералку?

— Опять бомбят, — пробормотал парень.

— Приснилось. — Гуров взял с подноса у проходившей стюардессы два стакана воды, один вложил в руку Игорю. — Меня тоже порой кошмары мучают.

— А где Семен Петрович? — спросил Игорь.

Он очень хотел узнать, что именно взорвалось, удалось покушение или нет? Как Игорь ни был выбит из колеи, пусть в памяти зияли пустоты, он чувствовал — задавать подобные вопросы незнакомому мужику не следует.

— Семен Петрович уехал в командировку, — ответил Гуров.

Так малому ребенку, у которого умерла мать, говорят, что она уехала по делам.

— Думаете, у меня совсем крыша поехала? — Игорь жадно выпил воду, откинул столик, поставил стакан. — Его арестовали или убили? А вы кто будете?

— А черт его знает, сам не разберусь, кто я такой. — Гуров внимательно посмотрел в лицо парня, пытаясь понять, в своем ли тот уме.

— Вы из милиции или КГБ?

— Голубчик, КГБ давно распустили, давай поспим, у меня голова не на месте.

— Вы меня арестовали? А зачем вы забрали мой лечебный пояс? Я контуженый, у меня спина больная.

— Ты, Игорь, задаешь столько вопросов, не знаю, на какой отвечать. Давай по одному, я отвечу, ты задаешь следующий.

Игорь пытался сосредоточиться, вспомнить события последних дней, не получалось, в сознании мелькали размазанные отрывки, так мелькают фигуры людей, которые стоят на платформе, а ты в поезде проносишься мимо.

— Где Семен Петрович?

— Я уже сказал, он уехал в командировку.

— Не верю! Вы его арестовали или убили!

— А за что его можно арестовать? Тебя арестовать, его арестовать. Ты, Игорь, совсем запутался. Давай, парень, поспим, лету еще два часа. — Гуров повернулся на бок, пытаясь устроиться поудобнее.

— Слушайте! — Игорь вцепился в плечо Гурова. — Меня контузило, но я не идиот! Правда, эти таблетки… Они помогают, потом хуже становится и память отшибает.

— Как тебя в армию призвали, помнишь? — Гуров сел прямо, закурил.

— Отлично! Чего тут не помнить?

— Вот и рассказывай, как тебя в армию призвали, где служить начал, о контузии, все по порядку.

— Долго говорить.

— А нам и лететь долго, давай, Игорек, рассказывай.

Когда самолет с оперативниками только прогревал двигатели, лайнер с Президентом и его свитой уже приземлился в Шереметьеве.

Генерал Коржанов говорил по телефону, точнее, кричал:

— Ты начальник службы безопасности или полный мудак? Через три минуты после отъезда с митинга взрывается соседний дом! И ты мне толкуешь про утечку газа? Я тебе скажу, что у тебя утекло и куда.

Некоторое время генерал слушал начальника ФСБ, затем снова заговорил:

— Я про экспертизы слушать не хочу, вы не служба безопасности, а свора жуликов и дилетантов. Менты? Обыкновенная уголовка знала, а вы и понятия не имели! Откуда мне известно? Да они в городе рыскали, якобы своих уголовников искали. Вот и считай, в один день и час в город прилетает Сам, тут же появляются сыскари угро, и моментально скапливается газ… И бомж закуривает… Ты глупее ничего придумать не можешь? Так доложили? — Коржанов опустился в кресло, выслушал абонента, тяжело вздохнул. — Ты прав, скандал сейчас ни к чему, утопи эту историю, я позже разберусь.

Генерал положил трубку, в календаре написал «Гуров» и поставил три восклицательных знака.

Загорелось табло: «Не курить. Пристегнуть ремни». Гуров погасил сигарету, пристегнулся, выждал, пока пристегнется Игорь, сказал:

— Что я могу сказать? Ничего. Только затертые слова, мол, ты молодой и жизнь впереди. Тебе, Игорь, не виновных следует искать, а здоровье души, опору найти. Друзья остались?

