Александр Бондаренко, Николай Ефимов

Военная контрразведка от «Смерша» до контртеррористических операций

ПРАВИТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

от 5 декабря 2008 г. № 912 МОСКВА

О присвоении наименования географическому объекту в Республике Северная Осетия — Алания

В соответствии с Федеральным законом «О наименованиях географических объектов» Правительство Российской Федерации постановляет:

На основании представления Парламента Республики Северная Осетия — Алания присвоить наименование «пик Российских Контрразведчиков» безымянной горной вершине Суганского хребта, расположенной в Республике Северная Осетия — Алания, с координатами 42°55,9′ северной широты, 43°38,4′ восточной долготы и абсолютной высотой 3269 метров.

Председатель Правительства

Российской Федерации

В. ПУТИН

Слово к читателю

В нашу книгу вошли очерки, интервью и воспоминания, посвященные советской и российской военной контрразведке. Материалы эти подготовлены не только корреспондентами и нештатными авторами центральной военной газеты «Красная звезда», но также ветеранами-контрразведчиками и даже действующими сотрудниками Департамента военной контрразведки ФСБ России. На документальном и фактическом материале они рассказывают о различных событиях почти 70-летнего периода: от легендарной контрразведки «Смерш», одной из самых эффективных и боеспособных спецслужб Великой Отечественной войны, до конкретных оперативных разработок последних дней и участия военных контрразведчиков в контртеррористической операции (КТО) на Северном Кавказе. Здесь нет вымысла, каких-то придуманных «красивостей», но — пусть не посетует на то уважаемый читатель — есть неизбежные недомолвки и недоговоренности, что обусловлено самой спецификой деятельности органов обеспечения безопасности войск. Ведь и сегодня существуют угрозы безопасности армии и флота, продолжается тайная война, а потому военные контрразведчики, несущие службу везде, где находятся российские войска, остаются бойцами переднего края. При этом решающая роль в войне спецслужб принадлежит не суперсовременной спецтехнике, а людям, для которых основным оружием являются опыт и оперативное мастерство, накопленные и переданные им в наследство предыдущими поколениями.

Эти люди, военные контрразведчики, — от руководителей 3-го Главного управления КГБ СССР и 3-го Департамента ФСБ России до рядовых оперативных и технических работников — и стали героями новой книги.

Лично у меня отношение к военной контрразведке особое — здесь началась моя служба в КГБ СССР Офицер Ракетных войск стратегического назначения, я в 1967 году закончил Новосибирскую школу КГБ № 311.

Так сбылась моя еще детская мечта, когда я собирал и с упоением читал литературу о чекистах, разведчиках, о Дзержинском! Эта мечта укрепилась, когда я стал офицером, узнал и увидел, как работают военные контрразведчики в наших РВСН, где все было связано с военной и государственной тайной. Я понял, что это особые люди, которые прежде всего и постоянно думают о защите того объекта оперативного обслуживания, за который отвечают перед государством, и этой своей работой они обеспечивают государственную безопасность в целом.

Когда мне предложили поступить в Новосибирскую школу КГБ, я согласился не раздумывая и затем долгое время был на оперативной работе. Моя тогдашняя служба была связана с испытанием ракетной техники — комплексным обеспечением безопасности объектов оперативного обслуживания. За успешное решение поставленных задач я тогда получил поддержку и напутствие на учебу в Высшую школу КГБ СССР, на очное отделение, от ныне покойного генерал-лейтенанта Александра Ивановича Матвеева. Кстати, об этом замечательном человеке немало рассказывается в нашей книге.

Хотя впоследствии я в военной контрразведке не работал, у меня сохранилось самое глубокое уважение к ее сотрудникам и к их нелегкому, очень напряженному и подчас значительно более сложному, чем в других подразделениях органов госбезопасности, труду. Это моя точка зрения — с ней можно соглашаться или нет, но я, служивший в различных подразделениях КГБ СССР, считаю именно так.

Книгу «Военная контрразведка: от «Смерша» до КТО» подготовили журналисты газеты «Красная звезда» Николай Ефимов и Александр Бондаренко. Они являются авторами многих включенных в нее текстов (эти очерки и интервью помещены в книге без подписей), а также организовали, отредактировали и подготовили к печати ряд авторских материалов, фрагментов из воспоминаний ветеранов.

…Россия и ее Вооруженные Силы были, есть и будут объектом устремлений иностранных спецслужб. А значит, тема деятельности российской военной контрразведки будет продолжена как на страницах газеты «Красная звезда», так и в тех изданиях, которые осуществляются при поддержке Союза ветеранов госбезопасности.

Валентин ТИМОФЕЕВ, президент Союза ветеранов госбезопасности

От первого лица

«Наша главная традиция — любовь и преданность Родине и своему народу»

Визитная карточка. Сергей Михайлович СМИРНОВ родился 12 октября 1950 г. в Чите. Окончил Ленинградский электротехнический институт связи в 1973 г., Высшие курсы КГБ при СМ СССР в Минске — в 1975 г.; в органах безопасности — с 1974 г. В 2001–2003 гг. возглавлял Управление ФСБ России по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. На должность первого заместителя директора ФСБ России был назначен в июне 2003 г. Награжден орденами «За военные заслуги» и Почета, нагрудным знаком «Почетный сотрудник контрразведки», многими медалями. Мастер спорта по гандболу.

— Сергей Михайлович, завтра в нашей стране будет отмечаться День работника органов безопасности — 20 декабря 1917 года была основана легендарная ЧК. Пожалуйста, напомните нашим читателям, что считается главными вехами 90-летней истории ВЧК — КГБ — ФСБ?

— Уточним, что история органов безопасности неразрывно связана с историей нашего государства, и основные политические события, происходящие в стране, влияли на их задачи и деятельность. После Октября при СНК была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Органы ВЧК являлись исполнительной структурой Советского государства и предназначались для ведения дознания и предварительного следствия. Причем, несмотря на сложную обстановку в стране, карательные органы Советской республики, в том числе и ВЧК, вначале не применяли к врагам революции суровых репрессий.

— А как же печально известный «красный террор»?

— Постановление о его введении — в ответ на «белый террор» контрреволюции — СНК принял 5 сентября 1918 года. Тогда, после покушения на Ленина, ВЦИК объявил Советскую республику военным лагерем. А уже к концу Гражданской войны отпала необходимость сохранять за ВЧК функции внесудебных действий. В середине января 1920 года ВЦИК и Совнарком отменили применение высшей меры наказания — расстрела — по приговорам ревтрибуналов и чрезвычайных комиссий.

— Вскоре ведь ВЧК вообще была реорганизована?

— Конечно, в условиях перехода от войны к миру должен был измениться и характер деятельности органов безопасности. В феврале 1922-го было создано Государственное политическое управление — ГПУ, а после образования СССР — Объединенное государственное политическое управление при СНК СССР, как орган, объединяющий усилия республик в борьбе с политической и экономической контрреволюцией, шпионажем и бандитизмом. Тогда, на рубеже 1920-1930-х годов, в период индустриализации и коллективизации, сотрудников ОГПУ — НКВД все чаще стали привлекать к решению внутриполитических задач, несвойственных органам безопасности, не имеющих ничего общего с разведкой и контрразведкой. Началом трагического периода в истории органов госбезопасности, связанного с проведением репрессивной политики, стало убийство Кирова…

— Многие сегодня уверены, что в репрессиях виноваты именно сотрудники НКВД, — мол, это их инициатива…

— Деятельность наших органов безопасности всегда направлялась партийно-государственной властью и основывалась на тогдашнем законодательстве. Так, в 1930-е годы на работе органов негативно отразились установки компартии об усилении классовой борьбы. Масштабы репрессий значительно расширились, разоблачение «врагов народа» охватило важнейшие сферы государства и общества, в том числе и сами спецслужбы. В результате такой политики был нанесен огромный ущерб обороноспособности страны в условиях надвигающейся агрессии нацистской Германии и ее сателлитов против СССР

— Волна репрессий началась сразу после убийства Кирова?

— В тот же день, 1 декабря 1934 года, даже без формального утверждения сессией ЦИК, вступило в силу постановление ЦИК, согласно которому следствие по делам о террористических актах должно было заканчиваться в 10-дневный срок и рассматриваться в суде без участия сторон обвинения и защиты. Кассационные обжалования и ходатайства осужденных о помиловании не допускались, а приговоры должны были приводиться в исполнение немедленно после оглашения. Так был создан «правовой механизм» для проведения репрессий, а исполнителями этих положений явились органы безопасности и прокуратура. Поэтому в постановлении «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», принятом ЦК ВКП(б) и СНК СССР в 1938 году, ответственность за массовый террор в стране была возложена на НКВД СССР и Прокуратуру СССР Репрессии представлялись как результат деятельности сотрудников НКВД — «врагов народа».

— Это после того, как Ежова на посту наркома сменил Берия?

— Да, тогда репрессии несколько поутихли. Но ведь их инициаторами и организаторами явились не чекисты, а руководители партийных и советских органов!

— Так и сам же «железный сталинский нарком» Ежов был партработником с 1922 года, а с 1935-го — секретарем ЦК ВКП(б)…

— Впрочем, в механизм, направленный на подавление свободомыслия, были вовлечены все слои общества, но в первую очередь руководители партийных аппаратов республик, краев и областей. В состав «троек» входили именно они, они же выносили смертные приговоры невинным людям. Вообще, в тот период времени в стране действовала мощная карательная система, включающая в себя как советский, партийный и государственный аппарат, так и органы НКВД, прокуратуру, судебные органы, РККА.

— Думается, вопрос репрессий требует еще всестороннего изучения и осмысления. Но хотя страна была ослаблена, однако вскоре она сумела выдержать удар гитлеровских армий…

— Скажу, что сложно переоценить тот вклад, который внесли советские спецслужбы в победу в войне. С началом войны было очень много сделано для коренной перестройки работы органов безопасности — в короткий период решены задачи оперативно-мобилизационного развертывания и внесены изменения в структуру, формы и методы чекистской деятельности. Органы госбезопасности вели сложную и напряженную работу по организации борьбы с фашистскими захватчиками, вскрытию и пресечению подрывной деятельности противника, обеспечению безопасности важных промышленных и других народно-хозяйственных объектов, поддержанию высокой бдительности, организованности и порядка. Они обеспечивали руководство информацией, добывавшейся ими через свои зафронтовые возможности. В тесной связи с партизанским движением и патриотическим подпольем на оккупированной территории стала формироваться и получила развитие зафронтовая разведывательно-диверсионная и контрразведывательная деятельность. Она осуществлялась по линии 4-х отделов НКВД союзных республик и УНКВД краев и областей.

— О работе управления, которым руководил генерал Судоплатов, сейчас широко известно…

— Гораздо менее известно то, что органами безопасности был внесен большой вклад и в решение экономических задач помощи фронту. Чекисты выявляли факты грубого нарушения технологии производства, вскрывали причины и условия возникновения негативных явлений, которые мешали развитию военно-экономического потенциала страны и наносили морально-политический ущерб, боролись с хищениями и злоупотреблениями. Уже к 1942 году в органах безопасности произошло становление централизованной и оперативно действующей системы местного и всесоюзного розыска вражеских агентов, изменников Родине и других опасных преступников.

— Это вы говорите о работе территориальных органов…

— Да, потому что перед органами военной контрразведки — ГУКР Смерш — стояли особые задачи. Основными направлениями их деятельности были: организация охраны тыла Красной армии, борьба с трусостью, паникерством, самовольным оставлением поля боя, изменой Родине в форме перехода на сторону врага, дезертирством; организация контрразведывательной работы на освобожденной территории в целях выявления оставленных в нашем тылу вражеских агентов, немецких карателей, пособников и военных преступников. Я знаю, что обо всем этом «Красная звезда» рассказывала не один раз.

— Будем рассказывать еще больше — ведь через год военная контрразведка отметит свои 90 лет, мы к этому тоже готовимся!

— Тогда перейдем к послевоенному периоду — уже в 1946 году нашими бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции была развязана холодная война. На органы безопасности были возложены задачи противостояния подрывной деятельности иностранных разведок, выявления изменников Родине, предателей и пособников фашистских оккупантов среди репатриантов и реэмигрантов. Ну а сегодня основная задача Федеральной службы безопасности — обеспечение безопасности Российской Федерации. Функции ФСБ определены российским законодательством и реализуются в области контрразведывательной, разведывательной, пограничной деятельности, борьбы с преступностью и терроризмом, обеспечения информационной безопасности, а также выявления и предотвращения новых угроз и вызовов нашему Отечеству. И сейчас, в мирное время, сотрудники выполняют свой профессиональный долг, иногда рискуя жизнью. По словам директора ФСБ России Николая Платоновича Патрушева, уже в этом году около пятисот сотрудников органов безопасности отмечены государственными и ведомственными наградами.

— Понятно, что все эти материалы хранятся в архивах вашей службы. Могут ли они стать достоянием гласности?

— Учтите, что только Центральный архив ФСБ России имеет более 700 тысяч единиц хранения. Огромное количество документов, связанных с деятельностью органов госбезопасности на территории бывшего СССР, а затем современной России хранят архивы территориальных органов Федеральной службы безопасности. Без изучения этих материалов невозможно понимание исторических процессов, происходящих не только в нашей стране, но и в странах ближнего и дальнего зарубежья. Надо сказать, что архивами ФСБ активно вводятся в научный оборот документальные материалы, которыми пользуются историки и исследователи. На их основе создаются научно-документальные фильмы и готовятся экспозиции музеев. Не последнюю роль в этом играют сотрудники, работающие в архивах спецслужб.

— Какие документальные издания, посвященные истории службы безопасности, представляют особенный интерес?

— За последнее десятилетие специалистами ФСБ совместно с научными организациями подготовлены такие фундаментальные издания, как «Совершенно секретно. Лубянка — Сталину о положении в стране. 1922–1934 гг.», «Высылка вместо расстрела», «Органы безопасности в годы Великой Отечественной войны», «Русская военная эмиграция», «Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД», «Трагедия советской деревни» и многие другие. Опубликованы книги «Лубянка 2», «Смерш», куда вошли статьи по истории контрразведки и военной контрразведки, подготовленные нашими специалистами. Они иллюстрированы многочисленными архивными документами и фотографиями.

— Можно предположить, что все ваши архивные материалы будут постепенно рассекречены?

— Нет, далеко не все хранящиеся в архивах спецслужбы документы будут доступны для исследователей. В соответствии с нормами действующего законодательства, законами «О государственной тайне», «О федеральной службе безопасности» не подлежат рассекречиванию документы и материалы, содержащие сведения о кадровом составе органов службы, лицах, оказывающих или оказывавших им содействие на конфиденциальной основе, а также об организации, тактике, методах и средствах осуществления контрразведывательной, разведывательной и оперативно-разыскной деятельности…

— Понятно… И все же — вопрос об организации именно этой деятельности. Известно, что созданию Красной армии во многом способствовали «военспецы» — бывшие офицеры. Можно ли говорить о том, что и ВЧК использовала опыт и лучшие традиции дореволюционных спецслужб по обеспечению госбезопасности?

— История отечественной контрразведки насчитывает не одно столетие, за это время ее искусство прошло длительный путь развития — от кажущихся примитивными оперативных мероприятий до сложнейших комбинаций. Однако после Февральской революции структуры политического сыска царской России были упразднены, а вскоре образована Всероссийская чрезвычайная комиссия. Она рассматривалась как временный специальный орган для решения первоочередных задач, стоявших перед новой властью: борьба с контрреволюционными организациями, с саботажем чиновников, анархией, бандитизмом и спекуляцией. На начальном этапе деятельности сотрудники комиссии вырабатывали наиболее успешные методы борьбы с врагами существующего строя — как говорится, путем проб и ошибок. В основном применялось проведение массовых обысков, облав и засад.

— Думается, такие массовые мероприятия не способствовали укреплению авторитета ни ВЧК, ни самой новой власти.

— Это да, хотя уже в то время большое значение придавалось работе с населением, с сигналами граждан. А вот такие методы, как использование для добывания разведывательной информации секретных сотрудников и негласных средств, в работе в ВЧК считались «провокационными».

— Но ведь именно агентурная работа является основой основ для спецслужбы.

— Это поняли не сразу, но скоро. Практическая деятельность показала, что спецслужбами империи накоплен уникальный опыт ведения разведывательной и контрразведывательной работы. Этот опыт был взят на вооружение ВЧК, которая в последующем была преобразована в государственную структуру, соединяющую в себе функции разведки, контрразведки, охраны государственных лиц, розыска и следствия по делам о государственных преступлениях.

— Мы заговорили о преемственности и традициях. Обратимся к событиям Великой Отечественной войны — ярчайшим страницам в истории нашей госбезопасности…

— Главное управление контрразведки НКО «Смерш» («Смерть шпионам») было образовано постановлением Совнаркома СССР 19 апреля 1943 года. На него в числе первостепенных возлагались задачи борьбы со шпионской, диверсионной, террористической деятельностью иностранных разведок и принятия совместно с командованием мер, исключающих возможность безнаказанного прохода агентуры противника через линию фронта. Благодаря налаженной зафронтовой работе армейские чекисты нередко располагали подробными сведениями об агентах противника еще в период их подготовки в разведшколах. Только с октября 1943 года по май 1944-го контрразведчики перебросили в тыл противника 345 агентов. Возвратились после выполнения задания 102, а 57 внедрились в разведшколы и продолжали выполнять задания военной контрразведки. За этот период органами «Смерша» было выявлено 1103 агента противника.

— С какими заданиями направлялись к нам немецкие агенты?

— Например, летом 1943 года сотрудниками «Смерша» был разоблачен фашистский агент, имевший задание убить командующего войсками Ленинградского фронта генерал-полковника Леонида Говорова. В 1944 году с участием военных контрразведчиков сорвана операция немецкого разведывательно-диверсионного центра «Цеппелин» по физическому уничтожению Верховного главнокомандующего Иосифа Сталина.

— Понятно, эти агенты были подготовлены очень серьезно…

— Значительное место в противоборстве армейских чекистов с гитлеровской военной разведкой занимали мероприятия по дезинформации врага о планах и действиях наших войск. Эффективным средством дезинформации являлись радиоигры с противником, которые велись с начала войны, а с передачей их в ведение органов «Смерша» проводимая дезинформация приобрела стратегический масштаб. Тексты радиограмм разрабатывались контрразведкой совместно с Генштабом Красной армии, а особо важные — со Ставкой ВГК. Всего было проведено 183 игры. В ходе таких «боев в эфире» было обезврежено около 400 агентов и сотрудников гитлеровских разведорганов. Дезинформация сопутствовала успеху Курской битвы, Белорусской, Ясско-Кишиневской, Прибалтийской и Висло-Одерской операций.

— И опять просьба о примере…

— Как пример — радиоигра «Штурм», которую чекисты Закавказского фронта проводили почти два года. Было арестовано 30 агентов «Цеппелина», задержаны тонны оружия, взрывчатки, боеприпасов, сброшенных немцами с самолетов. Могу сказать, что военная контрразведка, в том числе органы «Смерш», с честью выполнила возложенные на нее задачи, показала превосходство в ожесточенной схватке с абвером и «Цеппелином» и тем самым внесла свой вклад в Победу в Великой Отечественной войне.

— Этот вклад можно определить как-то конкретно?

— Конечно! Впрочем, «Красная звезда» уже писала, что за годы войны военными контрразведчиками было обезврежено более 30 тысяч шпионов, около 3,5 тысячи диверсантов и свыше 6 тысяч террористов. Читатели хорошо понимают, что за этими сухими цифрами стоят спасенные жизни воинов. Можно ли представить степень вероятного ущерба для Вооруженных сил, если бы были совершены все запланированные диверсии и теракты в расположении и на фронтовых коммуникациях войск и все агенты регулярно докладывали бы противнику о сосредоточении и передвижении войск, о замыслах советского командования и готовящихся военных операциях?

— Думаю, в такой ситуации говорить о победе в Великой Отечественной войне нам бы просто не пришлось…

— И еще данные того же времени: более 6 тысяч армейских чекистов погибли при выполнении заданий органов госбезопасности, командования армии и Военно-морского флота. За образцовое выполнение заданий тысячи военных контрразведчиков награждены орденами и медалями, а Петру Жидкову, Григорию Кравцову, Михаилу Крыгину и Василию Чеботареву присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

— Причем все они погибли в боях и звания Героя были удостоены посмертно… Сергей Михайлович, а вы можете объяснить, что это такое: опыт и традиции «Смерша»? Как они сегодня служат военным контрразведчикам?

— Пусть это не покажется громкими словами, но «Смерш» — пример высочайшего профессионализма, героизма, мужества, бесстрашия и самоотверженности. Это безграничная любовь и преданность Родине и своему народу, неподкупность, несгибаемая воля, высокое чувство долга, боевого товарищества и личной ответственности за порученное дело, неразрывная связь с армейскими коллективами. И я вам скажу, что славные традиции «Смерша», опыт фронтовиков бережно хранятся и приумножаются отечественными военными контрразведчиками. В патриотическом воспитании наших сотрудников большое значение имеют живое общение с ветеранами, а также книги и статьи, написанные военными контрразведчиками о борьбе армейских чекистов с фашистской разведкой. В частности, это книги ветеранов «Смерша» Б. В. Гераскина, А. А. Говорова, В. И. Горбушина, К. И. Данилина, А. С. Евдокушина, Л. Г. Иванова, И. Я. Леонова, А. И. Матвеева, М. А. Поспелова, А. К. Соловьева, Б. А. Сыромятникова, И. Л. Устинова, Г. М. Шумилина и многих других. В неразрывной связи военных контрразведчиков разных поколений мы видим неиссякаемый источник нашей силы и залог успехов в обеспечении безопасности Вооруженных сил России. Боевой опыт сотрудников «Смерша» действительно используется военными контрразведчиками.

— Это в Афганистане, во время локальных конфликтов?

— Да, немало военных контрразведчиков прошли боевую закалку, обеспечивая безопасность ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Армейские чекисты вновь продемонстрировали яркие образцы мужества, отваги и верности долгу. Одному из них было присвоено звание Героя Советского Союза. Боеспособность военных чекистов была подтверждена в ходе их участия в проведении контртеррористической операции на Северном Кавказе. Некоторые из них пали смертью храбрых в боях с бандформированиями.

— Какие задачи выполняли контрразведчики в Чеченской Республике?

— Основная задача — обеспечение безопасности войск в зоне боевых действий. Добываемая информация позволяла предотвращать диверсионно-террористические акты боевиков, выявлять их пособников. Неоднократно военные контрразведчики участвовали в осуществлении специальных операций, выводили личный состав из окружения и делали все возможное, чтобы снизить потери среди солдат и офицеров… Но деятельность органов военной контрразведки не ограничивается зонами боевых действий. Независимо от места своей дислокации, будь то Москва или отдаленный гарнизон, они проводят постоянную работу по выявлению и нейтрализации разведывательных и иных подрывных устремлений иностранных спецслужб, зарубежных экстремистских организаций в отношении российских войск, ведут борьбу с незаконным оборотом оружия и наркотиков, оказывают помощь командованию в повышении боеготовности соединений и частей. В результате за боевые отличия и успехи в оперативной работе десятки сотрудников военной контрразведки отмечены государственными наградами. Вы видите, что они достойные продолжатели дел своих отцов и дедов, тех, кто в период Великой Отечественной войны в составе особых отделов НКВД и органов «Смерша» внес весомый вклад в дело победы над фашизмом. Военная контрразведка была и остается одним из наиболее боевых отрядов российских органов безопасности.

— В чем же состоит особенность и специфика деятельности органов военной контрразведки в настоящее время? Каковы их роль и место в системе ФСБ?

— Прежде всего отметим, что военная контрразведка входит в единую централизованную систему органов Федеральной службы безопасности и находится в прямом подчинении ФСБ России. Ее задачи, так же как и назначение, состав, правовые основы, принципы и направления деятельности, полномочия, силы и средства, определены Законом «О федеральной службе безопасности» от 3 апреля 1995 года с соответствующими изменениями и дополнениями, а также «Положением об управлениях (отделах) Федеральной службы безопасности Российской Федерации в Вооруженных силах Российской Федерации, других войсках, воинских формированиях и органах (органах безопасности в войсках)», утвержденным Указом Президента РФ от 7 февраля 2000 года.

— А в этой системе военная контрразведка…

— Сегодня это Департамент военной контрразведки ФСБ России и органы безопасности в войсках: управления и отделы ФСБ по военным округам и флотам, Внутренним войскам МВД, Космическим войскам, Командованию специального назначения, объединениям центрального подчинения; отделы ФСБ по объединениям, соединениям, воинским частям, гарнизонам, военным образовательным учреждениям Вооруженных сил, других войск, воинских формирований и органов. ДВКР осуществляет непосредственное руководство органами безопасности в войсках, обеспечивает безопасность в центральных органах управления ВС, других войск, воинских формирований и органов, а также в непосредственно подчиненных им воинских частях и организациях.

— И тоже работают в соответствии с названными документами?

— Конечно, органы безопасности в войсках руководствуются в своей деятельности Конституцией РФ, федеральными законами, указами и распоряжениями президента, постановлениями и распоряжениями правительства, иными нормативными правовыми актами, а также международными договорами РФ.

— Какие задачи выполняют военные контрразведчики?

— Их спектр достаточно широк, но все они подчинены одной цели: обеспечить безопасность Вооруженных сил. Прежде всего это выявление, предупреждение и пресечение разведывательной деятельности спецслужб и организаций иностранных государств, направленной на нанесение ущерба безопасности Российской Федерации и ее Вооруженных Сил. Кроме того, основные усилия концентрируются на обеспечении защиты сведений, составляющих государственную тайну, о ходе и результатах реализации планов военного строительства в РФ; добывании разведывательной информации об угрозах безопасности России и Вооруженных сил.

— В принципе подобные задачи всегда решались нашими военными контрразведчиками…

— Конечно, однако сегодня, с учетом активизации международного терроризма, возросли требования к военной контрразведке по обеспечению безопасности объектов хранения оружия, особенно массового поражения, боеприпасов и взрывчатых веществ. Военная контрразведка во взаимодействии с военной прокуратурой и другими государственными органами противодействует организованной преступности, коррупции, контрабанде, незаконному обороту наркотиков и оружия, другим негативным проявлениям в армии и на флоте.

— Да, это уже действительно специфика нашего времени.

— Скажу вам больше: в целом функции органов безопасности в войсках несколько шире, чем функции других контрразведывательных подразделений ФСБ, поскольку в ВС нет своих спецслужб, которые бы занимались оперативно-разыскной деятельностью в интересах борьбы с преступлениями, не относящимися к компетенции ФСБ. Вот почему в армии и на флоте к мнению представителей военной контрразведки прислушиваются, например, при решении вопросов расстановки военных кадров. Она обеспечивает руководство Минобороны и Генштаба, командование на местах информацией о предпосылках к чрезвычайным происшествиям в войсках и возникающих угрозах их безопасности, оказывает помощь в поддержании на должном уровне боеготовности и боеспособности частей и соединений.

— Все-таки, думается, главная задача этой службы заложена уже в самом ее названии… Скажите, актуальна ли сегодня проблема шпионажа по отношению к Вооруженным силам России?

— Мероприятия по повышению обороноспособности, в том числе новые разработки вооружений, а также планы строительства и развития военной составляющей России вызывают беспрецедентный интерес и активность иностранных разведок. Скажу, что их деятельность в России на некоторых направлениях приобретает исключительно дерзкий характер. За последние два года по материалам военной контрразведки пресечена шпионская деятельность 16 иностранцев, осуществлявших сбор развединформации в интересах специальных служб и организаций. Отмечается особое стремление иностранных разведок к добыванию информации, касающейся развития стратегических ядерных сил, создания новых образцов вооружений для РВСН. Мы получили информацию о новых формах, методах и тактических приемах разведывательной деятельности ряда зарубежных спецслужб, предметы шпионской экипировки.

— Все же никакие технические средства хорошего агента не заменят… А как с этим вопросом?

— Я вас понял. К сожалению, и среди наших граждан, в том числе военнослужащих, встречаются люди, которые пытаются поправить свое материальное положение за счет продажи секретов иностранным спецслужбам и становятся на путь предательства. Только за последние два года органами безопасности в войсках пресечена шпионская деятельность шести агентов и так называемых инициативников, осуществлявших сбор развединформации.

— Чем оборачивается подобная попытка «заработать»?

— Вот совсем свежий пример: 29 октября Московским окружным военным судом за государственную измену в форме шпионажа приговорен к 7 годам лишения свободы военнослужащий одного из соединений МВО С. А. Юреня, который был завербован гражданином одной из стран СНГ в интересах польской военной разведки и передал иностранцам сведения о дислокации, подчиненности и вооружении ряда соединении и частей. В настоящее время переданы в суд материалы еще на одного разоблаченного военной контрразведкой российского гражданина, который занимался шпионской деятельностью. Есть и другие примеры, наглядно свидетельствующие о реальности и серьезности угроз безопасности России и ее Вооруженных сил.

— С какими еще деструктивными, антигосударственными силами приходится бороться военной контрразведке?

— Их спектр достаточно большой. Ряд из них, ориентируясь на военную сферу, преследует политические цели. Отдельные используют националистические и религиозные факторы…

— Как понять — «ориентируясь на военную сферу»?

— Подобные силы и движения рассматривают потенциал ВС как очень действенный рычаг для изменения конституционного строя, оказания давления на политический курс по стабилизации обстановки в стране. Армейская среда — часть общества, которая на законных основаниях владеет современным оружием для защиты суверенитета и территориальной целостности государства.

— Значит, неизбежны попытки проникновения в эту среду?

— Да, и только в текущем году военными контрразведчиками выявлена и пресечена противоправная деятельность ряда экстремистски настроенных лиц, не допущено создание трех ячеек радикальных и деструктивных организаций. В частности, осужден к пяти годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима, в том числе и за возбуждение национальной, расовой и религиозной вражды, военнослужащий по призыву внутренних войск МВД России Шамиль Ахмедов.

— Как и почему это получилось?

— Ахмедов поступил на военную службу уже с устойчивыми экстремистскими убеждениями. Он не остановился и в армии — демонстративно выражал негативное отношение к военнослужащим — представителям иных религиозных конфессий, неоднократно инициировал конфликтные ситуации на межнациональной почве, открыто пропагандировал «неполноценность и ущербность» военнослужащих иной национальности, провоцировал оскорбления их национального достоинства. Только вмешательство сотрудников органов безопасности в войсках способствовало пресечению противоправных проявлений со стороны данного экстремиста, помогло в полной мере изобличить его незаконную деятельность, не допустить более масштабных последствий национальной, расовой и религиозной вражды в воинском подразделении.

— К сожалению, в России подобные явления становятся весьма опасны, о чем свидетельствует та же Кондопога…

— Данная сфера противоправных проявлений не имеет государственных границ, а потому военные контрразведчики действуют в тесном взаимодействии с зарубежными партнерами. В частности, в 2006 году совместно с Комитетом национальной безопасности Казахстана пресечена деятельность радикальной ячейки исламского толка, действующей в окружении космодрома Байконур. Ее руководитель, гражданин Казахстана Оразбек, за осуществление экстремистской деятельности приговорен судебными органами сопредельного государства к трем годам лишения свободы.

— Известно, что подобные настроения нередко подогреваются, скажем так, заинтересованными силами…

— Да, приходится противостоять в том числе и иностранным спецслужбам, использующим деструктивные силы для дестабилизации обстановки в стране.

— Можно даже не спрашивать, на кого направлены основные усилия наших недоброжелателей…

— Конечно, особую озабоченность у нас вызывает распространение националистических идей в молодежной среде. К сожалению, экстремистским проявлениям подвержены и курсанты высших военных учебных заведений — будущий офицерский корпус, костяк армии, от которого в недалеком будущем будет зависеть состояние всех российских ВС. Каковы будут их взгляды, такова будет и атмосфера в войсках.

Поэтому данной категории военнослужащих нами уделяется особое внимание. Мы в очень редких случаях стараемся применять в отношении них так называемые карательные функции. Пытаемся прежде всего вернуть оступившихся на «путь истинный», понимая, что это еще мальчишки, максимализм которых зачастую и используют в своих целях экстремистские и иные деструктивные силы. Конечно, если человек в погонах не изменяет своих ошибочных взглядов и продолжает экстремистскую деятельность, то приходится принимать меры по его увольнению из ВС, ведь армия — не место для таких людей. В ряде случаев может осуществляться и уголовное преследование.

— Сергей Михайлович, не могли бы вы несколько расшифровать понятие «экстремистская деятельность»?

— Обращу ваше внимание на такой момент. Имеющаяся в Вооруженных силах материально-техническая база, а также специальные знания, навыки и умения военнослужащих очень привлекательны для экстремистских структур в плане подготовки собственных боевиков. Только один пример: в 2005 году под легендой военно-патриотического воспитания подростков на одном из расположенном в Подмосковье военных полигонов мужчины в возрасте от 20 до 30 лет проводили стрельбы и осуществляли подготовку по минно-взрывному делу. Военные контрразведчики выяснили, что они все являются членами радикальной организации, преследующей цели изменения конституционного строя РФ. Думаю, цель данных занятий очевидна…

Работа, о которой я рассказал, лишь незначительная часть деятельности органов военной контрразведки по борьбе с деструктивными и иными антигосударственными силами.

— Можно сказать, что экстремизм сегодня достаточно тесно связан с терроризмом…

— Борьба с терроризмом является для Департамента военной контрразведки ФСБ России и органов безопасности в войсках важнейшим приоритетом в оперативно-служебной деятельности. Вот почему самой серьезной проверкой на зрелость для военных контрразведчиков стали контртеррористические операции в Северо-Кавказском регионе — об этом мы с вами уже говорили. Но обстановка там и по сей день продолжает оставаться сложной, сохраняются постоянные угрозы террористических проявлений, активизации деятельности экстремистских сил. Лидеры международных террористических и экстремистских организаций по-прежнему предпринимают попытки по насаждению идеологии ваххабизма в этом регионе, ставят своим сторонникам задачу любыми путями и средствами «взорвать» обстановку. Одним из объектов их воздействия являются дислоцированные на Северном Кавказе войска. Особую опасность представляют применяемая членами бандподполья тактика партизанской войны, принимаемые меры по восстановлению системы управления, организации каналов поступления денежных средств, оружия и наемников, в том числе через сопредельные государства.

— Работа по этому направлению — непосредственная задача военной контрразведки?

— Разумеется. Поэтому в ходе специальных операций военные контрразведчики делали все возможное, чтобы обеспечить выполнение боевых задач. С их участием создавались спецгруппы и оперативно-боевые отряды для ведения разведки на контролируемой боевиками территории, проводки войсковых колонн, выявления и разоружения бандгрупп, обнаружения и вывода из строя их пунктов управления, боевой техники, уничтожения снайперов. Добывались и через командование реализовались сведения о местах расположения засад, минирования коммуникаций, хозяйственных объектов, маршрутов передвижения войск. Не вдаваясь в подробности, скажу, что в боевых условиях контрразведчики проводили и многие другие мероприятия.

— Каков же результат всех этих мероприятий?

— Только за последние два года в тесном взаимодействии со спецподразделениями армии и внутренних войск предотвращено 4 диверсионно-террористических акта, обнаружено и уничтожено более 20 баз боевиков и 121 тайник, из которых изъято более 500 единиц стрелкового оружия, свыше 900 тысяч боеприпасов различного калибра, 1576 взрывных устройств, более 1400 килограммов взрывчатых веществ.

Благодаря работе военных контрразведчиков разоблачена и пресечена противоправная деятельность более 10 членов бандформирований, в их числе несколько одиозных банддидеров. Многие военные контрразведчики стали кавалерами орденов Мужества и «За военные заслуги». Звания Героя России удостоены шесть сотрудников, двое из них — посмертно.

— Вы сказали, что одна из важнейших задач военных контрразведчиков — борьба с коррупцией и злоупотреблениями. Можно подробнее?

— В последнее время проблема борьбы с коррупцией и организованной преступностью в войсках и на флоте приобрела особую актуальность в связи со значительным увеличением финансовых и материальных средств, выделяемых на оборону и реформирование военной организации государства. Кроме того, «коррупционеры в погонах», в первую очередь из числа высокопоставленных должностных лиц, дискредитируют Вооруженные силы, наносят ущерб обороноспособности страны.

— Так что же конкретно делает военная контрразведка?

— Прежде всего уточню, что свою работу на данном направлении военные контрразведчики осуществляют в тесном контакте с руководством ВС, командованием на местах, военной прокуратурой, военными следственными органами и другими правоохранительными структурами. Только в период 2006–2007 годов по материалам органов безопасности в войсках возбуждено более 600 уголовных дел в отношении коррупционеров и расхитителей бюджетных средств, выделяемых на оборону. Предотвращено нанесение ущерба на сумму свыше 4 миллиардов рублей. В доход государства обращено денежных средств и ценных бумаг на сумму более 500 миллионов. По материалам военной контрразведки за преступления, предусмотренные различными статьями УК РФ, осуждено свыше 400 человек.

— Цифры впечатляют, а каковы конкретные факты? Не списываются ли все грехи на «стрелочников»?

— Судите сами: я приведу некоторые примеры пресечения противоправной деятельности должностных лиц. Так, приговорен к двум с половиной годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении бывший начальник тыла Тихоокеанского флота генерал-лейтенант В. В. Мачальник. К 3 годам лишения свободы и штрафу приговорен бывший начальник Екатеринбургского артиллерийского института генерал-майор С. Л. Шпанагель. За превышение должностных полномочий и нанесение ущерба государству на сумму более 12 миллионов рублей осужден на полтора года лишения свободы начальник Центрального продовольственного управления Минобороны России генерал-лейтенант А П. Петриченко. А недавно — 28 июня — Московским окружным военным судом за злоупотребления в финансовой сфере приговорен к 8 годам лишения свободы с лишением воинского звания полковник, бывший заместитель начальника Управления капитального строительства и инвестирования Минобороны России В. П. Доронин. Чуть позже, 1 августа, тем же судом за злоупотребления в финансовой сфере приговорен к 8 годам лишения свободы, штрафу в размере 300 тысяч рублей, лишен воинского звания полковник и государственных наград бывший главный бухгалтер — заместитель начальника финансового управления ВВ МВД России С. А Юрасик. Удовлетворен иск на взыскание с него ущерба в размере свыше 4,7 миллиона рублей.

— Факты впечатляют — работа проводится очень серьезная…

— Добавлю, что по информации органов военной контрразведки только в текущем году было возбуждено более 40 уголовных дел в отношении сотрудников военкоматов — в первую очередь за злоупотребления в период призыва граждан на военную службу. Профилактическая работа способствовала существенному оздоровлению обстановки в этих воинских коллективах.

— Из вашего рассказа следует, что большинство своих задач военные контрразведчики решают во взаимодействии с руководством ВС, командирами различных степеней…

— Да, эффективная организация такого взаимодействия — одно из непременных условий успешного решения задач обеспечения безопасности Вооруженных сил. Особые отделы с момента своего образования осуществляли свою деятельность в тесном взаимодействии с военным командованием. Именно полное взаимопонимание сотрудников военной контрразведки с командованием способствовало надежному обеспечению безопасности войск. В свою очередь, командование постоянно ощущало помощь особых отделов в решении военных задач. Такой подход стал одним из основополагающих принципов работы, которому органы военной контрразведки строго следуют и сегодня.

— Но вот, например, в ряде художественных фильмов, вышедших недавно на экран, подчеркивается антагонизм между командирами и особистами или сотрудниками «Смерша»…

— Извините, ерунда все это — вы побеседуйте с ветеранами военной контрразведки! Я со всей ответственностью отмечу, что руководство Минобороны и командование на местах понимает роль военной контрразведки и важность решаемых ею задач, адекватно реагирует на принимаемые меры по обеспечению безопасности войск. Через вашу газету хочу высказать благодарность военным руководителям всех уровней за помощь и поддержку, которую они оказывают органам безопасности в войсках в создании благоприятных условий работы, обеспечении положенными видами довольствия!

— Сегодня органы военной контрразведки взаимодействуют и с иностранными спецслужбами — в каких направлениях?

— Уточню, что в соответствии с Указом Президента от 7 февраля 2000 года «Об утверждении Положения об управлениях (отделах) Федеральной службы безопасности Российской Федерации в Вооруженных силах Российской Федерации, других войсках, воинских формированиях и органах (органах безопасности в войсках)» Департамент военной контрразведки и органы безопасности в войсках наделены правом поддерживать на основе международных договоров РФ контакты со спецслужбами иностранных государств, с которыми осуществляется сотрудничество в военной области или на территории которых дислоцируются объединения, соединения и воинские части ВС РФ, других войск, воинских формирований и органов. При установлении и поддержании контактов с иностранными партнерами мы прежде всего ориентируемся на перспективные планы Минобороны России, отражающие важнейшие внешнеэкономические и военно-политические приоритеты Российской Федерации по развитию связей с вооруженными силами зарубежных государств.

— Вы можете сказать, с какими именно государствами?

— В настоящее время российская военная контрразведка поддерживает официальные контакты с органами безопасности и спецслужбами всех государств — участников СНГ, а также с органами военной контрразведки ряда государств дальнего зарубежья.

— Какова цель этих контактов, какие задачи решаются в ходе взаимодействия, каковы перспективы этой работы?

— Практика работы свидетельствует о необходимости дальнейшего развития международных связей с инопартнерами для максимального использования совместного оперативного и иного потенциала в целях надежного обеспечения безопасности как самих Вооруженных сил, так и наших воинских формирований, дислоцированных за рубежом. Поэтому мы уделяем постоянное внимание совершенствованию работы по организации сотрудничества с иностранными партнерами, вносим необходимые коррективы в этот процесс. Так, в настоящее время создана нормативная правовая база сотрудничества, которая служит долговременной основой и непосредственно применяется в практической работе при организации работы с инопартнерами по различным аспектам контрразведывательной деятельности.

— Если попросить вас конкретизировать сказанное…

— …то могу уточнить, что сотрудничество приобрело устоявшиеся формы, главными из которых на сегодняшний день являются обмен текущей информацией и запросами по оперативным проблемам, проведение согласованных оперативно-разыскных мероприятий и рабочих встреч.

— Вопросов нет. Но думаю, они возникли у наших читателей. Главный — такой: как становятся военными контрразведчиками? Что нужно для того, чтобы стать сотрудником ДВКР ФСБ России?

— Прежде всего уточню, что военные контрразведчики — это военнослужащие, проходящие военную службу по контракту в Федеральной службе безопасности Российской Федерации. Специфика их работы неразрывно связана с ВС России, другими войсками, воинскими формированиями и органами, в которых законом предусмотрена военная служба. Военными контрразведчиками могут стать военнослужащие и лица из числа гражданской молодежи, прошедшие специальный отбор и обучение в учебных заведениях ФСБ России.

— В каких именно?

— В таких, как Академия ФСБ России и институты ФСБ России… Здесь будущим сотрудникам военной контрразведки преподают азы и прививают навыки оперативной работы в органах Федеральной службы безопасности. Военные контрразведчики обязаны действовать в соответствии с законом, и поэтому им необходимо хорошее знание законодательства.

— Какие личные качества необходимы человеку, решившему связать свою жизнь со службой в военной контрразведке?

— Для успешного выполнения служебных задач военный контрразведчик должен обладать наблюдательностью, способностью анализировать события, уметь подмечать и улавливать внешние проявления внутреннего мира людей, понимать их чувства, переживания, побуждения, мотивы и цели, распознавать психические свойства личности. Учтите, что их деятельность прежде всего связана с выявлением, предупреждением и пресечением особо опасных государственных преступлений. Сотрудники военной контрразведки находятся на переднем крае борьбы с терроризмом, спецслужбами иностранных государств, преступными лицами и группировками. В силу этого работать им зачастую приходится в экстремальных условиях, требующих от человека большой личной смелости, находчивости, настойчивости, хорошей памяти, умения быстро и хладнокровно принимать решения, высокого уровня самоорганизованности и эмоциональной устойчивости… Если молодой человек обладает данными качествами, чувствует в себе силы и способности для такой работы — думаю, особых проблем с поступлением на службу в ДВКР ФСБ России у него не будет.

— Спасибо большое, Сергей Михайлович, за ваш рассказ! Позвольте от коллектива «Красной звезды», от наших читателей поздравить вас и в вашем лице всех сотрудников ФСБ России с Днем работника органов безопасности! Ну а наших друзей, военных контрразведчиков, еще и с сегодняшним профессиональным праздником!

Герои «Смерша»

«Мы помним своих героев»

Эту беседу корреспондент «Красной звезды» провел с руководителем Департамента военной контрразведки ФСБ России генерал-полковником Александром Георгиевичем БЕЗВЕРХНИМ в канун празднования 60-летия легендарной военной контрразведки «Смерш».

— Александр Георгиевич, хотя общеизвестно, что Великая Отечественная война началась 22 июня 1941 года, очевидно, что военная контрразведка вступила в бой гораздо раньше?

— Конечно, «тайная война» германских спецслужб против нашей страны и Вооруженных сил началась задолго до нападения на СССР Перед Абвером стояла задача детально изучить состояние Красной армии и развернуть против нее тотальную шпионско-диверсионную деятельность… Достаточно сказать, чтов 1940-м и первой половине 1941 — го года органами госбезопасности, включая особые отделы, было ликвидировано 66 резидентур германской разведки, разоблачено свыше 1600 агентов.

— Сколько же их всего было тогда, это известно?

— Думаю, ненамного больше. Абверу не удалось создать внутри СССР устойчивую разведывательную сеть, обеспечить вермахт достоверной информацией о его военной мощи. Когда же война началась, то в соответствии со стратегией «блицкрига» немецкая разведка сосредоточила свои основные силы и средства в зоне боевых действий и в ближайшем тылу советских войск.

— То есть в зоне ответственности военной контрразведки. Кстати, что это был за противник, из кого вербовались агенты?

— Агентура, приобретенная абвером в преддверии войны, состояла в основном из белоэмигрантов, работавших по идейным соображениям. Но длительный их отрыв от обстановки в нашей стране делал их заметными среди советских военнослужащих и населения. К концу 41-го эти агентурные кадры были в основном обезврежены сотрудниками особых отделов…

— Но ведь абвер не завершил на том свою работу…

— Разумеется. Теперь основным источником пополнения его агентуры становятся попавшие в плен советские военнослужащие.

— Неужели оказалось много желающих?

— Не совсем так. В большинстве своем оказавшиеся в плену советские военнослужащие были враждебно настроены к немецкой разведке и искренне не желали с ней сотрудничать. Уязвимость таких агентов еще более возросла, когда противник отказался от индивидуальной подготовки шпионских кадров в пользу их массовой засылки в расположение советских войск. Например, обучающиеся агенты знали друг друга, и это было использовано особистами. Поэтому в ходе одной лишь Ленинградской оборонительной операции Особым отделом фронта было обезврежено свыше 650 шпионов и диверсантов.

— «Массовая засылка», если в цифрах, это что значит?

— В марте 1942 года, например, через линию фронта было заброшено агентов вдвое больше, чем в 1941 году…

— А что за асы контрразведки противостояли абверу?

— Асами они стали потом. В основном это были призванные представители мирных профессий: учителя, агрономы, инструктора обкомов и горкомов комсомола, которые получали образование «с колес». Но они — старшие лейтенанты, капитаны, майоры — были патриотами, и потому, наверное, у них все получалось, они смогли превзойти специалистов абвера. Мы сегодня восхищаемся тем, как они работали!

— Вы говорили об абверовской агентуре, а что представлял собой кадровый состав военной разведки рейха?

— Абвер, считаю, был одной из наиболее мощных спецслужб тех времен, да, наверное, и в последующем. Его сотрудники были профессионально подготовлены, и средства у них были соответствующие. Все же Гитлер не имел достоверной агентурно — подчеркиваю! — агентурно полученной информации из советского Генштаба, Ставки ВГК. Это, я думаю, лучшее свидетельство успешной работы советской военной контрразведки… Зато наши особые отделы с первых же дней войны вели против абвера зафронтовую работу. Так, по линии Особого отдела Юго-Западного фронта в тылу противника действовали около 400 наших агентов. Зафронтовая работа носила в этот период больше военно-разведывательный характер. Благодаря развернутой агентурной сети «Смерша» имел достоверную информацию, и в первую очередь на подходах к основным секретам Гитлера.

— Что означает понятие «зафронтовая работа»?

— Главные задачи этой работы — агентурное проникновение к планам и секретам противника, получение упреждающей информации о его диверсионно-террористических устремлениях по отношению к нашей армии. «Смершу», в частности, удалось иметь уникальные, на мой взгляд, агентурные позиции в центре, в самом сердце абвера. Она дала возможность агентурным путем получать достоверную информацию о планах немцев — например, то, что они пытались совершить покушение на Сталина, а также осуществить сотни, тысячи других террористических актов. И это им не удавалось! Силами контрразведки, силами «Смерша» удалось добыть стратегическую информацию об основных замыслах Гитлера, и Ставка имела упреждающую информацию обо всех планах, намерениях, направлениях удара противника. Представьте, сколько жизней было сохранено, какая серьезная помощь была оказана фронту.

— Почему этим занималась именно военная контрразведка?

— Это — одна из ее закономерных функций во время боевых действий. Не раскрою большую тайну, сказав, что в мирное время любая контрразведка готовит силы и средства для зафронтовой работы. Так, кстати, определено мировой практикой, а совсем не нами придумано… С позиции воюющей армии, в ее интересах наша военная контрразведка и проводила зафронтовую работу.

— Почему в 1943 году возникла необходимость создания контрразведки «Смерш» в структуре Наркомата обороны?

— Решение о создании Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР было смелым и вполне оправданным, оно логично вытекало из сложившейся к тому времени обстановки на советско-германском фронте: Московская битва сорвала план «молниеносной войны», под Сталинградом из рук противника была вырвана стратегическая инициатива, однако его спецслужбам еще не был нанесен смертельный удар. Поэтому на решающем этапе войны надо было объединить руководство двумя важными сферами — обороной страны и безопасностью войск, должным образом скоординировать работу военных контрразведчиков и командования, повысить эффективность контрразведывательного обеспечения планируемых операций войск путем применения преимущественно наступательных методов борьбы. Вот почему 19 апреля 1943 года постановлением Совнаркома СССР № 415–138 Управление особых отделов, а также Морской отдел были изъяты из ведения НКВД. На их базе образовывались Главное управление контрразведки НКО «Смерш» — «Смерть шпионам», и несколько позднее — Управление контрразведки «Смерш» Наркомата ВМФ.

— Не получилось ли так, что военная контрразведка вышла из единой контрразведывательной системы, существовавшей в структуре НКВД — в ту пору уже Наркомата госбезопасности, оторвалась от нее?

— Нет, не думаю. В руках Сталина появился как бы еще один инструмент, который давал ему возможность более полно владеть стратегической информацией. Начальник Главного управления контрразведки «Смерш» генерал-полковник Абакумов являлся заместителем наркома обороны, то есть Сталина, и подчинялся непосредственно ему.

Той развединформацией, которую получал «Смерш», порой нужно было распорядиться мгновенно. А это можно было только в том случае, если высшее должностное лицо, получавшее информацию, имело право ею распоряжаться.

— Какие конкретные задачи возлагались на органы «Смерша»?

— Они указаны в том же постановлении: борьба со шпионской, диверсионной, террористической деятельностью иностранных разведок; принятие совместно с командованием мер, исключающих возможность безнаказанного прохода агентуры противника через линию фронта, с тем чтобы сделать ее непроницаемой для шпионских и антисоветских элементов; борьба с предательством и изменой Родине в частях и учреждениях Красной армии; борьба с дезертирством и членовредительством на фронтах; проверка военнослужащих и других лиц, бывших в плену и в окружении противника; а также «выполнение специальных заданий народного комиссара обороны».

— Сейчас, шесть десятилетий спустя, как можно оценивать правильность такого решения?

— Никаких сомнений тут быть не может: именно на 1943–1944 годы приходится пик активности германских спецслужб. Объем и расширение масштабов их разведывательно-подрывной работы требовали организационной перестройки деятельности органов военной контрразведки…

— Александр Георгиевич, а нельзя ли более конкретно? В чем именно, на ваш взгляд, состоит заслуга «Смерша»?

— Военная контрразведка, в том числе органы «Смерш», с честью выполнила все возложенные на нее задачи, В ожесточенной схватке с абвером и «Цеппелином» она показала полное свое превосходство и тем самым внесла свой достойный вклад в победу в Великой Отечественной войне.

— Простите, это вы выражаете мнение нашей стороны?

— Так считаем не только мы. Бывший личный помощник адмирала Канариса — Оскар Райли, характеризуя деятельность советской военной контрразведки, признает, как бы оправдываясь: «Абвер оказался не подготовленным к противоборству с этой хорошо обученной и в количественном отношении многократно превосходившей службой противника».

— «Многократно превосходившая»… Это сколько же тысяч оперативных работников было тогда в нашей военной контрразведке?

— Не сотни, не десятки — всего несколько тысяч, при желании несложно сосчитать. Так, в штате дивизии, которая шла на фронт, в составе особого отдела был 21 человек, включая коменданта, шифровальщика и секретаря. Примерно на тысячу бойцов — один опер… Перемножьте на общее количество дивизий — много?

— Не думаю… А каковы конкретные результаты их работы?

— За годы войны ими было обезврежено более 30 тысяч шпионов, около трех с половиной тысяч диверсантов и свыше шести тысяч террористов. Невозможно представить степень вероятного ущерба для Вооруженных сил, для страны, если бы все агенты регулярно докладывали противнику о сосредоточении и передвижении войск, о замыслах советского командования и готовящихся операциях, если бы были совершены все запланированные диверсии и теракты в расположении и на фронтовых коммуникациях.

— Читателей всегда интересуют яркие примеры…

— Пожалуйста. Управлением контрразведки Карельского фронта была проведена операция по внедрению в разведывательно-диверсионную школу германской разведки в Петрозаводске военнослужащего С. Д. Гоменюка — под видом перебежчика. Потом он был оставлен в школе в качестве инструктора, немецкое командование наградило его медалью «За заслуги» II степени. А в результате Гоменюк передал органам «Смерша» подробные сведения на обучающихся в школе агентов. В октябре 1944-го Управлением контрразведки «Смерш» 2-го Прибалтийского фронта была проведена сложная чекистская операция по захвату секретных документов и картотеки агентуры немецкого шпионского центра в Риге. Боевую группу возглавил капитан М. А. Поспелов. За проведение этой дерзкой операции капитан и члены группы были представлены к государственным наградам, но самого командира тогда отправили раненого в госпиталь, и его награждение в спешке наступления не состоялось… Только лишь в 1975 году почетный сотрудник госбезопасности майор в отставке Поспелов получил орден Красного Знамени — за боевые подвиги в годы войны.

— Вы вспомнили о сорванной «Смершем» операции по физическому уничтожению Верховного главнокомандующего — Сталина…

— Такая попытка была предпринята в 1944 году, исполнителями этой акции были немецкие агенты Таврин, бывший командир взвода Красной армии, изменивший Родине в 1942 году, и его напарница Шилова, выступавшая в качестве радистки. Террористы уже сидели в тюрьме, а в адрес «Цеппелина» продолжала идти радиоинформация о том, что они успешно ведут подготовку к выполнению полученного задания.

— Пытались ли гитлеровцы устранить еще кого-либо из нашего высшего военного руководства?

— Конечно. Летом 1943-го военные контрразведчики разоблачили фашистского агента, имевшего задание убить командующего войсками Ленфронта генерала Говорова.

— Известно, что армейские контрразведчики участвовали в боях, подавая пример храбрости, стойкости, инициативы, вместе с бойцами и командирами делили все тяготы окопной жизни.

— Да, это так. К примеру, исключительное мужество чекиста сочетал с отвагой воина старший оперуполномоченный особого отдела 40-й гвардейской дивизии М. М. Якушев. В июне 1943 года, когда наши подразделения, штурмовали вражеские позиции на реке Миус, Якушев прибыл туда по делам службы. Неожиданно гитлеровцы контратаковали роту, и, когда вышел из строя пулеметный расчет, место за пулеметом занял чекист. Он отбивал все атаки и геройски погиб в бою. Бессмертный подвиг совершили в 1942 году на Западном фронте 2 3 военных чекиста. Посланные на выполнение задания, они вступили в неравный бой с фашистским отрядом численностью 400 человек и стояли насмерть, уничтожив около половины вражеских солдат и офицеров… Черноморский чекист П. М. Силаев и его жена, находясь на мысе Херсонес, не успели эвакуироваться и были захвачены в плен. Когда их привели на допрос, отважный контрразведчик взорвал спрятанные у него две гранаты, уничтожив немецкого генерала и нескольких офицеров. Герой погиб вместе со своей женой.

— Да, такие примеры убедительнее всего опровергают те сплетни и домыслы, которыми у нас порой окружают военную контрразведку и ее сотрудников…

— Знаете, не надо об этих сплетнях — наслышаны, более чем. Военная контрразведка карательными акциями не занималась, репрессии на фронте не осуществляла. О характере и направленности выполнявшихся ею задач говорит хотя бы уже то, что более шести тысяч армейских чекистов погибли при выполнении заданий органов госбезопасности, командования.

— Но помнят ли о героях и традициях «Смерша» российские военные контрразведчики? У нас ведь сегодня многое позабыто — нередко и сознательно.

— Скажу, что «Смерш» — наша живая легенда. Деятельность военных контрразведчиков в период Великой Отечественной войны — это богатый источник чекистских знаний и опыта. Контрразведывательное искусство тех лет, чекистские традиции складывались в огне боев, когда решались судьбы страны и народа, и все личное уходило даже не на второй, а на какой-нибудь десятый план, и каждый человек проявлялся в самой своей сути.

— Используются ли сегодня в органах военной контрразведки опыт «Смерша», его боевые традиции?

— Судите сами: в 1960–1980 годах органам военной контрразведки удалось разоблачить целый ряд агентов иностранных спецслужб из числа военнослужащих. Среди них — Васильев, Иванов, Поляков, Сметании, Филатов, Чернов и некоторые другие. Немало контрразведчиков получили боевую закалку, обеспечивая безопасность Ограниченного контингента Советских войск в Афганистане, продемонстрировали яркие образцы мужества, отваги и преданности долгу. Сотруднику Особого отдела 40-й армии капитану Б. И. Соколову присвоено звание Героя Советского Союза.

— Но это события более чем пятнадцатилетней давности…

— Согласен. К счастью, нам и сегодня есть что защищать — есть секреты, есть много положительных тенденций в Вооруженных силах; но есть и острые, уязвимые моменты, объективную информацию о которых можно получить именно силами и средствами контрразведки. Одна из наших задач — докладывать руководству страны о том, что реально происходит в армии.

— Вы можете рассказать об этом нашим читателям?

— Конечно. Реальность такова, что есть шпионы, террористы, есть серьезные проблемы, связанные с преступностью, в том числе и с экономической, — нам небезразлично, как расходуется военный бюджет. В одном из интервью министр обороны говорил про «казарменный бандитизм» — считаю, что мы должны принять самое активное участие и в его искоренении.

— При чем же здесь военная контрразведка?

— Это опять-таки одна из наших задач — вместе с командованием, с военными прокурорами объективно оценивать реальные угрозы безопасности Вооруженных сил и наводить порядок.

— Военным контрразведчикам сегодня приходится участвовать и в боевых действиях?

— Да, серьезным испытанием для нас является участие в проведении контртеррористической операции на Северном Кавказе. В боях с бандформированиями пали смертью храбрых капитан А К. Лахин, майоры Г. М. Медведев, К. М. Милованов… Десятки наших сотрудников получили ранения. За мужество и героизм, проявленные при исполнении служебного долга, капитанам Сергею Г ромову и Игорю Яцкову присвоено звание Героя Российской Федерации — посмертно.

— Понятно, что военные контрразведчики не просто продолжают, но и приумножают боевые традиции «Смерша». А вот скажите, Александр Георгиевич, какие контакты поддерживает ваш департамент со своими ветеранами?

— Прежде всего ветеранам «Смерша» принадлежит большая роль в обобщении и распространении опыта военных контрразведчиков в годы войны, в воспитании молодых чекистских кадров, за что я хочу поблагодарить и всех председателей советов ветеранов военной контрразведки, чекистов-фронтовиков… Могу рассказать о проведенных мероприятиях — например, состоялась встреча военных контрразведчиков московской зоны с чекистами — участниками Сталинградской битвы; о написанных нашими ветеранами книгах и статьях. Но, может быть, еще более важна для нас, как действующих военных контрразведчиков, так и ветеранов, установившаяся между нами дружеская, в полном смысле сердечная связь. Ветераны очень внимательно смотрят за нашим профессиональным почерком. Поэтому два-три раза в год, перед Днем Победы и когда проводятся отчетно-плановые мероприятия в ветеранской организации, меня приглашают выступить, довести информацию о том, что мы делаем. Я стараюсь говорить предельно откровенно, чтобы это была не формальная, а интересная им встреча, — и по глазам, по настроению ветеранов вижу, что они одобрительно относятся к тому, как мы работаем.

— Простите, и что — совсем не критикуют?

— Ну. всякое бывает. Хотя, если говорить честно, они порой с трудом понимают, как у нас сегодня — в непростых нынешних условиях — получаются серьезные результаты. Чествование ветеранов нередко проходит у меня в кабинете, в присутствии моих заместителей, представителей ветеранской организации, молодых оперативных сотрудников. Мы высказываем ветеранам слова благодарности, вручаем, естественно, сувениры и памятные адреса, насколько позволяет время — общаемся в «неформальной обстановке». Видели бы вы лица этих замечательных стариков! После таких встреч они становятся моложе и счастливее. Они понимают, что жизнь прожита не зря и что они нужны людям, своим коллегам, своим наследникам — продолжателям их славных дел и традиций.

Ветераны вспоминают

Легендарный Смолячков

В августе 1941 года в Ленинграде было сформировано несколько дивизий народного ополчения (ДНО), в одну из которых я был назначен начальником особого отдела. В ночь с 10 на 11 сентября поднятые по боевой тревоге части нашей 5-й дивизии заняли огневые позиции на рубеже Пулково — Урицк и с рассветом вступили в бой. Народные ополченцы понесли очень серьезные потери, но остановили гитлеровцев. Вскоре ДНО были переформированы в регулярные войсковые соединения — наша дивизия стала именоваться 13-й стрелковой. Кстати, именно в ней возникло снайперское движение на Ленинградском фронте.

И было это так. Однажды в декабре 1941 года ко мне обратился мой ординарец — солдат по фамилии Слухай — и сказал, что кто-то унес его револьвер системы «наган». Мною было выяснено, что это сделал солдат штабной роты Феодосий Смолячков. Я с ним побеседовал. Смолячков рассказал, что до войны он занимался в стрелковом кружке, отлично стрелял из винтовки с оптическим прицелом, имеет значок «Ворошиловский стрелок». Затем заявил: «Я хочу попасть на передний край, а винтовки с оптическим прицелом нет, поэтому и надеялся воспользоваться этим наганом и уничтожить хотя бы несколько немецко-фашистских извергов».

Взяв с собой Смолячкова, я зашел в землянку командира дивизии генерала Зайцева. Комдив поговорил с солдатом и одобрил его намерение бить фашистов.

Смолячкову выдали винтовку, сначала обычную, затем — с оптическим прицелом, белый маскхалат, и он с напарником каждое утро ходил на передний край, уничтожал фашистов прицельным огнем. Так продолжалось около двух месяцев, пока вражеская пуля не сразила этого отважного солдата. Посмертно, первым из снайперов Феодосий Смолячков был удостоен звания Героя Советского Союза. Его похоронили с воинскими почестями — под оркестр и с ружейным салютом. Его именем ныне назван поселок в Ленинградской области.

У Смолячкова, как известно, нашлось много последователей на Ленинградском фронте и во всей Красной армии. Так, например, я хорошо знаю, что при активном участии нашего армейского чекиста Дмитрия Дмитриевича Таевере, ныне полковника в отставке, в роте особого отдела 67-й армии была создана группа снайперов во главе с командиром роты, в прошлом отличным стрелком спортобщества «Динамо» Андреем Монаховым. Эта группа только за полчаса метким огнем уничтожила 752 гитлеровца. Об этом в конце 1943 года рассказала газета Ленинградского фронта «На страже Родины»

Павел БЛИНОВ

«Ракетчик»

С декабря 1941-го и до мая 1942 года, то есть всю самую тяжелую блокадную зиму, мне довелось проводить контрразведывательную работу на кораблях экспедиции подводных работ особого назначения (ЭПРОН). Размещался я тогда на спасательном корабле «Нептун» у моста Лейтенанта Шмидта на Неве.

Однажды ко мне обратился мичман с «Нептуна» и рассказал, что в первые месяцы войны к его жене в Ленинград приехал брат — как и она, финн по национальности. С некоторых пор они с женой стали замечать, что этот родственник тайком проникает на чердак — как правило, по ночам. Мичману удалось незаметно осмотреть чердак, где он обнаружил тайник с револьвером, ракетницей, сигнальными патронами и какими-то бумагами, которые он не читал. Поскольку было известно, что фашистское командование при бомбежках Ленинграда активно использовало специальных ракетчиков-диверсантов, которые запускаемыми ракетами, особенно в ночное время, указывали вражеским самолетам важные объекты, сообщению мичмана было придано большое значение и приняты меры к его проверке. Приглашенная на беседу жена мичмана призналась, что ее брат ждет прихода немцев в Ленинград, чтобы, как он заявлял, «вешать и расстреливать коммунистов». С санкции прокурора был проведен обыск на чердаке, где были обнаружены не только револьвер и ракетница, но и список руководящих работников Ленинграда с их адресами.

Арестованный брат жены мичмана сознался, что по заданию немецкого командования указывал из ракетницы объекты для бомбежки немецким самолетам, а списки коммунистов хранил, чтобы передать их фашистам, когда те придут в Ленинград.

Обстоятельства разоблачения агента-«ракетчика», ждавшего прихода немцев, были проанализированы как пример проявления политической бдительности на сборе командиров и политработников частей Ленинградского гарнизона, где мне пришлось присутствовать. Я был горд, что крупица и моего труда стала вкладом в общее дело.

Капитан 1 ранга в отставке Михаил ВЕСЕЛОВ

Псевдоним Звезда

В начале 1942 года нами был подобран разведчик для внедрения в Рованиемскую шпионскую школу — Олег Константинович Сожинский, 26-летний радиоинженер из Смоленска, — оперативный псевдоним Звезда. В то время я был начальником контрразведывательного отделения особого отдела 14-й армии и потому непосредственно готовил его для работы в логове врага. Обращали на себя внимание его смышленость, хорошая память, умение подвергать критическому анализу свои поступки, осмотрительность, общительность, способность входить в доверие к собеседнику. Вместе с Сожинским мы разработали легенду и тактику его поведения при первом допросе у немцев и в последующем при возможном пребывании его в лагере военнопленных. Мы не скрывали от него, что при нахождении в стане опытных и коварных абверовских разведчиков не исключается применение к нему жестокости, вплоть до имитации расстрела и других тяжелых испытаний.

— Все это, — говорил Сожинский, — я сознаю и готов выдержать, но задание выполню. А смерти не боюсь.

Для ознакомления с уровнем подготовки Сожинского в Мурманск приехал начальник контрразведывательного отделения особого отдела Карельского фронта Семен Иванович Холево. В беседе с Сожинским он порекомендовал ему, как лучше привлечь к себе внимание офицеров абвера. Были обсуждены некоторые особенности поведения при контактах с абверовцами.

В конце апреля 1942 года мы с С. И. Холево доставили Сожинского в закрытой автомашине на передовую линию Мурманского направления и в сумерках пробуждающегося заполярного дня, в заранее определенном районе направили его через линию фронта. Тепло перед этим простились и пожелали благополучного и успешного возвращения. Последние слова произносились в боевой обстановке, при разрывах артиллерийских снарядов, мин, вблизи немецких траншей, хорошо нами просматриваемых. Примерно через 10 минут мы с С. И. Холево облегченно вздохнули, уверенные, что если судьба не закапризничает, не подведет, то Звезда удачно выполнит свое многогранное и трудное задание.

Спустя пять месяцев разведчик Сожинский возвратился из вражеского тыла. В то время я получил новое назначение — начальника 2-го отделения особого отдела Карельского фронта — и находился в Беломорске, но в связи с возвращением Сожинского по указанию начальника особого отдела фронта генерал-майора Сиднева на военном самолете прибыл в Мурманск. Встреча с разведчиком была теплой и радостной. Он рассказал, как, оказавшись в немецком плену, выдержал жестокую проверку, не поддался на провокационные попытки гитлеровцев склонить его к признанию связи с советской разведкой или контрразведкой.

В конце концов он был завербован и направлен в Рованиемскую школу. После курса обучения абверовцы направили его со шпионскими заданиями в расположение наших войск. Он в деталях рассказал о шпионско-диверсионной школе. От Сожинского были получены описания примет и других характерных данных на курсантов школы, преподавателей и инструкторов, в том числе на ее начальника капитана Альфреда Ройтера. Не ускользнуло от внимания разведчика и такое обстоятельство. От одного из инструкторов ему стало известно, что зимой 1941/1942 года в школе побывал какой-то важный инспектор в гражданской одежде. Вскоре после его отъезда начальник школы той поры майор Паатсола, по национальности финн, и был заменен капитаном Ройтером. Имеются основания полагать, что упомянутым инспектором был генерал-лейтенант Ганс Пиккенброк — начальник отдела абвер-1 (разведка), сопровождавший адмирала Канариса во время его поездки в Финляндию.

Прямым результатом вояжа адмирала Канариса в Финляндию явилась реализация задуманной тогда фашистским командованием масштабной шпионско-диверсионной операции в глубоком тылу южного фланга Карельского фронта.

31 августа и 1 сентября 1942 года наземными постами службы воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС) 7-й воздушной армии Карельского фронта были отмечены полеты одиночных немецких «юнкерсов». Поступили также сигналы о выброске этими самолетами парашютистов вблизи железной дороги Вологда — Архангельск, предположительно в Коношском районе Архангельской области.

В соответствии с установленным порядком оперативный дежурный штаба 7-й воздушной армии сообщил об этом дежурному по особому отделу армии, а последний немедленно доложил мне — в то время я уже был заместителем начальника особого отдела 7-й воздушной армии. По согласованию с руководством особого отдела Карельского фронта и с разрешения командующего воздушной армией генерал-майора авиации И. М. Соколова командование 5-го отдельного авиаполка выделило самолет Р-5. На нем в район предполагаемой выброски парашютистов вылетели офицер разведки штаба полка и армейский чекист капитан П. Н. Любимов. При вторичном полете удалось заметить скрывавшуюся в лесу группу из 4–5 человек, которые предположительно и были парашютистами. Вскоре местными органами госбезопасности Управления НКВД Архангельской области с участием истребительных отрядов и войсковых подразделений было установлено, что немецкая разведка выбросила на парашютах две тщательно подготовленные шпионско-диверсионные группы в составе 13 агентов. При их розыске и преследовании четверо были убиты, а остальные задержаны. Были захвачены радиопередатчики, шифры, оружие и другое снаряжение. Как выяснилось впоследствии, создание и подготовка этой группы проводилась по личному указанию шефа абвера адмирала Канариса.

Планами немецкого и финского командования и абвера одна из групп после выброски на парашютах должна была в течение месяца подготовить условия для высадки мощного воздушного десанта на территорию Коношского, Ляпдомского и Каргопольского районов, имеющего в составе даже моторизованные армейские подразделения. Главная цель десанта состояла в том, чтобы в октябре 1942 года на значительном участке овладеть единственной в этих местах железной дорогой и таким образом отрезать весь Карельский фронт — около 300 тысяч наших войск — от Архангельска. А затем развивать наступление на Вологду и далее на Ярославль, то есть восточнее Москвы. Однако замыслы немецкого и финского командования и гитлеровской военной разведки по использованию шпионско-диверсионной операции для решения военно-стратегических задач на Карельском фронте оказались несостоятельными. Они были сорваны усилиями военных чекистов с участием истребительных отрядов, воинских подразделений и с помощью местного населения. В течение двух месяцев вражеская шпионско-диверсионная группа была ликвидирована.

Полковник Тимофей ЧИЖЕВСКИЙ

«Руки прикажите отмыть!»

Никогда не забуду, как с помощью старого, опытного чекиста, бригадного комиссара Александра Георгиевича Шашкова, мне, тогда еще молодому, неопытному оперработнику, удалось впервые в жизни разоблачить трех матерых немецких шпионов. Это было в самом начале 1942 года, накануне начала наступательной операции нашей 2-й ударной армии.

Ко мне привели троих человек, которые заявили, что ночью под огнем бежали через реку Волхов с фашистской каторги. Их рассказ об обстоятельствах побега подтверждался целым рядом объективных данных: действительно, ночью немцы неожиданно открывали огонь, бросали осветительные ракеты, на одном из задержанных была прострелена шапка, на другом — ватник. Никаких противоречий в их показаниях не было. Я уже подумывал, не отправить ли их в тыл, на проверку — в это время много советских людей бежало от оккупантов.

Как раз тогда ко мне в полуразрушенную хату зашел бригадный комиссар Шашков. Внимательно присмотревшись к задержанным и задав им несколько вопросов, он велел их увести, а мне сказал, что эти люди не те, за кого себя выдают. Обрати, говорил он, внимание на их руки. Когда я возобновил допрос, то увидел, что, действительно, руки задержанных были в явном противоречии с легендой о каторжных работах. Они были просто грязные, но не имели ни малейших следов физического, тем более каторжного труда. Эта «мелочь» помогла мне разоблачить трех крупных немецких шпионов-белоэмигрантов, прошедших обучение в Валговской школе германской разведки. Об этой школе нам тогда ничего не было известно. На основании их показаний особые отделы Волховского фронта выловили впоследствии много других агентов, обучавшихся в этой школе, и провели ряд смелых операций по внедрению в разведку противника.

Надежным чекистским обеспечением сопровождались и все другие крупные армейские и фронтовые операции.

Особенно ярко это проявилось при подготовке и проведении операции «Искра», завершившейся прорывом блокады Ленинграда в январе 1943 года.

Несмотря на то что в то время разведорганы противника значительно активизировали свою деятельность, все их устремления не имели успеха, так как решительно пресекались чекистами, которым помогали все честные советские люди. Например, в ночь на 15 января заградпатруль на станции Жихарево обратил внимание на трех военнослужащих, которые вели себя неуверенно, как бы чего-то опасаясь. На вопрос старшего наряда один из них предъявил командировочное удостоверение, выписанное штабом 177-й стрелковой дивизии для получения груза. Но где находится штаб дивизии и какой именно груз им поручили получить, они толком объяснить не могли. Это насторожило патрульных, и они решили осмотреть вещи задержанных. Там среди прочего оказалась и рация. В особом отделе все трое признались, что являются агентами германской разведки. Они имели задание установить, какими резервами располагает командование в ходе начавшейся операции.

Так благодаря бдительности простых советских воинов была предотвращена утечка важных военных секретов к противнику.

Всего накануне и в ходе операции «Искра» на Волховском фронте было обезврежено 45 вражеских агентов. Не было допущено ни одного случая перехода к противнику каких-либо других преступников, которые могли бы предупредить врага о готовившейся операции. А это содействовало сохранению в тайне замыслов нашего командования и способствовало общему успеху. Захваченные впоследствии трофейные документы и показания немецких военнопленных подтвердили, что эта крупнейшая стратегическая операция явилась полной неожиданностью для противника.

Генерал-майор в отставке Анатолий НЕСТЕРОВ

Игра с «Марсом»

Немецкий абвер забросил в прифронтовую полосу и в тылы Ленинградского и Волховского фронтов 150 разведывательных групп, которые были выявлены, разоблачены и обезврежены. Некоторые шпионы сами явились в органы контрразведки с повинной, честно и полно рассказывая о себе и своем окружении.

Одна из таких групп — военнопленные, бывший командир роты капитан Филатов и бывшие командиры взводов Осипов, радист, и Серегин — сообщила, что в октябре 1942 года они на парашютах приземлились в районе Бокситогорска. В военной форме, имея на руках отлично изготовленные документы и крупные суммы советских денег, они добрались до ближайшей воинской части и сдались, заявив, кто они есть на самом деле, и потребовав передать их контрразведке.

Филатов рассказал на допросе, что, будучи больным тифом, умирал в немецком бараке и в этот момент вербовщик предложил работать на немецкую разведку, обещая спасти от смерти. Родилась надежда уйти от немцев и сдаться советским властям. Все трое, завербованные при различных обстоятельствах, были направлены на учебу в разведшколу в местечко Валга.

3 октября 1942 года им дали задание на вылет в тыл Красной армии. После этого вывезли на аэродром, откуда на самолете переправили через линию фронта. Филатов и его партнеры подробно рассказали о полученном задании, назвали известные им фамилии обучавшихся в разведшколе, изложили сведения о ее преподавателях, о работе на рации, графике выхода в эфир, назвали позывные. Показания группы Филатова были проверены при помощи сведений ранее задержанных разведчиков, учившихся вместе с ними в разведшколе, и другими возможностями. Все подтвердилось.

Появились реальные возможности для работы с Филатовым с целью выхода в эфир и дезинформации немецкого радиоцентра «Марс» — органа абвера. Тем временем на Волховском фронте наступил самый ответственный период перегруппировки войск перед прорывом немецкой блокады Ленинграда — операцией «Искра».

С декабря 1942 года мне пришлось активно работать по дезинформации «Марса». Я систематически поддерживал связь со штабом Волховского фронта, получая от них указания, когда и где передавать дезинформацию немцам. Мы вместе с Филатовым выезжали в прифронтовую зону, в лесу выбрасывали антенну, включали рацию, и Филатов передавал заранее подготовленный нами текст. Так, из разных мест фронта, мы, согласно требованиям немецкого радиоцентра, передавали им ложные сведения. Немцы задавали Филатову различные вопросы, ставили задачи и излагали просьбы, анализ которых помогал нашему командованию фронтом раскрыть замысел немцев. Филатову удалось направить противника по ложному пути и снабдить ложными сведениями. Для подтверждения радиотелеграмм Филатова в радиоцентр «Марс» командование организовывало в ночное время по указанным им маршрутам движение при включенных фарах тракторов, тягачей и танков, которые к утру другим путем возвращались.

Операция «Искра» оказалась для немцев неожиданностью. Волховский фронт соединился с Ленинградским. Фашистская блокада была прорвана. 13 января 1943 года над Ленинградом взвился разноцветными огнями грандиозный салют. Ленинградцы и вся страна ликовали! Вскоре стала действовать вновь построенная вдоль Ладожского озера железная дорога, по которой потекли продовольствие, металл, горючее, вооружение и другие материалы, необходимые для города-героя.

А мы с Филатовым еще в течение трех месяцев продолжали успешно работать по дезинформации немецкого радиоцентра «Марс», тем самым помогая войскам Волховского фронта с меньшими потерями изгонять немцев с территории Ленинградской и Новгородской областей.

Полковник в отставке Василий НОВОХАТЬКО

Задержание

Летом 1943 года сотрудники Управления особых отделов НКВД СССР запеленговали в Москве на Рождественке рацию, определили дом, из которого выходили в эфир. Мне было приказано установить, в какой квартире она находится и кто на ней работает. Тщательно проверила весь дом и узнала, что в одной из квартир остановился офицер, приехавший на несколько дней с фронта в командировку. Обитал он у двоюродной сестры, которая работала на заводе и часто оставалась там по нескольку дней. Соседи были в эвакуации, и приехавший офицер практически один находился в квартире. Было выяснено, что он свободно ходит по Москве, отметился, как положено, в военкомате, получает там сухой паек, то есть ведет себя как обычный командированный…

И вот однажды он по рации передает, что в такой-то день и час выходит из дома и будет переходить линию фронта. Мы приготовились к задержанию. Я должна была зайти в подъезд к 14 часам и, когда он выйдет из квартиры, дать сигнал белым платочком через окошко этажом выше. Там уже выставили стекло.

Пришла в подъезд часа на два раньше. И вижу, что офицер уже спускается вниз. Увидев меня, остановился, пропуская меня, и стал смотреть вслед. Прохожу один этаж, второй, третий и боковым зрением замечаю, что он все стоит. Дошла до последнего этажа, стучу в первую же квартиру. Старческий женский голос спрашивает: «Кто?» Я называю женское имя, первым пришедшее на ум. Открывается дверь, вхожу в квартиру и прошу стакан воды. Когда старушка пошла на кухню, быстренько выскакиваю на лестничную площадку и, сняв туфли, спускаюсь к окну. Успела-таки махнуть платком и увидела, как со всех сторон направились к подъезду парами наши сотрудники. Я вроде бы успокоилась: не опоздала.