— Были. Семен Петрович разогнал.

— Он разогнал, а я соберу. — Гуров вынул из кармана блокнот и ручку. — Пиши имена, телефоны, что помнишь. Ты из аэропорта в госпиталь поедешь. Я завтра до твоих дружков дозвонюсь, пришлю, через денек сам наведаюсь. Не пропадем, что-нибудь придумаем.

— В госпиталь? — Игорь напрягся. — Зачем?

— А ты куда хочешь? Ты утверждаешь, у тебя крыша еще не поехала. А коли она на месте, должен понимать: тебя наркотиками кормили, необходимо вылежать, очиститься. Встанешь на ноги, будем думать.

— Да кто вы такой будете?

— Человек. Зовут Лев Иванович. Остальное скажу, когда будешь здоров.

— Слушай, Станислав, трудно с Гуровым работать? — спросил Котов.

— Трудно. Часто чувствуешь себя недоумком. И гордыня в Гурове великая, давит, но он от того и сам мучается, старается быть проще, да лишь хуже получается. — Крячко отложил журнал, задумчиво посмотрел в окно. — Я сколько его знаю, а стараюсь особо не вникать, мозги своротишь. Вот человек, спас жизнь первого лица, возможно, повлиял на предстоящие выборы, на жизнь всей России. Как ты, Гриша, полагаешь, о чем он сейчас думает, как себя чувствует? Он, Лев Иванович Гуров, лучший сыщик России и совершил подвиг? Ни хрена. Что он лучший сыщик, убежден давно, и ему это неинтересно. Президента Гуров не любит и о нем вообще не думает. Как я понимаю, он о прошедшем вообще не рассуждает, прошло и забыто. Гуров сейчас прикидывает, как вывернуться из-под Коржанова, а в самой глубине перебирает четки, раскладывает пасьянс, в центре которого Георгий Иванович Тулин.

— Кто такой? — поинтересовался Нестеренко.

— Профессионал, который чудом не грохнул Гурова в Троицком.

— Так он же в камере, он убийца, и чего о нем думать? — удивился Котов.

— Для нас с тобой, Гриша, Тулин лишь человек, пытавшийся совершить убийство. Человек, связанный с коррумпированным чиновником или большим генералом. Потому мы с тобой лишь оперы, хорошие, умные, ловкие, но лишь оперативники. А он — Лев Иванович Гуров, который на любом ковре чувствует себя как дома. И я чую, что Лева на Тулина прицелился. У того статья пустяковая — хранение оружия. Тулин — «афганец», орденоносец, его вывести из уголовного дела просто. А он умен, силен, со связями в верхах, такой помощник на вес золота.

— Так это можно и тигра поставить хату охранять, — усмехнулся Нестеренко. — Только неизвестно, кого он раньше сожрет.

— Тебе, Валентин, Грише и мне, грешному, неизвестно, потому мы и держим на привязи собак. А Гурову известно, и тигру, которого приручат, тоже ясно, кого можно трогать, кого нельзя. Ты полагаешь, Лев Иванович до всего своим умом доходит? Случается, как сейчас произошло. Но главная его сила в агентуре, не такой, что, прикусив язык, с испугу донесение пишет. А в кумовьях, приятелях, соседях, свояках, в огромном количестве людей, считающих за честь Гурову помочь. И он денно и нощно озабочен, чтобы армия эта пополнялась. И чует мое сердце, что Георгий Тулин сегодня для Гурова первейший новобранец.

— Человек, который его чудом не убил, — вставил Котов.

— Потому, с точки зрения Гурова, и наиболее ценный. Когда человек цельный и долгом повязанный, считай, в кандалах. Я таких у Льва Ивановича знаю. Он порой к человеку год или два не обращается, в критический момент, когда мы с тобой ушами хлопаем, Гуров только телефонную трубку снимет, скажет человеку, мол, просьба к нему, и человек все бросит, но просьбу выполнит.

Станислав болтал, не придавая своим словам значения, развлекал слушателей, хвастался своим необыкновенным другом и начальником. Неожиданно Крячко подумал, а вдруг Лева, с него станется, действительно решит завязать отношения с Тулиным? Безумно, конечно, но если такая мысль появилась у него, Станислава, то она давно поселилась в голове шефа. А тогда чего трепаться, позор, да и только. Он решил разговор круто свернуть, надо, чтобы в головах оперативников засели последние слова начальника.

— Все это ля-ля, лапша вам на уши, — рассмеялся Станислав. — На самом деле в данный момент, сто против рубля, Гуров решает, куда поместить Игоря Смирнова и что с парнем делать в дальнейшем.

Самолет тряхнуло, он коснулся посадочной полосы.

Дверь квартиры открыла Мария, одетая по-домашнему, но парадно, на высоком каблуке. Сыщик мог поклясться, что Маша надела туфли, лишь услышав звонок.

— Здравствуй, дорогая. — Он поцеловал женщину в щеку.

— Здравствуй. — Она посторонилась, освобождая проход. — Раз уж явился, заходи!

Гуров ощутил знакомый запах духов и дома, почувствовал, как из него выходит воздух. Так бегун на длинную дистанцию «кончается», пересекая линию финиша. Сыщик закрыл и запер дверь, обнял Марию, слегка покачнулся.

— Потрясающе! — Мария отобрала у него сумку, швырнула в угол. — Ты с аэродрома поехал не к любимому генералу, а к опостылевшей женщине. — Она обняла его за талию, прошла с ним к дивану, опустила, словно груз.

— Я собирался, генерал не велел. — Гуров взял со столика стакан виски со льдом и дольку апельсина. — За тебя, Маша! — И выпил.

Мария переставила вазу с цветами, сделала еще несколько необязательных вещей, держалась к Гурову спиной, собиралась с силами, приводила лицо в порядок.

— Хотела тебя бросить, — произнесла она безразлично, — а потом передумала. Где я еще найду поклонника, который гоняет меня с квартиры на квартиру, исчезает и появляется, как неведомая тень в фильме Хичкока?

— Я его не понимаю. — Гуров снял пиджак, бросил на диван «вальтер». — А мысли сбежать от меня у тебя в этот раз не было.

— До кухни дойдешь или ужин сюда принести?

Гуров поднялся, расправил плечи, сказал недовольно:

— Откуда ты все знаешь, даже неинтересно.

— Я женщина, ничего не знаю, но все чувствую. — Мария взяла Гурова под руку, провела на кухню, подвинула стул. Сыщик изображал на лице страшное недовольство, на самом деле блаженствовал.

— Я взяла на завтра выходной, меня в спектакле подменят, — продолжала Мария. — Ты с утра полетишь к Петру, потом, надеюсь, вернешься. Сыщик, давай устроим праздник, проведем день вдвоем и отключим телефон!

— Мне необходимо встретиться с Горстковым, дорогая. Не забывай, Юрий Карлович мне платит деньги немалые.

— Черт бы побрал миллиардеров, вечно они со своими деньгами! — Мария положила в тарелку салат, подумала, достала из холодильника бутылку водки. — Кстати, он недавно звонил, был безукоризненно вежлив, но явно чем-то недоволен, сообщил, что дочь вернулась, но «спасибо» сказать забыл.

— Уладим, точнее, ты уладишь, напросимся на ужин, ты все вопросы решишь.

— Интересно, — Мария взяла бутылку. Гуров свою рюмку отставил в сторону, Мария налила себе. — Я выпью за тебя, хотя и бесполезно. Как вы, Лев Иванович, говорите: «Что выросло, то выросло».

Генерал Орлов сидел в своем кресле, приспустив узел галстука, слушал доклад Гурова, ворочался, недовольно вздыхал. Станислав сидел на своем стуле с видом стороннего человека, так сидят на вокзале, ожидая своего поезда.

— Все? — спросил генерал, когда Гуров замолчал.