Присела на подножку лестницы, а встать не могу. За мной поднялись наши ребята и рассказали, что объект задержан и уже в машине. Все было сделано молниеносно.

За операцией наблюдали Абакумов, начальник Главного управления контрразведки «Смерш», и мой непосредственный начальник. Было это на углу Рождественки и Кузнецкого моста, около Архитектурного института. Машина увезла задержанного к дому № 2 на Лубянке.

Я знаю, что Абакумов довольно часто лично присутствовал при задержании особо опасных вражеских агентов.

Капитан в отставке Анна ЗИБЕРОВА

Ошибка резидента

С первых дней Великой Отечественной войны и до полного освобождения Ленинграда от вражеской блокады я служил в особых отделах частей Ленинградского фронта. А с 1944 по 1945 год был начальником следственного отделения Главного управления контрразведки Войска Польского.

В феврале 1944 года, когда наши войска освобождали Ленинградскую область от фашистских оккупантов, я работал старшим следователем в особом отделе 67-й армии. Именно тогда мне удалось разоблачить резидентуру абвера, оставленную в районе Сиверской, где располагался аэродром нашей авиации.

В моем производстве находилось несколько дел на немецких пособников — старост, полицаев и других предателей. Приходилось допрашивать и иных подозрительных. Один из таких — Спирин, житель Сиверской, рассказал, что в декабре 1943 года был завербован немецким офицером для выявления партизан и лиц, связанных с партизанами. Перед отступлением офицер передал его на связь некоему Пинкину, проживающему в совхозе «Белогорка», поручив наблюдать за передвижением наступающих советских войск. Пинкин по профессии портной, живет в собственном доме. Во время оккупации у него квартировали офицеры из местной комендатуры. С одним из них сожительствовала дочь Пинкина, которую немец увез с собой при отступлении. Сам Пинкин тоже собирался уехать с немцами, что, очевидно, и сделал. Спирин заявил, что, как он полагает, еще несколько человек в поселке выполняют задания немцев и связаны с Пинкиным. Фамилии этих подозреваемых он назвал. К тому времени мне как раз предстояло отправиться в Сиверскую по служебным делам.

Находясь в Сиверской, я допрашивал свидетеля о преступной деятельности одного немецкого пособника. Между делом спросил, как себя вели другие жители по отношению к немцам. Неожиданно допрашиваемый сказал, что Пинкин никуда не уехал и продолжает жить в своем доме, который в числе немногих остался не тронутым немцами при отступлении. Внезапно возникшая ситуация обязывала меня принимать важное решение самостоятельно. Если немецкий резидент дома, то я обязан задержать его и доставить в отдел. Но как? Для этого я продумал легенду: мол, являюсь начальником обозно-вещевого снабжения одной из летных частей и ищу портного, чтобы обшивать наших летчиков, обносившихся в блокадном Ленинграде. Так и сказал Пинкину, придя к нему домой. Он охотно согласился. Особенно понравилось мое предложение его жене, которая стала страстно уговаривать мужа принять это предложение.

В разговоре выяснилось, что Пинкин уже взят военкоматом на учет. Понимая, что надо скорректировать свои действия, я уточнил, где размещается военкомат, и договорился с Пинкиным, что завтра мы там и встретимся. Ну а сам, разыскав представителя военкомата, сообщил ему о своих планах задержания Пинкина.

Ночевал я у оперуполномоченного особого отдела, обслуживавшего Сиверский аэродром. Заснуть не мог, еще и еще раз обдумывал предстоящие действия — правильно ли я поступаю, а вдруг он уже заподозрил неладное и скроется…

Спозаранку поспешил к представителю райвоенкомата, который стал заполнять ведомость о передаче Пинкина в мое распоряжение. В это время я в окно заметил, как во двор РВК въезжает на санях-розвальнях Пинкин с женой. «Неплохо же ты, предатель, поработал на немцев, — подумал я, — если они не только твой дом не тронули, но и лошадкой снабдили.»

Процедура передачи и приема «призывника» была недолгой. Пинкин распрощался с женой, и мы пешком отправились к большаку, ведущему из Гатчины в Лугу. Настроение мое было на уровне: мол, без особых затруднений прихватил резидента противника и везу его туда, где тому и положено быть. Однако через несколько минут произошло неожиданное. По моему сигналу остановился ЗИС-5, доверху загруженный ящиками. Я подсадил своего «подопечного», а сам попросил водителя остановиться у поворота на Толмачево. Но сесть в кузов не успел, едва стал ногой на заднее колесо, как шофер дал газ.

Падая, я сильно ушибся. Поднявшись, что-то прокричал вслед удаляющемуся грузовику, но меня никто не услышал. Получалось, что мой резидент укатил на автомобиле. Впоследствии я выяснил, почему же Пинкин не попытался остановить машину. Оказалось, что он сел спиной к борту, через который я пытался взобраться в машину, и не заметил, что я упал. Он был уверен, что я в кабине вместе с водителем, и был страшно удивлен, когда машина остановилась у поворота на Толмачево, а меня в ней не оказалось.

На попутке я пустился вдогонку и увидел «беглеца» у поворота на Толмачева. Он стоял в растерянности.

В Толмачеве резидента поместили в камеру предварительного заключения, а на другой день я под конвоем препроводил его в Гатчину, где приступил к допросам. Задержанный был обескуражен и больше всего удивлен тем, как его задержали. На первом же допросе и на последующей очной ставки со Спириным Пинкин дал показания о своей принадлежности к фашистским разведорганам и полученном от них задании по сбору шпионских сведений. Рассказал и о четырех агентах, состоящих у него на связи. Завершал следствие уже не я — дело передали в следственную группу особого отдела фронта.

За задержание и разоблачение фашистского резидента меня наградили орденом Красной Звезды.

Майор в отставке Федор ГАСИЛОВ

Как «23» агентов погубило

Начиная с 1943 года абвер стал активно перебрасывать свою агентуру через линию фронта на самолетах. Помню, на 3-м Украинском фронте, в состав которого входила наша 5-я армия, на территории Молдавии, в районе Тирасполя, мы получили сигнал от одного пастуха, что в прифронтовой полосе в районе Фрунзенское он слышал в ночное время гул самолета и наблюдал, как приземлялись несколько парашютистов.

Сигнал был серьезным. Войска готовились к Ясско-Кишиневской операции, и заброска группы немецких парашютистов вызвала у командования тревогу. Мне было поручено по линии отдела контрразведки «Смерш» армии возглавить работу по поиску и задержанию парашютистов. Но возник вопрос: а вдруг пастух говорит неправду? В таком случае мы зря тратим время и силы. Но если он говорит правду, а мы не отреагируем, то упустим немецких шпионов. Говорили с пастухом и раз, и два — он клялся, что говорит правду. Только после этого выехали к месту предполагаемой высадки, чтобы искать парашюты. Из опыта знали, что парашюты обычно закапывают на склоне оврагов, прячут в кустах. Стали тщательно осматривать местность. Особое внимание обращали на овраги, земляные бугорки, взрыхленную почву. Вскоре на одном из склонов оврага нам действительно удалось найти закопанными пять парашютов. Теперь убедились: высадка действительно состоялась.

Но как искать десант? Нет никаких примет. Пошли по единственно возможному пути: создали четыре оперативные поисковые подгруппы во главе с оперативным работником «Смерша». Подгруппы были направлены в северном, южном, западном и восточном направлениях от места высадки. Задача была единственной: опрашивать местных жителей, не видели ли они посторонних, которые своим поведением вызвали бы подозрение. Такой способ действий вскоре оправдал себя.

Через день-два одной из подгрупп удалось получить данные от косаря о подозрительном поведении двух человек в красноармейской форме. На вопрос косаря, откуда они идут, те ответили, что из Глинного, и указали направление, хотя Глинное было в другой стороне. Красноармейцы угостили косаря сигаретой, что в условиях военного времени было роскошью. По показаниям косаря, на солдатском вещмешке одного из красноармейцев было написано чернильным карандашом число «23». Эту цифру на вещевом мешке и взяли за основу в дальнейших поисках.

На фронтах был такой порядок: каждый красноармеец, получая вещмешок, надписывал на нем либо свою фамилию, либо ставил какую-либо цифру. Это помогало не перепутать свой вещмешок с каким-то другим.

Особое внимание на поиск красноармейца с таким вещмешком обратили в 194-м армейском запасном полку. Такие полки были при каждой армии. Туда поступали солдаты по мобилизации, из госпиталей после ранения и т. д. Их некоторое время обучали военному делу, а потом маршевыми ротами отправляли в действующие полки и дивизии.

Так вот, в 194-м запасном полку 54-й армии всерьез занялись поиском красноармейца с вещевым мешком, помеченным «23». И вскоре обнаружили такой мешок. При проверке красноармейской книжки его хозяина было установлено, что скрепки сделаны из нержавеющей стали. Это сразу усилило подозрения.

Солдат заявил на допросе, что находился в военном госпитале в Тамбове, где лечился после осколочного ранения в ногу. Следы от ранения действительно были. Поинтересовались, что собой представляет здание госпиталя в Тамбове, на каком этаже он лежал. Предложили назвать номер палаты, имена медсестер и тому подобное. На все вопросы подозреваемый дал ответы. Срочно по ВЧ запросили сведения из Тамбова. Как и ожидалось, все, рассказанное «красноармейцем», было вымыслом. Но в том, что он является агентом гитлеровской разведки, задержанный признался только после очной ставки с косарем.

В течение нескольких дней были задержаны и разоблачены остальные агенты. Один из них, «капитан», уже успел получить в отделе кадров армии направление в штаб 32-го стрелкового корпуса для прохождения там службы. Его задержали на пути туда. У двух других было задание взорвать железнодорожный мост в районе Балты. У моста их и задержали, изъяв магнитные мины, радиопередатчики, большое количество денег.

Генерал-майор в отставке Леонид ИВАНОВ

«Жесткая» посадка

Когда гитлеровцы спешно покидали временно оккупированную ими территорию Калмыцкой АССР, вместе с ними ушел и зондерфюрер Вербу (кличка — доктор Долль), руководитель одного из специальных отрядов немецкой разведки. А вот главарь другой из подчиненных ему банд Огдонов остался. Об этом узнали оперработники, перехватившие его донесение в абвер. Огдонов просил помочь ему с людьми, оружием и листовками.

Было это в мае 1944 года. На ноги поставили и контрразведку, и войсковую разведку. События развивались так. Вскоре из Румынии вылетел тяжелогруженный Ю-290. Пролетев над Черным и Азовским морями, он миновал Ростов и приземлился около степного калмыцкого поселка Утта. На его борту было 24 диверсанта во главе с капитаном фон Шеллером. Самолет также доставил радиоаппаратуру, оружие, инженерную технику, запасы продовольствия. Целью «визита» было создание базы для приема других самолетов с эскадронами «калмыцкого воинского соединения доктора Долля».

Подразделения ПВО засекли самолет на подходе к Ростову. В воздух поднялись перехватчики, но обнаружили «Юнкерс» уже после приземления и расстреляли из пушек и пулеметов на земле. Тем временем к месту посадки выехали оперативные группы контрразведчиков. Одна из них, под руководством майора Друзина, вступила в бой с диверсантами. Трое членов экипажа и четверо диверсантов были убиты, остальные, в том числе и Шеллер, взяты в плен.

Шеллера допрашивал начальник контрразведки «Смерш» округа. Опытному генералу удалось в короткий срок выяснить у пленного цель операции и заставить его передавать в свой разведывательный орган дезинформацию, подготовленную военными контрразведчиками.

Вот почему немцы продолжали кропотливо готовиться к операции. Эту работу они начали с конца мая и вели до середины августа. Соответственно готовились и наши контрразведчики, а также пограничники и авиаторы. В районе села Яшкуль были подготовлены посадочная площадка длиной два километра, домик для радиостанции и командный пункт для руководителя операции. Все тщательно маскировалось. Поперек полосы через каждые 200 метров были вырыты глубокие рвы-ловушки для самолета, которые тщательно маскировались.

По окружности аэродрома были оборудованы огневые точки. Тщательно продумывались и схема обороны, порядок захвата самолета, действия каждой группы в борьбе с десантом.

Самолет «Фокке-Вульф-200» появился над посадочной площадкой 10 августа 1944 года в два часа ночи. Он долго кружил в небе. Несмотря на зажженные аэродромные огни, на посадку не шел. Потом выбросил парашютиста — это оказался лейтенант из корпуса доктора Долля по кличке Ящур. На земле его встречал руководитель группы захвата лейтенант Петренко, выдававший себя «повстанцем». Ящур захотел осмотреть посадочную полосу и сказал, что только после этого согласится дать условный знак на посадку.

Контрразведчику пришлось проявить немало изобретательности и упорства, прежде чем Ящур выдавил из себя:

— Включайте фонарь желтого цвета!

Дальше все пошло по плану контрразведчиков. Как только «фоккер» пошел на снижение, группа захвата скрутила Ящуру руки.

Военно-транспортный самолет приземлился, не выключая моторов. Из него сбросили трап, по которому спустились двенадцать человек. Навстречу им с группой захвата пошел войсковой начальник Васильков, обеспечивший техническую сторону чекистской операции.

— Ящур, Ящур, ты здесь? — окликнул кто-то.

Не получив ответа, диверсанты открыли огонь. Разгорелся ночной бой. Тяжелый транспортник стал разворачиваться для взлета, но угодил колесом в ловушку, завалился на бок и уперся крылом в землю. С его хвоста резанула длинная пулеметная очередь.

В ответ раздались выстрелы противотанковых ружей. Самолет охватило пламя. Диверсанты под прикрытием дымовой завесы пытались уйти в степь.

Допросили пленного Ящура. Тот сообщил, что в самолете было тридцать членов команды плюс пять — экипаж и еще два офицера. Подвели итог боя: убито пятнадцать диверсантов и два члена экипажа. Значит, остальных надо искать в степи.

Их нашли только на третьи сутки, уже в районе действия банды Огдонова.

Подполковник в отставке Николай КАБАКОВ

Операция «С легким паром!»

Летом 1944 года, когда наши войска вели бои за освобождение Польши, я был начальником особого отдела 47-й гвардейской стрелковой дивизии. Конечно, противник тогда пытался предпринять всяческие меры, чтобы задержать наше продвижение, в том числе путем совершения диверсий на коммуникациях. Кое-что, надо признаться, ему удавалось сделать. Вот почему из управления «Смерш» 1-го Белорусского фронта нам было передано указание сосредоточить главное внимание на противодиверсионной деятельности. Хотя мы и раньше уделяли ей внимание, но с такой остротой вопрос не ставился.

Дивизия к этому времени дислоцировалась в районе Люблина — принимала пополнение, готовилась к броску на Вислу. Вместе с командиром соединения гвардии генерал-майором Василием Минаевичем Шугаевым мы проработали маршрут — полосу наступления, определили согласно ориентировкам и нашим разведданным, где имеются разведывательные подразделения противника, карательные подразделения, какие объекты в нашем тылу могут быть выбраны немцами для совершения диверсии.

Мы выделили пять таких уязвимых мест, в том числе железнодорожный узел, по которому шел основной поток грузов для готовящейся наступательной операции. В эти населенные пункты были направлены оперативные группы по 7-10 человек во главе с оперативным работником, чтобы скрытно вести наблюдение за объектом, а в случае появления подозрительных лиц разбираться, не являются ли они диверсантами.

Группу, направленную к тому самому важному железнодорожному узлу, возглавлял старший оперуполномоченный капитан Голубцов. Один или два человека в ней были военнослужащие из «Смерша», остальные — из разведподразделения полка.

Довольно скоро в районе объекта, наблюдаемого Голубцовым, появилась дрезина, а в ней — офицер. Его, конечно, остановили, попросили предъявить документы. Офицер без всяких лишних вопросов предъявил все положенные документы, в том числе и командировочное предписание за подписью начальника штаба фронта. Это был представитель железнодорожных войск нашего 1-го Белорусского фронта, который ехал на узел, чтобы определить, насколько он подготовлен к приему большего количества боеприпасов и других грузов для наступающей группировки.

Хотя документы сомнений не вызывали, но Голубцов заколебался, обратив внимание на одно обстоятельство: в ориентировке, которую мы получили, наряду с другими признаками экипировки диверсантов фигурировал ранец. У этого офицера как раз и был ранец. Это вызвало подозрение, но так как все остальное было в полном порядке, то железнодорожника пропустили следовать по назначению. Однако доложить мне об этой встрече Голубцов лишним не посчитал…

А буквально на следующий день в этот же самый район прибыла группа из семи бойцов во главе с офицером. Эти люди имели задачу сбора новых образцов немецкого вооружения в период наступления — трофейная такая команда. Старший ее предъявил оперативному работнику документ за подписью начальника штаба фронта — требование, чтобы все командиры и начальники оказывали этой трофейной команде всяческую помощь в выполнении поставленной задачи. И офицер, и все его бойцы имели за спиной ранцы.

Нужно ли объяснять, что эта группа сразу же вызвала у капитана Голубцова подозрение? Но виду наш сотрудник, конечно, не подал. Поскольку же ему была высказана просьба о содействии, то он на нее охотно откликнулся.

«Хорошо, — сказал он. — Тут у нас недалеко штаб, я вас с ними свяжу, вы договоритесь, как будете действовать.»

Посадил бойцов и командира на проходящую штабную машину и привез их всех ко мне в землянку. А так как он уже доложил мне насчет ранца у вчерашнего офицера, то и у меня сразу же возникло подозрение, что с этими «трофейщиками» надо разобраться повнимательнее…

Сначала я попросил документы, и офицер охотно мне их предъявил — свое удостоверение, командировочное предписание, просьбу и указание начальника штаба фронта оказать помощь.

Когда я стал их просматривать, то сразу обнаружил отдельные подозрительные признаки, которые были указаны в ориентировке. В частности, в удостоверении личности скрепки были нержавеющие (помните, у Богомолова «В августе 44-го» — там как раз об этом говорится), буквы некоторые написаны не так. В общем, в конце концов я обнаружил четыре подозрительных признака, и никаких сомнений у меня не было, что это диверсанты.

И вот, представьте себе, создалась ситуация. Они все вооружены автоматами, сидят в моей землянке вокруг меня. Целая диверсионная группа. И что же делать с ними? Как их задержать, как обезоружить, чтобы обойтись без жертв?

В голове один за другим прокручиваются варианты — и такой вариант, и такой. Но я никак не мог себе представить, что тут можно было сделать. Конечно, сказывалось и волнение — попал в окружение прямо посреди нашего расположения. Ну, поволновался я так немножко, потом взял себя в руки и повел беседу вполне нейтральную. Мол, я им полностью поверил и теперь вникаю в их проблемы, стараюсь помочь. Сказал, что есть тут у нас склад трофейного оружия, мы его можем вам показать — может быть, вы там сразу найдете что-то для вас нужное. Потом мы свяжем вас со штабом. Так как мы, в чем нет большой военной тайны, буквально на днях готовимся идти в наступление, то вы можете вместе с нами продвигаться и собирать все, что душе угодно.

Такой разговор был, и мне удалось как-то их разрядить и успокоить. Чувствую, что и офицер перестал волноваться, и все присутствующие, видимо, решили, что я им действительно поверил.

Тогда я вызвал начальника АХЧ, хозяйственной части, и приказал ему разместить «гостей» в соседней палатке, поставить на все виды довольствия и прикрепить к штабной команде, какая будет участвовать в наступлении.

Они с этим согласились, и таким образом удалось их из землянки вывести…

Но мне-то что дальше с ними делать?! Я быстро созвал всех оперативных работников, кто был под рукой, и мы в спешном порядке стали обсуждать, как нам обезвредить этих диверсантов. Прорабатывали самые разные варианты, но все никак не получалось, чтобы обойтись без жертв. Парни они все были здоровые как на подбор, и у каждого автомат наготове. Не так, конечно, чтобы откровенно наизготовку и палец на спусковом крючке, но чувствовалось, видно было наметанным глазом.

В конце концов идею подсказал не оперативник, а этот же самый начальник АХЧ. Он пришел в землянку, где мы совещались, и спрашивает:

— Товарищ майор, а как быть с их санобработкой?

Как раз в это время в нашу дивизию прибыл санкомбинат по санитарной обработке личного состава, и мы за эту мысль хорошо ухватились. Я приказал ему пойти, проинструктировал как, и предложил им пройти санобработку в связи с приказом командира дивизии.

Офицер, старший группы, начал отказываться — мол, мы перед отправкой сюда прошли осмотр, у нас все в порядке, но начальник АХЧ твердо стоял на своем. Выполняя нашу инструкцию, он сказал, что в этом случае никуда дальше допустить вновь прибывших не может, потому что приказ есть приказ и ему лишние неприятности не нужны, он с командиром дивизии ссориться не собирается. В общем, люди мы все военные, сами все понимать должны.

Длинный получился разговор, но в конце концов офицер вынужден был согласиться на санитарную обработку.

А мы тем временем подготовили баню. Разумеется, она давно уже была готова — в смысле истоплена, но мы оттуда вывели всех военнослужащих и вокруг этой палатки скрытно разместили группу захвата…

Когда все было готово, начальник АХЧ предложил «гостям» идти в палатку, принять там душ и пройти санитарный осмотр.

После колебаний они все-таки разделись в палатке-раздевалке, сложили обмундирование на специальную полку, автоматы и ранцы туда положили и пошли в палатку-баню, что была в двух метрах от нее. Но одного охранника с автоматом все же оставили.

В бане их начали мыть как следует, под паром, а в это время вступил в действие наш план — мы же понимали, что охрану они оставят. Был у меня такой старший оперуполномоченный Иван Каратуев — здоровый, смелый парень, ему и поручили обезоружить охранника. Переодетый санитаром, он преспокойно зашел в палатку, а потом вдруг нанес часовому удар сзади по шее. Тот свалился, не пикнув, но Иван ему еще добавил для верности.

Тут же взяли под охрану и всех остальных — их стали связывать под паром, прямо как были, голеньких. Они пытались брыкаться, рваться, но поздно — группа захвата у нас была сильная. Только потом, когда их связали, им выдали портки и рубахи.

Когда мы осмотрели вещи задержанных, то оказалось, что в ранцах у них была взрывчатка — 100 килограммов на всю группу набралось. Вот для чего, оказывается, ранцы-то они с собой носили! «Офицер» — это был кадровый сотрудник абвера, родом из поволжских немцев — на допросе признался, что они имели задание взорвать эшелон с боеприпасами на том важном железнодорожном узле и подорвать стрелочные коммуникации на железной дороге, чтобы затормозить движение войск. Остальные диверсанты, кстати, были из числа изменников Родины, ранее служившие в полиции и карательных отрядах на нашей территории, временно оккупированной гитлеровцами.

Конечно, тут же было решено найти вчерашнего «офицера-железнодорожника» — мы поняли, что это была разведка. Начали интенсивные его поиски, которые вскоре увенчались успехом — диверсант был обнаружен в двух километрах от объекта, где он замаскировался в кустах. При задержании он оказал сопротивление, и его расстреляли…

Таким образом была обезврежена разведывательно-диверсионная группа и предотвращена диверсия на важном железнодорожном узле. А вскоре затем наша 47-я гвардейская стрелковая дивизия перешла в наступление.

Генерал-лейтенант в отставке Александр МАТВЕЕВ

46 часов с Антонеску

В августе 1944-го мне, подполковнику военной контрразведки «Смерш», было приказано принять задержанных — Иона Антонеску и его подручных, в том числе брата маршала министра иностранных дел Михая Антонеску, — на станции Бельцы, что в 500 километрах от Бухареста, и доставить в Москву живыми и невредимыми. Все тогда понимали: Гитлеру было крайне невыгодно, чтобы его ближайший подручный оказался в распоряжении Советского Союза, — он мог предпринять какие-то контрмеры.

По приезде в Бельцы я срочно разыскал уполномоченного транспортного отдела НКВД и через него стал выяснять возможности для оформления спецпоезда. До нашего приезда не поступило об этом никаких указаний. Пришлось немедленно установить связь по селектору с наркомом внутренних дел Молдавии, который сообщил, что где-то к 14.00 из Кишинева прибудет паровоз с подобранной для такой поездки бригадой и вагоном-салоном, которым пользовались немцы при оккупации Молдавии.

По рекомендации уполномоченного транспортного отдела станции Бельцы было решено оформить спецпоезд из пяти вагонов: товарного (у паровоза для смягчения толчков), вагона-кухни, салона, спального для «гостей» и оперработников, а также пассажирского для охраны. Вопрос о «зеленой» улице для нашего поезда я решил с начальником транспортного управления НКВД СССР, которому должен был при остановках доносить о состоянии «груза».

Пятерых румын доставил на станцию армейский конвой. Когда поезд отправился, «гости» были приглашены в салон-вагон на ужин. Мне пришлось выступать в роли «хозяина», которому они представились. Каждый назвал свои имя, фамилию и должность, а военные — и звание. Переводчик указал им места. Мы с Антонеску расположились друг против друга.

Румынский диктатор был в маршальском повседневном кителе мышиного цвета с многочисленными орденскими планками и одним орденом. Роста был небольшого, худощав, рыжеват. За ужином, продолжавшимся около двух часов, разговаривали о трудностях и бедах, принесенных войной, — виновники ее, понятно, не назывались. «Гости» пили мало, но ели вдоволь.

Когда я предложил всем идти отдыхать, Антонеску задержался и начал разговор — так мы остались втроем: он, переводчик и я. Маршал попросил меня честно ответить на волнующий его вопрос: «Куда нас везут, и правда ли, что руководители Советского государства будут вести в Москве переговоры об условиях перемирия?» Я ответил, что везут их действительно в Москву, а что там будет, не знаю.

После этого Антонеску несколько приободрился и сразу же начал говорить — очень медленно, видимо, желая, чтобы переводчик понял каждое слово. Он сказал, что многие его считают фашистом, а он им стал поневоле, в силу «сложившихся обстоятельств». Поинтересовался, знаю ли я царских генералов Брусилова, Иванова и Рузского. И далее сказал: «Очень сожалею, что их нет в живых, а то они бы могли прояснить, являюсь я другом русских или другом немцев».

Далее он говорил, что в войну 1914–1918 годов Румыния воевала на стороне России, а он был начальником штаба румынской армии. А вот теперь он оказался в противостоящем России лагере, и причиной тому — ввод в 1940 году на его родину немецких танковых войск. «Гитлеру была нужна Румыния как стратегический плацдарм и как поставщик нефти, — сказал маршал. — Поэтому он и оккупировал ее до начала войны». Он так и заявил — «оккупировал». И он,

Антонеску, как глава румынского правительства тогда якобы ничего не мог сделать против этого.

Но маршал, видимо, полагал, что подполковнику не известно и то, как развивались отношения между Германией и Румынией накануне войны, когда он, Антонеску, по желанию фюрера пришел к власти в стране: стал премьер-министром, объявил Румынию фашистским государством, а себя — его «вождем», что в сентябре 1940 года именно он просил Гитлера ввести немецкие войска в Румынию, заявив, что «хочет сотрудничать с Германией целиком и полностью», а в январе 1941 года говорил о «большом желании участвовать в войне против СССР».

Я не вступал в дискуссию, давая Антонеску возможность выговориться. До Москвы мы ехали 46 часов, и бесед было несколько. Я не задавал вопросов, слушал, в отведенное для отдыха время кое-что из значимого записывал, чтобы потом доложить руководству ГУКР «Смерш».

На следующий день после завтрака Антонеску начал разговор о том, как в конце 1942-го советские войска нанесли немцам и румынам «страшный удар» под Сталинградом, где Румыния потеряла 18 дивизий — почти две трети своих боевых соединений. Уже тогда, сказал бывший диктатор, он понял, что войну страны гитлеровского блока проиграли. И якобы тогда же, в начале 1943 года, предложил королю Михаю и его матери попытаться выйти из войны. Они втроем приняли решение: поручить министру иностранных дел тайно установить контакт с представителями США и Англии в Испании или Швейцарии.

Одновременно решили предложить Гитлеру назначить его, маршала Антонеску, Верховным главнокомандующим румынскими войсками на Восточном фронте. Якобы лишь для того, чтобы румынские «боевые соединения выполняли его приказы, а не немецкого командования». Однако из этого ничего не вышло.

А вот о том, как в августе 1941 года Гитлер наградил его Рыцарским крестом за вступление румынских войск в Одесскую область, Антонеску не вспоминал.

В Москву мы прибыли вечером. Нас встретили руководящие работники ГУКР «Смерш». Своих «подопечных» мы доставили на одну из дач в Подмосковье. Затем я доложил генерал-лейтенанту Н. Н. Селивановскому о поведении румын в пути и зачитал выдержки из своих записей, сделанных после бесед. Мне было предложено продиктовать их стенографистке. О доставке Антонеску в Москву, разумеется, было сразу доложено Сталину.

…По решению народного трибунала Румынии в 1946 году Ион Антонеску был расстрелян.

Генерал-майор в отставке Михаил БЕЛОУСОВ

(Записал Б. Сыромятников)

Это было в Эстонии

В конце сентября 1944 года в только что освобожденном от фашистских захватчиков Таллине мне поручили возглавить оперативно-разыскную группу и обследовать столицу Эстонии. В первую очередь нас интересовали многолюдные места. Одним из них, несомненно, был Таллинский базар, куда приезжали крестьяне с окрестных хуторов. После изгнания фашистов торговля здесь шла весьма оживленно.

Мы присматривались, приценивались, наблюдали. В базарной толпе бывали и военнослужащие. От нашего внимания не ускользнуло: группа — лейтенант, младший лейтенант, несколько старшин, сержантов и рядовых подошли к пожилой крестьянке, которая разложила куски сливочного масла домашней выработки. Один берет кусок масла, передает второму как бы попробовать, тот третьему — и в считаные минуты группа, не расплатившись, стала уходить с добычей. Крестьянка начала кричать, звать на помощь. Я решил задержать последнего из уходящих. Дал указание подчиненным ко мне не подходить, в конфликт не вступать. Зато все подозрительные военнослужащие оказались тут как тут. Схватили меня, подняли на руки и понесли в скверик, за базаром. Я успел пальцем описать в воздухе круг, дав этим понять, что группу следует окружить.

Как потом выяснилось, это была банда, переодетая в форму наших военнослужащих. Оставив меня, они расположились в скверике на обед, достали колбасу, шпиг, хлеб, только что украденное масло, самогон. Бандитов было 8, все вооружены. Один подал мне кусок хлеба с салом и кружку самогона: «Угощайся с нами». Я взял кружку, но, отпив глоток, решил закашляться — кашель получился естественным. Я поднялся, чтобы уйти. «Нет уж, будешь с нами, пока не пообедаем», — повелел бандит. Прошло минут двадцать, и у скверика остановились две крытые машины, откуда выпрыгнули наши солдаты во главе с подполковником Веселовым. Он скомандовал: «Ни с места! Предлагаю сдаться без кровопролития!» К моему удивлению, бандиты сдались безропотно…

Вечером на разборе мой непосредственный начальник — майор Александр Семенович Евтюхин — не совсем лестно отозвался о нашей «операции». А банда все-таки была обезврежена.

Никифор ХАРИТОНОВ

«Плененные, но непокоренные»

Демьян Васильевич Корх — мой коллега по опергруппе, был страстным любителем лошадей и неведомо где раздобыл пару выездных с бричкой. Вечерами, если позволяла обстановка, он предавался своей страсти — восседал на бричке с кнутом в руке и выезжал за город. Обычно лошади находились в специально построенных конюшнях, где за ними ухаживали такие же любители лошадей из числа только что освобожденных наших военнопленных. Общение с лошадьми и для меня было приятным — ведь я еще при учебе в сельскохозяйственном техникуме немало повозился с группой жеребят. Демьян Васильевич частенько приглашал меня на свои прогулки, поручая запрячь лошадок. Так и сегодня, запрягая коней, я вдруг услышал из угла шепот: «Товарищ младший лейтенант», — и в полутемном углу различил сначала одну, затем вторую человеческую фигуру. Оказалось, что два оперативных работника военной контрразведки, находившихся в немецком плену, капитан Кашин Сергей и сержант госбезопасности Бондаренко Иван Иванович решили, что наступил момент легализоваться, таким вот образом заявить о себе. Бондаренко выглядел худым, почерневшим, как выяснилось, у него было серьезное заболевание легких. Сам по себе факт возвращения двух оперативных работников из немецкого плена казался исключительным. Я сразу повел их к себе, доложил майору. Потом мы всей группой занялись беседой, на которую ушел остаток дня 9 мая, и закончили ее утром на следующий день.

Кашин и Бондаренко были пленены немцами на разных фронтах, после ранений, в бессознательном состоянии. Благодаря счастливому стечению обстоятельств им удалось скрыть от немцев свою принадлежность к органам госбезопасности. Кашин попал в плен в 1944 году, и существовавшая тогда форма одежды не выделяла его среди других военнослужащих, а Бондаренко, плененный в 1941 — м, сумел отвести от себя подозрение тем, что успел переодеться и выдать себя за писаря полка. Он действительно имел красивый почерк. В дальнейшем благодаря этому качеству Бондаренко вошел в доверие к одному «ляйтеру» — предателю из числа немцев Поволжья, занявшему видное положение в администрации лагеря. Бондаренко стал писарем в управлении лагеря. В течение трех лет, испытывая унижения и лишения, а также все усиливающийся недуг, он нечеловеческими усилиями собирал сведения на лагерную агентуру гестапо. Первое время он обходился своею памятью, натренированной на запоминании установочных данных. А с начала 1945 года стал составлять списки немецких агентов со всеми известными ему данными. И вот перед нами предстала такая картина: на ноге ниже колена у Бондаренко — прилипшая к телу матерчатая повязка, за которой полуистлевшие листы бумаги. Отделить повязку от тела удалось лишь с помощью врача. Бондаренко пояснил, что после освобождения он несколько дней терпеливо дожидался удобного момента, чтобы снять повязку, но без посторонней помощи сделать это не смог. Таким образом, патриот передал нам подробные материалы более чем на 70 выявленных им особо опасных преступников.

О появлении у нас Бондаренко и Кашина и о полученных материалах было доложено в Управление контрразведки «Смерш» 1-го Украинского фронта, откуда поступила команда доставить их в Дрезден, к месту дислокации управления.

И вот мы в Радебюле, где разместилось наше начальство. В отношении Бондаренко тут же были приняты меры к его лечению. Собранные им сведения оказались ценными. Вскоре он был награжден орденом Отечественной войны I степени.

Полковник в отставке Алексей КОЧУРИН

Смертельные танцы

В начале 1945 года я был откомандирован в распоряжение Главного управления контрразведки «Смерш» и назначен начальником одного из оперсекторов на освобождаемой территории Восточной Пруссии. Нашей задачей был арест фашистского административного и политического персонала, активных участников фашистской национал-социалистической партии и молодежной организации «гитлерюгенд», а также официальных сотрудников и агентуры разведывательных и контрразведывательных органов противника. За время функционирования сектора с января по август 1945 года было изъято большое количество вражеских элементов. При этом при задержании немецкой агентуры бывали и рискованные для оперсостава случаи. Приведу примеры.

Арестованный агент на допросе показал, что с ним назначил встречу резидент немецкой разведки, чтобы передать взрывчатку для диверсии в нашей танковой части, расположенной на окраине города. Встреча должна была состояться в доме знакомого Н. при следующих обстоятельствах: к условленному времени Н. будет стоять у окна с газетой в руках и, если контакту ничто не угрожает, сделает приветственный взмах рукой. Все так и произошло. В доме была устроена засада, которая и задержала резидента, вооруженного двумя пистолетами и автоматом. При обыске у него были изъяты еще и капсулы с цианистым калием — одна из них была зашита в лацкане пиджака.

В другом случае разоблаченный агент немецкой разведки Ф. на допросе показал, что в мансарде дома № 5 по Вильгельмштрассе скрывается террорист Ян Руцкий. Днем он находится в лесу, а ночью приходил домой, где проживает его жена Марта с двумя малолетними детьми. За домом установили наблюдение. На вторые сутки Руцкий пришел домой. Решено было его задержать. В полночь дом оцепили. На стук дверь долго не открывалась, а затем, когда появилась хозяйка квартиры, в мансарде Руцкого не оказалось. При тщательном осмотре в одной из стен мансарды, заставленной шифоньером, была обнаружена искусно замаскированная дверь, через которую Руцкий проник в проем между мансардой и крышей дома и там укрылся. Отстреливаться он не стал, опасаясь за семью…

Помнится и такой эпизод: в один из выходных дней апреля в кинотеатре два наших оперработника познакомились с девушками-немками и пригласили их в одну из комнат, где проживал оперсостав сектора, на танцы. Вечер знакомства чуть было не окончился трагедией: один из оперработников попытался достать из кармана пальто одной из девиц носовой платок, а там оказалась. граната. Девиц задержали, и на предварительном допросе было установлено, что они — активные участницы молодежной организации «Гитлерюгенд», получившие от своего руководства задание охотиться на наших контрразведчиков.

Н. С. ПАВЛОВ

Работали ради Победы

Визитная карточка. Иван Лаврентьевич УСТИНОВ родился 1 января 1920 г. В 1941 г. окончил пехотное училище; с начала войны — в органах военной контрразведки. Начальник 3-го управления КГБ при СМ СССР (военная контрразведка) — 1970–1974 гг.; руководитель Управления особых отделов КГБ по ГСВГ — 1974–1981 гг.; советник при председателе Госплана СССР по проблемам безопасности — до 1991 г. Генерал-лейтенант в отставке, награжден двумя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны I степени, тремя орденами Красной Звезды, медалью «За отвагу» (1941), многими другими медалями, а также орденами и медалями зарубежных стран. Автор книги «На рубеже исторических перемен» (М., 2008); в первом издании — «Крепче стали» (М., 2005).

— 10 июня 1941 года я окончил Камышловское пехотное училище и был направлен в Могилев на курсы военных разведчиков. Три дня проучились — и война. После первых боев меня определили в особый отдел 16-й армии, которая только еще разворачивалась.

— То есть учиться всему пришлось по ходу дела?

— Конечно. Прикрепили меня к капитану Харитонову, старшему оперуполномоченному, и он меня начал таскать по командировкам — в дивизии, в бой. Показывал, как в бою организовать работу, как с работниками полкового звена встречаться, как вербовать агентов в боевой обстановке, оформлять эго…

— К тому же вы непосредственно участвовали в боях?

— Все время дрались: сначала под Смоленском, потом Днепр вплавь форсировали, попали в окружение в районе Соловьевской переправы — страшные бои были, потери невероятные.

— То есть там уже было не до оперативной работы?

— Командование все время давало нам поручения: там разберись, тут наведи порядок. Прав у военной контрразведки всегда было больше, чем у командиров. В сентябре в окружении в районе Вязьмы оказались не только наша, но и соседние 19-я и 20-я армии. С остатками артиллерийской части мы заняли оборону в лесу, нас окружили, и мы трое суток отбивались, нас и бомбили, и черт знает что!

— Иван Лаврентьевич, вы в это время — как бы поточнее спросить — в какой роли выступали?

— Так как командование было убито, я начал организовывать из оставшихся военнослужащих оборону — пришлось это делать с большим усилием, вплоть до угрозы применения оружия. И тут появляются пятеро военнослужащих. Один распахнул плащ-накидку — вижу, бригадный комиссар. Он представился: Лебедев. Спросил, что мы намерены делать. Отвечаю: организовать прорыв окружения. Лебедев предложил сформировать настоящий воинский отряд, проверить все оружие и готовить прорыв. Меня он назначил своим заместителем и начштаба отряда. Вечером мы пошли на прорыв…

— И вышли к своим?

— Да, мы тоже так думали. Убыль была большая, много убитых, но с учетом того, что к нам примкнуло много окруженцев, всего собралось 500–600 человек. Потом наши разведчики сообщили, что тут одни немцы кругом, а фронт находился в районе Можайска, мы — южнее Вязьмы. Так что 2 0 суток выходили, ведя бой в тылу противника! Многие погибли, а раненых мы по деревням рассовывали. Лебедев тяжело заболел — его несли на носилках.

— Куда же вы вышли?

— К знаменитому селу Бородино. Но только расположились — немецкие танки! Распределил я людей, чтобы хоть как-то остановить их. В это время подходит колонна наших автомашин. Полковник меня спрашивает, кто мы такие. Объясняю. Он посмотрел, сколько нас и в каком виде, и сказал, чтобы мы шли в Дорохово на сборный пункт, а они займут оборону. Это был полк, прибывший с Урала. Я привел свой отряд в Дорохово — нас оказалось 72 человека: 10 — рядовые и сержанты, остальные — офицеры. И подполковники были, и майоры.

— А вы — только старший лейтенант? Почему они вам подчинялись?

— Настолько, видимо, велик был авторитет военной контрразведки. Все относились с уважением, а прощались со слезами.

— Вы в это время выполняли исключительно командирские обязанности?

— Нет, не только. Немцы под видом выходцев из окружения забрасывали своих разведчиков, диверсантов. Приходилось на ходу проверять наше «пополнение», кто такие. К нашему счастью, агентов не было.

— И вы наконец-то вернулись в особый отдел?

— Штаб находится в Волоколамске. Доезжаю на попутных машинах — а бомбежка страшная была! — вижу, около домика стоит солдат. Подхожу — рядом с ним стоят Рокоссовский и адъютант, который его уговаривает спуститься в щель. Вокруг все буквально трясется, бомбежка невероятная… Рокоссовский молчал, молчал, а потом говорит: «Как я могу идти в щель, если тут солдат стоит?!»

— Вы потом с Константином Константиновичем встречались?

— Конечно, и довольно часто. Последняя моя встреча с ним, когда он был командармом, произошла так. В освобожденных Сухиничах Рокоссовский сидел в кабинете, и рядом с домом разорвался снаряд. Осколок влетел в окно, ранил генерала в грудь, пробил легкие. Начальник мне говорит: «Из Москвы вызвали санитарный самолет, организуйте эвакуацию и обеспечьте безопасность командующего». Поехал я к указанному месту, куда вскоре привезли Рокоссовского. Он в тяжелом положении был — кровотечение сильнейшее, дышал с трудом. Когда прилетел самолет, я решил проверить его. Ведь было в 1941-м, что немцы перехватили информацию и захватили одного командующего. Мне сразу бросилось в глаза, что трое врачей какие-то не совсем белые и по-русски с акцентом говорят! Докладываю по телефону, что вот такое дело. Самолет задержали. Через полчаса звонят: «Отправляй, это испанцы, эмигранты — они создали санитарный отряд». Заранее предупредить не могли! После излечения Рокоссовского назначили командующим Сталинградским фронтом, а к нам пришел Баграмян.

— С ним у вас тоже установились хорошие отношения?

— Да, он к нам часто приходил, все дела мы с ним обсуждали. В 1942-м меня назначили старшим оперуполномоченным отдела контрразведки армии — считали, что я уже опыт приобрел. Но у меня больше военного опыта было.

— В чем заключались ваши служебные обязанности?

— Прежде всего бороться с агентурой противника. В первый период войны они в нашей форме ходили, но мы быстро навели порядок. Каждый месяц в документы офицерам и солдатам ставили шифрованные обозначения. Если нет обозначения — задерживали и разбирались… Когда же мы брали Городок, военная контрразведка впервые создала свой небольшой отрядик, который вошел в прорыв вместе с наступающими и даже с военной разведкой.

— Для чего это было нужно?

— Для захвата немецких разведывательных и карательных органов. Мы знали, что они там находятся. Мне пришлось участвовать в расследовании — это страшная картина, что они там творили! Сотни людей были закопаны живыми, вместе с детьми. Эти материалы мы передали правительственной комиссии. Пройдя через Белоруссию, наша армия вышла в Литву и первой прорвалась в Восточную Пруссию, на территорию противника.

— Какая тогда была оперативная обстановка в Литве?

— На первых порах вроде бы и ничего. Война есть война, им некогда просто было. А когда основные силы ушли в Восточную Пруссию, обстановка в Литве стала тяжелейшая! Подполье начало действовать, чего только там не творилось! Они небезуспешно действовали — хорошо знали свою обстановку, местность, лесистые места, топи всякие. Наши пройти не могут, а они.

— Но ведь вы боролись с этими бандитами?

— Конечно. В 1945-м, когда я уже был начальником отдела, мы получили информацию, что активно действующая банда собирается разграбить несколько сел. Я сформировал конный отряд, чтобы перехватить их, но мы опоздали, пока пробирались по болотам. А бандиты в своих же литовских деревнях такое натворили, что просто ужас! Волосы вырывали и груди отрезали у женщин, звезды на телах вырезали. Хотя нескольких бандитов мы выловили, но отряд был большой, и они возвратились через болота в свои схроны. Вообще Литва нам дорого обошлась.

— Вы сказали, что к этому времени уже были начальником отдела. Какого?

— Дело в том, что немцы очень серьезно использовали прикрытие раненых бойцов и офицеров. Сознательно подстреливали своих агентов, они попадали в медсанбаты, госпитали, а оттуда — в наши подразделения. Тогда было принято в нашей, теперь уже 11-й гвардейской, армии решение сформировать отдел контрразведки «Смерш» по выявлению агентуры и разведчиков противника через госпитали, медсанбаты, пункты эвакуации. Меня назначили начальником такого отдела — и мы начали работать. Небезуспешно, прямо скажу.

— А разве немцы под конец войны не снизили свою разведывательную активность?

— Представьте, мы уже вели бои за Кенигсберг, а в это время мой отдел вылавливает парашютиста! Агент прошел школу — с документами советского офицера, с рацией, со связью к националистическим бандформированиям. В общем, на длительное оседание. Борьба велась до конца!

— И все же по вашей контрразведывательной линии вы гитлеровцев переиграли?

— Да, хотя германская разведка и была на высшем уровне… Между тем у них все было совсем не так, как у нас. У нас все было расписано, указано, что можно делать, чего — нельзя. У них же вообще не было понятия «нельзя», они применяли любые методы, шпионам, диверсантам и террористам разрешалось действовать в любом плане.

— Иван Лаврентьевич, вот такой деликатный, с точки зрения спецслужб, вопрос: как строились ваши взаимоотношения с различными категориями военнослужащих?

— Сегодня некоторые мемуаристы оценивают взаимоотношения командования и контрразведки в критическом плане. Но у нас никаких противоречий не было. Обстановка была исключительно доброжелательная, при полном взаимодействии, полном понимании. Я уже говорил про будущих маршалов Советского Союза Рокоссовского и Баграмяна, очень добрые отношения были у меня с генералом Лукиным, который в 1941-м, как известно, попал в плен. Уж на что был строг будущий маршал Кошевой, но и с ним работа велась при полном взаимодействии.

— Как солдаты относились к «Смершу»?

— Нормально. Боязни, могу вас заверить, никакой не было. Тем более что мы все время вместе находились рядом. И потом, если человек готовится к бою, понимает, что его, может быть, совсем скоро убьют — чего ему тебя-то бояться?

— Ну а вот отношение к вашим агентам?

— Да кто их знал?! Никто ничего не знал. Если же где-то какой-то прокол был, сразу ликвидировали все документы, прекращалась всякая связь… К тому же очень часто мы обращались к помощи доверенных лиц, без оформления. Люди помогали нам на чисто патриотической основе. Подсказывали, информировали. Мы постоянно общались с личным составом, и это не вызывало никакой негативной реакции.

— Какой же интерес был им с вами работать? Была ли какая-то материальная заинтересованность?

— Да что вы! У нас и у самих денег-то не было. Просто подавляющее число воинов были преданы Отечеству, понимали и видели, что все, что мы делаем, — это в интересах страны, для того, чтобы приблизить победу над врагом.

«Оперработники — это бойцы переднего края»

Нашим собеседником был генерал-лейтенант в отставке Александр Иванович МАТВЕЕВ (1916–2007), первый заместитель начальника 3-го Главного управления (военная контрразведка) КГБ СССР, председатель Совета ветеранов военной контрразведки.

— Александр Иванович, когда и почему вы пришли в военную контрразведку?

— Пришел 22 июня 1941 года. Я был первым секретарем Запорожского горкома комсомола, и уже через несколько часов после начала войны меня мобилизовали. Вот и начал службу старшим оперуполномоченным полка.

— Скоро ли вам пришлось встретиться с вражескими агентами?

— Очень скоро — в сентябре 41 — го, когда нас перебросили в район города Большой Токмак, где мы заняли оборону… Как-то ночью боевое охранение задержало трех военнослужащих — старшину и двух бойцов с оружием, выходивших из окружения. А уже было известно, что противник настойчиво забрасывает к нам диверсионные группы. Доставили окруженцев ко мне, при проверке я обнаружил, что документы у них поддельные… Начал работать более целенаправленно… Один сказал, что родом из Запорожья.

— Это для вас, думаю, подарком было…

— Конечно, я ведь обстановку в городе хорошо знал. Боец сказал, что работал на заводе «Интернационал». Да, есть такой завод. Но когда я спросил фамилию секретаря райкома, он ответить не смог. И на других вопросах «поплыл». В общем, длительная у меня с ними работа была, и в конце концов тот, что был с петлицами старшины, признался, что они составляют диверсионную группу, заброшенную с целью совершения диверсий в районе Волновахи, а потом — в Запорожье.

— Как с ними тогда поступили?

— Допросил и, как было приказано, доставил в штаб армии. Но тут целое приключение вышло. Мне выделили трехосную полуторку со счетверенным зенитным пулеметом, пятерых солдат. Передал задержанных и протоколы допроса в особый отдел армии, сразу же возвращаться мне не советовали: мол, не стоит на ночь глядя. Утром уточнил обстановку, мне сообщили, что полк стоит на прежнем месте в районе хутора Трудовой — туда мы и отправились. Когда же подъехали к хутору, то увидели, что он занят немцами. Что делать? Командую водителю, тот — по газам. Пока немцы разобрались, мы пулей промчались по главной и единственной улице. Вслед нам ударили из миномета, не попали.

— Действительно приключение!

— Нет, это было только его начало, потому как следующий населенный пункт Ивановка тоже был занят противником. Мы оказались в «мешке». Обочины заминированы, а бросить машину и пешком выбираться — не дело. Решили идти на прорыв. Я дал команду подготовить установку к стрельбе по наземным целям, рассадил соответствующим образом автоматчиков — и мы промчались через Ивановку на полном ходу с ураганным огнем.

— Для вас это был первый бой?

— Конечно же нет… Еще в августе на Днепре, когда мы занимали оборону в районе населенного пункта Балки, был получен приказ любой ценой задержать продвижение противника. Ежедневно шли исключительно тяжелые бои, наши позиции непрерывно атаковали танки, самоходки, артиллерия, пехота. В конце концов мы выдохлись, противник обнаглел, и в один прекрасный день немцы подошли к нашим позициям вплотную, началась рукопашная. «Ну что ж, Саша, теперь настала наша очередь», — сказал мне комиссар полка Слесаренко. Он поднял Боевое Знамя полка — и нас всех как ветром вынесло из окопов, была такая драка, что трудно себе представить. Все перемешалось! Дрались чем могли — винтовками, автоматами, сапогами, кулаками, душили друг друга, били головой о камни. Наконец немцы не выдержали, побежали, а мы их преследовали километров, наверное, 6–7. Причем они бежали, мы — за ними и не стреляли, вот что интересно! Стремились догнать и доколотить. Но потом они выдвинули танки и нас немножко отрезвили. Как видите, мы и в 41-м году не всегда драпали.

— Известно, что командир в бою — впереди, «на лихом коне»; комиссар — в массах; а где во время боя находился особист?

— Он всегда находился вместе с войсками, там, где была оперативная необходимость в его присутствии. Вообще его место там, где его подразделения, и если полк участвовал в бою, оперативный работник не мог просто наблюдать за этим. Кроме контрразведывательного обеспечения войск, он при необходимости еще непосредственно участвовал и в боях. Как свидетельствует опыт, чаще всего оперативный работник находился рядом с командиром полка.

— Была ли в том польза в оперативном плане?

— Так поэтому, кстати, наши оперативные работники и пользовались большим уважением и авторитетом среди личного состава! Офицеры и рядовые часто сами приходили с информацией, которая была полезной в оперативном плане. Это как раз подчеркивает необходимость того, чтобы оперативный работник был в гуще личного состава, который воюет, и чтобы он сам, если надо, воевал с оружием в руках…

— Но, извините, не получалось ли это работой напоказ — в ваших, скажу так, ведомственных интересах? Мол, видите, какой у вас особист отважный? Или участие оперативного сотрудника в бою имело какое-то особое значение — не просто «лишний штык»?

— Поверьте, что наши работники обычно играли большую цементирующую роль — например, по предотвращению паники, когда попадало подразделение в окружение. Ведь паника — самое опасное, самое неуправляемое поведение, которое может привести к тяжелым последствиям. Оперативные работники — это бойцы.

— Это когда они в боевых порядках. А так, думаю, вам все же следовало переигрывать противника интеллектуально.

— Всякое бывало. В ноябре 41-го, когда готовились к наступлению на Ростов-на-Дону, нам для усиления артиллерийского и пулеметного огня придали бронепоезд. Через свои оперативные связи мы узнали, что туда проник немецкий агент, который склоняет личный состав к измене, чтобы вывести бронепоезд и сдаться немцам. Ну, задержали мы его. В комендантском взводе был домик, туда его ко мне и привели. Дело было вечером, темно уже. Солдат-автоматчик за дверью дежурил, а я за столом сидел, допрашивал. Во всем признавшись, он неожиданно бросился в соседнюю комнату, где спали бойцы комендантского взвода. Во мне вдруг пробудилась какая-то необыкновенная сила. Я тоже сорвался с места, выхватил маузер и так с ходу в живот пистолетом ему ударил, что он тут же выронил автомат, которым уже успел завладеть. Это мне на всю последующую войну, на всю жизнь запомнилось: с врагом надо быть бдительным.

— Агентуры немецкой тогда много было?

— Много. Но только качество подготовки агентов разнилось. Хотя вообще у них подготовка не очень хорошая была. Немцы на скорую руку создали целую сеть школ, формировали свою агентуру из числа изменников, предателей, пленных. Готовили их месяц-полтора, а потом забрасывали с ограниченными задачами: для разложения Красной армии, внедрения в боевые части, получения информации и, конечно, для совершения диверсий. Это было особенно опасно. Но началось это не в 41-м, а значительно позже — ими уже «Смерш» занимался…

— Кстати, чем была вызвана реорганизация органов военной контрразведки, переподчинение их Наркомату обороны?

— Переподчинение в первую очередь подняло ответственность командиров всех степеней за борьбу со шпионажем. Они приняли меры для усиления режима секретности и стали более активно оказывать помощь оперативным работникам — в частности, с привлечением войск для проведения оперативных мероприятий. Образовалось более конкретное сотрудничество с оперативными работниками. Так что это было полезное дело.

— Александр Иванович, вы тогда в какой должности были?

— С начала и до конца действия «Смерша» я был начальником особого отдела 47-й гвардейской стрелковой дивизии.

— А командиры армейские после переподчинения на вас не пытались влиять, давить?

— Нет, это сложно было бы. Хотя был у меня один такой случай, когда командир дивизии Рахимов, человек недалекий, попытался освободить арестованных. Хотел лично, от своего имени доставить их в штаб армии — мол, задержал шпионов своими силами. В общем, выслужиться хотел!

— Не получилось?

— Я пошел к нему и потребовал, чтобы он немедленно отменил свой приказ. А то он уже и автоматчиков прислал, чтобы забрать арестованных. Я сказал, что выставлю своих автоматчиков и доложу Чуйкову о его неправомерных действиях. Так что крупный был тогда разговор, и он отменил-таки свое решение.

— «Смерш» выполнял те же самые задачи, что и особые отделы раньше?

— Особое внимание теперь было сосредоточено на оперативном контрразведывательном обеспечении наступательных действий войск. В первую очередь — на обеспечении ликвидации диверсионно-разведывательных групп.

— А как, кстати, отразилось создание «Смерша» на противнике? И отразилось ли вообще?

— Еще как отразилось! Создание «Смерша» значительно сузило вербовочную базу противника. Изменники Родины и дезертиры на вербовку стали идти с еще большей неохотой…

— Почему?

— Что такое «Смерш»? «Смерть шпионам!», и этот лозунг претворялся в жизнь. Раньше такого открытого призыва не было, а теперь попасть в руки «Смерша» для гитлеровских агентов значило идти на верную смерть.

— Расстрел на месте — без суда и следствия?

— Нет, их уничтожали исключительно в законном порядке. Так что теперь немцам пришлось подбирать агентуру только из числа скомпрометированных, тех, которые принимали участие в карательных операциях, у кого руки в крови были. Таким образом был нанесен серьезный удар по абверу. Не только сузилась вербовочная база, но и началось разложение в разведшколах, из агентуры, которая была заброшена, многие пришли с повинной, а часть просто перестала действовать — сами себя законсервировали, чтобы мы их не уничтожили как шпионов и чтобы немцы их не наказали.

— И кто же в результате у них остался?

— Как я сказал — те отъявленные, которым терять было уже нечего. Предатели, которые пощады не ждали.

— С немцами — агентурой, разведчиками — вам приходилось встречаться?

— Только с фольксдойч — поволжскими немцами, они в совершенстве говорили по-русски, поэтому работали под русских, как правило, возглавляли диверсионно-разведывательные группы. Когда же началось наше наступление, была директива по абверу и другим органам о создании нелегальной сети для проведения диверсионно-разведывательной работы и террора в тылу Советской армии. Такие группы, состоявшие из немцев, были потом обнаружены и разоблачены. Но это было в тылу, а я был с передовыми частями…

— Знаю, многих интересует такой вопрос: принимал ли «Смерш» участие в разного рода карательных мероприятиях? Не приходилось ли вам выступать в роли заградотряда?

— Нет, абсолютно нет! Никаких заградительных мероприятий мы ни разу не проводили. А то, что связано с ведением боя, — и отступление было, и паника была, — и тут мы действовали вместе с командирами. Но это были не карательные мероприятия, а чисто оперативные. Я знаю, об оперативных работниках, особенно в нынешнее время, придумано много всякой клеветы, дезинформации. Все это совершенно не соответствует действительности. Повторю еще раз: оперативные работники в полку были самыми передовыми бойцами, которые сражались в любой ситуации и не отступали. Недаром многие наши сотрудники были удостоены высоких государственных наград.

— Вы дошли до Берлина. Что вам больше всего запомнилось на завершающем этапе войны?

— Прежде всего, конечно, то, что я допрашивал командующего обороной Берлина генерала артиллерии Вейдлинга. Ну а потом, в Берлине, мне пришлось заниматься даже дипломатическими делами — было поручено интернировать японское посольство. Мы задержали японских дипломатов, вывезли их из посольства. Потом на меня же их и «повесили». Пришлось договариваться с командиром дивизии, ставить их на довольствие, пока не приехал официальный представитель МИД, чтобы их куда-то определить. Японцы говорили: зря вы нас забрали из посольства, там у нас бункер хороший. Но я отвечал, что они находятся в состоянии войны с англичанами и американцами, которые могли их не только интернировать, но и перестрелять. Так что, как видите, обязанности у меня были очень разносторонние.

— Александр Иванович, а почему после войны вы решили продолжать службу в органах военной контрразведки?

— Эта работа увлекла меня прежде всего тем, что военная контрразведка внесла очень большой вклад в победу. Известно было и то, что германские разведывательные органы оставили большое «наследство» — массу агентуры, заброшенной в наш тыл. При этом они, в частности абвер, установили связь с новыми хозяевами, американской и английской разведками, которым передавали свою наиболее ценную агентуру. Было ясно, что война разведок не закончится и после победы… Вот потому я и решил остаться в строю.

Маршал военной разведки

18 сентября 2009 года исполнилось 100 лет со дня рождения Героя Советского Союза генерала армии Петра Ивановича Ивашутина (1909–2002). Широкому кругу читателей об этом человеке известно немного: его напряженную жизнь, продолжавшуюся почти 93 года, можно сравнить с горой, чья вершина скрыта густыми облаками. Чем выше он поднимался по ступеням своей служебной карьеры, тем меньше было известно о нем и о его деятельности.

Около 2 5 лет он проработал в контрразведке. В Великую Отечественную войну служил в «Смерше», затем организовывал борьбу против националистического подполья, работал в центральном аппарате Комитета госбезопасности СССР, был первым заместителем председателя КГБ. В годы холодной войны генерал Ивашутин руководил деятельностью советской военной разведки — Главного разведуправления Генерального штаба Вооруженных сил СССР Под его руководством офицеры ГРУ добивались уникальных результатов в своей деятельности.

Автору этих строк довелось встречаться и беседовать с Петром Ивановичем Ивашутиным и некоторыми из его соратников. Их рассказы легли в основу данного очерка.

Жизнь прожить — не поле перейти. За свою долгую жизнь Петр Ивашутин был рабочим и военным летчиком, контрразведчиком и руководителем ГРУ, принимал активное участие в общественной жизни страны, неоднократно избирался депутатом Верховного Совета СССР

В июне 1931 года, по партийной мобилизации, его призвали в ряды Красной армии и направили на учебу в Сталинградскую школу военных летчиков № 7. Хотя школа эта готовила советских военных пилотов, однако двое из них через некоторое время стали начальниками советской военной разведки. В 1939 году — Герой Советского Союза Иван Иосифович Проскуров, в 1963-м — Петр Иванович Ивашутин…

А пока что, после окончания школы в 1933 году, военный летчик Ивашутин был направлен в 455-ю авиационную бригаду Московского военного округа. Службу проходил в 23-й эскадрилье тяжелых бомбардировщиков в качестве летчика-инструктора. Осваивал новую авиационную технику, летал на тяжелых бомбардировщиках ТБ-1, ТБ-2, ТБ-3. В 1936-м, во время полета по маршруту Москва — Серпухов, на бомбардировщике ТБ-3 отказал один двигатель. Жизнь всех членов экипажа, а их было семеро, зависела от мастерства и хладнокровия пилота, и капитан Петр Ивашутин смог посадить самолет на полевой аэродром.

Служба в военной авиации могла стать главным делом жизни Ивашутина — он даже поступил на командный факультет Военно-воздушной академии им. профессора Н. Е. Жуковского, успешно окончил первый курс, но далее продолжить учебу в этом учебном заведении ему не удалось. В январе 1939 года Петр Ивашутин был отобран для прохождения службы в Наркомате внутренних дел.

Вскоре он стал военным контрразведчиком, и в 19391940 годах принимал участие в советско-финляндской войне — начальником особого отдела 23-го стрелкового корпуса. Кстати, тогда Ивашутин лично обратился к секретарю ЦК ВКП(б) А А. Жданову, возглавлявшему Ленинградский обком партии, с просьбой оперативно принять меры по обеспечению разведчиков штаба корпуса всем необходимым для выполнения боевых заданий в тылу противника. Просьба была выполнена.

В мае 1941 года Ивашутин был назначен заместителем начальника 3-го отдела Закавказского военного округа. В Тбилиси он и узнал о начале Великой Отечественной войны. Как контрразведчику, ему пришлось воевать против германских разведчиков и агентов на Крымском и Северо-Кавказском фронтах.

Однажды — это было в 1942-м — Ивашутина с Северного Кавказа вызвали в Москву, к генерал-полковнику Виктору Семеновичу Абакумову, начальнику Управления особых отделов НКВД СССР. Расспрашивая его о положении на фронте, о работе особого отдела 47-й армии, которым тогда руководил Ивашутин, Абакумов мельком поинтересовался, большая ли у него семья. Петр Иванович с горечью ответил, что не знает, так как связь с семьей оборвалась во время эвакуации. Абакумов обещал навести справки, а через сутки вызвал его в свой кабинет и сообщил, что его родственники находятся в Ташкенте и он может туда вылететь.

В столице Узбекистана Ивашутин разыскал своих жену, детей и родителей, которые проживали в глинобитной халупе без окон и отопления. Товарищи из особого отдела Среднеазиатского военного округа помогли: выделили Ивашутиным небольшую комнату.

Когда же он счастливым человеком возвратился в Москву, Абакумов сообщил, что Ивашутин назначен начальником особого отдела Юго-Западного фронта… Затем Петр Иванович руководил Управлением контрразведки «Смерш» 3-го Украинского фронта. Действовал он всегда смело, умело и расчетливо, лично руководил боевыми операциями, проводимыми военными контрразведчиками.

Одна из таких специальных операций проводилась в апреле 1944 года, когда войска 3-го Украинского фронта вели бои за освобождение Одессы. В оккупированном гитлеровцами городе действовали наши разведчики-нелегалы, которым удалось внедриться в структуры немецкой военной разведки, однако в период боев за Одессу с ними была потеряна связь.

По замыслу руководства разведки эти нелегалы должны были отступать вместе с немцами и продолжать свою деятельность на территории Румынии и Германии. Но для того они нуждались в новых условиях связи с Центром и в новых шифрах. Для установления связи с ними в Одессу необходимо было направить связника… По указанию Ивашутина для выполнения этой задачи была направлена группа из четырех разведчиков, которую возглавил старший лейтенант И. Трегубенко.

Ивашутин сам разработал «легенду» — дерзкую и оригинальную. Трегубенко должен был изображать пленного советского офицера, двое других разведчиков — эсэсовцев, а четвертый — румынского жандарма.

В ночь с 8 на 9 апреля группа перешла линию фронта и прошла в город. В условиях спешной эвакуации, к которой уже готовился гарнизон, на эту группу никто не обращал внимания, а потому разведчики спокойно добрались до явочной квартиры, где Трегубенко передал руководителю нелегалов условия связи и шифр, и возвратились обратно.

Генерал Ивашутин рассказывал, что в годы Великой Отечественной войны органы «Смерша», в которых он вырос от капитана до генерал-майора, занимались не только выявлением немецких разведчиков и агентов, но и «зафронтовой», как это официально называлось, разведкой.

— Я мог, если была необходимость, — говорил генерал, — послать своего разведчика для выполнения специального задания в Берлин, в Париж, в любое место за линией фронта. Фронтовая же разведка должна была действовать только за линией фронта, в расположении противника.

Возглавляя контрразведку «Смерш» 3-го Украинского фронта, генерал-майор П. И. Ивашутин в 1944 году на завершающем этапе Ясско-Кишеневской операции инициировал переговоры с представителями румынского правительства о выходе этой страны из войны на стороне фашистской Германии. В это время в штаб фронта прибыл представитель Ставки ВГК маршал Г. К. Жуков. Он ознакомил командующего фронтом с планом проведения последующей операции по окончательной ликвидации немецко-румынской группировки на территории Румынии. Ивашутин попытался убедить Жукова в том, что с представителями румынского королевского двора ведутся переговоры о выходе из войны и они близки к завершению. Однако Жуков дал указание о проведении подготовительных мероприятий для проведения новой наступательной операции. Только после доклада по линии контрразведки Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину об обстановке в зоне ответственности фронта решение о проведении операции было отменено.

Вскоре в Румынии было свергнуто правительство Антонеску, страна порвала отношения с фашистским блоком и вступила в войну против Германии. Решение об отказе от этой операции сохранило жизни многих тысяч солдат и офицеров…

Герой Советского Союза генерал армии Семен Павлович Иванов, который в 1942–1945 годах был начальником штаба Юго-Западного, Воронежского, Закавказского, 1-го и 3-го Украинских фронтов, писал: «..Петр Иванович принимал непосредственное участие в подготовке и проведении наступательных операций 3-го Украинского фронта. Особенно много сил и энергии вложил он в подготовку и осуществление Ясско-Кишеневской, Будапештской, Венской операций, обеспечение действий войск фронта по освобождению Румынии, Болгарии, Югославии, Венгрии. Войну П. И. Ивашутин закончил в Австрии. Там встретил и День Победы…»

После победы над фашистской Германией работы у контрразведчика Ивашутина не уменьшилось. США — один из основных союзников СССР в войне против Гитлера, стали теперь нашим главным противником, и американская разведка всячески стремилась внедрить на территорию СССР своих агентов. Для достижения этих целей использовались все методы. На территорию СССР забрасывались агенты-парашютисты, другие агенты иностранных разведок пытались тайно пересечь советские границы и раствориться на просторах страны, которая с большим трудом залечивала тяжелые раны войны.

Американские, английские и германские разведки активно использовали для достижения своих целей и «пятую колонну» — военизированные националистические организации, сохранившиеся на Украине и в Прибалтике. На Украине тайно действовали Организация украинских националистов (ОУН) и Украинская повстанческая армия (УПА). В Литве орудовали бандиты «Армии освобождения Литвы» и «Союза литовских партизан». В Латвии — «Латышское национальное партизанское объединение», «Латышская организация сопротивления» и другие, в Эстонии — «Эстонский национальный комитет» и «Союз вооруженной борьбы». Эти профашистские подпольные организации были хорошо вооружены, получали поддержку от иностранных разведок и причиняли Москве и местным органам власти большую головную боль.

Борьбу с националистическим подпольем на Украине было поручено возглавить генералу Ивашутину. В сентябре 1952 года он был назначен министром государственной безопасности УССР, а в 1953 году стал заместителем министра внутренних дел Украины.

Поставленные задачи он выполнил: руководители националистических организаций были уничтожены, однако многие рядовые члены этих организаций ушли в подполье, на долгие годы прекратив террористические акты и затаились. Перед отъездом из Киева в Москву Петр Иванович сказал руководителям украинского правительства:

— Борьба с бандеровцами не окончена. Пройдут годы, осужденные отбудут свои сроки. Далеко не все из них вернутся на Украину раскаявшимися. Вырастут дети и внуки репрессированных — в их душах сохранится обида за своих отцов и дедов… При мощной подпитке с Запада, на волне украинского национализма и русофобии бандеровщина возродится. Поэтому необходимо адекватное противодействие — политическое, экономическое и социальное, но особенно — идеологическое.

Противодействие, видимо, было неадекватным. В начале XXI века прогноз генерала Ивашутина оправдался.

В 1954 году генерал-полковник П. И. Ивашутин был назначен на должность заместителя председателя Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР

Как и другие заместители председателя этой организации, он отвечал за эффективную работу конкретных управлений и служб. Ивашутин курировал деятельность 3-го Главного управления КГБ (военная контрразведка), а также 4, 5 и 6-го управлений, ряда отделов и Комиссию по аттестации офицерского состава Комитета государственной безопасности.

Назначение Ивашутина на высокую должность в центральном аппарате КГБ, несомненно, было связано с дальнейшим обострением советско-американских отношений, усилением интереса американской разведки к государственным и военным секретам СССР Американцы всячески пытались добыть сведения о советском военно-экономическом потенциале, но часто они делали это очень недобросовестно и порой докладывали Белому дому недостоверные сведения о Советском Союзе. Так, в 1947 году директор ЦРУ контрадмирал Р. Хилленкоттер, переоценив возможности СССР, сообщал президенту Трумэну о быстром наращивании советского атомного потенциала. По его оценкам, в 1955 году СССР должен был иметь 50 атомных бомб — однако такого объема советский атомный арсенал достиг значительно позже.

Подобные «прогнозы» иногда преднамеренно просачивались в прессу, пугавшую американцев советской военной угрозой, между тем как под пропагандистский шум в США наращивались темпы создания межконтинентальных баллистических ракет, разрабатывались планы атомной войны против СССР В январе 1954 года президент Эйзенхауэр заявил: «…Если мы сможем одновременно совершить атомное нападение на все передовые базы ВВС коммунистов, противник будет обескровлен с самого начала боевых действий.»

Советские атомные бомбы и базы ВВС пугали президента Эйзенхауэра не случайно. Поводом тому послужила очередная ошибка американской разведки, агенты которой действовали в Москве. А. Даллес, возглавивший в 1953 году ЦРУ США, писал: «.В 1954 году появились свидетельства того, что СССР производит тяжелые межконтинентальные бомбардировщики дальнего радиуса действия, сравнимые с нашими В-52…»

Американская разведка предположила, что «русские. планируют выпускать тяжелые бомбардировщики с темпом, который позволяет их экономика и технология.» Даллес писал: «Все это привело к предположениям в нашей стране об «отставании по бомбардировщикам».

Причиной этих вымыслов стал воздушный парад в Москве, состоявшийся 1 мая 1954 года. На том параде был продемонстрирован опытный образец советского реактивного межконтинентального бомбардировщика М-4, который пролетел над Красной площадью в сопровождении истребителей МиГ-17.

Американские военные дипломаты, присутствовавшие на этом воздушном параде, по достоинству оценили новый советский бомбардировщик. В Вашингтон полетели шифрованные донесения о том, что этот самолет может достичь берегов Америки и угрожает безопасности США. Американские разведчики не знали, что на обратный путь к своей базе у этого бомбардировщика не хватило бы сил, так как в те годы еще не была отработана система дозаправки самолета в воздухе.

Поскольку советская контрразведка — в том числе и военная — успешно вылавливала американских агентов, в США было принято решение о расширении использования в интересах разведки новейших достижений в области радиоэлектроники. 15 октября 1959 года директор ЦРУ А. Даллес заявил: «..Мы чувствуем, что научная сторона сбора разведывательной информации должна быть доведена до такого уровня, когда радары и электронные приборы будут иметь тенденцию занять место разведчицы Маты Хари.»

В США начиная с 1952 года полным ходом шли работы по созданию Агентства национальной безопасности. Главная задача АНБ — сбор разведывательной информации путем «.перехвата электромагнитных сигналов» систем связи других государств.

Сведения о создании в США Агентства национальной безопасности добыла советская разведка. Подобной структуры в СССР в те годы еще не существовало. А резидентуры АНБ уже действовали на многих из 400 американских военных баз, размещались на территориях многих стран. Особенно густо они селились вдоль советских границ. Новые средства сбора сведений позволяли перехватывать все сигналы, выходившие в эфир. В штаб-квартире АНБ эти сведения сортировались, дешифровались, анализировались и систематизировались профессиональными аналитиками, которые превращали разрозненные сведения в ценную разведывательную информацию. В Вашингтоне знали, что вложение средств в разведку — дело выгодное, оно не только окупает все расходы, но и приносит реальную материальную прибыль, помогает добиваться успехов в борьбе за лидирующее положение в мировом сообществе.

Американцы неоднократно пытались разместить своих электронных шпионов и на территории СССР Одна из первых таких операций проводилась американской разведкой в 1955 году. Группа американских дипломатов собралась посетить Волгоград. В КГБ поступили сведения о том, что они везут с собой портативное радиоэлектронное оборудование неизвестного предназначения. Было решено захватить разведчиков с поличным.

Очевидно, что операцией по задержанию американцев руководил генерал П. И. Ивашутин, отвечавший за безопасность военных объектов.

«Путешественники» из американского посольства, со своей шпионской радиоэлектронной аппаратурой, были задержаны на месте сбора сведений разведывательного характера.

Кстати, технические эксперты дали следующую оценку: «Аппаратура предназначена для решения задачи нового, ранее не встречавшегося вида агентурной технической разведки. Аппаратура позволяет вести предварительную разведку импульсных, радиолокационных, радионавигационных станций и систем управления реактивным оружием. Разведывательные данные, получаемые с помощью этой аппаратуры, являются исходными и в совокупности с другими разведывательными сведениями имеют большое значение для разработки технических средств подавления нашей радиолокационной системы в ходе боевых действий… Работа разведчиков с указанной аппаратурой представляет серьезную опасность для обороноспособности нашей страны.»

В СССР принимались меры по укреплению обороны, разведки и контрразведки. В 1958 году было разработано новое «Положение о КГБ при СМ СССР», в создании которого принимал участие Ивашутин. В одном из пунктов документа указывалось, что органы КГБ должны вести «контрразведывательную работу в Советской армии, Военно-морском флоте, в пограничных войсках и войсках МВД» и в других структурах, предупреждая «проникновение в их ряды агентуры иностранных разведок и иных вражеских элементов…» Это направление было сферой деятельности генерала, который в 1956 году был назначен на должность первого заместителя председателя КГБ.

…В начале декабря 1958 года председатель КГБ при СМ СССР генерал-полковник И. А. Серов был освобожден от занимаемой должности и назначен начальником Главного разведывательного управления, что официально объяснялось необходимостью «укрепления руководства ГРУ».

25 декабря председателем КГБ был назначен А. Н. Шелепин, который никакого отношения к спецслужбам не имел, а ранее возглавлял Отдел партийных органов ЦК КПСС по союзным республикам. Зато Хрущеву он казался своим, «проверенным» человеком. Профессиональный партийный функционер, «железный Шурик», как окрестили Шелепина чекисты, принялся рьяно проводить линию Хрущева на «укрепление органов безопасности». В результате его деятельности в КГБ были ликвидированы некоторые важные подразделения, сокращено количество заместителей председателя, что существенно изменило распределение их обязанностей. Однако генералу Ивашутину, как и раньше, было поручено руководство деятельностью военной контрразведки и наблюдение за работой ряда других управлений и отделов КГБ.

В 1960 году в Комитете была проведена новая реорганизация. Генерал-полковник П. И. Ивашутин продолжал свою деятельность в качестве первого заместителя председателя КГБ и отвечал за работу органов военной контрразведки в Советской армии и на Военно-морском флоте, а также Главного управления пограничных войск…

В 1962 году сотрудники Комитета госбезопасности завершили сложную операцию по выявлению и задержанию агента английской разведки полковника Пеньковского. Он был арестован, предан суду военного трибунала и приговорен к высшей мере наказания.

Операцией по изобличению и задержанию предателя руководил генерал-полковник П. И. Ивашутин. Руководители и должностные лица ГРУ, отвечавшие за работу с кадрами, были строго наказаны — в том числе 2 февраля 1963 года был снят с должности начальник ГРУ генерал армии И. А. Серов, разжалованный до генерал-майора и лишенный звания Героя Советского Союза «за притупление политической бдительности».

Комментируя снятие Серова, генерал армии Ивашутин сказал:

— Его сняли не только из-за разоблачения агента английской разведки Пеньковского. За Серовым были и другие «прошлые дела», которые могли подорвать авторитет Хрущева, который очень доверял Серову. Провал с Пеньковским был ударом не только по Главному разведуправлению, но и по престижу самого Хрущева.

А дальше генерал Ивашутил сказал:

— Когда Серов был отстранен от должности начальника ГРУ, я сам захотел возглавить эту службу и готов был добиться улучшения качества ее работы. Хотите знать почему? Во-первых, я хорошо знал специфику работы военной разведки и имел представление о том, как работают военные разведки ведущих мировых держав. Во-вторых, в Комитете государственной безопасности мне стало тяжело работать. Честно скажу, на меня легла ответственность за работу всего аппарата КГБ, председателями которого стали назначаться люди случайные, некомпетентные — Шелепин, Семичастный. Наверное, они были политически зрелыми руководителями, но абсолютно ничего не понимали в деятельности контрразведки. Круг моих обязанностей становился все больше и шире. Мне даже приходилось летать с Хрущевым на съезды братских компартий, на различные международные совещания, чтобы обеспечивать его безопасность, хотя для этого был предназначен специальный заместитель председателя КГБ. Поэтому после снятия Серова с должности начальника ГРУ я обратился в ЦК КПСС с просьбой поручить мне руководство военной разведкой, которая в тот период подвергалась серьезной проверке комиссией ЦК КПСС. Мою просьбу удовлетворили. Так я оказался в Главном разведывательном управлении.

…Но эта тема к данной книге уже не имеет непосредственного отношения.

Владимир ЛОТА

«Чекист грамотный, общая подготовка хорошая…»

Я слушал этого человека и удивлялся — многое из того, о чем он говорил, казалось невероятным. Порой у меня было впечатление, что мой собеседник пересказывает захватывающие сюжеты приключенческого фильма. Только вот некоторые страницы из этого «сценария» лежали передо мной: документальные материалы 65-летней давности о службе в советской военной контрразведке «Смерш» моего собеседника — полковника в отставке Артемия Георгиевича Акинфеева, проживающего в Новосибирске.

Ему 89 лет, он мог бы молчать и дальше — и никто из его добродушных соседей по лестничной площадке так бы и не узнал, чем занимался он в годы Великой Отечественной войны и в послевоенное время. Но сегодняшние коллеги по профессии Акинфеева решили, что наступило время приоткрыть завесу тайны службы Артемия Георгиевича, на счету которого около 30 выявленных и арестованных агентов иностранных разведывательных и контрразведывательных органов.

…Год 1943-й — война далеко еще не окончена. Она продолжается даже и здесь, в только что освобожденном от гитлеровцев Киеве. Только это война другого характера: немцы оставили здесь, как и в других населенных пунктах, сети своей агентурной разведки. Многие из шпионов и диверсантов были вышколены в разведшколах абвера и «Цеппелина». Это были разные люди — бывшие белогвардейцы и кулаки, потомки крупных промышленников, разномастные националисты, да и обычные граждане, мечтавшие о вольготной, безбедной жизни или просто струсившие в какой-то момент.

«Причины предательства Родины могут быть разными, но в основном люди решаются на это из корыстных побуждений», — ответил Артемий Георгиевич на мой вопрос, что, по его мнению, толкает человека на измену.

Впрочем, большинство из тех, кто занимался подрывной деятельностью и совершал диверсионные действия против советских войск — против своего народа, желали видеть нашу страну не под властью большевиков. Полковник в отставке Акинфеев — один из тех офицеров «Смерша», кто целенаправленно и эффективно противостоял вышколенным нацистами питомцам абвера, оставшимся на освобожденных от фашистской оккупации территориях страны. Нелегко было выявить замаскировавшихся врагов: они говорили на родном языке, внешне ничем не отличались от тысяч обычных горожан, переживших фашистскую оккупацию. Во время войны в Германии и в оккупированных вермахтом областях Советского Союза и некоторых западноевропейских странах под руководством абвера функционировало около 60 разведывательно-диверсионных школ и организаций.

История с камушками

Однажды холодным ноябрьским утром лейтенанту Акинфееву захотелось прогуляться по Евбазу — местному еврейскому базару. Конечно, не для утреннего моциона — Артемий слышал, что на этом базаре можно купить едва ли не все, в том числе оружие и драгметаллы, предметы антиквариата. Подобные места привлекают различные криминальные элементы.

— Безобидная картина: сидит на ящике парень лет двадцати и торгует камушками для зажигалок, — рассказывает Артемий Георгиевич. — Я интересуюсь: «Почем?» Он назвал цену. Спрашиваю: «Где взял?» Отвечает: «Купил». Потом юноша одумался, что это может квалифицироваться как спекуляция, и сказал, что эти камушки ему дали за работу, так сказать, расплатились таким образом. «Кто расплатился?» Такой товар ведь не производится частными лицами. Парень покраснел, стал путаться в объяснениях, испугался. Я привел его в комендатуру Центрального района Киева, и в кабинете юноша вновь подтвердил, что эти камушки вместо денег дал ему человек, на которого он работал, — администратор одной из киевских гостиниц. «За какую работу он так расплатился?» — спросил я. Парень ответил, что администратор попросил его выявлять коммунистов, евреев, партизан и всех тех, кто плохо отзывается о немецкой армии, и сообщать ему об этих людях.

Чекистам не составило труда найти этого администратора. Его арестовали. В ходе следствия выявилось, что он был завербован неким Демченко, которого контрразведчики нашли аж на Западной Украине и доставили в Киев. Но кто бы мог подумать — Демченко оказался бывшим майором Разведуправления Наркомата обороны! Когда оперативники начали собирать материалы на этого офицера, то узнали, что еще в 1939 году он выезжал в Берлин в составе советской делегации, принимавшей участие в установлении демаркационной линии между Германией и Советским Союзом. Видимо, тогда немецкая разведка и его завербовала.

Когда же началась война и наши войска отступали, этот майор был оставлен на оккупированной территории с заданием возглавить в занятом немецкими войсками Киеве диверсионно-разведывательный отряд из партизан и подпольщиков. Он и возглавил, однако на самом деле верно служил фашистам.

— А ведь на Демченко возлагали большие надежды: он опытный разведчик, свободно владел немецким языком, — продолжает свой рассказ полковник Акинфеев. — Его инструктировали первый секретарь ЦК Компартии Украины Никита Хрущев и начальник 4-го управления НКВД Украины Строкач. Демченко выдали мандат такого содержания, что он имеет специальное задание, и все советские и партийные органы должны оказывать ему всяческое содействие… Следствие установило, что Демченко возглавлял одно из отделений немецкого контрразведывательного отдела «Абвернебенштел-ле — Киев». Пользуясь своим мандатом, этот человек нанес большой ущерб нашему государству, внедрившись в киевское подполье — в горком и в один из партизанских отрядов. Это был большой успех немецкой контрразведки! И все равно — в конце концов, предатель был разоблачен.

Что «внутрях» у «Фордзона»?

В юношеском возрасте Артемий Акинфеев даже и не мечтал о такой рисковой профессии. Родился он в селе под сладким названием Ягодное Селенгинского района Бурятии. Его отец, Георгий Кондратьевич, пахал землю, мать, Екатерина Кондратьевна, хлопотала по хозяйству, нянчила детей.

— В нашей семье было восемь детей, но трое из них умерли еще в детстве, так как в то время в наших краях медицина практически отсутствовала, — вспоминает Артемий Георгиевич. — В сравнении с другими односельчанами жили мы неплохо, так как папа трудился в поте лица. У нас был добротный деревянный дом, несколько коров и немало домашней птицы. По своему характеру отец не был суровым человеком ни к нам, его детям, ни к другим людям. Мама была религиозной, по утрам и перед отходом ко сну она читала молитвы. Бывало, в пост отец, глядя на нее, шутил, когда я с братьями отправлялся в лес заготавливать дрова, он говорил нам: «Сальца не забудьте взять».

Интересно слушать очевидца тех далеких событий, о которых сегодняшнее поколение может узнать лишь из исторической литературы и мигающих «заснеженных» кадров немой документальной кинохроники. Представьте — первый трактор на селе! По воспоминаниям Акинфеева, в году 1930-м в четырех километрах от Ягодного, где была школа, большевики организовали коммуну.

— Пришли какие-то люди в черных кожаных плащах и кепках и собрали из ближайших сел всех безлошадников и безземельников, — говорит Артемий Георгиевич. — Этим беднякам — будущим коммунарам — выделили денег, дали лучшие плодородные земли и скот, купили американский трактор «Фордзон». Как-то летом в наше село приехал на нем тракторист. Наши мужики с длинными бородами, староверы, с любопытством смотрели на это заокеанское железное чудо. Я слышал, как они говорили друг другу: глянь, что внутрях у него, что за сила, ни лошадей нет, ничего, а он бегает. Все просили тракториста показать, что спрятано внутри трактора. Бабки окна позакрывали и крестились, а мы, пацаны, с криками бежали за этим «железным конем» до соседней деревни.

Коммуна просуществовала полтора года. Ее члены все проели, растащили добро по собственным подворьям. Зато Артемий за один год успешно окончил два класса школы. Он проявлял интерес к учебе главным образом по двум причинам. Во-первых, самый старший брат покупал книги и помогал делать уроки. Во-вторых, поощрением в школе считалось, если ученик правильно ответил учительнице на пару вопросов, то она пересаживала его с задних скамеек на передние. Сидеть в самом последнем ряду считалось зазорным, так как там были так называемые ослиные скамьи. Артемий от стыда сгорел бы, окажись он на такой скамье. Поэтому и учился.

Дальнейшее образование по-хорошему честолюбивый мальчик продолжил в селе Средний Убукун, что в 15 километрах от Ягодного. Он закончил там 7 классов, а жил у родственников. Потом поступил в кооперативный техникум в городе Кяхте, который вскоре перевели в столицу Бурятии Улан-Удэ. Парень учился на одни пятерки и получал повышенную стипендию, которая определялась по количеству баллов, набранных учащимся за полгода занятий. Некоторые ребята особенно не усердствовали в учебе, поэтому имели стипендию 70–80 рублей, а Артемий — 120.

— В школьные годы я не мог определиться с выбором профессии, так как жил в селе и, кроме этого трактора «Фордзона», ничего там не видел, — говорит полковник. — Вокруг были только лошади, коровы и домашняя птица. Первый автомобиль, полуторку, я увидел в 17 лет. Это было у села Средний Убукун на шоссейной дороге Улан-Удэ — Улан-Батор. Дух захватило — мне показалось, машина не проехала, а пролетела.

В трюме «Акулы»

После окончания техникума Артемий был призвал на флот. До Владивостока их команда, больше сотни призывников, добиралась в товарном поезде, а уже оттуда на грузовом пароходе «Акула», взявшем курс на город Советская Гавань. К сожалению, полюбоваться морскими пейзажами не довелось: офицеры говорили об активизировавшейся на море японской разведке, потому в целях конспирации призывников держали в трюме и не выпускали на палубу даже ночью.

Акинфеева определили стрелком в береговую оборону Тихоокеанского флота, в 193-й стрелковый полк… Боевая подготовка здесь была организована на высоком уровне — огневая, строевая, физическая — гоняли до седьмого пота, готовили воевать. Когда началась Великая Отечественная война, личный состав 193-го стрелкового занял оборону по берегу: были опасения, что японцы могут напасть на наши восточные границы. Полтора года личный состав полка провел в окопах и траншеях.

31 декабря 1942 года рядовой Акинфеев в числе сотни таких же воинов вновь занял место в трюме «Акулы», взявшей курс на Владивосток. Потом по железной дороге они доехали до станции Юг Пермской области. Здесь дислоцировалась 28-я лыжная бригада, в которой Акинфеев и продолжил дальнейшую службу. Он выполнял свои обязанности добросовестно, был назначен командиром стрелкового отделения, стал кандидатом в члены ВКП(б). Именно таких воинов и отбирали для поступления в военные училища — части Красной армии постоянно нуждались в пополнении командирскими кадрами.

В марте 1943 года сержант Акинфеев стал курсантом Свердловского военно-политического училища.

— Несмотря на название вуза, мы в основном занимались боевой подготовкой, а не слушали лекции и вели беседы на политические темы, — вспоминает Артемий Георгиевич. — А о чем тут беседовать, кого и на что агитировать? И так все ясно… Большую часть времени мы провели в летних лагерях у населенного пункта Пышма, где занимались боевой подготовкой. Даже по воскресеньям не отдыхали, а работали — оказывали помощь сельским жителям в посевных работах, помогали строителям возводить какие-то промышленные объекты. Однажды за один день построили цех по сборке ручных гранат.

«Раз надо — значит, надо!»

В июне 1943-го состоялся выпуск из училища шести рот — 600 человек. Думалось, что вот-вот на фронт, однако подготовленные офицеры были нужны и в органах военной контрразведки, причем их требовалось немало. Около ста выпускников Свердловского ВПУ согласились испытать себя в этой профессии. Разумеется, отобрали лучших из лучших, провели все необходимые проверки по линии госбезопасности.

— Когда мне сказали: «Есть предложение призвать вас на работу в органы военной контрразведки. Как вы на это смотрите?» — то я, не задумываясь, бодро ответил, что раз надо — значит, надо, — вспоминает полковник Акинфеев.

Три месяца он проучился в школе военной контрразведки и в конце октября 1943 года выехал со специальным заданием в Карачаево-Черкесскую республику. После успешного его выполнения Акинфеев был направлен в Москву, в распоряжение Главного управления контрразведки «Смерш». Артемия определили в состав оперативной группы, которую возглавлял подполковник Грачев. Эту опергруппу в количестве пяти человек направили в Чернигов, а затем в Киев, и с 4 декабря 1943 года она организационно вошла в Управление контрразведки «Смерш» Киевского военного округа. Сегодня можно назвать фамилии и других членов этой опергруппы: лейтенанты Абаимов, Коновалов, Федосеев. Действия любого из этих офицеров в борьбе с диверсантами и шпионами абвера и «Цеппелина» достойны отдельного рассказа.

Так, в ходе одного из заданий на обычной киевской квартире было обезврежено звено известной белогвардейской организации НТС (Национально-трудовой союз). Контрразведчики нашли там радиопередатчик, большое количество листовок антисоветского содержания и полиграфическое оборудование для их изготовления. Потом подчиненными Грачева была ликвидирована группа диверсантов, подготовленных в одной из разведшкол абвера…

«Брат приехал»

В первые послевоенные годы оперуполномоченный отдела контрразведки МГБ СССР по Киевскому военному округу лейтенант Акинфеев не только продолжал охотиться на диверсантов и шпионов, подготовленных в школах абвера, но и выявлял агентов других иностранных разведок.

В первых числах ноября 1947 года органы военной контрразведки объявили розыск агента американской разведки, сестра которого проживала в Киеве. Поступившая из Центра информация была весьма скудной, но Акинфеев, которому поручили это дело, уже имел опыт работы и быстро установил место жительства сестры шпиона. Теперь ему нужен был человек, который бы подружился с ней. На это согласилась знакомая Акинфееву учительница русского языка и литературы, к слову, имеющая и хорошую медицинскую подготовку. Обаятельному и коммуникабельному филологу сделали в горздраве документ, свидетельствующий, что она направляется в различные киевские учреждения и организации для проведения занятий по оказанию первой медпомощи.

Акинфеев должен был встретиться с учительницей через неделю, но она попросила об этом раньше. Педагог успела не только подружиться с сестрой разыскиваемого агента, но и с ее помощью организовала небольшой кружок, члены которого учились оказывать первую медпомощь. Учительница сообщила, что у женщины есть еще одна сестра, которая проживает в пригороде Киева Пуще-Водице.

Лейтенант выехал туда и узнал, что та работает поваром в одном из санаториев. Изучив обслуживающий персонал санатория, оперуполномоченный установил, что вместе с этой второй сестрой шпиона работает поваром только что демобилизовавшийся из погранвойск сержант по имени Сергей. Акинфеев встретился с парнем, у него сложилось о нем положительное мнение. «Сережа, — обратился чекист к бывшему пограничнику, — если появится этот человек, сообщи мне, как я тебе сказал, главное, не забудь ключевую фразу, эти слова: «брат приехал».

6 ноября дежурный по отделу военной контрразведки сообщил Артемию Георгиевичу эту новость. Чекисты тут же выехали в Пуще-Водицу и арестовали «брата». В свое время он был завербован разведчиком США в одном из находящемся в американской зоне лагерей для военнопленных, и в последующем переброшен в Советский Союз под видом репатрианта.

За этот успех Акинфеева повысили в должности — он стал старшим оперуполномоченным отдела контрразведки МГБ СССР по КВО — и наградили денежной премией.

Вспоминая об этом деле, Артемий Георгиевич заметил, что главное для контрразведчика — правильно организовать работу. «Ориентировку» по американскому разведчику получил не только он, но и отделы контрразведки внутренних войск и Днепровской флотилии. Но только Артемий сумел оперативно разобраться с этими сестрами и их братом-шпионом.

— В основном мы получали «ориентировки» из Центра, а также использовали показания арестованных агентов, — сказал ветеран контрразведки. — Любое из дел требовало вдумчивого и взвешенного подхода даже тогда, когда, казалось, оно уже завершено и все точки над i расставлены. Например, мы арестовали агента, а он окончил немецкую полтавскую разведшколу — так он ведь там не один учился, знает многие фамилии, хотя в таких школах люди обращались друг к другу по кличкам.

Артемий Георгиевич заметил, что среди арестованных агентов абвера были и такие, которые вели себя искренне и раскаялись. Их показания можно было легко проверить — например, найти тех же диверсантов или пособников немцев. Зачем судить такого раскаявшегося человека? С санкции прокурора уголовное дело приостанавливалось, агент перевербовывался и использовался в работе — в основном в качестве опознавателя. Первое время его проверяли на благонадежность, и он вместе с другими чекистами посещал общественные места — пляжи и рынки, стадионы и кинотеатры, вокзалы и сборно-пересыльные пункты… Потом со временем он мог работать уже и самостоятельно.

Артемий Георгиевич рассказал, как одного перевербованного агента переодели в форму младшего лейтенанта и поручили ему выполнять обязанности дежурного по Центральной военной комендатуре города Киева. Он с усердием взялся за эту работу и вскоре отличился: однажды Акинфеев получил сигнал от этого опознавателя, что в комендатуру пришел человек, который раньше учился в немецкой разведшколе в Полтаве. Диверсанта задержали, а вместе с ним еще и двух его сообщников. У этой группы была задача подбрасывать в топки паровозов взрывчатку, замаскированную под каменный уголь.

«Лейтенант Акинфеев агентурно-оперативную работу знает хорошо, особенно по розыску агентуры иностранных разведок. Умеет глубоко и правильно анализировать дела оперативного учета и проводить по ним целеустремленные мероприятия.

В течение 1947 года завербовал три человека агентуры по агентурно-розыскным делам. С агентурой работает правильно и давал ей продуманные задания. В своем непосредственном производстве имел 20 агентурно-розыскных дел, из них в течение года реализовал 7, по которым арестовано 7 агентов иностранных разведывательных и контрразведывательных органов…

Участвовал в проведении ареста и задержания преступников, при этом проявил себя решительным и находчивым».

Из служебной характеристики от 26 мая 1948 года, подписанной начальником 3-го отделения 2-го отдела УКР МГБ КВО майором В. Юрчиковым.

Когда оперативник боится

Ряд документальных материалов подтверждает, что фронтовой опыт контрразведчика был востребован его коллегами того беспокойного времени. А порой Артемию Георгиевичу приходилось и устранять проколы в работе оперативников, находящихся и за сотни километров от Киева. Однажды в 1946 году для оказания практической помощи в контрразведывательной работе Акинфеев был командирован в один из отделов контрразведки МГБ СССР по внутренним войскам. Совместно с оперативным составом он принял и проинструктировал 18 человек агентуры и составил планы агентурно-оперативных мероприятий по 10 делам оперативного учета, а также участвовал в устранении выявленных недочетов в работе по розыску агентурных иностранных разведорганов. С целью научить оперработников работе с «ориентировками» занимался проверкой личного состава по материалам розысков и при этом выявил бывшего немецкого пособника, который затем был арестован и осужден.

— Когда я начал работать в этой командировке, то внимательно изучал списки личного состава объекта, — принялся пояснять Акинфеев. — Читаю: разыскивается такой-то — немецкий агент… Я сразу заметил, что этот человек значился и в списке объекта, и в «ориентировке». Я спросил у оперативного работника, отвечающего за этот участок, как он проверял эти списки. Оказалось, он их проверил и даже написал рапорт, но в дальнейшем ничего не было сделано по розыску. Меня возмутило такое отношение сотрудника к исполнению своих обязанностей. Виновные были наказаны, а мне пришлось взяться за это дело самому.

Хотелось бы отметить еще один пример в работе контрразведчика Акинфеева. Разыскивался бывший агент немецкой разведки по имени Андрей. В годы войны он перебрасывался в тыловые районы частей Красной армии и, видно, хорошо поусердствовал перед абвером, так как был награжден медалью «За заслуги на Восточном фронте». После войны он сбежал за границу, но потом вернулся на Украину. Его мать проживала в Киеве в двухкомнатной квартире «с подселением» — она занимала одну комнату, а в другой проживал мужчина среднего возраста.

— Я изучил этого человека и привлек к работе, — говорит Акинфеев. — Дал ему задание — в случае появления Андрея связаться со мной. Однажды этот мужчина прибежал ко мне на работу и сообщил, что приехал Андрей. Мой начальник отдела принял решение: если этот Андрей приехал к матери, то никуда он не денется, арестовать его можно в любое время, надо выявить его связи. Раз он окончил разведшколу, то, возможно, пойдет к тем, с кем учился там. Мы установили за ним наблюдение. Первый день «наружка» сработала нормально, но на второй день этот бывший шпион обнаружил за собой слежку. Он пошел в кино на последний сеанс, а когда покинул кинотеатр, то направился в безлюдное место и напустил страху на нашего оперативного работника, сказал ему: «Будешь ходить за мной — пристрелю». Опер испугался и, вместо того чтобы честно доложить обо всем, скрыл этот факт.

Только через три месяца контрразведчики перехватили письмо матери Андрея своей сестре, проживающей в Минске, в котором она сообщала, что ее сын переехал жить в другой город, женился там. Акинфеев отправился на поиски Андрея, но они были тщетными — никаких следов, пропал человек.

— Все-таки я сообразил, — улыбнулся Артемий Георгиевич. — Раз парень женился, то он мог взять фамилию своей жены. Я проверил все загсы в этом городе, и в одном из них моя догадка подтвердилась. Мне дали двух автоматчиков, и мы задержали Андрея. Я привез его в столицу Украины, и когда мой начальник спросил у него, почему он уехал из Киева, то он грубо ответил, что у нас плохая «наружка», раз он без труда не только заметил тогда за собой слежку, но и напугал нашего оперработника.

Арсений Георгиевич помолчал немного и добавил к сказанному:

— Но, наверное, не так плохи мы и были, раз все-таки мы его взяли.

«В занимаемой должности товарищ Акинфеев работает с декабря 1947 года. Агентурно-оперативную работу знает, особенно хорошо знает работу по розыску. Чекист грамотный, общая подготовка хорошая… Ведя работу по линии розыска агентурных иностранных разведывательных и контрразведывательных органов, добился в 1948 году положительных результатов. По делам, находящимся в его наблюдении, было арестовано 11 агентов иноразведок, 5 предателей и пособников…»

Из служебной характеристики от 3 февраля 1949 года.

Артемий Акинфеев прослужил в Киеве до 1950 года и был направлен на Тихоокеанский флот, в отдел контрразведки Владимир-Ольгинской военно-морской базы, где год проработал старшим оперуполномоченным. Затем офицер был переведен в отдел контрразведки МГБ СССР по ТОФ.

В 1953 году капитан Акинфеев поступил в Высшую школу МГБ СССР, которую окончил с отличием. После учебы работал начальником отделения Особого отдела Сибирского военного округа.

В 1960 году подполковника Акинфеева назначили начальником Особого отдела соединения РВСН, дислоцированного на территории СибВО. Здесь в 1970 году и окончил свою службу офицер: 2 7 лет в органах военной контрразведки и 4 года срочной службы на флоте.

Кстати, в Сибири его работу нельзя было назвать спокойной. В середине 1960-х в этом ракетном соединении при непосредственном участии подполковника Акинфеева совместно с областным управлением КГБ при СМ СССР были проведены мероприятия по задержанию помощника военного атташе посольства США и военно-воздушного атташе этого посольства. Американцы пытались проникнуть на военный объект, но были задержаны. О произошедшем было проинформировано Министерство иностранных дел СССР.

Шпион скрывался 25 лет

В последний год своей службы подполковник Акинфеев выявил агента японской разведки, хотя «ориентировки» по этому шпиону были разосланы в контрразведывательные органы еще 25 (!) лет назад. Шпион обнаружился в городе Томске. А найти его удалось вот каким образом…

В 1960-1970-е годы с молодыми воинами, которых военкоматы направляли служить в Ракетные войска, в обязательном порядке проводили собеседование офицеры контрразведывательных органов. В ходе такой беседы с молодыми солдатами одного из весенних призывов офицер особого отдела ракетного соединения старший лейтенант Александр Шлыков обратил внимание на одного новичка. Ну что такого особенного было в этом парне? Славянская внешность, окончил школу, комсомолец, служить в армию пошел с желанием, как и большинство ребят того времени. Как видите, ничего такого, вызывающего вопросы. Но внимательный Шлыков, обученный секретам оперативной работы самим Акинфеевым, отметил следующий факт в биографии молодого солдата: он родился в Харбине. Казалось бы, и что с того?

— Так город-то этот находится в Китае! К тому же я хорошо знал, что еще со времен Гражданской войны Харбин был наводнен белогвардейцами и что японская разведка активно использовала их в борьбе против советской власти на Дальнем Востоке, — говорит полковник Акинфеев. — По этому периоду в Управлении КГБ по Хабаровскому краю был даже отдельный учет — картотека «БРЭМ», Бюро русских эмигрантов в Маньчжурии. Я сказал Шлыкову: «Вот вам «вопросник», побеседуйте по нему с солдатом. Спросите, кто его отец, мать, братья, сестры, дяди и т. д.».

Вскоре подполковник Акинфеев отправил список с фамилиями всех родственников этого солдата своим коллегам в Хабаровск, чтобы они проверили фамилии по картотеке «БРЭМ». Оказалось, на брата отца этого воина имелось разыскное дело, которое хранилось в 1-м Главном управлении КГБ СССР. Акинфеев послал туда шифровку и в ответ получил выписку из показаний двух арестованных агентов японской военной миссии на дядю этого солдата. В свое время миссия эта развила очень активную деятельность против советских войск в Маньчжурии: шпионов засылали в ближние тылы расположения наших частей для ведения разведки и диверсионных действий. Судя по показаниям арестованных японских разведчиков, дядя этого солдата «поработал» весьма продуктивно, а теперь спокойно и безбедно проживал в Томске. Акинфеев позвонил туда начальнику управления, с которым был знаком раньше, и попросил установить наличие там этого человека…

Так спустя 25 лет был выявлен пособник японской разведки.

В запас Артемий Георгиевич ушел подполковником, однако к очередном юбилею Великой Победы, Указом Президента РФ ему было присвоено воинское звание полковник запаса, и он еще 9 лет проработал старшим инспектором учебного отдела в Новосибирской школе контрразведки — Институте переподготовки и повышения квалификации сотрудников ФСБ России.

— В последние годы, — рассказывает полковник Акинфеев, — в различных изданиях появилось немало информации о деятельности контрразведчиков в годы войны и в послевоенное время, и порой людям трудно разобраться, где правда, а где ложь. Совершенно точно заявляю вам: за время моей работы в контрразведке, а это 27 лет, не было ни одного случая нарушения социалистической законности. Я хорошо знал обстановку во всех отделах, в которых все эти годы работал. Например, в том же Киевском военном округе не было такого случая, чтобы невиновного человека осудили. Скажу вам больше: однажды наказали следователя только за то, что он неверно и грубо поставил вопрос перед обвиняемым. Кстати, а вы знаете, что некоторые наши соотечественники шли на сотрудничество с немецкой разведкой с единственной целью — вернуться на Родину потом, когда их перебросят за линию фронта? Помню, в Киеве в наш отдел пришли с повинной брат с сестрой. Они были засланы абвером, но не немцам хотели служить. Они попали в плен и желали лишь одного — поскорее вернуться домой. И таких примеров немало.

Из этого рассказа у читателя может сложиться мнение, что служба в военной контрразведке была не такой уж и опасной. Но это, по просьбе Артемия Георгиевича, я упустил в своем материале эпизоды с погонями, перестрелками, засадами и прочим «экстримом», в которых он по долгу службы участвовал.

«Оставьте это сценаристам приключенческого кино», — попросил меня с улыбкой ветеран «Смерша».

Тарас РУДЫ1К

Стенографистка генерала Абакумова

Окончив 7 классов средней школы, москвичка Зина Козина поступила на двухгодичные курсы стенографии и машинописи, а весной 1941 года пришла на работу по специальности в Наркомат внутренних дел. С 1 мая 1942 года — служба в Управлении особых отделов НКВД СССР Карельского фронта; с января 1945 года была прикомандирована к Главному управлению контрразведки «Смерш» НКО СССР. Затем длительное время служила и работала в органах государственной безопасности. Сейчас старший лейтенант в отставке Зинаида Павловна Алексеева живет в Москве.

— Зинаида Павловна, до войны вы успели поработать в центральном аппарате НКВД. Чем отличались условия вашей службы в Управлении военной контрразведки «Смерш» фронта от московских? Или в принципе все было почти так же?

— Сама работа в общем-то не отличалась — записываешь, расшифровываешь… А условия, конечно, были совершенно другие: на фронте было, как в Ленинграде, — два кусочка черного хлеба на целый день. И мы оставляли — кто корочку, кто половиночку, к себе на вечер уносили. Печка русская была большая, солдат ее топил — и мы эти кусочки сушили. Питались мы очень скудно, и, чтобы нас перевести на другой паек, всем нам, девчонкам, звания присвоили — младший лейтенант. В общем, условия жизни, как говорится, были спартанские, и ничего, кроме работы, для нас тогда не было.

— Работали вы в тылу, в стационарных условиях?

— Не только. Несколько раз оперработники брали меня на передовую — стенографировать отчеты возвращавшихся из-за линии фронта разведчиков. Фамилии их я, конечно, не помню… Ну и еще в командировки ездить иногда приходилось — в штаб 7-й отдельной армии, например.

— Про какой-нибудь интересный отчет «зафронтового» разведчика вы можете рассказать?

— Да нет, что вы! Моя задача была не вдумываться и запоминать, а быстро записать все стенографическими знаками, потом расшифровать и передать сотруднику. Что тут упомнишь? Хотя один допрос мне запомнился.

— Это когда примерно было?

— Могу сказать почти точно: это был где-то август — сентябрь 1946 года, я тогда была в Германии, в нашей оккупационной зоне. Как и почему я там оказалась — расскажу попозже. Так вот, допрос вел начальник отдела, фамилия его была Коротя — он умница, большая умница был. Он допрашивал немецкого офицера, который работал с Яковом Джугашвили — сыном Сталина, находившимся в гитлеровском плену. Не просто его знал или видел там, а именно — он с ним работал!

— Ого! Как же его нашли? Как установили?

— Этого я точно не знаю, не мое это было дело, но, думаю, оперативно-агентурным путем.

— Простите, а не могла ли это быть какая-то «подстава»? Сейчас ведь существует версия, что Яков Джугашвили вообще в плену не был, что он погиб еще в июле 1941 года, а все последующее является дерзкой и блистательной спецоперацией немецких спецслужб…

— Такая версия мне известна, но я твердо вас уверяю, что этот офицер говорил на допросе очень искренне, ни на какую версию это не было похоже — уж я-то тоже тогда понимала, кто врет, а кто кается. И потом, мне кажется, это было очень неожиданно, что его нашли — этого офицера. Такое было впечатление, по моим воспоминаниям, что он якобы пойман с поличным и вынужден обо всем этом рассказывать. Понимаете? Это во-первых. Во-вторых, смысла ему неправду говорить не было — это же был 1946 год, все позади осталось!

— Ну да, вот в начале войны гитлеровцам было выгодно показать, что у них в плену находится сын самого Сталина. А тут для этого офицера могли быть очень большие неприятности…

— Конечно! Я помню, как немцы листовки сбрасывали с фотографиями, где были Яков и два немца. Может быть, это как раз один из них и был — точно не могу сказать. Как понимаете, мы эти листовки на память не сохраняли.

— Так что же этот офицер рассказывал?

— Об этом я помню только в общих чертах — время-то идет. Да и допрос всего-навсего один был. Но помню, что они, гитлеровцы, знали точно, что это Яков, это они совершенно определенно установили — никаких сомнений у них не было. Немец говорил, что на этом они хотели операцию какую-то провести — чтобы дошло до каждого русского солдата, что сын Сталина сдался в плен. Что-то они ему предлагали, но он все отрицал, ни на что он не шел. Сказать сейчас, что именно, я не могу — может быть, это как-то ушло мимо меня, я не заостряла внимания, не помню. Знаю только, что Яков держался достойно.

— Про его гибель этот немец что-то рассказывал?

— Наверное. Но я почему-то не помню, а врать и придумывать не хочу… Когда этого немца после допроса увели, Коротя, такой возбужденный, мне говорит: «Давай быстрее, сейчас будем спецсообщение писать Сталину!» Я говорю: «Я готова, мои тетрадки здесь». А он так подумал: «Давай сразу на машинку, не будем стенографировать!» И все продиктовал. Вот он такой умница был. Я думаю, что это спецсообщение хранится сейчас в каком-то архиве. Это точно совершенно!

— Зинаида Павловна, ваш главный вывод, что Яков Джугашвили все-таки был в немецком плену?

— Для нас это было совершенно ясно — других вариантов не было. И в спецсообщении Сталину мы писали не о том, был или не был, а про то, как его сын достойно и мужественно держался, — это была самая основа!

Поверьте, мы любили и почитали Сталина. Не надо за это как-то нас осуждать — это наше личное дело. Помню однажды, как на нашем Карельском фронте кто-то сказал, не знаю: «Сталин к нам приехал! Сталин на нашем фронте!» И такой был подъем у всех, вы даже представить не можете:

Сталин на нашем фронте, бить будем всех подряд! Вы понимаете, какое настроение было у солдат? Не было Сталина, конечно, — уж мы, контрразведка «Смерш», это знали! Но все как-то поверили, этот слух шел по всему фронту…

— Интересно! Как ни банально это звучит, но историю все-таки творят личности, которые своим умом, волей и энергией объединяют человеческие массы… Насколько я знаю, вам в конце войны пришлось непосредственно работать с человеком, чья огромная роль в истории Великой Отечественной войны довольно долго затушевывалась?

— Вы говорите про Виктора Семеновича Абакумова? О нем у меня сохранились самые лучшие воспоминания — несмотря на то, что первая наша встреча закончилась для меня арестом на шесть суток!

— А это как получилось?!

— Давайте обо всем по порядку, с начала. В конце 1944 года я приехала в Ярославль, где тогда стоял штаб нашего фронта.

— Уточним, что Карельский фронт был расформирован 15 ноября 1944 года — в связи с выходом Финляндии из войны. После этого его войска стали постепенно перебрасываться на Дальний Восток — СССР, верный своему союзническому долгу, готовился к войне с милитаристской Японией.

— Но я-то на Дальний Восток не поехала — пришла шифровка, чтобы я ехала в Москву, и после Нового года, в январе 45-го, уже я была в Москве. Нас было шесть девчонок, приехавших с разных фронтов, и нас посадили в кабинет Селивановского, заместителя Абакумова. Мы сидели в его кабинете, работали, работали, работали. Старшая приходила, нашу работу забирала. При этом учитывалось, кто сколько страниц за день отпечатал — было положено, сколько строк, сколько всего. Они там провели, что я машинистка «вне категории». А «вне категории» — это 60 страниц в день, а 1-я категория — 50. Ну да ладно, это наши особенности!

— Но, как понимаю, от машинистки, даже «вне категории», до заместителя наркома обороны, начальника Главного управления контрразведки «Смерш» очень и очень далеко…

— Конечно! Но вот однажды он вызвал старшую машинистку — а машбюро было большое, и все равно народу не хватало, работы было очень много — видите, даже с фронтов вызывали. Он говорит: «Ну, как дела? Как девчата, что, как они живут?» Понимаете? Ему это нужно было — эти девчата-машинистки, как они работают?! Да на фига они ему нужны?! Работают и работают… Старшая отвечает, мол, все устали, в отпуск хотят. «В отпуск рано, пусть подождут, — говорит Абакумов. — Но дайте им по окладу, а еще вас всех повезут на склад.»

— Что за склад? Это как понимать?

— Так война же, в магазинах ничего нет! И вот мы на автобусе приехали в переулок за ГУМом — там этот склад был. Вошли — точно вам говорю, прекрасно помню — полки, полки, полки, от пола до потолка, и на них рулоны, рулоны, рулоны. Где шерсть, где бостон, где что чего. Абакумов распорядился, чтобы каждая из нас выбрала себе по отрезу на платье! Конечно, глаза разбежались — и каждая себе выбрала кусок отреза. А мне — два куска отрезали! Я в этом деле соображала лучше — у меня мама шила, и меня научила. Я сообразила: там был рулон белого и рулон красного, какая-то шерсть, не очень, наверное, дорогая, но я постояла, посмотрела — из этого, пожалуй, юбку сошью, а из этого кофточку. Так у меня и получилось. Метраж тот же, а сшила две вещи.

— Скажите, а почему вдруг Абакумов так расщедрился?

— Это не вдруг — просто он народ любил, о своих сотрудниках заботился, уважал их, какие бы должности они не занимали. Он порядочный, человечный человек был!

— Но вы же сказали, что ваше знакомство с ареста началось?

— Ну да, но это уже после было. Как первый раз меня увидел — так сразу же и арестовал! Дело так было. Мы, прикомандированные, получали денежное довольствие не в финотделе, а в полуразрушенной церковке на Пушкарской улице. И вот как-то я пришла, стоят в очереди пять-шесть офицеров, ждем, и кто-то меня спросил, с какого я фронта. Я ответила, что с Карельского, а кто-то сказал, что это теперь уже вроде бы Дальний Восток… Но я эту информацию мимо ушей пропустила. Мне это было и ни к чему — я зарплату получала.

Вернулась я на место, и вдруг — звонок к старшей, мне сказали: «Козина, к Абакумову!» Пошла. Мы на седьмом этаже были, он на 4-м, я знаю. Я пришла, меня туда сразу пихнули — и вот так, в два ряда — красные лампасы в ряд так и стоят. И он там далеко сидит, такой злой был, сердитый, и на меня сразу: «Кто тебе сказал, что ваш фронт на Дальний Восток идет?!»

— Это же огромная тайна была, которую удалось сохранить — для японцев переброска наших войск с Европейского театра военных действий тогда оказалась полной неожиданностью!

— Я ничего не ответила, потому что не успела даже сообразить. Но он и не слушал, кто мне сказал, ему это было не нужно, он просто говорит: «На шесть суток ее!» — и меня, так сказать, под руки, и все, и повели.

— Действительно под руки?!

— Нет, конечно! Я хорошо помню, как мы шли — совершенно спокойно, с Градосельским — такой был мужчина молодой, высокий. Пришла, сняла ремень — вот и все. Он ушел, а мне дежурный показал — комнатка рядом. Показал, вот столик, табурет. А сюда — полка откидная к стенке была прикреплена — ложиться нельзя. Ну я и отсидела шесть.

— Обида на незаслуженное наказание осталась?

— Какая там обида?!. Я молодая была — все легко. Зато потом мы встретились с Абакумовым совершенно по-другому.

— После отсидки?

— Разумеется! Стала я работать, а вскоре почему-то старшая машинистка перевела меня в свой кабинет. Поставили мне столик в ее маленькой комнатушке, мою машинку — а все остальные машинистки сидели в большой комнате, все категории были там. Но я, честно говоря, на всем этом не заостряла внимания, потому что мне это не нужно было — я знала, что я в командировке. Кончится эта работа, и все. А тут — работаю, работаю и работаю.

— То есть о возвращении на фронт речи не шло?

— Нет. Как-то я решила — пойду посмотрю, как там девчонки, с которыми мы вместе работали. Просто так у них посижу. Мы не ахти как были близки с ними, я даже не знала, кто с какого фронта… Прихожу к Селивановскому — а никого нет! Возвращаюсь обратно, говорю: «Аня, а где ж девчата?» — «Работа кончилась, они по своим фронтам разъехались». — «А я?» «Я не знаю», — говорит она мне. И что я должна делать? Ладно, работаю. И вот как-то встаю утром — а я дома жила — у нас такая черная тарелка, репродуктор, и говорят, что Абакумову присвоили звание генерал-полковник. Пока я ехала, у меня возникла мысль: «А что я теряю? Сейчас я напишу рапорточек — и тоже поеду..» Пришла, написала тут же с новым званием и печатаю на машинке, буквально: «В связи с тем, что я работаю здесь не по специальности, прошу меня откомандировать обратно на мой фронт». И все, расписалась: «Козина». Прихожу, сидит паренек, спрашиваю: «Вы не можете доложить Абакумову?» — «Доложу». И я ушла к себе на 7-й. А потом звонок: «Козина — к Абакумову!»

— Как у вас на этот раз настроение было?

— Совершенно спокойна была, думаю: сейчас он рапорт посмотрит и определит меня обратно. Наш фронт еще в Ярославле был. Прихожу, он меня нормально принимает, не так, как тогда, в первый раз — и один. Обычно он ходил в форме, а в этот раз на нем, по-моему, был никакой не китель, а белая рубашка. Сидит он далеко, и не сказать, чтобы он был против меня настроен, чтобы злой был, как в тот раз, просто сидит, и все. Я подхожу поближе. Он говорит: «Ну и что такое? Почему тебя используют не по специальности? Какая у тебя специальность?». Говорю, что я стенографистка, меня вызвали в командировку и я работаю машинисткой, а стенографистке на машинке не положено работать. «Почему?» — «Потому что скорость тогда теряется». Ну, он, по-моему, не ахти как понял.

— Не понял разницы между работой стенографистки и машинистки, так?

— Ему нужно понимать было? Машинка, стенография — какая ему разница? Он докладывал Сталину, он был в каких-то верхах… Что ему какая-то стенографистка? Ничто! Он стенографистками не пользовался. Мне потом говорили — была там такая Галка Дьяконова, он ее раз или два вызвал. Но он меня сразу не отпустил, а начал меня спрашивать: «Ну ты же москвичка.» Когда он успел это узнать?! «Да, москвичка.» — «Так война же скоро кончится». «Да, — говорю, — я понимаю». «И чего ты, москвичка, поедешь на фронт? Оставайся здесь работать!» «Хочу войну закончить на фронте. Вот кончится война — вернусь в Москву», — спокойно ему так говорю. Я стояла перед ним — в гимнастерке, в юбке, в сапогах; он сидел за столом. Он слушал, слушал, потом говорит: «Ну ладно, я подумаю! И потом скажу». На том я и ушла.

— Что он вашей судьбой так озаботился?

— Не знаю. Просто человек такой был, что о людях думал. На следующий день, утром, буквально только прихожу на работу — звонок, и опять: «Козина — к Абакумову!» Иду и думаю: «Сейчас, наверное, скажет — уматывай!» Прихожу, а он сразу мне говорит: «Ну, вот что, я подумал и решил: будешь работать у меня. Мне такая стенографистка нужна — будешь работать моей личной стенографисткой». Откуда он знал, какая я стенографистка?! А я ничего сказать не могу! Понимаете, не было минуты, я еще не могла даже уяснить, что это такое и что я должна — противостоять, радоваться или наоборот? Да и чему радоваться-то?! Он мне зачем нужен был?! Я там, на фронте, уже почти четыре года была — как приехала туда желторотым воробьем, молоденькая такая, всех моложе — там меня все знают, я всех знаю. И не нужна была мне эта Москва, совершенно! Там, на фронте, был мой дом — хотя никаких любовных дел, ничего подобного не было!

— Стали опять отказываться?

— Нет, это я все так подумала — мы ж люди военные. А там в кабинете еще генерал Врадий был — начальник управления кадров и, видимо, заместитель по кадрам. Абакумов ему тихо так говорит: «Оформи ее моей личной стенографисткой и имей в виду: вот тут. — я точно не помню, он сказал то ли «мы ее», то ли «я ее», — наказывал. Сделай так, чтобы в личном деле этого не было». Врадий молча кивнул и исчез. Мне вроде тоже надо было уходить, но Абакумов продолжил: «Видишь, — он указал в конец своего длинного кабинета, — там стоит столик? И там телефон. Вот это твое рабочее место. Будешь приходить и здесь начинать работать — независимо, я здесь или не здесь. Садишься и работаешь». У двери, как он показал, стояли стульчик и телефонный аппарат. Раньше ли так было или только сегодня поставили — я не могу сказать, не знаю… Вот и весь разговор! Потом каждый день я приходила, садилась и работала.

— Кстати, как вы к Абакумову тогда обращались?

— Знаете, недавно, смотря его фотографии, я как раз подумала, что я не помню, как я к нему обращалась — потом, уже когда работала. Вряд ли, что по имени-отчеству, но вряд ли, что и по званию. Может быть, и никак.

— Работы очень много было?

— Нет, наоборот — раза два он мне подиктовал, и все. Но приходила я на работу всегда точно, в утреннее время. Я работала нормальный рабочий день, как все машинистки: они в 7 все заканчивали — и я так заканчивала работу и уходила. Он меня не задерживал никогда, никаких разговоров не было — почему или что? Наверное, я в первый же день спросила: «Можно мне домой уходить?» — «Можно». Но точно я этого даже не помню. А он-то, оказывается, уезжал из кабинета в 5–6 утра! Бывало, что я приходила — он уходил, по коридору шел, и слышно было, как он разговаривал, и видно было, что он заходил в кабинеты, но к кому он заходил, с кем разговаривал — не знаю. Но не с начальством — кабинеты начальников по разным местам были, а рядом был, я бы сказала, рядовой состав. Абакумов был очень внимательный человек к оперативному составу, к своим подчиненным.

— Как подчиненные относились к Виктору Семеновичу?

— Уважали — это видно было, чувствовалось это. Сама обстановка такая была, уважительная. Может, кто-то и боялся его, но не знаю, сомневаюсь.

— Какой-нибудь «рабочий» эпизод вы можете вспомнить?

— Знаете, в первые два дня работы у меня вообще не было. А потом вдруг утром 2 мая на моем рабочем столике зазвонил телефон «ВЧ». Беру трубку. Мужской, знакомый мне голос сразу читает «шапку»: «Начальнику Главного управления «Смерш» генерал-полковнику т. Абакумову В. С. Спецсообщение. Сегодня, 2 мая 1945 года, Германия капитулировала. Передал Сиднев».

— Сиднев — бывший начальник ГУКР «Смерш» Карельского фронта?

— Он самый, его от нас на 1-й Белорусский перевели… И вот он передал и спрашивает: «Кто принял?» Но у меня-то проблема возникла — я впервые услышала слово «капитулировала»! Как мне его писать?!

— Насколько помню, стенографические знаки могут обозначать и слоги, и слова, и даже целые предложения…

— Да, но здесь слово незнакомое, такого сокращения я не знала, ошибиться было никак нельзя, поэтому и записала его русскими буквами, а оно длинное! Из трубки кричат: «Передал Сиднев. Кто принял, черт возьми?!» Я дописала и так тихо, боязливо, почти шепчу: «Козина». Тут он меня сразу узнал — может, и по голосу узнал — и уже не кричит, а спрашивает: «Как ты сюда попала?» В смысле — в кабинет к Абакумову.

— Но ведь капитуляция Германии, как известно, была подписана 8 мая, в 22 часа 43 минуты…

— Официально — да; а что было 2 мая — это вы у историков спросите. Я же прекрасно помню, в каком удивительном состоянии жила эти дни, со 2 по 8 мая 1945 года, после того памятного сообщения по «ВЧ» из Берлина. Меня переполняла радость! Хожу, живу, работаю, общаюсь с людьми, родными, знакомыми и незнакомыми, и сама про себя говорю: «Люди! Вы еще не знаете, а война-то уже кончилась!» А потом было официальное объявление о капитуляции, праздник на Красной площади и салют. Народ ликовал и не расходился до утра! Все это я видела, все это я помню.

— Здорово! Кстати, после разговора с Сидневым вам ваши бывшие сослуживцы не звонили?

— Ну как же! Начальником секретариата там у него был Алексеев, и Сиднев ему сказал: «Наша стенографистка там, у Абакумова, работает!» Алексеев меня хорошо знал, мужик он был красивый, но никаких отношений у нас с ним не было, и я в жизни не думала, что он так ко мне привяжется… На следующий день меня зовут: «Козина, на «ВЧ»!» Я ж не знаю, кто меня там. Алексеев! «Ай-ай-ай! Как ты там, как ты, что, замуж не вышла?» Говорю: «Не вышла!» — «Ха-ха-ха! Чего ты так?» — «Никто не берет». И пошло, и поехало, и уже каждый день в 7 часов Козина на ВЧ. А потом он приезжает — жениться собрался. Но это было потом.

— А пока вы продолжали работать у Абакумова…

— Скажу так: я продолжала ходить на работу, а работы постоянной в общем-то и не было. Кроме него, никто к моей работе отношения не имел, никто и ни в чем меня не контролировал, даже в общем-то никакого общения ни с кем не было. И он меня не контролировал — что я обязательно должна прийти.

— Зинаида Павловна, извините за вопрос, но после ареста Абакумова на него столько различных «собак» повесили… Не мог он испытывать к вам какого-то личного интереса?

— Да ну, что вы! Отношений никаких не было — чисто рабочие. Он работает, и я работаю. А чего только про Виктора Семеновича не написали — это уж действительно! Мол, сколько он всего «нахапал»! Ничего он не хапал. О его личной жизни я точно не знаю, — Тоня была ему жена или не жена, но ее все знали, хотя в кабинет к нему она никогда не ходила. Она в секретариате работала, в морской контрразведке — на другом этаже. В столовую мы все вместе ходили. Такая же девочка, как мы были, моя ровесница, по-моему, никакой одеждой она не отличалась. Только если я в гимнастерке ходила, то она в обычном платье. Хотя нет, точно скажу, Абакумов на ней женился, потому как потом я встретила ее в Московском управлении. Мужу и жене вместе работать было не положено, вот ее туда и перевели. Посмотрите, насколько он был пунктуален: никому не положено — значит, и ему не положено!

— Таких начальников уважают по-настоящему! Ведь мог же «в порядке исключения» — как сегодняшние удивительные «семейные тандемчики» на любом уровне. Однако вернемся к вашей работе в одном кабинете с Абакумовым.

— Однажды я ему говорю: «Вы знаете у меня, очень мало работы». — «Ну и что тебе?» — «Я практически ничего не делаю, у меня скорость теряется». Он смотрит, ничего не говорит. Спрашиваю: «Вы могли бы мне разрешить, чтобы я сама поискала, кому нужна стенографистка? Я с удовольствием поработаю… В следственный я бы пошла, потому что на фронте я в следственном работала». Пошла в следственный: «У вас есть работа для стенографистки? Я могу у вас работать в свободное время». — «Как это?» Объясняю. «Очень хорошо! Приходи!» Потом я еще раз к нему пришла, еще, а потом уже и не стала к нему ходить.

— К Абакумову?!

— Да. Потому что меня уже настолько там запрягли, я всем была нужна. Там ведь только прикомандированных со всех фронтов было 93 следователя. Было так: в 9 вечера у 4-го подъезда автобус стоит — спускаюсь туда, еще две стенографистки, следователи — и нас везут в Лефортово, там по кабинетам расходимся, допрашивать. В 5 утра все заканчивают, автобус довозит нас до метро — и все разъезжаются по домам. Не знаю, успевали ли позавтракать, но отдохнуть можно было столько, чтобы в 10 вернуться на рабочие места. Приезжаю на работу к 10 — и должна успеть расшифровать и отдать все, что записала. А тут еще надо и к этому следователю зайти, и к тому подойти — круговорот был постоянный, и это каждый божий день! Уже мне было и не до Абакумова, и не до кого.

— Кого же тогда там допрашивали?

— А кто его знает?! Предатели, каратели, шпионы. Но точнее не знаю и вспомнить никого не могу. Тем более что было так: следователь задает вопрос, я его записываю, он допрашивает, а ответ он по-своему передает. Вот такая была работа. Кстати, никаких грубостей не было, никаких оскорблений, не то чтобы рукоприкладства! Это я вам совершенно ответственно говорю!

— Долго у вас такая работа продолжалась?

— Да нет. Как я вам сказала, Алексеев жениться задумал и мне предложил: «Просись на 1 — й Белорусский!» Тогда я говорю Абакумову, что хочу на 1 — й Белорусский. Он: «Ну и зачем тебе туда? Ты ж москвичка, что ты там будешь делать?» — «Да вот…» — «Ну и что, и кто, как фамилия?» — «Алексеев». «Это тот, что у Сиднева?» Представляете?! Абакумов помнил, что некто Алексеев у Сиднева в оперцентре работает! Скольких же он вообще знал? «Ну хорошо, и зачем ты туда поедешь? Мы его сюда отзовем, найдем ему место — и работайте на здоровье, и женитесь на здоровье!» — он мне говорит. Он так спокойно говорит, а я слушаю и не знаю, как это и чего и во что выльется.

— Как я понимаю, у вас тогда еще особого желания выходить замуж не было?

— Не было. Вот я хотела определиться. «Я же в коммуналке живу, — говорю, — у нас одна комната, нас столько-то — сестры, мама. Куда же?» — «Дадим жилье, квартиру дадим!» — он мне говорит. Все-таки я попросила: «Разрешите, я в отпуск поеду? Я только в отпуск съезжу — и все». — «Ну ладно, скажи в кадрах, что я разрешил».

— Почему же Виктор Семенович так легко вас отпустил?

— Да не нужна я была ему, честно говоря! Но и человек он был, как я сказала, заботливый. И не знала я тогда, что вижу Абакумова в последний раз. Позвонил мне Алексеев: «Скажи в кадрах, что ты с завтрашнего дня в отпуске. Утром придет за тобой машина, отвезет на аэродром».

— Так все просто?

— Оказалось, что да. В кадрах удивились, когда я сказала, что Абакумов мне разрешил, и спросили: «Интересно, а как это ты мыслишь поехать?» — «А что такое?» — «Но у тебя документов нет. И две границы — как ты переберешься через две границы?» Я об этом и не подумала. Но самолет был не гражданский — Алексеев дружил с летчиком Серова, будущего председателя КГБ, — такой был Василий Иванович Тужлов, — поехала, встретили, вот и все. А на следующий день пришел человек, сказал, что «наш начальник вас хорошо знает», и предложил поработать. Пожалуйста!

— «Рабочий отпуск», как это теперь называется…

— Наверное. И отпуск этот очень затянулся. А потом приехал Абакумов, он баллотировался куда-то, но куда — не знаю, и мы не виделись. У Сиднева он спросил: «Кайтесь, кто прячет мою стенографистку?! Ведь полгода уже прошло — хватит, хватит!» То есть он полгода не трогал меня… Уехала — ну и до лампочки, не ахти как я и нужна была.

— Как понимаю, к Абакумову вы уже не вернулись?

— Да, по возвращении из Германии нас — ни меня, ни мужа — в центральный аппарат почему-то не пустили, направили в Московское управление. Вскоре Виктор Семенович стал министром госбезопасности СССР, а мы переехали в областной тогда город Великие Луки — в территориальное управление МГБ.

— Арест Абакумова в 1951 году вас как-то коснулся?

— По счастью, никак! Подробности этого я узнала из печати, а больше я ничего не знала. Но теперь мне известно, что по архивным материалам разыскивали всех, с кем Виктор Семенович когда-то общался, — не просто его связи устанавливали или что, а вообще всех, с кем он общался. Почему же меня не искали? Не знаю! Ведь где-то было мое личное дело, где-то приказ был. А может, просто не нашли? Когда я в Германию уехала — личное дело туда, разумеется, не посылали, я была в отпуске. Потом фамилию сменила. В общем, не знаю!

— Как потом сложилась ваша судьба?

— Службу так и закончила младшим лейтенантом — после того, как умер Сталин, армию сокращали на 600 тысяч, и в основном за счет женщин-военнослужащих. До 20 лет, до пенсии, не хватило 30 дней. Работала. Ну а в последнее время, как вы знаете, фронтовикам дважды присваивал звание, и я теперь старший лейтенант в отставке.

Заканчивая свой рассказ про Виктора Семеновича Абакумова, я скажу так: он любил и людей, и свою работу, и вообще любил жизнь.

«Исповедь перед казнью»

Сегодня мало кого удивишь воспоминаниями бывших сотрудников спецслужб, на страницах своих книг рассказывающих о событиях неожиданно быстро завершившейся эпохи — за постсоветские годы изданы сотни томов об истории органов государственной безопасности, стоявших на страже державы. Тем не менее иногда появляются работы, заслуживающие особого внимания. Среди них, несомненно, книга генерал-майора в отставке Вячеслава Кеворкова, много лет проработавшего в КГБ, — «Исповедь перед казнью» (М., 2005).

Эта документально-художественная повесть основана на воспоминаниях капитана Ивана Елисеева, сотрудника Следственной части по особо важным делам Министерства госбезопасности СССР, о событиях начала 1950-х годов, когда советские номенклатурные кланы сошлись в ожесточенной схватке за право выдвинуть из своих рядов преемника Сталина. Основное действие происходит в центральном аппарате МГБ, которое в 1946 году возглавил генерал-полковник В. С. Абакумов, руководивший в период Великой Отечественной войны военной контрразведкой.

Ныне эта фамилия мало что говорит большинству из наших сограждан, а между тем Виктор Семенович — личность незаурядная. Под его руководством «Смерш» НКО СССР сумел фактически нейтрализовать военную разведку нацистской Германии — абвер, нанес ощутимые удары другим гитлеровским спецслужбам, благодаря чему Абакумов заслуженно пользовался авторитетом среди профессионалов, даже после его преждевременной смерти.

Он оказался в самом центре внутрипартийных интриг, начавшихся после того, как 31 августа 1948 года неожиданно умер от инфаркта член Политбюро, секретарь ЦК ВКП(б) А. Жданов, считавшийся второй фигурой в советском руководстве. Вскоре последовало дело «ленинградской группы» (главные фигуранты — член Политбюро ЦК, первый заместитель председателя Совмина СССР Н. Вознесенский, секретарь ЦК А. Кузнецов, председатель Совета Министров РСФСР М. Родионов и первый секретарь Ленинградского обкома и горкома П. Попков), завершившееся расстрелом обвиняемых 1 октября 1950 года. В то же время со сцены публичной политики неожиданно исчезает сам Сталин — вторую половину 1950 года характеризует длительное и странное «затворничество» вождя (со 2 августа до 22 декабря) — возможно, из-за нового инсульта.

16 февраля 1951 года появляется постановление Политбюро ЦК ВКП(б), в соответствии с которым председательство на заседаниях Президиума Совета Министров СССР и его бюро было возложено поочередно на заместителей председателя Совмина Н. Булганина, Л. Берия и Г. Маленкова. Более того, им было разрешено издавать постановления и распоряжения Совмина «за подписью председателя Совета Министров СССР Сталина И. В.» — словно вождь был недееспособен. Трех «кремлевских аксакалов» — Молотова, Микояна и Кагановича — вывели из бюро Президиума Совмина, где в соответствии со сталинской моделью управления решались важнейшие вопросы внешней и внутренней политики, тем самым лишив их возможности влиять на формирование политики государства.

В этой очень сложной и запутанной ситуации и приходилось трудиться Абакумову и его подчиненным. Одним из наиболее «взрывоопасных» направлений работы чекистов было выполнение указаний ЦК о борьбе с различными «националистическими уклонами».

Все началось уже вскоре после войны: в 1948 году появилась записка в ЦК партии М. Шкирятова, возглавлявшего Комитет партийного контроля (КПК) при ЦК, и министра госбезопасности Абакумова о проверке КПК сведений о связи жены Вячеслава Молотова Полины Жемчужиной с «еврейскими националистами», что привело к ее исключению из партии и аресту.

Тем временем МГБ укрепляют очередным «партийным выдвиженцем» — заведующим отделом административных органов В. Макаровым, назначенным в 1950 году заместителем Абакумова по кадрам. Тогда же в Центральный Комитет на должность завотделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов переводят С. Игнатьева, уполномоченного ЦК по Узбекистану, который вскоре и сыграет роковую роль в судьбе министра госбезопасности.

11 июля 1951 года было принято постановление ЦК «О неблагополучном положении дел в МГБ». Абакумова, в частности, обвинили в смерти до завершения следствия Я. Этингера — сотрудника лечебно-санаторного управления Кремля и личного врача Берии. Должности министра Виктор Семенович лишился еще 4 июля, а 12-го, после принятия постановления, — свободы.

9 августа Игнатьев, осуществлявший срочную проверку МГБ, становится министром госбезопасности СССР и тут же дает санкцию на применение мер физического воздействия к Абакумову и другим арестованным сотрудникам МГБ.

Смерть вождя победитель абвера пережил в тюремной камере, подвергаясь жестоким избиениям, но освобожден новой властью он не был. Абакумова, слишком много знавшего о «темных пятнах» в биографиях членов Политбюро и их причастности к репрессиям, расстреляли в декабре 1954 года, во времена правления Хрущева — Маленкова. Многие обстоятельства его ареста до сих пор не ясны, равно как и мотивы Сталина, поддавшегося на уговоры своих соратников, ненавидевших министра госбезопасности за его осведомленность и независимое поведение. В деле Абакумова, как говорится в книге Кеворкова, около ста томов, и оно остается засекреченным по сей день.

«— Товарищ Первый секретарь ЦК КПСС, докладывает прокурор Руденко. Ваше указание выполнено.

— Какое указание? — раздраженно спросил Хрущев.

— В 12 часов 15 минут, то есть шесть минут назад, приговор по делу бывшего министра госбезопасности Абакумова приведен в исполнение.

Хрущев поплотнее прижал трубку к уху и привстал в кресле.

— Очень хорошо, поздравляю, подробности доложишь позже».

Из повести Вячеслава Кеворкова «Исповедь перед казнью».

На этом историческом фоне борьбы за власть и интриг автор повести рассказывает о событиях в центральном аппарате МГБ в начале 1950-х годов. Главный антигерой повествования — «злой карлик» Михаил Рюмин, старший следователь Следчасти по особо важным делам МГБ, отличавшийся склонностью к зверским избиениям заключенных. Кеворков утверждает, что, когда Рюмин, работая в Архангельске, выбил из невинного человека признания о «сотрудничестве с английской разведкой», эта фальсификация стала известна Абакумову.

Правда, несколько нелогичным выглядит утверждение автора, что за эту фальсификацию Абакумов — сам, как известно, не отличавшийся либерализмом, — устроил Рюмину жесткий разнос, заявив следователю, что с его методами работы ему не место в органах госбезопасности. Как же тогда такой субъект вскоре мог быть назначен в центральный аппарат МГБ тем же Абакумовым?

Кеворков приводит неизвестные подробности биографии Рюмина, ставшего при поддержке члена Политбюро и секретаря ЦК партии Георгия Маленкова заместителем министра и начальником Следственной части МГБ. Рюмин имел образование всего восемь классов, его отец торговал скотом и держал харчевню, отец жены воевал в Гражданскую у Колчака, а его сестра и ее муж, связанные с криминальным миром, часть жизни провели за решеткой…

К достоинствам книги Вячеслава Кеворкова можно отнести объективное изображение двух знаковых фигур того исторического периода — Абакумова и Берии. Надо отметить, что даже сегодня это требует немалого гражданского мужества — в общественном сознании и в исторической науке по-прежнему доминируют негативные оценки этих руководителей службы госбезопасности. Однако представлять их однозначными злодеями — большое упрощение, что не позволяет правильно понимать то сложное и противоречивое время.

Кеворков, еще раз подчеркнем, постарался непредвзято подойти к оценке Абакумова, немало сделавшего для нашей победы в Великой Отечественной войне и обеспечения безопасности СССР в первые годы холодной войны. Автор не идеализирует, но и не демонизирует его. Удачно используя не так часто встречающийся прием исповеди героя, писатель рисует Абакумова как мужественного и трезво мыслящего человека того жестокого времени. Представляется, что главная цель автора — попытаться поднять в общественном сознании вопрос о необходимости нового прочтения событий начала 1950-х годов и беспристрастной оценки их непосредственных участников. Личная трагедия многих из них состояла в том, что они, достигнув номенклатурных высот, оказались вольно или невольно вовлеченными в тот смертельный водоворот борьбы за высшую власть, где проигравших или ставших ненужными игроков с беспощадной неизбежностью ожидает небытие.

В повести Абакумов предстает убежденным сторонником Сталина — даже пройдя все круги тюремного ада. На допросе он говорит следователю Елисееву: «Его величие в том, что он никогда не делил ответственность с кем-либо. Он все брал на себя. Это, понимаете ли, гранитная глыба. Еще одну такую Россия сможет родить не раньше чем через сто, а может быть, и двести лет».

Возможно, именно преданность вождю и сгубила Виктора Семеновича. Членам Политбюро, готовящимся к «новому политическому сезону» после неумолимо приближающейся смерти правителя, не нужен был волевой и жесткий шеф госбезопасности — высшей партийной номенклатуре требовался во главе органов «свой» человек. Им и стал Игнатьев, при котором в МГБ сразу пришло немало выходцев из партийного аппарата. Не без участия Игнатьева поменяли даже начальника охраны Сталина генерала Власика, а также коменданта Кремля и руководителя личного секретариата правителя Поскребышева.

Михаил Рюмин представлен в повести главным инициатором «дела врачей-вредителей», хотя это и не совсем верно. Этого тщеславного, но недалекого подполковника просто умело использовали «в темную». Главными инициаторами организации репрессий на фронте борьбы с «еврейским национализмом» надо все же считать Маленкова и Игнатьева. Предполагается, что именно в кабинете Игнатьева, под диктовку «старших товарищей», Рюмин и написал донос Сталину на министра госбезопасности. Кстати, провокационному «делу врачей» предшествовало другое расследование, касающееся Еврейского антифашистского комитета, руководители которого после войны стали уже не нужны для поддержания контактов с мировыми финансовыми кругами.

Роковую роль в судьбе Абакумова сыграл и Хрущев, стремившийся быть в «передовиках» среди партруководителей 1930-1940-х годов по числу выявленных «врагов народа», а после смерти Сталина сделавший все, чтобы замести следы своей причастности к репрессиям. Кстати, во времена его правления из архивов ГБ исчезли многие документы, которые сегодня помогли бы пролить свет на запутанные события последних лет жизни Сталина.

В книге, к сожалению, есть неточности и оговорки, вызванные, очевидно, спешкой при ее подготовке. Так, Маленков стал главой правительства только после смерти Сталина, а при жизни вождя был заместителем предсовмина и секретарем ЦК. Берия в 1954 году не мог досиживать «последние дни в ожидании расстрела», так как был расстрелян в декабре 1953-го. Игнатьев пришел на должность министра с поста завотделом, а не секретаря ЦК..

Думается, что вряд ли у Рюмина была возможность «день и ночь» беспрепятственно копаться «в архивах госбезопасности, обращая особое внимание на дела и бумаги, под которыми стояла подпись Абакумова», и тем более снимать фотокопии. У профессионалов, знающих жесткий порядок работы с архивными документами в спецслужбах, это утверждение не может вызвать ничего, кроме улыбки. То же касается и эпизода, когда Елисеев заявляет замминистра госбезопасности Рюмину, что не согласен с решением об аресте патологоанатома Федорова. Сколько бы оставался на свободе честный капитан, заяви он в те времена подобное, пояснять, наверное, нет необходимости.

Но думается, что эти огрехи в целом не снижают исторической ценности книги, которая способствует восстановлению исторической Истины.

Дмитрий ДОНЦОВ

«И воевали хорошо, и службу несли честно…»

Наш собеседник — генерал армии Махмут Ахметович Гареев, президент Академии военных наук, доктор военных наук, доктор исторических наук.

— Махмут Ахметович, пусть не покажется Вам наивным вопрос, но для чего вообще нужна военная контрразведка? Известно ведь, что было и есть немало активных и убежденных сторонников ее упразднения. Спрашиваю вас и как ученого, и как военачальника с громадным боевым и жизненным опытом…

— Как же быть армии без контрразведки? Под тем или иным названием, в той или иной форме контрразведка существовала всегда и во всех армиях. Вот я недавно прочитал очень интересную книгу якутского писателя Николая Логинова — «По велению Чингисхана». Помимо всего, там рассказывается, что Чингисхан — да и не только он, но и другие племена, которые с ним боролись, — обязательно имел таких людей, которые выявляли чужих среди своих.

— То есть контрразведка фактически существовала уже в XU-XIII веках?

— Она всегда существовала — сколько существует человечество. Ведь люди во все времена между собой враждовали, и противник всегда старался узнать, что у тебя делается, а для этого — проникнуть в твой стан. Так что контрразведка существует столько, сколько происходит борьба племен, сколько человечество воюет.

— Но если история объективно доказала необходимость существования этой спецслужбы, почему же тогда вокруг нее периодически возникают споры?

— Вы сами сказали: «спецслужбы» — то есть нечто особенное, отличное от всего другого. А потому известно немало примеров, причем в разных странах, когда органы безопасности выходили, скажем так, за пределы своего назначения. Вспомните, сколько обвинений — особенно во времена «перестройки» и несколько позже — было в адрес наших спецслужб! Но ведь без них в Советском Союзе обойтись было невозможно.

Да, Дзержинский говорил о людях «с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками». Этот девиз очень правильный: это идеал, к которому действительно надо стремиться сотрудникам спецслужб. Я не знаю, может быть, и Дзержинский к этому действительно внутренне стремился, но ведь и у него не всегда получалось — «с холодной головой» и даже «с чистыми руками». Почему? Вы оцените обстановку в стране. Все-таки к началу 1941 года еще и двадцати лет полных не прошло, как закончилась Гражданская война, произошел полный перелом в жизни людей. А что такое Гражданская война? Это когда одна часть общества выступала против другой. В такой войне важнейшим условием успеха становится борьба за людей, а потому самым естественным является стремление проникнуть друг к другу, переманить противника на свою сторону.

— А для этого необходимо было тем или иным — в принципе любым — путем убедить противника в своей правоте, так?

— Вот именно! Так что после войны наше общество было взбаламучено, и что бы ни говорили, но в 1930-е годы классовая — или, точнее, идеологическая — борьба не только продолжалась, но и действительно обострялась… Сейчас, правда, говорят, что все те, кого арестовали или расстреляли в 30-е годы, — все они пострадали или погибли невинно. Конечно, были и перегибы, и субъективные моменты. Были ошибки и злоупотребления: ведь и в контрразведке разные люди работать могут, и некоторые приходят туда исключительно за тем, чтобы реализовать свои тайные замыслы, удовлетворить какие-то собственные амбиции. К тому же противник всегда стремился внедрить в контрразведку своих людей. Как наша разведка стремилась проникнуть в спецслужбы, так и «у них» были в наших органах свои «Штирлицы».

Но все-таки не «кроты» или карьеристы определяли «погоду» — обстоятельства были гораздо более серьезными!

Однако теперь, по утверждениям иных «историков», получается, что в нашей стране как будто бы не было ни воров, ни бандитов, ни шпионов. А вы почитайте воспоминания того же Бориса Савинкова, да и других, кто против нас, против Советского Союза, работал! Ведь работали и наши белоэмигранты, и немецкие разведчики, и англичане, и американцы, и многие другие, кстати, и китайцы, а особенно активно — японцы…

— Характерно, что теперь усилия работавших против СССР разведок подаются как борьба против «империи зла». Между тем шпионаж против России для всех этих стран является традиционным — они работали по этому направлению и до Советского Союза, и в «постсоветские» времена.

— Вы правы. Можно ведь вспомнить, что японская разведка до того дошла, что после Цусимского сражения большая группа студентов Петербургского университета вдруг написала письмо микадо, японскому императору, с благодарностью за то, что он отстаивает какие-то дорогие им ценности. Это сейчас уже стало известно: сами японцы пишут, сколько за это денег было уплачено, как этих студентов переманили и так далее.

— Ну да, в 1960-1970-е годы у нас тоже такие «подписанты» были.

— Да, работа «с той стороны» не прекращалась и не прекращается, и вся эта скрытая борьба за людей, за влияние на них, за узнавание и за сохранение секретов — важнейшая часть общей борьбы. А ведь у тайной войны свои особенности и законы.

Так что если взять существо, отбросить некоторые крайности и издержки этой деятельности, то контрразведка во все времена занималась делом полезным и нужным. Насколько эффективно — другой вопрос. Ведь, например, в 1990-е годы оказалось, что очень многие люди, которые работали в партийных органах, были, так сказать, «письменниками», занимались идеологической работой и нас упрекали в недостаточной идейности, стали «перевертышами», которые враждебно относились и до сих пор относятся к своей стране, к своему государству. Так что не сочтите мою мысль крамольной, но я думаю: есть основания не только упрекать наших контрразведчиков в том, что они что-то делали несправедливо, но и в том, что они упустили немало явных врагов и откровенно недоработали. Не так ли?

— Если говорить применительно к конкретной обстановке, то это так. Однако к военной контрразведке, о которой мы с вами сейчас беседуем, эта претензия относится меньше всего. Армия во все времена была элитарной частью общества, а потому разного рода предателей, по которым и работает военная контрразведка, там было гораздо меньше, нежели в иных структурах нашего общества. Зато во время войны именно Вооруженные силы представляли наибольший интерес для агентурного проникновения противника. Как фронтовик вы знаете об этом не понаслышке…

— Действительно, сейчас уже стали достаточно известны широкие масштабы разведывательной и подрывной работы, которую проводил противник и во время войны, и в ее преддверии. Работа различных разведок, прежде всего германской и японской, а также ряда других союзных «странам оси» государств, была поставлена в широких масштабах. Основная ставка при нападении на СССР делалась именно на внутренний разлад, на межнациональные розни. Ну а задачей нашей военной контрразведки было, конечно, защитить секреты, предотвратить влияние агентуры и вербовку наших людей, распознать врагов, которые в своей среде находятся.

— Насколько эта задача была выполнена? Можно ли считать, что, как утверждают некоторые авторы, немецкая разведка на Восточном фронте вообще ничего не смогла сделать?

— Согласитесь, что если подрывная работа в широких масштабах у немцев во время войны не получилась, то все-таки кое в чем они и преуспели. Хотя бы в том, что столько людей во власовской армии оказалось. Но в целом я считаю, что органы контрразведки во время войны со своей задачей справились.

— Конечно, во время войны вам приходилось встречаться с военными контрразведчиками, с сотрудниками органов «Смерш». Что вы можете рассказать об этих людях? И как, кстати, относились к ним в войсках?

— Прежде всего отмечу, что среди военных контрразведчиков было много очень самоотверженных людей. Я сейчас, к сожалению, фамилии не помню, но когда я еще в батальоне был — в 120-й, потом 50-й лыжной бригаде, был у нас представитель Особого отдела, старший лейтенант. Так он с нами и в атаку ходил, и при выполнении всех боевых задач был в самых опасных местах. Ему часто приходилось бывать даже там, куда и мы не ходили. В общем, эти люди в подавляющем своем большинстве и воевали хорошо, и службу несли честно.

Надо еще отметить, что они, в основном те из них, кто в старшем звене работал, в той или иной степени участвовали и в планировании боевых операций, особенно с точки зрения того, чтобы хорошо преподать противнику дезинформацию или скрыть от него нашу информацию. По этим вопросам с ними советовались, ну и сами они активно участвовали и большую пользу приносили.

— Можете привести пример?

— Насколько я знаю, именно по предложению военных контрразведчиков еще в 44-м году, когда война на западе продолжалась, было принято решение возвращать на Дальний Восток некоторые дивизии, которые пришли оттуда в начале войны. В частности, с Карельского фронта, где во второй половине 44-го года боевые действия уже завершились. Первые из этих дивизий, возвращавшихся на Дальний Восток, встречали торжественно, с цветами, и вряд ли кто понимал, что на самом деле это идет переброска войск в преддверии будущей войны с японцами. Потом туда и другие дивизии перебрасывали, но уже не столь торжественно, не так очевидно… Таким образом, под прикрытием этого возвращения была достигнута внезапность начала наших военных действий, что имело решающее значение в успешном проведении Маньчжурской стратегической операции.

— Теперь-то известно, что для японцев ее начало явилось большой неожиданностью…

— Но, возвращаясь к вашему вопросу, опять-таки повторю, что люди разные бывают, в том числе и среди контрразведчиков. Были и такие, которые страдали излишней подозрительностью, занимались «дежурными» придирками. Вообще, чтобы быть хорошим контрразведчиком, надо быть хорошим психологом. Сотрудник контрразведки должен сам все уметь разглядеть и понять, потому что всякое недоверие, излишнее пристрастие в этих делах — оно оскорбляет людей. Вообще, нужно помнить, что работа контрразведки деликатная, ведь порой судьбы людей ломаются из-за того, что какие-то сведения подаются неправильно.

— Вам приходилось сталкиваться с такими моментами?

— Конечно. Но, знаете, дело усугублялось тем, что во время войны за, так сказать, благонадежностью людей наблюдала не только военная контрразведка. Этим занимались и политорганы, и органы прокуратуры, и трибуналы, а также еще партийные и комсомольские организации. А во всех этих партийно-политических и прочих организациях было немало людей типа Мехлиса. Честно говоря, сегодня даже удивляться приходится, как это наши командиры выдержали такое количество надзора над собой.

— Это как понимать?

— Вот, смотрите, в 43-м, 44-м году я был начальником оперативного отдела бригады, дивизии. Всегда находился около командира соединения, на передовом командном пункте, и сколько таких командиров перед моими глазами прошло! Но вспоминаю, что ни один из них просто не осмеливался сказать, что он сейчас приляжет отдохнуть на два или три часа, что он пошел помыться или покушать. Поэтому в таких случаях командир дивизии говорил: «Сиди у телефона, скажи, что я ушел на передовую». Мы так и говорили: «Ушел на передовую». Кстати, в первые дни войны командиры отдыхали только украдкой, словно бы вообще не имея права ничего этого делать. Мол, как это: идет война, а он — спит? Но ведь не может человек выдержать совершенно без сна больше двух-трех суток! Однако у нас никак этого не могли понять.

— Думаю, это все же политорганы так старались… Военная контрразведка занималась реальной бдительностью.

— Знаете, тут тоже должны быть свои пределы. О результатах излишней подозрительности можно судить на примере Анвара Садата, президента Египта. Я приехал туда в 1970 году, как раз когда Насер скончался и Анвар Садат пришел к власти. Он тогда приказал: оружие сухопутных войск охранять военно-морскому флоту, оружие военно-морского флота — ВВС и ПВО… Эта подозрительность, тотальный надзор довели до того, что сами же солдаты Садата и убили! Так что до крайностей, до чертиков никогда нельзя доводить даже хороший контроль. Хотя всем понятно, что контроль в войсках нужен.

— Махмут Ахметович, а сами вы во время войны вражеских агентов видели?

— Ну, как сказать — вражеских агентов? Помню, при мне в Белоруссии, в районе Молодечно, арестовали двух человек, которые были в партизанском отряде, а на самом деле они работали на немецкую разведку. Но, чем все это кончилось, я не знаю. Зато при подготовке Маньчжурской операции я повидал их предостаточно. Кстати, там наша разведка в основном опиралась на китайцев, а среди них, к сожалению, было много людей, которые на самом деле оказывались агентами-«двойниками», работавшими и на нас, и на японцев. Так что многие данные, которые они давали, потом не подтвердились. Военные контрразведчики разоблачали таких «двурушкников».

С военными контрразведчиками пришлось мне встречаться и в Афганистане. Хотя в тот период советских войск в ДРА уже не было, только небольшая группа военных специалистов работала, но обстановка была очень сложная, и контрразведчики выполняли очень важные и ответственные задачи.

— То есть — возвращаюсь к ранее заданному вопросу — военнослужащие понимали необходимость деятельности органов военной контрразведки? Ведь если сейчас посмотреть иные телефильмы, то даже «человеческого лица» у сотрудников «Смерша» не разглядишь…

— Действительно, в пресловутом «Штрафбате» и некоторых других фильмах контрразведчиков изображают в виде каких-то зверей, что создает у молодежи превратное представление. Но фронтовики этому не верят! Вы же понимаете, что если бы не помощь личного состава боевых подразделений, то сотрудники «Смерша» мало что могли бы сделать. Не нужно рассуждать, как сейчас любят, о каком-то «стукачестве», «доносительстве»: каждый честный, хороший, верный данной присяге военнослужащий был заинтересован в том, чтобы среди нас не было случайных, а тем более злонамеренных людей, которые будут стрелять нам в спину и выдавать наши секреты противнику.

В том, что солдаты и офицеры помогали контрразведчикам, сказывалось и их патриотическое воспитание, и то, что большинство из работников контрразведки умели расположить к себе людей, убедить их в том, что выявлять врагов, чужих людей, обеспечивать бдительность и сохранять тайны — это наша общая задача, а не забота одних только контрразведчиков. Поверьте, во время войны без сохранения тайны вообще ничего нельзя сделать.

— Махмут Ахметович, сегодня мы поздравляем военных контрразведчиков с юбилеем. Что можете вы им пожелать в этот день?

— Чтобы они и сегодня продолжали те лучшие традиции, которые во все времена были у наших военных контрразведчиков. Ну а от того, что было. наносного, — от этого надо отказываться!

«О долге и чести замолвите слово»

Строго отобранные книги с дарственными подписями стоят у меня на специальной полке. Все тома в основном о войне. Той, Великой Отечественной. И среди дорогих талантливых имен есть книги и Владимира Богомолова: повести «Иван» и «Зося», роман «Момент истины («В августе сорок четвертого»), рассказы. Они не очень впечатляют местом на полке, но поражают тиражами, местом в душах людей.

Богомолов редкий как писатель и редкий как человек. Неподкупный, «чокнутый» на правде и порядочности. Окончив всего семь классов, он сам себя образовал. Удивлял всех работоспособностью, энергией. Друзья шутили, что от прикосновения к его руке сами собой загорались спички.

Уже полгода, как нет Владимира Богомолова среди нас. Он умер внезапно, как солдат, бегущий в атаку.

— Я пришла утром ему укол делать, а он лежит в своей излюбленной позе — ладонь под щекой — и уже не дышит, — сказала мне Раиса Александровна, жена Богомолова, врач, кандидат медицинских наук. — Во сне скончался, никому не мешая и не досаждая. Как жил, так и умер…

Мне посчастливилось долгие годы близко знать Владимира Осиповича, бывать у него дома. Месяца за два до его смерти мы беседовали с ним на разные темы. Я нашел свои записи и пометки. До сих пор гудит у меня в ушах его твердый поставленный голос.