— Вам показалось мало, господин генерал? — Гуров пытался спросить язвительно, но в голосе явственно звучала обида.

— Мало не показалось, вы молодцы, слов нет, поздравляю.

— Я тут ни при чем, работал на кухне, морковку шинковал, обед они готовили. — Станислав кивнул на Гурова.

— Без морковки борща не получится, — буркнул Орлов, глянул на Крячко, неожиданно подмигнул. — Вы когда, орлы, перестанете лезть в политику? Мы уголовный розыск. — Повторил по слогам: — У-го-лов-ный.

— Это не уголовка лезет в политику, а политика братается с уголовниками, — ответил Гуров и спросил: — А ты, Петр Николаевич, сегодня впервые услышал, чем мы занимаемся?

— Точно, я понятия не имел. Вами, господа офицеры, сильно интересуется «особка».

Особая комиссия осуществляла надзор за работой сотрудников министерства. Услышав новость, Станислав хотел сплюнуть, не найдя подходящего места, слюну проглотил. Гуров согласно кивнул, словно ждал именно такого финала, и спросил:

— Кто там сегодня командует?

— Полковник Марков, — ответил генерал и начал искать на столе какую-то бумагу.

— Вот, мать твою! Маркова нам и не хватало! — Станислав вскочил, махнул рукой, опустился на стул. — Откуда кляуза, чего требуется?

— Откуда — Бардин не сказал, но раз замминистра в курсе, значит, сигнал пришел сверху.

Гуров молчал, Крячко продолжал возмущаться:

— Что конкретно? Старушку мы изнасиловали? Может, в подземном переходе нищего ограбили?

— Не ерничай, — остановил полковника Орлов. — Дураки живут в соседнем подъезде. Обвинение серьезное, мол, Гуров подписал контракт по оказанию помощи в организации охраны некоторых финансовых структур. Полковники Гуров и Крячко, выполняя левый заказ, взяли в министерстве командировку и за счет налогоплательщиков устраивали свои личные дела.

— По существу, обвинение разумно и соответствует действительности. — Гуров пожал плечами. — Летали по делам личным и за счет налогоплательщиков.

— Назначена комплексная проверка личных и рабочих дел агентуры, имеющихся в вашем производстве разработок. — Орлов почесал шишковатую голову. — Минимум две недели отбрехиваться да отписываться.

— А вот это вряд ли! — Гуров разозлился. — Если «особка» желает, я представляю рапорт по сути командировки, а весь сейф выворачивать не позволю!

— Ты порядок знаешь, — вздохнул Орлов. — Ты сцепился с Коржановым, он позвонил министру…

— Я не цеплялся к генералу, о чем вам, господин генерал, сейчас доложил. Это он достает меня, и совершенно напрасно. Я человек маленький, но голыми руками меня не возьмешь. Если всесильный генерал свой звонок назад не заберет, я выступлю по телевидению и расскажу налогоплательщикам, они же избиратели, о нечаянном взрыве, который произошел в городе через минуту после отбытия Самодержца.

— Ты того? — Орлов покрутил пальцем у виска.

— Я в норме, это генерал Коржанов того, — уже спокойно ответил Гуров. — Он полагает, что может все, так я его разочарую. Вы, господин генерал, передайте в инстанции мои слова. Пусть министр решит, он желает иметь небольшой скандал накануне выборов?

Гуров блефовал, он бы никогда не сообщил прессе о случившемся.

— Лева, выборы пройдут, а тебе служить.

— Я когда лезу на сто первый этаж, смотрю на ступеньку, куда ногу ставлю, а не карабкаюсь, задрав голову.

В подъезде Гурова и Марию остановил внимательный охранник, узнав, что гости к Горстковым, проводил до лифта. Дверь в квартиру открыл хозяин, с которым Гуров предварительно созвонился. Юрий Карлович, обычно радушный, сегодня держался сдержанно, хозяйка к гостям не вышла.