— Спешу поздравить вас, Владимир Осипович, с сотым изданием «Момента истины». Пресса хоть и скупо, сквозь зубы, но заметила это большое событие в литературе…

— Для теперешнего времени дело обычное. Газеты, радио, телевидение с шумом раскручивают недокормленных, якобы обиженных старой властью бездарей, а то и откровенных прохиндеев, перебежавших из комсомола к демократам. Их напыщенные физиономии заполняют все экраны, а писателей, которых почитает и знает народ, на порог студий не пускают. Я уж не помню, когда последний раз видел в телевизоре, к примеру, Василия Белова, Валентина Распутина, Юрия Бондарева, Виктора Бокова. Нельзя художников делить на своих и чужих, по религиям и партиям. Так мы долго гражданское общество не построим.

— Но вам, выражаясь иностранным словцом, паблисити в общем-то и не требовалось. Ваши вещи, как тяжелый танк, прорывают все преграды, забираются на самые высокие высоты. Это же неслыханно: сто изданий выдержал роман! А его все печатают и печатают. Даже при нашем диком рынке. Он стал как бы учебником, настольным пособием в десантных войсках, в спецслужбах, в антитеррористических подразделениях. Некоторые специфические выражения перекочевали из романа в повседневную армейскую жизнь. Полмира читает «Момент истины», «Ивана» и «Зосю». Киноэкран подхватил все ваши произведения. У вас, Владимир Осипович, всегда так гладко дело шло?

— Как бы не так! Никакой глади не было. «Ивана», например, в пух и прах раздолбал именитый редактор из «Художественной литературы». Он обнаружил в «Иване» влияние Ремарка, Хемингуэя и Олдингтона, о котором я даже не слышал. И в заключение вынес приговор: эту вещь никто и никогда не напечатает. Другой бы при такой авторитетной рецензии запил бы или сжег рукопись к чертовой матери. Ведь «Иван» был первым моим литературным произведением. Но я не сдался! Я верил в своего Ивана!

— Вообще-то после «Сына полка» Катаева писать о детях на войне было рискованно…

— Я знал это. Могли сказать, что писатель, мол, повторяется, чиновников в издательствах было немало.

— А, кстати, как возник у вас этот «Иван»? И как вы добиваетесь почти документальной точности, доверительности? Может, у всех ваших героев есть прототипы?

— В какой-то степени есть, конечно. Ведь я служил в полковой пешей разведке. Был командиром взвода и ротой командовал, много всего перевидал, в том числе и таких мальчишек, как Ваня.

— Я слышал от одного генерала, что Богомолов, мол, в «Смерше» служил, это, мол, из романа видно: уж очень все точно схвачено, даже шифровки почти подлинные…

— Нет-нет, я в разведке служил, а «Смерш» знал, конечно. И людей его знал. Мы же рядом были, глаз «Смерша» за нами, разведчиками, особенно был пристальным: мы же по тылам шастали. А роман сочинен — это же художественное произведение. И «Иван» тоже. Я написал его, можно сказать, со зла. Меня коробило от множества нелепейших несуразностей, когда я читал военную прозу. А читал я много. Вернулся из армии с двумя ранениями и контузией, был инвалидом, получал небольшую пенсию. Ни специальности, ни образования. Ведь на фронт я ушел совсем мальчишкой, добровольно, прибавив себе два года возраста, за своими дружками побежал. Хватил лиха под завязку. После Германии побывал в Маньчжурии, на Сахалине, на Камчатке. Армию любил и хотел в ней остаться, но меня обидели несправедливостью. Так вот, начитавшись книг о войне, стал и сам писать…

— Но ведь какое-то творческое зерно прорастало в душе? Может, на фронте писали, в школе?

— Только думал, но не писал. Писать побаивался: образования нет. Потом преодолел этот барьер.

— Откуда у вас такая закаленная сталь в характере? Вы не согнулись перед цензурой, перед Главупром и ЦК. Ведь из «Момента истины», как вы в прошлый раз рассказывали, хотели две главы выбросить и сцену со Сталиным…

— Меня дед воспитывал. С малых лет. Он получил Крест на японской войне 1904 года, а с германской пришел полным Георгиевским кавалером. Мы жили в Подмосковье, в деревне. На всю жизнь запомнились мне его слова: не угодничай, не подлаживайся и никого не бойся. Не давай себя в обиду. Пусть лучше тебя убьют, чем унизят!

— Я помню, как вас заочно хотели принять в Союз писателей. На московском секретариате кто-то сказал: да у него всего две повестушки — «Иван» да «Зося», тут с пятью романами в очереди стоят…

— Мне передавали. Потом за меня хлопотали Щипачев, Соболев, Симонов, Бондарев, Смирнов.

— Сергей Сергеевич Смирнов дал в «Правде» большую рецензию на «Момент истины». По тем временам это было высшей похвалой.

— Он настойчивее всех звал меня в Союз писателей, но я так и не пошел. Мне неприятны были «живые классики», часто издающие собрания сочинений, которые пылились в библиотеках.

— Вы всей душой любили армию, в которой воевали и служили. А что вы думаете о современном воинстве?

— Переживаю за современную армию. На днях встретил на улице молоденького лейтенанта и хотел поставить его по команде «смирно»: патлатый, фуражка набекрень, брюки помяты, глаза с утра осоловелые…

— Но ведь хрестоматийный поручик Ржевский тоже с утра был слегка пьян и трех рублей у него не хватало…

— Тот легендарный поручик два раза в день, между прочим, брился и мундир на нем сидел идеально. А что касается трех рублей, то у нашего лейтенанта их не хватает не только с утра, но и в обед, и вечером. Офицеры обнищали. Это позор! Стесняются форму носить. Так и хочется крикнуть военному начальству: о долге и чести замолвите слово!

— Наши крутые радикалы через губу произносят слово «патриотизм», некоторые чиновники и губернаторы не хотят вставать при исполнении Гимна Отечества. Что вы на это скажете, дорогой Владимир Осипович?

— То, что я скажу, «Красная звезда» не напечатает. Давайте лучше чай пить, я заварю его по-маньчжурски.

— Последний стандартный вопрос: когда раскроем ваш новый роман?

— Он в основном готов. Подчищаю, убираю длинноты. Название сложилось: «Жизнь, иль ты приснилась мне?»

— Конечно, там будет война…

— И война, разведка и контрразведка, армия и современность. Десять лет этому отдано.

Юрий ГРИБОВ

На страже безопасности Советской державы

Ветераны вспоминают

Со Сталиным на борту

Эта командировка состоялась в июне 1949 года. К тому времени из Италии через Средиземное море в Севастополь был перегнан своим ходом небольшой штабной корабль, ранее принадлежавший немецкому гроссадмиралу Денницу. Командованием нашего Военно-морского флота и Министерством госбезопасности СССР было принято решение этот корабль переоборудовать и подготовить для обслуживания И. В. Сталина в период нахождения его в очередном отпуске на Черноморском побережье — к сентябрю.

Передо мной была поставлена задача совместно с начальником особого отдела Черноморского флота генерал-майором Сысоевым сформировать команду корабля, подобрать надежного и высококлассного командира корабля. Всю эту работу предстояло завершить к 15 августа.

По прибытии в Севастополь я сразу включился в работу, принимал участие в личных беседах с отбираемыми людьми, а отобрать надо было более ста человек, контролировал ход проверки отобранных. Одновременно вместе с генералом Сысоевым подыскивал командира корабля в звании от капитана 3 ранга до капитана 1 ранга.

Капитан 3 ранга, под командой которого перегонялся корабль на Черноморский флот, вначале не рассматривался в качестве кандидата, поскольку его отец в 1938 году был осужден на 10 лет лагерей по ст. 58 ч. II. Но этот офицер прекрасно себя зарекомендовал при перегонке корабля в сложных погодных условиях, в штормах.

Изучив с генералом Сысоевым личные дела всех возможных кандидатов в командиры, мы не смогли выбрать лучшего.

Решили познакомиться поближе с капитаном 2 ранга, который годом ранее был командиром небольшого корабля, обслуживавшего И. В. Сталина во время отпуска. При встрече он довольно подробно и интересно рассказал, как ему довелось обслуживать руководителя государства. А потом снял флотскую фуражку и сказал: «Посмотрите, это тогда я стал седым». Причиной были огромная ответственность за порученное дело и постоянная тревога.

Он рассказал, что в один из дней, имея хороший прогноз погоды, они на маленьком суденышке вышли далеко в море. Внезапно изменилась погода, поднялся ветер, и они еле добрались до побережья. Когда подходили к причалу, шторм усилился и он, командир, никак не мог пришвартовать свою «шаланду», боялся аварии. При очередном заходе к нему подошел Сталин, положил руку на его плечо и сказал: «Давайте причаливать — что будет, то будет». Тогда он смелее двинул судно к причалу и прекрасно его пришвартовал. Сталин снял со своей руки часы и вручил их командиру. Офицер показал нам эти часы и тут же отказался от нашего предложения принять под свое командование новый корабль такого же назначения.

Время шло, а вопрос с подбором командира корабля не решался. Я склонялся к назначению на ответственную должность офицера, который перегонял корабль из Италии. Он был из семьи потомственных моряков, классный специалист, удивительно обаятельный и порядочный человек. Познакомился со следственным делом его отца и никакой реальной его вины не нашел. Составил об этом справку. С моим предложением согласились.

Как мне потом стало известно, отобранный нами командир понравился Сталину. Он прекрасно справлялся с ответственным поручением, досрочно получил очередное воинское звание и памятный подарок лично от Сталина. Выходит, мы не ошиблись.

В. ЛЕОНОВ

Не в золотишке дело

В мае 1961 года я был назначен старшим оперуполномоченным особого отдела КГБ при Совмине СССР по 55-й отдельной бригаде торпедных катеров Северного флота.

— Не все там ладно, — сказали мне тогда в комитете. — Готовьтесь, Михаил Васильевич, вместе с командованием разобраться, почему торпедные катера без конца выходят из строя. Кто-то ставит палки в колеса.

Крайний Север встретил неласково: холод, снег, лед. Но не это волновало меня — первый выход в море и сразу же отказы навигационных приборов.

— Золотишко в приборах есть. Вот кто-то и охотится за ним, — объясняли командиры. — «Золотоискатели», туды их…

— «Золотоискатели»? Да нет, думается, дело тут посложнее. Выводят из строя не только приборы, но и торпедные аппараты. А это подрыв боевой готовности. Будем искать.

Не день и не два пришлось вести оперативную работу: изучать людей, подбирать помощников. Но в конце концов я вышел на след. Как и предполагал, дело было не в охоте за золотишком. Была раскрыта группа матросов, призванных из Латвии, которые сами пожелали служить на флоте. Сперва служили исправно, зарабатывали авторитет, а потом начали вредить. Делали все тонко, профессионально. Поэтому долгое время оперативникам и не удавалось выйти на их след.

Полковник в отставке Михаил МУДРЫЙ

Операция «Новый год»

Они встретились много лет спустя, после того как в ГДР разошлись их дороги — капитан 2 ранга Олег Михайлович Смирнов и генерал Александр Александрович Марейчев. Оба когда-то служили в Группе советских войск в Германии, в 7-й гвардейской танковой дивизии: Марейчев возглавлял особый отдел по дивизии, а Смирнов был оперуполномоченным.

— Город Рослау помните, товарищ генерал?

— Помню, — улыбнулся Марейчев. — Такое не забывается.

— Я часто вспоминаю ту новогоднюю ночь… Хотя до сих пор не знаю, чем все завершилось.

— Хорошо все завершилось, очень хорошо, — успокоил генерал.

Подходил к концу 1965 год. В то время в особый отдел дивизии по замене прибыл полковник Александр Марейчев. Ему доложили, что недавно западногерманская разведка попыталась завербовать офицера дивизии. Военные контрразведчики сработали оперативно, и офицер досрочно был отправлен в Советский Союз. Ну а с вербовщицы, как говорится, взятки гладки. Проживает она в Западной Германии и частенько приезжает к матери в город Цербст.

Марейчев долго размышлял над этим случаем. Потом предложил:

— Западные службы пытаются вербовать наших офицеров. А почему нам не перевербовать их агента? Разыскать эту немку не проблема: наверняка под Новый год к матери приедет. Вот и работайте.

Так и определилась операция под кодовым названием «Новый год». Для ее выполнения к работе подключили нескольких особистов, а главную роль отвели Смирнову — он должен был разыскать мать вербовщицы, через нее установить связь с дочерью, наметить место встречи. Затем подключатся другие работники отдела.

И вот незадолго до Нового года в Цербсте появился офицер с изящным портфелем в руках. По указанному контрразведчиками ГДР адресу нашел домик матери девушки Марты. Позвонил. Вышла пожилая женщина:

— Вам кого?

— Я от Саши, — назвал Смирнов имя того самого отправленного в Союз офицера. — Подарочек передает Марте.

— Давайте, я передам, — засуетилась женщина.

— Нет, мне надо ей лично кое-что изложить на словах.

Женщина подумала и назвала дату встречи.

Встретились в назначенный час. Марта оказалась красивой, стройной девушкой. Да и Смирнова мужской красотой бог не обидел. Завязать разговор и договориться о дальнейших встречах не составляло труда.

После нескольких свиданий решили встретить Новый год вместе в Рослау. А поскольку, как объяснил Смирнов, он холостой и живет в офицерской гостинице, в отдельном номере, то лучшего места для новогоднего вечера не придумать.

Перед Новым годом Олег вышел на трамвайную остановку неподалеку от военного городка. В воздухе кружились снежинки. Сияли праздничные огни, заливая тротуары то розовым, то голубым, то зеленым светом. Олег думал о жене Нине, которая в этот час встречала Новый год в семье Марейчева и, конечно, сейчас думала о нем.

Марта появилась неожиданно, словно из сказки, — воздушная, улыбающаяся, с блестками снежинок на плечах.

— Гут абенд!

— Гут абенд!

Они почти бежали к гостинице, где их уже ждал накрытый стол…

Сели, выпили по рюмочке. Марта что-то лепетала по-русски, Олег отвечал по-немецки. И горькая мысль сверлила сознание: «Вот именно так хорошие наши парни попадают в шпионские сети».

В дверь неожиданно постучали.

Олег открыл. На пороге стоял офицерский патруль. В роли начальника патруля выступал офицер особого отдела Чижов.

— С наступающим Новым годом! Да вы, я вижу, не один. — сказал Чижов и обратился к Марте: — Кто вы, фрау?

— Я немка.

— Документы есть?

— Есть. Вот паспорт.

Пока «патруль» рассматривал паспорт, Марта шепнула Олегу по-немецки: «Не говорите, что мы давно знакомы. Всего час назад встретились на остановке».

— Вы гражданка ФРГ? Как попали сюда? Следуйте за мной. И вы, товарищ старший лейтенант, тоже.

Их привели к начальнику особого отдела Марейчеву. Смирнов доложил все, что требовалось сказать по «легенде». Полковник начал сердиться, приказал вызвать помощника. Когда тот вошел, он приказал с возмущением в голосе:

— Поговорите с этим офицером! Пусть пишет объяснительную.

Так и закончилась для Олега эта операция. Что говорил Марейчев подданной ФРГ, удалось ли ему склонить ее к работе в наших интересах, Смирнов тогда не узнал.

Потом Марейчев уехал в Афганистан, а Смирнова перевели на флот, назначив заместителем начальника особого отдела бригады ракетных катеров.

И вот они встретились спустя годы. О давней совместной операции генерал Марейчев сказал коротко:

— Все сложилось нормально…

Капитан 2 ранга Олег СМИРНОВ (Записал подполковник С. Пархоменко)

Это место теперь не найти…

Летом 1970 года начальник особого отдела 3-й армии Г руппы советских войск в Германии Коваленко убыл в Москву и по приезду вызвал меня и приказал сформировать группу из пяти человек с его участием для проведения специальной операции. О сути операции он не распространялся до тех пор, пока я не доложил, что люди готовы к работе.

Оказалось, что после окончания войны особый отдел 3-й армии какое-то время хранил останки Гитлера, Евы Браун, Геббельса, его жены и детей и впоследствии захоронил их в районе своего расположения. Теперь от руководства КПСС была получена задача уничтожить эти останки и таким образом исключить их возможный поиск в будущем. Николай Григорьевич имел на руках схему захоронения.

Группа использовала момент, когда в 3-й армии проводилось тактическое учение. Место предполагаемого погребения накрыли палаткой и начали раскопки. К операции был привлечен Тимур Васильевич Белов, Владимир Николаевич Гуменюк и еще два человека, обеспечивающие внешнюю охрану. Сутки мы работали очень активно, но грунт показывал, что ямы в этом месте никогда не было. На следующий день Николай Григорьевич отправился выяснять, где все-таки находятся останки. А мы по инициативе Гуменюка изготовили щупы по типу миноискателей и прошлись с ними по всему участку. Буквально через 10 минут наткнулись на ящики, зарытые не столь уж и глубоко.

Ящики извлекли из земли. Все останки разложили на простынях и убедились, что в их числе 4 черепа взрослых и 6 детских. Останки были упакованы в оружейные ящики. На следующий день на машине мы втроем — Гуменюк, Николай Григорьевич и я — вывезли все это за пределы Магдебурга в место, где обыкновенно рыбачили наши военнослужащие. Облили кости бензином, сожгли, а пепел развеяли в поле и над речкой. Тут Николай Григорьевич со свойственной ему мудростью сказал: «Ребята, я не знаю, что будет спустя какое-то время. Давайте в отчетных документах не станем указывать точное место распыления останков, чтобы ни у одного негодяя позднее не появилось искушения поставить там какой-нибудь памятник». Мы согласились и подписали акт, из которого не было ясно, где именно был развеян пепел.

Вот такие задания в свое время приходилось выполнять контрразведчикам.

В. А. ШИРОКОВ

«Плещут холодные волны…»

1989 год. На боевую службу в Норвежское море планово ушла атомная подводная лодка К-278 «Комсомолец». Незадолго до выхода оперуполномоченный особого отдела КГБ СССР по 6-й дивизии АПЛ Северного флота старший лейтенант Сергей Богданов докладывал руководству полученную им оперативную информацию о слабой подготовленности экипажа и негативных процессах в воинском коллективе: несколько моряков, реально оценивая обстановку на борту, даже отказались от участия в походе. Однако усилия военных контрразведчиков уже не смогли повлиять на сроки выхода лодки из базы.

7 апреля на борту АПЛ возник пожар, и через несколько часов после аварии стало ясно, что, несмотря на все принимаемые экипажем меры, лодку не спасти. Оценив ситуацию, оперработник — выпускник штурманского факультета ВВМУ им. М. В. Фрунзе — прежде всего помог одному из офицеров привести в боевое положение механизмы отдачи спасательных плотиков, проверить готовность спасательных средств. Затем вместе с корабельным врачом Богданов проводил реанимационные мероприятия по спасению пострадавших от удушья и высокой температуры. В ходе эвакуации офицер успел подготовить шифротелеграмму в Центр и спасти документы — шкатулку с ними оперработник привязал к своей руке и покинул лодку в числе последних.

Оказавшись в бушующих волнах — шторм достигал шести баллов, а температура воздуха и воды не превышала четырех градусов — среди тонущих моряков, Богданов, отличный пловец, помог многим из них добраться до спасательного плотика. В самый критический момент, когда изможденные холодом и усталостью люди пали духом, теряя последнюю надежду на спасение, Сергей запел «Варяг». Он помнил, что в военно-морском училище один из преподавателей говорил: песня не только эмоционально поддерживает попавших в беду людей, но и позволяет восстановить дыхание, обогатить кровь кислородом. Песня была подхвачена остальными моряками — это не только поддержало их морально, но и позволило самому Богданову определить тех, кто потерял силы и нуждался в дополнительной помощи.

Когда вместе с остальными членами экипажа контрразведчик был поднят на борт плавбазы «Хлобыстов», он через командование корабля сразу вышел на связь с «землей», передал информацию обо всем произошедшем и складывающейся обстановке, а затем составил список спасенных моряков с отметками о состоянии их здоровья, провел опознание тел погибших. Несмотря на требования врачей,

Богданов оставался на ногах и приступил к активному расследованию обстоятельств и причин гибели корабля, а позднее, опять отказавшись от медицинской помощи, присоединился к оперативно-следственной группе. В результате из-за сильнейшего физического истощения он оказался единственным среди пострадавших, кого с борта корабля выносили на носилках.

За мужественные и самоотверженные действия, проявленные при выполнении воинского долга, старший лейтенант Сергей Богданов был награжден орденом Красного Знамени.

Владимир ИВАНОВ

В бакинском огне…

Вспоминаю события 19–20 января 1991 года, когда возникла необходимость ввода войск в объятый националистической истерией Баку… Милицейскому батальону из города Фрунзе предстояло занять одно из бакинских производственных предприятий, чтобы организовать его охрану от бесчинствующих толп, подстрекаемых «Народным фронтом». Ночью, в кромешной темноте, когда город был полностью обесточен, батальон начал передвигаться по назначенному маршруту.

Головная рота, возглавляемая молодым офицером, оторвалась от основных сил батальона и попала под шквальный огонь боевиков. Ее командир растерялся. Тогда оперработник, капитан М-ко взял на себя командование ротой и вывел подразделение к основным силам батальона. Когда же батальон подошел к заводу, проход на территорию которого был перекрыт вооруженными боевиками, М-ко бесстрашно отправился к ним в качестве парламентера и убедил их бескровно пропустить милиционеров внутрь — для организации охраны объекта. Таким образом, контрразведчик не только помог подразделению выполнить поставленную боевую задачу, но и фактически спас многих солдат и противостоявших им «ополченцев» от взаимного истребления.

В ту пору я там возглавлял особую группу нашего управления по внутренним войскам. Командир батальона приехал ко мне, рассказал эту историю и попросил от имени всех офицеров батальона представить отважного капитана к ордену Красной Звезды…

Генерал-майор Юрий ГУЩА (Записал В. Былинин)

«Весна» на нашей улице

«Совершенно секретно

Экз. № 1.

Только лично

Начальнику 3-го Главного управления КГБ при СМ СССР

Генерал-лейтенанту тов. Д. С. Леонову

О реализации материалов оперативной разработки по делу «Весна»

В ходе проведения операции в рамках оперативной разработки по делу «Весна» арестовано свыше 500 вражеских агентов, в том числе:

американской разведки — 221;

английской — 105;

«Организации Гелена» — 45;

«Ведомство Бланка по охране конституции» — 22;

Арестована большая группа агентов западногерманских подрывных организаций:

радиостанция «РИАС» — 71;

так называемой «Группы борьбы против бесчеловечности» — 56;

«Следственного комитета свободных юристов» — 36.

В результате оперативных комбинаций выведено 11 официальных сотрудников, резидентов, агентов-вербовщиков и агентов-наводчиков. В их числе официальный сотрудник 904-го филиала 902-го представительства «разведки Гелена» Морган Хорст, а также официальный сотрудник так называемого «Архива советской зоны оккупации» Франкоф Отто.

Ликвидированы:

4 резидентуры американской разведки;

5 — английской:

3 — германской;

10 — западногерманских подрывных центров.

В числе арестованных:

15 резидентов;

31 курьер, связник;

15 агентов-вербовщиков;

9 радистов…».

Далее в докладной перечисляются изъятые у арестованных радиосредства, оружие, боеприпасы, средства тайнописи и яды, содержатся предложения по реализации еще находящихся в разработке материалов на ряд агентов противника. В мае 1955 года ее подписал начальник Управления особых отделов КГБ при Совете министров СССР по Группе советских войск в Германии (УОО КГБ при СМ СССР по ГСВГ) генерал-лейтенант Георгий Цинев.

Количество разоблаченных агентов и резидентов, названное в докладной, может показаться просто фантастическим!

Успех оперативной разработки «Весна» был обусловлен слаженной работой УОО КГБ при СМ СССР по ГСВГ, Инспекции по безопасности Верховного комиссара СССР в Берлине и только вставшего на ноги Министерства государственной безопасности Германской Демократической Республики. А началась операция «горячим берлинским летом» 1953 года.

Повторный «штурм» Берлина

В июне, через нескольких месяцев после смерти Сталина, его бывшие союзники по антигитлеровской коалиции впервые отважились испытать на прочность созданную им «империю» и проверить твердость политической воли у новых советских вождей. Удар был нанесен по самому чувствительному месту — ГДР, «рекламной витрине» советского блока, призванной продемонстрировать миру преимущества социализма перед капитализмом.

11 июня мало кто мог увидеть за стачкой нескольких десятков рабочих те скрытые пружины, которые вскоре приведут в движение сотни тысяч граждан ГДР, взорвут ситуацию в Восточном Берлине. В тот день одна из бригад каменщиков, занятая на строительстве блока «Г» в районе Сталиналле, объявила 24-часовую «итальянскую забастовку». Рабочие выдвинули всего одно требование — «об отмене произвольного повышения производственных норм на 10 процентов», принятых правительством ГДР 28 мая 1953 года.

Через два дня, 13 июня, это недовольство приобрело более масштабный характер, его поддержали лидеры профсоюза строителей. Они организовали для рабочих этой и ряда других столичных строек «коллективную прогулку» на пароходе. Короткий митинг перерос в собрание и завершился принятием решения о проведении совместного выступления профсоюза и стачкома против повышения производственных норм.

За несколько дней до начала кризиса уполномоченный МВД СССР в Германии полковник И. Фадейкин докладывал первому заместителю председателя Совета министров СССР, министру внутренних дел СССР Л. Берии:

«Волнения рабочих в демократическом секторе Берлина начались еще 11–12 июня с.г. Рабочие строительных объектов собирались группами, обсуждая создавшееся положение в связи с «изменением политического курса» Правительства ГДР.

Руководство горкома СЕПГ не реагировало на поступающие сигналы о недовольстве рабочих и продолжало ориентировать руководство строек и партийных функционеров на «проведение в жизнь повышенных норм».

Зато в западных секторах Берлина не дремали. Воспользовавшись моментом, развили бурную деятельность НТС, «Группа борьбы против бесчеловечности», «Восточное бюро», «Союз немецкой молодежи» и другие организации, за которыми стояли спецслужбы США, Великобритании и Западной Германии. Агентура и провокаторы распространяли среди населения ГДР листовки и слухи антиправительственного содержания…

14 июня в 11.30 у блока № 40 собралась толпа около 400 человек, выстроилась в колонну и, развернув плакат: «Мы требуем снижения норм», направилась к центру города. Вокруг колонны сновали велосипедисты. Они поддерживали порядок среди демонстрантов и выступали связниками между забастовочными комитетами, которые стихийно возникали по ходу движения в других строительных организациях.

Толпа увеличивалась, наливалась злобой и шла вперед с грозными криками: «Мы рабочие, а не рабы!», «Долой нормы!». Навстречу ей медленно катили три автомашины с радиоустановками. Из динамиков раздавались призывы партийных агитаторов к демонстрантам прекратить забастовку, начать переговоры. Подстрекаемая провокаторами, толпа принялась крушить машины, растерзала женщину-диктора и жестоко избила водителей.

Особенно усердствовал житель американского сектора Берлина некто Кальковский. Спустя сутки, задержанный полицией при штурме здания ЦК СЕПГ, он показал на допросе:

«С августа 1952 года я не имею постоянной работы, получаю лишь незначительное пособие по безработице и при наличии семьи из9 человек естественно испытываю большие материальные трудности. Этим воспользовался один мой знакомый из Западного Берлина, который подтолкнул меня на преступный путь, пообещав прилично заплатить за участие в подстрекательстве населения демократического сектора Берлина к массовым беспорядкам. Его фамилия Гюттинг Пауль, во время войны служил в войсках СС, имел чин унтерштурмфюрер До осени 1952 года проживал в советской зоне оккупации, затем поселился в американском секторе Берлина. На мой вопрос о причине смены жительства он дословно выразился, что по заданию «Группы борьбы против бесчеловечности» занимался отравлением скота, а сейчас периодически выезжает в города ГДР, откуда привозит интересующую запад информацию.

16 июня 1953 года, после 6 часов вечера, в мою квартиру явился Гюттинг и предложил мне принять участие в организации массовых беспорядков в демократическом секторе Берлина, чтобы начавшуюся там забастовку превратить в восстание. При этом он добавил, что за организацию всего этого получил 2000 западных марок, но от кого — не уточнил…»

Другой задержанный, также житель западного сектора Берлина Гетлинг признался: «….16 июня я посетил биржу труда, отдал женщине рабочую книжку, чтобы поставить штамп, она сказала мне, чтобы я зарегистрировался у того господина, который сидел в отдельной комнате. Я спросил женщину, кто этот господин, и получил ответ, что американский офицер. Когда я подошел к американскому офицеру, последний спросил меня, когда я последний раз получал пособие как безработный. Я ему ответил, что последний раз получал пособие неделю назад, а сегодня должен получить за прошлую неделю. Американец мне ответил, что деньги я получу в том случае, если приму участие в забастовке в демократическом секторе. Желая получить деньги, я решил принять участие. Только после этого я получил рабочую книжку со штампом и пособие как безработному 39 западных марок Кроме того, американский офицер сказал, что за участие в забастовке получу дополнительно еще 78 марок».

Но это было позже, а тогда, 16 июня, напряжение по обе стороны разделительных линий между восточным и западными секторами Берлина нарастало с каждым часом. К Фадейкину непрерывно поступала оперативная информация о развитии обстановки, и тон этих сообщений становился все более тревожным. Поздно ночью 17 июня он доложил Берии:

«По имеющимся данным, в организации демонстрации активную роль играли лица из Западного Берлина.

Так, накануне демонстрации объекты в демократическом секторе объезжала машина с западноберлинскими номерами, в которой сидело шесть лиц, призывавших рабочих строек к забастовке.

15 июня из района Райникендор (французский сектор Берлина) распространялись обращения к рабочим советского тормозного завода «Кнорр-Бремзе» и шинного завода «Райфен-Мюллер» с призывами к забастовке и возвращению этих предприятий их прежним владельцам.

Во время демонстрации во главе колонны двигались группы молодых немцев, частично в прозодежде, главным образом на велосипедах западных марок, которые осуществляли роль связников, а также подстрекали демонстрантов к выкрикиванию тех или иных лозунгов.

Эти же группы останавливали по пути следования колонны трамваи и автомашины, предупреждая о том, что на завтра намечается всеобщая забастовка. При этом высказывали прямые угрозы в отношении тех, кто будет завтра работать…»

Наряду с сообщениями Фадейкина в Политбюро ЦК КПСС из других источников поступала все более тревожная информация об обстановке в Германии. Угроза возникновения новой войны в центре Европы была, как никогда, близка.

В Западном Берлине в штаб-квартирах спецслужб и различных антисоветских организациях шла лихорадочная подготовка к восстанию. Сомнений в его успехе у организаторов не возникало — результаты первого дня превзошли все ожидания…

На рассвете в небо были запущены сотни воздушных шаров с подстрекательскими листовками, полетевшие на восток. Спешно формировались новые группы «агитаторов», готовились отряды боевиков и провокаторов, в которые внедрялись переодетые полицейские и бывшие эсэсовцы, вооруженные пистолетами.

Ранним утром в американском секторе Берлина на Подстамербрюкке около биржи труда начали собираться толпы безработных, к ним присоединялись провокаторы и штурмовики. Около восьми часов подъехали три машины, из них вышла группа лиц — несколько человек, по показаниям Кальковского и Гетлинга, были одеты в форму американских офицеров. Их подручные из числа немцев принялись выстраивать «демонстрантов» в колонны. Потом подкатил грузовик, стали раздавать бутылки с бензином.

Спустя несколько часов задержанные провокаторы Ниммец, Гетлинг, Кальковский и другие каялись, что «поддались на уговоры американцев». В частности, Кальковский показал: «Американский офицер, называвший себя мистером Хайфером, выступал на ломаном немецком языке и призывал направиться в демократический сектор Берлина. Всем, кто примет участие в этом деле, обещал продукты и бесплатный отдых с семьями в курортных местах».

К 9 часам 17 июля количество участников антиправительственной демонстрации перевалило за 50 тысяч. Одна из колонн, свыше 10 тысяч человек, смела полицейский кордон и с криками: «Долой правительство!», «Долой СЕПГ» направилась к зданию правительства. Впервые прозвучали угрозы в адрес советских патрулей, взявших в кольцо Дом правительства. Некоторые из митингующих выкрикивали: «Русские — вон из Берлина!», «Оккупанты — домой!».

Немногочисленные полицейские шаг за шагом отступали под напором становившейся все более агрессивной толпы. В 11 часов отряды молодчиков, прорвав оцепление, разоружая и избивая полицейских, захватили здание ЦК СЕПГ. Зазвучали выстрелы, пролилась первая кровь.

«Юрген Ганс выхватил из внутреннего кармана плаща пистолет и стал стрелять. Стреляли из толпы и другие лица, но я их не знаю, — показывал потом на допросе Кальковский. — Еще будучи на Потсдамербрюкке я поинтересовался личностью Юргена, и Гюттинг ответил мне, что Юрген является западноберлинским полицейским, так как он ранее неоднократно встречал его в форме. Гюттинг сказал также, что нас будут сопровождать несколько таких полицейских».

Вскоре массовые беспорядки перекинулись на другие города ГДР В Дрездене митингующие попытались захватить здание окружного отдела МГБ, но их атака была отбита. В Бранденбурге им удалось завладеть зданиями суда, отдела МГБ, райкома СЕПГ и разоружить полицейскую охрану. В Герлице толпа разгромила райком СЕПГ и райотдел МГБ, после этого напала на городскую тюрьму и освободила десятки преступников…

В эти часы значительно активизировалась агентурная сеть западных разведок. Советская радиоконтрразведка фиксировала интенсивную работу в эфире Мюнхенского разведцентра и его шпионских радиопередатчиков. В Гросспашлебене военные контрразведчики захватили радиста американской резидентуры Винтцлера, а оперативной группе Уполномоченного МВД СССР в Германии удалось задержать другого агента-радиста — жителя города Галле Эккариуса. Оба они передавали в разведцентр информацию о ходе массовых беспорядков. На следствии оба сознались, что были завербованы американскими разведчиками во время своих выездов в Западный Берлин.

К 13.00 положение в ГДР приобрело угрожающий характер. Поступающая в аппарат Уполномоченного МВД СССР и к Главнокомандующему советскими оккупационными войсками в Германии информация напоминала фронтовые сводки. Фадейкин докладывал в Москву:

«В гор. Магдебурге демонстранты штурмуют здание почтамта и тюрьмы.

В гор. Биттерфельде бастующие совершили нападение на здание окружного отдела МГБ ГДР, смяли охрану и захватили ее оружие.

В гор. Лейпциге мятежники ворвались в здание суда, захватили городскую радиостанцию и передают выступление с антиправительственными призывами.

В гор. Мерзебурге толпа ворвалась в городской отдел МГБ, разгромила его и забрала с собой начальника горотдела Клауберга. В настоящее время толпа штурмует Мерзебургскую тюрьму. Идет перестрелка. Разгромлен окружной комитет СЕПГ.

На Мюлленштрассе (демократический сектор Берлина) мятежники арестовали заместителя премьер-министра ГДР, председателя Христианско-демократического союза ГДР Отто Нушке и сдали его в 109-й участок штурмовой полиции (Западный Берлин).

Банды западноберлинской молодежи прорвались на стадион имени Людвига Яна и занялись погромами. Около моста «Свободы», соединяющего Потсдам с территорией американского сектора Берлина с американской стороны собралось до трех тысяч немцев.

Около здания рейхстага в английском секторе Берлина сосредоточилась большая толпа жителей с целью прорыва в демократический сектор.

По предварительным данным, примерно до 25 процентов мятежников составляют жители западных секторов Берлина.

Верховным Комиссаром т. Семеновым по согласованию с т. Гротеволем, Ульбрихтом и другими членами Политбюро ЦК СЕПГ принято решение передать власть командованию советских войск.

МГБ ГДР не проявляет необходимой активности, в связи с этим нами принято решение прикомандировать к руководству МГБ зам. уполномоченного МВД СССР т. Моргачева и полковника т. Макарова».

В этой ситуации на улицы Восточного Берлина были выведены советские танки. Их появление толпа встретила оскорблениями и ругательствами. В некоторых местах запели фашистский гимн «Дойчланд, Дойчланд, юбер аллес!». В районе Францозишештрассе и Егерштрассе в танки полетели камни и бутылки с зажигательной смесью. Рассвирепевшие молодчики забирались на броню, ломали антенны и заливали смотровые щели бензином. Танкисты вынуждены были открыть огонь. Пулеметные очереди, просвистевшие над головами беснующейся толпы, быстро охладили ее пыл.

При поддержке танков советские военнослужащие и пришедшие в себя сотрудники МГБ и полиции двинулись на освобождение от мятежников зданий ЦК СЕПГ и Дома правительства. Штурмовать их не пришлось — после первых выстрелов толпа бросилась врассыпную. Сопротивление пытались оказать лишь группы боевиков из «Союза немецкой молодежи», но были рассеяны.

К этому времени граница с западными секторами Берлина была заблокирована — и тут же, за считаные часы, волна насилия и бесчинств в Восточном Берлине пошла на спад.

В 15.30 Фадейкин докладывал Берии:

«В результате принятых нашими войсками мер освобождены захваченные забастовщиками здания ЦК СЕПГ и Правительства ГДР. Восстановлен порядок на Унтер ден Линден. Арестовано органами МГБ 40 чел. активных зачинщиков антиправительственных преступлений. У всех арестованных отобрано огнестрельное оружие».

В Кремле и Ставке верховного комиссара в Берлине с тревогой ожидали реакции Запада на вмешательство советских войск в «Берлинский кризис». Напряжение достигло своего апогея ночью, когда от Фадейкина поступила внеочередная докладная. Она свидетельствовала о серьезности военных приготовлений командования оккупационных войск США в Германии. Два перебежчика — капралы американской армии Брюкнер и Браукманн — показали на допросах: «15 июня через гор. Фульда в направлении гор. Бишофсхайм с 6 ч. утра до 12 ч. дня беспрерывно двигались моторизованные американские воинские части, которые, не доезжая этого города, сворачивали по проселочной дороге в лес. С 12 часов в том же направлении, вслед за моточастями, также двигались артиллерийские части».

Эти показания подтверждались разведкой. Один из ее агентов сообщил о состоявшемся накануне в западном секторе Берлина совещании с участием бывшего гитлеровского генерала Клейнрата. Генерал заявил: «На территории ГДР действует против коммунизма разведывательная подпольная военная организация, которая учитывает опыт 17 июня и готовит более крупное событие. Забастовки возникнут в пограничных городах ГДР и Польши для одновременных действий, как в Польше, так и ГДР».

Но планам западных спецслужб взорвать ситуацию в ГДР и Польше не суждено было сбыться. Грозные раскаты массовых беспорядков, возникшие в Восточном Берлине, недолго гуляли по городам и сельской «глубинке» ГДР. Немецкое крестьянство промолчало, а большая часть рабочего класса, несмотря на недовольство действиями правительства и резкий рост цен на продовольствие, не поддержало выступление берлинских «возмутителей».

К утру 18 июня удалось подавить последние очаги вооруженного сопротивления, ситуация в ГДР перешла под контроль советского командования, органов МГБ и полиции.

Ударные американские, британские и французские части приблизиться к границе не успели, и мрачная тень войны, поднимавшаяся над охваченными беспорядками городами ГДР, развеялась. Повторный, после победного 45-го, «штурм» Берлина, предпринятый бывшими нашими союзниками по антигитлеровской коалиции, провалился.

О его трагических итогах полковник Фадейкин коротко доложил в Москву:

«В результате действий советских войск и введения военного положения в Берлине и ряде других крупных городов положение в республике почти нормализовано….

Особым отделом МВД Группы советских оккупационных войск, а также органами МГБ ГДР арестовано всего 1397 чел. В настоящее время производится фильтрация арестованных с тем, чтобы сосредоточить следствие на наиболее важных арестованных, с целью выявления и дальнейшего изъятия организаторов мятежа.

По предварительным данным, в результате столкновения мятежников с нашими войсками в Берлине убито 2 и ранено 28 чел. В Магдебурге убито и ранено 56 чел. По остальным городам сведения собираются и будут сообщены дополнительно.

Во исполнение Вашего задания, нами организованы следственные группы, которые приступили к работе. Командированный Вами т. ГОГЛИДЗЕ с группой работников прибыл, сегодня в 7 час. утра в Берлин и приступил к работе».

Потери понесла и правительственная сторона: в массовых беспорядках погибло 7 и получили ранение 151 человек из числа сотрудников немецкой Народной полиции, МГБ и партийных активистов.

18 июня Военный трибунал приговорил шестерых, причастных к убийствам и поджогам, к расстрелу. Спустя несколько часов Военный совет ГСВГ утвердил приговоры, и в тот же день они были приведены в исполнение. Об этом населению ГДР сообщили по национальному радио.

В дальнейшем менялись цифры арестованных и уточнялось количество участников акций протеста. На 23 июня было задержано 8019 участников выступлений, 2569 из них после

фильтрации в тот же день вышли на свободу, 1200 подверглись аресту. Уголовные дела на 394 человек поступили на рассмотрение в суды. Проверка остальных лиц продолжалась.

Несмотря на провал мятежа, в штаб-квартирах спецслужб не оставляли попыток подорвать установившееся в ГДР хрупкое равновесие. Теперь «под прицелом» находились советские офицеры и солдаты. Из Западного Берлина и Западной Германии с помощью воздушных шаров и авиации на территорию ГДР от имени «Группы борьбы против бесчеловечности^ «Восточного бюро» и НТС забрасывались сотни тысяч листовок антисоветского содержания, разжигавшие ненависть между двумя народами и содержавшие призывы к продолжению забастовок.

23 июня агент МГБ ГДР «Л» сообщил, что, в частности, на проходившем в Западном Берлине совещании руководящего состава «Группы борьбы против бесчеловечности» «американский офицер Браун» потребовал от руководителя этой организации отчета об участии в событиях 17–18 июня в Восточном Берлине и настаивал на продолжении подрывной деятельности. По информации агента, «Тиллих заявил ему, что в основном погромные действия в Восточном Берлине осуществлял. «Союз немецкой молодежи», а «Группа» занималась пропагандой и сумела распространить в Берлине и ГДР около 500 000 листовок».

Проиграв открытую схватку, западные спецслужбы не оставили попыток взорвать ситуацию в ГДР Основной упор они сделали на проведении разведывательно-подрывной деятельности против советских войск, а также государственных институтов власти. Разведки США, Великобритании и ФРГ принялись создавать на территории ГДР мощную шпионскую сеть. По замыслу организаторов, их агентура должна была просочиться на ключевые посты в государстве, партии и подготовить почву для эрозии социалистического строя.

В Управлении особых отделов по ГСВГ предвидели такой ход развития и во взаимодействии с МГБ ГДР заблаговременно организовали контрразведывательную работу в воинских частях и их окружении, а также усилили агентурное проникновение в разведывательные органы западных спецслужб.

Так началась одна из самых масштабных контрразведывательных операций отечественных спецслужб под кодовым названием «Весна».

Операция «Весна»

По указанию начальника Управления генерала Г. Цинева, руководителем третьего отдела И. Устиновым, сотрудниками центрального аппарата А. Крюковым, Ю. Николаевым и другими были проанализированы все имеющиеся в производстве оперативные материалы по так называемым американской, британской, германской и другим линиям разведывательно-подрывной деятельности, направленной против ГСВГ Аналогичная работа проводилась в органах МГБ ГДР и Инспекции по безопасности верховного комиссара СССР в Берлине. Полученные данные были обобщены, и на их основе выработан комплекс агентурно-оперативных и технических мероприятий, направленный на срыв планов западных спецслужб.

А те не дремали, и к весне 1954 года в окружении ряда частей ГСВГ была сформирована обширная шпионская сеть. Невысокий уровень жизни граждан ГДР, наличие у них обширных родственных связей в ФРГ, Западном Берлине и свободный доступ на его территорию (Берлинская стена еще не существовала) создали благоприятные условия для проведения вербовочной работы. Вербовали практически всех, кто имел хоть какой-то выход на советских военнослужащих или доступ на территорию части. Не гнушались привлекать к сотрудничеству даже уборщиков мусора.

Генерал Юрий Николаев вспоминал: «В своем стремлении к получению любой шпионской информации состоятельные американцы не чурались даже копания в мусорных свалках наших военных гарнизонов. К этому они привлекали нуждающихся лиц, своего рода бомжей, платили им гроши, заставляя выискивать среди мусора письма военнослужащих, различные конспекты и т. п».

Главной же целью спецслужб оставалась вербовка агентов, имеющих доступ к секретным документам или проходящих службу в штабах. Для этого задействовался самый широкий арсенал способов — кандидатов в агенты западногерманская разведка отлавливала даже на таком, казалось бы, безобидном поле, как филателистическое.

До поры до времени «особисты» и сотрудники МГБ ГДР не подозревали, что филателистическая биржа в Западном Берлине служила для кого-то удобной ширмой. Приходившим туда коллекционерам из Восточного Берлина чаще всего приходилось иметь дело с моложавым и обходительным господином. У него всегда имелся богатый выбор марок, и были сносные цены, а хорошие манеры располагали к общению.

В ходе разговора, ловко направляемого «душкой Вилли», коллекционер незаметно для себя переходил к обсуждению тем более широких, чем филателия. При следующей встрече его нередко ждал приятный сюрприз — заветная марка, за которой он гонялся не один год, «по счастливой случайности» оказывалась у «Вилли». Он «не выкручивал руки», шел навстречу, а взамен просил оказать маленькую услугу. От коллекционера требовалось всего ничего: узнать, как устроиться знакомому «Вилли» в Н-скую воинскую часть или передать небольшую посылку другому коллекционеру.

Обладатель заветной марки даже и не подозревал, что сейчас он получал свой «шпионский аванс» и выполнял первое разведывательное задание. Остальное, как говорится, было уже делом техники.

Резидентура из «филателистов» проработала не один месяц. Подвела ее агентов не столько страсть к маркам и банальная жадность, а система контрразведывательных мер, выстроенная «особистами» в воинских частях и их окружении. Повышенный интерес «агентов-филателистов» к боевой деятельности советских войск, активность в установлении контактов с военнослужащими не остались незамеченными. В апреле 1955 года им вместо марок пришлось коллекционировать пуговицы от тюремной робы.

Шло время, и контрразведывательная «Весна» незаметно для западных спецслужб и их агентов бурно набирала обороты в оперативных разработках «особистов» и работников МГБ ГДР К концу 1954 года в производстве УОО КГБ по ГСВГ находилось около сотни дел по шпионажу. Г Цинев, его заместители Б. Мелентьев и Е. Сазонов, сотрудники центрального аппарата И. Устинов, Ю. Николаев, А. Крюков, С. Усанов, С. Бурдо, А. Петрухин и другие появлялись то на юге, то на западе ГДР, чтобы помочь подчиненным в организации оперативной разработки лиц, проходивших по материалам.

Разработка требовала высочайшего профессионализма, жесточайшей конспирации и изобретательности — им противостоял опытный и сильный противник. Любая промашка со стороны «особистов» могла сорвать не только собственные агентурно-оперативные мероприятия, но и существенно затруднить деятельность коллег из МГБ ГДР Это было время трудной, напряженной, но захватывающе интересной работы. По мнению Юрия Алексеевича Николаева: «Оперативная работа по контрразведывательной защите советских войск в условиях Германской Демократической Республики требовала от нас полной самоотдачи… В целом можно сказать, что, работая в составе Группы советских войск в Германии в 1951–1957 годах, я получил такой основательный опыт, который сказывался на протяжении всей дальнейшей службы в военной контрразведке».

Эти слова генерала Николаева в полной мере можно отнести к большинству сотрудников управления. Там, на переднем крае тайной войны, закалилась и выросла блестящая плеяда руководителей отечественных органов безопасности. Георгий Цинев долгие годы являлся первым заместителем председателя КГБ Ю. В. Андропова. Сменивший Юрия Владимировича на этом посту в мае 1982 года В. Федорчук возглавлял Управление в ГСВГ с февраля 1963 по сентябрь 1967 года — сначала в качестве заместителя, а затем начальника. Сотрудники управления Н. Королев, И. Фадейкин, И. Устинов, Н. Душин, Ю. Булыгин, А. Моляков в разные годы стояли во главе военной контрразведки страны.

Они все без остатка отдавали себя работе и торопили «Весну». Судя по той оперативной информации, что поступала в процессе оперативных разработок агентов американской, британской и западногерманской разведок, их хозяева были не прочь превратить «холодную войну» в «горячую».

Так, при разработке агента Шнайдера, завербованного сотрудниками из «Организации Гелена», контрразведчиками были получены материалы, которые не оставляли сомнений в том, что западные разведки активно готовились к началу новой войны на территории ГДР

Шнайдер показал: «Разведчик Пауль рассказал мне, что в северо-восточной части ГДР весной 1954 года начата реорганизация агентурной деятельности на случай войны. Весной и летом 1954 года он давал мне задания подыскать места для «мертвых ящиков» в северо-восточной части ГДР на случай военного времени. В частности, я должен был подыскать тайники в городах Грайфсвальд, Коптенхаген, Штральзунд, в каких-либо пунктах между городами Штральзунд, Грайфсвальд, Фридланд, Ной-Бранденбург, Утзадель и Пренцлау. Пауль пояснил мне при этом, что самым лучшим местом для них являются туалеты на вокзалах и ресторанах, куда могут заходить агенты и курьеры, не вызывая подозрений».

Выполняя задание, Шнайдер подобрал девять таких мест и передал их описание Паулю, а взамен получил радиопередатчик с кодами. Агент-радист Кранке оборудовал в районе Деммин и Лойтц восемь таких «почтовых ящиков», четыре из которых должны были стать запасными на случай выхода основных тайников из строя. Агенты-радисты Кохман и Шарке также подготовили по нескольку подобных «точек». К началу 1955-го западные спецслужбы на территории ГДР завербовали несколько десятков агентов-радистов и оборудовали сотни тайников. Особенно высока их плотность была в окружении частей советских войск.

По замыслу организаторов этой «спящей капеллы», ее исполнители-«пианисты» при наступлении часа «Ч» — возникновения кризисной ситуации или начала войны — должны были обеспечить устойчивую связь со спецслужбой. Чтобы не привлекать внимание контрразведки, они сбор информации не осуществляли, а занимались устройством новых тайников. Периодически в целях проверки их готовности к выполнению заданий и надежности канала связи с радиоцентром в Мюнхене в их адреса направлялись зашифрованные учебные радиограммы, а через агентов-курьеров осуществлялись закладки в тайники новых заданий.

При подборе кандидатов на вербовку для этой категории агентов западные разведки ориентировались на радиолюбителей и использовали старые, доставшиеся им от спецслужб фашистской Германии учеты лиц, имевших отношение к радиоделу. Дальше с помощью агентов-наводчиков или через родственные связи осуществлялось изучение выделенного контингента лиц, и выяснялась основа будущей вербовки. В подавляющем большинстве случаев это была материальная заинтересованность.

Вербовка агента-радиста, как правило, осуществлялась на территории Западного Берлина кадровым сотрудником спецслужбы. Там же, на конспиративных квартирах, в течение нескольких дней специалисты обучали их навыкам шифровки и дешифровки информации, особенностям работы на радиопередатчике. Снабжение агентуры радиостанциями и запчастями к ним осуществлялось либо через агентов-курьеров, либо через тайник. В ряде случаев радисты сами привозили их по частям из Западного Берлина.

Обнаружить и раскрыть эту «спящую» шпионскую сеть было далеко не простым делом. Здесь контрразведчикам приходилось работать по нескольким направлениям. Путем сопоставительного анализа лиц, выезжавших в Западный Берлин и имевших навыки в радиоделе, они выделяли тот контингент, на который могли ориентироваться иностранные спецслужбы. В дальнейшем в процессе оперативной проработки основное внимание сосредотачивалось на выявлении в действиях «объектов» признаков, которые бы указывали на наличие шпионской связи: настороженность в поведении, материальные траты, выходящие за рамки семейного бюджета, фотографирование или зарисовки местности пригодной для закладки тайника и т. п. Работа по поиску «спящих кротов» порой занимала у контрразведчиков несколько лет. Она требовала терпения и внимания к мелочам, но в конце концов их настойчивость вознаграждалось.

Так, выходец из Прибалтики переводчик строительной конторы Ной-Руппинского гарнизона Зигфрид Винберг производил впечатление добропорядочного и лояльного к новой власти гражданина. В общении с советскими офицерами был доброжелателен, но в друзья не набивался и тем, что ему не требовалось по работе, не интересовался. Тем не менее у руководства особого отдела 12-й гвардейской танковой дивизии имелись основания подозревать его в шпионской деятельности. По показаниям другого, ранее арестованного агента, помимо него на американскую разведку работал еще некий Венке, возможно Вулко, уроженец Прибалтики.

Слабая наводка и поверхностное описание внешности агента было все, чем располагал начальник отдела подполковник В. Манин. В течение двух лет его подчиненные вели оперативную проверку Винберга, но доказательств шпионской деятельности не было. Однако он регулярно ездил в Западный Берлин, возвращаясь со скромным «дежурным набором» вещей и продуктов.

Подходил к концу срок проверки, дело на Винберга готовились отправить в архив. И здесь Манин и Николаев, находившийся в отделе с инспекторской проверкой, решили направить за «мертвым объектом» разведчиков наружного наблюдения. В их предложении руководству управления содержалась значительная доля риска: в Западном Берлине «наружка» сама могли попасть под «колпак» американской спецслужбы, но генерал Цинев решил рискнуть.

Во время очередной поездки Винберга в Западный Берлин вслед за ним отправилась бригада наружного наблюдения. И тут все стало на свои места — скромный переводчик оказался матерым американским агентом. «По пути в Берлин, особенно в западной части города, Винберг неоднократно квалифицированно проверялся, петлял по улицам и, видимо, не обнаружив ничего подозрительного, озираясь, вошел в аптечный киоск «Дрогерия» на Грольманштрассе, где находился около полутора часов. Вход в помещение и выход из него были зафиксированы на фотопленку. Ознакомившись со сводкой наружного наблюдения, я (Николаев. — Авт.) проверил этот адрес по рабочим учетам управления. Оказалось, что он известен нашей контрразведке как явочная квартира американской спецслужбы. Будучи задержанным, при предъявлении улик Винберг понял бесполезность запирательства и стал давать признательные показания. Оказалось, что он был давним агентом американцев, еще с первых послевоенных лет. Выполнял задания по отслеживанию происходящих изменений в танковом гарнизоне, а также передавал сведения, которые ему становились известны в силу служебного положения».

И таких «открытий» по мере развития операции «Весна» становилось все больше. Подобно снежному кому нарастало количество выявленных агентов западных разведок. Такого размаха шпионской деятельности не могли припомнить даже бывалые фронтовики — сотрудники «Смерша». Агенты-вербовщики, наводчики, курьеры, наблюдатели, резиденты… С каждым новым днем на аналитической схеме военных контрразведчиков все отчетливее проступала густая сеть резидентур иностранных спецслужб — особенно высока ее плотность была вокруг мест дислокации частей ГСВГ.

Сложность вербовки советских военнослужащих вынуждала западные спецслужбы искать источники информации среди местных граждан, работавших в воинских частях по найму. Так, из десяти агентов западногерманской разведки, выявленных сотрудниками особого отдела 4-й гвардейской механизированной армии, пятеро работали в качестве слесарей, водопроводчиков и водителей в различных тыловых подразделениях, и ни один из этих десяти не был советским военнослужащим.

Слабые агентурные позиции западных спецслужб в этой среде, по мнению Юрия Алексеевича, были обусловлены высокой степенью патриотизма как офицеров, так и солдат, а также эффективным контрразведывательным режимом в частях ГСВГ

На его памяти, за время его службы в ГДР с 1951 по 1957 год, на запад ушло всего несколько советских военнослужащих, в основном по бытовым мотивам. В этом отношении показательна судьба инструктора политотдела 12-й гвардейской танковой дивизии капитана А. Дудина. Под влиянием сожительницы-немки и ее родителей, убеждавших его в преимуществах жизни в ФРГ, он в августе 1952 года покинул часть и ушел в Западный Берлин. Там на него сразу вышли сотрудники британской разведки и вывезли в Лондон.

Первые дни Дудин жил в гостинице, содержался за счет МИ-6 и подвергался разведывательному опросу. Видимо, каких-либо серьезных военных сведений британские разведчики выжать из него не смогли и тогда решили использовать в пропагандистской кампании. Дудину предложили написать книгу «об ужасах жизни в СССР», но бывший политработник при всем своем старании ничего антисоветского выдавить из себя не смог. Вскоре за ненадобностью он был выброшен на улицу. Четыре года помыкавшись чернорабочим и забойщиком на угольных шахтах Великобритании, Франции и Бельгии, Дудин возвратился обратно в СССР

Так же безжалостно западные разведки поступали по отношению к большинству других своих агентов. Они стремились получить информацию о состоянии боевой готовности советских войск, тактико-технических характеристиках техники и мобилизационных планах командования, но отнюдь не пеклись о судьбе своих «использованных» информаторов.

Накал противостояния в холодной войне достиг такого «градуса», что кураторы, особенно из числа американцев, в ущерб конспирации и собственной безопасности вынуждали своих резидентов и агентов работать «на грани фола». Интенсивные контакты с курьерами, прибывавшими за собранной информацией, поездки резидентов для встреч с кураторами в Западный Берлин, а также необыкновенно раздутые «штаты» резидентур, где в некоторых число агентов-информаторов достигало полутора десятка, в определенной степени облегчали «особистам» и сотрудникам МГБ ГДР их оперативное выявление и разработку.

Так, в поле зрения особых отделов по 2-й и 4-й гвардейским механизированным армиям, дислоцировавшихся на территории Ростокского округа, попало несколько граждан ГДР. Они активно стремились к установлению контактов с советскими военнослужащими и проявляли повышенный интерес к жизнедеятельности войск. В ходе дальнейшей оперативной проверки были получены дополнительные материалы, указывающие на проведение ими шпионской деятельности. В частности, одни пытались получить тактико-технические характеристики находящейся на вооружении техники, а другие фиксировали ее перемещения по территории округа. Установленное за ними наружное наблюдение вскоре вывело контрразведчиков на неприметного служащего одной из контор. Он оказался резидентом британской разведки и имел на связи семнадцать агентов. Поток поступающей от них информации был настолько велик, что для ее передачи в разведцентр резидентурой использовались три радиостанции.

Другая мощная разведывательная сеть британской спецслужбы была выявлена сотрудниками Галльского окружного управления МГБ ГДР — в ее состав входило двадцать человек. Для передачи в разведцентр собранных шпионских материалов использовались радиостанция и агенты-курьеры, а основными объектами разведывательных устремлений резидентуры являлись советские части. Дальнейшую ее оперативную разработку сотрудники МГБ вели во взаимодействии с управлением.

Не менее плотную сеть, сплетенную американской разведкой, контрразведчики раскрыли на территории Лейпцигского округа. Ее участники также занимались сбором данных о местах дислокации, численности и вооружении советских войск и подразделений армии ГДР. В состав резидентуры входило девять человек. Руководили ею братья Глинке: Питер, занимавший неприметную должность на одном из народных предприятий, являлся резидентом, а Клаус, дежурный офицер комендатуры Лейпцигского вокзала, наряду со сбором сведений о железнодорожных воинских перевозках доставлял их в Западный Берлин сотрудникам спецслужбы…

К весне 1955 года масштабы и активность разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб на территории ГДР вынудила руководителей советских органов безопасности и МГБ перейти к наступательным действиям. «Контрразведывательная «Весна» подходила к концу. По оперативному замыслу руководства операции, она должна была на длительный срок парализовать подрывную работу западных разведок на территории ГДР Помимо этой чисто профессиональной задачи необходимо было, как вспоминал Юрий Алексеевич: «Разоблачить перед мировой общественностью их подлинную роль в обострении политической и военной напряженности. Речь, таким образом, речь шла о масштабных ответных мерах стратегической значимости».

К тому времени на руках «особистов» и сотрудников МГБ ГДР имелись неопровержимые доказательства разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб. Операция перешла в заключительную фазу. Сотни оперативно-следственных групп одновременно на всей территории ГДР провели задержания и аресты выявленных резидентов и агентов. В течение нескольких суток американская, британская и западногерманская спецслужбы лишились своих разведывательных позиций…

Обнаруженные при проведении обысков радиостанции, шифрблокноты, хранившаяся в тайниках секретная информация, оружие и яды не оставляли агентам и резидентам шансов выпутаться из той шпионской паутины, в которую они угодили по собственной воле. Идейных борцов среди них не нашлось, никто из задержанных не воспользовался ни ядами, ни оружием. Деньги, зависимость от спецслужбы, обещавшей после выполнения задания помочь в обустройстве жизни в ФРГ, в большинстве своем стали основным побудительными мотивами, подтолкнувшими их к сотрудничеству.

Следствие по уголовным делам было недолгим. Под давлением неопровержимых доказательств подавляющее большинство арестованных дали развернутые показания. Они полно и убедительно изобличали подрывную деятельность западных спецслужб. Особый вес доказательствам придавали свидетельства арестованных кадровых сотрудников. Работа по их выводу на территорию ГДР и последующему задержанию с поличным занимала особое место в операции «Весна». Захват профессионала — большой успех для любой спецслужбы, а в той сложной военно-политической обстановке, что складывалась вокруг ГДР, это был успех вдвойне.

Вывод из Западного Берлина и захват с поличным кадрового работника западногерманской разведки Моргана

Хорста стал одним из них. Отправляясь на явки с агентами, он был настолько уверен в надежности канала, что прихватил с собой портфель с документами. В них содержалось описание образцов советской боевой техники, ее фотографии, схемы расположения военных объектов и т. п. Они предназначались для инструктажа резидента и агентов, но все это Моргану пришлось демонстрировать контрразведчикам. Припертый к стенке вескими доказательствами, он сдал все и всех:

«Морган назвал девятнадцать известных ему агентов, из которых тринадцать были арестованы, — вспоминал Юрий Алексеевич. — Он показал, что перед филиалом разведоргана, где он работал, стояла задача обеспечения эффективного агентурного наблюдения за советскими военными объектами в землях Мекленбург и Бранденбург. Агентура вербовалась лишь в местах дислокации войсковых частей с целью сбора сведений об аэродромах, полигонах, местах учений, о воинских железнодорожных перевозках. Особо их интересовали новые виды вооружений, которые предполагалось фотографировать с использованием. любых возможностей».

Недолго продержался на допросе и другой кадровый разведчик — Отто Франкоф. Под давлением неопровержимых улик он раскрыл перед контрразведчиками всю свою агентуру и планы по ее использованию. Лишь единицы отказались сотрудничать со следствием — этим, как говорится, нечего было терять. Прошлые военные преступления не оставляли бывшим палачам и карателям шансов выйти сухими из воды. С одним из них Ю. Николаеву пришлось столкнуться лично.

Бывший обер-лейтенант войск СС В. Крус, исполнявший обязанности радиста в резидентуре, на допросах вел себя вызывающе. В какой-то момент, по признанию Юрия Алексеевича: «Яне сдержался, обозвал его крепким словечком и выложил на стол найденную у него фотокарточку (на ней был запечатлен Крус, вешающий советского партизана. — Авт.), которая вызвала у него шок. По приговору суда к нему была применена высшая мера наказания, которую он заслужил в полной мере».

Свидетельские показания этой «тайной армии» западных спецслужб, в которой собрались кадровые сотрудники, агенты-палачи, агенты-домохозяйки и т. д., а также вещественные доказательства — инструкции, опросники, оружие, боеприпасы и яды, изъятые при обысках, более чем убедительно раскрывали подрывную деятельность против Германской Демократической Республики.

Результаты контрразведывательной операции «Весна» позволили руководству ГДР развить активное наступление на политическом поле и существенно укрепить ее позиции на международной арене. 12 апреля 1955 года ее правительство выступило с жестким заявлением, обвинив правящие круги США, Великобритании и ФРГ во вмешательстве во внутренние дела суверенного государства, и потребовало прекратить подрывную деятельность. Заявление, подкрепленное фактами и живыми свидетельствами, отрезвляюще подействовали на поджигателей холодной войны и снизило ее градус.

* * *

С того времени минуло свыше пятидесяти лет. На карте мира нет СССР и ГДР. Нет в живых и большинства участников тех драматических событий, но их профессиональные результаты и бесценный опыт будут продолжать служить новым поколениям контрразведчиков.

«Контрразведывательная «Весна», эта приоткрытая страница из славного прошлого отечественной военной контрразведки, по мнению Юрия Алексеевича Николаева, «была хорошо скоординированной и молниеносной акцией, проведенной на всей территории ГДР. Она достигла поставленных целей. Оперативные и политические аспекты ее осуществления позволили не только снизить, но и существенно парализовать разведывательно-подрывную активность западных спецорганов на территории ГДР, принять дополнительные эффективные меры к обеспечению надежной безопасности советских войск… Для восстановления разгромленной шпионской сети противнику, несомненно, потребовались годы. Армейские чекисты получили возможность действовать еще более прицельно и наступательно, своевременно упреждать возможные нежелательные последствия. Их вклад в проведение операции был. весомым и значимым».

Николай АБИН

«Он очень уважительно относился к армии»

О своей работе с председателем КГБ СССР Юрием Владимировичем Андроповым рассказывает начальник 3-го управления КГБ СССР генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов.

— В 1968 году я, начальник Управления военной контрразведки Дальневосточного округа, был вызван в Москву, где и встретился в первый раз с Андроповым. Впечатление о нем у меня сложилось очень положительное — в беседе он больше слушал, иногда задавал вопросы, свою точку зрения не навязывал. Он вообще всегда внимательно слушал, позволяя высказать все, что есть на душе… После беседы Андропов объявил, что я назначаюсь заместителем начальника 3-го Главного управления КГБ. Начальником тогда был В. В. Федорчук, до этого — Г. К. Цинев.

— В том году вы, наверное, отправились в Чехословакию?

— Нет, туда вскоре были отправлены Федорчук и Цинев, а я исполнял обязанности начальника управления. Андропов создал группу руководящих работников во главе с С. К. Цвигуном — как бы штаб по решению вопросов, связанных с Чехословакией, и я в него входил. В тот период я находился с Юрием Владимировичем в теснейшем контакте. Тогда мы практически жили в своих кабинетах, постоянно встречались, разговаривали по телефону… За это время я узнал, что это человек мыслящий, решительный, самокритичный. Оценивая свои решения, он мог сказать: тут я поторопился. Он был очень доступным и совсем немногословным.

— Потом ваше общение стало еще более тесным…

— Да, когда Федорчука перевели на Украину, меня назначили начальником военной контрразведки страны. Тогда уже не проходило недели, чтобы мы с Андроповым не общались. Возникало много сложных вопросов, требовавших тщательной совместной подготовки Комитетом госбезопасности и Минобороны, и я, по существу, был связующим звеном между Юрием Владимировичем и маршалом Андреем Антоновичем Гречко.

— Почему именно вы? 3-й Главк курировал Цинев, заместитель Андропова, ему, наверное, было бы сподручнее…

— Но вот не сложились как-то у Георгия Карповича отношения ни с Гречко, ни с его первыми заместителями.

— А какие отношения были между Андроповым и Гречко — руководителями силовых структур и членами Политбюро ЦК КПСС?

— Нормальные деловые отношения. Не помню, чтобы они высказывали разные точки зрения на какие-либо серьезные вопросы. Андропов и Гречко встречались, часто вели переговоры по «кремлевке», и я не слышал, чтобы были споры, противоречия. Не было также случая, чтобы Юрий Владимирович отрицательно высказался в адрес министра обороны или начальника Генштаба.

— Ну а как Юрий Владимирович в целом относился к армии?

— К армии и вообще к военнослужащим он относился сугубо положительно — с уважением и очень внимательно. «Военные» вопросы многократно обсуждались у нас на коллегиях. Кстати, это были не просто доклады и выступления, а как бы произвольный обмен точками зрения. Мне приходилось отчитываться о положении в армии, объяснять, почему там происшествия всякие бывают. Хотя, по сегодняшним меркам, что это были за происшествия! В то время побег какого-нибудь солдата-дезертира обсуждался на высшем уровне, и за это больших начальников снимали с должностей. Если же пистолет где-то пропал, то вообще было ЧП невероятное.

— Насколько знаю, военная контрразведка в силу своей специфики занимала в КГБ несколько обособленное положение. Как относился Андропов к вашим сотрудникам?

— По-моему, он не делал никаких различий между сотрудниками госбезопасности — кто бы где ни работал. В то время работники военной контрразведки, к примеру, не получали оклад за воинское звание. Я дважды письменно обращался к Андропову, называя это безобразием, компрометацией, определенным моральным давлением на работников. Приходит наш товарищ к начфину и видит, что другим офицерам деньги за звание дают, а ему нет! Хотя вместе служат, вместе все вопросы решают…

— Тогда ведь армия еще не была самым низкооплачиваемым из всех силовых ведомств?

— Да, хотя оклады у наших работников были немножко повыше, чем у армейских офицеров, но в результате они получали меньше. Противники у меня были большие — особенно по линии управления кадров. Мол, а как быть с другими главными управлениями — им ведь тогда тоже надо платить, а где денег взять? Однако Андропов поставил этот вопрос перед Политбюро, и было принято решение ввести денежное довольствие за звания всему офицерскому составу КГБ. Кстати, это показывает и уважительное отношение Андропова к воинским званиям.

— Иван Лаврентьевич, а почему вы приняли решение уйти из центрального аппарата?

— У меня сложились очень хорошие деловые отношения с руководством Минобороны, но не сложились с Циневым… Дело дошло до того, что он высказал Андропову свои сомнения: мол, нет ли у меня какого-то сговора с военными? Андропов меня вызвал, обсудили служебные вопросы, он говорит: «Мне не хотелось вас волновать, но.» После того как Юрий Владимирович меня выслушал, он говорит: «Иван Лаврентьевич, я полностью с вами согласен, но вы поймите и мое положение: Цинев имеет прямые выходы на Генерального. С другой стороны — Цвигун тоже имеет. И я между ними нахожусь. Поэтому подумайте, как быть».

— То есть, даже будучи председателем КГБ, Андропов не мог чувствовать себя полностью независимым человеком?

— Вы правильно понимаете… В общем, попросил я направить меня на должность начальника управления в Германии. Андропов согласился, но предупредил, что информация может выйти помимо него прямо на Генсека. Действительно, докладываю Циневу, а он мне: «Хорошо, я уже обсуждал вопрос с Леонидом Ильичом».

— Так что вы тогда вышли из прямого подчинения Андропову?

— Да, хотя наше общение не закончилось. Многие вопросы я ему докладывал — лично или письменно. Помню, надо было провести одну операцию в интересах МГБ ГДР Их разведчик попал в сложную ситуацию и укрылся в нашей военной миссии в ФРГ… Мы разработали необходимые меры, очень сложные, и я доложил Андропову телеграммой свои предложения. Буквально спустя сутки получаю ответ за подписями Андропова и маршала Д. Ф. Устинова, адресованный главкому Е. Ф. Ивановскому и мне: «С предложениями согласны, тов. Ивановскому оказать всемерную помощь». Это было очень смелое решение Андропова — в телеграмме все подробно не изложишь, только в общих чертах, но, видимо, Юрий Владимирович мне доверял, раз сразу среагировал, взял на себя ответственность. Операцию мы провели успешно, я был награжден за это высоким немецким орденом.

— Там, в ГДР, вы и завершили службу?

— Не совсем так. На седьмой год моего пребывания там я уже настоятельно просился обратно. И вот приехал генерал Г. Ф. Григоренко, начальник 2-го главка: «Юрий Владимирович просил с вами переговорить. Есть решение Политбюро создать в Госплане СССР службу безопасности, имея в виду, что это — Генеральный экономический штаб страны, сосредоточение всех государственных, военных и промышленных секретов. Руководителя ее решено назвать советником при председателе Госплана в ранге замминистра». Говорю: «Я всю жизнь отдал армии, она для меня — родной дом, а в экономические дела я никогда не вникал!»

— То есть Андропов свои кадры не забывал…

— Разумеется. И вот — очередной вызов на совещание, мы встречаемся, и он говорит: «Знаю вашу точку зрения, но принимаю решение назначить вас на эту должность. У вас большой жизненный и практический опыт — освоите. Обстановка в стране сложная, и я должен иметь достоверную информацию, что же у нас творится, особенно на экономическом фронте». Возражать было невозможно — это приказ, и меня представили Н. К. Байбакову.

— Вы продолжили работать под руководством Андропова?

— Да, но больше с ним напрямую не общался — связь была сначала через Григоренко, потом — через начальника управления экономической безопасности КГБ. Информацию выдавал в письменном виде — что происходит в Госплане, какие проблемы в стране, каковы предложения, перспективные разработки и т. д. Насколько понимаю, Андропов обладал информацией не только о том, что в стране делается, но и в соцлагере, международном сообществе. Он постоянно обдумывал, что делать дальше. Замыслы были серьезные — недаром же когда он стал генсеком, то в первую очередь высказал сомнение: правильным ли путем мы идем? Видимо, у него были планы по перестройке всего нашего хозяйства, страны в целом, в том числе и в политическом плане.

— Встречались ли вы с Андроповым, когда он стал генсеком?

— Я поддерживал связь с его помощниками до самой его смерти.

— Иван Лаврентьевич, вы общались со многими руководителями партии и государства. Можно ли говорить, что Андропов среди них выделялся?

— Конечно, он был не таким, как все, поэтому даже сегодня к нему фактически не предъявляют претензий! Мы часто бывали на встречах и приемах, но я никогда не видел, чтобы он был в состоянии подпития; он никогда не упоминал о своих семейных делах — никто даже не видел его супруги; он не брал себе никаких подарков… Скажу главное: очень жаль, что его незаурядные деловые, мыслительные возможности не удалось в полной мере использовать для блага страны!

«В тот период мы противника переиграли…»

Визитная карточка. Ефим Гордеевич Чикулаев родился 22 сентября 1936 г. в селе Чистое Курганской области; после окончания в 1957 г. Сумского артиллерийского училища служил в 24-й Самаро-Ульяновской Бердичевской Железной дивизии; в 1962–1963 гг. обучался в 311-й школе КГБ при СМ СССР, затем проходил службу на различных должностях в органах военной контрразведки в ГСВГ и в Киевском военном округе; в 1968 г. заочно окончил Высшую школу КГБ при СМ СССР; в 1982–1990 гг. — заместитель начальника, начальник особого отдела Северо-Кавказского военного округа; в 1990–1992 гг. — начальник Управления военной контрразведки Ставки Главного командования войск Юго-Западного направления. Генерал-майор. После увольнения в запас длительное время работал главным специалистом Службы безопасности ОАО МГТС.

— Вся моя жизнь была связана, так сказать, с погонами, да и изначально вокруг меня все были военными. Отец мой, Гордей Трофимович, во время войны был пулеметчиком, форсировал Днепр, был удостоен звания Героя Советского Союза, а потом работал оперуполномоченным в милиции.

— В справочнике «Герои Советского Союза» Гордей Трофимович назван Чекулаевым…

— Медсестра в госпитале ошиблась, вот он и «сменил» фамилию! А дядька мой родной Андрей Петрович закончил войну командиром стрелкового батальона. Помню и то, как говорил мне дед, Трофим Тарасович, участник Первой мировой войны: «Я — бомбардир-наводчик! А ты, внук, будешь артиллеристом?» И я ему отвечал: «Конечно!» Пожалуй, «финальным звонком» было то, что учителем русского языка и литературы, а также и классным руководителем у нас в 9-10-м классе был Игорь Константинович Полонский — старший лейтенант, артиллерист. Под его влиянием у нас из 21 человека — тогда еще были мужские классы — 17 поступили в военные училища! Вот так я и оказался в Сумском артиллерийском.

— Как же проходила ваша армейская служба?

— В 1957 году я стал командиром взвода, затем — старшим офицером батареи 7-го мотострелкового полка 24-й Самаро-Ульяновской Бердичевской дважды Краснознаменной Железной дивизии — Прикарпатский военный округ, город Львов. Время было интересное: НАТО не так давно образовалось, а мы организовали Варшавский договор, и очень многие важные занятия и учения проводились на полигонах приграничного ПрикВО. Мой артиллерийский взвод был опытный. После Корейской войны у американцев появились «базуки», ну и в Советской армии решили их тоже завести. Во взводе было два 82-мм безоткатных орудия на шасси ГАЗ-69 и два 107-мм — на шасси артиллерийского тягача АТП. Вооружен был очень здорово! Так что какие бы совместные учения ни проводились с братьями по блоку, я обязательно участвовал, все им рассказывал и показывал.

Командир полка мне говорил: «У тебя перспективы — мы сейчас в полку артиллерийскую батарею разворачиваем, потом дивизион артиллерийский сделаем, а у нас специалистов не так уж много, поэтому у тебя впереди еще большое будущее».

— Почему же вы избрали другой путь? И вообще, как и почему армейские офицеры становятся военными контрразведчиками?

— Меня довольно быстро приметили наши нынешние коллеги. Предложили перейти к ним. Я оперу рассказал о своих перспективах. Он говорит: «Смотри, но наше мнение таково, что тебе эта служба подходит. Тем более что у тебя отец и военный, и к правоохранительным органам отношение имеет». Говорю, что в принципе я не возражаю… Хотя потом меня еще в течение целого года контролировали, смотрели, так сказать, снизу и сверху, а в 1962 году, летом, когда были крупные учения на упомянутом Яворовском полигоне, вызывают вдруг в особый отдел и говорят: «Собирай вещички и вперед — на восток». Город Новосибирск, 311-я школа КГБ при СМ СССР

— Как к этому отнеслось ваше командование?

— «Ну, Чикулаев, ты дурак! — сказал мне командир полка Александр Федорович Чистяков. — Я же тебе рассказывал, что у тебя впереди. А там ты что?» Я говорю: «Зато буду на десять рублей больше получать!» Ну, посмеялись, пошутили… И вот так я оказался в Новосибирской школе. Учеба прошла быстро, впечатления остались очень приличные.

— По окончании учебы вы должны были вернуться в ПрикВО?

— Да, но оказалось, что нас, порядка десяти молодых сотрудников, направляют в Группу советских войск в Германии. Там только что Берлинскую стену возвели, передали некоторые полномочия соответствующим немецким органам и войскам, а границу нужно было нам укрепить. Таким образом, в октябре 1963 года я оказался в поселке Олимпишесдорф Потсдамского округа — там, где в 1936 году собирали спортсменов на Олимпийские игры. Стал оперуполномоченным 283-го гвардейского артиллерийского полка — учили, что артиллерист.

— То есть вы оказались неподалеку от Берлина?

— От Западного Берлина. Мы находились в 5–7 километрах от английского сектора. Гамбургское шоссе, которое связывало ФРГ с Западным Берлином, проходило прямо через части нашей 19-й (впоследствии — 35-й) дивизии. Активность всех и вся была громаднейшая — и спецслужб, и особенно агентуры. Могу сказать, что в течение 1963–1968 годов особым отделом по дивизии совместно с немецкими товарищами было выявлено и арестовано 12 агентов иностранных разведок. В упомянутые годы отдел наш был самым лучшим в ГСВГ

— Какого плана была агентура?

— В основном, конечно, «визуальщики» — то есть те, которые наблюдали за погрузкой и разгрузкой нашей боевой техники на станциях. Как сейчас помню одну операцию, которую проводили мы на железнодорожной станции Дальгоф, когда получили данные о том, что там есть агентура. Провели ряд мероприятий, в том числе оперативно-технических, и обнаружили, что действительно недалеко от станции находится двухэтажный особнячок, где проживает семейная пара, ведущая наблюдение. Все зафиксировали и передали в Потсдамский округ нашим «немецким друзьям», которые их и задержали.

— Кроме «визуальщиков» были и агенты другого типа?

— Распространены были еще и так называемые мусорщики — они собирали на помойках всякие письма, тетради бойцов и командиров… Помню, одну бабку дважды задерживали на свалке у нашего военного городка. На третий раз попросили немецкого опера поговорить с бабушкой. Он подтвердил: «Да, когда она выезжает к родственникам, то везет эти бумаги и получает за это западные марки». Думаю, что большого вреда эти «мусорщики» нам не принесли, но в принципе тоже агентура.

— Позвольте возразить! Был случай в более поздние времена, когда на помойке у одного из гарнизонов «мусорщик» нашел конспект по устройству нашего новейшего танка. Противник был. готов выложить за эту информацию большие деньги — а оно само пришло!

— Безалаберность — наша всегдашняя беда. Кстати, скажу, что нами тогда были обнаружены и агенты-двойники! Контрразведка, как вы знаете, проводит мероприятия и по разведке спецслужб противника. Так вот, некоторая наша агентура — эти мужики в основном у нас на объектах работали слесарями, электриками — в то же время оказывалась и агентами БНД, которая, кстати, платила своим агентам в два раза меньше, чем мы. Два таких агента, я точно помню, были арестованы в мою бытность.

— Как же удалось их раскрыть?

— Насчет одного — смеяться будете! Возвратился он от родственников и, естественно, пишет отчет: «Источник сообщает.» Подпись: «Рихард». «Слушай, — мы спрашиваем. — Какой же ты «Рихард»? Ты же «Фокс»!» Начали беседовать, и он в конце концов признался: «Я сообщал американцам о ваших войсках в Олимпишесдорфе».

— Похоже, что наша безалаберность заразительна… Но ведь, Ефим Гордеевич, по тем временам офицеры — в том числе и вашего ведомства — служили в Группах войск по пять лет. Почему у вас получилось шесть?

— Действительно, по истечении пяти лет я уже собирался сменить место службы, но тут — звонок. В это время я был в Москве, заканчивал учебу в Краснознаменной школе КГБ, нынешней академии ФСБ. Говорят, что надо бы вернуться в родную дивизию. Говорю: «Подождите, еще ведь 5-й курс и госэкзамены…» Мне говорят: «Давай, поторопись!» Я пишу бумагу начальнику ВКШ: «Прошу разрешить сдать досрочно». Разрешил.

Как сдавал, рассказывать можно долго. Остановлюсь лишь на одном моменте, почему я получил синий диплом, а не красный, хотя все были пятерки. Так вот, предмет, по-моему, назывался основы марксизма-ленинизма, один из вопросов в билете касался взаимодействия со всякими «друзьями», и тема оказалась связана с предстоящими событиями в Чехословакии. Я начал вести разговор — преподаватель говорит: «Вы что-то не так…» Там чисто теоретически надо было говорить про интернациональную помощь и т. д. Я говорю: «Давайте расскажу, как это выполняется практически?» Он: «Это не надо! Вы расскажите, что такое то-то и то-то.» Говорю: «Да я не буду!» — «Ах, вы не будете?! Три балла!»

А через две недели после того, как я вернулся в Германию, нашу дивизию подняли по тревоге, и я в течение четырех месяцев исполнял «интернациональный долг» на улицах города Праги.

— Вы заранее знали, что наши войска будут введены в Чехословакию?

— Скорее понимали, что так будет. Нельзя было допустить, чтобы повторились кровавые венгерские события октября 1956 года — помните, когда наши войска из Будапешта ушли, там начались погромы? Когда же соединения нашей 20-й гвардейской армии были выведены под Дрезден, ближе к границе с ЧССР, стало окончательно ясно: пойдем в Чехословакию. Наша дивизия пересекла германо-чешскую границу в ночь на 21 августа.

— Где в это время находились лично вы?

— Я был в 83-м мотострелковом полку, который во взаимодействии с подразделениями 7-й воздушно-десантной (Каунасской) дивизии вошел в Прагу на рассвете 21 августа. На нашем направлении какого-либо организованного сопротивления частей чехословацкой армии не было, они были мирно нейтрализованы, и в каких-либо организационных мероприятиях личный состав полка участия не принимал…

— Какие задачи вы при этом выполняли?

— Осуществлял оперативное обеспечение этого самого 83-го полка. То есть приходилось проводить разъяснительную работу в подразделениях, содействовать командованию в вопросах поддержания бдительности и боевой готовности, ну и, конечно, не сбрасывались со счетов наши главные задачи: борьба с изменой Родине, шпионажем, диверсиями, контрабандой и возможным террором.

— Как отнеслись к вводу войск в Чехословакию наши военнослужащие?

— В основном позитивно. Все ведь уже и сами увидели, что делается в дружественной нам стране, поняли, к чему это может привести. Так что каких-либо серьезных негативных высказываний или иных проявлений и тем более действий со стороны личного состава не было.

— А как относилось к вводу наших войск местное население?

— Вопрос слишком общий. Я скажу так: передо мной стояла задача знать обстановку в окружении наших частей и подразделений, а для этого следовало иметь контакты в подразделениях чехословацкой армии, в правоохранительных органах и, конечно же, в СТБ, службе территориальной безопасности, как именовалась тогда чешская госбезопасность. Такие контакты были — выводы можете сделать сами, как к нам относились.

— Ну да, понятно — это вы об адекватной части общества. Но так как чехи в подавляющем своем большинстве народ спокойный и разумный, то вы, как сказали, отработали без происшествий.

— Действительно, в конце ноября наша оперативная группа была выведена из Чехословакии, и дивизия отправилась к месту постоянной дислокации — Потсдамский округ, ГДР А я вскоре отправился в город Киев, старшим оперуполномоченным особого отдела Киевского гарнизона. Как мне кажется, самые интересные и важные события на моем жизненном пути — это события начиная от 1969 года, связанные как раз с моей работой в Киеве, ну и дальше — в Берлине.

— Чем же был так примечателен Киевский гарнизон?

— Была очень большая и интересная работа! Мы занимались не только оперативным обеспечением всех военных вузов в городе, но и частей специального назначения, да еще и всех наиболее важных мероприятий на государственном уровне. Начиная от парадов, встречи иностранных делегаций, различных культурных мероприятий и заканчивая, конечно, футбольными баталиями. На этот период наибольший интерес, на мой взгляд, представляли два момента: первый — это массовый выезд советских граждан еврейской национальности, в том числе и военнослужащих, в Израиль; второй — создание в наших военных вузах специальных факультетов для обучения иностранных военнослужащих. Они запомнились мне потому, что пришлось, как говорится, попыхтеть очень активно…

— Вы можете рассказать об этом более подробно?

— Достоверно установлено, что в 1970-е годы израильская и американская разведки разработали специальную операцию с целью искусственно разжечь эмиграционные настроения среди еврейского населения нашей страны.

— Насколько известно, «Моссад» тогда работал в СССР только по этому направлению — чтобы, не дай бог, не было никаких шпионских скандалов, портящих имидж Израиля.

— Ну вот, а потому в середине 1970-х годов, особенно после 73-го, поражения арабов в арабо-израильском конфликте, хлынул поток заявлений на выезд на ПМЖ в Израиль. В ОВИРы для получения виз обращались бывшие и даже действующие военнослужащие, в том числе так называемые секретоносители. Выезд иных из них за границу мог нанести серьезный ущерб интересам безопасности нашей страны — ведь путем опроса выехавших из СССР разведки противника активно собирали информацию об оборонном и стратегическом потенциале нашей страны, ее Вооруженных силах.

— Вы сказали о «секретоносителях». Можете рассказать, кто именно это были, что за секреты они могли знать?

— Вы знаете, что такое был тогда Киев, сколько там тогда было училищ? Это Высшее военное авиационно-инженерное — специалисты ВВС, Высшее инженерное зенитно-ракетное — специалисты ЗРВ ПВО, которые очень котировались по тем временам, Высшее общевойсковое командное — 2-й факультет данного училища готовил специалистов для Главного разведывательного управления… Во всех вузах тогда велись научные разработки, в том числе по новому вооружению и боевой технике. Естественно, что информация по этим вузам могла представлять для спецслужб противника немалый интерес. И тут вдруг представители профессорско-преподавательского и командного состава этих военных училищ собираются уезжать!

— Не получалось ли так, что во всех отъезжающих вы видели потенциальных изменников, которые сразу же помчатся в соответствующие спецслужбы, чтобы сдать имеющуюся у них информацию и, так сказать, обеспечить себе безбедную старость?

— Конечно же, нет! Мы б тогда никого не выпускали. А так, на моей памяти в общем-то единственный случай, когда было категорически отказано в выезде руководителю одной лаборатории авиационного училища: он защитил докторскую диссертацию, тема которой представляла очень большой интерес и для нас, и для противника. Думали-гадали, и ему был дан отбой. Вот единственное, что я помню.

К тому же перед нами стояли сразу две задачи. Первая — не дать утечки информации через выезжающих за кордон специалистов; вторая — найти среди них лиц, которые в последующем могли бы принести пользу для нас и нашей страны. В итоге мы с наших позиций контролировали обстановку среди потенциальных эмигрантов и имели неплохие оперативные возможности. Были интересные «заделы».

— Тут все ясно — вопросов нет. Но как вы сейчас все-таки считаете — эти уехавшие большой ущерб нанесли?

— Мы очень тщательно подходили к проблеме — с кем-то советовались, «мысли вслух» ученых мужей выслушивали. Многие факты были известны уже не только нам, но и той стороне. Так что я полагаю, большой ущерб навряд ли был нанесен.

— Кстати, как отъезжающие к вам относились?

— Я бы сказал — не шибко дружелюбно. Хотя вначале они вообще не знали, что «ЧК» всем этим делом руководит. Официально этим занимались соответствующее командование, партийные и политические органы… А вот когда решался вопрос визы, в ОВИРе прямо говорили: «Идите на Тарасовскую, дом номер 7, в Особый отдел Киевского военного округа». Представьте, возле упомянутого здания порой даже очереди стояли! Мой начальник тогда заявил: «Я увольняюсь, Ефим, давай-ка ты займись этой проблемой.» Так что мне приходилось уходить через черный ход после 21–22 часов! Однако проблему эту решали — никуда не денешься.

— Ну а вторая проблема — какие там, простите за тавтологию, проблемы были?

— В наших вузах в конце 1960-х — в начале 1970-х годов начали создаваться спецфакультеты для обучения иностранных военнослужащих. Особенно — арабских стран, Африка стала приходить, страны Азии. Перед нами встали новые задачи. Прежде всего, узнать, не прибывают ли среди иностранных военнослужащих лица с враждебным, скажем так, умыслом.

— Но ведь на спецфаках учились представители дружественных нам государств…

— Как говорится, дружба — дружбой, а табачок врозь. Среди иностранцев нами выявлены были лица — особенно из курсантов Китайской Народной Республики и, как ни странно, Северной Кореи, — которые собирали сведения о военно-техническом потенциале нашей армии. То есть занимались шпионажем. Но и нам, как понимаете, нужны были свои помощники из этой категории.

— На какой же основе вы их тогда приобретали?

— Основой для такой работы могла быть, например, материальная заинтересованность, особенно у представителей арабских или африканских стран. Или компрометирующие материалы на отдельных лиц, в основном контрабандного характера. Нередко арабы привозили всякое золотишко, более или менее настоящее, их таможенники определяли, звонили нам, и мы проводили соответствующую работу. Скажу, что не без успеха.

— Ефим Гордеевич, но вот так слушаешь вас и понимаешь, что все у вас получалось чисто и гладко, наша военная контрразведка по всем позициям превосходила противника…

— Да нет, и у нас, конечно, ошибки были — вот, расскажу про один конфузный вариант. Когда группа тех или иных иностранных военнослужащих заканчивала учебу и возвращалась домой, мы перед отъездом кое-кого спрашивали: что тебе, наш друг, подарить? Те, кто ехал туда, где шибко жарко, обычно просили холодильник. По тем временам, в 70-е годы, это был дефицит, но мы, конечно, такое добро делали. А потом нам был звоночек: мол, вы там аккуратнее будьте! Вернулись, например, 15 человек арабов в страну, и только у одного холодильник. Почему? Видимо, это национальные спецслужбы нашу ошибку уловили, и мы такую информацию получили через возможности 1-го главка. Пришлось корректировать нашу деятельность.

— Перестали холодильники своим помощникам дарить?

— Не перестали. Но теперь дарили уже не одному — просто за хорошую учебу..

— Насколько знаю, из Киева вы потом опять поехали в Германию?

— Да, в 1975 году, в роли руководителя особого отдела Берлинского гарнизона — официально это называлось начальник особого отдела КГБ специальных частей ГСВГ

— Спецчасти — это что такое?

— В нашем контрразведывательном обеспечении находились такие объекты, как подразделения ГРУ Генштаба, разведуправление штаба ГСВГ, контрольно-пропускные пункты на обводе Берлина, 105-й пограничный полк специального назначения — в частности, один из батальонов этого полка выполнял задачи по сопровождению специальных грузов из знаменитого акционерного общества «Висмут». Был также ряд подразделений осназ на границах с Западным Берлином — то есть наша радиоконтрразведка; отдельный танковый батальон специального назначения и некоторые другие подразделения ГСВГ. А также объекты в Западном

Берлине: наши войска, охранявшие памятник в Тиргартене, тюрьму Шпандау с известным военным преступником Гессом, Берлинский центр воздушной безопасности, наши так называемые военные миссии связи отдела внешних сношений штаба ГСВГ… Для особого отдела Берлинского гарнизона дислокация объектов обслуживания, а также их разноплановость при наличии постоянного внешнего контроля со стороны противника являлись серьезным обстоятельством.

— Что вы можете сказать о тогдашней оперативной обстановке?

— В 1970-е годы Большой Берлин оставался специфически интересным местом и для нас, и для западных разведок: БНД, ЦРУ, РУМО, английские и французские спецслужбы трудились там активно. Несмотря на «разрядку» — она по тем временам действительно просматривалась, — основные направления разведывательно-подрывной деятельности спецслужб противника были сосредоточены на нашей стране и ее Вооруженных силах. Полумиллионная группировка наших войск в ГСВГ особенно интересовала спецслужбы противника. Противник, в частности, пытался получить информацию о новых видах советского вооружения, поступающих в Группу, — как раз в этот период сюда начали поступать новые ракетные и зенитно-ракетные комплексы и иная интересная техника.

— Вы можете сравнить тогдашнюю оперативную обстановку с той, что была в 1960-е годы? Что изменилось?

— Обстановка изменилась прежде всего в том плане, что активность спецслужб стала просматриваться более реально. Почему? Когда закрыли границу — речь идет о Берлинской стене, растерялась не только БНД, но и американцы с англичанами и французами. Они потеряли связь с агентурой, которая находилась у нас, и буквально год пытались понять, как быть дальше. Потом, разумеется, очухались, стали активно вести работу, в том числе и агентурную. В общем, и тогда, и в последующем, несмотря на все «элементы гласности» и прочие горбачевские идеи, спецслужбы работали очень и очень активно. Хотя внешне мы обнимались.

— Вернемся к 1975 году — вы сказали об активной агентурной работе противника…

— Действительно, Управлением КГБ по ГСВГ — им руководил генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов, были получены сведения о том, что спецслужбы противника осуществляли десятки вербовочных подходов к нашим военнослужащим. Главное внимание уделялось носителям наших военных и государственных секретов, ну и тем офицерам, которые в перспективе могли занять солидные, скажем так, должности в Советской армии. Эти обстоятельства нами были использованы с позиции ряда обслуживаемых объектов.

— Как это понимать?

— Одной из важных задач Управления по ГСВГ являлось проникновение непосредственно в структуры иностранных разведок, действовавших против войск Группы, выяснение их разведывательных планов и замыслов, ну а это можно было достигнуть, конечно же, путем ведения — на нашем языке — «оперативных игр» с противником. В частности, пришлось нам изрядно потрудиться с позиций Берлинского центра воздушной безопасности, который контролировал полеты иностранных, особенно американских, английских, французских, экипажей из ФРГ в Западный Берлин, к своим войскам.

— Кто работал или служил в этом Центре?

— И мы, и западники. Однако специфика объекта состояла в том, что сотрудники Центра от западной стороны представляли в основном спецслужбы — это были официальные сотрудники или их агентура. С нашей же стороны это были вчерашние летчики и механики, а также переводчики английского или французского языка. Специалисты всех четырех сторон — США, Великобритании, Франции и СССР — находились в одном помещении, оборудованном соответствующей авиационной техникой, контролировали обстановку в воздухе, в трех воздушных коридорах. Работали, общались, соответственно — вместе обедали и так далее. Но мы видели, что американцы пытались постепенно увлекать наших специалистов различными подачками, начиная от эротических журналов, немножечко валюты подбрасывали, угощали западным спиртным, по тем временам необычным, ну и прочее… Тем самым они стремились склонить наших офицеров к последующему сотрудничеству на материальной основе.

Когда нам удалось получить информацию о подобном склонении одного из наших специалистов к предательству, это было использовано для оперативной игры с американской разведкой.

— Так что ваша работа была активной и наступательной?

— Конечно. И вот вам еще один тому пример. Интересным с оперативной точки зрения было воссоздание в 1977–1978 годах так называемых миссий связи отдела внешних сношений штаба ГСВГ Западные военные «миссии связи» все время работали очень активно, осуществляя разведывательные поездки в нашу зону. Мне кажется, у них не было буквально минуты свободной: когда, допустим, Фридрихштрассе пересекал американец — оттуда уже шел англичанин. Они перекрывали все полигоны, воинские части, особенно штабы наших дивизий и армий — пытались контролировать и визуально, и технически. Активность была очень большой, несмотря опять-таки на разрядку международной напряженности.

— Чем вы отвечали на эту активность?

— Мы совершали поездки в Западный Берлин, скажем так, оперативными группами — в основном от частей и соединений 20-й общевойсковой армии, но только один-два раза в месяц, в то время как западные «миссионеры» трудились на территории ГДР практически круглосуточно. Вот потому и было принято решение создать подразделение, которое бы на паритетных, так сказать, началах контролировало американские, английские и французские части в Западном Берлине.

— Вы лично принимали участие в его создании?

— Да, Иван Лаврентьевич поставил передо мной задачу в короткие сроки создать такое подразделение и отработать ему соответствующие задачи. Нам пришлось активно поработать со штабом ГСВГ, особенно с его отделом внешних сношений. Подразделение было сформировано, обеспечено всем необходимым и стало выполнять не только политические, но и военные задачи — наши поездки в сектора Западного Берлина тоже проводились почти в круглосуточном режиме и позволили получить определенные положительные результаты. Нам также стало легче контролировать поездки западных военных «миссий связи». Скажу, что наши ребята очень активно потрудились по их контрразведывательному обеспечению.

— И все же у противника были тогда успехи в вербовочной работе по нашим военнослужащим?

— Вопрос, как понимаете, очень сложный. Отвечу так: в тот период разоблачений западной агентуры из советских граждан не было. Хотя попытки вербовки наших военнослужащих со стороны западных спецслужб были. В ответ на это нами организовывались подставы, проводились оперативные игры. Так что надеюсь, что в тот период мы противника переиграли…

— Вы сказали, что среди объектов вашего оперативного обеспечения была и тюрьма Шпандау, где находился в заключении «наци номер два» Рудольф Гесс. Вы туда приезжали?

— Да, один раз был. Естественно — под «легендой» заместителя командира 6-й отдельной мотострелковой бригады, которая несла службу в упомянутой тюрьме. Мы с командиром даже поднимались, наверх, и я смотрел с парапета вниз, где Гесс слегка ковырял что-то лопатой.

— Как там была организована служба охраны?

— В принципе точно так же, как и по другим объектам. Только там караулы были не совместные, а каждый месяц — свои. Первый месяц несли службу американцы, их охранная структура, второй — англичане, потом — мы, потом — французы. В течение этого месяца и начальник тюрьмы был наш, и караул был весь наш — целиком, так же как потом и соответствующие западные. Весь «экипаж» менялся целиком и полностью. Кстати, посты непосредственно с упомянутым преступником не контактировали — контактировал только начальник тюрьмы, назначаемый на месяц. Только непосредственная обслуга там была постоянная, от англичан, насколько я сейчас припоминаю, поскольку в английском секторе.

— Как наши бойцы относились к этой службе?

— Отвечу так: с пониманием. Никаких недоразумений никогда не возникало, служба нормально проходила, каких-то эксцессов не было. Надо — значит, надо, у нас такой принцип был и остается. Я тоже по такому же принципу служил. Поэтому, когда вызвали и сказали: «Хватит руководить, начинайте работать!» — то уехал из Берлина в город Эберсвальде, где стал заместителем начальника Особого отдела 20-й гвардейской общевойсковой армии, а затем — его начальником.

Армия интереснейшая была, и наш особый отдел оперативно обеспечивал стотысячный примерно коллектив. Сосчитайте: две мотострелковые дивизии, в том числе моя родная 19-я, танковая дивизия, ракетная бригада, артиллерийская бригада, зенитно-ракетная бригада, ракетная бригада группового подчинения, зенитно-ракетная бригада группового подчинения, десантно-штурмовая бригада, которую мы тогда начали формировать…

— Понятно, что следующей «ступенькой» вашей службы должен был стать особый отдел военного округа?

— Да, Северо-Кавказский военный округ, тогда еще невоюющий, хотя к тому времени Южное направление уже стало для нас особенно важным. Как вы знаете, много солдат и офицеров и нашего СКВО, и соседнего Закавказского, и Туркестанского военных округов воевали в Афганистане. А тут еще начались трагические события на самом Кавказе — межнациональные конфликты в Сумгаите, Баку, Тбилиси, Нагорном Карабахе. Не нужно объяснять, что военные контрразведчики принимали самое активное участие в локализации этих конфликтов, в предотвращении, предупреждении новых кровавых столкновений.

— И это при том, что стремительно нарастала активность зарубежных спецслужб, пытающихся понять, что происходит в Советском Союзе?

— И понять они пытались, и нашими военными секретами продолжали интересоваться. Много чего было — и западных дипломатов, неизвестно для чего к нам приехавших, задерживали, и иностранных граждан, пытавшихся вывезти секретные материалы по боевой технике…

Кстати, произошел тогда один эпизод, напомнивший мне работу в Киеве. Военным контрразведчикам стало известно, что некий рядовой Леонид Д., назовем его так, усиленно собирает информацию по военной технике, к которой по службе своей не имеет никакого отношения. Стали выяснять зачем, и оказалось, что у этого бойца есть родственники в Израиле, к которым он хочет приехать после окончания службы. Поехать, так сказать, не с пустыми руками. Леонида можно было бы привлечь к уголовной ответственности, но, познакомившись с ним, наши сотрудники решили ограничиться разъяснительной работой. И не ошиблись! Солдат не только без всяких замечаний закончил службу в подразделении, но и изменил свои жизненные планы: вернувшись в родные края, он не стал подавать заявления на выезд, но устроился на работу и поступил в институт на вечернее отделение. Как сложилась его дальнейшая судьба, я уже не знаю.

Северному Кавказу мною было отдано восемь лет.

— Но и потом у вас, насколько я знаю, спокойной жизни не получилось — время нам всем выпало такое…

— Да, в 1990 году, где-то, наверное, в марте, меня вызвали в Москву, опять же — Лубянка, опять же — Старая площадь. Сказали: «Поедешь в Бессарабию». — «Есть!» Чемодан в руки — и в Кишинев.

— В каком качестве вы туда поехали?

— В то время была создана Ставка Главного командования войск Юго-Западного направления. Я стал руководителем Управления военной контрразведки. Кстати, до меня на такой примерно должности — в 1941 году — был легендарный комиссар госбезопасности 3-го ранга Анатолий Николаевич Михеев. В общем, можно сказать, оказался я его наследником.

— Что представляли собой войска Юго-Западного направления?

— Это была мощная группировка, дислоцированная на территории Украины и Молдавии. В ее состав входили Киевский, Одесский и Прикарпатский военные округа и, пока она не была расформирована, Южная группа войск в Венгрии. В оперативном плане Ставке был подчинен Черноморский флот. В группировку еще входили Киевское объединение ПВО, а также ракетная и две воздушные армии. Всего в ней было 37 дивизий, более двух тысяч самолетов, 800 вертолетов и всякая иная боевая техника.

— Знаете, больно сейчас все это слышать — мощная армия, воистину «непобедимая и легендарная», в полном смысле слова ушедшая в никуда…

— Да, это так. И все происходило на наших глазах! События в Молдавии, события в Приднестровье. Три изнурительных года противостояния, сдерживания, а потом и войны. Было очень тяжело жить в постоянном напряжении из-за круглосуточных пикетов, митингов, провокаций, захватов заложников и других подобных ситуаций. Но все равно — в целом по тем временам мы вполне могли выполнять те задачи, которые стояли перед нами.

Там я пробыл до конца 1992 года, пока не получили указание расформировать это свое Управление военной контрразведки — теперь уже России. Вернулся в Москву и был уволен с военной службы.

— Ефим Гордеевич, вы могли бы как-то подвести итоги своей службы?

— Да, очень просто! За тридцать девять лет прошел путь от курсанта до генерал-майора, имею государственные награды, сменил двадцать два места жительства.

— А каковы наиболее яркие ваши успехи в оперативной деятельности?

— Об этом рассказывать еще рано.

«Камбала», водка, лосось

1970-е и начало 1980-х годов для сотрудников особых отделов КГБ СССР, осуществлявших контрразведывательную работу в Ракетных войсках стратегического назначения, выдались крайне напряженными. Две сверхдержавы, СССР и США, борясь за стратегическое превосходство в мире, вкладывали колоссальные материальные и интеллектуальные ресурсы в разработку и совершенствование ядерного оружия и носителей к нему.

В СССР шла напряженная работа по созданию межконтинентальных баллистических ракет третьего поколения. В Москве, Самаре, Красноярске, Днепропетровске, Киеве, Харькове и ряде других городов Советского Союза на так называемых закрытых предприятиях в обстановке строжайшей секретности бригады инженеров и рабочих самой высокой квалификации день и ночь, сменяя друг друга, воплощали конструкторскую мысль в «металл».

Наряду с «тяжелой» ракетой шахтного базирования, получившей на Западе устрашающее название «Сатана» и обладавшей колоссальной разрушительной силой, в РВСН готовились к поступлению два качественно новых боевых ракетных комплекса (БРК) — подвижный грунтовый «Тополь» и железнодорожный «Скальпель», названный так натовцами за точность попадания ракеты в цель. Оба обладали уникальными для своего времени возможностями и являлись последним словом техники.

Исключительная маневренность и компактность, простота и надежность в боевом управлении делали их практически неуязвимыми для средств поражения противника, а использование передовых разработок в области систем навигации позволяло производить пуски ракет в кратчайшие сроки и с любой точки маршрута боевого патрулирования. В случае применения противником ядерного оружия по стратегическим объектам на территории СССР баллистические ракеты «Тополь» и «Скальпель» в ответном ударе были способны нанести ему непоправимый ущерб. С вводом их в эксплуатацию советское военно-политическое руководство получало в свои руки грозное оружие возмездия.

Даже та отрывочная информация о проводившихся в СССР испытаниях нового ракетно-ядерного оружия, что поступала к спецслужбам США, вынуждала их активизировать разведывательную деятельность, а перед особыми отделами КГБ СССР, осуществлявшими контрразведывательную работу в частях РВСН, научных институтах и на полигонах, не существовало более приоритетной задачи, чем обеспечение сохранности секретов БРК.

Один из бывших руководителей военной контрразведки страны заместитель начальника 3-го Управления КГБ СССР генерал-лейтенант Юрий Алексеевич Николаев вспоминал о том времени: «В центре внимания чекистов-ракетчиков находились мероприятия, связанные с контрразведывательным обеспечением перевооружения ракетных войск на изделия третьего поколения, сопровождавшиеся их интенсивными летно-конструкторскими испытаниями и доработками. Суть их состояла в придании межконтинентальным баллистическим ракетам более мощной энергетики, оснащении кассетными боеголовками с индивидуальным наведением разделяющихся боевых частей на отдельные цели. Разрабатывались подвижные ракетные комплексы. Это была по существу новая страница в развитии советских стратегических вооружений… Планируя свою работу, мы исходили из того, что испытания новых систем ракетного вооружения, составляющих основу боевой мощи страны, неизбежно привлекут пристальное внимание американских спецслужб».

Именно тогда председатель КГБ СССР подписал приказ «О состоянии и мерах совершенствования контрразведывательной работы в Ракетных войсках стратегического назначения», в котором был определен комплекс организационных и оперативных мер, а также зоны ответственности 3-го и других управлений Комитета по защите РВСН от агентурной и технической разведки иностранных спецслужб…

В результате системного подхода и анализа информации о деятельности иностранных спецслужб, направленной на получение сведений об испытаниях ракетной техники и систем ПВО, в центральном аппарате 3-го управления обратили внимание на участившиеся полеты американских разведывательных самолетов типа «Орион» и РС-135 в нейтральных водах над Тихим океаном. На первом этапе их появление напрямую не увязывалось с проводимыми испытаниями БРК «Тополь», «Скальпель» и «Сатана» — в том районе находилось немало важных военных объектов, за которыми американская сторона могла вести наблюдение.

Однако время шло, а в особом отделе полигона Кура продолжали собирать информацию о разведывательных полетах американских РС-135. В отдельные дни, когда наиболее интенсивно проводились пуски ракет, в небе у берегов Камчатки, как правило, дежурило по нескольку пар воздушных разведчиков. Анализ статистики этих полетов уже не оставлял сомнений у руководителей особого отдела в том, что они напрямую связаны с испытательной деятельностью. Свои доводы они изложили в докладной записке, направленной в 3-е Управление КГБ СССР Там их посчитали обоснованными, и на полигон вылетел сотрудник центрального аппарата подполковник В. Служинин.

Вместе с контрразведчиками особого отдела полигона и с техническими специалистами он проанализировал ситуацию, а также данные за предыдущие два года наблюдений за полетами американских разведывательных самолетов. В итоге был сделан вывод, что целью разведчиков являлся радиотехнический съем информации о количестве головных частей, имитирующих боевые блоки ракет, о траектории и точности их попадания в цель, о наличии ложных блоков и отличии их от настоящих, а также других характеристик.

Последующий, более тщательный контроль за полетами американских самолетов подтвердил эту версию и выявил еще одну важную особенность, которая буквально заставила контрразведчиков похолодеть. С завидным постоянством самолеты появлялись в районе барражирования за час-полтора до падения имитаторов головных частей на полигон Кура. Первая мысль, которая тогда возникла у Служилина и его коллег, состояла в том, что где-то в Генеральном или Главном штабе РВСН мог затаиться агент противника, сообщавший о времени запусков ракет с Байконура, Капустина Яра или Плесецка. Такая его информированность и оперативность в передаче информации американской разведке заставляла предположить, что, вероятнее всего, он находился в святая-святых военного ведомства — Генштабе.

Однако «тщательная проработка и чекистская оценка практики планирования и согласования пусков между министерствами, конструкторскими организациями, главным командованием РВСН и руководством полигонов, реальная динамика испытательных работ, существующий порядок принятия окончательных решений на пуски, а также других особенностей, связанных с подготовкой и осуществлением очередных запусков, давали основания не рассматривать агентурную версию утечки секретов. Она была нереальной. Скорее всего, имел место перехват информации техническим путем», — к такому выводу пришли генерал Николаев и его подчиненные.

Эту версию он доложил первому заместителю начальника 3-го управления генерал-лейтенанту Александру Ивановичу Матвееву. Опытный контрразведчик посчитал достаточно убедительными аргументы, изложенные в докладной записке: агентурным шпионажем здесь не пахло.

Значит, о сроках и времени пуска ракет американская разведка могла знать из радиоэлектронного перехвата телефонных разговоров, ведущихся военными и гражданскими специалистами по каналам засекречивающей аппаратуры связи. В силу своих конструктивных особенностей система ЗАС не обеспечивала гарантированную защиту передаваемой по ее каналам информации, а при тех технических возможностях, что имелись у американской разведки, ее расшифровка могла осуществляться в масштабах текущего времени и затем «выстреливаться» на спутник. Становилось понятно столь оперативное появление в районе полигона Кура разведывательных самолетов.

Но версия контрразведчиков об электронном характере утечки информации требовала физического подтверждения. Опираясь на проведенные специалистами лабораторные исследования, генерал Николаев и подполковник Служилин по указанию генерала Матвеева подготовили письменную информацию командованию РВСН. Изложенные в ней доводы и аргументы убедили главкома генерала армии Владимира Федоровича Толубко, а потом и руководство Генерального штаба в необходимости осуществления масштабных организационно-технических мер, направленных на выявление канала утечки секретных сведений и надежную его защиту.

Юрий Алексеевич вспоминал: «В соответствии с принятым решением выделенными офицерами-операторами Главного штаба с нашим участием был спланирован и проведен ряд экспериментов, суть которых сводилась к передаче на Куру обычным путем дезинформационных сведений о пусках, которых в действительности не было. Американцы прилетали как всегда. В других случаях, когда команды передавались только шифром, самолеты не появлялись. Это убеждало в том, что утечка происходит за счет линий связи, слабо защищенных аппаратурой временной стойкости. Однако ввиду большой протяженности линий связи поиск и обнаружение конкретного места съема информации затягивались».

Охота на американскую «Камбалу» — такое кодовое название получила операция — была взята на контроль руководством КГБ СССР В 3-м управлении в срочном порядке приступили к разработке оперативных и организационно-технических мер, направленных на ограничение возможностей американской разведки по получению информации об испытаниях ракет. Тем не менее, несмотря на то что значительная часть переговоров, связанных с подготовкой и проведением пусков, велась с помощью шифрованной связи, РС-135 по-прежнему, правда, уже не с такой частотой, как прежде, продолжали появляться в небе у Камчатки.

Временное прекращение пусков ракет привело бы к срыву программы поставки в РВСН ракетных комплексов — а ведь решение о постановке БРК на боевое дежурство в войска принималось в Политбюро ЦК КПСС. Возможностей закрыть небо от электронных щупальцев американской разведки непроницаемым щитом не имели ни военные, ни технические специалисты. Оставался единственный выход: как можно скорее отыскать «электронного жука», который снабжал информацией американскую разведку.

В этих целях в 3-м управлении была создана оперативная группа во главе с генералом Николаевым. Впереди ее ждала кропотливая, требующая большого терпения и выдержки работа. С помощью технических специалистов контрразведчикам предстояло обследовать десятки тысяч километров линий связи — от Плесецка до Байконура, Капустина Яра и до Куры. Не просто обследовать, а буквально процедить каждый метр кабельных линий, чтобы отыскать электронную «закладку» американской разведки, которая «скачивала» передаваемую информацию и потом «выстреливала» ее на спутник.

Эта работа дополнительно осложнялась еще и тем, что, как отмечал Юрий Алексеевич: «На некоторых участках линий связи проложенных кабелей не имелось, ввиду чего применялись радиорелейные вставки, где информация реально могла перехватываться с помощью спутника. Нельзя было исключать и непосредственного подключения где-либо к кабелю, особенно на подводном его участке, на дне Охотского моря».

День за днем, километр за километром оперативно-технические группы тщательно обследовали линии связи. Мимо их внимания не проходила ни одна подозрительная мелочь — радиоэлектронная закладка могла быть закамуфлирована под что угодно. Ею мог оказаться обыкновенный пенек, поставленный вблизи пункта ретрансляции или усиления сигнала. Кстати, один такой «радиоэлектронный пенек» незадолго до этого был обнаружен в Подмосковье, вблизи пункта боевого управления системой ПВО.

С особой тщательностью поисковые группы обследовали каналы связи в европейской части страны, в районах, открытых для посещения иностранцами. В штабе розыска электронной закладки обоснованно полагали, что именно там было наиболее вероятно ее нахождение: проведенное в спецлабораториях исследование подмосковного «пенька» показало, что его установка и последующее техническое обслуживание требовало специфических и глубоких знаний. Выполнение такой задачи где-нибудь в Омской или Иркутской областях вряд ли было по силам даже самому подготовленному агенту — ее могли решить только специалисты, имевшиеся в посольстве США в Москве.

Такой вывод специалистов, подкрепленный оперативной практикой самих контрразведчиков, позволил значительно сузить район поиска. Основываясь на нем, группа генерала Николаева подняла из архива данные на все поездки сотрудников американского посольства — в первую очередь тех, кто подозревался в проведении разведывательной деятельности, — совершенные за последние два года на территории СССР Путем сопоставительного анализа маршрутов их движения и прохождения каналов связи были выделены те места, где они пересекались…

Казалось бы, такой подход являлся наиболее оптимальным, но ожидаемого результата он не принес. Европейская часть страны оказалась «чистой» от американских «жучков». По мере того как направление поиска все дальше смещалось на восток, у Юрия Алексеевича и его подчиненных все меньше оставалось надежды на удачное завершение этой операции. Пессимисты грешили на то, что «закладку» проморгали, предлагали вернуться в исходное положение и все повторить сначала. Оптимисты не теряли надежды и стояли на том, что не следует шарахаться из стороны в сторону, а необходимо последовательно продолжать дальнейший поиск.

В конце сентября 1981 года поисковые группы вышли на берег Охотского моря, по дну которого пролегал последний участок магистрального кабеля связи. Стояла глубокая осень. Холодные дожди сменялись шквалистыми ветрами и свирепыми штормами. В этих условиях предстояло обследовать участок дна протяженностью в несколько сот километров — от пункта Оха-Ола вблизи Магадана и до Усть-Хайрюзово на Камчатке.

К работам были привлечены значительные силы и средства: специальные суда Краснознаменного Тихоокенского флота и ряда гражданских организаций, имевших в своем распоряжении гидролокаторы, телевизионные системы и другие средства подводного оптического и акустического обнаружения. Наряду с ними задействовались специальные автономные глубоководные аппараты, а также опытные водолазы из отряда гидронавтов.

Наступившие холода и непогода зачастую вынуждали контрразведчиков, военных моряков и гражданских специалистов трудиться в условиях, связанных с риском для жизни. И чем меньше оставалось километров необследованной кабельной линии, тем труднее становилось работать. С севера все чаще налетали снежные заряды, принося леденящее дыхание близкой зимы, штормящее море лишь на короткое время позволяло заглядывать в свои глубины…

С утра 20 октября 1981 года с материка подул ветер и разогнал низко нависшие над морем тучи. К девяти часам проглянуло тусклое осеннее солнце, горизонт прояснился. На борту кабельного судна Тихоокеанского флота «Тавда» все пришло в движение. Команда и отряд гидронавтов спешили воспользоваться погодным «окном» и обследовать один из последних участков кабельной линии, находившийся в нейтральных водах.

Судно медленно двинулось вперед. На экране монитора оператор наблюдал серо-унылую картину морского дна. Прошла минута, другая — и вдруг его внимание привлекли два размытых силуэта, выпадавших из общего рельефа. Они находились неподалеку от кабеля и напоминали обрезки труб большого диаметра. Старший оперуполномоченный особого отдела КГБ ТОФ капитан 3 ранга Васильев, стоя у монитора, наблюдал, как оператор, едва касаясь рукоятей, управлял манипулятором и метр за метром со всех сторон тщательно обследовал загадочные предметы. На экране они то росли, то уменьшались в размерах. Вскоре уже не было сомнений в их искусственном происхождении. Теперь оставалось ждать, что обнаружат водолазы.

Но предоставим слово Юрию Алексеевичу: «20 октября 1981 года кабельное судно КТОФ «Тавда» обнаружило в нейтральных водах, в 60 километрах от камчатского побережья, на глубине 84 метров автоматическое разведывательное устройство, названное «Камбалой». Находясь на некотором отдалении от нашего кабеля, оно было соединено с ним кабельными отводами с помощью захватывающих устройств, что обеспечивало индуктивным путем съем разведывательной информации и автоматическое отсоединение от кабеля в случае его подъема на поверхность. Со дна было поднято два больших идентичных цилиндрических металлических контейнера длиной 5,5 метра, диаметром 1,2 метра, весом около 7 тонн каждый, два малых цилиндра длиной 40 сантиметров, весом 15 килограммов, комплект антенн, четыре катушки с кабель-тросом длиной 150 метров и другие предметы».

За сухими строчками из воспоминаний генерала Николаева скрывалась колоссальная как в психологическом, так и в техническом плане работа. Эта «Камбала» носила девятый порядковый номер в американской стае, запущенной в Мировой океан, чтобы охотиться за чужими секретами и тайнами, и вполне могла иметь не один смертельно опасный сюрприз. Предыдущий такой «улов» обернулся трагедией: в период арабо-израильского конфликта на Ближнем Востоке в 1974 году на кабеле связи также была обнаружена аналогичная электронная закладка, при извлечении которой сработало взрывное устройство и погибли два человека…

Об этом хорошо помнили в оперативном штабе поисковой операции. Поэтому, когда улеглась первая радость от находки, перед руководством встал ряд сложнейших задач. Они носили не только технический характер, связанный с подъемом «находки» на борт «Тавды», но и требовали принятия особых мер по обеспечению безопасности и исключению человеческих жертв.

Утром, как только наладилась погода, под воду ушли водолазы — специалисты минно-взрывного дела. Они тщательно обследовали каждый сантиметр «Камбалы». На этот раз обошлось без опасных сюрпризов. Видимо, американцы были абсолютно уверены в том, что суперсовременная «радиоэлектронная рыба» окажется не по зубам советской контрразведке.

«Улов» превзошел все ожидания: мало того что спецслужбы США утратили возможность безнаказанного получения секретной информации, но ими был еще и понесен материальный ущерб в несколько сот миллионов долларов — такова была стоимость «начинки» «Камбалы». К тому же уникальное оборудование, в дальнейшем переданное в руки советских специалистов, существенно помогло им в ускорении работ по созданию аналогичных систем.

По воспоминаниям Юрия Алексеевича, для того времени «Камбала» была последним словом техники: «Устройство оказалось аппаратурой совершенно нового типа и включало в себя ядерную энергетическую установку со сроком службы до двадцати пяти лет, дополнительные аккумуляторы, электронную программированную систему обработки перехватываемых сообщений, сто двадцать магнитофонов по шестьдесят четыре записывающие дорожки, рассчитанные на сто двадцать пять суток непрерывной работы, гидроакустический маяк, предназначенный для наведения водолазов на себя с расстояния до пяти километров. На блоках имелась надпись: «Собственность правительства США», были пробиты серийные номера изделий, в частности цифра 9».

Эту потерю в американских спецслужбах долгое время связывали с переходом на сторону советской разведки дежурного офицера по связи в штабе командующего подводным флотом США Джона Уокера. Американским же разведчикам пришлось довольствоваться «хвостом лосося и бутылкой русской водки»: на дно Охотского моря вместо «Камбалы» опустилась наша «закладка» именно такого содержания — чтобы как-то подсластить им «горькую пилюлю».

Николай АБИН

Шиндандские шахматы

На счету этого человека за два года службы в Афганистане — более трех десятков разоблаченных агентов как местных бандформирований, так и завербованных спецслужбами США, Великобритании, Пакистана и Ирана. Более трех десятков напряженнейших интеллектуальных противостояний с высокопрофессиональным противником, из которых он выходил победителем. Это — Валентин Романович Симирский, в далеком 1983 году начальник особого отдела 5-й мотострелковой дивизии.

Служебная карьера майора Валентина Симирского складывалась успешно: он — начальник одного из лучших отделов военной контрразведки Белорусского военного округа, находился в резерве на выдвижение. Умен, профессионален, наделен прекрасными организаторскими способностями и завидным оперативным предвидением. Да и удача его любила, а это в работе контрразведчика — деталь немаловажная. Однажды, во время очередных сборов, кадровик вдруг пригласил Валентина Романовича зайти к начальнику особого отдела КГБ по БВО генерал-майору Владимиру Иванову.

— Как у тебя со здоровьем? — спросил Владимир Андреянович.

— Нормально, — ответил Симирский, понимая, что главный вопрос впереди.

— А как отношение к сухому и жаркому климату? — поинтересовался генерал.

Теперь все стало ясно. Оставалось уточнить детали.

— Куда и когда?

— В Афганистан. И немедленно…

.. Уже через две недели, в мае 1983 года, майор Симирский принимал дела и должность у начальника особого отдела 5-й мотострелковой дивизии, которая дислоцировалась в Шинданде.

О задачах

— В зону ответственности нашей дивизии входили Турагунди, Шинданд, Герат, Кандагар. К моему приезду задачи, стоявшие перед особым отделом, были уже конкретно определены, — вспоминал Валентин Романович. — Одним из наиболее важных направлений стало контрразведывательное обеспечение боевых операций. Не секрет, что каждый выход на боевые позиции разрабатывался самым тщательным образом. Для оперработников на этом этапе главным было совместно с командованием не допустить утечки информации о районах проведения боевых действий и сделать все возможное, чтобы предотвратить нападения на наши войска во время выдвижения к месту проведения боевых операций.

Не менее актуальной задачей стала борьба с диверсионной и террористической деятельностью, столь почитаемой душманскими предводителями. Помимо этого, нам предписывалось оказывать помощь командованию в повышении боеготовности войск и не допускать дезертирства и предательства наших военнослужащих. Но в первую очередь мы сосредотачивали наше внимание на пресечении попыток проникновения агентов бандформирований и иностранных спецслужб в войска и непосредственное окружение военных объектов, обеспечении сохранности военных секретов оружия и боеприпасов. Как следствие, нам надлежало контролировать ситуацию и при малейших поползновениях вскрывать и предотвращать факты вербовочных подходов к солдатам и офицерам.

Мусульманская ставка

Внимательно осмотревшись в отделе, изучив накопленный здесь за два с половиной года работы опыт, Симирский принял решение усилить оперативную работу с той категорией военнослужащих, на которую делал свою основную ставку противник: с солдатами среднеазиатских национальностей — узбеками, таджиками, туркменами, а также с азербайджанцами.

Душманские агенты в первую очередь пытались наладить контакт именно с ними, полагая, что единоверцев склонить к сотрудничеству значительно легче. В немалой степени этому способствовали общность языка, культуры и религии. Да и среди членов местных бандформирований встречалось немало этнических туркмен и таджиков, которые то и дело пытались наставить на путь истинный своих единокровных братьев.

Усилив здесь свои негласные позиции, контрразведчики справедливо полагали, что шансы получить своевременную информацию о фактах вербовочных подходов и повышенного интереса к секретным военным сведениям со стороны местного населения у них значительно возрастут.

Поначалу, конечно, было нелегко, но когда контакт был установлен — результат не обманул ожиданий.

Мелкая рыбешка

— На той войне грань между душманами и мирным населением была весьма призрачна, — вспоминал Валентин Романович. — Очень часто улыбчивый и безобидный днем гражданин с наступлением темноты брался за оружие и становился непримиримым «борцом за веру». Потому в ходе проведения боевых операций в населенных пунктах мы совместно с органами госбезопасности Афганистана нередко проводили так называемые фильтрации. Всех подозрительных мужчин «призывного возраста» задерживали до выяснения их причастности к моджахедам. Делалось это старым бесхитростным способом: раздевали и смотрели, имеются ли на плече своеобразные следы от автомата. С обладателями подобных меток сотрудники ХАД (Служба государственной информации — название органов государственной безопасности в Демократической Республике Афганистан. — Авт.) разбирались уже более детально.

Пока шло разбирательство, афганцев держали в определенном месте. Для охраны привлекали солдат из числа своих помощников, владеющих фарси (фарси — один из наиболее распространенных в Афганистане языков. — Авт.). Как правило, кто-нибудь из задержанных начинал их обрабатывать. Иногда это делалось исподволь — осторожно, полунамеками, иногда предлагали переходить на сторону единоверцев открыто, без обиняков, обещая за это все земные блага.

Агитаторов сразу же выделяли из общей массы, и хадовцы проверяли их с особым пристрастием. Наши афганские коллеги для получения информации действовали жестко, особо не церемонились. Южная кровь! Сам я при экзекуциях не присутствовал, но мы все догадывались о том, что некоторых допрашиваемых избивали. Перед нами это не афишировалось, так как ни оперсостав советской контрразведки, ни советники такого не поощряли. Наш опыт работы опирался на более гуманные подходы ведения допросов.

Как правило, зазывалы оказывались либо агентурой, либо непосредственными участниками бандформирований. Правда, все это была «мелкая рыбешка». Однако пришло время, когда в расставленные сети начала попадаться и более крупная «рыба».

Турагундиские духанщики

Крупная перевалочная база советских войск в Турагунди притягивала внимание разнокалиберной агентуры, как варенье — мух. Даже просто наблюдая за перемещением автомобильных колонн, можно было получить много интересной информации об обеспечении войск боеприпасами, продовольствием, горюче-смазочными материалами. Если же при всем при этом противнику удавалось наладить контакты с разговорчивыми военнослужащими, то ценность сведений увеличивалась в несколько раз.

.. Двое духанщиков в поле зрения военной контрразведки попали практически одновременно. Уж очень бросалось в глаза их навязчивое желание установить с нашими бойцами «долгоиграющие» контакты — из кожи вон лезли, завоевывая их расположение. То по бросовой цене дефицитный в Союзе ширпотреб продадут, то и вовсе что-нибудь подарят. И при этом как бы невзначай, для поддержания разговора, интересовались, куда идут войска, в связи с чем осуществляются те или иные поставки, откуда и куда перебрасывают технику, планируется ли в ближайшее время проведение боевых операций и в каком районе. Заодно в тихой, непринужденной беседе ненавязчиво прощупывали настроение своих собеседников, зондировали «религиозную почву» и мимоходом проводили исламский ликбез. Могли предложить и наркотиками побаловаться — абсолютно бесплатно.

Одного они не учли: об этих задушевных разговорах и благотворительных деяниях солдаты незамедлительно сообщали оперработникам. К «меценатам и проповедникам» решили присмотреться повнимательнее: в стране, где все было поставлено на коммерческую основу, все имело свою цену, подобная щедрость настораживала.

По просьбе контрразведчиков несколько солдат установили с ними постоянный контакт, и теперь «особисты» знали содержание всех бесед, что позволяло делать весьма полезные выводы. Бойцы же регулярно получали мелкие, но приятные материальные стимулы. То джинсами разживутся, то батник перепадет от «тонких ценителей духовного общения».

Единственно, кто был в абсолютном проигрыше, так это сами духанщики. Только они об этом не догадывались. По их представлениям, все складывалось как нельзя лучше. Чтобы хоть как-то компенсировать свои расходы, а заодно и создать вербовочную ситуацию, они старались втянуть своих новых друзей как в спекулятивную деятельность, так и в распространение наркотиков, но коммерсанты из «шурави» получились никудышные.

Развитие событий

Чем дольше наблюдали военные контрразведчики за духанщиками, тем больше интересных фактов всплывало на поверхность. Оказалось, что помимо излишней любознательности те увлекались еще и фотографией — правда, их «эстетические пристрастия» были довольно специфическими. Объектами съемок, как правило, становились советская военная техника, колонны с боеприпасами и другие не менее характерные сюжеты.

Скоро выяснился и круг лиц, с которыми духанщики контактировали, и стало известно, что вся полученная ими информация переправлялась в Пакистан и в Иран. Особого труда для этого не требовалось — граница с этими странами была весьма условна. Афганцы пересекали ее практически беспрепятственно, чем агенты и пользовались. То родственников отправят, то с торговцами «посылку» передадут, а то и сами заведут видавшие виды японские колымаги и лично отправляются за рубеж… Все это свидетельствовало о том, что в разработке у контрразведчиков находились не шпионы окрестных банд, а агенты пакистанских спецслужб.

ХАД, афганский аналог КГБ, имел достаточно прочные позиции в Пакистане. Это позволило без труда выяснить, с кем духанщики контактировали за границей, кем, когда и при каких обстоятельствах они были завербованы. Каждый шаг их шпионской деятельности подробно фиксировался и документировался контрразведчиками.

После того как папка с делом по разработке духанщиков наполнилась достаточно убедительными фактами, свидетельствующими в пользу обвинения, «особисты» совместно с афганскими сотрудниками госбезопасности решили их арестовать.

Случай не заставил себя долго ждать — негласная «почта» сообщила, что «голубки с полным клювом собираются слетать в Пакистан». Это означало, что на руках у агентов имелся собранный ими документальный материал о перемещении советских войск и техники, который они намеревались отправить своим пакистанским боссам. Ситуация была более чем подходящая.

Брали их почти одновременно, с небольшим интервалом. Одного — поздно вечером, другого — на рассвете. Схема была практически одинакова. Благодаря заранее установленным в дуканах оперативно-техническим средствам места тайников, где хранилась собранная информация, уже были известны контрразведчикам. Найти их в жалких глиняных, заваленных всевозможным пыльным хламом, грязным тряпьем и продаваемым товаром лачугах, одновременно служивших и жильем, и «коммерческими офисами», особого труда не составляло.

Сработали быстро и четко, без лишнего шума, нагрянув как гром среди ясного неба. То, что все последнее время они находились под колпаком военной контрразведки, стало для духанщиков полным откровением. Ни одна мелочь, ни один неверный шаг участников операции не спугнул и даже не насторожил «объектов». Все выглядело естественно и правдоподобно: и наружное наблюдение, и подставные «дусты» («друзья» на фарси), и то и дело возникающие различные обстоятельства, не позволяющие как следует заснять интересующие моменты. Поначалу они, как и следовало ожидать, отпирались, но под тяжестью представленных доказательств начали сознаваться…

Дальнейшие следственные действия, которые в основном проводила афганская сторона, с привлечением следователей особого отдела 40-й общевойсковой армии, пролили свет на многие важные подробности. В первую очередь это касалось того, кто конкретно из сотрудников иностранных спецслужб с ними работал, форм и методов этой работы и других существенных моментов. Информация подобного рода во все времена представляла для спецслужб особый интерес.

Впоследствии обобщенные данные по этому делу распространялись среди работников военной контрразведки в качестве пособия. Идейным вдохновителем и непосредственным руководителем операции был майор Валентин Симирский, а непосредственную разработку осуществлял Николай Трусов.

Неудавшийся спектакль

Служили в одном полку два товарища, два офицера. Вместе ходили на боевые дежурства, вместе отдыхали во время затишья, вместе вспоминали Родину и строили планы на будущее. Но однажды один из них загрустил. Стало невмоготу тянуть афганскую лямку. Все ему опостылело: и жара, и постоянное отсутствие воды, и вездесущая пыль, и назойливые мухи… Но больше всего опротивела война. Хоть волком вой. Друг, видя страдания товарища, решил ему помочь. Не мудрствуя лукаво, надумал он отправить его домой руками военных контрразведчиков. Знал, что людей, замеченных в идеологической неблагонадежности, от участия в боевых операциях отстраняли и отправляли в Союз. Вот он и заявился к полковому оперу: «Так, мол, и так. Собрался, дескать, приятель мой в Пакистан рвануть.»

Информация острая! Опер без промедления доложил о ней Симирскому. Стали проверять. Новоявленному источнику дали диктофон, попросили записать разговор. Это друзей не остановило — «спектакль» разыграли как по нотам. Но оказалось, что «слушатели» попались неблагодарные.

Подельники не учли, что в подобных ситуациях информация проверяется с особой тщательностью — для этого существует целый комплекс специальных мероприятий. Вот тогда обман и раскрылся. Шума поднимать не стали, не до этого было. Оставили дело на суд их собственной совести.

Да вот только была ли она у них?

На всякого хитреца довольно простоты

Разведцентры военной разведки были разбросаны по всему Афганистану. Занимались они непосредственно своими прямыми обязанностями, вытекающими из названия. Под началом руководителя находилось несколько офицеров-агентуристов, плетущих свою тонкую, но достаточно эффективную агентурную сеть.

На связи у одного из таких офицеров был еще один духанщик по имени Якуб — личность колоритная и неординарная. Хитрый, как тысяча чертей, пыль в глаза пустить был великий мастер. По этой причине поначалу не обращали особого внимания на то, что «полезный коэффициент» проводимых на основании его информации бомбово-штурмовых ударов был минимален. «Проутюжит» авиация обозначенный им участок, а результат — нулевой. Моджахедов и след простыл.

— Якуб, в чем дело? — спрашивают.

Он халат на себе рвет и так искренне сокрушается: повезло, мол, собакам на этот раз, но в следующий раз уж точно не уйдут от заслуженной кары! Однако и в следующий раз летчики крошили скалы впустую, а Якуб вновь голову пеплом посыпал и халат уродовал… После очередного ухода банды из-под удара штурмовиков терпение контрразведчиков лопнуло.

Паршивая овца

Ситуация осложнялась еще и тем, что встречавшийся с Якубом наш разведчик вел нечистую игру. Деньги, причитающиеся духанщику за информацию, он по забывчивости не отдавал, зато расписки об их получении брал с Якуба регулярно. Тем самым своими же руками офицер разведки создавал классическую ситуацию для собственной вербовки. Случай был беспрецедентный — в военную разведку затесалась «паршивая овца», решившая поправить свое материальное положение, бессовестно пользуясь служебным положением.

Всплыло все неожиданно. Переводчик, присутствовавший на всех встречах, обратил внимание на то, что Якуб в процессе общения не столько давал информацию, сколько сам все выпытывал да выспрашивал. К тому же как бы случайно он несколько раз повторил, что в Пакистане у него есть очень влиятельные друзья, которые почтут за честь познакомиться с таким уважаемым человеком…

Своими наблюдениями толмач поделился с сотрудником военной контрразведки. Поверили ему не сразу, потому как в письменных отчетах о проводимых встречах разведчик ни о чем подобном не упоминал. Переводчику дали с собой звукозаписывающую аппаратуру, а потом прослушали и сравнили содержание записи разговора и текста представленного отчета. Правда была убийственна. Факт проведения в отношении офицера ничем не прикрытой предварительной вербовочной обработки в представленном им документе упомянут не был.

Подполковник Симирский взял это дело под личный контроль.

Ухмылка фортуны

— То, что за Якубом стоит серьезная «контора», сразу же бросалось в глаза, — вспоминал Валентин Романович. — Уж слишком грамотно он изучал нашего офицера. Было очевидно и то, что его сознательно внедрили в нашу агентурную сеть. Цель была проста: выудить как можно больше информации о деятельности советских разведывательных подразделений, о формах и методах их работы. Оставалось выяснить, на кого именно работал духанщик.

Изначально мы думали, что он находится под крышей спецслужб Пакистана. Однако потом наше внимание привлекли как бы случайно оброненные им фразы о том, что его влиятельные друзья в Пакистане являются британскими гражданами. Афганские коллеги подтвердили наши предположения, сообщив, что, регулярно выезжая за границу, Якуб постоянно встречается с подданными ее величества.

Это полностью меняло дело. Начали более глубокую разработку. В ход пошли видео— и слуховой контроль, визуальное наблюдение.

«Дезинформационный поток» пошел в обратном направлении. Доведут до ушей Якуба сведения о проведении крупномасштабной операции или же о приезде серьезных персон — и наблюдают, как тот начинает суетиться, стараясь своевременно передать полученную информацию по назначению.

Бросалось в глаза и то, что агент в своей работе использовал более современные технические средства: малогабаритные видеокамеры, цифровые диктофоны, бывшие в то время большой диковинкой, универсальную фотоаппаратуру — последние разработки технического отдела британской разведки, поле для применения которых было обширным. Такое оснащение Пакистану было явно не по карману — абсолютно другой качественный уровень.

Якуб внимательно наблюдал за нашими войсками, собирал и фиксировал секретные военные сведения. Мы, совместно с хадовцами, в свою очередь, наблюдали за ним, собирали информацию и фиксировали каждый его шаг…

Арестовать же его можно было, только собрав все доказательства, детально подтверждающие его шпионскую деятельность, и права на ошибку у нас не было: не каждый день на крючок попадается агент британских спецслужб. То, что он представлял именно их интересы, сомнению не подлежало. Источники информации из разработки были выведены — в качестве свидетелей привлекать их было нельзя. Это принципиальная позиция военной контрразведки. Сработать же надо было красиво.

Наконец затягивать ситуацию стало невозможно. Во-первых, необходимо было срочно выводить из игры скомпрометировавшего себя агентуриста — в любой момент его могли выкрасть и применить к нему психотропные вещества, что привело бы к непоправимым последствиям. За те сведения, которыми он располагал, в Лондоне отдали бы очень многое.

Во-вторых, к этому времени собралось достаточно веских улик, чтобы усадить Якуба на скамью подсудимых, не оставив ему ни единого шанса выйти сухим из воды. На совместном совещании было принято решение: одного отправить в Союз, другого — под арест.

Месть Раджабали

О Раджабали, главаре одной из наиболее сильных и влиятельных окрестных банд, Симирский слышал давно: молод, амбициозен и горяч. Предводителем стал совсем недавно, заменив убитого в ходе межбандитских разборок отца. Пережив сильное потрясение после этой жестокой и коварной расправы, Раджабали потерял покой, душа требовала мести, и ради этого он был готов на многое, даже на сотрудничество с неверными.

Упустить такой шанс было нельзя. Встретиться с молодым главарем Симирский решил сам. Через посредников договорились о месте и времени.

Ночью в уединенном, находившемся за линией боевого охранения месте, окруженном черными остывшими каменистыми выступами, встретились двое — один на один. Они нашли друг друга, преследуя диаметрально противоположные цели. Один — чтобы сохранить солдатские жизни, другой — чтобы уничтожить своих врагов. На какое-то время они становились союзниками, чтобы потом разойтись навсегда…

— Когда мы начали работать с Раджабали, его банда полностью прекратила военные действия против советских войск, — вспоминал Валентин Романович. — Из чувства мести он стал активно давать информацию о местах и сроках проведения диверсий соседними бандами, об их численности, вооружении, о маршруте караванов из Пакистана с оружием и боеприпасами. Детально, основательно, не упуская из виду ни единой детали. И ни разу у нас не было повода усомниться в правдивости его слов.

Как-то Раджабали рассказал, где находится единый архив бандформирований, действовавших в провинциях Герат, Шинданди, Кандагар. Душманы, разумеется, и не предполагали, что «взгляд неверного осквернит эти страницы», а потому в больших амбарных книгах велась подробная регистрация проведенных против нас операций, диверсий, засад. Но главное, там находились журналы учета душманской агентуры из числа местных жителей, живущих в ближайшем окружении наших войск. В них самым тщательным образом фиксировалось, кто, где, каким образом организовывал свою деятельность, подробно описывались все их «подвиги», указывались суммы, выплаченные за «добросовестное отношение к делу», и прилагались расписки о получении финансовых средств.

Проанализировав информацию, контрразведчики, совместно с командованием приняли решение провести операцию по захвату этих документов.

Хранили их в труднодоступном горном районе, в пещерах. Агентурные данные позволили выяснить, каким образом организована охрана, сколько человек задействовано, какое вооружение используется. Только после того, как эти сведения были получены, спланировали операцию. Чтобы душманы не успели уничтожить документы, необходимо было рассчитать каждый шаг: откуда начать штурм, где и какими силами атаковать. И главное — не допустить утечку информации.

Операция длилась несколько дней. Район блокировали мотострелки. Артиллерия и авиация день и ночь крушили и бомбили душманов…

Когда же ночь зажгла на небе яркую россыпь звезд, темные быстрые тени бесшумно заскользили по дну узкого изгибистого ущелья. В остывающем воздухе повисла напряженная тишина, лишь изредка нарушаемая шорохом камней, выскользнувших из-под ног десантников.

На рассвете штурмовой отряд стремительно налетел на дремлющую и совершенно не ожидавшую нападения охрану. Не дав никому опомниться, они обрушились на боевиков всей своей огневой мощью. Те же в ответ огрызались разрозненными пулеметными очередями. Когда золотисто-розовый свет нового дня пролился на разоренное душманское гнездо, шум боя уже стих. Оперработники, принимавшие непосредственное участие в захвате архива, собирали свои трофеи.

А где-то далеко, за изъеденной ветрами и временем стеной гор, душманские агенты совершали утренний намаз, не подозревая о том, что их шпионско-диверсионная деятельность отсчитывает свои последние дни.

Памяти товарищей

— Военные контрразведчики наравне с армейскими офицерами находились на передовых рубежах войны, за чужими спинами не отсиживались, вместе со всеми ходили на боевые задания: потные, без воды, во вшах, с кругами под глазами и бредом в голове, — вспоминал Валентин Романович. — Так же подставляли свои головы под пули, так же теряли боевых друзей… Мне было очень обидно, когда представляешь опера к ордену, а тебя спрашивают: «Ну и что героическое он совершил?»

В нашем особом отделе служили отважные офицеры, каждый из которых достоин высокой награды: Борис Храмцов, Владимир Мещеряков, Анатолий Герц и многие другие. Ни разу за два года службы в Афганистане я не был свидетелем и даже не слышал ни о трусости, ни об отказе от выполнения сложной задачи сотрудниками военной контрразведки. А вот примеров мужества, героизма и верного служения своему Отечеству вспоминается немало.

Многие сотрудники особого отдела КГБ по БВО прошли дорогами афганской войны. Трое из них — Геннадий Сабельников, Евгений Свержев, Владимир Ковтун — погибли при выполнении своих служебных обязанностей.

Геннадий Сабельников был убит на третий день пребывания в Афганистане. Даже оружия получить не успел. Уазик, в котором он ехал вместе с капитаном, сдающим ему дела и должность, попал в засаду. В «зеленке» по машине выстрелили из гранатомета. Капитан погиб на месте. Водителю оторвало ногу, и он потерял сознание. Раненый Сабельников пытался отстреливалиться из автомата водителя — «духи» расстреляли его практически в упор.

Владимир Ковтун погиб, когда до возвращения домой оставалась неделя. Вертолет, на котором он в составе группы спецназа летел на задание, был сбит душманами. Владимир мог послать вместо себя прибывшего на замену товарища, но не сделал этого, выполнив свой офицерский долг до конца.

Гератская операция

Капитан Евгений Свержев был первоклассным опером — напористым, смекалистым, хватким. И человеком он был замечательным.

Мотострелковый полк, который он курировал, готовился принять участие в боевой операции. В одном из старых районов Герата засела банда Туран Исмаила. Задача перед полком стояла не из легких: обезвредить и уничтожить. Дело предстояло нешуточное.

В тот период у Свержева в проверке находились сведения по фактам мародерства в полку, заслуживающие серьезного оперативного внимания. Взвесив все «за» и «против», Симирский, как начальник отдела, запретил ему принимать участие в операции.

— Да вы что?! Как же я после этого в глаза мужикам-то смотреть стану? Ведь они не на прогулку идут! Мясорубка намечается еще та!

— Именно поэтому мы не имеем права рисковать! Слишком серьезное дело у тебя в разработке, — ответил Валентин Романович.

— Но…

— Никаких «но»! Это приказ!

Тем временем Симирского вызвали в Кабул, и он приказал своему заму вместе со Свержевым встретить его через два дня.

Когда вертолет, на котором он вернулся, поднимая клубы мукообразной пыли, приземлился в зоне проведения операции, на площадке маячила одинокая фигура зама. Какое-то недоброе предчувствие сдавило грудь.

— А Свержев где? — спросил офицер, хотя ответ ему был заранее известен. Вопрос же задал только в надежде на то, что объективные обстоятельства помешали подчиненному приехать к вертолету. Мало ли что еще могло случиться. «Может, заболел?» — спрашивал он сам себя.

— Валентин Романович! Я не смог его удержать. Он на операции в Герате вместе с полком.

— Что-о?! Самодеятельность развели! Почему приказ не выполнили?!!

Однако изменить что-либо было уже невозможно…

На командном пункте Герата было жарко. То и дело поступали тревожные сообщения о новых потерях. Боевики дрались неистово, остервенело. Каждый дом превращали в неприступную крепость. Взять район никак не удавалось. Командир дивизии выслал подкрепление и приказал артдивизиону оказать огневую поддержку подразделениям. Не успел Симирский детально ознакомиться с ситуацией, как радиостанция вновь ожила и встревоженный голос, прорываясь через шум бушующего боя, сообщил:

— Ранен контрразведчик. Не можем вынести его с поля боя.

Подполковник рванулся к гарнитуре:

— Кто?

— Капитан. Капитан Свержев, — послышалось сквозь треск помех.

Для эвакуации немедленно была отправлена броне-группа, однако территория была сильно пристреляна, и плотный огонь не давал приблизиться к раненому офицеру. Попытавшегося вылезти из бээмпэшки сержанта тут же срезал снайпер. Только после того, как «вертушки» подавили огневые точки, Евгения и сержанта, пытавшегося его спасти, вывезли из этого ада.

Сержанта спасли. Свержева — нет.

Лариса КУЧЕРОВА

«Военные контрразведчики пользовались в Афганистане большим авторитетом»

Визитная карточка. Григорий Максимович Казимир родился в 1934 г. Окончил юридический факультет Киевского университета, учился в Новосибирской школе КГБ при СМ СССР. Прошел все ступени оперативной работы — от оперативного сотрудника до заместителя начальника особого отдела Забайкальского военного округа. В январе 1986 г. был назначен на должность начальника особого отдела Туркестанского военного округа. Генерал-майор.

— Перед убытием в Афганистан меня принимали начальник 3-го Главного управления КГБ СССР Николай Алексеевич Душин и председатель КГБ СССР Виктор Михайлович Чебриков. Душин, в частности, сказал, что если до этого времени мы руководили 40-й армией в Афганистане непосредственно из Москвы, то сейчас все бразды правления принимаете в свои руки вы, начальник особого отдела ТуркВО. Поэтому основное ваше рабочее место не в Ташкенте, а в Кабуле.

— Почему именно так?

— Когда в начале кампании ожидались успехи, то хорошо было управлять из Москвы. А к этому времени стало ясно, что надо из Афганистана как-то выбираться… Поэтому прежнего интереса, так скажем, уже не было.

— Какое впечатление произвели на вас беседы с руководством, на что делался в них основной упор?

— Я увидел, что Николай Алексеевич отслеживает ситуацию в Афганистане, он был в курсе всех дел. Он мне очень осторожно сказал: «Надо посмотреть, сколько же мы там будем воевать. Уже шесть лет провоевали — а конца не видно и позитива нет, только ухудшение положения идет. В общем, посмотрите, что там, но только весьма аккуратно!»

Руководители 3-го Главного управления, Душин, а потом Сергеев, отслеживали положение в 40-й армии в ежедневном режиме, владели ситуацией, знали, что где находится, что происходит, какие проводятся мероприятия.

Чебриков же завершил разговор такой фразой: «Как специалист, вы, наверное, не хуже меня знаете все технические стороны, поэтому я вам даю «политические установки». Не скажу, чтобы он конкретно управлял контрразведывательной работой в этом направлении, но в целом, конечно, он владел ситуацией — в Афганистане было большое представительство КГБ.

— Какую роль играло это представительство?

— Скажу так: в руках представительства КГБ находилась реальная власть, через него осуществлялось влияние Советского Союза на афганскую администрацию. На втором месте по значимости, так скажу, был представитель Ставки Верховного главнокомандования — все пять лет, что я находился в Афганистане, на этой должности был генерал армии Валентин Иванович Варенников, первый заместитель начальника Генштаба. В свое время — командующий войсками Прикарпатского военного округа, с тех пор мы были знакомы. Ну и очень значимой фигурой являлся командующий 40-й армией — когда я приехал в Кабул, это был генерал-лейтенант Игорь Николаевич Родионов, в последующем министр обороны. Однако не очень долго, за пять лет сменились четверо командующих армией.

— Как сложились ваши отношения с военным руководством?

— Валентину Ивановичу я представился в первый же день; к сотрудникам особых отделов он относился очень внимательно. «Откуда вы прибыли, Григорий Максимович?» — «Из Забайкалья». — «Да? У меня там сын служит!» — «Знаю, — говорю, — в Досатуе, командир мотострелкового полка на БМП…»

Уточню, что примерно через год сын генерала Варенникова приехал в Афганистан на должность заместителя командира 201-й мотострелковой дивизии. Вскоре за ним началась настоящая охота: противник знал, что это сын высокого начальника. Об этой ситуации я доложил Валентину Ивановичу и, хотя он был категорически против, поставил перед руководством вопрос о необходимости отъезда его сына из Афганистана. Это было сделано, его направили на учебу в Академию Генерального штаба.

Отношения с Варенниковым у меня были не просто деловые, а, я бы сказал, теплые. В случае необходимости я звонил ему в любое время и всегда находил понимание. Могу сказать, что Варенников всегда брал на себя всю полноту ответственности, «закрывал» собой командование армии. Если случались какие-то просчеты, он говорил: «Я здесь главный, и я буду отвечать перед Генштабом, Политбюро.»

— Командующим армии, как вы сказали, был Родионов…

— Да, и я знал его еще как командира 24-й Железной дивизии, где я был начальником особого отдела — это было в начале 1970-х годов, — и мы тогда семьями дружили. С Игорем Николаевичем я также встретился в первый день.

Вечером пошли к нему, и сразу вопрос всплыл: сколько же и как будем воевать? Он говорит: «Я могу дать вам свои оценки, но только если я засвечусь как противник продолжения войны — мне припишут пораженческие настроения, и…» Родионов дал глубокий анализ перспективы развития событий. Вывод был однозначный: военного решения афганская проблема не имеет. Даже если, как предлагалось, увеличить армию.

— Кто же это предлагал?

— В частности, командный состав 40-й армии. Не хватало людей: все поглощала гарнизонная служба. Наша 120-тысячная группировка была рассеяна по всему Афганистану, по десяткам гарнизонов, крупных и мелких, которые сами себя охраняли и обеспечивали. А начинаются боевые операции — дивизия в лучшем случае набирает три боевых батальона. Максимум — сводный полк. Но если будет больше войск, — будет больше гарнизонов. В общем, замкнутый круг! Родионов — очень грамотный генерал, очень хорошо подготовлен в военном отношении. Он дал мне все выкладки. Добавлю, что Игорь Николаевич за людей очень беспокоился — десять раз просчитает, надо проводить эту операцию или не надо, что мы от нее будем иметь. Солдатами он не разбрасывался.

— А соответствовали ли настроения генерала настроениям его армии? Или это было некое трагическое понимание военачальника?

— Нет, нами было очень хорошо изучено настроение всех категорий военнослужащих, от солдат и сержантов до генералитета — все однозначно считали, что война бесперспективна, идет непонятно за что, и неясно, кому это все надо. Однако не могу сказать, что в 40-й армии были какие-то пораженческие настроения, желание все бросить и уйти — нет, армия была абсолютно боеспособная, с хорошим боевым духом. Но в глубине души все считали, что воюют неизвестно за что.

— Григорий Максимович, вы, как и все сотрудники военной контрразведки, много общались с личным составом 40-й армии. А вот как в войсках относились к «особистам»?

— Военные контрразведчики пользовались большим авторитетом, добрым расположением офицеров и солдат, потому что были в боевых порядках вместе с ними. Вот Герой Советского Союза Борис Иннокентьевич Соколов — он оперативно обеспечивал разведывательный батальон Баграмской дивизии, побывал более чем в восьмидесяти боевых операциях. У него даже автомат был до белизны по горам обшоркан! Звонит мне Душин: «Сколько у нас Героев Советского Союза?» «Четыре, — говорю, — за Великую Отечественную войну посмертно и один живой…» — «Давай-ка выводи его, чтобы не было пятого». Звоню: «Борис Иннокентьевич, собирайся!» — «Нет, у меня еще три месяца! Я получил Героя — как я могу теперь уехать?»

Хотя вообще, я считаю, военная контрразведка наградами была обделена. Ведь наши офицеры делали не меньше, чем любой командир взвода или роты, но, к сожалению, многие так ничем и не были отмечены.

Военные контрразведчики в Афганистане вели себя очень достойно — не было случая, чтобы кто-либо под каким-то предлогом отказался от участия в боевой операции. Более того, в последние полтора года я категорически запретил оперативному составу выходить на боевые операции без согласования со мной и сам определял целесообразность. Мне это очень больно, однако семь из восемнадцати погибших сотрудников военной контрразведки приходятся на мой период.

— Из ваших слов можно сделать вывод, что в Афганистан войска были введены совершенно напрасно…

— Разве я так говорил? На то, почему СССР ввел войска в Афганистан, есть разные точки зрения — и что хотели помочь революционному движению, хотя революция произошла там без нашего «благословения», и чтобы оказать помощь народу.

— Интернациональная помощь, как часто говорят…

— Да нет, все проще: у нас там были большие геополитические интересы. В частности, нами были построены пять крупнейших авиационных баз: Кандагар, Баграм, Кабул. Взлетно-посадочная полоса каждого аэродрома — 3200, на них могли приземляться стратегические бомбардировщики, дозаправляться и лететь дальше, чтобы нанести удары по коммуникациям вероятного противника на Тихом океане. Терять эту важнейшую позицию очень не хотелось — однако, думаю, тут надо было не войска вводить, а решить все иными путями.

— Например?

— Продолжать вооружать афганскую армию — они, если надо, боеспособны и могут хорошо драться, особенно если хорошо платить. Но кто-то недодумал: была точка зрения, что мы за шесть месяцев там порядок наведем. Однако так рассуждать можно было, только не зная ни Афганистана, ни его истории, ни его народа… Так что не надо все сводить к пресловутой интернациональной помощи! Когда я инструктировал наших сотрудников, я говорил: «Вы едете защищать стратегические, политические интересы собственной страны! Чтобы не начинать войны от нашей завалинки, как в 1941-м».

— Что это такое — особый отдел 40-й армии, куда они ехали?

— Очень серьезный, влиятельный орган! Кстати, даже в Великую Отечественную войну не были предусмотрены какие-то согласования оперативных документов с военной контрразведкой. А здесь на утвержденной командиром соответствующего ранга карте боевой операции внизу всегда стояло: «Согласовано. Особый отдел, такой-то». Никакими нормативными документами это не предусматривалось, но такая практика была выработана.

— А смысл в том какой, для чего это?

— С одной стороны, военная контрразведка, чувствуя свою ответственность, старалась получить максимум информации о возможной опасности для войск. С другой — это дисциплинировало командование, способствовало успеху проведения операций, сокращению потерь личного состава. Такая практика сложилась году в 1983-м, когда мы несли здесь самые большие потери.

— Все же, что представлял собой особый отдел армии?

— Это была необычная структура: хотя шла полномасштабная война, но особый отдел 40-й армии не был развернут по штатам военного времени. Он состоял из армейского аппарата, особых отделов дивизий и бригад. Военная контрразведка армии была укомплектована буквально всеми подразделениями, которые существовали тогда в КГБ, вплоть до оперативно-технической службы, службы наружного наблюдения…

— Вопрос дилетанта: какой смысл у всего этого?

— Объясню на конкретном примере. При анализе и изучении обстановки я обратил внимание, что утекает информация об операциях, особенно авиационных. Скажем, вылетают наши самолеты в район к пакистанской границе, а им навстречу тут же поднимаются пакистанские F-15 с американскими летчиками. Было ясно, что американцы знают о полетах нашей авиации. Так как в Пакистане не было сплошного радиолокационного поля, стало понятно, что идет утечка из какого-то штаба — у нас было большое соприкосновение со штабами афганской армии.

— Вы однозначно говорите про афганские штабы — разве где-нибудь в нашем штабе не могло оказаться вражеского агента?

— Официально вам докладываю: за всю войну военная контрразведка не выявила среди генералов, офицеров, прапорщиков, сержантов, солдат или служащих Советской армии ни одного агента иностранных спецслужб или бандформирований! Даже серьезных разработок в подозрении наших людей в причастности к агентуре противника у нас реально не было. Поэтому я и понял, что утечка идет от наших «друзей» — как мы называли афганцев. Вместе с Родионовым мы провели несколько экспериментов: задумаем небольшую операцию, о которой «друзьям» не говорим, — «утечки» не происходит. Как только поделились — есть!

— То есть было необходимо отыскать, кто именно передает информацию противнику?

— Это было совсем непросто! К тому времени американцы начали использовать для связи с агентурой спутниковые средства. Передачи осуществлялись в режиме сверхбыстродействия. Быстродействие — это если печатный лист текста передается в эфир в пределах минуты, а сверхбыстродействие — полсекунды. Если брать пеленг на осциллографе — это так только, начинается вспышечка — и все! Это было дорогостоящее удовольствие, но затраты, по-видимому, оправдывались: информация сбрасывалась на спутник, затем на Лэнгли и шла в обратную сторону…

При содействии первого заместителя председателя КГБ СССР Георгия Карповича Цинева в особом отделе 40-й армии была создана радио-контрразведывательная служба. Было очень трудно доставить туда соответствующую мобильную технику, пеленгаторы были 1950 года выпуска, зато команды были укомплектованы очень хорошими специалистами. Они так эту технику доработали, что осуществляли радиоперехват спутниковых систем! Надо ведь запеленговать с трех точек, чтобы сделать треугольник; потом еще ближе — еще треугольник; еще ближе — еще. Сначала удалось определить район — это четвертый район Кабула, так называемый Шурави — Советский, который отстраивался нашими специалистами еще с 1930-х годов, затем нашли квартал, потом — дом, после чего аппаратура привела к дверям и одного, и другого агента — назовем их «Саид» и «Ахмед».

— Ваши предположения подтвердились? Работники штабов?

— Подполковник «Саид» длительное время возглавлял авиадиспетчерскую службу афганской армии. Диспетчерский пункт в Кабуле был единый: в одном помещении сидели авиадиспетчеры, которые управляли и небольшой афганской авиацией, и огромной авиацией 40-й армии, а потому все там знали и о вылетах советских самолетов, и о том, где поднимаются вертолеты, куда наносят удары. Затем «Саид» стал замкомандующего авиацией и личным пилотом Наджибуллы. Трудно представить более выгодные позиции!