— Супруга неважно себя чувствует, — сказал Горстков. Не сыщику, простому обывателю было понятно, что Нина Дмитриевна видеть гостей не хочет.

Привыкший ко всему, Гуров согласно кивнул. Мария глянула на хозяина насмешливо, осталась на пороге, спросила:

— Юлия у себя? Я пройду к девочке, вы, мужчины, решайте свои мировые проблемы. — И позвонила в соседнюю квартиру.

Гуров прикрыл входную дверь, прошел в кабинет, подождал, пока хозяин займет свое кресло, сел напротив.

— Вижу, не все в порядке в Королевстве Датском. А в чем, собственно, дело? Юлия в безопасности и здорова, я выполнил свои обязанности. — Гуров переставил пепельницу и закурил.

Он с уважением, но внутренне с некоторой насмешкой смотрел на финансиста. Удивительно, люди сами совершают ошибки, от наемной силы требуют ошибки исправлять, если чужие поступки непонятны, то терпеть и ждать разъяснений не желают, сразу негодуют. Верно говорят, власть портит даже лучших.

— Согласен, Лев Иванович, вы свои обязательства выполнили, я не могу иметь к вам претензий, — тщательно подбирая слова, ответил Горстков. — У нас была больная, вконец запутавшаяся, но близкая, родная девочка. Сегодня в соседней квартире живет здоровая, можно сказать, целеустремленная, но чужая девушка. Вы не виноваты, но объективно перемены произошли в результате вашего вмешательства.

— Глупости. Некий ваш «доброжелатель» разъяснил Юлии, что она не родная ваша дочь. У девушки крутой характер, вы сейчас имеете реакцию человека, выяснившего, что его всю жизнь обманывали. Юлия не может понять, почему любимые мама с папой не сказали любимой дочери правду о ее рождении. Я, кстати, вашего поведения тоже понять не могу. Извините.

— Возможно, я виноват…

— Вы точно виноваты, Юрий Карлович, — перебил Гуров. — Глупо изрекать избитые истины, однако только ложь многолика, истина едина. Ее можно лишь повторять или молчать. Признаться, уважаемый магнат, вы мне изрядно надоели. Хотя, если бы не ваши деньги, мы бы, возможно, и не вышли на крайне опасных людей… Хотя за ваши деньги мы спасали и лично вас…

— Вы много себе позволяете! — Горстков поднялся, уперся ладонями о стол, навис над ним могучим телом.

— Есть немного, устал, понимаете ли, потому говорю лишнее. Выпить не дадите?

— Что? — Горстков сначала не понял, затем прошел к бару, распахнул: — Угощайтесь!

Хлопнула входная дверь, застучали каблучки, раздался звонкий девичий голос: «Мама!»

Дверь в кабинет открылась, и вошла Мария.

— Юрий Карлович, вас зовут.

Горстков смотрел удивленно, его потряс оживленный голос дочери, он молча вышел из кабинета.

— Я всегда отказывалась от розовых ролей, — сказала Мария, подходя к открытому бару. — Если герой абсолютно положительный, играть совершенно нечего. Я сейчас чувствую себя так, словно выкупалась в сладком сиропе, ко мне прилипнуть можно. Слушай, Гуров, давай сотворим какой-нибудь скандальчик!

— Выпьем и потихоньку смотаемся. — Гуров плеснул в два бокала, протянул Марии вазочку с орешками.

Выпить они успели, а смотаться — нет, дверь распахнулась, в кабинет шагнул Горстков, мимо него проскочили мать и дочь.

— Стоп! — Гуров выставил ладони. — У меня повреждена спина, меня обнимать нельзя.

— Почему вы не сказали сразу? — Горстков прошел к своему столу, держа в руках бумаги, которые Мария по просьбе Гурова передала Юлии.

— Я же вам объяснил, Юрий Карлович, — Гуров закурил, выпустил кольцо дыма, как бы загораживаясь от возбужденных женщин. — Я устал от вас, от чувства обязанности, не умею работать по найму. А расследование, — он указал на бумаги, которые, надев очки, перечитывал Горстков, — провел не я, а другой сотрудник. Он получал от вас зарплату, все в расчете и довольны.