— Как же он стал агентом?

— В свое время он прошел летную подготовку в Соединенных Штатах, там был завербован и активно работал на своих «хозяев». Второй агент, «Ахмед», — это их крупнейший врач-терапевт, который, как в старину поговаривали, пользовал семьи президента Наджибуллы, премьер-министра, руководителей армии и полиции. Известно, что у афганца нет секретов как от своих жены и детей, так и от врача. Агент получал огромную политическую информацию!

— В общем, эти агенты были раскрыты…

— Эту операцию я считаю наибольшим успехом военной контрразведки 40-й армии: оба были арестованы при проведении сеансов связи. Мы надеялись организовать оперативную игру, но они сразу же нажали на кнопки устройства, показывающего, что задержаны. У каждого были изъяты по девять комплектов аппаратуры для радиосвязи, закамуфлированных под бытовые радиоприемники, сумки. Изъятое было отправлено в центр — наша разведслужба подобными средствами связи тогда не обладала.

Мы их допросили: оба работали за очень высокое денежное вознаграждение. Деньги шли на их счета, распечатки которых в банках в Америке им ежеквартально давали, а здесь, на месте, им выплачивали совсем небольшие суммы в афгани или в долларах. Американцы правильно делали, потому что афганцы могли шикарно потратить эти деньги и засветиться. Афганские военнослужащие были бедные: их зарплата была примерно в шесть раз ниже нашей.

— Что потом сделали с этими агентами?

— Не знаю. Все разоблаченные и арестованные агенты и подозрительные лица передавались нами спецслужбам Афганистана. Если вам скажут, что наши спецорганы имели там какие-то тюрьмы или концлагеря — это неправда! Единственно, когда шла операция, создавался временный лагерь, где проводили фильтрационную работу, выявляя подозрительных лиц, которых после определенной разработки передавали «друзьям». Никаких репрессивных мер в отношении граждан Афганистана или иностранцев, которые там воевали, советские спецслужбы не предпринимали. Это я вам стопроцентно говорю!

— Григорий Максимович, а вот лично вы в Афганистане что делали?

— Учтите, что в Афганистан я только приезжал и провел там примерно треть времени — на мне был еще и весь Туркестанский округ, и я успел посетить особые отделы всех его дивизий и бригад. Ну и потом, подмена руководства на пользу не идет… Говоря об Афганистане, изображать героя не буду: в ночное время на какие-либо «тайные операции» не ходил, в боевых действиях — чтоб с автоматом — участия тоже не принимал, но под обстрелы попадал. К этому времени банд-группы получили переносные зенитные комплексы, и если до этого, поднявшись на вертолете на высоту 3000 метров, уже можно было не опасаться их ДШК, то теперь вертолеты стали самым опасным транспортом. А мне приходилось летать очень много — во все точки. Один раз я прокатился через горы: чтобы провезти начальника Особого отдела округа, было придано два-три танка, два-три БМП, бронемашины — в общем, с десяток единиц техники, что очень привлекало внимание, да и сидеть надо было на броне, на случай подрыва. Поэтому — только на вертолетах!

Пришлось побывать и в самых «горячих», скажем так, точках. Например, Кандагар — я был там трижды. Если взять весь Афганистан, то по насыщенности боевых действий это был как Сталинград. В какую палатку ни приглашают чаю попить — на столе стоят стопки, накрытые хлебом. Джелалабад — тоже очень суровая точка. К тому же жара невыносимая: в первый приезд я случайно положил руку на радиатор автомобиля — кожа слезла!

— Зачем вам были нужны все эти поездки?

— Честно сказать, я всегда любил работать непосредственно с людьми. Одно дело — доклады слушать, и совсем другое, когда я приезжаю к оперативному работнику, говорю: «На стол все, что есть!» Он выкладывает, я с ним работаю. Три часа работы с опером — это все равно что две недели с руководителями толкаешься.

— Вы как-то отделяете оперработников от руководителей…

— Ни в коем случае! Были, конечно, разные оперативные работники и разные руководители. В подавляющем большинстве своем — честные, принципиальные люди. Но, вы сами знаете, в боевых, особых условиях свои соблазны возникают. Поначалу некоторые руководители представляли мне такие шифровки: «В течение пятнадцати дней разоблачено 15 агентов бандформирований и спецслужб противника».

Кто, что, где?! Ни фамилий, ничего! Тогда я сказал: «Включаете в телеграмму, что разоблачили, — мне на стол дело!» И, скажу вам честно, «липы» больше не было…

Мы ничего не фальсифицировали, не усиливали — все расценивали один к одному, приоритет отдавался вопросам предотвращения, пресечения, недопущения, и только там, где уже совершилось преступление, наступала уголовная ответственность.

— Насколько известно, в особом отделе 40-й армии было создано мощное следственное подразделение?

— Действительно, если в обычном особом отделе было два-три следователя, то в 40-й армии — десять и тридцать следователей было в особом отделе Туркестанского округа. Уже немало! Кроме того, было постоянно прикомандировано от ста до двухсот следователей со всего Советского Союза, из всех территориальных органов. Они приезжали на срок от трех месяцев до шести, а некоторые и по нескольку раз.

— По каким же делам они работали? Что за уровень преступности там был?

— Прежде всего контрабанда и сопутствующие ей преступления — злоупотребление служебным положением, хищение социалистической собственности и так далее. Следующий вид преступлений — нарушение правил финансовых операций, то есть контрабанда валюты и т. д. Например, было несколько офицеров фельдъегерско-почтовой связи, которые попытались использовать свои возможности для неконтролируемой перевозки валюты. Но от военной контрразведки секреты утаить трудно — там, где «острые участки», там мы всегда присутствуем.

— Все же, почему у следователей в Афганистане было, мягко говоря, так много работы?

— Как бы объяснить. Допустим, на территорию Афганистана из Союза вывозятся товары, которые пользуются спросом. Там они продаются за афгани, и на эти деньги покупается товар, имеющий большой спрос в СССР Этот оборот давал десятикратный приварок! Если у нас закупалось на 100 тысяч — получался миллион. Обычно ввозили продукты питания: с продовольствием в Афгане было плохо, зато деньги гуляли… Могу сказать, что мы несколько раз буквально полностью обновляли таможенную службу, отправляя многих таможенников в «места не столь отдаленные». Однако настолько большие взятки давались, что хотя знали: предшественник — там, но брали. Разум отшибало, когда дают 100 000 рублей! Впрочем, рядовому таможеннику, как правило, за разовый провоз предлагали 10 000 рублей. А это машина, которую можно здесь же и купить!

— Насколько знаю, экономические преступления для военной контрразведки тогда «профильными» не были…

— Да, для нас из контрабанды наиболее важны были оружие и наркотики, мы многое сделали, чтобы воспрепятствовать их ввозу на территорию Советского Союза. В частности, изымали большие партии наркотиков, расследовали дела по «бесхозным» партиям!

— Это что значит — «бесхозные» партии?

— Скажем, разгрузилась колонна — восемьдесят длинных фур. В одной из машин находят килограмм героина: собачка подбежала, тяв-тяв — доложила. Реально водитель к этому отношения не имеет. Я говорю: «Ну, ребята, «висяк»!» Аркадий Левашов — он был тогда подполковником, а теперь генерал, отвечает: «Ну что вы, Григорий Максимович, раскрутим!» Раскрутили — и кто с той стороны заложил, и кому везут. Взяли всю группу, человек пятнадцать. А был-то всего лишь килограмм бесхозный!

— Как вашим сотрудникам удавалось творить такие чудеса?

— Изумительной квалификации следователи были, к тому же исключительно честные люди! Поэтому ни одно дело не было опротестовано, никто не был оправдан по жалобе. Было законом: любое сомнение в доказательствах трактовалось нами в пользу подозреваемого, обвиняемого. Малейшее сомнение, что это не «железное» доказательство, что оно дрогнет где-то в суде, — и этот факт выводился из обвинения, а в суд шло только то, что нельзя было опровергнуть. При сомнении даже подозреваемых отпускали — не дай бог, если хотя бы один человек будет незаконно арестован и посажен в тюрьму! Пусть лучше виноватые гуляют на свободе — все-таки это не убийцы, не изменники… А всего за десять лет было расследовано 204 уголовных дела на более чем 2000 человек.

— Кстати, вы рассказали об общеуголовных, но ведь были и воинские преступления…

— Да, были и дела по измене Родине — в форме перехода на сторону врага и содействия врагу. Например, поставили бойца в секрет — он убивает напарника, забирает оружие и уходит в банду. Были и такие случаи. Моджахеды таких изменников использовали в качестве инструкторов, боевиков и прочее.

— Такое что, часто происходило?

— Если б я сказал, что это были единичные случаи, — это была бы неправда. Примерно десяток таких случаев было.

— В плен к боевикам попало не так уж и мало наших солдат.

— За период военных действий в руках бандитов оказалось около трехсот наших военнослужащих. У нас была картотека на каждого: какие данные, при каких обстоятельствах. Где-то восемьдесят процентов попали в плен в беспомощном состоянии, раненые или боеприпасы кончились. В бандах их содержали в жутчайших условиях. У нас был создан разыскной отдел, который занимался выводом попавших в плен. Отчаянные ребята там были — для каждого из них я не пожалел бы и самых высоких государственных наград! Мы вывели 70 человек — из трехсот.

— Как же удавалось их находить?

— Через агентуру из числа афганцев, через советнический аппарат и через ГРУ, которые имели агентуру в банд-группах. Если честный человек, патриот, если офицер — не жалели ничего! За одного нашего они, как правило, просили пять-шесть своих пленных — они сидели в лагерях, афганцы держали их накрепко, особенно если кто-то с какими-то родственными связями. Мы отдавали.

Рассказываю, как проходила операция. Они выбирали место, чтобы пять-шесть километров просматривалось. Приходили туда вооруженные до зубов, примерно до взвода или усиленное отделение, вели пленных. От наших требовали, чтоб никакого сопровождения, чтобы не более двух человек, в облегающих спортивных костюмах и никакого оружия — действительно, не брали даже ножей. Конечно, там и вертолеты где-то стояли, но пока вертолет поднимется… Обычно, если это солдат, шел командир взвода или роты или сослуживец — чтобы опознать. Если же он избитый или изможденный, то расспрашивали — он называл какие-то имена, по которым убеждались, что это он. Тогда забирали его и уходили, а те стояли с оружием наизготовку, наблюдали.

— Вы сказали, что и выкупать приходилось?

— Да, выкупали — порой за немалые деньги. В том числе выкупали и тех, кого мы потом привлекали к ответственности.

— Можно понять, что возвращаться хотели не все?

— Да, многие отказывались. Некоторые, как я сказал, ушли туда с изменническими намерениями; другим там женщин дали, они ислам приняли. По-разному было. Так, уже к выводу войск американская правозащитная группа за большие деньги выкупила и вывезла в Америку тринадцать наших военнопленных. А были и в плену героические поступки — как восстание в лагере в Пакистане, о котором, к сожалению, известно совсем немного.

И вообще, не все было так просто. В подавляющем большинстве в плену оказались люди, которые находились в боевых порядках. Хотя тут есть одно «но» — если погибал хотя бы один их душман, то они уже пленных не брали, пристреливали всех оставшихся. Если боевое столкновение прошло так, что их все «сухие» остались, а наши попали — тогда был шанс, что их доведут до этой ямы.

— Григорий Максимович, давайте вернемся к тому, с чего начали: вам была поставлена задача оценить перспективы нахождения нашего Ограниченного контингента в Афганистане.

— Да, и поэтому в начале 1987 года я собственноручно написал, так как нельзя было даже машинистку подключать, большое письмо на имя председателя КГБ СССР По всем трем позициям: военная составляющая, настроения и перспективы и что надо делать. Вывод был один: из Афганистана надо уходить.

— Почему вы не отправили письмо по команде?

— Так мы договорились с Николаем Алексеевичем Душиным. А в результате оно очень скоро было доложено Горбачеву. Тот, насколько мне это известно, наложил резолюцию: «Предложения заслуживают внимания. В секретариат, для проработки». С этого времени и началась подготовка вывода.

— Не совсем понятно. Написал, будем говорить так, всего лишь начальник особого отдела округа — и тут же все началось…

— Так все этого ждали! Только никто не хотел брать на себя ответственность, рассуждали: а что «там» подумают, как это поймут? А я был в ТуркВО — дальше Кушки, как говорилось, не пошлют. Кушка — это наш Туркестанский военный округ, там я бывал постоянно. Генерала получил. Чего мне терять?! А тут ведь люди гибнут — без перспективы, и главное, обстановка с каждым днем ухудшалась.

— Почему ухудшалась?

— Причина — абсолютно неправильная внутренняя политика властей Афганистана. Например, они забрали землю у богатых и якобы передали дехканам. Но если прежде арендатор отдавал землевладельцу одну треть урожая, то теперь налоги на землю составили две трети! Зачем дехканину такая земля?! К тому же лучшие земли, лучшие источники воды остались у богатеев. Скажем, премьер-министр «народного правительства» был крупнейшим латифундистом Афганистана и свои земли не отдал. И это только один момент. Кажется, мое письмо сыграло роль катализатора — необходимость вывода, как я сказал, давно уже была всеми осознана.

— Как изменилась ваша деятельность на тот период?

— В 1987 году был издан приказ по КГБ СССР, где на меня персонально были возложены обязанности по созданию разведслужбы военной контрразведки 40-й армии. Так что в последний год я буквально сидел на этом, тем только и занимался.

— По примеру «зафронтовой» работы «Смерша»?

— Конечно — бесценный опыт Великой Отечественной войны. Если разведка ГРУ вступала в контакты с бандформированиями, с местным населением, собирала информацию о противнике, планируемых нападениях, затеваемых засадах, проникала в банды, то нашей задачей было выявить устремления разведподразделений противника к нашим спецслужбам и проникновения к нам. То есть разведка в целях контрразведки.

— В СВР это подразделение внешней контрразведки.

— Да, можно так назвать. Хотя естественно, основная масса получаемой информации шла в пользу армии, но что-то мы черпали и для себя: вот там, например, готовится «подстава» — придет такой-то, скажет, что хочет сотрудничать с КГБ… Зная это, мы с ним работали соответствующим образом — любой «двойник» полезен, если его разумно использовать. Да и как вражеского агента мы его нейтрализовывали. Получали информацию о поступлении дезинформации; проникали в спецслужбы противника не только в Афганистане; вербовали крупных местных «авторитетов».

Об этой стороне деятельности военной контрразведки известно, но много говорить не будем. Зато скажу, что в самый канун вывода я участвовал в очень ответственной операции.

— Вы ею руководили?

— Нет, я же сказал — участвовал. Начальник 3-го главка Сергеев, начальник Главного управления Погранвойск генерал армии Матросов, начальники особых отделов двух пограничных округов и я облетели на вертолетах все 16 погранотрядов, находившихся на границе с Афганистаном. На той стороне, в глубину от 25 до 50 километров, постоянно находились мангруппы — боевые маневренные группы, от усиленной роты до усиленного батальона. Так обеспечивалось, чтобы не было прорыва боевиков на нашу территорию, хотя был один случай в районе Московского. Мы побывали и в крупных мангруппах, на афганской территории. Поэтому даже у Сергеева были автомат и подсумки — мало ли где что. Облетели мы все в течение месяца, везде заслушали доклады — ведь все эти мангруппы оставались там и после того, как было официально объявлено, что вышел последний солдат. Было у нас два вертолета и сопровождение. Так вот, из сопровождения два вертолета мы потеряли!

— То есть война шла до последнего… А где вы были во время торжественного выхода войск, 15 февраля?

— С этой стороны, тут встречал. Удалось договориться с таможенной службой, чтобы досмотр делали на территории Афганистана — до пересечения границы, а сюда входили без задержки, торжественным маршем. К тому же контрабанда — это когда границу пересекли, а если до того что-то обнаружится — это просто административное нарушение. Зачем людей дергать?

— Действительно, не стоило кому-то праздник портить…

— Заканчивая наш разговор, скажу, что мое особое восхищение вызывает то обстоятельство, что большинство «афганцев» очень хорошо себя показали и впоследствии. Многие продвинулись по службе, достигли высоких постов, отличились. Например, стал Героем России Григорий Константинович Хоперсков, которого я знаю с майора, — боевой человек! Или вот генерал-лейтенант Виктор Петрович Васильев, «кандагарец», начальник особого отдела бригады, на счету которого были реальные перехваты очень серьезной агентуры бандформирований и многие другие славные дела. Это Анатолий Иванович Михалкин, Герой России Александр Иванович Шуляков, ну и другие товарищи. Не будем называть их фамилии, звания и должности — нельзя, потому как все они находятся на передовых рубежах, защищая безопасность и государственные интересы нашей Родины.

«А ведь встречали с недоверием»

В 1944 году выпускник средней школы Гавриил Обельчак был направлен в авиационную школу, добровольцем. С декабря 1949 года — на службе в органах военной контрразведки. В 1983 году с должности начальника особого отдела воздушной армии был назначен заместителем начальника Управления особых отделов КГБ СССР по внутренним войскам МВД СССР, где служил до мая 1989 года. Генерал-майор.

— Гавриил Дмитриевич, объясните, пожалуйста, почему контрразведывательное обеспечение внутренних войск началось только в 1983 году?

— Это не совсем точно… Внутренние войска появились еще в 1920-е годы — вслед за другими правоохранительными органами и войсками, когда создавался НКВД. Структура их претерпевала изменения несколько раз. Одно время внутренние войска, основу которых составляли конвойные войска, действительно не обеспечивались органами госбезопасности — была точказрения, что МВД и КГБ решают одну задачу, и контрразведывательное обеспечение не требуется.

— Что представляла собой система внутренних войск МВД СССР в начале 1980-х годов?

— Прежде всего, это была большая структура, и потому было создано Главное управление внутренних войск МВД СССР В состав ВВ входила оперативная дивизия имени Дзержинского — ОМСДОН, находившаяся на особом положении. В ней, в частности, — все это дело прошлое, сейчас уже можно рассказывать, — был специальный батальон охраны, который обеспечивал охрану и режим правительственных учреждений, Совмина и аппарата ЦК КПСС. ОМСДОН обеспечивал порядок на параде, во время проведения культурномассовых мероприятий и спортивных соревнованиях.

— Но в этой дивизии, насколько я знаю, особый отдел существовал?

— Да, с самого момента ее сформирования. Но ведь поскольку дивизия выполняла весьма важные и ответственные задачи, она была одним из объектов первоочередных устремлений противника. К этому времени уже начали появляться и «милицейские части» внутренних войск, обмундированные в милицейскую форму. Это были отдельные батальоны, полки и бригады — зародыш тех самых оперативных войск, которые сейчас составляют основу ВВ.Они создавались для оказания помощи милиции в обеспечении порядка во время различных общественно-массовых мероприятий.

— А что представляли собой остальные войска?

— 60 процентов ВВ составляли конвойные войска, которые обеспечивали наружную охрану исправительно-трудовых учреждений, обеспечивали конвоирование подсудимых на суды, этапировали осужденных к месту отбывания наказаний, несли охрану лесоразработок… В структуру Главного управления входило также спецуправление, на которое замыкались спецвойска.

— Понятие «специальный» у нас всегда очень любили…

— Здесь термин оправданный. После войны, когда стали развиваться ракетно-ядерные объекты — «спецобъекты», были созданы и подразделения внутренних войск, которые их охраняли. ВВ также обеспечивали охрану перевозки новой ракетной техники из гарнизона в гарнизон и на испытания… И вот 9 августа 1983 года состоялось решение правительства о контрразведывательном обеспечении МВД и всех его органов, а 12 августа председателем КГБ был подписан приказ о создании Управления особых отделов, на которое была возложена задача по контрразведывательному обеспечению внутренних войск МВД СССР

— Как вас встретили в системе МВД?

— Не стану утверждать, что с распростертыми объятиями. Ведь здесь у всех руководителей в кабинетах так же, как в те времена на Лубянке, висели портреты Дзержинского, а КГБ и МВД долго входили в одну структуру — ВЧК, ОГПУ, НКВД. Они тоже считали себя чекистами, и многие выражали удивление тем, что мы будем их обеспечивать.

— То есть что, к вам было какое-то недоверие?

— И это — тоже. Сейчас уже мало кто помнит, но незадолго до того, по идее первого заместителя министра внутренних дел было создано Управление особых отделов МВД. Это была абсолютно надуманная и существовавшая вопреки всем законодательным актам структура. Она выявляла злоупотребления и недостатки в практике работы командования.

— То есть фактически выполняла функции нынешней службы собственной безопасности, как существует в ряде ведомств?

— Что-то подобное: особые отделы накапливали информацию и периодически направляли соответствующие справки в управление, а его начальник, бывший замнач политуправления, докладывал руководству главка и МВД — и бумеранг возвращался на командирскую голову… После прихода в МВД нового министра это управление было упразднено. А тут появляется Управление особых отделов КГБ.

— То есть народу надо было еще разобраться, кто для чего?

— Конечно! Пошли разговоры: КГБ пришел, теперь будут выискивать. Они нашу основную задачу не восприняли и не поняли, но мы в их дела лезть не хотели. Хотя вся эта ситуация создала определенные трудности — особенно на периферии. Дело до того доходило, что оперативный работник не мог ознакомиться с основополагающими приказами в секретной части — боялись, что он будет что-то выкапывать, и старались его туда не пускать.

— Как же это все наладилось — само собой или же пришлось прикладывать определенные усилия?

— Действительно, пришлось немало поработать. Нам пришлось много выступать в коллективах, и руководители управления принимали в этом активное участие. Был издан совместный приказ КГБ и МВД о взаимном информировании особых отделов и командования ВВ. По каким вопросам мы должны их информировать, по каким — они нас. В общем, постепенно взаимодействие было налажено.

— Но, думается, оно определилось прежде всего в результате совместной работы?

— Да, командиры достаточно быстро поняли, что есть разница между ОО МВД и работниками КГБ — мы пришли сюда не выискивать и вылавливать, а обеспечивать безопасность войск. Вскоре важнейшей задачей стало обеспечение боевых задач — и тогда вместе, рядом с командиром роты, батальона, полка всегда был оперработник.

— В вашу бытность в руководстве управления все это еще только начиналось?

— Одним из первых серьезных испытаний для нас стал Чернобыль. Внутренние войска работали там плотно, долго и много. Но ведь тогда было спешное формирование частей, собирали людей откуда угодно, были запасники, публика самая разная. Для работы в этих войсках был создан специальный особый отдел, и оперативный состав трудился там наравне с другими. Проявили мужество в нашей работе, хорошо изучили личный состав, помогали командованию при решении многих вопросов в чрезвычайной обстановке.

— И все же, наверное, основные трудности в работе особых отделов были связаны не с радиацией, а, скажем так, с «человеческим фактором»?

— Об этом можно рассказывать много… В Казахстане, например, когда объявили, что снимают Кунаева и назначают Колбина, националисты устроили большие беспорядки. Они рвались на радиоцентр, убили там инженера, три дня бесновались на площади перед ЦК Компартии республики. Внутренние войска тогда оцепили площади, стояли лицом к лицу с беснующейся толпой.

В Прибалтике у нас была дивизия из трех полков, по одному в каждой республике. Представители национальных фронтов, «Саюдиса» пытались обрабатывать личный состав, оказывать на него влияние. Кстати, нашим сотрудникам помогал хороший контакт с местными органами госбезопасности, мы получали много очень интересной информации.

Во время работы памятной 19-й партийной конференции я находился в командировке в Ереване — в это время начал уже Карабах гудеть. Поэтому была создана группа оперативного состава, работавшая совместно с КГБ Армении. Мы докладывали в Центр об обстановке за каждые сутки: нет ли стычек с войсками, не пытается ли кто-то как-то на них повлиять. Нужно было отслеживать события, чтобы вовремя предупредить возможные беспорядки, нарастающий конфликт между азербайджанцами и армянами. Было, что однажды я попал в такую засаду, что еле удалось выбраться.

— Ну а какую-то агентуру противника в рядах внутренних войск вы тогда разоблачали?

— Разоблачения агентуры в войсках не было. Но разве это плохо? Ведь Юрий Владимирович Андропов ставил задачу: усиливать предупредительно-профилактическую работу, не доводить дела до образования враждебной группировки. Мол, когда она сорганизуется, это вам уже чести не сделает. Это была его четко обозначенная позиция.

Но вот в Ташкенте были у нас курсы по подготовке афганских военнослужащих — там, среди них, мы выявляли лиц, которые были связаны с бандформированиями. Конечно, мы не могли применять к ним какие-либо меры пресечения и представляли информацию в главк, после чего их откомандировывали обратно в Афганистан…

— Гавриил Дмитриевич, можно ли сказать, что вам пришлось служить в Управлении особых отделов КГБ СССР по внутренним войскам в самые напряженные годы его существования?

— Я бы не решился так утверждать. В той же Чечне было намного труднее. И вообще, я думаю, что работы, и очень напряженной, военным контрразведчикам хватит еще надолго.

Тайная война продолжается

«Покой нам и не снился»

Срочную службу Николай Демик проходил во внутренних войсках МВД СССР, и его имя было навечно занесено в Книгу Почета школы сержантов. После окончания военного училища командовал во внутренних войсках ротой, затем перешел на службу в органы КГБ СССР. Был начальником особого отдела Туркестанского военного округа. В 1992 году был назначен на должность начальника управления ФСБ РФ по внутренним войскам МВД России. Ушел в запас в 1999 году. Генерал-лейтенант.

— Николай Кузьмич, как получилось, что из Советской армии вы вновь возвратились в свои родные внутренние войска?

— 14 мая 1992 года в Ташкент прилетел президент Ельцин — для переговоров с руководством Узбекистана. В составе делегации прибыл и тогдашний министр безопасности Виктор Павлович Баранников. Обстановка была очень сложная: большой округ, созданный из ТуркВО и САВО, — пять бывших наших республик! — огромное количество личного состава… Среди офицеров назревало недовольство из-за того, что командование не заботится о том, куда их девать — многие не хотели оставаться в Средней Азии. Кстати, многие сотрудники военной контрразведки тоже хотели бы уехать в Россию, на Украину, в Белоруссию. Обо всем этом я доложил Баранникову, а он — Ельцину. Вопрос действительно был решен. Кстати, мне самому предлагали остаться там работать, тем более что я был депутат Верховного совета Узбекистана, говорили, что я могу даже стать председателем тамошнего КГБ. Но я не согласился, и 9 июня 1992 года убыл в Москву.

— Уже на конкретную должность?

— Нет, но буквально через десять дней меня принял министр… В это время как раз решался вопрос о том, что делать с управлением военной контрразведки внутренних войск: сократить или вообще ликвидировать. Руководству МВД не нужен был «чужой глаз». Так что, назначая меня начальником управления, министр сказал: «Вот тебе три месяца сроку, разберись — нужное управление, ненужное, — какие ты видишь перспективы этого вопроса». Пожал руку — и я сразу поехал в управление.

— Разбираться долго пришлось?

— Да нет. Когда я пообщался с людьми, почитал документ, направленный в Центр, то сразу же понял: с написанным согласиться нельзя. Мне пришлось доказывать, что управление ни в коем случае нельзя ликвидировать. Это был 1992 год, и, хотя многие «горячие» события были еще впереди, перед ВВ стояли сложнейшие задачи по охране и атомного комплекса, и колоний, и общественного порядка в Москве. В состав войск уже входили дивизии оперативного назначения, которые решали боевые задачи в различных точках, где возникали конфликты. Естественно, к Главному управлению ВВ были интересы спецслужб. В течение 3–4 месяцев я занимался реорганизацией этого управления.

— В чем эта работа выражалась?

— После того как удалось сформировать мнение в центральном аппарате о необходимости существования этого управления, нужно было поднять его структурную организацию на современный уровень. Фактически — по образцу Главного управления. В его состав были введены подразделение, которое занималось вопросами экономической безопасности, следственное подразделение, подразделение собственной безопасности и еще ряд других. Управление теперь могло решать гораздо более серьезные и масштабные задачи.

— Для чего было нужно самостоятельное следственное подразделение?

— Мне посчастливилось неоднократно слушать выступления Юрия Владимировича Андропова. Так вот, он говорил, что следственное управление — это зеркало КГБ. Как они сработают, проведут дело — так будут считаться с Комитетом. Я хотел создать такое следственное подразделение, которое могло бы давать юридическую, правовую оценку всем материалам и к тому же содействовало бы повышению уровня юридических знаний оперативного и руководящего состава.

— Как отнеслись ваши сотрудники к созданию подразделения собственной безопасности?

— Поначалу это вызвало определенное недоумение: как это, чекисты, и в своих рядах занимаются вопросами безопасности? Но жизнь потом доказала… Люди работают на грани фола, и, естественно, к ним постоянно ищут подходы и подступы. Впрочем, сейчас в различных ведомствах появились не только подразделения, но даже и целые управления.

— В то время определенный кадровый голод начали испытывать, пожалуй, все силовые структуры… Каким образом вам удалось укомплектовать штат своего управления?

— Можно еще добавить, что в то время люди еще и упали духом — знали, что управление расформировывается, перспектив никаких. Тогда многие ушли, причем далеко не худшие… Приняв управление, я вскоре поехал по периферии, пришлось вместе с кадрами, с моими заместителями, подыскивать ребят. Удалось взять многих сотрудников, служивших со мной в Средней Азии, — некоторые люди вернулись даже из республик СНГ. В общем, пришлось немало потрудиться, но удалось собрать хороший, надежный коллектив. В то время создавались округа внутренних войск, и мы создали особые отделы по округам — от Москвы до Дальнего Востока. А вскоре началась Чечня.

— Конечно, ваши сотрудники были там с самых первых дней?

— Уже 13 декабря 1994 года мы были в Моздоке — пришлось создавать там очень мощную оперативную группу, подбирать туда людей, потому что в боевых условиях оперативные работники практически вместе с войсками и наступали, и отступали, и в блиндажах сидели. Пришлось, конечно, очень активно заниматься вопросами оперативной деятельности — выявлять боевиков, подбирать соответствующих помощников, чтобы знать о планах боевиков… Операция начиналась очень тяжело, пошли потери. В 1995 году погиб у меня первый работник. Начались ранения, контузии. И все же войска там действовали вместе с контрразведкой, поступали десятки тысяч сообщений оперативной информации, которая помогла спасти много жизней и солдат, и офицеров.

— Можете ли вы рассказать о каких-либо оперативных мероприятиях?

— Конечно, причем о таких мероприятиях, которые проводились не где-то далеко, а непосредственно в Москве. Оперативники, которые обслуживали один из военных госпиталей внутренних войск, получили информацию о том, что начальник одного из отделений незаконно ведет переговоры с заграничной фирмой под предлогом получения техники для лечения личного состава. На этом деле он зарабатывал крупные деньги. Почему этим занялись мы? Были подозрения, что фирмы, с которыми он работал, действовали в контакте со спецслужбами. Между тем в этом госпитале лечились люди из Кремлевского полка, спецчастей, из атомных и других подразделений. Так что все это нас очень насторожило.

В конечном итоге дело развернулось очень широко, мы подключили к этим вопросам Главное управление контрразведки ФСБ, потому что возникли подозрения, что через этого человека путем заключения различных договоров планировался выход на высокопоставленных лиц главкомата. Подключали даже заграничные резидентуры СВР — надо было узнать о связях западных спецслужб и фирм. У нас также появились, данные, что некоторые из тогдашних руководителей тыла получили «премии» — до сотни тысяч долларов. Дело закрутилось. Проводились все мероприятия, которые были в арсенале контрразведки: наружное наблюдение, перлюстрация корреспонденции, телефоны прослушивались. Все это, конечно, делалось с санкции суда. Без суда не решался ни один вопрос.

Эти материалы я доложил главному военному прокурору. Кстати, в деле проходил и один из сотрудников прокуратуры Московского гарнизона, который оказывал некоторые юридические услуги… Прокурор сказал, что этот сотрудник будет уволен. Так и было сделано.

Но, к сожалению, уголовное дело не возбудили, потому как главный фигурант, который в присутствии следователей рассказал, кому какие деньги он давал, погиб в автомобильной катастрофе.

— А его не убрали?

— Нет, это была трагическая случайность. Он ехал в отпуск, в подпитии, и при обгоне попал в аварию. Следствие велось в абсолютной тайне, и нам было выгодно ее сохранять — дело было уж очень громкое.

— Чем же все это закончилось?

— Свидетель был один, и он погиб. Учитывая, что там были замешаны очень высокие люди, главный военный прокурор предложил проинформировать об этом руководство ФСБ и министра внутренних дел и на этом дело завершить. Но потом один из его фигурантов все-таки погорел — при обыске у него в сейфе нашли большую сумму долларов. Но его только сняли с должности и отправили на пенсию. Хотя этого маловато — по его деяниям.

Кстати, один из представителей той фирмы, с которой работал медик, приезжал и выступал перед офицерами. Даже в гости их к себе в страну приглашал. Пришлось сообщить главкому, что этот иностранец закончил школу разведки. Соответственно доступ к нам был ему сразу же закрыт.

Как отвадили «дружка»

Одной из ярких страниц боевой биографии военной контрразведки ФСБ России можно считать обеспечение безопасности российских воинских контингентов, участвующих в международных миротворческих операциях. В частности, когда в составе международных сил российский воинский контингент обеспечивал мир и стабильность в крае Косово, военные контрразведчики выявили среди иностранных участников миротворческих операций десятки кадровых сотрудников разведывательных служб, сумели затруднить им «подходы» к российским военнослужащим. Для этого порой приходилось принимать и «нестандартные» решения.

В числе иностранных военных, охотно и часто посещавших лагерь наших десантников, выделялся американский майор по имени Майкл — улыбчивый, обаятельный детина под два метра ростом. Он сносно говорил по-русски и легко заводил друзей. Военные контрразведчики быстро установили, что это официальный сотрудник РУМО, военной разведки Соединенных Штатов Америки, а потому задумались, как бы отвадить от части этого не в меру активного и компанейского «союзника». В конце концов решили прибегнуть к старому и проверенному способу…

На одной из вечеринок к Майклу подвели пару ребят покрепче, которые тут же охотно чокнулись с ним бокалами — за мир, за дружбу, за взаимопонимание между народами. Когда американец, еле ворочая языком, стал восхищаться героизмом и мужеством русских десантников, кто-то из его новоявленных друзей предложил обменять «не глядя» свою десантную «камуфляжку» на американский мундир. Майкл был счастлив. Вскоре его, мирно спящего, мы благополучно доставили к месту службы. Увидев своего майора, облаченного в тельняшку и камуфляж, его начальник потерял дар речи. А наши провожающие вежливо и галантно с ним распрощались.

После того случая майор Майкл стал гораздо реже появляться в расположении десантников и вел себя осмотрительно. Затем по первой же ротации «американский друг» и вовсе покинул Косово.

Николай ПЕТРОВ

Последнее погружение «Хэла Рубинштейна»

В последние ненастные сентябрьские дни 1993 года ядовито-желтый особняк посольства США на улице Чайковского в Москве напоминал растревоженное осиное гнездо.

Россия переживала очередной драматический виток политического противостояния, поэтому большинство сотрудников посольства, и в первую очередь разведчики из резидентур ЦРУ и РУМО, работали с полной нагрузкой, стараясь не упустить из-под контроля развитие ситуации. С каждым днем напряженность в столице возрастала, а стоящая у стен американского посольства очередь желающих выехать из раздираемой противоречиями России становилась все длиннее и длиннее.

28 сентября, тщетно пытаясь укрыться от пронизывающего северного ветра и моросящего дождя, томился в ней вместе со своей женой и кандидат технических наук, старший научный сотрудник одного из особо важных научно-исследовательских институтов ВМФ 57-летний Моисей Финкель. Очередь медленно продвигалась вперед, и казалось, что ей не будет конца… Но вот на гудящих от напряжения ногах он переступил порог американского посольства. Закутавшийся в плащ от дождя и непогоды милиционер скользнул по нему взглядом и не остановил. Финкелю, проработавшему более тридцати лет в закрытом НИИ, это показалось настоящим чудом.

Он робко протиснулся в тесную комнату, где все было рутинно и буднично. Казенная мебель и равнодушные глаза сотрудников посольства напоминали ему родной отдел кадров и режимно-секретную часть. Приободрившись, он подал в окошко пакет документов, назвал себя и приготовился к долгой и изнурительной процедуре собеседования, но тут произошло второе чудо: его вдруг выделили из общей серой очереди.

В комнате появился подтянутый, лет тридцати мужчина в очках, смотревший внимательно и проницательно. Это был сотрудник резидентуры ЦРУ Джон Саттер, использовавший в качестве дипломатического прикрытия должность третьего секретаря консульского отдела посольства. Представившись как «господин Кит», он предложил Финкелю побеседовать в другом, более располагающем к разговору помещении.

Они прошли по длинному коридору первого этажа. Саттер остановился в торце перед массивной дверью, открыл ее ключом и пропустил вперед Финкеля. Перешагнув порог, тот оказался в небольшой комнате, чем-то напоминавшей шкатулку. Действительно, это была «шкатулка ЦРУ», в которой мастера шпионажа «прокручивали» и «просвечивали» своих будущих агентов, а затем вербовали…

Финкель пока еще не догадывался о том, что его ожидало. Теплый прием, хороший русский язык и обходительные манеры американца быстро растопили холодок настороженности и расположили к откровенному разговору. Саттер внимательно выслушал короткий и эмоциональный рассказ Финкеля о сложном положении в семье и бесперспективности дальнейшей работы и жизни в России. С пониманием он отнесся и к намерению жены получить статус беженки в США и тем «временным» трудностям, что испытывал сын, эмигрировавший в Израиль, а затем переехавший в Бельгию.

Окончательно укрепило веру Финкеля в успех задуманных планов неожиданно появившееся в руках Саттера письмо от старой приятельницы их семьи — Марины Орел. С ней и ее мужем Оскаром семью Финкелей связывала многолетняя дружба, которая прервалась в 1992 году, когда семья Орел оставила тихий и уютный городок Пушкин в Ленинградской области и отправилась в США. В первое время от них приходили редкие и скупые письма, но с каждым новым месяцем они стали поступать все чаще и чаще, а их тон менялся на все более оптимистичный и радужный. Под впечатлением их рассказов жизнь в США в глазах Финкелей засверкала во всем великолепии фильмов Голливуда.

Саттер положил конверт на стол, Финкель развернул письмо Марины и принялся читать. В тот момент он не задумывался над тем, почему оно оказалось в посольстве США и в руках обходительного американца, а не пришло, как обычно, почтой на домашний адрес.

Внешне и по содержанию письмо старых друзей мало чем отличалось от предыдущих. Оно носило дружеский характер, было, казалось, проникнуто искренней заботой о семье приятеля. В самых превосходных красках Марина расписывала жизнь свою и Оскара в Америке и особенно нахваливала нового «хозяина», который заочно настолько проникся симпатией к «российским страдальцам», что в случае их переезда в США готов был оказать бескорыстную материальную помощь. Более того, этот пока еще неведомый для Финкеля «хозяин» обещал взять на себя финансовые расходы, связанные с его предстоящей в марте 1994 года поездкой к сыну в Антверпен. Такая поразительная щедрость «американского благодетеля» пока оставалась загадкой для потерявшего на какое-то время голову старшего научного сотрудника. Ему было невдомек, что этим щедрым «хозяином» являлся некто иной, как «добрый» дядя из ЦРУ в лице самого же Саттера.

А тот, больше полагаясь на себя, чем на скрытые в стенах комнаты камеры видеонаблюдения, внимательно следил за реакцией будущего кандидата в агенты ЦРУ. Американского разведчика в момент разговора в посольстве, а затем и во время последующих конспиративных встреч с будущим агентом «Хэлом Рубинштейном» мало интересовали сын и страдающая неврозом жена Финкеля. Впрочем, и он сам, 57-летний старший научный сотрудник, которому всего ничего оставалось до пенсии, был нужен ЦРУ лишь до тех пор, пока работал в НИИ ВМФ.

Объектом интереса американской разведки являлись важные научные разработки, что велись учеными и инженерами НИИ в области гидроакустики, гидродинамики и конструкции глубинных аппаратов для подводного плавания. ЦРУ в течение многих лет настойчиво и безуспешно пыталось получить доступ к главным секретам российского ядерного подводного флота и искало подходящего кандидата, с помощью которого рассчитывало проникнуть под покров государственной тайны. Одним из таковых оказался Финкель.

В поле зрения ЦРУ он попал задолго до своей вербовки. Вынашивая намерение выехать на постоянное место жительства за границу и изыскивая в связи с этим источники доходов в будущем, Финкель еще в декабре 1990 года тайно от руководства института направил через проживающую в Нью-Йорке родственницу анкету-заявление в Службу иммиграции и натурализации США, прося о предоставлении ему и членам семьи статуса беженцев. В одной из граф анкеты он указал условное наименование НИИ, где работал, и кратко перечислил основные направления научных изысканий. Финкель рассчитывал, что своими оперативными возможностями заинтересует американскую разведку и с ее помощью сумеет решить свои материальные трудности в США.

Время шло, но ЦРУ оставляло этот «сигнал» без внимания. Поэтому в 1992-м и затем в феврале 1993 года через свои связи в США и Израиле Финкель вновь напомнил о себе разведке. В новых анкетах он упорно указывал место своей работы и прямо предлагал свои услуги как специалиста-гидроакустика. Наступило лето, а его обращения так и оставались без ответа…

Но это только казалось. Уже в 1992 году не без активной помощи Марины Орел, давно подрабатывающей на ниве шпионажа, посольская резидентура ЦРУ в Москве начала собирать на семью Финкелей подробные данные и терпеливо готовить шпионскую комбинацию для агентурного проникновение в НИИ.

Обработка Финкелей велась по нескольким направлениям. Орел периодически подогревала семью старого приятеля письмами и телефонными звонками о «райской» жизни на Западе. Кое-кто из знакомых, впоследствии выехавших на постоянное жительство в Израиль и США, заводил с ними разговор о бесперспективности дальнейшего пребывания в России — и «лед тронулся». Первым в путь за границу отправился сын, вслед за ним засобиралась мать, а следующим приготовился ехать сам Финкель.

С этого момента ЦРУ перешло к активной фазе подготовки и проведения вербовочной операции. Не без помощи мастеров шпионажа у сына Финкеля возникло много проблем. Орел успокаивала встревоженных родителей и сулила помощь своего «хозяина». И действительно, вскоре жизнь у сына стала налаживаться. Хорошая перспектива обозначилась и перед самим Финкелем.

Летом 1993 года в одном из телефонных разговоров Орел сообщила ему о заинтересованности «хозяина» в его предложениях и готовности помочь материально при обустройстве в США. Он же в ответ подтвердил свое твердое намерение выехать в США. В беседе содержался и ряд других условностей, который был понятен обоим. После этого ситуация с выездом из России стала динамично развиваться. С мертвой точки сдвинулось дело об оформлении статуса беженца, а в июне на домашний адрес Финкелей поступило письменное приглашение посетить посольство США в Москве.

В тот день, 28 сентября 1993 года, в стенах американского посольства Финкелю казалось, что его надежды вскоре сбудутся. Беседа с Саттером позволяла рассчитывать на то, что вопрос с выездом в США разрешится сравнительно быстро. Он заверил, что в течение ближайших месяцев жена Финкеля встретится с супругами Орел в солнечной Калифорнии. Не остался без внимания и его сын, но вот когда речь зашла о сроках выезда из России самого Финкеля, вопрос завис в воздухе. Саттер не спешил с обещаниями и устроил ему жесткий экзамен.

Это была первая проверка Финкеля на шпионском поприще. Перечень вопросов сразу заставил его вспомнить все расписки о неразглашении государственной тайны, которые пришлось давать при оформлении на работу в НИИ, выездах на испытания в воинские части, на заводы и полигоны. И, несмотря на это, он, гражданин России, взявший на себя обязательства хранить в тайне ее секреты, отступил от них. Но в какой именно момент — в посольстве США или гораздо раньше — Финкель решил переступить ту роковую черту, которая называется «государственная измена», знает только он сам.

Впоследствии на допросах у следователя Финкель пытался оправдать свой первый шаг на скользком пути к предательству сложным материальным положением в семье… Но это было потом, а тогда, в посольстве США, Финкель мучительно выдавливал из себя секретную информацию. Саттер, как опытный вербовщик, не спешил форсировать процесс и, чтобы не оттолкнуть от себя перспективного агента, предложил провести следующую встречу в Антверпене. Американский разведчик рассчитал все абсолютно точно.

Проживавший в Бельгии сын Финкеля являлся отличным «живцом», на которого любящий отец обязан был «клюнуть». Кроме того, видеозапись разговора в посольстве, представленная Финкелю в чужой и совершенно незнакомой стране, не оставляла ему никаких шанса благополучно выбраться из той западни, которую уже несколько лет искусно готовило ЦРУ. Саттер перевел разговор на обсуждение технических деталей предстоящей поездки в Антверпен и в заключение отработал шпионское задание по сбору секретной информации о новых разработках в области гидроакустики.

Домой Финкель возвратился в смятенном состоянии чувств. Ставшее реальностью шпионское сотрудничество с иностранной разведкой когтистыми лапами страха сжимало сердце и мутило душу. Вместе с тем скорая встреча с сыном, предстоящий и согласованный с «заботливым» американцем отъезд на постоянное место жительства в США жены, а затем и его самого будили в нем гаденькое чувство, что предательство останется незамеченным. Он самонадеянно рассчитывал, что через год-полтора на свои «тридцать сребреников» заживет жизнью преуспевающего буржуа в США.

Время шло, и тревога в душе Моисея Финкеля постепенно улеглась. Казалось, что контрразведчики «проморгали» тайный визит ведущего сотрудника НИИ в «желтый дом» на улице Чайковского. Он окончательно успокоился и приступил к выполнению шпионского задания.

Закончился октябрь 1993 года, а обещанная Саттером виза для поездки в Бельгию так ему и не поступила. В ЦРУ выжидали и наблюдали за тем, как дальше поведет себя начинающий агент. Тот не расшифровался и оставался на свободе. 15 ноября Фикель не выдержал и направил Марине Орел письмо, в завуалированной форме сообщая об установлении контакта с ЦРУ и о своей готовности передать собранную информацию. Старая приятельница откликнулась немедленно. В телефонном разговоре она, как обычно, интересовалась положением в семье и ходом подготовки к поездке к сыну, настойчиво просила Финкеля сообщить о дате прибытия в Антверпен. В заключение беседы порадовала тем, что они наконец-то смогут встретиться — по стечению обстоятельств, у нее также намечалась командировка в Бельгию.

Наступил новый 1994 год, который, как казалось Финкелю, складывался благополучно. Наконец положительно разрешился вопрос с визой для его поездки в Бельгию. Через связи в руководстве НИИ ему удалось понизить свою форму допуска к секретным сведениям и тем самым снять все ограничения к выезду за границу. Он «сидел на чемоданах», в которых имелось кое-что и для Саттера: задание американского разведчика было выполнено.

5 марта Финкель вылетел из аэропорта Пулково в Брюссель, где его с нетерпением ожидал сын. В тот же день рейсом № 061 американской авиакомпании «Delta Airlines» из аэропорта Шереметьево-2 по маршруту Москва — Франкфурт — Вашингтон отправился в путь и Саттер. В ЦРУ серьезно готовились к предстоящей явке с ценным агентом и тщательно подбирали подробные опросники по военно-морской тематике.

Пошла вторая неделя, как Финкель знакомился с новой и совершенно непривычной для него жизнью. Ни Саттер, ни Орел никак не напоминали о себе. Подходило время возвращения домой, когда 15 марта на квартире сына раздался ранний звонок от, как он представился, «приятеля Марины», который предложил Финкелю подойти в 10 часов к расположенному неподалеку ресторану «Макдоналдс».

В 9.55 они встретились у входа в ресторан. Каких-либо паролей для связи не понадобилось — приятелем Орел оказался не кто иной, как Саттер. Американский разведчик пригласил Финкеля в один из номеров находившейся при ресторане гостиницы. Там и состоялась продолжительная беседа. В ходе нее Саттер подтвердил готовность ЦРУ оказать материальную помощь в обустройстве семьи Финкеля в США и затем, особо не церемонясь, перешел к подробному опросу по тактико-техническим характеристикам ряда новых гидроакустических систем, разрабатываемым в НИИ. Чтобы у Финкеля не возникло никаких иллюзий о характере их шпионского сотрудничества, Саттер записал весь разговор на магнитофон и в заключение сфотографировал его, для постановки на агентурный учет ЦРУ.

Финкель дрогнул и заколебался, вспомнив инструктажи сотрудников режимного отдела и военной контрразведки, рассказывавших о разоблачении и осуждении шпионов. Но чувствовал себя хозяином положения и форсировал вербовку агента. Еще раз напомнив, что условия жизни семьи Финкелей в США всецело будут зависеть от его активности при сотрудничестве, а размер денежного вознаграждения определится качеством и объемом поставляемой секретной информации, Саттер настойчиво вел вербовку к завершению.

Жажда наживы переборола в Финкеле страх перед суровым наказанием. Долларовый мираж вскружил ему голову и заставил забыть о возможной расплате за предательство. Теперь его интересовала только шпионская «зарплата». Опытный разведчик-вербовщик Саттер уловил наступивший в беседе перелом и, развивая психологический прессинг, перевел тему разговора на денежный вопрос. Финкель оценил свою осведомленность в 500 тысяч долларов, но американец быстро спустил его с небес. После недолгих препирательств сошлись на том, что первое перечисление в сумме 15 тысяч долларов поступит на заграничный счет жены Финкеля в ближайшее время, и на том завершили встречу.

Очередная явка состоялась 18 марта в номере 401 отеля «Antwerpen Tower Hotel». На нее Саттер прибыл, вооружившись подробным опросником, где содержалось свыше ста тематических позиций, касающихся деятельности НИИ. Вопросы носили самый разнообразный характер — от фамилий, адресов и телефонов руководителей и ведущих ученых института до тем научных разработок.

Продолжалась эта встреча несколько часов и завершилась классическим закреплением вербовки. Саттер присвоил Финкелю оперативный псевдоним «Хэл Рубинштейн» и приступил к подробному инструктажу. На случай экстренной связи с разведцентром ЦРУ он дал позывной и номер телефона круглосуточного диспетчерского пункта разведки на территории США. Затем отработал разведывательное задание по сбору секретной информации и назначил очередную явку в Антверпене на конец августа 1994 года. В заключение Саттер «порадовал» агента «щедрым» вознаграждением, вручив ему под расписку 1000 долларов.

21 марта Финкель, не столько чтобы проверить канал экстренной связи с американской разведкой, а сколько пополнить изрядно похудевший кошелек, вызвал на явку связника. Не прошло и трех дней, как на обусловленное место встречи прибыл сотрудник ЦРУ. Беседа между ними носила непродолжительный характер и, как правильно рассчитал Финкель, пополнила его бюджет еще на семьсот долларов.

26 марта он возвратился домой в Павловск и приступил к выполнению шпионского задания. Финкелю после долгого его отсутствия в институте показалось, что атмосфера вокруг него как-то неуловимо изменилась. Внутренняя интуиция подсказывала шпиону, что конспиративные контакты с американскими разведчиками, его задержки в вечернее время с секретными материалами в своем кабинете и проявление повышенного интерес к закрытым научным разработкам, ведущимся в других лабораториях, не могли остаться не замеченными контрразведчиками.

Дурные предчувствия не обманули Финкеля. Действительно, находиться на свободе ему оставалось совсем недолго. Сотрудники военной контрразведки и других подразделений органов безопасности России кропотливо собирали доказательства преступной деятельности шпиона. Несмотря на его природную осторожность и особый конспиративный характер отношений с американской разведкой, он и его «хозяева» допустили ряд непростительных промахов, и контрразведчики спешили ими воспользоваться, чтобы не дать преступнику уйти от заслуженной ответственности и пресечь утечку из НИИ сведений, составляющих государственную тайну.

Финкель, как и прежде, каждый день приходил в лабораторию, чтобы заниматься исследованиями, но работа валилась из рук. Поселившийся в нем страх за совершенное преступление изнутри подтачивал волю. Еще больше его усилила попавшаяся на глаза в начале апреля газетная статья о разоблачении ФБР работавшего на советскую разведку высокопоставленного сотрудника ЦРУ Олдрича Эймса (в апреле 1994 года был приговорен к пожизненному заключению, которое вплоть до настоящего времени отбывает в тюрьме особо строгого режима в штате Пенсильвания. — Ред), и

поиске американцами второго «крота». Последнее больше всего страшило и выводило из равновесия Финкеля. Именно с этим он связывал опасность своего провала.

Не выдержав испытания страхом, Финкель решил сыграть на опережение. Как опытный аналитик, он просчитал возможные риски в задуманной им очередной авантюрной игре и 12 апреля 1994 года обратился с заявлением в отдел военной контрразведки. В нем он сообщил о попытке его вербовки сотрудником американской разведки «Кит» и предложил свои услуги для внедрения в ее агентурную сеть.

Но этот последний и отчаянный ход уже ничего не мог изменить в судьбе шпиона Финкеля. За первым его заявлением последовали другие, в которых он под давлением доказательств шаг за шагом признавался в совершенном преступлении…

16 мая 1997 года Московский городской суд поставил окончательную точку в этом «шпионском деле» и судьбе самого Моисея Финкеля, приговорив его к 12 годам лишения свободы.

Николай АБИН

«Чужой» на связь не выйдет

Этот материал, рассказывающий о реальных событиях, произошедших несколько лет назад, передан в редакцию из Департамента военной контрразведки ФСБ России. Фамилии действующих сотрудников службы безопасности, а также ряда других причастных к делу лиц не называются, опущены также некоторые конкретные моменты. Обо всем же остальном рассказано самым подробным образом.

День 23 декабря 1996 года в кабинете директора Федеральной службы безопасности России мало чем отличался от многих предыдущих, разве что фантастические рисунки, нарисованные морозом на оконном стекле, празднично украшенные витрины «Детского мира» напротив, оживленная суета на Лубянской площади и улицах напоминали о скором приближении Нового года. Но он не замечал этой веселой и завораживающей красоты предпраздничной Москвы, мысленно находясь за сотни километров отсюда, в столице одного из дружественных государств СНГ.

Несколько минут назад, в 16.55, оттуда, теперь уже от зарубежных коллег, поступила и легла на его рабочий стол срочная шифровка. В ней сообщалось о попытке неустановленного лица инициативно выйти на контакт с сотрудником разведки США. Неизвестный «инициативник» располагал сверхсекретной информацией о Ракетных войсках стратегического назначения России и предлагал американцам купить ее за весьма внушительную сумму — 500 тысяч долларов.

Беглый взгляд на краткий перечень материалов, которые этот изменник, попавший в поле зрения контрразведчиков государства СНГ, собрал и намеревался передать иностранным спецслужбам, воскресил в памяти директора мрачную тень приснопамятного полковника Олега Пеньковского, шпиона, который в самом начале 1960-х годов в течение двух лет выдавал британской разведке наши важнейшие государственные секреты, в том числе планы строительства и развертывания РВСН. Разоблаченный предатель был судим и приговорен к высшей мере наказания.

Кажется, что тридцать лет спустя история одного из самых гнусных предательств повторялась с пугающей узнаваемостью. В случае реализации изменнические планы «инициативника» могли нанести значительный политический и военный ущерб нашей стране. В непростых условиях становления молодой российской государственности и реальных угроз со стороны международного терроризма и сил сепаратизма Ракетные войска стратегического назначения России, как и прежде, продолжают играть ключевую роль в поддержании сложившегося баланса сил в мире и являются одним из гарантов нашей независимости.

Пока еще неизвестный контрразведчикам «инициативник» делал серьезную заявку своим будущим хозяевам, предлагая в качестве «аванса» конкретные сведения о ракетном и специальном вооружении Российской армии — тактико-технические характеристики нескольких ракетных комплексов, нормативы приведения их в боевую готовность, данные о сроках пуска ракет и еще целый ряд других совершенно секретных документальных материалов.

Допустить, чтобы вся эта информация оказалась в руках иностранных спецслужб, контрразведчики не могли, но пока что время неумолимо работало против них. Было необходимо опередить изменника.

Директор отвернулся от окна, быстрым шагом подошел к столу, склонился над шифровкой и поставил короткую и решительную резолюцию:

«Т.т. С., Н. Создать оперативную группу и согласовать действия».

И с этого момента в работу включились десятки опытных разыскников и аналитиков российской контрразведки. Уже через сутки им удалось сузить круг поиска заявившего о себе изменника до трех объектов. По предварительной оценке, он мог находиться в Главном оперативном управлении Генерального штаба, в Главном штабе Ракетных войск стратегического назначения или же непосредственно в частях Оренбургской ракетной армии.

Но этот первый успех не принес желанного облегчения — контрразведчики по-прежнему еще слишком далеко находились от конечной цели. Впереди предстояла поистине титаническая работа. Требовалось, не оскорбляя подозрением честных и порядочных людей, добросовестно выполняющих служебный долг, и одновременно не насторожив «инициативника», проверить в кратчайшие сроки сотни военнослужащих и выйти на того единственного отщепенца, который, предавая Родину и своих же товарищей, предлагал услуги иностранной спецслужбе…

Прошли еще одни сутки, и раним утром в кабинете начальника Управления военной контрразведки ФСБ России (в настоящее время — Департамент военной контрразведки ФСБ России. — Ред.) собрались на срочное совещание руководители ряда ведущих отделов. Обсуждение задачи было недолгим. Руководство ФСБ, равно как и само время, требовало от них быстрых и решительных действий, а самое главное, результата — разоблачения изменника.

Опытные профессионалы, за плечами которых была учеба в военных училищах Минобороны, а затем многолетняя контрразведывательная работа, в том числе и в различных соединениях и объединениях ракетных войск, они хорошо знали, что следует делать и вместе с подчиненными незамедлительно включились в поиск «инициативника». При том скудном оперативном материале, что находился в их распоряжении, им особенно приходилось рассчитывать на способности аналитиков. Вместе они снова и снова скрупулезно изучали исходные материалы и новые данные, непрерывно поступавшие из различных управлений Федеральной службы безопасности, Генштаба, Главного штаба РВСН, и пытались соединить в единое целое разрозненные детали.

Вскоре эта напряженная работа принесла первый конкретный результат. К исходу дня 25 декабря перед генералом С. — руководителем одного из ведущих подразделений военной контрразведки, лежал полный перечень частей, где «инициативник» мог получить те сведения, которые предлагал на продажу иностранной спецслужбе. Таких объектов оказалось немало, но многолетний опыт работы в спецслужбе и то, что нельзя измерить ни на каких весах и называется профессиональной интуицией, подсказывали, что, вероятнее всего, изменник находится в одном из отделов управления Оренбургской ракетной армии.

Всего через несколько минут генерал получил убедительное подтверждение своей догадке.

В Оренбурге уже было десять часов вечера, и по телефону ВЧ-связи ответил дежурный по отделу ФСБ — подполковник Г. Генерал подумал, что в этот день все складывается как никогда удачно: офицер этот был его бывшим подчиненным, С. относился к нему с большой личной симпатией. Можно сказать, что подполковник Г. был поистине талантливым оперативником. Не первый год он вел контрразведывательную работу в штабе ракетной армии, прекрасно владел обстановкой, хорошо знал многих офицеров, прапорщиков и служащих. Как всякий настоящий военный контрразведчик, он жил интересами и заботами армейского коллектива. Поэтому на вопросы генерала сразу сумел дать исчерпывающие ответы: назвал отделы штаба, где могла вестись разработка документов, сведения из которых предлагал американской разведке «инициативник», и даже очертил круг подозреваемых лиц. Эта информация позволила оперативной группе определиться с направлением розыска. Теперь выявление изменника — лишь вопрос времени, но чувствовалось, что его катастрофически не хватает…

В тот же день поздним вечером от контрразведчиков из дружественной страны поступила очередная шифрограмма. Они сообщали о новой перехваченной ими информации, которая свидетельствовала о том, что «инициативник» продолжает искать выход на иностранную службу. На этот раз он действовал более настойчиво, но, как и прежде, вел себя крайне осторожно и не оставлял никаких следов. Медлить было нельзя, и 26 декабря 1996 года оперативная группа под руководством генерала С. — в нее вошли опытные контрразведчики и следователи — вылетела в столицу соседней страны.

Этот большой город встретил их пронизывающим ветром и крепким морозом, но материал, который коллегам удалось собрать к приезду москвичей, заставил забыть о холоде и неудобствах гостиничных номеров. Оренбургский «инициативник», подгоняемый, очевидно, не только жаждой наживы, но и страхом, спешил избавиться от опасного груза и, страхуясь, решил втянуть в опасную игру некоего Валерия Л.

Информация, предварительно собранная о Валерии и его связях местными контрразведчиками, мало что прояснила. Никто из этих людей до последнего времени не имел прямых контактов с иностранцами и тем более со спецслужбами других государств. Кроме того, личность Валерия сама по себе вряд ли могла заинтересовать даже самую захудалую разведку. Судимость в прошлом и отсутствие прямого доступа к секретам не оставляли ему шансов «отличиться» на шпионском поприще. Тем не менее он, перебивавшийся случайными заработками, после встречи с «инициативником», вероятно, ошалел от одной только цифры в 500 тысяч долларов и рьяно взялся за «новое дело» — искать выходы на американскую разведку.

Настойчивость Валерия в конце концов увенчалась успехом. Состоявшаяся вскоре встреча с иностранцем еще больше разожгла его аппетит. Американец, назвавшийся Майклом, пообещал солидный гонорар, однако желанного аванса так и не дал — опытный разведчик действовал с предельной осторожностью. Он потребовал от Валерия документального подтверждения устно сообщенных им секретных данных и настойчиво просил раскрыть источник информации в ракетных войсках. Рассказывать о своем источнике Валерий наотрез отказался, опасаясь оказаться лишним в предстоящей шпионской сделке, но согласился представить секретные документы на следующей встрече.

Прошло всего несколько дней, и Валерий снова «засветился» во время телефонного разговора с Майклом. Беседа между ними продолжалась чуть больше минуты, изобиловала условностями, и из нее контрразведчики так и не смогли установить, кто же стоит за Валерием. Ситуация с продажей секретов приобретала все более угрожающий характер. Буквально на глазах сотрудников военной контрразведки формировалась крайне опасная шпионская сеть, которая в любой момент могла нанести серьезный ущерб государственным интересам обоих государств. Допустить этого было нельзя, а потому сразу по возвращении в Москву и доклада руководству генерал С. и сотрудники его оперативной группы немедленно вылетели в Оренбург.

Военные контрразведчики отдела ФСБ по Оренбургской ракетной армии тоже не теряли времени. Они вели активный оперативный поиск «инициативника». В этих целях задействовался мощный арсенал средств Федеральной службы безопасности. Днем и ночью технические подразделения контролировали эфир и все каналы связи в расчете на то, что рано или поздно изменник даст о себе знать Валерию. Одновременно продолжалась оперативная проверка военнослужащих управления ракетной армии, находившихся в командировках, в отпусках или без уважительных причин отсутствовавших в части в конце декабря 1996 года.

В студеные январские дни, когда Оренбург и его жители один за другим встречали и провожали праздники, военные контрразведчики, сотрудники местного управления ФСБ и оперативно-поисковые группы из Центра вели напряженную работу. 17 января 1997 года на стол генерала С. лег короткий, всего из четырех фамилий, список. Все включенные в него офицеры имели доступ к особо охраняемым государственным секретам. Все они, за исключением одного — майора Игоря Дудника, незадолго до состоявшихся телефонных звонков Майклу выезжали в отпуск в город, где проживал Валерий Л.

Казалось бы, еще небольшое усилие — и неуловимый «инициативник» наконец-то будет установлен. Первым из списка отпал Дудник, в те дни проводивший отпуск у родителей жены в городе Кирове Калужской области. Подтверждалось это соседями по дому и отметками военкомата в отпускном билете. Поэтому основные усилия были сосредоточены на оставшихся офицерах, но и здесь контрразведчиков ждало быстрое разочарование. У всех троих имелось неопровержимое алиби: они никак не были связаны с Валерием.

Ситуация снова повисла в воздухе; порой казалось, что все придется начинать сначала, но запущенная на полные обороты машина контрразведывательного поиска не знала сбоев и неумолимо приближала его к конечной цели. В той разнородной и порой противоречивой информации, что поступала в оперативную группу, только опытный взгляд смог заметить и выделить кажущиеся несущественными для непосвященного отдельные подозрительные детали и штрихи в поведении и действиях майора Игоря Дудника.

В штабе ракетной армии обратили внимание на резкие изменения в его поведении после возвращения из отпуска. Офицер стал вспыльчив и раздражителен, без видимых на то причин вступал в конфликты с товарищами, потерял интерес к службе, заявлял о желании уволиться из армии. С каждым днем пропасть отчуждения между ним и сослуживцами становилась все больше и больше. Майор Дудник постепенно отдалялся от них и становился чужим в коллективе, продолжавшем жить нелегкими армейскими заботами.

Это был крайне важный признак, заставивший военных контрразведчиков более пристально присмотреться к его личности и выяснить, что могло бы заставить перспективного майора стать на путь измены. На первый взгляд он ничем особым не выделялся среди таких же молодых и амбициозных офицеров, в 1994–1995 годах пришедших на смену ветеранам из «таежных» ракетных дивизий в крупный областной город, в штаб армии — эту «кузницу командирских кадров».

Ранее, во время учебы в военном училище, а затем службы на различных должностях в войсках, командиры отзывались о нем как о специалисте с высоким уровнем подготовки и ярко выраженным стремлением к служебному росту. Это здоровое стремление сделать военную карьеру заметили старшие начальники, и в октябре 1994 года тридцатилетний, только что получивший звание, майор Игорь Дудник убывает к новому месту назначения — на перспективную должность в Оренбург.

Здесь перед ним открываются широкие возможности для роста по службе, и он на первых порах терпеливо переносит все ее тяготы, выпавшие на долю офицеров в тот сложный и трудный для страны и армии период: отсутствие жилья и постоянные задержки мизерного довольствия. А вскоре тяжелая болезнь сына и хроническая нехватка денежных средств толкнули его на поиск побочных заработков.

С 1995 года Игорь Дудник разрывается между службой и занятиями мелкой коммерцией, но вырученных средств явно не хватало, чтобы поддержать семью и внезапно проснувшиеся в нем денежные аппетиты. Он мечется в поисках доходного «бизнеса», но ни его способности, ни возможности не позволяли законными путями достичь желанного материального благополучия. В душе Дудника происходит серьезный надлом, и из последнего отпуска на малую родину, которая после распада СССР с каждым годом становилась для него все более чужой, он возвратился в мрачном настроении, стал раздражителен и окончательно потерял интерес к службе.

Однако внезапно проснувшийся в нем интерес к работе над секретными материалами, к которым он не имел прямого доступа по службе, не остался без внимания военных контрразведчиков. Им стало известно, что этот офицер начал часто появляться в кабинетах оперативного отдела и боевой подготовки, где велась разработка планов боевого применения частей ракетной армии и других документов ограниченного пользования. Информация настораживала…

Все эти факты еще больше усилили подозрения контрразведчиков в отношении Дудника. Их подкрепил поступивший из Управления ФСБ РФ по Калужской области ответ на запрос, направленный ранее в их адрес. Коллеги подтвердили его пребывание в июле — августе 1996 года в городе Кирове, но вместе с тем вскрыли любопытный факт. Дудник не весь срок отпуска находился в Кирове и на непродолжительное время покидал город, чтобы выехать в одну из стран СНГ.

В связи с этим были активизированы оперативно-разыскные мероприятия в отношении Игоря Дудника и его связей. И вскоре техническая служба контрразведки перехватила телефонный разговор Валерия с неизвестным в Оренбурге. Собеседники были предельно осторожны и прибегали к условностям, но, несмотря на это, содержание их беседы не составило тайны для оперативной группы. Контрразведчики с первых слов поняли, что неуловимый «инициативник» наконец-то «засветился» перед ними. Теперь они твердо знали, где его искать, но спустя несколько минут их ожидало жестокое разочарование.

Проверка по адресу в Оренбурге принесла неожиданный результат. Дудник, которого в оперативном штабе уже сочли тем самым объявившимся шпионом, ни к адресу, ни к телефону отношения не имел. В нем проживала гражданка З., в прошлом работавшая в штабе армии. Прошел еще час, и все стало на свои места: было замечено, что из квартиры З. вышел. Игорь Дудник.

Последующий анализ содержания его разговора с Валерием Л. не оставлял у контрразведчиков сомнений в том, что они твердо намерены реализовать свои преступные планы.

Дудник, словно чувствуя, что время безнадежно уходит, всячески торопил Валерия с организацией встречи с американцем. Он настойчиво рвался в отпуск, чтобы поскорее встретиться с представителем иностранной спецслужбы и наконец заполучить вожделенный долларовый куш. Но командование не отпускало. Словно бы случайно на майора одна за другой «посыпались» командировки в дивизии, а оттуда вырваться на встречу с Майклом было невозможно. Сам Валерий периодически названивал американцу, но его телефон не отвечал, и только в начале февраля между ними состоялся долгожданный разговор. В ходе разговора они договорились о конспиративной встрече в Москве.

10 февраля неподалеку от станции метро «Чистые пруды» встреча состоялась. На нее прибыл один Валерий Л. Собеседники заметно нервничали. Несмотря на все красноречие Валерия и его горячие заверения в исключительной ценности предлагавшихся на продажу секретных документов, Майкл вновь высказал сомнение в их подлинности. Американец стал настаивать на непосредственной встрече с источником информации — Игорем Дудником. Валерий, который вел свою игру и взвинтил цену до миллиона долларов, в конце концов вынужден был согласиться.

Но обстоятельства снова оказались выше их сил и сорвали шпионские планы. Дудник днями пропадал на службе, «закрученный» командованием в колесо всевозможных проверок, командно-штабных тренировок, и не мог вырваться на встречу с Майклом в Москву. Неудачи преследовали и Валерия. Магнитная дискета, на которой хранилась секретная информация, вдруг (бывают же такие «случайности»!) пришла в негодность. Ехать к американцу с пустыми руками не следовало, и Дудник, проклиная в душе своего непутевого партнера, принялся втайне от всех изготавливать дубликат. Но то, что он делал это втайне, казалось только ему — теперь ни один шаг Игоря не оставался без внимания военной контрразведки: ее сотрудники скрупулезно фиксировали действия «инициативника» по сбору секретной информации.

Уже заканчивался февраль 1997 года, а заветные 500 тысяч долларов так и оставались для Дудника манящим зеленым миражом. Ему казалось, что находившиеся у него секретные сведения жгли карман, он давил на Валерия и требовал, чтобы тот приехал к нему и забрал дискету с новыми копиями документов для Майкла. Американец в это время находился в

Москве, он с нетерпением ждал обещанные «русскими компаньонами» секретные материалы и торопил Валерия. Наконец тот отправился за дубликатом дискеты в Оренбург.

6 марта, спустя шесть месяцев после начала своего «шпионского предприятия», Игорь Дудник и Валерий Л. встретились вновь. Особой радости эта встреча у них не вызывала, липкий и точащий душу страх, взаимные подозрения в двойной игре не располагали к откровенности. А ведь для того имелись все основания: Валерий, полагавший, что он больше всего рискует в предстоящей «сделке» и поднявший перед Майклом цену за секреты до миллиона долларов, так и не сообщил об этом своему партнеру Возможно, Дудник заподозрил подвох, а потому и не торопился с вопросами, решив задать их в более подходящей обстановке.

До военного городка, располагавшегося на окраине Оренбурга, они добирались окольными путями. По дороге несколько раз меняли маршрут, пересаживались из одного транспорта в другой, пытаясь обнаружить за собой слежку. Но не заметив ничего подозрительного, добрались до военного городка и поднялись в комнату офицерского семейного общежития. Накрытый стол и бутылка водки постепенно растопили лед взаимной настороженности, развязали языки, но жена Дудника не захотела слушать пьяные разговоры и выставила их на улицу…

«Загрузившись» дополнительной порцией спиртного, они отправились на новую квартиру, недавно выделенную командованием армии семье Дудника. В очередной раз «проверившись» перед подъездом, приятели поднялись в квартиру. В нос шибануло запахом краски и обойного клея, под ногами затрещали неплотно подогнанные деревянные половые плитки и захрустели куски штукатурки. Из соседней квартиры через стенку доносился визг дрели и грохот молотка.

Не обращая внимания на эти неудобства, Игорь и Валерий накрыли на ящике «стол», но едва разлили водку по стаканам, как заляпанная известкой электрическая лампочка уныло подмигнула и безнадежно погасла. На лестничной клетке захлопали двери и защелкали переключатели автомата, но свет в квартирах не появился, а разъяренные жильцы принялись костерить электриков, начальника КЭЧ и прочих начальников.

Не желая больше испытывать судьбу, они по предложению Дудника отправились в ближайшее кафе с располагающим к откровениям названием «Уют». Эти метания двух приятелей доставили немало хлопот военным контрразведчикам, и тем не менее им удалось узнать главное: несмотря на все неудачи, Игорь Дудник и Валерий Л. не только не отказались от своих преступных планов, но и намеревались реализовать их в ближайшие дни. В тот вечер основная улика против них — дискета с записанной на нее секретной и совершенно секретной информацией перешла от Дудника к Валерию Л. и была спрятана в обложке фотоальбома. Контрразведчикам удалось выяснить и еще одно немаловажное обстоятельство — майор и на этот раз не собирался встречаться с Майклом. Сославшись на жесткий контроль со стороны своих командиров и невозможность незаметно отлучиться со службы, он «доверил» эту важную часть в разработанной им «операции» Валерию.

Игорь Дудник самонадеянно полагал, что возможные риски в затеянной им опасной шпионской игре полностью исключены. Как ему представлялось, даже в случае захвата Валерия сотрудниками контрразведки их выход на него был маловероятен. Он цинично рассчитывал на то, что Валерий, «тертый на зоне калач», так просто «колоться» не станет и тем более не будет «накручивать» себе срок, втягивая его в шпионскую группу.

Обсудив последние детали плана будущего обогащения и договорившись о долях прибыли, они в приподнятом настроении покинули кафе «Уют» и возвратились домой. На следующее утро Дудник, как обычно, отправился на службу, а Валерий Л., дождавшись вечера, выехал на железно дорожный вокзал.

До отхода поезда оставалось сорок минут. Дудник находился в штабе армии и внешне не проявлял признаков беспокойства. Валерий тем временем проехал мимо остановки «Автовокзал» и теперь держал путь к железнодорожному вокзалу. В оперативной группе перевели дыхание — шпионы-«инициативники» не стали преподносить неожиданных сюрпризов и действовали по обговоренному ими плану.

В 16.35 Валерий вышел на привокзальную площадь, миновал стоянку такси и направился к перрону. Затем он вошел в здание вокзала и поспешил к поезду. Заветная дискета, которая завтра должна была принести ему и Игорю Дуднику сказочное богатство, была спрятана у него на груди. Голову кружили легкий мартовский морозец и фантастические миражи будущей «сладкой» жизни. Он шел и не замечал сутолоки приграничного вокзала, где, казалось, одновременно собралась вся разноликая, разноголосая и пестревшая яркими восточными красками Средняя Азия.

Решительно действуя плечом, Валерий продрался через это человеческое море и вышел на перрон. Вытянувшаяся перед ним зеленая лента поезда терялась в сгущающихся вечерних сумерках. В воздухе витали аппетитные запахи, доносившиеся из вагона-ресторана. Предвкушая шикарный ужин, он потянулся к поручням, и в этот самый миг на его руках защелкнулись наручники.

Спустя несколько часов Игорь Дудник, отказывающийся поверить в провал, казалось бы, столь безукоризненно продуманного им преступного плана, был доставлен в следственное отделение Управления ФСБ России по Оренбургской области. Предъявленные улики — дискета, фотоальбом и признательные, как это называется, показания Валерия Л. не оставляли ему никаких шансов выйти на свободу. Тем не менее он пытался отрицать очевидные факты, так как прекрасно знал меру уголовной ответственности за совершенное преступление. Лишним подтверждением тому служила обнаруженная при обыске в его рабочем сейфе газетная статья «На краю пропасти» о разоблачении сотрудниками Федеральной службой безопасности агента-«инициативника» Марты.

Как и она, Игорь Дудник не удержался на скользком краю пропасти предательства и рухнул на самое ее дно. В течение года следователи Федеральной службы безопасности и Главной военной прокуратуры России с помощью своих зарубежных коллег скрупулезно, факт за фактом собирали и документировали преступную деятельность теперь уже «гражданина Дудника». Сухой язык протоколов бесстрастно фиксировал нравственное падение бывшего майора-ракетчика, изменившего военной присяге и замаравшего честь офицера. Он стал чужим не только для своих сослуживцев, но и в той жизни, что налаживалась в Оренбурге, в России и на его малой родине.

Мотив, подтолкнувший Игоря Дудника на это преступление, мало чем отличался от того, что был у целого ряда других таких же предателей: прежде всего всеми ими двигала корысть. На допросе 13 марта 1997 года на соответствующий вопрос следователя Дудник заявил: «…У меня была только одна цель — получить деньги любой ценой, даже ценой моей жизни».

В последующем, стремясь смягчить наказание и вызвать к себе жалость, он пытался представить себя жертвой обстоятельств и ссылался: «.на нищенское состояние семьи, болезнь ребенка и. настойчивость Валерия».

Но и здесь Дудник покривил душой, так как именно он привлек Валерия к исполнению своего преступного плана, а затем поручил ему исполнение самой опасной его части — продажу секретов.

Окружной военный суд тщательно исследовал все обстоятельства совершенного Игорем Дудником тяжкого преступления «Государственная измена» и 23 марта 1998 года признал его виновным, вынеся суровый, но справедливый приговор — двенадцать лет лишения свободы с содержанием в исправительной колонии строго режима.

Николай АБИН

Несостоявшаяся «Гастроль»

3 августа 2005 года. Время — 10.03. Летний зной уже четвертые сутки немилосердно палил Москву. Крохотный пятачок площади перед Курским вокзалом, зажатый со всех сторон высотками, напоминал раскаленную сковородку. Но

Андрей Думенков не ощущал этого пекла и не слышал гомона людской толпы. Внутри него все дрожало от напряжения и страха. Перед решающей встречей с «хозяином секретов» в нем вновь проснулся ужас, стиснувший в своих когтистых лапах отчаянно трепетавшее сердце.

Постреливая затравленным взглядом по сторонам, Думенков ждал и не мог дождаться, когда же закончит говорить Градов. Обыкновенный полиэтиленовый пакет, с которым тот все никак не решался расстаться, притягивал к себе подобно магниту. В нем находилось то, ради чего Андрей отчаянно рисковал все последние месяцы. Гибкая магнитная дискета с совершенно секретными сведениями о Владимирской ракетной армии и образец специального прибора радиационно-химической разведки должны были обеспечить будущую безбедную жизнь, о которой на каждой встрече ему твердил сотрудник германских спецслужб Бенн Андреас.

Наконец Градов смолк и красноречиво дал понять, что ждет «благодарности» за свою услугу. Думенков торопливо сунул ему пропитавшийся потом ком долларов и схватил пакет. Страх, все это время давивший на него невидимым прессом, исчез, он с облегчением вздохнул и сделал первый шаг — а дальше произошло то, что он десятки раз видел в шпионских фильмах.

Людская река вдруг прихлынула к нему и опрокинула на асфальт. В следующее мгновение свет перед глазами померк, плотная черная маска скользнула по лицу и затянулась тугой петлей на затылке, а на руках защелкнулись наручники. Чьи-то цепкие пальцы сноровисто обшарили ворот рубашки и вывернули карманы. Пресловутой ампулы с ядом и оружия при нем не оказалось: нынешние германские агенты были не чета головорезам из абвера и «Цеппелина»… Но профессионалы из военной контрразведки действовали с подстраховкой, чтобы исключить любые неожиданности со стороны провалившегося шпиона.

Операция по захвату Думенкова с поличным заняла не больше нескольких секунд и привлекла внимание разве что двух-трех вокзальных зевак, изумленными взглядами проводивших обвисшее тряпичной куклой тело, которое на руках группы захвата проплыло в зыбком мареве и исчезло в темном зеве крытого автофургона. Прошла минута, и уже ничто не напоминало о том, что на этом крохотном пятачке привокзальной площади Курского вокзала завершилась еще одна операция военных контрразведчиков по пресечению шпионской деятельности агента иностранной спецслужбы.

Думенкова везли в Лефортовскую тюрьму, где ему предстояло поведать следователям ФСБ России о своем падении и предательстве. О том пути, на который, сам того не подозревая, ступил в далеком 1996 году.