— Не прибедняйтесь, Лев Иванович, — басил Горстков. — Где и что конкретно искать, подсказали именно вы.

— Я, я! — раздраженно ответил Гуров. — Чтобы у меня все дела были такие сложные, как ваше. Не надо быть сыщиком, достаточно иметь нормальное зрение. Юлия, подойди к маме, прижмись к ней щекой.

Юлия обняла мать, прижалась, повернулась к мужчинам.

— Похожи, — растерянно произнес Горстков.

— Просто одно лицо! — фыркнула Мария. — Глаза и подбородок от отца, в остальном маменька. Чего вы волну подняли? Жизнь с родной дочерью прожили, в тайны играли. Разыграй подобную мелодраму в театре, публика свистеть будет.

— Но нам в роддоме категорически объявили, что наш ребенок умер, могут предложить чужого, — несколько смущаясь, произнес Горстков.

— Не следует иметь столько денег, вводить людей в искушение. Тогда вам не предложат выкупить вашу собственную дочь.

— Боже мой! — Мария взглянула на часы. — У меня через час съемка! Режиссер оторвет мне голову! — И пошла к двери.

— Простите! — Гуров заторопился следом. — А эти бумаги, — он указал на документы, добытые Нестеренко, — вы лучше уничтожьте. Всего вам наилучшего!

В машине Гуров крепко расцеловал Марию.

— Ты большая умница!

— Я женщина и актриса. И не думай, пожалуйста, что вечер для тебя закончится сплошным хеппи-эндом!

— Я не думаю! — Гуров смотрел настороженно.

— Я голодная, как пантера Багира, вези меня в кабак!

— Кто-то говорил о тихом вечере вдвоем. — Гуров вписался в поток машин. — И я не уверен, что у меня достаточно с собой денег.

— Рули, главное поесть, придет время расплачиваться, будем думать!

Гуров рассмеялся, привычно наблюдая в зеркало заднего вида; теоретически сейчас некому было за ним наблюдать, однако выработанная годами привычка вынуждала сыщика менять скорость движения, перестраиваться, четко фиксировать поведение окружающих машин. Впереди светофор мигнул зеленым, предупреждая, что сейчас зажжется желтый. Гуров тронул педаль тормоза, показывая следовавшим позади машинам, что собирается у светофора останавливаться, и тут же вдавил педаль газа. Легкая скоростная машина пролетела на желтый. Гуров увидел, что остановившаяся было «Волга» рванулась на красный свет. Передние машины уже ушли, задние остановились, на пустом отрезке шоссе летели лишь темный «Пежо» и светлая «Волга».

— Могли бы взять тайм-аут, — процедил Гуров.

Мария взглянула удивленно, увидела, как мгновенно затвердел профиль сыщика, он опустил руку в карман, вынул пистолет, положил рядом.

— Прекрасно, а что прикажешь делать мне? — спросила Мария, сползая с сиденья.

— Ты поняла верно, отодвинь кресло до предела, опустись как можно ниже на пол.

— У меня итальянские кремовые брюки. — Мария пыталась шутить, но буквально окаменевшее лицо Гурова, поблескивающий рядом пистолет действовали на нее завораживающе, сковывали движения.

Гуров вспомнил, как была убита Татьяна, закашлялся, увидел, что «Волга» не пытается догнать, пристроилась сзади, мигнула фарами, затем указателем правого поворота, приглашая остановиться. Кроме того, сыщик разглядел, что в «Волге» лишь один человек. Конечно, на заднем сиденье могут лежать люди, но это вряд ли.

— Не пачкай брюки, садись нормально. — Гуров припарковался к тротуару, сунул «вальтер» в боковой карман пиджака и выскочил из машины.

«Волга» остановилась в двух метрах, из нее не торопясь вышел ладно скроенный мужчина, повернулся, шагнул навстречу. Гуров узнал полковника контрразведки Павла Кулагина.

— Нельзя так пугать людей, Паша, — сказал Гуров, пожимая руку приятеля.

— Опять у тебя в машине красивая женщина, — отвечая на рукопожатие, усмехнулся контрразведчик. — Лев Иванович, признайся, любишь ты женщин?

— Обязательно. — Гуров развел руками. — Нормальный мужик живет, бьется до смерти и все ради женщины. А если он не признается себе в этом, значит, недоумок и урод.

— Интересная теория.

— Не теория, а жизнь. Короче, Паша, ты меня преследовал и остановил не ради разговора о красивых женщинах.

— Чтобы прыгнуть, человек должен сначала разбежаться. — Кулагин смотрел под ноги, казалось, изучает носки собственных туфель. — Я получил приказ заняться твоей разработкой. Ты, Лев Иванович, понимаешь, я сейчас рискую погонами. Приказал лично шеф ФСБ. Как я понял, необходимо найти на тебя компрматериал. Нашу службу ты интересовать не можешь, значит, это просьба генерала Коржанова.

— Спасибо, Паша, ценю, ты с меня имеешь. В жизни каждого человека есть темные пятна, в своих поисках ты обречен на успех. — Гуров протянул руку. — Еще раз спасибо, хотя ничего нового ты мне не сообщил.

— Желаю удачи! — Кулагин открыл дверцу «Волги», Гуров шагнул к своей машине, остановился:

— Разработка — это одно, а острых акций не будет?

— С моей стороны гарантирую, но у нас много подразделений.

Гуров сел за руль, молча пожал руку Марии и понял, что контрразведчик останавливал сыщика ради последней фразы: «У нас много подразделений». Паша предупреждает, разработка — ерунда, серьезного ничего не найдут. Обычные хитрости и нарушения, которых хватает у любого розыскника со стажем. А вот слова о иных «подразделениях» — это крайне серьезно.

— Я голодная, — сказала Мария, которая прекрасно понимала, что ее любимому сейчас не до ужина, но стремилась отвлечь, вернуть сыщика к земным будничным проблемам.

— Слушаюсь, королева! — Гуров вписался в поток, заставил себя думать лишь о куске мяса с кровью, бокале красного вина и предстоящей ночи. Известно, Земля крутится, иначе все живое сорвалось бы с шарика, улетело бы в космос. И крутят Землю могучими мозолистыми руками мужчины. Но делают они это потому, что так хотят женщины.

Гуров сидел за столом напротив Марии, смотрел в ее прозрачные, наполненные тайной глаза, размышлял, что в отношении Земли, которую крутят мужики, придумано неплохо.

— Ты где витаешь? — спросила Мария.

Гуров улыбнулся и не ответил.

Некоронованный генсек вернулся с совещания «политбюро» в сумрачном состоянии. Иван Иванович Корзинкин отродясь никому не верил, полагался лишь на себя и на собственное чутье. До первого тура выборов оставались считаные дни, преимущество, которое имел их лидер в начале года, таяло на глазах. Нынешний Президент, казалось, получил допинг и набирал обороты. Среди множества претендентов был генерал с лицом российского вояки и рокочущим голосом ротного старшины. Когда отставной генерал объявил о своем участии в предвыборной гонке, некоторые политики усмехнулись, большинство и вовсе не обратило внимания на бывшего вояку.

Россия. Могучая, непредсказуемая, она может выкидывать любые фортеля. Заштатный генерал желает стать Президентом? А почему нет? Чемпион мира по штанге претендует, миллиардер, которого в цивилизованном обществе ни в один приличный дом не пустят, рвется порулить. Почему генерал вызывает улыбки?

Сейчас Иван Иванович признает, что недооценил генерала. Он ломится вперед, словно медведь сквозь бурелом, поднимая столбы пыли, сметая трухлявые стволы. Во второй тур генерал не пройдет, но подмять часть людишек вполне может. На Руси издревле уважали напор и силу.