Тот год круто изменил судьбу бывшего пограничника, жителя древнего русского города Костромы Андрея Думенкова, который отправился искать счастья в сытой и благополучной Германии, где жили родственники его жены. Но яркие краски западной жизни при ближайшем рассмотрении оказались всего лишь рекламным фасадом. Здесь он оказался чужим, а с его прошлой специальностью найти высокооплачиваемую работу оказалось не так-то просто, и, чтобы просуществовать, ему пришлось заняться «челночным бизнесом».

Перегон в Россию «серых» иномарок, ввоз лекарственных препаратов и электроники отнимали немало сил, нервов и здоровья, но не принесли Думенкову желанного богатства. Тогда он занялся контрабандой. Гонясь за большими деньгами, пускался во все более рискованные коммерческие операции — и деньги действительно появились. Вот только в душу Андрея вместе с ними пришло какое-то опустошение… Может быть, поэтому от него вскоре ушла жена.

Несколько раз, как казалось тогда Андрею, его спасло от провала на таможне только чудо. Но это действительно казалось: германская контрразведка, а затем и разведка обратили на него пристальное внимание.

Нахрапистый, энергичный и не лишенный авантюризма Думенков, выходец из региона, где находились важнейшие оборонные объекты — дивизия Ракетных войск стратегического назначения, штаб Владимирской ракетной армии, имеющий широкие связи среди бывших и действующих военнослужащих, давно уже привлек к себе внимание спецслужб Германии. Но опытные ловцы «шпионских душ» не спешили выходить на него с вербовочным предложением, терпеливо плетя вокруг липкую паутину. Скрупулезно собирали информацию о его слабостях, давая все глубже увязнуть в трясине контрабандных сделок.

Один из его деловых партнеров Бенн Андреас отличался просто-таки патологической страстью ко всему, что было связано с Советской и Российской армией. Их коммерческие отношения начались с безобидной армейской атрибутики. Думенков заваливал ею щедрого на оплату коллекционера, запросы которого росли с каждой его новой поездкой в Россию. Бенн требовал уже не просто армейские фуражки и шевроны, а кое-что и посущественнее — образцы военных приборов и узлы боевой техники, что начинало попахивать шпионажем. Но Думенков этого не чувствовал и таскал через границу даже такие «сувениры».

Наконец, в германской разведке посчитали, что он созрел для серьезной работы, и стали готовиться к вербовке. По приезду Думенкова из России в феврале 2004 года Бенн пригласил его на деловую беседу. Испытанный деловой партнер, обходительный в манерах и вкрадчивый в речах, Андреас вряд ли мог вызвать у Думенкова какие-либо подозрения. Разговор и на этот раз начался с обсуждения результатов поездки в Кострому. Постепенно, в какой именно момент, он даже не заметил, беседа ушла в сторону от обычных вопросов. Бенна вдруг заинтересовали оборонные предприятия и военные объекты на территории Костромской и Владимирской областей. И чем дальше продолжалась беседа, тем более неуютно чувствовал себя Думенков.

Бенн знал о нем буквально все, и это вначале обескуражило, а затем напугало его. И когда собеседник недвусмысленно намекнул на серьезные нелады с германским законом, Думенков окончательно «поплыл». Западня, подстроенная германскими спецслужбами, захлопнулась. Загнав его в угол, Бенн приоткрыл лазейку, предложив заняться более серьезным «бизнесом»: сбором секретной информации о новейших российских разработках в области вооружений.

В первые минуты Думенков растерялся — бывший пограничник, он еще не забыл что такое шпионаж, чем это грозит, и попытался отказаться. Но очередное упоминание Бенна о занятии контрабандой сделало его сговорчивее, а обещание щедрого вознаграждения окончательно пересилило все страхи. Он дал согласие на сотрудничество с германской разведкой.

После короткого «шпионского ликбеза» весной 2004 года Думенков возвращается в Кострому и приступает к выполнению задания. Он предпринимает настойчивые попытки восстановить прошлые и ищет новые связи среди военнослужащих, в разговорах исподволь прощупывает их настроения, расспрашивает о службе и намекает на возможность «хорошо подзаработать». Тем, кто проявил интерес к «перспективному бизнесу», он по секрету сообщает о своих «крутых» связях в Германии, о кругах, которые заинтересованы в получении информации о новейших военных разработках и готовы за них щедро платить.

Эта его активность не осталась без внимания военных контрразведчиков. В управление ФСБ России по Владимирской ракетной армии и отдел военной контрразведки по Костромской ракетной дивизии поступают одна за другой оперативные информации о подходах Думенкова к военнослужащим и попытках добыть через них секретные данные.

Самоуверенность и нахрапистость в его действиях первоначально смутили военных контрразведчиков. Они не предполагали, что агент иностранных спецслужб может действовать так бесцеремонно, и полагали, что его знакомые просто принимали хвастливую болтовню за чистую монету…

В декабре 2004 года, во время очередной встречи со своим старым приятелем Беловым, Думенков прямо попросил за солидное материальное вознаграждение оказать ему помощь в поиске и приобретении документальных материалов военного характера, в том числе составляющих государственную тайну. В подтверждение серьезности своих намерений он сослался на наличие надежных связей в спецслужбах Германии. Имен и фамилий не назвал, но намекнул, что за будущую «работу» ему обещана крупная сумма денег. Наряду с Беловым в том же духе Думенков пытался обработать еще нескольких своих знакомых.

Такая его активность и агрессивность создавали реальные угрозы утечки секретной информации к иностранной спецслужбе и вынуждали контрразведчиков действовать на упреждение. Необходимо было не только сорвать эти планы, но и не допустить втягивания российских граждан в шпионскую деятельность Думенкова, а в идеальном случае — навязать ему свою игру и через него подбросить дезинформацию.

В этой связи по предложению руководства УФСБ России по Владимирской ракетной армии, после согласования со Следственным управления и Департаментом военной контрразведки ФСБ России было принято решение, которым в целях нейтрализации шпионской деятельности Думенкова предусматривалось осуществить комплекс оперативных и предупредительных мер, направленных на обеспечение сохранности государственных секретов, ограждение российских граждан от вербовочных подходов спецслужб Германии и компрометацию их недружественных действий на территории России.

Важное место в реализации данного замысла отводилось человеку, который бы решился исполнить рискованную и сложную роль агента Думенкова, чтобы не только выяснить его планы, но и не допустить их осуществления. К счастью, военным контрразведчикам не пришлось долго искать таких помощников: Белов, а затем и бывшие офицеры штаба Владимирской ракетной армии Лазарев и Градов, которых Думенков рассчитывал склонить к сбору секретной информации, Родиной не торговали и сразу же обратились в органы безопасности.

С того момента вся преступная деятельность Думенкова находилась под пристальным вниманием контрразведчиков. А он, несмотря на дружеские предупреждения Белова и Лазарева об опасности подобных действий и их уголовной наказуемости, продолжал настойчивые поиски источников секретной информации.

12 января 2005 года, находясь на лечении в 1-й городской больнице Костромы, Думенков пригласил к себе Лазарева и вновь предложил ему за денежное вознаграждение собрать данные по широкому перечню вопросов, касающихся радиоэлектронных систем обнаружения ракетного удара, локации низколетящих объектов и других элементов обороны российских Вооруженных сил. В той же беседе он впервые признался, что действует по заданию сотрудника германской разведки Бенна Андреаса.

После этого признания для военных контрразведчиков окончательно прояснилась «шпионская цепочка», и они решили завязать со спецслужбами Германии оперативную игру.

31 января его настойчивые попытки наконец-то увенчались успехом, да еще каким: он получил от Лазарева дискету с «совершенно секретными» материалами — оглавление к Техническому описанию пусковой установки ракетного комплекса «Тополь». Это была серьезная наживка для любой спецслужбы, и военные контрразведчики полагали, что германская разведка на нее обязательно «клюнет».

Предвкушение солидного денежного куша, обещанного Бенном, еще больше разжигает аппетит, и Думенков, несмотря на то что полученные им «секреты» жгут карман, задерживается в Костроме, с нетерпением ожидая встречи с другой своей связью — Градовым. Через него он рассчитывал получить ни много ни мало «Техническое описание станции засечки ядерных взрывов».

Наконец, наступает 18 февраля, и Думенков выезжает в Москву, где на станции метро «Октябрьская» проводит конспиративную встречу с Градовым, передавшим ему электронную версию «Техописания». Теперь Думенкову было что доложить Бенну и наконец-то получить долгожданный «гонорар».

Он спешит в Германию, благополучно пересекает границу, добирается до города Йена и оттуда выходит на связь с Бенном. Но тот не рвется на явку с агентом и держит паузу, чтобы проверить, чем он «дышит» по возвращении из России. Через несколько дней, после завершения проверки Бенн назначает

Думенкову встречу в пригороде города Кассель, в заштатной закусочной на пересечении 7-го и 44-го автобанов.

Началась она с постного бюргерского обеда, во время которого Думенков доложил о выполнении задания и передал Бенну привезенные «секретные» материалы. Но долгожданный «золотой дождь» на него не пролился. Германская разведка раскошелиться не спешила. Сославшись на необходимость консультации по содержанию материалов со специалистами, Бенн перевел разговор на новое задание и предложил Думенкову добыть образцы новейших российских приборов радиационной и химической разведки.

Тому ничего не оставалось, как, скрипя зубами, взяться за выполнение нового задания. Он снова отправляется в Россию и пытается получить эти приборы через Градова и Лазарева. Но контрразведчики не спешат снабжать его новой «дезой», рассчитывая выяснить, что же еще интересует германскую разведку. Расчет оправдался.

В начале апреля Бенн инициативно выходит на Думенкова и поручает ему собрать информацию, относящуюся к новейшим российским ракетным комплексам, а также организовать поездку в Германию Лазарева.

Видимо, в германской разведке высоко оценили доставленные Думенковым материалы. Разработанные российскими контрразведчиками документы не вызвали и тени сомнения, а поведение вербовщиков Думенкова не породило подозрений в том, что они правильно оценивают ситуацию. В оперативных планах германской разведки, видимо, уже вырисовывалась широко разветвленная и хорошо законспирированная резидентская сеть в России. Следующим кандидатом в нее Бенну представлялся перспективный информационный источник Лазарев.

С этого момента операция военных контрразведчиков вышла на новый уровень. Многое, если не все, зависело от надежности, смелости и находчивости Лазарева. Его готовность и желание помочь в изобличении агента германских спецслужб не вызывали ни малейшего сомнения, но эмоции и чувства не так-то легко спрятать от психологов чужих спецслужб, а тем более на «детекторе лжи». Но пять лет учебы в военном училище и годы службы в войсках закалили характер Лазарева, и это подтвердили результаты проверки, проведенной контрразведчиками. Они говорили о том, что в сложных ситуациях он не растеряется.

8 июля 2005 года Лазарев и Думенков выехали в Германию. Спустя три дня вблизи города Кассель, в местечке Потенсдорф, Думенков организовал встречу с Бенном. Как и прошлый раз, она проходила в закусочной. Уже начало разговора показало Лазареву, что Думенков сообщил о нем — кандидате в агентурную сеть германской спецслужбы — все, что знал. Прощупав его наводящими вопросами, Бенн перешел к делу.

Встреча заняла больше часа и закончилась тем, что Думенков передал Бенну распечатки из «совершенно секретного» Технического описания ракетного комплекса «Тополь», но денег за них так и не получил. Тот вновь, сославшись на необходимость изучения материалов специалистами, предложил провести оплату на следующей встрече.

Очередную явку Бенн назначил на 16 июля в закусочной в пригороде города Кассель. За эти дни в германской разведке проанализировали представленные Думенковым материалы, а также результаты беседы и наблюдения за Лазаревым и, видимо, пришли к положительному заключению. Лишним подтверждением тому служили три тысячи евро, полученные Думенковым от Бенна, и его очередное задание — добыть секретные материалы по новейшей российской ракете.

22 июля Думенков и Лазарев возвратились в Кострому. Думенков горел желанием поскорее добыть важнейшие секреты, которые сулят десятки тысяч евро, и начал активно задействовать все свои связи. В этих условиях оперативная игра военных контрразведчиков со спецслужбами Германии приобретала все более рискованный характер как для ее непосредственных исполнителей Белова, Градова и Лазарева, так и для сохранности реальных, а не мнимых секретов. В этой связи в Центре, на Лубянке, и в руководстве оперативного штаба склонились к необходимости завершения операции и реализации материалов путем захвата Думенкова с поличным.

В течение года шло следствие, в ходе которого скрупулезно исследовались обстоятельства, которые привели Думенкова на скамью подсудимых. Окончательную точку в уголовном деле поставил 23 августа 2006 года Московский городской суд. Он признал его виновным в совершении преступления, предусмотренного статьей 275 Уголовного кодекса России, и назначил наказание в виде 12 лет лишения свободы. Верховный суд России кассационную жалобу Думенкова и его адвоката оставил без удовлетворения.

Николай АБИН

Шведский узел

Свинцовая балтийская волна монотонно била в поблескивавший свежей краской борт минного заградителя военно-морских сил Швеции «Визборг». 25 июля 1996 года он прибыл в порт Калининграда в составе группы кораблей ВМС Швеции с дружеским визитом. Оживленная суета царила на его палубах — калининградцы и моряки Балтийского флота с интересом рассматривали вооружение судна, знакомились с бытом экипажа, разговаривали с гостями.

Все семь дней на борту «Визборга» находился капитан 3-го ранга Сергей Величко, офицер с корабля «Пеленгатор» Балтийского флота. Он, выполняя обязанности переводчика, должен был, не нарушая законов другого государства, добывать интересующую штаб флота информацию.

В те дни Величко, как никогда ранее, настойчиво и целеустремленно «работал» над выполнением задачи. При этом он преследовал совершенно иную цель, чем та, которая определялась его функциональными обязанностями, и эту цель никак нельзя было совместить с честью морского офицера. 30 июля 1996 года на прокаленной жгучим летним солнцем палубе «Визборга» им был совершен позорный для военнослужащего шаг — капитан 3-го ранга нарушил воинскую присягу и стал на путь государственной измены. Этот его выбор носил осознанный и продуманный характер.

А перед тем, в течение последних нескольких месяцев, в семье Величко велись острые разговоры о целесообразности и перспективах его дальнейшей службы на флоте. Офицер полагал, что командование недооценивает его способности, придерживает на должности и незаслуженно продвигает вверх по служебной лестнице других, менее одаренных. В нем накапливались обида и злость, на почве которых формировалось намерение уволиться со службы и уехать жить за границу. Но Величко понимал, что начинать жизнь на чужбине «без гроша в кармане» — значит обречь себя и семью на новые трудности. Он трезво оценивал свои мизерные шансы на успех и не находил реальных путей к быстрому материальному благополучию ни в Германии, ни в Швеции.

Вместе с тем новая жизнь с ее роскошными иномарками, суперсовременными офисами и особняками «новых русских», что начиналась сразу же за воротами военно-морской базы, еще больше разжигала в нем жажду к наживе. Жажда эта оказалась настолько сильна, что переборола в нем инстинкт самосохранения, и Величко решил заработать на том, что государство доверило ему оберегать, — на военной тайне.

В тот жаркий июльский день капитан 3-го ранга после долгого и тщательного изучения членов экипажа «Визборга» остановил свой выбор на одном из переводчиков по имени Петер. Ряд признаков в его поведении и действиях убедил Величко в том, что тот связан со спецслужбами. Воспользовавшись благоприятным моментом, он «раскрылся» перед Петером, сообщил о намерении выехать за границу и высказал просьбу о «трудоустройстве».

Петер Йонсон — в своих расчетах Величко не ошибся — оценил перспективы будущего агента, не стал спешить с вербовочным предложением, но пообещал свое содействие. В заключение короткого разговора они договорились использовать для связи между собой классический «шпионский вариант»: абонентский ящик на главпочтамте Калининграда. А чтобы переписка не привлекла внимания контрразведки, Величко предложил задействовать в качестве прикрытия собственную жену. Она — переводчица с немецкого языка, и потому, по его мнению, переписка от ее имени могла отвести от него возможные подозрения.

После отплытия «Визборга» Величко, хорошо зная, что его беседы с иностранцами не останутся без внимания военной контрразведки, поспешил сообщить ее сотрудникам о контактах со шведскими моряками. Он дал весомые «наводки» на военно-морского атташе Швеции в России Томаса Хассельберга и нескольких переводчиков и лишь вскользь упомянул о Петере Йонсоне. Возвратившись на родной корабль, Величко стал ждать ответа от иностранной разведки.

Но время шло, а она хранила молчание. Лишь в середине января 1997 года на абонентский ящик в Калининграде пришло письмо с предложением о проведении конспиративной встречи в Вильнюсе. Будущий агент выехал на явку, но она не состоялась. Шведы, опасаясь возможной «подставы» российской контрразведки, осуществляли проверку Величко и продолжали «подогревать» шпионские аппетиты новыми письмами.

Его первый контакт с сотрудником разведки состоялся на территории Литвы только в ноябре 1997 года. После получения обусловленного письма он 20 ноября взял в строевой части свой загранпаспорт и отпускной билет для поездки в Литву, мотивировав ее тем же, что и большинство сослуживцев, — необходимостью покупок на вильнюсском вещевом рынке.

22 ноября поездом Величко прибыл в Вильнюс. В зале ожидания вокзала состоялась встреча с очередным «Петером», как представился ему сотрудник разведки. В качестве пароля он передал офицеру привет от первого «Петера» — переводчика с корабля «Визборг» и предложил продолжить беседу на «интересующую тему» в более располагающей обстановке. Величко недолго колебался и двинулся вслед за «Петером».

Спустя несколько минут на тихой и уютной вильнюсской улочке с поэтическим название Театро в доме № 11 на конспиративной квартире в течение двух часов шел вполне прозаический разговор. «Петер» провел подробный разведопрос Величко по вопросам, характеризующим структуру и состояние боеготовности российского Балтфлота. В качестве вознаграждения за этот «шпионский труд» капитан 3-го ранга получил три тысячи долларов и пятьдесят литовских лит. В заключение явки разведчик дал ему номер телефона в Стокгольме для экстренной связи и отработал задание по сбору секретной информации о Балтийском флоте. Очередную встречу они договорились провести через три месяца в Вильнюсе.

Расставшись с «Петером», Величко решил провести на «широкую ногу» оставшееся до отъезда домой время и зашел в ресторан гостиницы «Литва». Скучать ему не пришлось — вскоре свободное место за его столиком заняла привлекательная девушка по имени Моника. В легком и непринужденном разговоре с ней незаметно пролетело несколько часов, и, чтобы не опоздать на поезд, Величко пришлось вызывать такси. При следующих своих приездах в Вильнюс он после явки с «Петером» каждый раз встречался с ней и, видимо, не жалел о проведенном времени и потраченных «шпионских гонорарах». Ну а шведская разведка не только экономила таким образом свои средства, но и получала через Монику немало полезной информации о своем агенте.

Подогретый первым успехом в шпионском деле, Величко, возвратившись в Калининград, активно берется за выполнение задания. Пользуясь своим служебным положением, он получает секретные документы и скрытно делает из них выписки. У ничего не подозревавших сослуживцев он берет материалы, имевшие строго конфиденциальный характер, и копирует их.

Наступил февраль, а вместе с ним и время очередной встречи с сотрудником разведки. Как и предыдущая, она должна была состояться в Вильнюсе. 28-го числа в 12 часов Величко прибыл на обговоренное место, но на явку никто не пришел. Тогда он направил на известный адрес в Стокгольме сигнальную открытку и возвратился домой, в Балтийск.

Прошло несколько месяцев, а «Петер» продолжал хранить молчание. Терпение у Величко иссякло и, пренебрегая полученным инструктажем, в мае он направляет из Калининграда очередное письмо с предложением о встрече в

Вильнюсе — в середине июля. Вскоре от «Петера» поступил ответ с предложением перенести встречу на сентябрь. Величко его принимает и посылает в Литву жену, которая по пути следования в разных местах опускает два письма. В них он в обусловленной форме извещает «Петера» о своей готовности к встрече 12 сентября.

Наступившее лето для Величко не принесло радости. Его расчеты на то, что удастся собрать новые секретные данные по Балтийскому флоту и получить доступ к особо охраняемым сведениям, не оправдались. Командование не посчитало нужным продлевать с ним контракт, и он был уволен. Его попытка устроиться на гражданскую должность в качестве референта в штаб Балтфлота, как ему «рекомендовали», оказалось безрезультатной. Свободных вакансий в информационном центре, куда он так стремился, для него не нашлось.

Подошла осень. Поиздержавшийся Величко с нетерпением ожидал встречи с «Петером», надеясь пополнить оскудевший денежный запас…

День 11 сентября мало чем отличался от многих других. Как обычно, он сел в вагон следовавшего в Вильнюс поезда, но на границе с Литвой ему пришлось пережить не одну тревожную минуту — российский пограничный и таможенный наряд как никогда тщательно проверял вещи и документы пассажиров. Промелькнувшее у Величко подозрение о том, что контрразведка ведет охоту на него, так и осталось подозрением. Проверка благополучно завершилась, он перевел дыхание и с радость подумал о том, что поступил благоразумно, не взяв на встречу собранные секретные материалы.

Ну а потом в течение трех суток, начиная с 12 сентября, на конспиративной квартире в доме № 2 по улице Аусрос Варту «Петер» и еще два разведчика подвергли Величко долгому и изнурительному опросу, полностью «выпотрошив» его. Шведы интересовались деятельностью разведподразделений Балтийского флота, их кадровым составом, строительством подводных лодок на верфях Санкт-Петербурга, организацией системы армейской связи и многими другими военными и политическими проблемами этого региона.

В один из дней разговор Величко с разведчиками непрерывно продолжался свыше шести часов. Собеседники были щедры на обещания и не жалели ароматного, отменно приготовленного кофе. Но после нескольких чашек Величко почувствовал легкое недомогание… Когда через сутки он вернулся домой, жена и сын обратили внимание на его странное состояние и не могли найти тому объяснения.

Причина была проста: шведам, вероятно, надоела игра агента, когда он порциями выдавал секретную информацию в расчете получить денежный куш побольше. Кроме того, увольнение Величко в запас и его безуспешная попытка устроиться на работу в штаб флота ставили под сомнение перспективу его дальнейшего использования. Поэтому «Петер» спешил «скачать» с него всю информацию, и не исключено, что прибегнул к психотропным средствам.

Завершилась эта последняя явка вручением Величко очередного причитающегося «шпионского гонорара» — 3 тысяч долларов и трехсот литовских лат. В качестве нового задания ему было поручено продолжить сбор секретных сведений и вновь попытаться трудоустроиться в штаб Балтийского флота. После явки он не спешил домой и отправился «разрядиться» к Монике, которой потом оставил на хранение 1500 долларов.

Возвратившись в Балтийск, Величко продолжил заниматься шпионской деятельностью. В октябре он предпринял очередную безуспешную попытку устроиться на работу в штаб Балтфлота. Потеряв надежду получить доступ к реальному источнику информации, он отчаянно изыскивал любые способы ее получения — вплоть до того, что собирал экземпляры флотской газеты «Страж Балтики», «выжимая» из них все возможное, чтобы получить от нещедрых шведских хозяев очередную долларовую подачку. Проснувшаяся в нем жажда наживы оказалась настолько велика, что, забыв про отеческие чувства, Величко использовал для сбора сведений своего сына — записанный им на четырех видеокассетах материал о режимных объектах в Балтийске и военно-морской базе папаша в планировал передать за кордон.

Наступил 1999 год. К этому времени Величко приготовил для передачи очередной блок информации, который включала в себя выполненные им ранее выписки из секретных сводок штаба Балтфлота, видеокассету с подбором материалов о боевой подготовке частей, несколько газет «Страж Балтики» со статьями по военно-политической тематике.

5 февраля 1999 года он отправился в Вильнюс на очередную явку с «Петером». На этот раз Величко решил взять с собой документальное подтверждение своей работы: в оборудованном им тайнике хранился конспект секретной сводки и черновой вариант секретного информационного донесения штаба флота, видеокассета и «Страж Балтики».

Он не спеша шел к поезду, не подозревая, что это его последние минуты на свободе. Уже в течение нескольких месяцев военные контрразведчики контролировали каждый шаг изменника и кропотливо собирали доказательства его преступной деятельности и связи с иностранной разведкой. На этот раз у Величко не было шансов избежать расплаты за шпионаж — находившиеся при нем улики выдавали его с головой.

До отхода поезда оставалось всего несколько минут, Величко вошел в здание железнодорожного вокзала, и в этот момент оперативная группа захвата замкнула вокруг него кольцо…

Николай АБИН

На крючке у «дяди Вани»

Дальний Восток, некогда заповедный и закрытый для иностранцев регион России, в начале 90-х годов прошлого века широко распахнулся навстречу всему остальному миру. И десятки, сотни тысяч российских, китайских, корейских и японских туристов и бизнесменов, а также неисчислимые армии «челноков» хлынули через границу, которая в те годы и в самом начале третьего тысячелетия напоминала собой торговый ряд. В бойкую приграничную торговлю втягивались целыми семьями, поселками и городами. На продажу шло все — знаменитая черная икра, армейские сапоги и шинели. Мастеровитые китайцы и корейцы быстро перекраивали «хромачи» на кожаные куртки, шинели — на теплые «душегрейки», а затем заваливали ими оптовые российские рынки.

В этой мутной «торговой воде» активно ловили «рыбку» и иностранные спецслужбы. В первую очередь их интересовали те, кто имел доступ к российским оборонным секретам и боевой технике, а потому бывшие военные и их близкие, занявшиеся торговлей, были чуть ли не обречены попасть под прицел какой-нибудь разведки. Не стали исключением и жители Владивостока А. Белошапкин и В. Попов, часто выезжавшие за границу по коммерческим делам.

Оборотистые и хваткие, не брезгующие мелкой контрабандой, А. Белошапкин и В. Попов еще в 1999 году привлекли внимание иностранной спецслужбы. После изучения через партнеров-коммерсантов их во время очередного приезда — а это был уже 2000 год — пригласили на деловую беседу в уютный национальный ресторанчик в «русском квартале». В нем бывалых бизнесменов удивили не столько ставшая уже привычной местная экзотика и щедро накрытый стол, сколько таинственность, с которой была обставлена встреча, а затем и внезапно появившийся новый «деловой партнер». Добротный европейский костюм и обходительные манеры «дяди Вани», как он себя представил, не могли не вызвать у Белошапкина и Попова тревожных ощущений. Особый запах, который не в состоянии был перебить даже дорогой одеколон, — запах «полицейской ищейки» тревожил их, и вскоре они убедились в обоснованности своих опасений. После дежурного обмена любезностями «дядя Ваня» уверенно переключил беседу на себя и сразу перешел к делу. Но Белошапкин и Попов услышали от него совсем не то, на что рассчитывали, — он сразил будущих «компаньонов» поразительной осведомленностью не только в их коммерческих делах, но и в личной жизни, где оба они выглядели далеко не ангелами.

Такой оборот разговора обескуражил приятелей, а «дядя Ваня», не давая им опомниться, прямо предложил сотрудничество с одной, скажем так, иностранной военной разведкой, пообещав взамен содействие в решении всех деловых вопросов и отдельное вознаграждение за выполнение заданий. Ответа на свое предложение ему не пришлось долго ждать. В иностранной спецслужбе заранее хорошо просчитали реакцию будущих агентов, а хитро расставленные вокруг них ловушки из компромата гарантировали успех вербовки.

Белошапкин и Попов, давно уже не брезговавшие ничем и припертые компроматом к стенке, без больших угрызений совести согласились на сотрудничество с иностранной разведкой. После вербовки «дядя Ваня» подробно опросил их о связях в российских госучреждениях и воинских частях. В первую очередь его интересовали те из знакомых «деловых партнеров», которые имели доступ к оборонным секретам или служили в частях Дальневосточного военного округа и Тихоокеанского военного флота. В заключение он провел инструктаж по мерам конспирации при сборе секретной информации и обговорил способы связи.

Во Владивосток новоиспеченные агенты А Белошапкин и В. Попов возвратились с конкретным заданием — через своих знакомых из числа уволенных в запас и действующих военнослужащих добывать секретную документацию и образцы российской военной техники. В первые дни страх удерживал их от совершения преступных деяний, но вскоре он прошел, и новоявленные «джеймсы бонды» приступили к выполнению задания.

Долго искать помощников для сбора сведений, составляющих государственную и служебную тайну, им не пришлось. К сожалению, дух стяжательства и наживы, который в те годы буквально витал в воздухе, заразил и ряд военнослужащих, которые в нашем Отечестве давно уже не считаются людьми состоятельными. Поэтому предложение В. Попова собрать за денежное вознаграждение секретные материалы и добыть некоторые образцы военной техники особенно не смутило офицеров авиационно-технической базы в поселке Угловое Приморского края капитана И. Лукина и майора А. Артюхова.

Не остановило их даже признание Попова в том, что делает он это по заданию иностранной разведки.

Несколько тысяч долларов заставили Лукина и Артюхова забыть о присяге, пересилили страх неминуемой расплаты за предательство. Используя возможности по службе, они сняли копии с ряда документов, регламентирующих тактику боевого применения авиационных подразделений, и передали их А. Белошапкину и В. Попову. Вскоре этот источник информации ими был исчерпан, и тогда И. Лукин и А. Артюхов привлекли к сбору материалов сослуживцев А Роека, Р Гусейнова и В. Ковалева.

Те, не вдаваясь в причины столь странного интереса однополчан и совершенно не задумываясь о последствиях, выполняли их поручения за подачки в двести-триста долларов. Пользуясь ослаблением контроля со стороны ответственных должностных лиц, они скрытно снимали копии секретных документов, похищали элементы и узлы боевой техники, а затем передавали их Лукину и Артюхову.

Старшего лейтенанта Гусейнова не остановило даже признание Белошапкина и Лукина в том, что сбор секретных материалов ведется ими в интересах иностранной спецслужбы. Замаячивший перед ним «долларовый источник» оказался сильнее понятий долга и чести, а также инстинкта самосохранения. Летом 2001 года, пользуясь служебным положением, Гусейнов проник в специальное хранилище, похитил один из агрегатов самолета, скрытно вывез его за территорию части и продал Белошапкину и Лукину за 3000 долларов.

В погоне за наживой не отставал от Гусейнова и И. Лукин с компанией других «сборщиков секретных материалов» — А. Роеком и В. Ковалевым. В течение лета, пользуясь доверием сослуживцев и недостатками в системе режимных мер, они сумели снять ряд копий с боевых и эксплуатационных авиационных документов и пополнить ими «шпионский багаж» Белошапкина и Попова.

Организовав «работу группы Лукина», в которой тот играл роль координатора «сборщиков информации», а Артюхов контролировал исполнение «заказов», Белошапкин и Попов принялись создавать аналогичную сеть «поставщиков» секретных материалов и элементов боевой техники во Владивостоке.

Первыми кандидатами в нее стали офицеры запаса Д. Теплов и И. Колесников. Перебивавшиеся случайными заработками, они не долго колебались и приняли предложение А. Белошапкина и В. Попова раздобыть за денежное вознаграждение противотанковые управляемые реактивные снаряды. Но сделать это было не так-то просто — после увольнения в запас доступ на территорию части, а тем более на артиллерийские склады им был закрыт. Поэтому они принялись искать подходы через бывших сослуживцев, и один такой нашелся — им оказался капитан А. Шигин. Деньги сделали свое: с помощью Шигина Теплов и Колесников добыли целых три комплекта снарядов, которые затем и продали Белошапкину и Попову.

К тому времени и «группа Лукина» сумела раздобыть ряд образцов боевой техники, в частности насос-регулятор и газотурбинный двигатель к самолету Су-27. С этим А. Белошапкину и В. Попову уже можно было отправляться к «дяде Ване» и требовать от него причитающийся «шпионский гонорар». Через свои коррупционные связи в таможне они контрабандным путем переправили за границу некоторые образцы авиационного и артиллерийского вооружения, секретные материалы, а вслед за ними выехали сами.

В иностранной спецслужбе были довольны работой своих агентов: шпионская сеть крепла, а вместе с ней возрастал и объем поступающего материала. Нелегальный канал поставки деталей и узлов боевой техники тоже действовал бесперебойно. Поэтому встреча А. Белошапкина и В. Попова с «дядей Ваней» началась с получения щедрого денежного вознаграждение и закончилась, разумеется, новым задание. На этот раз иностранную разведку интересовали не просто узлы и детали, а целые образцы военной техники и боевые документы, касающиеся применения авиационных подразделений.

Шальные деньги, растущее чувство самоуверенности и безнаказанности все больше подогревали аппетиты подельников и заставляли активизировать остальных членов преступной группы. К возвращению Белошапкина и Попова из-за границы Лукин и Артюхов подготовили очередной набор копий секретных документов, а также узлов и элементов военного авиационного вооружения. Не отставали от них Теплов и Колесников. Через бывшего сослуживца они смогли получить три издания, содержащие сведения секретного характера, и скопировать их.

К концу мая 2002 года А. Белошапкину, выполнявшему роль резидента шпионской сети, вновь было о чем доложить «дяде Ване». Тот торопил с поставкой и пообещал еще более щедрое вознаграждение.

7 июня Белошапкин вместе с Поповым выехали на Гродековскую таможню, чтобы решить вопрос с перемещением очередной партии контрабандного груза через границу. Там они, встретившись с сотрудником таможни Н. Голышевым и бывшим работником Уссурийского локомотивного депо В. Онищенко, быстро обо всем договорились. Собеседники не стали вникать в то, какой именно товар предстояло переправить за границу, — все вопросы сняли деньги.

Передав им упакованные в мешки ПТУРСы и газотурбинный двигатель с агрегатом зажигания, А. Белошапкин возвратился во Владивосток. А в действие пришла вся «контрабандистская цепочка». Пользуясь служебным положением, Голышев и Онищенко склонили к участию в контрабанде машинистов тепловоза Е. Никейцева и В. Бакуту — деньги и тут пересилили страх наказания и сделали свое.

Но Белошапкин не торопился давать команду на перемещение контрабандного груза за границу. Он с нетерпением ждал результатов работы «группы Лукина». Ей предстояло выполнить еще одну непростую задачу: обеспечить «особый заказ» для «дяди Вани». В частности, на последней встрече с А. Белошапкиным и В. Поповым тот поручил им добыть информацию, составляющую государственную тайну, по особому перечню из 17 пунктов.

Ни они сами, ни их подельники Лукин и Артюхов доступа к такого рода материалам не имели, но тот баснословный куш, что пообещал «дядя Ваня», заставлял забыть об осторожности и в погоне за заветными долларами делать все возможное и невозможное, только бы заполучить секреты.

Между тем — чего Белошапкин и Попов ну никак не подозревали — активность этих агентов иностранной разведки не осталась без внимания контрразведчиков управлений ФСБ по Дальневосточному военному кругу, Тихоокеанскому флоту и Приморскому краю. Объединив имеющиеся оперативные и оперативно-технические силы и средства, сотрудники Федеральной службы безопасности взяли под плотный контроль не только Лукина, Артюхова, Белошапкина и Попова, но и их знакомых из числа военнослужащих-секретоносителей, и результаты не замедлили сказаться. Одна за другой к контрразведчикам стала поступать оперативная информация о попытках получения агентами и их связниками секретных материалов и образцов военной техники.

Обращение А. Артюхова к прапорщику Н. Горных, имевшему допуск к совершенно секретным документам, также не осталось без внимания контрразведчиков. Не называя имени заказчика, Артюхов предложил прапорщику изготовить ксерокопии с отдельных статей боевого устава авиации и инструкций по тактике действий истребительной авиации, а также ряда других материалов военного характера по цене триста долларов за каждый пункт. Пунктов набралось целых 17 — тех самых, что так интересовали «дядю Ваню». Разумеется, Горных не знал, кого так заинтересовали уставы, но зато хорошо помнил меру ответственности и наказания за разглашение сведений, составляющих государственную тайну, а потому отказался. Тем не менее Артюхов не успокоился и вскоре снова принялся обрабатывать прапорщика, обещая дополнительное вознаграждение, когда эти материалы «попадут к серьезным ребятам, которые работают на заграницу».

Содержание этих и ряда других бесед, что вел с сослуживцами Артюхов, уже не составляло тайны для контрразведчиков, но настойчивость, с какой он добивался свой цели, потребовала от них принятия упреждающих мер. Наблюдать за тем, как в шпионскую деятельность втягиваются все новые и новые лица, а для государственных секретов возникает реальная угроза утечки к иностранной спецслужбе, они дальше не могли. Нельзя было допустить, чтобы на преступный путь встал еще один военнослужащий — Н. Горных.

Его поведение во время беседы с Артюховым и положительные характеристики по службе позволяли военным контрразведчикам надеяться, что прапорщик не поддастся этому нажиму и, более того, сможет помочь им в осуществлении задуманной острой оперативной комбинации. Ее замысел состоял в том, чтобы не допустить получение А. Артюховым подлинных секретных материалов, а вместо них вручить ему муляж. Из двух кандидатов на эту непростую роль контрразведчики выбрали Н. Горных и не ошиблись: эту роль он сыграл безукоризненно.

12 июня 2002 года А. Артюхов наконец-то получил то, что так настойчиво требовал от своих агентов «дядя Ваня». В тот же день он отвез копии «секретных документов» А. Белошапкину и В. Попову, которые уже, как говорится, сидели на чемоданах, так как 13 июня их ждал за границей «дядя Ваня». Но ни они, ни сам Артюхов не догадывались, что в их руках сейчас не «будущее состояние», а всего лишь мастерски выполненный муляж.

Опасаясь самостоятельно везти столь «взрывоопасный» груз через границу, Белошапкин и Попов решили отправить его по уже проверенному каналу и вручили материалы В. Онищенко, после чего, уверенные в успехе, налегке поехали на встречу с «дядей Ваней». Онищенко же, дождавшись, когда на смену заступит локомотивная бригада Е. Никейцева и В. Бакуты, в ночь с 15 на 16 июня передал им эту «посылку», а вместе с ней газотурбинный двигатель и три противотанковых управляемых реактивных снаряда.

17 июня 2002 года складывалось напряженным по обе стороны границы. В оперативном штабе операции с раннего утра не затихали телефоны. Разведчики наружного наблюдения докладывали обо всех перемещениях участников преступной группы — основное их внимание было приковано к Е. Никейцеву и В. Бакуте. Машинисты вели себя спокойно: уверенно заняли места в кабине локомотива, и поезд медленно покатил к границе. Привычная рутинная проверка таможенников и пограничников их не насторожила, но когда досмотр начался повторно, они занервничали и попытались избавиться от опасного груза — мешков с боеприпасами и военно-техническим имуществом. Однако это уже не спасло ни их, ни остальных членов преступной группы Белошапкина.

В ходе досмотра оперативно-следственная группа обнаружила в кабине локомотива тайник, а в нем — «посылку» с копиями реальных секретных документов и муляжом. Прошло еще несколько минут, и вблизи железнодорожного полотна был найден мешок, в котором оказались боеприпасы и узлы авиационной техники. Под давлением неопровержимых доказательств Никейцев и Бакута начали давать показания, и — звено за звеном — шпионская сеть стала рассыпаться.

19 июня, не дождавшись «груза», встревоженные Белошапкин и Попов решили вернуться. При въезде на территорию России их задержали. 23 июня были заключены под стражу Колесников и Теплов.

В процессе последующего расследования уголовного дела нашли документальное подтверждение данные контрразведчиков о проведении А. Белошапкиным, В. Поповым, И. Лукиным, А. Артюховым и их подручными шпионской деятельности по заданию иностранной военной разведки. Шаг за шагом следователи скрупулезно исследовали все обстоятельства совершенного преступления. Несмотря на отчаянные попытки обелить себя, Белошапкину и Попову это не удалось: откровенные показания остальных участников созданной ими группы и вещественные доказательства красноречиво свидетельствовали о связи «коммерсантов» с иностранной спецслужбой.

В сентябре 2002 года В. Попов, мучимый угрызениями слишком поздно проснувшейся совести, сам себе вынес приговор и покончил жизнь самоубийством…

22 июня 2004 года Приморский краевой суд определил меру наказания остальным участникам преступной группы и приговорил А. Белошапкина к 11 годам лишения свободы с отбытием наказания в колонии строгого режима, И. Лукина — к 10 годам лишения свободы с отбытием наказания в колонии строгого режима и лишением воинского звания капитан. Их соучастники А. Артюхов, Р Гусейнов, А. Шигин, Д. Теплов и С. Колесников также были приговорены к различным срокам лишения свободы.

Кстати, очередная неудача постигла неугомонного «дядю Ваню» и с другим агентами — В. Смалем и П. Носиком.

Их путь к предательству мало чем отличался от того, каким шли А. Белошапкин, В. Попов и остальные участники преступной группы. Во время выездов П. Носика в 1999–2000 годах за границу его деловая активность и неразборчивость в выборе средств обогащения тоже не осталась без внимания иностранной спецслужбы.

Вездесущий «дядя Ваня» по уже отработанному сценарию провел с ним встречу — зондаж. В ходе нее недвусмысленно намекнул на мелкую контрабанду, которой грешил П. Носик при перемещении товаров через границу и предложил заняться более «серьезным и доходным бизнесом». Однако «коммерсант» быстро сообразил, кого представлял «дядя Ваня», понял, что это за «бизнес», и, опасаясь последствий, от предложения отказался.

За день до выезда в Россию настойчивый «дядя Ваня» вновь встретился с Носиком. На этот раз он действовал более агрессивно и напористо. Вербовка проходила по уже классической схеме: сначала — компромат, затем — обещание содействия в проведении коммерческих сделок, ну и дополнительное вознаграждение за выполнение заданий.

Так же, как и в случае с А. Белошапкиным и В. Поповым, попавшийся «на крючок» иностранной спецслужбы П. Носик уже не пытался «сорваться» и дал согласие на сотрудничество. После опроса по связям среди военнослужащих и краткого «шпионского ликбеза» «дядя Ваня» подготовил ему первое задание. С учетом «предательского потенциала» Носика и знакомств среди военнослужащих ему было поручено ни много ни мало добыть двадцать элементов самолета Су-27, некоторые запчасти к нему и еще ряд узлов и деталей от другой авиационной техники. Общий перечень вопросов, интересовавших иностранную спецслужбу, составил аж целых пять печатных листов.

По возвращении в Россию П. Носик не отказался от выполнения задания иностранной спецслужбы, решив как следует заработать на шпионаже, и вскоре обратился к своему знакомому — бывшему заместителю командира эскадрильи В. Смалю. В разговоре с ним Носик не стал скрывать, для кого и в каких целях ему понадобились секретные материалы и элементы военной техники. Смаль недолго колебался, чувства офицерской чести и гражданского долга отошли на второй план, когда впереди замаячили тысячи долларов. Он принял показавшееся заманчивым предложение Носика и приступил к сбору секретной информации.

Используя прошлые связи среди сослуживцев — в частности, с подполковником В. Крохмалем и майором В. Саркисяном, — он под предлогом подготовки к восстановлению на военной службе получал у них документы по авиационной тематике, фотографировал их, переносил на магнитные компакт-диски, а затем отдавал П. Носику. В течение полутора лет агенты собрали и передали представителю иностранной спецслужбы ряд копий документов ограниченного пользования, в том числе содержащих государственную тайну, а также отдельные узлы и элементы военной техники.

В июне 2002 года спокойное течение «шпионского бизнеса» нарушило сообщение в средствах массовой информации об аресте шпионов «группы А. Белошапкина». Оно получило широкий резонанс среди армейской общественности Дальневосточного военного округа, Тихоокенского флота и заставило насторожиться Смаля и Носика.

Вот почему очередная встреча Носика с «дядей Ваней» проходила нервно. Тот, посетовав, что «Саше не повезло», поспешил рассеять опасения своего агента и пообещал к следующему приезду снабдить ноутбуком со специальной программой зашифровки, которая должна была обеспечить безопасную переправку добытой информации через границу. Встреча завершилась получением П. Носиком очередного «шпионского гонорара» и обещанием «дяди Вани» повысить сумму.

Однако, несмотря на все заверения «дяди Вани», Носик, посоветовавшись со Смалем после возвращения домой, решил какое-то время выждать. Но все казалось спокойным, а потому приятели посчитали себя более хитрыми и изворотливыми, чем Белошапкин, и снова занялись сбором секретных материалов.

В марте 2003 года во время очередного выезда П. Носика за границу у него состоялась встреча с «дядей Ваней». Носик передал ему секретные материалы, собранные В. Смалем, а взамен получил денежное вознаграждение, мощный компьютер-ноутбук и цифровой фотоаппарат. Но на этом его контакты с «дядей Ваней» не закончились. По его настоянию в целях совершенствования шпионских навыков специалист иностранной спецслужбы провел с П. Носиком дополнительное занятие по освоению ПВЭМ и методики зашифровки информации.

По возвращении в Россию 18 марта Носик встретился со Смалем, передал ему ноутбук и фотоаппарат для использования их при обработке секретной информации. На этой же встрече они проанализировали содержание уже подготовленных для передачи иностранной спецслужбе документальных материалов и с учетом последнего задания, полученного от «дяди Вани», наметили, какие еще дополнительные данные им необходимо добыть.

Поэтому Смаль вынужден был снова обратиться к своим знакомым из числа военнослужащих и через них под различными предлогами получил ряд материалов по военной тематике. 27 марта он перефотографировал полученные документы новым фотоаппаратом, а затем перезаписал их на компакт-диск.

Такая активность и оперативность В. Смаля в сборе секретной информации не могла не обеспокоить хитрого и изворотливого П. Носика. Предполагая, что его друг мог «засветиться», он решил «сыграть на опережение» и 2 апреля 2003 года обратился с заявлением в органы ФСБ о подозрительной деятельности «дяди Вани», с которым он встречался во время выездов за границу.

В ходе беседы в отделе контрразведки П. Носик ни словом не упомянул о том, что они с В. Смалем уже собрали и передали иностранной разведке часть секретных документальных материалов, а лишь рассказал о том, как иностранная спецслужба пыталась склонить его к сотрудничеству. Этим ходом он рассчитывал обелить себя в глазах контрразведчиков, отведя от себя возможные подозрения, а затем спокойно заниматься шпионажем.

«Двойная игра» не ввела в заблуждение сотрудников управлений ФСБ по Приморскому краю и Тихоокеанскому флоту, к которым уже поступила информация о подозрительных действиях самого П. Носика и его связи с В. Смалем. Выслушав «сверхбдительного коммерсанта», контрразведчики лишний раз убедились, что имеют дело с хитрым и изворотливым противником, а потому все усилия направили на получение неопровержимых доказательств вины изменников.

После беседы в управлении ФСБ Носик, видимо, посчитал, что смог усыпить бдительность контрразведчиков, и поторопил В. Смаля с подготовкой очередной посылки для «дяди Вани». Тот же едва успевал обрабатывать полученные от подполковника В. Крохмаля документы. Бывший сослуживец, наивно веря в намерение Смаля восстановиться в армии и пренебрегая режимными мерами, буквально заваливал его инструкциями, методиками и изданиями, содержащими сведения, составляющие государственную тайну.

7 апреля, накануне выезда Носика за границу, Смаль пришел к нему домой и передал секретные материалы, обработанные в электронном варианте. После этого, уверенный в безнаказанности, агент-курьер выехал на встречу с «дядей Ваней». Но встреча не состоялась.

При таможенном и пограничном контроле П. Носика задержали и провели личный досмотр. При нем были найдены 3 компакт-диска, 8 ГМД. В ходе их последующего просмотра специалисты обнаружили 550 файлов, содержащих документальные материалы военного характера. Поняв, что игра с сотрудниками контрразведки проиграна, П. Носик поспешил признаться в шпионской деятельности и назвал своего соучастника В. Смаля.

Но это его не спасло: он, а вслед за ним и Смаль были арестованы. В процессе дальнейших обысков и допросов у них было обнаружено на магнитных носителях несколько тысяч файлов, содержащих сведения военного характера. Эти, а также ряд других вещественных доказательств и свидетельских показаний, полностью изобличали Смаля и Носика в государственной измене, а Крохмаля и Саркисяна — в разглашении государственной тайны.

2 декабря 2004 года Приморский краевой суд признал виновными в совершении преступлений, предусмотренных статьями 275 и 222 УК РФ, и осудил В. Смаля к 15 годам и 6 месяцам лишения свободы, а П. Носика к 13 годам с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима.

В мае и августе 2004 года к уголовной ответственности были привлечены В. Крохмаль и В. Саркисян. За разглашение государственной тайны военный суд Тихоокеанского флота приговорил В. Крохмаля к 4 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима, а В. Саркисяна — к 2 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении.

Ну а разведчик-агентурист, известный как «дядя Ваня», прячется у себя «за бугром», ожидая новых «клиентов», имеющих подмоченную репутацию и готовых зарабатывать любой ценой. Впрочем, о том, сколь высока оказывается итоговая цена, мы уже рассказали. Как писал поэт: «Иных уж нет, а те — далече…» Но ведь каждый из нас сам определяет свою судьбу.

Николай АБИН

70 лет — на службе Отечеству

До сравнительно недавнего времени об этой дате могли знать только непосредственно причастные: исполнилось 70 лет со дня образования Института переподготовки и повышения квалификации сотрудников ФСБ России — одного из старейших учебных заведений в системе Федеральной службы безопасности. Сегодня же из этого факта секрета не делают: есть о чем вспомнить, есть кем и чем гордиться — ну а то, что посторонних не касается, они и не узнают… К этому юбилею издательство «Русь» выпустило совершенно уникальную книгу — «Новосибирская школа контрразведки», впервые рассказав широкому кругу читателей об истории, руководителях, преподавателях, выпускниках и даже о сегодняшнем дне Института ППКС ФСБ России.

Конечно, пересказывать содержание такой строго документальной книги — дело не только нелегкое, но и неблагодарное: мол, тогда-то учебное заведение было образовано, тогда-то — переименовано. Однако основной текст книги предваряют поздравления от руководителей Федеральной службы безопасности России, и можно обратиться к лаконичным словам приветствия генерал-полковника Александра Безверхнего, руководителя Департамента военной контрразведки ФСБ России, где все сказано четко и лаконично: «Более 4 тысяч сотрудников безопасности, получивших оперативную подготовку в Новосибирской школе НКВД СССР в годы Великой Отечественной войны, проявили высочайший профессионализм в борьбе с фашистскими разведорганами и беспримерный героизм на полях сражений.

В послевоенные годы выпускники школы № 311 МГБ СССР — ВКВК КГБ СССР — ИППКС ФСБ России, отличавшиеся высокой оперативной подготовкой и отличной военной выучкой, успешно решали служебные задачи в любых условиях обстановки. Выполняя служебный долг в Афганистане, «горячих точках» бывшего СССР, в ходе проведения контртеррористических операций в Северо-Кавказском регионе, они показали себя достойными сыновьями нашей Родины, приумножили лучшие традиции отечественной военной контрразведки. Свидетельство тому — звезды Героев России и Советского Союза, ордена и медали, которыми отмечены их мужество и высшая степень профессионализма. Навсегда вписаны в историю имена тех из них, кто отдал жизнь за Отечество.

Из стен учебного заведения вышли свыше 11 тысяч военных контрразведчиков, целая плеяда руководителей органов государственной безопасности, в том числе военной контрразведки…»

И здесь, пожалуй, уместно рассказать о судьбах хотя бы нескольких людей, учившихся в Новосибирской школе. Правда, информация эта будет крайне скупая — не более того, что дано в кратких аннотациях на страницах книги. Семь выпускников Высших курсов военной контрразведки КГБ СССР — Новосибирского института ФСБ России были удостоены звания Героя Российской Федерации, один — звания Героя Советского Союза.

Капитан Борис Соколов, оперуполномоченный особого отдела КГБ СССР по Туркестанскому военному округу, в 1984–1985 годах находился в спецкомандировке в Демократической Республике Афганистан. За эти два года он участвовал в 46 боевых операциях, которые суммарно продолжались 285 суток; среди многих боевых подвигов офицера — организация уничтожения группы охраны исламского комитета. Захваченные в результате этой операции документы убедительно свидетельствовали о том, что в агрессии против ДРА участвуют иностранные государства…

Герой Советского Союза Борис Соколов продолжает службу и сегодня в звании генерал-майора.

За мужество и героизм, проявленные при исполнении служебного и воинского долга, звание Героя России было присвоено адмиралу Герману Угрюмову, генерал-лейтенанту Григорию Хоперскову и генерал-майору Олегу Дуканову. Звание Героя России было присвоено и полковнику Александру Шулякову, благодаря целенаправленной работе которого удалось склонить жителей Ачхой-Мартана, Катыр-Юрта, Орехово, Гехи, Самашек и Серноводска к тому, что они сами выдворили из своих населенных пунктов боевиков и добровольно сдали оружие — в результате удалось избежать напрасных жертв как среди военнослужащих, так и среди мирных граждан.

Но, к сожалению, потери в боевых условиях неизбежны. Тем более что контрразведчикам приходится выполнять задания, связанные с особым риском. Звания Героя Российской Федерации были посмертно удостоены майор Сергей Ромашин, возглавивший оборону здания общежития Управления ФСБ во время штурма боевиками Грозного в 1996 году; капитан Сергей Громов, погибший в бою за плацдарм на правом берегу реки Сунжа в феврале 1995 года; капитан Игорь Яцков, принявший бой в составе передовых подразделений в районе населенного пункта Кири в январе 2000 года…

Хотелось бы перечислить имена указанных в книге руководителей российской контрразведки, различных ее подразделений, других силовых ведомств, людей, занимающих очень высокие государственные посты, но это перечисление потребовало бы слишком много места. Достаточно сказать, что всякий, читающий «Новосибирскую школу контрразведки», найдет здесь немало известных фамилий.

Из этой книги можно также узнать о структуре вуза, о том, как было организовано раньше и как проводится сейчас обучение слушателей, об особенностях образовательного процесса и проблемах, которые сегодня приходится решать коллективу. Начальник Института переподготовки и повышения квалификации сотрудников ФСБ России генерал-майор Валерий Новиков сказал об этом так:

«Оглядываясь на прошедшие годы, убеждаешься, что на всем протяжении своей истории межкраевая школа, высшие курсы, институт являются неотъемлемой частью органов безопасности. Именно в стенах учебного заведения у молодого поколения сотрудников происходит серьезное переосмысление накопленного жизненного опыта, первое прикосновение к профессиональным знаниям. Здесь оттачиваются качества, необходимые оперативному работнику, воспитывается убежденность в высоком нравственном смысле чекистской профессии, верности патриотическому долгу».

Закончить рассказ об этом юбилейном издании мне хочется словами из стихотворения подполковника Александра Орлова, это совсем не случайно и не притянуто искусственно. Во-первых, книга завершается подборкой стихов, написанных сотрудниками и выпускниками Новосибирского института ФСБ; во-вторых, мысль, выраженную в этих очень правильных словах, многие в нашей стране почему-то напрочь позабыли. А она такова:

Не играть с судьбою в прятки,

Помнить главные слова:

Если армия в порядке,

Будет Родина жива!

Добавить к этому нечего, а вот задуматься стоит. Ведь то, чтобы армия пребывала в порядке, зависит от каждого из нас — вне зависимости от того, какие именно погоны он носит.

Всегда на переднем крае

Год 1983-й — время ожиданий и перемен. Война в Афганистане, нарастание конфронтации и напряженности в мире, «события» в Польше — начало развала социалистического блока в Европе… В то время, по имевшимся в КГБ СССР данным, спецслужбы иностранных государств, активизировавшие разведывательные и иные подрывные действия против Советского Союза, стали проявлять повышенный интерес к деятельности Министерства внутренних дел СССР

Именно поэтому руководством страны было принято решение о контрразведывательном обеспечении аппарата МВД СССР, его органов и внутренних войск. Эта задача была возложена на Комитет государственной безопасности, в составе которого в соответствии с приказом председателя КГБ Виктора Михайловича Чебрикова было создано Управление особых отделов КГБ СССР по внутренним войскам МВД СССР Начальником управления, в состав которого вошло более 60 подразделений органов безопасности, был назначен генерал-майор Николай Леонидович Орлов.

Если говорить о задачах нового формирования сухим, профессиональным языком, то в осуществлении контрразведывательной работы учитывались такие основные элементы оперативной обстановки, как проявление устремлений иностранных разведок к объектам внутренних войск МВД, выполнение задач по охране важных оборонных объектов и научно-исследовательских институтов, мест содержания осужденных, а также привлечение личного состава внутренних войск к обеспечению порядка в период проведения важных общественно-политических мероприятий. Огромная работа по комплектованию создаваемых органов военной контрразведки КГБ СССР по внутренним войскам МВД и организации их функционирования была проделана в самые сжатые сроки.

О том, что следовало спешить, свидетельствуют результаты первых же месяцев существования управления. Его сотрудникам удалось добыть много важной и значимой оперативной информации, «перехватить на себя» разведывательные устремления спецслужб ряда иностранных государств, пресечь несколько случаев хищения оружия (заметим, что в то время подобное случалось очень не часто), предотвратить серьезные чрезвычайные происшествия в войсках. Была оказана помощь командованию в организации надежной охраны государственных и военных секретов, мест хранения оружия, боеприпасов, взрывчатых и отравляющих веществ, пропускного режима на командных пунктах и иных охраняемых объектах. Специфика функционирования внутренних войск в полной мере отражалась и на деятельности личного состава управления. Вскоре уже вместе с войсками военные контрразведчики прошли все «горячие точки», где в полном объеме стремились применить свои опыт и знания, профессиональное мастерство, чтобы противодействовать дальнейшему развитию и обострению межнациональных конфликтов.

В Сумгаите и Кишиневе, Грузии и Азербайджане, Нагорном Карабахе, Фергане и Абхазии сотрудники управления всегда проявляли оперативную и профессиональную зрелость, понимание, стоящих перед ними задач, сложившейся ситуации, готовность к самопожертвованию. Добытая информация позволяла своевременно пресекать негативное воздействие экстремистски настроенных элементов на военнослужащих внутренних войск.

Понятно, что большая часть документов о деятельности управления имеет гриф «Совершенно секретно». Однако есть несколько эпизодов, о которых мы можем сейчас рассказать, — конечно, без излишней детализации.

В 1995 году сотрудниками управления был выявлен и задержан преступник, находящийся в федеральном розыске. Самое оригинальное, что именно в это время он пытался по фиктивным документам получить в одном из управлений главного командования внутренних войск МВД России векселя и ценные бумаги на общую сумму три с половиной миллиарда тогдашних «неденоминированных» рублей.

В 1998 году совместно с одним из подразделений Департамента по борьбе с терроризмом ФСБ РФ была пресечена попытка продажи военнослужащим одного из подразделений внутренних войск десяти килограмм пластита, вывезенного из зоны боевых действий.

Особенно, конечно, стоит отметить деятельность сотрудников управления в зоне проведения контртеррористической операции в Северо-Кавказском регионе. Ведь принятию любого крупного решения на действия войск всегда предшествует сбор и анализ информации.

Так, в 1995 году благодаря данным, полученным одним из отделов управления о местах дислокации боевиков в Заводском районе Грозного, удалось занять этот район внутренними войсками без потерь… В том же 1995 году, в период интенсивного ввода войск в Чечню, оперативной группой управления совместно с другими органами безопасности была выявлена и ликвидирована сеть радиостанций боевиков, отслеживавших перемещение войск.

За каждым таким примером стоит конкретная кропотливая и тяжелая работа военных контрразведчиков, связанная в том числе и с риском для жизни — ведь в ходе боевых действий им не раз приходилось с оружием в руках находиться в боевых порядках войск. Еще в 1994 году в ночь с 29 на 30 декабря одна из частей ВВ, выполнявшая задачу по обороне стратегически важного Гребенского моста, была окружена боевиками. В первые же минуты был тяжело ранен командир, и руководство боем взял на себя офицер-контрразведчик. Бой длился семь часов. Мост удалось удержать и не пропустить боевиков. За тот бой военный контрразведчик был награжден орденом Мужества.

Хотя, конечно, основные усилия управление сосредоточивает на добывании упреждающей информации о возможных действиях террористов. Теперь уже можно рассказать о том, что в июле 2002 года его сотрудниками в зоне проведения контртеррористической операции был предотвращен теракт, готовившийся в отношении высокопоставленных должностных лиц главнокомандования ВВ МВД России. У одной из частей внутренних войск, дислоцированной в Гудермесе, был обнаружен и обезврежен подготовленный для стрельбы огнемет «Шмель» с дистанционным управлением. Это устройство было прикреплено к дереву и нацелено в сторону вертолетной площадки, куда ожидалось прибытие, как это говорится, высоких гостей. Кстати, на линии прицела находился и городок, в котором проживали офицеры войсковой части…

Плечом к плечу с военнослужащими ВВ МВД сотрудники управления выполняют задачи по оперативному обеспечению внутренних войск в различных регионах страны, показывая при этом примеры самоотверженного служения Отечеству, добросовестного выполнения воинского долга. Наряду с войсками несут они и невосполнимые потери.

Однако, рассказывая о деятельности управления, невозможно не упомянуть — опять-таки не вдаваясь в подробности — о значительной по объему работе по контрразведывательному обеспечению участия внутренних войск в охране правопорядка при проведении различных общественных массовых мероприятий. Работа эта также была и остается одной из самых серьезных задач, стоящих перед управлением, потому как направлена на содействие выполнению внутренними войсками своих функций по защите интересов личности, общества и государства от преступных и иных противоправных посягательств.

Успешная работа управления во многом обеспечивается тесным взаимодействием его сотрудников с руководством внутренних войск, командирами и начальниками всех степеней, которые, хорошо понимая специфику работы военных контрразведчиков, всегда идут им навстречу. Они сообща решают общие задачи по обеспечению безопасности внутренних войск МВД России, сохранению жизни и здоровья наших граждан.

.. Идет время, многое меняется в нашей жизни, но и сегодня, как прежде, определяющими качествами для сотрудников управления были и остаются патриотизм, высокий профессионализм, настойчивость, ответственность и порядочность. За мужество, стойкость и героизм, проявленные при выполнении специальных заданий, более 130 сотрудников управления награждены орденами и медалями, а двум сотрудникам, которые и сегодня продолжают службу в органах ФСБ, присвоено звание Героя России.

Чечня еще станет цветущим садом

На этот раз у нас есть по-настоящему уникальная возможность рассказать о сегодняшней работе военных контрразведчиков на самом остром участке их оперативной деятельности. Наш собеседник — заместитель руководителя Департамента военной контрразведки ФСБ России, начальник оперативной группы ДВКР в Северо-Кавказском регионе. Учитывая специфику службы, мы будем называть его Сибиряк — таков его позывной в радиоэфире.

— Кстати, почему именно Сибиряк.? Вы из Сибири?

— Нет, это потому что крепкий, простуды не боюсь. А родился я в Белоруссии, в Минской области, в деревне, откуда ушел на срочную службу, служил в Германии — прошел, как говорится, славный путь от рядового до ефрейтора, а потом поступил в военное училище.

— Решение поступать пришло в армии?

— Нет, гораздо раньше. Когда я был в 4-м классе, родители поехали на рынок, и батя купил мне в подарок военную фуражку — причем не простую фуражку, а авиационную! Я все время гулял в этой фуражке, даже спать с ней ложился, и, по-видимому, это и определило мою судьбу: я четко и однозначно знал, что буду военным. Поступал после школы в Рижское училище ракетных войск, завалил экзамены, вернулся, пошел в армию, а после армии благодаря тому, что батька подарил мне именно авиационную фуражку, поступил в Харьковское авиационное командное училище связи. Окончил его в 1981 году, надел лейтенантские погоны и поехал служить в Азербайджан. Четыре года там, потом — Новосибирск, высшие курсы военной контрразведки…

— Можно подробнее? Как именно приходят в военную контрразведку армейские офицеры?

— Дело случая. Я был командиром роты, обеспечивал полеты авиации. Но вот был у нас в гарнизоне «молчи-молчи» — майор Попов, которому я чем-то понравился. Он решил, что я нужен военной контрразведке.

— Я бы сказал — он понял, что вы нужны…

— Наверное. По окончании курсов нас отправили на 12-й Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Знаете, хорошая школа! Я обеспечивал блок Центрального дома туристов, ни разу не был в Москве до того — и вдруг… Очень интересно было смотреть, как за нами наблюдает, скажем так, противник. Однажды ночью — я на всю жизнь запомнил — на 32-м этаже останавливается лифт, открывается дверь, негритянская рука выставляет в коридор пакет, и лифт уезжает. Дежурные в ужасе, на меня смотрят — я тоже ничего понять не могу. В пакете оказались грязные трусы и носки — «они» проверяли, как срабатывает система: рядышком с дежурной сидел какой-то молодой человек.

— Но в Москве вы тогда не остались?

— Нет, я был направлен в Грузию, где добросовестно прослужил четыре года, уехал оттуда в 89-м. У меня вышла замена на Дальний Восток — там я был в авиации, в желдорвойсках. В июле 1996 года возглавил подразделение Управление ФСБ по Дальневосточному военному округу, занимавшееся борьбой с организованной преступностью.

— Для человека по-настоящему военного подобное явление применительно к Вооруженным силам кажется инородным.

— К сожалению, это не совсем так, и вот вам пример. В то время когда в Таджикистане еще стояла наша 201-я дивизия и туда постоянно летали «борты», обнаружилось, что идет незаконный оборот наркотиков на Приморье. Во взаимодействии с УФСБ по Приморскому краю мы взяли курьера — им оказался начальник инженерной службы дивизии, полковник! Он привез в тайнике — ящик у него был с орехами и разными деликатесами, а в ящике двойное дно — 12 килограммов опия-сырца и 8 килограммов героина. Этого наркокурьера осудили на восемь лет строго режима.

— Какая мерзость! И что, подобные случаи были не единичны?

— Нет, конечно, и оружие изымали, и наркотики, боролись с экономическими преступлениями… А в 2001 году мне предложили убыть в Москву, в центральный аппарат, на должность начальника направления по борьбе с экономическими преступлениями тогда еще в Управлении военной контрразведки.

— На Дальнем Востоке вы прослужили двенадцать лет.

— Да, ровно двенадцать, и ничуть не жалею. Места очень интересные! Суровый климат и вся обстановка, что там царила, воспитывали и закаляли душу… Приехав в Москву, я через полгода стал замначальника, а в сентябре 2004-го — начальником отдела ДВКР Тоже много было дел и вопросов интересных, конечно, это не моя личная заслуга, но того мощного коллектива, который удалось создать. А в феврале мне было оказано высокое доверие — я был назначен начальником оперативной группы в Северо-Кавказском регионе. Теперь, как видите, нахожусь здесь.

— Это назначение не стало для вас неожиданностью?

— Конечно, нет! Два года назад я узнал, что буду сюда назначаться, поэтому готовился. Я ведь как приехал в Москву, курировал данное подразделение, так что первый раз я побывал здесь, на оперативной группе, уже в октябре 2001 года.

— Думаю, за это время тут многое изменилось…

— Безусловно! Тогда и опергруппа-то находилась не здесь, а на старой позиции. Там все в палатках жили, а те условия, которые сегодня здесь созданы, — за это в первую очередь надо благодарить одного из моих предшественников, генерала Ж., который эту позицию строил начиная с нуля. Продолжил генерал Д. — приложил очень большие усилия, чтобы создать все необходимое для того, чтобы можно было работать и получать результаты. И действительно, вы видели — все работают в нормальных условиях, все спят и живут в нормальных условиях.

— Обстановка тут спартанская, но все необходимое имеется…

— поэтому моя задача — я четко себе представляю — поддержать то, что есть на сегодняшний день, что здесь достигнуто. Ну а главное, конечно, конкретными результатами показать, что мы здесь не просто находимся, но что мы здесь нужны.

— Вы сейчас говорите за весь коллектив, но ведь люди-то разные, и конкретный результат зависит от общих усилий.

— Личный состав здесь, в оперативной группе, — люди не случайные. Сюда случайные не попадают.

— Но вот, поработав в воинских подразделениях, я вижу, что контрактники, в частности, едут в ОГВ(С) за деньгами. Впрочем, большими эти деньги — в сравнении — представляются только армейцам. А ваши сотрудники зачем сюда приезжают?

— Действительно, нам здесь сейчас больших денег не платят. Так что сюда едут люди, которые действительно хотят вкусить прелесть оперативной работы в боевых условиях. Именно так — вы учтите, что передвижение по Чечне без оружия вообще немыслимо. Здесь служат настоящие мужики — в особенности сотрудники тех подразделений, которые ежедневно рискуют своей жизнью.

— Как понимаю, военные контрразведчики приезжают сюда добровольно, по собственному желанию?

— Все несколько сложнее: во всех управлениях ФСБ по военным округам и флотам создан резерв для прохождения службы в «горячих точках». Желающие проходят специальное медицинское освидетельствование, в том числе психологическое, это самое главное, потому что случайные люди сюда попасть не должны. Ведь здесь боевая работа, здесь находятся люди, которым доверено оружие. А чтобы доверять, сначала нужно научить человека как следует пользоваться этим оружием. Поэтому все в этом деле поставлено на плановую основу, люди проходят подготовку на высочайшем профессиональном уровне.

— Не считайте вопрос наивным, но многим непонятно, почему в Чечне до сих пор не могут «разобраться» с бандитами? Ведь народ, как вы только что рассказали, сюда приезжает очень подготовленный?

— Но и бандитов-то как таковых сейчас уже нет — это все люди, которые прошли спецподготовку в лагерях, скажем так, международных террористов. Они прекрасно владеют приемами и способами борьбы, знают, зачем они здесь нужны и каким образом должны нам противостоять.

— Где именно бандиты проходят подготовку?

— За кордоном — в Афганистане и в ряде других стран… Вы же знаете, что религиозный экстремизм — это чума теперь уже XXI века. Победить фанатиков очень сложно.

— То есть вам приходится бороться с очень подготовленным и фанатичным противником. Насколько успешно это получается?

— Главные задачи по противодействию террористической деятельности — розыск лидеров и основных членов незаконных вооруженных формирований, а также предупреждение терактов в отношении объектов оперативного обеспечения.

— А то, что сообщается о найденных тайниках с оружием, — к этому ваши сотрудники имеют отношение?

— Конечно.

— Это и есть «борьба с незаконным оборотом оружия»?

— Нет, это совсем иное. Понимаете, сам факт, что здесь условия боевой обстановки, все вооружены, накладывает определенный отпечаток на психику. Мол, почему я могу ходить с оружием здесь и не могу там, в мирных условиях? Находятся нерадивые офицеры, которые хотят иметь оружие «для мирной жизни» в центральных, например, районах. Есть масса таких примеров.

— Именно офицеры?

— Да, в основном офицеры. Крайний пример: сотрудник военной комендатуры, который вздумал, что может иметь «на гражданке» пистолет Макарова, минуя установленные правила его получения. Он ехал в отпуск и вез неучтенный «ствол». Была реализована оперативная информация, его задержали.

— А как так получается — неучтенное оружие?

— Это оружие, которое изымается у боевиков. Не секрет, что такого здесь много, а потому нечистые на руку люди думают, что если оружие нигде не учтено, значит, оно может быть присвоено. Не советую! В прошлом году за такие преступления было осуждено восемь военнослужащих, в нынешнем — два. Но, кстати, семеро человек были склонены к добровольной выдаче такого оружия…

— Вижу, здесь и с военнослужащими проблем хватает?

— Ну а как вы думали? Вот, к сожалению, в последнее время участились случаи незаконного оборота наркотиков — это всегда было очень доходным бизнесом. Контрактники получают здесь хорошие деньги, которые невозможно заработать в центральных районах России. В большинстве своем это достойные люди, но в семье, как говорится, не без урода — много материалов идет по дурману, приходится работать очень плотно. Ну и, как всегда, одно из основных направлений — борьба с экономическими преступлениями. Там, где есть деньги, там всегда есть воры, это закон, который не требует лишнего подтверждения. Наша задача — сохранить, обеспечить безопасность тех денег, которые выделяют сюда для проведения контртеррористической операции.

— Есть попытки хищений?

— Есть, есть. Не могу пока еще детализировать, но есть — в прошлом году по «коррупционным статьям» было осуждено семеро военнослужащих. Таковы основные направления нашей работы.

— Ясно, что кое-кому вы здесь как кость в горле. А как относится к военным контрразведчикам основная масса законопослушных военнослужащих?

— Как? Ну, они же понимают, что такое военная контрразведка, наследники «Смерша», — уважают. Но и мы не даем повода, чтобы нас не уважали. У нас, как видите, очень жесткая дисциплина, царит порядок, все по уставу и российским законам. Люди все это видят со стороны, вплоть до того, как мы выглядим, ведь для военного это очень много значит. Поэтому я уделяю внимание внешнему виду военнослужащих нашей опергруппы: если мы военные — значит, военные; если форма одежды — значит, форма одежды.

— Вы немало работаете и с командованием группировки…

— Здесь у нас все беспроблемно. Очень деловые, товарищеские, можно сказать, отношения. Делить нам тут нечего. Они нас уважают, прислушиваются к нашей информации — и командующий, и начальник штаба, и начальник разведки. Я знаю твердо: мы можем сообща решить любые проблемы, которые возникают. Командующий понимает важность нашей работы и всегда идет навстречу, а это самое главное.

— Специфика местных условий такова, что вам, наверное, приходится общаться и с руководством Чеченской Республики?

— С президентом Рамзаном Ахмадовичем Кадыровым я общался пока только по телефону, но не понаслышке знаю, что он настроен очень позитивно, уважает военную контрразведку. Вообще, это человек, который очень много делает для своего народа — он буквально одержим мечтой сделать республику цветущим садом. Я думаю, у него это получится!

— Не совсем удобно спрашивать, но… Известно, что именно работа оперативной группы во многом определяет результаты деятельности всего Департамента военной контрразведки, в ДВКР вы находитесь на особом счету. Как относится к вам руководство?

— Я скажу так: с заботой, вниманием и полным пониманием. Как мы обустроены, вы видите: есть все необходимое для профессиональной деятельности. В частности, мы в необходимом объеме оснащены компьютерной техникой — есть великолепная база для информационно-аналитического обеспечения. Нет проблем и со связью, включая закрытые каналы. В общем, вопрос решен в полном объеме. Нет никаких проблем и относительно автомобильной техники. Нам только и остается отрабатывать то, что нам дано. Больше ничего!

— Понятно. Но вот офицер отслужил в опергруппе положенный срок, надо возвращаться, а какие у него перспективы?

— По каждому военнослужащему я готовлю документ, который направляю по месту его постоянной службы. Это так называемая служебно-боевая характеристика, где указано, что он может и умеет, чему научен здесь и где целесообразно его использовать в дальнейшем. Являясь заместителем руководителя ДВКР, я могу рекомендовать с позиций своего должностного положения, как такого человека в каком направлении использовать или не использовать, что он вообще может. Работа — самая главная мера профессиональной состоятельности и человеческой ценности.

— Кроме перспектив служебного роста, что дает вашим сотрудникам пребывание здесь?

— Я считаю, закалку. В течение года — вдали от семьи, от любимой женщины, вдали от всех прелестей гражданской жизни. В этих условиях по-настоящему воспитывается характер бойца, оперработника, характер человека, который может действовать в боевых условиях, в экстремальных ситуациях, имея холодную голову, горячее сердце и чистые руки. Будем говорить так.

Ветераны остаются в строю

«Они на верном курсе»

Наш собеседник — генерал-лейтенант в отставке Иван Лаврентьевич УСТИНОВ, начальник 3-го Управления (военная контрразведка) КГБ СССР в 1970–1973 гг.

— Иван Лаврентьевич, объясните, пожалуйста, чем военная контрразведка отличается от, скажем тик, просто контрразведки?

— Уточню, что службу в органах военной контрразведки я закончил в 1981 году, поэтому могу говорить только применительно к своему, так сказать, времени. Так вот, по сравнению со 2-м Главным управлением КГБ СССР, то есть контрразведкой (военная контрразведка в разные времена была 3-м управлением и 3-м Главным управлением), в целом с территориальными органами она имела коренные отличия. В частности, задачи, которые она выполняла, носили более расширенный характер.

— А ведь как-то принято считать совсем наоборот: военная контрразведка занимается только армией, то есть в масштабах государства вопросом достаточно узким…

— Нет, у военной контрразведки всегда были более широкие задачи. В частности, помимо обеспечения безопасности в армии она также активно занималась и гражданскими лицами в окружении воинских частей, особенно во время войны, после освобождения нашей оккупированной территории. В то время территориальные органы там еще только начинали формироваться, и всю эту работу делала военная контрразведка.

— Вы заговорили о Великой Отечественной войне — известно, что для военной контрразведки она стала «звездным часом». Этот период подробно описан в литературе, однако сейчас, когда произошла конъюнктурная «переоценка ценностей», он стал вызывать и огромное количество вопросов. Хотелось бы получить ответы именно у вас — ветерана «Смерша», активного участника событий тех лет. Вот есть точка зрения, что органы военной контрразведки контролировали буквально все происходящее в войсках…

— Шла война, решалась судьба нашей Родины, мы отстаивали свободу и независимость нашего народа. В этих условиях Верховный главнокомандующий Сталин поставил перед органами военной контрразведки задачу изучать состояние дел в воинских частях, то, как решаются боевые задачи, выявлять недостатки, определять причины этих недостатков и виновных лиц и докладывать независимо от командования.

— Наивный вопрос: почему «независимо от командования»? Как говорилось, «принцип здорового недоверия»?

— Вы же знаете, что, например, в разведке никогда не доверяют информации, полученной только из одного источника. Вот и здесь — для перепроверки, для сопоставления. Поэтому независимая информация по нашей линии и шла «наверх», особенно когда проводились крупные, да и вообще любые боевые операции, по этой информации нередко принимались очень острые, серьезные меры.

— То есть действительно «Смерш» был этакой вездесущей организацией и все командиры и военачальники были, что называется, «под колпаком»?

— Да ну что вы, даже если бы и была поставлена такая задача, это невозможно было бы сделать! Как может ее решить отдел военной контрразведки, который имел всего десяток человек.

— Это в полку?

— Нет, это в дивизии по пять-десять человек в зависимости от дивизии. В армейском же аппарате было четыре отделения, по три-четыре человека в отделении, и все! Каждый оперработник выполнял свои прямые задания! В частности, первое отделение — в его составе были три человека — обеспечивало безопасность штаба; на него же была возложена и безопасность ВЧ-связи — это прямая связь со Сталиным. Кто же это мог уследить за каждым, как вы говорите?

— Но ведь, конечно, в решении непростых задач вам помогали и военнослужащие. Почему, как вы считаете, они оказывали оперативным работникам помощь и поддержку?

— Люди понимали, да и сейчас, думаю, понимают, что военная контрразведка работает в интересах защиты Отечества, нашего государства. Кроме того, в тот период была очень серьезно поставлена тема бдительности, сохранности секретов…

— Той самой легендарной «военной тайны»?

— Ну конечно! Она прорабатывалась сверху донизу, и соответствующий настрой у людей был общий — от солдата до генерала. А потому они понимали, что наша работа необходима, и действительно старались помочь. Кстати, могу вам сказать, что во время войны на нас нередко работал и противник — военнослужащие вермахта, гитлеровских спецслужб.

— А они-то почему? На какой основе?

— Да знаете, тоже без особого нажима. Ну, конечно, в отдельных случаях какой-то нажим был: или мы тебя посадим — или давай работай! Это понятно. Но чаще всего они сами понимали, что дело гитлеровцев бесперспективно, что русские в конце концов победят, и заранее хотели защитить себя от неприятностей.

— К этой очень интересной теме — агентуре в рядах противника — мы вернемся, но сначала несколько уточняющих вопросов. В частности, какие взаимоотношения были у вас с армейским командованием?

— Только положительные! Я служил в знаменитой 16-й — в последующем 11-й гвардейской — армии. Ею командовали такие легендарные военачальники, как генералы Михаил Федорович Лукин, Константин Константинович Рокоссовский, после него — Иван Христофорович Баграмян. Так вот, командующие часто к нам приходили. Причем по разным причинам. Например, идет разработка очередной операции — они побаивались, как бы информация из штаба не утекла, и приходили в отдел военной контрразведки. Мол, у вас более безопасно, давайте у вас все и обсудим. Часто заходили по личным вопросам…

— Это как понимать?

— Да просто поговорить за чаркой! Все же люди, а потому им тоже порой хотелось душу излить в безопасности. Приходили к нам передохнуть в более-менее спокойной обстановке.