Корзинкин сидел за столом, перекладывая бумажки, вспоминал разговор с Фокиным. Куда делся гэбэшник, обещавший, что нынешний Президент участвовать в выборах не будет? Расставаясь, гэбэшник оставил телефон, сказал, если случится непредвиденное, набрать номер, никого не спрашивать, назваться и положить трубку. Через несколько минут раздастся звонок, тогда можно говорить.

Иван Иванович обвел записанный номер, заключил его в рамочку, недоверчиво взглянул на телефонный аппарат, обреченно вздохнул, начал крутить диск. На противоположном конце после первого гудка сняли трубку, механический голос произнес:

— Положите трубку, вам перезвонят.

Корзинкин не курил, лишь выпив рюмку, порой баловался, сейчас неумело начал мять сигарету и чиркать зажигалкой. Когда телефон тренькнул, Иван Иванович бросил зажигалку, снял трубку, кашлянул и сказал:

— Слушаю.

Уже живой, но совершенно равнодушный голос произнес:

— Сражайтесь, Иван Иванович. Наши с вами договоренности аннулируются.

Корзинкин услышал частые гудки и положил трубку.

Наступило шестнадцатое июня. Гуров шел на избирательный участок, знал, что его сопровождают, не обращал внимания на «свиту». В такой день никто не решится на резкие движения. Сыщик хотел голосовать за прогрессивного молодого демократа, но знал — проголосует за нынешнего Президента. Бойня в Чечне продолжается. Игорь Смирнов, обезумевший под Грозным мальчишка, лежит в госпитале, и дальнейшая судьба парнишки неизвестна. И главный виновник происходящего, нынешний Президент, не покаялся. Но выбора нет, необходимо поддержать именно Президента, большевики не должны вернуться, понадобится, ляжем под их бронепоезд на рельсы.

Эпилог

Генерал Коржанов еще раз осмотрел ящики своего письменного стола, убедился, что все личные бумаги собраны, уложены в кейс.

Вчера вечером генерал подал Президенту рапорт с просьбой освободить его от занимаемой должности. Сегодня все каналы радио и телевидения севшими от волнения голосами сообщили об отставке всесильного генерала.

Он пришел на работу, как обычно, рано утром. На постах вытягивались часовые, в коридорах почтительно раскланивались чиновники, все как обычно, но генерал чувствовал: вокруг него образовался вакуум, безвоздушное пространство.

Илья Сергеевич Коржанов был человеком умным, незаурядным, принял вынужденную отставку мужественно, держался как обычно. Человек рождается, чтобы умереть, убеждал он себя. Тем более человек занимает должность, чтобы со временем ее покинуть. Он все понимал, не держал на Президента зла, однако ничего не мог с собой поделать, ощущал под сердцем какой-то холодок, словно там застряла льдышка и никак не желала таять.

Генерал еще раз оглядел свой стол, подвинул календарь, встряхнув, проверил, не запала ли в него ненужная бумажка. Календарь открылся на дне минувшем, генерал непроизвольно глянул на страницу, увидел запись, сделанную сравнительно недавно: «Гуров» и три восклицательных знака. Сейчас эта фамилия, тем более восклицательные знаки были генералу лишь смешны. Он швырнул календарь в кейс, захлопнул крышку и направился к двери.

Третьего июля Гуров проголосовал, вышел с избирательного участка, раздумывая, куда бы податься.

Уже несколько дней сыщик чувствовал себя несколько сиротливо, сопровождающие исчезли, и «вальтер» не оттягивал привычно карман. Гуров остановился у коммерческих палаток, смотрел на разноцветье потрясающих роз, которые стояли в высоких пластмассовых ведрах. Он купил три чайные розы, побрел домой. Мария вернется с репетиции лишь часа через два, торопиться было совершенно некуда.

Content

Николай Иванович Леонов
Шакалы

ШАКАЛЫ Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одинадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шеснадцатая

Эпилог