— Ну да, вы же для них не были прямыми подчиненными, а потому действительно можно было душой отдохнуть…

— В общем, с командованием у нас все нормально было. И с политсоставом тесная связь была, а с прокуратурой вообще постоянная — часто общались, совещались. Не было у нас ни с кем никаких противоречий!

— Иван Лаврентьевич, но вот сейчас на военную контрразведку возлагают ответственность за заградотряды.

— А при чем здесь военная контрразведка? Заград отряды были созданы по линии командования. Дело это было необходимое: в 1941 году было много паники, а паника во время боев — самое страшное. Бегут люди, черт возьми, и все тут! Многие сдавались в плен — кто-то добровольно, кто-то и в силу беспомощности. Для того чтобы сдержать это, и были созданы заградотряды из военнослужащих.

— Военнослужащих НКВД?

— Нет, из красноармейцев! НКВД тут ни при чем. Да и военная контрразведка в то время была подчинена Наркомату обороны, а не НКВД.

— Значит, военная контрразведка вообще не имела к заградотрядам никакого отношения?

— Не совсем так — к ним прикреплялись оперработники. Были созданы фильтрационные пункты, где путем опроса, допроса решалось, что делать с этим человеком. Или он действительно паникер и дезертир, или все-таки может воевать дальше. Тут же формировали воинские подразделения, и большинство бойцов отправляли в действующие части — многие из них потом отлично показали себя в боях. Но ведь под видом отступающих, вышедших из окружения, немцы забрасывали и много агентуры. А потом еще стали выявляться агенты из числа тех, кто бежал из немецкого плена, — мы тоже были вынуждены проверять, действительно ли он бежал от немцев или же специально ими заброшен, в том числе под видом раненых много забрасывали.

— То есть работы в этом направлении было много?

— Очень много! Фильтрационная работа военной контрразведки была обширной.

— Между тем у нас как-то вошло в сознание, что заградотряды только тем и занимались, что расстреливали отступающих…

— Неправда это! Конечно, может быть, где-то такие случаи и были, но наша 16-я армия таких событий не знала. Хорошо помню, как в 1942 или 1943 году по приказу командира дивизии перед строем был расстрелян один дезертир: это был единственный случай, о нем было объявлено, так сказать, в порядке воспитания людей.

— Вы сказали, что после разбирательства в фильтрационных пунктах большинство бойцов возвращали на фронт. В состав штрафных частей?

— В штрафные роты и батальоны, на более ответственные участки фронта отправляли только тех, кто, по данным военной контрразведки, вызывал сомнения. Кстати, в кино сейчас показывают: мол, штрафной батальон состоял из уголовников. Не было такого! Штрафные батальоны и роты были сформированы из тех, кто проявил трусость в бою, чтобы дать им возможность искупить вину кровью. Штрафников действительно отправляли на самые опасные участки фронта.

— Правда ли, что штрафникам порой не давали оружия, что их, бывало, намеренно направляли на минные поля…

— На фронте без оружия вообще никто не ходил. Штрафники использовались для прорыва обороны и захвата определенных участков территории, с тем чтобы в последующем вести оттуда наступательные действия, а этого без оружия никак не сделаешь! Возможно, где-то кто-то и попадал на минные поля, но ведь всего не учтешь. Мины и немцы, и мы широко использовали. Но чтобы штрафников специально на мины гнали, о таком я не знаю.

— В современных фильмах и многих публикациях из работы военной контрразведки уходит главное — как-то забывается, что прежде всего она противодействовала германским спецслужбам. Вы можете оценить тогдашнего противника?

— Противник был очень сильным, что там говорить. Особенно активно действовала германская разведка в районе боевых действий, непосредственно на линии фронта. У них были десятки школ по подготовке агентуры и разведчиков.

— Приходится слышать, что разведчиков немцы буквально «штамповали», беря, так сказать, массовостью…

— Я не располагаю данными относительно теоретической подготовки их агентов, но хорошо знаю, что все они были с достаточной практической подготовкой, как правило, с высшим образованием, со знанием языков, особенно русского. Некоторые из немецких разведчиков побывали на нашей территории еще до войны под прикрытием советников, каких-то военных специалистов, промышленников, экономистов, то есть прошли очень серьезную подготовку. К тому же учтите, что они до этого прошли многие страны и везде разведкой занимались: во Франции, в Бельгии. В общем, пол-Европы захватили с участием разведки. А с началом войны у них были открыты десятки разведывательных школ.

— То есть дело было поставлено «на поток»?

— Как сказать? В этих фронтовых школах агентуру готовили примерно в течение года — серьезно готовили, очень солидная подготовка была. Не только теоретическая, но и практическая, и физическая. Готовили и диверсантов, и террористов, и тех, кого хотели внедрить в наши штабы. Преподавательский состав в основном был из старых их разведчиков, преподавали и некоторые белоэмигранты или сынки белоэмигрантов. Часто в школах появлялось руководство, в том числе рейхсфюрер СС Гиммлер и другие, — проверяло. В общем, подготовка солидная была.

— Из кого подбиралась агентура?

— Из наших военнослужащих, из числа военнопленных в основном, и предатели там были, понятно.

— Вы можете сравнить уровень подготовки немецких агентов и нашего оперативного состава?

— По сравнению с нами с точки зрения практической подготовки они, несомненно, были более серьезно подготовлены.

— Почему?

— У нас же кадров все время не хватало! Бегло выбирали людей для этой цели, многие без всякой подготовки были, а их сразу в дело. Вся учеба была на уровне инструктажа опытного работника — личным показом. Вот и моя судьба сложилась таким образом, что я начальное, если так можно выразиться, образование получил от практических работников, которые возили меня с собой по окопам, объясняли, помогали приобрести хотя бы первичные навыки… А ведь оперативная работа — дело очень непростое! Потому и не все удавалось, много было срывов и провалов. И все-таки малыми своими силами военная контрразведка решала обширный круг задач. Я скажу, что в целом она с этими задачами справилась и внесла достойный вклад в достижение нашей победы.

— Тогда объясните: за счет чего? Что удалось противопоставить профессионализму гитлеровских разведчиков — патриотизм, энтузиазм?

— И это тоже. Мы ведь трудились день и ночь, обеспечивая безопасность штабов и войск. Тут у нас были условия поставлены строжайшие. Но и оперативную работу удалось наладить. Так, нам очень помогла работа за кордоном, непосредственно в немецких разведывательных школах. Многих учащихся мы перевербовали — они практически на нас работали, своевременно давали информацию: кто готовится и куда будет забрасываться, по каким приметам его можно обнаружить. В этих школах были наши разведчики, которые перевербовывали агентуру, учили: мол, когда перебросят, сразу явись в военную контрразведку. Действительно, являлись.

— А почему столь эффективно удавалось воздействовать на курсантов этих школ?

— Во-первых, там все-таки было немало случайных людей, которые, попав в плен в начале войны, старались любыми путями вернуться к своим. Во-вторых, я думаю, сказывалось общее положение — уже был победный настрой. Вот и у нас в войсках, как я уже сказал, нам очень активно помогали военнослужащие. Политорганами была хорошо поставлена воспитательная работа, мобилизация с точки зрения бдительности и т. д. Именно эти обстоятельства, вера в нашу победу способствовали работе военной контрразведки. Кстати, авторитет оперативных работников в войсках был достаточно высок: немало было случаев, когда в боевых условиях наши работники заменяли вышедших из строя командиров, обеспечивая выполнение боевой задачи…

— Вы можете рассказать о каком-нибудь задержанном вами шпионе? Так сказать, самом для вас памятном?

— Мы однажды захватили агента германской разведки — выпускника Кенигсбергской разведшколы, который был выброшен с парашютом на территорию Литвы, — с рацией, кодами и шифрами, с большими деньгами и дорогими женскими украшениями. Задача его была в том, чтобы установить связь с литовским партизанским штабом, а затем попытаться проникнуть в армейский штаб. Но уже был 1945 год, конец войны! Представляете?! Война заканчивается, немцам уже понятно, что все завершается, но они не паникуют, продолжают активно работать и даже еще засылают к нам агентов. Притом агент этот был русским, старшим лейтенантом, в свое время добровольно перешедшим на сторону противника. И он, негодяй, в канун нашей победы пошел на такое дело!

— Как же вы его обнаружили?

— Мы получили информацию из Кенигсбергской школы, что готовится заброска в такой-то район. Так что, как только он приземлился, его тут же и прихватили с парашютом и всей аппаратурой. Я лично его допрашивал. Он сразу во всем признался — куда ему было деваться? Это был самый последний гитлеровский шпион, взятый нами.

— Иван Лаврентьевич, вы говорили об экстремальных событиях Великой Отечественной войны. Думаю, что сейчас, в мирное время, таких отличий будет гораздо меньше…

— Существенным отличием в работе 2-го и 3-го главков — о чем я писал в своей книге «На рубеже исторических перемен» — являлось решение вопросов так называемой закордонной работы по линии разведки спецслужб противника, в частности государств НАТО, по внедрению нашей агентуры в спецорганы этих стран.

— Об этом вроде ранее ничего не было известно…

— Почему же? Эта задача у нас активно решалась во время войны, о чем всем известно из многих книг и фильмов. Потом, после войны, она была приостановлена. Но в 1954 году, после спровоцированного западными спецслужбами восстания в ГДР, высшим руководством нашей страны — как мне известно, этот вопрос даже обсуждался на Политбюро — было принято решение восстановить для военной контрразведки задачу работы за кордоном. Был создан так называемый 3-й отдел по закордонной работе в Группе советских войск в Германии на базе Управления особых отделов КГБ, а несколько позже сформированы отделы в группах наших войск в Чехословакии, Венгрии и Польше.

— Лучший вариант — направить в спецслужбу противника некоего «Штирлица», но ведь «легализовать» его легко только в кино… Нужны были, конечно, агенты, но как, на какой основе можно было приобрести их в разделенной «железным занавесом» послевоенной Европе?

— Прежде всего на идейной. Бывало, беседуешь с кандидатом на вербовку из числа сотрудников «их» разведки или же с лицом, принадлежащим к буржуазии, он дает согласие. Предлагаешь ему денежные услуги — он тебе с обидой: вы за кого меня принимаете? Да я сам кому угодно могу заплатить! Они действительно работали с нами чаще всего на идейной основе.

— Почему? Были явными или тайными коммунистами?

— Нет, просто верили в нас, верили в то, что СССР — великое государство, что у него ясные перспективы. А сейчас, как ни прискорбно, этих людей просто жаль! Они в изгнании находятся, кое-кто — в тюрьмах, многие уже поумирали. Я до сих пор сожалею, что у нас даже нет возможности поблагодарить их за помощь.

— Ну а противник как против нас работал?

— Главной целью «западников» было проникнуть в наши группы войск за границей. Ведь эти группы являлись нашей основной силой, в первую очередь ГСВГ. Это был фронт, готовый для боя со всей новейшей техникой, какая только могла быть. Поэтому противник активно работал. Особенно американская, английская, да и французская разведки. Но и мы, повторю, в противовес им тоже активно действовали. Так, в 1955 году у нас было успешное проникновение в американскую разведку, в результате чего мы сумели выявить вокруг наших воинских частей 13 агентов-разведчиков. У них были рации, все шпионское оборудование — на случай, если обстановка обострится. Тогда им надлежало немедленно включиться в действия.

— То есть они были «законсервированные»?

— Да, из местных жителей, очень подготовленные. Я получил эти данные и доложил наверх, была прислана группа квалифицированных работников по оказанию помощи во главе с генералом Николаем Романовичем Мироновым, заместителем начальника 3-го управления. В итоге все эти агенты были арестованы: в то время серьезно обострилась международная обстановка, и нашему руководству надо было предметно доказать, что «западники» действительно готовятся к военным действиям.

— Успехи военной контрразведки впечатляют. Но ведь и у противника были свои достижения? Тот же пресловутый Пеньковский…

— Когда я руководил 3-м Управлением КГБ СССР, подобных случаев не было. Не то что я такой мудрый, просто думаю, что в тот период у нас в армейской среде была более надежная основа для того, чтобы не идти на связь с противником. Подобные случаи редко у нас были. Кстати, чаще всего через женщин прихватывали — в то время «женский вопрос» обостренно воспринимался всем руководством: и партийными комитетами, и политорганами, и командованием. Это сейчас свобода нравов, а тогда все сразу переходило на семейные обстоятельства — вы ведь помните, что разводы в армии не приветствовались, считались чуть ли не преступлением против нравственности, по какой бы причине они ни происходили. Так что при вербовке наших граждан иностранными спецслужбами компромат по линии «женской стороны» был на первом месте, а на втором — вопросы купли-продажи всяких товаров, которых у нас недоставало. «Идейная основа», о которой сейчас так много говорят, бывала редко.

— Ну а когда военнослужащие из наших групп войск бежали на Запад…

— Так ведь по той же причине в основном и бежали — по «женской линии». Немки очень активно искали пути к русским! Бывало, наши солдаты летом на реке купаются, а к ним с другой стороны эти проститутки немецкие плывут, «контакт» устанавливают. Но ведь кое-кто и из гэдээровских немок работал на «тех», чего уж говорить. Хотя всего только несколько случаев было (буквально один или два), что кто-то из бежавших на Запад военнослужащих работал затем на чужие спецслужбы. Массовым явлением побеги никогда не были, и возникали они, так сказать, обычно на бытовой основе.

— В число задач, решаемых органами военной контрразведки, входит и борьба с преступностью…

— Не было этого раньше! В то время, о котором я рассказываю, такую задачу нам не ставили. Хотя подобную информацию мы получали и остро на нее реагировали. При мне контрразведчики чаще всего сталкивались с этой чертовой «дедовщиной», на основе которой и вызревали всякие происшествия. А чтобы какие-то другие события — пожалуй, и не припомню.

— Иван Лаврентьевич, в пору пребывания на разных ответственных должностях вам приходилось работать с высшим руководством советских Вооруженных сил. Как складывались взаимоотношения с военачальниками?

— Скажу откровенно: они носили деловой, доверительный характер. Хотя и принципиальный. Я понимал трудности армейского руководства, они — наши трудности. В общем, мы взаимодействовали, каких-то серьезных противоречий между нами никогда не было.

— Как считаете, кого видели в вас наши армейские руководители?

— Думаю, что прежде всего истинно военного человека, каковым по природе своей я являлся всю жизнь начиная с военного училища. Ну и, понятно, военного контрразведчика.

— То есть человека, который должен в определенной сфере их контролировать?

— Нет, вот именно этого я не чувствовал. Я ведь стремился не контролировать их, а им помогать. У нас все время шла совместная работа: учения, другие спецмероприятия, в том числе с высшим руководством государства.

— Так что вы были для военного руководства своим человеком?

— Совершенно верно. Однако в результате у меня произошло серьезное осложнение отношений с заместителем председателя КГБ Циневым, который курировал наше 3-е управление. Наши личные взаимоотношения он довел до абсурда. А причиной стало то, что Цинев поставил под сомнение правомерность моих принципиальных, но доверительных отношений с руководством Министерства обороны и Генерального штаба, о чем был информирован и Андропов.

— Как отреагировал на ситуацию Юрий Владимирович?

— Председатель КГБ пытался разрядить обстановку, но сделать этого не смог даже он, несмотря на помощь секретаря партийного комитета и своего помощника Владимира Александровича Крючкова. Цинев ведь вел себя столь независимо потому, что имел прямые выходы на Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. Это осложняло работу КГБ, особенно в кадровом составе.

— А все-таки почему Георгий Карпович поставил, как вы сказали, под сомнение правомерность ваших связей с руководством Минобороны?

— Дело в том, что в руководстве Министерства обороны, в свою очередь, к генералу Циневу проявлялась определенная настороженность, даже по возможности ограничивалось его участие в проводившихся мероприятиях. Поэтому при решении проблем государственной важности и отдельных вопросов я часто вынужден был исполнять роль связующего звена между председателем КГБ Андроповым и министром обороны Гречко, входившим тогда в Политбюро ЦК КПСС… Вот эти деловые связи с руководством другого силового ведомства не понравились генералу Циневу.

— Чем закончился для вас этот конфликт?

— В 1974 году я выбыл из центрального аппарата КГБ в связи с назначением руководителем Управления особых отделов КГБ в Германии. Андропов принял это решение по моей личной просьбе…

— Досадная история!.. Но еще один вопрос — как бы в завершение темы. С кем из министров обороны СССР вам довелось работать непосредственно?

— С маршалами Малиновским, Гречко, Устиновым. С Дмитрием Федоровичем, моим однофамильцем, были очень тесные контакты. На последнем учении, после которого его на самолете отправили больным, мы сидели в его резиденции с 9 до 3 утра. Он всем интересовался — и делами, и в персональном плане. В конце концов я ему напомнил: «Дмитрий Федорович, пора и отдохнуть, ведь по плану в 9 часов утра начало учения». — «Иван Лаврентьевич, не беспокойтесь — я сталинской закалки». Да вот видите. С Гречко у нас вообще очень давние отношения были — он меня знал с 1954 года. Так что каких-то проблем или противоречий у меня с военным руководством никогда не возникало. Отношения были спокойные, доверительные — шла обычная, нормальная работа. Как вы, надеюсь, смогли понять из моего рассказа, она в немалой степени отличается от деятельности территориальных органов.

— Иван Лаврентьевич, и последний вопрос к вам как руководителю 3-го Управления КГБ СССР и ветерану военной контрразведки. Что можете сказать о военной контрразведке ФСБ России?

— На основе встреч по линии совета ветеранов, совместных совещаний, на которые нас сочли возможным пригласить, личных встреч с действующими товарищами приходишь к выводу, что современная военная контрразведка идет по правильному пути. Сотрудники активно действуют, понимают, в какой обстановке находятся, а обстановка, прямо скажу, сложная, не ко всему мы оказались готовы. И хотя сложности у них серьезные, военные контрразведчики стараются их преодолеть и успешно преодолевают. В частности, они достойно проявили себя на Северном Кавказе. У меня складываются очень положительные отношения с руководством Департамента военной контрразведки — люди они подготовленные, зрелые, обладают нужным опытом. Дают объективные, правильные оценки тем событиям, которые происходят в государстве и в армии, ну и в мировом масштабе, разумеется. Конечно, я интересовался, как у них складываются отношения с военным ведомством, и понял: примерно так же, как в свое время складывались у нас. В общем, я дал бы молодому поколению контрразведчиков положительную оценку, верным курсом идут.

«Ветераны не будут одиноки»

Визитная карточка. Касим Ибрагимович Яхиен родился 25 ноября 1948 г. в Пензенской обл. После окончания машиностроительного техникума в 1969 г. начал учебу на вечернем факультете Пензенского политехнического института, но был призван на срочную службу. В 1971 г. поступил в Высшую Краснознаменную школу КГБ при СМ СССР, затем служил оперативным сотрудником в органах военной контрразведки. Почетный сотрудник контрразведки, полковник запаса. Председатель совета региональной общественной организации «Ветераны военной контрразведки».

— Наша региональная общественная организация учреждена в феврале 2006 года. Основная ее задача — оказание всемерной помощи и поддержки ветеранам, в первую очередь участникам Великой Отечественной войны, локальных войн и военных конфликтов и членам их семей. Мы также стараемся помогать и действующим сотрудникам ФСБ России, пострадавшим при исполнении своего служебного долга, их семьям.

— Чем же и как вы реально можете помочь?

— Знаете, как говорится, было бы желание. А у нас было не только желание заниматься благотворительной работой, но и конкретные планы. Так что, когда мы учредились, ни офиса тогда у нас еще не было, ни средств…

— Уточню, что громкое «офис» — это пара достаточно скромных кабинетов на служебной территории.

— Да, конечно, это не какие-то хоромы, а помещения, необходимые для работы. Так вот сразу же, как мы получили учредительные документы, я провел бесконечное количество встреч с нашими ветеранами. Встречался с теми, кто в помощи нуждается, знакомился с теми нашими ветеранами, которые сами могут помогать, — офицеры уходят в запас в трудоспособном возрасте и порой преуспевают в новых условиях. Такую работу я проводил на протяжении восьми месяцев, в день получалось по пять-шесть встреч. В результате у нас сейчас уже есть серьезная база данных на всех ветеранов Московского региона, а их немало…

— Примерно сколько?

— Одних только участников Великой Отечественной войны порядка двухсот пятидесяти человек.

— Это очень серьезно… Вероятно, есть какие-то категории ветеранов, требующие особых заботы и внимания?

— Конечно! Люди ведь живут в различных условиях. У одних есть дети, которые неплохо зарабатывают и помогают родителям, а есть ветераны, которые не имеют детей и вообще родственников или у кого-то дети-инвалиды, нетрудоспособные. Обязательно учитываем состояние здоровья. Составленный нами список позволяет определять, кому из наших ветеранов действительно трудно живется, кто в первую очередь нуждается в благотворительной поддержке. На основе этой информации мы каждый год готовим программу благотворительной деятельности, которая называется «Инициатива»: была «Инициатива»-2007, теперь — «Инициатива»-2008. Это план нашей работы, в который мы закладываем те проекты, которые будем проводить в течение года.

— То есть задачи для себя вы определяете исключительно сами, исходя из имеющейся информации?

— Нет, все наши проекты мы согласовываем с руководством Департамента военной контрразведки ФСБ России, с Советом ветеранов военной контрразведки, с которыми работаем в тесном контакте.

— В чем разница между советом ветеранов и вашей региональной общественной организацией? Вроде бы и совет ветеранов — это общественная организация, и у вас…

— Наша организация имеет статус юридического лица: есть расчетный счет в банке, мы ежеквартально делаем полную бухгалтерскую отчетность в налоговую инспекцию и другие надзирающие органы, нас могут в любое время проверить, правильно мы работаем или неправильно. А вот совет ветеранов департамента — чисто общественная организация без статуса юридического лица. То есть собираются ветераны, обсуждают свои проблемы, свои ветеранские вопросы. Конечно, это общение очень важно и необходимо для людей.

— Согласитесь, что к разного рода общественным организациям, решающим финансовые вопросы, отношение в народе довольно, так скажем, настороженное.

— К сожалению, мы это чувствуем на себе. В «эпоху Ельцина» была создана масса каких-то фондов, которые пользовались большими преференциями и допускали очень серьезные, масштабные злоупотребления. Поэтому до сих пор бытует мнение, что там, где фонд, где общественная организация, там воровство, пьянки и все такое прочее. Своей работой мы бросаем вызов этому мнению и реально занимаемся благотворительностью.

— Понятно… Тогда обратимся к вашей конкретной работе: в частности, что уже сделано в текущем году?

— Пожалуй, самое главное то, что мы поднялись на ноги. Ну а вот конкретные дела: с января по сегодняшний день в качестве единовременной материальной помощи ветеранам было выплачено более 8 миллионов рублей; за наши деньги Спецстрой России отремонтировал шесть квартир участников Великой Отечественной войны; возведены и открыты на Троекуровском кладбище три памятника фронтовикам, ветеранам военной контрразведки — «Красная звезда» об этом писала. К Дню Победы мы подарили ветеранам десять холодильников, были выделены средства на лечение наших ветеранов, финансировались хирургические операции. К тому же мы еще организуем выезд на отдых, проводим культурные мероприятия. Недавно большая группа ветеранов осмотрела возрожденный музейный комплекс в Царицыне.

— Проведение всех этих мероприятий требует немалых денег… Как вы их получаете?

— Я уже сказал, что знакомился не только с теми, кому нужно помогать, но и с теми, кто может помогать, и теперь у меня есть информация о наших ветеранах, которые преуспели в предпринимательской деятельности и могут, что называется, проспонсировать наши проекты. Поэтому я беру программу деятельности, иду к бизнесменам: «У нас вот такие проекты намечены на этот год… Где бы вы могли поучаствовать?» Когда человек видит конкретный план, он выбирает и говорит: «Вот этим вопросом я займусь» — и перечисляет деньги.

— Но это как раз и есть тот самый камень преткновения для многих фондов, о чем мы только что говорили…

— Я понимаю. Так вот, когда мы получаем деньги, я сразу делаю соответствующую информацию на совете ветеранов, и мы согласованно принимаем решение: «Под этот проект подпадают Иванов, Петров, Сидоров.» Совет ветеранов предоставляет мне список, мы распределяем полученную сумму, и я получаю деньги в банке. Как видите, все прозрачно!

— Насколько успешно удается вам выполнять свои планы, какие результаты?

— Могу сказать, что, по мнению руководства Департамента военной контрразведки, наша работа является беспрецедентной по своим результатам — ничего подобного ранее не было. Так считают и в совете ветеранов. Добавлю еще, что уже второй год подряд мы успешно участвуем в общероссийском конкурсе.

В прошлом году Президент России подписал распоряжение, которым выделил определенную, и немалую, сумму на поддержку ветеранского движения. Когда я об этом узнал, у меня возникло желание поучаствовать. Чтобы подготовить все необходимые обоснования, я буквально недели три не выходил из своего кабинета. Наша программа называлась «Никто не забыт, ничто не забыто», в нее вошли все те проекты, о которых я рассказал и которые мы потом успешно реализовали. В конкурсе участвовало более семисот организаций, и так получилось, что конкурсная комиссия, состоявшая из представителей Общественной палаты, Национального благотворительного фонда и Администрации Президента, обратила особое внимание на поданные нами документы, и мы получили первый грант — 6 миллионов рублей.

— Вы сказали, что и в этом году участвовали в конкурсе…

— Да, на этот раз мы заняли второе место, но теперь нам уже выделено 7 миллионов, тогда как за первое место — 10.

— Какие проекты вы будете реализовывать по этому гранту?

— Мы не стали выдумывать ничего нового — есть вещи абсолютно понятные. Так, к 19 декабря, празднованию 90-летия органов военной контрразведки, мы вручим надбавки к пенсиям ста участникам Великой Отечественной войны. Предусмотрены организация отдыха и лечения наших товарищей, ремонт квартир ветеранов, открытие памятников и, к сожалению, участие в ритуальных мероприятиях. Вот примерно тот круг вопросов, что предусмотрен в рамках нашего гранта на 2009 год.

Работа, которую мы проводили, проводим и, надеюсь, будем и дальше проводить, придает ветеранам уверенность в завтрашнем дне, дает им ощущение стабильности. Ведь наша главная задача заключается в том, что если кому-то из ветеранов придется трудно, то нужно, чтобы он знал, что он не будет одинок.

— Касим Ибрагимович, ваша организация содействовала изданию подарочной книги, посвященной истории военной контрразведки — к ее 90-летию…

— Да, мы выступили в роли заказчика этого проекта. А сейчас мы находимся на стадии решения организационных вопросов, выступая в качестве заказчика по производству фильма, посвященного военной контрразведке — легендарному «Смершу». Планируем также снять и телевизионный сериал.

— Извините, а не получится ли это в ущерб благотворительной деятельности?

— Вопрос ваш вполне правомерен, и на него я уже отвечал в совете ветеранов, где также забеспокоились: а не сократятся ли социальные проекты? Скажу: ни в коем случае, это абсолютно разные, независимые друг от друга проекты. Социальные проекты для нас — это в первую очередь, это у нас доминирующая работа, а все остальное уже потом, в том числе книги и фильмы, для производства которых мы запрашиваем целевые деньги, не подводя все под «благотворительность».

Так что свои проекты социальной направленности мы будем наращивать из года в год, будем помогать людям, мобилизуя на это все наши возможности, привлекая всех тех, кто хочет и может оказать реальную, конкретную помощь. Но также мы будем заниматься книгами и фильмами, на которых можно воспитывать нашу молодежь и молодых сотрудников, которые позволят повернуть в нужную сторону общественное мнение. И все же социальные вопросы для нас — главная составляющая в работе.

— Деятельность вашей организации распространяется только на Москву и ближайшее Подмосковье?

— Уже нет. Социальные проблемы у ветеранов существуют и в регионах…

— И даже в большей степени, нежели в Москве…

— Ну да, и поэтому еще в июне этого года я обратился к руководству департамента с письмом, в котором доложил о результатах нашей работы с ветеранами и предложил развернуть подобную работу и в регионах. Понимание и поддержку мы нашли, и сейчас такая работа проводится. На сегодняшний день уже успешно функционирует наш филиал, который называется региональная общественная организация «Ветераны военной контрразведки» по Свердловской области. Начинают действовать филиалы в Санкт-Петербурге, Омске, Пензе, Самаре, Сочи. Я думаю, что еще до конца следующего года во всех субъектах Российской Федерации, в регионах у нас будут свои филиалы — представительства и отделения, работа которых не должна отличаться от той работы, которую мы организовали здесь. Впрочем, о результатах, об успешности и действенности этой работы должны говорить не мы, а сами ветераны. Право оценки в первую очередь принадлежит им.

О мужестве, о подвигах…

«Возвращение» — так называлась смелая и сложная чекистская операция по дезинформации противника, разработанная управлением контрразведки «Смерш» и штабом Ленинградского фронта. Через явившихся с повинной агентов немецкой военной разведки — абвера — Каращенко и Саперова немецкому командованию были внедрены ложные сведения о направлении главного удара советских войск в предстоящем наступлении на Ораниенбаумском плацдарме. Предусматривалось также имитировать сосредоточение на этом направлении большого количества войск, танков, артиллерии, средств связи, а также проведение целого ряда иных дезинформационных мероприятий.

После многократных проверок немецкое командование поверило Каращенко и Саперову и с действительного направления главного удара советских войск перебросило на фланг два крупных механизированных соединения, чем облегчило наступление наших войск. При этом органы контрразведки выявили и арестовали немало заброшенных в наши войска агентов абвера.

…Об этой операции «Смерша» рассказывается в автобиографической книге полковника в отставке Ивана Леонова «Наш XX век», вышедшей в свет в Санкт-Петербурге. Немало страниц своего повествования посвятил Иван Яковлевич борьбе военных контрразведчиков Ленинградского, Волховского и Карельского фронтов с немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной войны, а также послевоенной работе органов контрразведки Ленинградского военного округа — вплоть до наших дней. В книге помещено и более 300 документальных фотографий, многие из которых публикуются впервые.

Участник Великой Отечественной войны почетный чекист полковник в отставке Иван Леонов прослужил в органах военной контрразведки 28 лет, а потом 27 лет возглавлял Совет ветеранов военной контрразведки Ленинградского, Карельского, Волховского фронтов и Ленинградского военного округа, став его почетным председателем. При его активном участии вышло несколько книг о военных контрразведчиках, в том числе «Документы свидетельствуют…», «Книга памяти 1941–1945» о погибших армейских чекистах. Десятки его газетных и журнальных публикаций дают реальное представление о непростом и важном труде военных контрразведчиков по обеспечению задач государственной безопасности в мирное и военное время.

Юрий КЛЕНОВ, начальник пресс-службы ЛВО

Долгий путь к Храму Памяти

22 июня 2009 года, когда по всей России проходили торжественно-траурные мероприятия Дня памяти и скорби, на воинском мемориале Жидилов Бор, что в Псковском районе Псковской области, был открыт памятник: православная часовня во имя святых благоверных князей Александра Невского и Дмитрия Донского. Возведена она по инициативе и при содействии региональной общественной организации «Ветераны военной контрразведки», а теперь передана в ведение Псковской епархии Русской православной церкви.

Вспоминается тот пасмурный и по-зимнему еще холодный мартовский день, когда поисковики из Псковского областного поискового объединения «След «Пантеры» привезли на мемориал Жидилов Бор инициативную группу РОО «Ветераны военной контрразведки». Мемориал был небольшой: расположенные в два ряда десяток братских могил с небольшими мраморными плитами — в них погребено порядка семисот человек, останки которых были обнаружены на местах боев поисковиками; скромный памятник Герою Советского Союза сержанту Илье Коровину — в марте 1944-го, при прорыве укреплений гитлеровской оборонительной линии «Пантера», он закрыл своей грудью амбразуру вражеского дзота. Справа от мемориала, почти до самого шоссе, идущего на Гдов, — молодые березки и сосенки; слева — заснеженное поле.

— Здесь, на этом поле, бои фактически полгода шли, — рассказал руководитель объединения «След «Пантеры» ветеран поискового движения Николай Горбачев. — Народу тут очень много положили… А потом, после войны, поле стали распахивать, и всех, кого не успели захоронить сразу, тут и запахали.

Сколь страшной и нелепой оказалась посмертная судьба этих доблестных освободителей города Пскова! Как верно сказал давно уже ушедший поэт Виталий Касьянов: «В России плачут на чужих могилах, а на своих — выращивают хлеб».

Из-за того, что в свое время наши соотечественники не смогли — пусть и по очень объективным причинам, ведь страну надо было из руин возрождать, народ кормить, — воздать должное павшим защитникам Отечества, предав их останки земле с положенными воинскими почестями, все это растянулось на долгие-долгие десятилетия. А потому, кажется, так до сих пор и бродят по лесам, полям и болотам неприкаянные души непогребенных фронтовиков, павших, как писалось в «похоронках», «смертью храбрых в боях за свободу и независимость нашей Родины». В иных глухих лесах нередко вдруг можно увидать под кустом череп в проржавевшей, осколком пробитой каске, разбросанные зверьем человеческие кости.

Впрочем, большинство из нас об этом то ли не знает, то ли просто не думает. Между тем каждый год по весне во все «поисковые регионы» — то есть в затронутые войной российские области — приезжают со всех концов бывшего Союза поисковые отряды. Едут совсем юные парни и девушки, едут ветераны поискового движения, среди которых, кстати, много бывших военнослужащих, участников боевых действий. Они ищут, ищут и ищут этих самых погибших и без вести пропавших незахороненных бойцов. Однако искать им придется еще очень долго: до сих пор не захоронены многие сотни тысяч солдат и офицеров Красной армии.

К тому же найти и перезахоронить — это лишь полдела. Не менее важной является задача установления имен павших, а также поиска их родственников. И еще: на братских могилах должны быть установлены соответствующие памятники. Но какие же могут быть памятники, если из-за пресловутой нехватки средств (ну никак у нас почему-то не могут счесть увековечение памяти павших защитников Отечества первоочередной задачей!) нередко даже невозможно закупить гробы, в результате чего уже найденные останки могут месяцами храниться в мешках в каких-нибудь сараях? Когда подобная информация попадает в прессу, начинается шумная кампания — чиновники, не называя конкретных имен виноватых, возмущаются с телеэкранов и вынуждены быстро находить деньги. Но, к сожалению, подавляющее большинство свежих братских могил так и остаются отмечены лишь солдатскими касками, постепенно рассыпающимися в прах…

По счастью, вопрос увековечения памяти павших волнует не только поисковиков. На одной из своих регулярных встреч его всесторонне обсудили ветераны органов военной контрразведки, в том числе участники Великой Отечественной войны. В результате была разработана и утверждена благотворительная общественная программа по возведению памятников на братских захоронениях погибших воинов, получившая название «Молчаливое эхо войны». Наряду с ветеранской организацией военной контрразведки участие в ее реализации приняла производственная группа «ИРА-ПРОМ», взявшая на себя финансирование работ по созданию первого памятника.

— У каждого из нас были родственники, которые участвовали в той войне, у многих на ней погибли деды и прадеды, — говорит генеральный директор «ИРА-ПРОМ» Александр Казаров. — Нет смысла объяснять, что мы не можем о них не помнить. Но как передать эту память молодым поколениям, сделать их сопричастными нашим переживаниям? Конечно, через честную литературу и кино. А еще, по-моему, это возможно сделать именно посредством памятников. Побывайте на Бородинском поле, посмотрите на воздвигнутые там монументы — вы почувствуете, что эпоха 1812 года находится от нас гораздо ближе, нежели казалось, что это что-то осязаемое… Великая Отечественная война прошла по многим нашим территориям — очень важно создать такие памятники, которые бы давали почувствовать и это.

В результате долгих и жарких обсуждений и споров было решено делать памятники в виде православных часовен. Этот традиционный образ не только соединяет, примиряет различные точки зрения, но и свидетельствует о духовном величии ратного подвига. Достаточно вспомнить, что с незапамятных времен на Руси существовала традиция возводить храмы и часовни как в честь славных побед русского оружия, так и в память павших в них воинов. Примерами тому можно назвать и Покровский собор на Красной площади в Москве — знаменитый храм Василия Блаженного, который был заложен в честь взятия войсками государя Иоанна IV Казани в 1552 году, и храм Христа Спасителя, возведенный в честь победы русского народа в Отечественной войне 1812 года. Теперь эта традиция возрождается вновь: белокаменная звонница возведена на легендарном Прохоровском поле под Курском, а церковь Святого Георгия Победоносца — на Поклонной горе, рядом с Центральным музеем Великой Отечественной войны.

Проект памятника-часовни был разработан специалистами компании «Белый камень», входящей в состав группы «ИРА-ПРОМ», и прошел строгую экспертизу в Троице-Сергиевой лавре на предмет соответствия всем церковным канонам. Был сделан ряд уточнений и замечаний, после чего проект получил соответствующее благословение. Дело в том, что установленные часовни было решено передавать Русской православной церкви — так памятник не останется бесхозным, позабытым, но сможет воистину зажить своей жизнью, стать в полном смысле центром духовного притяжения в масштабах своего района или области.

То, что для установки первой часовни-памятника был избран именно Псковский район, — это в общем-то дело случая, потому как подобных опаленных войной мест в России предостаточно. Однако тут немалую роль сыграла давняя дружба с псковскими поисковиками редакции «Красной звезды»: так как наша газета из года в год ведет тему поискового движения, имеет хорошие контакты с поисковиками и пользуется их доверием и уважением, то ветераны военной контрразведки выбрали краснозвездовцев в качестве экспертов и советников.

Можно сказать, что наш выбор оказался безошибочным: предложение о возведении часовни нашло безоговорочную поддержку главы Псковского района Владимира Шураева; самое деятельное и активное участие в организации работ принял руководитель районного комитета по культуре, делам молодежи и спорту Олег Бойко. Часть расходов по установке памятника районное руководство приняло на себя. Кстати, стоит заметить, что и Шураев, и Бойков — офицеры запаса, отдавшие военной службе не один десяток лет.

Несмотря на то что в нынешнем году «Вахта Памяти» Псковской области проходила в Невельском районе, поисковики из «Следа «Пантеры» специально к открытию часовни осуществили подъем одного из заброшенных госпитальных захоронений, обнаруженного неподалеку от областного центра. Кстати, в поисковых работах принял участие и небольшой отряд действующих сотрудников военной контрразведки, приехавших из различных городов страны…

В то время как на Псковщине проводились поисковые работы, в Москве шла подготовка к доставке по месту назначения элементов конструкции будущей часовни. Изготовленная из цельных кусков мрамора, она весила несколько тонн и в собранном виде должна была подняться вверх более чем на пять метров.

16 мая в Жидиловом Бору был торжественно открыт и освящен закладной камень на месте установки будущей часовни — на митинг тогда собрались многие жители не только Ершовской волости, но и вообще Псковского района, областного центра, военнослужащие гарнизона, школьники, поисковики, представители областной и районной администрации… Было ясно, что приближающееся событие никого не оставляет равнодушным. Хотя уж кого-кого, а псковичей церквями не удивишь — в древнем городе и вокруг него сохранилось немало уникальных средневековых храмов, но создание памятника-часовни на братской могиле павших в Великую Отечественную войну советских воинов нашло поддержку, понимание и сочувствие. Оно и понятно: во все века Псковская земля подвергалась агрессии с Запада — немецкой, шведской, польской, литовской и иной, а про современные героические дела и подвиги военнослужащих расположенной в этом регионе 76-й десантно-штурмовой дивизии никому и рассказывать не надо…

Конструкции часовни-памятника были привезены в Жидилов Бор в начале июня. Это показалось буквально чудом, но за два дня многотонное строение было смонтировано, и легкая, на первый взгляд ажурная часовня встала в окружении белых берез. Глянешь и не поверишь, что она здесь только появилась, а не стояла испокон веку.

2 2 июня прошло торжественное открытие и освящение часовни-памятника. Описывать митинги — занятие неблагодарное, а потому обойдемся без изложения речей всех выступающих. Впрочем, за исключением одной из них.

— В число 27 миллионов наших граждан, погибших в Великую Отечественную войну, вошло и более шести тысяч военных контрразведчиков — сотрудников 3-го управления Наркомата обороны, особых отделов, легендарного «Смерша», — сказал представитель руководства Департамента военной контрразведки ФСБ России. — По масштабам нашего подразделения это очень много. Во время боев военные контрразведчики были рядом с бойцами, они обеспечивали безопасность сражающихся войск от происков гитлеровского абвера — и погибали они по-солдатски: в атаке и в обороне, в окружении, на боевых кораблях. Нередко в критические моменты боя, когда выбывал из строя командир, военные контрразведчики принимали командование подразделением на себя. Помня о подвигах и боевых делах наших старших товарищей, ветераны военной контрразведки выступили с инициативой создания памятника-часовни на месте братского захоронения советских воинов, павших в боях при освобождении древнего и прекрасного города Пскова. Это памятник всем воинам, а не только военным контрразведчикам — сегодня нельзя разделить по ведомственной или национальной принадлежности ни посмертную судьбу павших, ни великую победу нашего народа в Великой Отечественной войне.

После освящения часовни, чин которого провел настоятель храма Святого Великомученика и Целителя Пантелеймона отец Георгий, состоялось отпевание и захоронение останков воинов, найденных и поднятых поисковиками. Это были шестьдесят девять неизвестных солдат и трое «именных»: лейтенант Н. И. Губарь, младший лейтенант Е. И. Чернявский, младший сержант А. А. Кособрынов.

В тот самый момент, когда гробы с останками понесли к братской могиле, в воздухе над воинским мемориалом появились два краснозвездных самолета Ан-2. Они несколько раз прошли над часовней и братскими захоронениями, отдавая последние почести солдатам, павшим в боях за Родину… Честно говоря, у многих собравшихся в этот момент на глаза навернулись слезы. Есть нечто такое необъяснимое в человеческой природе — просто самолеты летят, и это действует на сердца острее всех хороших слов, ружейного салюта и траурных мелодий.

— Буквально вчера тут же, в Псковском районе, наши ребята подняли останки еще сорока четырех человек! — сообщил новый руководитель «Следа «Пантеры» Геннадий Корольков. — Сегодня мы их здесь захоронить не можем, но в ближайшие дни они также будут доставлены на мемориал.

Можно понять, что часовня, возведенная по инициативе ветеранов военной контрразведки, начинает жить собственной, самостоятельной жизнью. Словно чистая, белая свеча стоит она теперь среди белоствольных берез, а воинское братское кладбище, расположенное близ нее, с каждым годом будет все увеличиваться и увеличиваться стараниями поисковиков.

Но, к сожалению — и «Красная звезда» не раз писала об этом, — поисковикам нередко приходится работать в самых неблагоприятных условиях. В частности, сегодня кажется, что мировой финансовый кризис для кого-то стал просто-напросто своеобразной «панацеей» от «лишних» расходов: деньги на социальные, благотворительные, «патриотические», так скажем, программы удается находить только с очень большим трудом — если удается. Кризис, однако, не мешает жить привычной жизнью ни многим высокопоставленным чиновникам, ни финансовой и прочей так называемой элите. Достаточно вспомнить про недавний скандал с «антикризисной вечеринкой» на крейсере «Аврора» в Питере: судя по сообщениям в прессе, затраты на нее оказались вполне сопоставимы со стоимостью одной памятной часовни… Про целую череду трагических «вертолетных» охот нынешнего года и вспоминать не хочется, а ведь и на них, помимо всего, были угроблены немалые средства.

Мы очень полюбили «круглые даты»: ныне таковыми считаются все, что заканчиваются не только на «ноль», но даже и на «пятерку». Вот и разговоры о необходимости достойно встретить 65-летие Великой Победы ведутся в Российской Федерации уже более четырех лет. Но в этом вопросе есть все же особый нравственный аспект: трагически неизбежно уходит поколение фронтовиков — самым молодым из них, тем солдатам, которым в победном мае 1945 года было восемнадцать, в 2010-м исполнится 83 года. Для современной России срок жизни почти немыслимый.

А ведь каждому из этих людей следовало бы воздать должное. Однако, к сожалению, — в отличие от многих других стран, именуемых «цивилизованными», — у нас не ведется реальной статистики по учету количества ныне здравствующих фронтовиков: кто знает, сколько было из них солдат, сколько взводных командиров, сколько летчиков-истребителей, моряков-подводников? Совсем недавно вся Франция в торжественной скорби хоронила своего последнего солдата Первой мировой войны, и то же самое, нет сомнения, будет у них в свое время и с последним солдатом Второй мировой. А мы относимся к своим людям воистину расточительно — кто скажет, остался ли сегодня в живых хотя бы один фронтовой командир дивизии? Что уж тут говорить про «последнего солдата».

Впрочем, что там о людях говорить, если у нас даже создание объективной, написанной с современных научных позиций многотомной истории Великой Отечественной войны, о необходимости которой говорят десятилетиями, затормозилось на уровне разработок?! И это при том, что тема войны вызывает в обществе огромный интерес — посмотрите, сколько разнообразных книг о ней выходит! — так что издание истории Великой Отечественной войны имело бы в том числе и коммерческий успех, принесло бы немалую экономическую выгоду. Но даже и это, как кажется, никому не нужно — всем «рыночным законам» вопреки!

Вот и думается сейчас, что год 65-летия Победы традиционно останется в нашей памяти не более как чередой пышных и очень «затратных» праздничных мероприятий: торжественных собраний, банкетов, гала-концертов с участием все тех же неизменных эстрадных «звезд» и ярких фейерверков, которые без следа растают в ночных небесах…

Зато памятник, установленный на воинском мемориале Жидилов Бор, останется, если Бог даст, на века. Беломраморный ее свод хорошо виден с дороги, он обязательно будет притягивать к себе людей. И значит, кто-то остановится здесь, увидит обелиск, установленный в память о подвиге двадцатилетнего сержанта Ильи Коровина, прочтет на могильных плитах имена лейтенанта Губаря, младшего лейтенанта Чернявского, младшего сержанта Кособрынова и других бойцов, найденных и перезахороненных поисковиками, подумает об их судьбах, о войне, о Родине и о том пути, которым пойдет далее наша Россия.

Сюда непременно будут приезжать также и те наши соотечественники, и гости из ближнего зарубежья, чьи родственники погибли или безвестно пропали в боях на территории Псковской области, чьи могилы сгладило время, не сумевшее стереть память человеческих сердец. Потребность поклониться могиле близкого, родного человека присуща людям любой национальности. «Любовь к отеческим гробам», — так сформулировал ее Александр Сергеевич Пушкин. По праздникам, по памятным дням, здесь будут собираться люди, чтобы вспомнить вместе, сообща, чтобы поделиться памятью и встретить своих единомышленников, тех, для кого прошлое нашей страны не пустой звук или несколько бесстрастных и приблизительных строк современного учебника истории.

А ведь если собраться и подготовиться сейчас, то подобные часовни в год 65-летия Великой Победы могут быть установлены во многих затронутых войной регионах России — может быть, и ближнего зарубежья. Как показал опыт установки часовни в Псковском районе, дело это несложное, да и затраты сравнительно невелики… Зато в каждой такой области может появиться свое место поклонения героям — нечто типа областной «могилы Неизвестного солдата», но только менее парадно-торжественное, помпезное и более локальное, с надписью, подобной той, что высечена на памятнике в Жидиловом Бору: «Всем павшим и пропавшим без вести в боях на территории.» Легкая, светлая, ажурная часовня, с Георгиевским крестом и ликами святых воинов на внутренней стене.

К тому же памятник этот должен быть именно типичным, что очень наглядно покажет, как много у нас мест, опаленных войной, как много братских могил по матушке России разбросано… Да и видно будет при подобном условии нашим молодым соотечественникам, что память о павших у нас в стране всеобщая, всероссийская, что она не зависит от богатства или бедности данного конкретного региона. Война ведь «общая» была — Отечественная, народная, а потому каждый павший в боях заслужил равную долю посмертных почестей, равную долю всенародной памяти. Все-таки надо нам и таким вот образом подвести итоги минувшей войны, тем более что даже объективную ее историю мы до сих пор создать не можем.

— Часовня в Жидиловом Бору воздвигнута по инициативе и на средства ветеранов, — рассуждает руководитель региональной организации «Ветераны военной контрразведки» Касим Яхиен. — Я верю, что наше государство поддержит эту патриотическую инициативу и поможет претворить в жизнь программу «Молчаливое эхо войны» в полном ее объеме. Пусть маленькая часовня, но если таковая появится в каждой области, то, как мне кажется, они смогут соединить нашу Россию своеобразными нитями памяти. Разве не так?

Заключение

Задачи — все те же

Наш собеседник — руководитель Департамента военной контрразведки ФСБ России генерал-полковник Александр Безверхний.

— Александр Георгиевич, нам представляется уникальная возможность ознакомить читателей с достаточно «закрытой» историей военной контрразведки — из ее боевого пути известен в общем-то лишь период Великой Отечественной войны, легендарный «Смерш». И первый вопрос — почему военная контрразведка отмечает 90-летие только сейчас, если ФСБ России отпраздновала свой юбилей в прошлом году?

— 19 декабря 1918 года ЦК ВКП(б) принял постановление, которым «объединялась деятельность ВЧК и Военного контроля», — о создании особого отдела ВЧК и образовании армейских особых отделов. Этот день традиционно отмечается как профессиональный праздник сотрудников органов военной контрразведки Федеральной службы безопасности России.

— «Военный контроль» — это что такое?

— Это то, что сохранялось от старой системы военной контрразведки, которая, после того как 8 мая 1918 года был создан Всероссийский Главный штаб, вошла в Военно-статистический отдел его Оперативного управления… Потом она претерпела еще несколько реорганизаций, были сформированы параллельные структуры как по линии армии, так и в ВЧК. Но 19 декабря 1918 года в стране была создана единая система органов военной контрразведки.

— Из сказанного вами понятно, что российская военная контрразведка появилась отнюдь не в 1918 году…

— Многие юбилейные даты достаточно условны — в том числе день образования нашей армии. Но так как регулярная Российская армия была сформирована примерно три столетия назад, то и работа по ее контрразведывательному обеспечению — поиск вражеских лазутчиков, возможных перебежчиков и предателей, а также дезинформация неприятеля — началась примерно в то же время. Не говорю о том, что подобная работа проводилась еще в княжеских дружинах.

— Но как спецслужба военная контрразведка была создана при формировании регулярной армии?

— Нет, специальных контрразведывательных органов в XVIII столетии еще не было — они появились только перед Отечественной войной 1812 года, когда была создана Высшая воинская полиция, выполнявшая функции разведки и контршпионажа в интересах действующей армии, а также полицейские функции на территориях, недавно вошедших в состав империи, — Прибалтийских губерниях, части Польши. Непосредственно за борьбу со шпионажем отвечал Военно-ученый комитет Главного штаба Русской армии, который, однако, разыскной работы не проводил — его роль сводилась к сбору и учету информации. К 1815 году Высшая воинская полиция была упразднена.

— То есть с окончанием войны… Продолжалось ли контр разведывательное обеспечение армии в мирное время?

— Во все времена вооруженные силы представляли объект первостепенных разведывательных устремлений противника. К тому же армия — становой хребет государства, любое ее ослабление чревато большими неприятностями для страны и общества. Поэтому после возмущения в лейб-гвардии Семеновском полку в октябре 1820 года была учреждена Тайная военная полиция, чтобы отслеживать настроения в войсках гвардии. Когда же в 1826 году было учреждено знаменитое III Отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии — «высшая полиция», то оно решало задачи и по линии военной контрразведки.

— Но постоянно действующей контрразведывательной структуры в войсках все-таки не существовало. А почему?

— Так ведь и разведывательная служба в те времена пребывала на ином уровне, нежели это будет в ХХ столетии, поэтому противодействие ей было достаточно адекватным. Но 20 января 1903 года военный министр генерал Куропаткин направил на имя Николая II докладную записку о необходимости создания регулярной контрразведывательной службы, и уже на следующий день император принял положительное решение. Так было положено начало контрразведке Главного штаба. Создавалась она негласно, действовала в строжайшей тайне и даже именовалась для конспирации «Разведочным отделением». Могу сказать, что русские военные контрразведчики успели сделать немало. Впрочем, перед сотрудниками особых отделов ВЧК были поставлены еще более трудные и масштабные задачи.

— Особенности Гражданской войны: общество расколото, к стану противника мог принадлежать буквально любой…

— Вот лишь некоторые операции того времени: в январе 1919 года контрразведчики Южного фронта пресекли деятельность «Ордена романовцев», переправлявшего офицеров к Деникину; в мае была сорвана попытка повернуть орудия кораблей и фортов Кронштадтской крепости против войск Красной армии, открывая дорогу Юденичу на Петроград. Летом того же года особый отдел ВЧК раскрыл в Москве контрреволюционную организацию «Национальный центр»; была также ликвидирована шпионская сеть в Полевом штабе Республики — военспецы поддерживали связь с британской, французской и польской разведками.

— В нашей смуте участвовали и иностранные спецслужбы?

— Без такого участия не обходилась ни одна, как вы сказали, наша смута. Вот и в ноябре 1919-го особый отдел 7-й армии и Петроградская ЧК разоблачили крупный заговор, организатором которого был английский разведчик Поль Дюкс; военные контрразведчики Западного фронта нанесли сокрушительный удар по шпионско-диверсионным группам «Польской организации войсковой» — в 1920 году по делам польского шпионажа были привлечены к ответственности около полутора тысяч человек. Кстати, сотрудники особого отдела ВЧК выявили в Москве главного резидента польской разведки — Игнатия Добржинского, которого руководство ВЧК убедило перейти на сторону большевиков. Впоследствии он был зачислен в штат ВЧК, награжден орденом Красного Знамени.

— Особые отделы работали во взаимодействии с другими подразделениями ВЧК?

— Конечно, как и с подразделениями КГБ СССР, ФСБ и СВР России впоследствии. Могу сказать, что иностранный отдел — внешняя разведка — был создан внутри особого отдела ВЧК в апреле 1920 года, и только 20 декабря того же года в соответствии с приказом Ф. Э. Дзержинского № 169 на его базе был организован ИНО ВЧК. Кстати, широко известная оперативная игра «Трест», которая продолжалась почти шесть лет, была начата по инициативе особого отдела ВЧК.

— Понимаю, что, как говорится, «список можно продолжить», но при таких перечислениях начинает казаться, что все было блестяще и у военной контрразведки не было никаких проблем…

— Такого я не говорю. Были неудачи, были промахи. Неожиданностью для органов государственной безопасности оказался мятеж в Кронштадте в начале марта 1921 года, в котором приняли участие более 2 7 тысяч матросов и солдат, у них в руках оказались главная база Балтийского флота, два линкора и многие другие боевые корабли, до 140 береговых орудий. А вот 9 мая 1922 года было утверждено «Положение об особых отделах», в соответствии с которым борьба со шпионажем, контрреволюцией, заговорами, бандитизмом, контрабандой и незаконным переходом границ сосредоточивалась во вновь созданном контрразведывательном отделе, который передавался в Секретно-оперативное управление ГПУ, и таким образом с особых отделов снималась их основная задача.

— То есть военная контрразведка не занималась именно контрразведывательной работой?

— Да, и только в 1923–1924 годах особым отделам начали вновь поручать решение задач по ограждению Вооруженных сил от вражеских разведок.

— Вопрос, которого нам избежать нельзя, иначе некоторые сразу обвинят нас в «замалчивании» и прочих грехах: какое участие принимали сотрудники военной контрразведки в репрессиях 1930-х годов?

— Как и все другие подразделения НКВД, особые отделы занимались поиском «врагов народа», «вредителей» и т. п. К сожалению, мы до сих пор не имеем достоверных данных о реальной подоплеке многих тех дел: если изначально считалось, что все виновны, то к концу 1980-х годов начали утверждать, что все невиновны. Но ведь были как оклеветанные и невинно осужденные, так и шпионы, изменники, просто негодяи! А на пороге стояла война — и на западе, и на востоке. Чтоб понять, где истина, необходима серьезная работа исследователей.

— А тогда ни у кого никаких сомнений не возникало?

— Почему же? К числу первых «громких» дел относится начатая на Украине операция «Весна» — через судебную «тройку» при Коллегии ГПУ УССР и Коллегию ОГПУ прошли 2014 арестованных… Летом 1931 года материалы операции затребовал начальник Особого отдела ОГПУ Ян Калистович Ольский. Изучив их и проведя повторные допросы ряда арестованных, он опротестовал выводы следователей, хотя и знал, что организаторов дела поддерживает 1-й зам. председателя ОГПУ Г. Г. Ягода. Но тот нашел поддержку у В. Р Менжинского и И. В. Сталина, и в результате Ольский был уволен из органов безопасности — «за расшатывание железной дисциплины среди работников ОГПУ». Были уволены еще несколько ответственных сотрудников Особого отдела ОГПУ, разделявших его позицию.

— В общем, не все так просто, хотя некоторые наши исследователи очень стараются свести всю деятельность органов госбезопасности к этим самым «репрессиям»… Скажите, а что реально делала военная контрразведка в предвоенный период?

— Противостояла усилиям спецслужб противника. Только в 1940-м и в начале 1941 года органами НКВД, в том числе подразделениями военной контрразведки, было вскрыто и ликвидировано 66 резидентур германской разведки, разоблачено свыше 1600 фашистских агентов. В результате для противника полной неожиданностью оказалось то, что накануне войны Советский Союз уже начал осуществлять передислокацию военной инфраструктуры на восток страны, а на вооружение армии поступали танки КВ и Т-34, штурмовик Ил-2, миномет БМ-13. Командование вермахта не знало ни реальной численности РККА, ни количественных и качественных показателей ее вооружения. Все попытки абвера создать внутри СССР устойчивую разведывательную сеть для добывания информации о Красной армии разбивались о прочный контрразведывательный заслон. И если в ряде европейских стран успех гитлеровцам во многом обеспечила «пятая колонна», созданная германской разведывательной службой, то в России таковая отсутствовала. Гитлеровская разведка не оправдала возлагаемых надежд, она в значительной степени работала на холостом ходу — и это лучший показатель эффективности работы нашей военной контрразведки.

— «Красная звезда» не раз рассказывала о военной контрразведке в годы Великой Отечественной войны, об операциях, проведенных Главным управлением контрразведки Наркомата обороны СССР «Смерш»…

— Юридически «Смерш» просуществовал около трех лет — срок небольшой, однако его сотрудники вписали в историю военной контрразведки одну из самых ярких и героических страниц. Всего же за годы Великой Отечественной войны военной контрразведкой было обезврежено более 30 тысяч шпионов, около 3,5 тысячи диверсантов, свыше 6 тысяч террористов. За линию фронта, в тыл противника, было заброшено свыше 3 тысяч агентов; было проведено более 180 радиоигр с разведцентрами противника. Военные контрразведчики достойно выполнили свой долг: многие из них были удостоены высоких государственных наград, а четверым — старшим лейтенантам П. А. Жидкову и В. М. Чеботареву, лейтенантам Г М. Кравцову и М. П. Крыгину было присвоено звание Героя Советского Союза. К сожалению, посмертно. В боях за свободу и независимость нашей Родины пали более шести тысяч наших сотрудников. Сегодняшние военные контрразведчики свято хранят память о них, продолжают и приумножают традиции легендарного «Смерша», поддерживают контакты с Иваном Лаврентьевичем Устиновым, Леонидом Георгиевичем Ивановым, Олегом Генриховичем Ивановским и многими другими еще, к счастью, здравствующими ветеранами.

— Думается, уместно спросить, что сегодня представляет собой военная контрразведка, какие она выполняет задачи.

— В систему органов безопасности в войсках входят Департамент военной контрразведки ФСБ России, а также управления и отделы по военным округам и флотам, Внутренним войскам МВД, Космическим войскам, Командованию специального назначения, объединениям центрального подчинения; отделы ФСБ по объединениям, соединениям, воинским частям, гарнизонам, военным образовательным учреждениям Вооруженных сил, другим войскам, воинским формированиям и органам. Задачи и направления деятельности военной контрразведки определены Законом «О Федеральной службе безопасности» от 3 апреля 1995 года и «Положением об управлениях (отделах) Федеральной службы безопасности Российской Федерации в Вооруженных силах Российской Федерации, других войсках, воинских формированиях и органах (органах безопасности в войсках)», утвержденным Указом Президента Российской Федерации от 7 февраля 2000 года.

— Кстати, как скажется проводимая сейчас структурная реорганизация Вооруженных сил на организации военной контрразведки?

— Вспомним, что структура «Смерша» соответствовала структуре Красной армии, и это, как считают специалисты, было одним из слагаемых его эффективной деятельности. Мы помним этот опыт, а потому все структурные изменения Вооруженных сил будут учтены соответствующим образом.

— Тогда вернемся к вопросу о решаемых задачах…

— Задачи органов безопасности в войсках стали гораздо шире и разностороннее тех, которые решались военной контрразведкой в советский период. Но, как и прежде, на первом месте стоит выявление, предупреждение и пресечение разведывательной и иной деятельности спецслужб и организаций иностранных государств, а также отдельных лиц, направленной на нанесение ущерба безопасности Российской Федерации, Вооруженных сил, других войск, воинских формирований и органов.

— Такие угрозы еще сохраняются? Не столь давно нам старательно внушали про отсутствие всяческих угроз и врагов и вселенскую любовь к России…

— Нет, напротив, количество желающих стать обладателями военных тайн Российской Федерации увеличилось многократно. Мероприятия по повышению обороноспособности, в том числе новые разработки вооружений, а также планы строительства и развития военной составляющей России, сегодня вызывают беспрецедентную активность иностранных разведок, деятельность которых на некоторых направлениях приобретает исключительно дерзкий характер. Отмечается особое стремление к добыванию информации, касающейся развития Стратегических ядерных сил, созданию новых образцов вооружений для РВСН. Помимо спецслужб ведущих мировых держав не остаются в стороне от сбора информации разведывательного характера и бывшие союзники СССР по СЭВ и Варшавскому договору, активизируются в работе по России спецслужбы ряда бывших союзных республик.

— Даже они, исторически и кровно с Россией связанные?

— А что вы хотите? В августе 2008 года директор ФСБ Александр Васильевич Бортников доложил Президенту России Дмитрию Анатольевичу Медведеву о задержании девяти грузинских шпионов — все они были гражданами России, в том числе и ее военнослужащими. Относительно же «традиционного» шпионажа с западного и восточного направлений, пресеченного сотрудниками военной контрразведки во взаимодействии с другими подразделениями ФСБ России, «Красная звезда» рассказала в серии своих недавних публикаций. Могу уточнить, что есть еще и такие дела, о которых мы расскажем несколько или значительно позже…

— Остается надеяться и ждать! Поэтому давайте обратимся к другим направлениям деятельности военных контрразведчиков…

— Одной из приоритетных задач для нас является борьба с терроризмом. Регионом, где эта работа сейчас проводится самым активным образом, является, как вы понимаете, Северный Кавказ. Известно, что после начала контртеррористической операции на территории Чеченской Республики в августе 1999 года для контрразведывательного обеспечения Объединенной группировки войск (сил) была создана Временная оперативная группа Управления военной контрразведки ФСБ России в Северо-Кавказском регионе. Командованием группировки войск в Чечне были реализованы многие ее оперативные материалы, что позволило предотвратить ряд чрезвычайных ситуаций, попыток умышленного вывода из строя боевой техники, хищения оружия и боеприпасов.

— Временная оперативная группа существует и сейчас?

— Конечно. Оперативно-служебная работа сотрудников теперь уже не временной, а просто Оперативной группы уже Департамента военной контрразведки ФСБ России и органов безопасности в войсках, находящихся в этом регионе, проходит в условиях продолжающейся войны с международным терроризмом. Важнейшими задачами военных контрразведчиков остаются ограждение боевых подразделений федеральных сил от диверсионно-террористических актов со стороны бандформирований, получение сведений о незаконных вооруженных формированиях и об их агентуре, анализ и объективная оценка информации по вопросам боеготовности и боеспособности наших войск.

— Кажется, эти задачи мало отличаются от тех, которые решал «Смерш», что в принципе неудивительно. Вы можете рассказать о результатах этой работы?

— Да, только за 2006–2007 годы в тесном взаимодействии с территориальными органами ФСБ, со спецподраз-

делениями армии и внутренних войск предотвращено несколько серьезных диверсионно-террористических актов, обнаружены и уничтожены десятки баз боевиков и более сотни тайников, из которых изъято огромное количество средств поражения, нейтрализован ряд членов и лидеров бандформирований.

— А если хотя бы об одной из таких операций поконкретнее?

— Могу сказать, что благодаря своевременным действиям военных контрразведчиков был предотвращен подрыв колонны 136-й мотострелковой бригады в Республике Дагестан. Боевики установили вдоль дороги 23 артиллерийских снаряда. Страшно представить, что могло из этого получиться!

— Известно, что военным контрразведчикам приходилось непосредственно участвовать в боевых действиях…

— Да, в контрразведывательных операциях были задействованы наиболее подготовленные кадры руководящего и оперативного состава военной контрразведки. Многие из них проявили себя настоящими профессионалами, неоднократно поощрялись руководством, за конкретные дела были удостоены государственных наград. Шестерым военным контрразведчикам было присвоено звание Героя России, из них капитанам С. С. Громову и И. В. Яцкову — посмертно.

— Вечная им память!.. Мне кажется, в деятельности военных контрразведчиков опять-таки прослеживается немало параллелей с героическими традициями «Смерша»…

— Неудивительно — основные задачи органов безопасности в войсках остаются по большому счету все те же. Военная контрразведка, как и прежде, обеспечивает руководство Минобороны и Генштаба, командование на местах информацией о предпосылках к чрезвычайным происшествиям в войсках и других угрозах их безопасности, оказывает помощь в поддержании боеготовности и боеспособности войск, вносит весомый вклад в локализацию негативных явлений. А главное, что мы от имени государства и в интересах его безопасности имеем право вести оперативноразыскные мероприятия для выявления и нейтрализации угроз безопасности как Отечества нашего в целом, так и Вооруженных сил.

— А также бороться с коррупцией, финансовыми злоупотреблениями и тому подобными преступлениями?

— Да, ведь за этими негативными проявлениями кроются серьезные угрозы безопасности войск. В последнее время проблема борьбы с коррупцией и организованной преступностью в армии и на флоте приобрела особую остроту в связи со значительным увеличением финансовых и материальных средств, выделяемых на оборону и реформирование военной организации государства. Работу на данном направлении органы безопасности в войсках осуществляют в тесном взаимодействии с соответствующими подразделениями ФСБ, Главной военной прокуратуры и ВСУ СУ при Генеральной прокуратуре России.

— Известно, что чем выше должностное положение чиновника, тем большей безнаказанностью он пользуется. Откройте секрет: на каком уровне ведется борьба с коррупцией в войсках?

— Воздержусь от упоминания в праздничном интервью имен, да и должности говорят сами за себя — лишь за последние три неполных года по материалам военной контрразведки за совершение коррупционных преступлений были осуждены и приговорены к различным наказаниям начальник центрального управления и заместитель начальника главного управления Минобороны, три заместителя командующих войсками округов и флотов, республиканские и краевые военкомы, начальники полигона и военного института, другие руководители высокого ранга.

— Да, это впечатляет…

— По нашим материалам органами Военной прокуратуры и военного следствия в 2006–2007 годах было возбуждено более 600 уголовных дел в отношении коррупционеров и расхитителей выделяемых на оборону бюджетных денег. Предотвращено нанесение ущерба на сумму свыше 4 миллиардов рублей, а в доход государства возвращено денежных средств и ценных бумаг на сумму более 500 миллионов рублей. По материалам военной контрразведки за коррупционные преступления осуждено свыше 400 человек.

— Вывод, что военная контрразведка проводит большую работу по обеспечению безопасности войск, очевиден… А как бы лично вы могли подвести итоги деятельности возглавляемого вами департамента в канун юбилея?

— Итоги подводить рано. Можно лишь уверенно сказать, что военные контрразведчики сегодня обладают всем необходимым для качественного решения тех задач, о которых мы сейчас говорили.

— Тогда от имени коллектива и читателей «Красной звезды» пожелаем всем сотрудникам военной контрразведки больших успехов в этой работе на благо нашей Родины! Счастья вам и удачи! Поздравляем всех военных контрразведчиков, ветеранов «Смерша» и военной контрразведки с вашим славным юбилеем!

— Спасибо вам! Спасибо и ветеранам за их поддержку, а действующим военным контрразведчикам искренне желаю оперативных успехов!

Приложения

Приложение 1

Организационные формы военной контрразведки

19 декабря 1918 г. — Особый отдел Республики

6 февраля 1919 г. — Особый отдел ВЧК при СНК РСФСР

6 февраля 1922 г. — Особый отдел ГПУ при НКВД РСФСР

2 ноября 1923 г. — Особый отдел ОГПУ при СНК СССР

10 июля 1934 г. — Особый отдел ГУГБ НКВД СССР

25 декабря 1936 г. — 5-й отдел ГУГБ НКВД СССР

9 июня 1938 г. — Управление особых отделов (2-е Управление) НКВД СССР

29 сентября 1938 г. — 4-й отдел (Особый отдел) ГУГБ НКВД СССР

8 февраля 1941 г. — 3-е Управление НКО СССР

— 3-е Управление НК ВМФ СССР

— 3-й отдел НКВД СССР

17 июля 1941 г. — Управление особых отделов НКВД СССР

19 апреля 1943 г. — ГУКР «Смерш» НКО СССР

— УКР «Смерш» НК ВМФ СССР

— ОКР «Смерш» НКВД СССР

25 февраля 1946 г. — ГУКР «Смерш» НК ВС СССР

3 марта 1946 г. — ГУКР «Смерш» МВС СССР

4 мая 1946 г. — 3-е Главное управление МГБ СССР

14 марта 1953 г. — 3-е Управление МВД СССР

13 марта 1954 г. — 3-е Главное управление КГБ при СМ СССР

5 февраля 1960 г. — 3-е Управление КГБ при СМ СССР

7 июня 1978 г. — 3-е Управление КГБ СССР

25 мая 1982 г. — 3-е Главное управление КГБ при СМ СССР

22 октября 1991 г. — Главное управление ВКР МСБ СССР

26 ноября 1991 г. — УВКР АФБ РСФСР

24 января 1992 г. — УВКР МБ РФ

21 декабря 1993 г. — УВКР ФСК РФ

3 апреля 1995 г. — УВКР ФСБ РФ

6 июня 1997 г. — УВКР ДКР ФСБ РФ

10 августа 1998 г. — УВКР ФСБ РФ

7 февраля 2000 г. — УВКР (3-е Управление) ФСБ РФ

4 августа 2004 г. — ДВКР (3-й Департамент) ФСБ РФ

Приложение 2

Руководители военной контрразведки

Михаил Сергеевич КЕДРОВ — январь — август 1919 г.

Феликс Эдмундович ДЗЕРЖИНСКИЙ — август 1919 г. — июль 1920 г.

Вячеслав Рудольфович МЕНЖИНСКИЙ — июль 1920 г. — июль 1922 г.

Генрих Григорьевич ЯГОДА — июль 1922 г. — октябрь 1929 г.

Ян Калистович ОЛЬСКИЙ — октябрь 1929 г. — июль 1931 г.

Георгий Евгеньевич ПРОКОФЬЕВ — август — октябрь 1931 г.

Израиль Моисеевич ЛЕПЛЕВСКИЙ — ноябрь 1931 г. — февраль 1933 г.; ноябрь 1936 г. — июнь 1937 г.

Мирон Ильич ГАЙ — июнь 1933 г. — ноябрь 1936 г.

Николай Галактионович НИКОЛАЕВ-ЖУРИД — июнь 1937 г. — март 1938 г.

Леонид Михайлович ЗАКОВСКИЙ — март — апрель 1938 г. (по совместительству).

Николай Николаевич ФЕДОРОВ — май — ноябрь 1938 г.

Виктор Михайлович БОЧКОВ — ноябрь 1938 г. — август 1940 г.

Анатолий Николаевич МИХЕЕВ — август 1940 г. — июнь 1941 г.

Виктор Семенович АБАКУМОВ — июнь 1941 г. — май 1946 г.

Николай Николаевич СЕЛИВАНОВСКИЙ — май 1946 г. — ноябрь 1947 г.

Николай Андрианович КОРОЛЕВ — ноябрь 1947 г. — декабрь 1950 г.

Яков Афанасьевич ЕДУНОВ — январь 1951 г. — февраль 1952 г.

Сергей Арсеньевич ГОГЛИДЗЕ — февраль 1952 г. — март 1953 г. (по совместительству); март — июнь 1953 г.

Дмитрий Сергеевич ЛЕОНОВ — июнь 1953 г. — июнь 1959 г.

Анатолий Михайлович ГУСЬКОВ — июнь 1959 г. — февраль 1963 г.

Иван Анисимович ФАДЕЙКИН — февраль 1963 г. — февраль 1966 г.

Георгий Карпович ЦИНЕВ — февраль 1966 г. — июль 1967 г.

Виталий Васильевич ФЕДОРЧУК — июль 1967 г. — июль 1970 г.

Иван Лаврентьевич УСТИНОВ — сентябрь 1970 г. — ноябрь 1973 г.

Николай Алексеевич ДУШИН — февраль 1974 г. — июль 1987 г.

Василий Степанович СЕРГЕЕВ — июль 1987 г. — ноябрь 1990 г.

Александр Владиславович ЖАРДЕЦКИЙ — ноябрь 1990 г. — август 1991 г.

Юрий Емельянович БУЛЫГИН — октябрь 1991 г. — январь 1992 г.

Алексей Алексеевич МОЛЯКОВ — январь 1992 г. — декабрь 1997 г.

Владимир Иванович ПЕТРИЩЕВ — декабрь 1997 г. — сентябрь 2000 г.

Приложение 3

Биографии руководителей военной контрразведки

Михаил Сергеевич КЕДРОВ (1878–1941).

Родился в Москве в семье нотариуса; из дворян. Учился в Демидовском юридическом лицее (Ярославль), окончил медицинский факультет Бернского университета.

В 1897 г. исключен «за беспорядки» с юридического факультета Московского университета. Член РСДРП с 1901 г. Передал РСДРП полученное наследство — 100 тысяч рублей золотом, закупив на эти деньги оружие и устроив в Петербурге оружейную мастерскую; на Невском проспекте открыл типографию, в которой выпускал сборник работ Ленина «За 12 лет», за что был арестован. После освобождения в 1911 г. уехал в Швейцарию, окончил медицинский факультет Бернского университета. Возвратившись в Россию в 1916 г., был призван в армию — военврачом, воевал на Кавказском фронте; вел пропаганду среди солдат.

В 1917 г. — член Всероссийского бюро военных организаций при ЦК РСДРП(б), редактор газет «Солдатская правда» и «Рабочий и солдат». С ноября 1917 г. — заместитель наркома по военным делам, комиссар по демобилизации старой армии. В мае 1918 г. направлен командующим Северо-Восточного участка завесы; руководил борьбой с контрреволюцией в Архангельске, где разогнал городскую Думу, арестовав меньшевиков и эсеров. Широко применял репрессии, из-за чего вступил в конфликт с местными органами советской власти. Организованная им оборона Архангельска оказалась неудачной, город был оккупирован английскими войсками.

По возвращении в Москву, в сентябре 1918 — январе 1919 г., занимал должность начальника Военного отдела ВЧК. В январе — августе 1919 г. — заведующий (председатель) Особого отдела (Управления Особого отдела) ВЧК, одновременно, с марта 1919 г., член Коллегии ВЧК, с мая — особоуполномоченный ВЧК в г. Вологде, затем на Южном и Западном фронтах. С конца 1919 г. — председатель Всероссийской комиссии по улучшению санитарного состояния РСФСР; с марта 1920 г. — член Специальной правительственной комиссии по расследованию злодеяний белогвардейцев и интервентов на Севере. За заслуги в Гражданской войне награжден орденом Красного Знамени (1927).

После войны находился на административной работе в Наркомпросе, ВСНХ, Верховном суде СССР, Госплане СССР В апреле 1939 г. был арестован; в июле 1941 г. был оправдан Военной коллегией Верховного суда СССР, но по личному указанию Л. П. Берии расстрелян.

Посмертно реабилитирован в 1954 году.

Феликс Эдмундович ДЗЕРЖИНСКИЙ (1877–1926).

Родился в имении Дзержиново Виленской губернии в дворянской семье. Окончил семь классов гимназии.

В 1895 г. вступил в Литовскую социал-демократическую организацию, примкнул к ее левому крылу; руководил кружками ремесленников и фабричных учеников. В июле 1897 г. арестован и в августе 1898 г. сослан на три года в Вятскую губернию; совершил побег из ссылки и в сентябре 1899 г. возвратился в Варшаву. В январе 1900 г. арестован вновь и после двухлетнего заключения в крепости на пять лет сослан в Вилюйск; в июне 1902 г. бежал из Верхоленска и эмигрировал за границу. С 1903 г. — член Главного правления СДКПиЛ; в 1907 г. избран членом ЦК РСДРП(б). Арестован в июле 1905 г. — освобожден по амнистии в октябре; арестован в декабре 1906 г. — освобожден под залог в мае 1907 г.; арестован в апреле 1908 г., выслан на вечное поселение в Сибирь, но в ноябре 1909 г. бежал за границу; в сентябре 1912 г. арестован в Варшаве и освобожден в результате Февральских событий 1917 г. Вошел в бюро Военной организации при ЦК РСДРП(б), руководил изданием газеты «Солдат»; 16 октября 1917 г. избран в Военно-революционный партийный центр по руководству вооруженным восстанием в Петрограде и в состав ВРК — один из организаторов Октябрьского вооруженного восстания. На 2-м Всероссийском съезде Советов избран в состав ВЦИК и его Президиум.

Вошел в коллегию Наркомата внутренних дел; 21 ноября (4 декабря) 1917 г. по его инициативе при Петроградском ВРК была создана комиссия по борьбе с контрреволюцией. 7 (20) декабря Совнарком принял решение о создании Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК), председателем которой, по предложению В. И. Ленина, была назначен Дзержинский.

18 августа 1918 г. был утвержден председателем Особого отдела ВЧК, призванного пресекать подрывную деятельность в Красной армии. Под его руководством в августе — сентябре того же года был раскрыт и ликвидирован крупнейший антисоветский заговор дипломатов и разведчиков Антанты во главе с руководителем английской миссии в Москве Робертом Локкартом — «заговор послов».

Руководя ВЧК, Особым отделом ВЧК, а с 1919 г. — Народным комиссариатом внутренних дел, одновременно выполнял ответственные поручения ЦК РКП(б) и советского правительства непосредственно на фронтах, проявив при этом незаурядные способности военного деятеля. В январе 1919 г. выезжал на Восточный фронт в составе комиссии ЦК, чтобы выяснить причины оставления Перми войсками 3-й армии, укрепить ее фронт и тыл. В сентябре 1919 года входил в состав Комитета обороны Москвы, руководил ликвидацией белогвардейского «Национального центра».

В постановлении ВЦИК от 28 января 1920 г. о награждении Ф. Э. Дзержинского орденом Красного Знамени указывалось, что как председатель ВЧК он «проявил крупные организаторские способности, неутомимую энергию, хладнокровие и выдержку…». 29 мая 1920 г. был назначен начальником тыла Юго-Западного фронта, а 9 августа — членом РВС Западного фронта.

10 сентября того же года возвратился непосредственно к руководству ВЧК. 15 октября был назначен председателем комиссии для выработки мер по усилению охраны государственной границы; 27 января 1921 г. — председателем комиссии при ВЦИК по улучшению жизни детей, 7 марта — председателем комиссии по улучшению быта московских рабочих.

С 14 апреля 1921 г. — нарком путей сообщения, одновременно председатель ВЧК и нарком внутренних дел. С июля 1923 г. — член Совета труда и обороны СССР. 13 сентября 1923 г. назначен председателем коллегии Объединенного государственного политического управления при СНК СССР (ОГПУ), а 2 февраля 1924 г. — и председателем Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) СССР.

Феликс Эдмундович участвовал в работе конгрессов и пленумов Исполкома Коминтерна, на VII–XIV съездах партии большевиков избирался членом ЦК; с апреля 1920 г. — кандидат в члены Оргбюро ЦК, а с июня 1924 г. — и кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б). Был членом ВЦИК и ЦИК СССР.

Похоронен на Красной площади, у Кремлевской стены.

Вячеслав Рудольфович МЕНЖИНСКИЙ (1874–1934).

Родился в Санкт-Петербурге в семье статского советника, преподавателя Пажеского корпуса. Окончил гимназию с золотой медалью, в 1898 г. — юридический факультет Петербургского университета.

В революционном движении с 1895 г.; в 1902 г. вступил в РСДРП(б). Вел подпольную партийную работу в Петербурге и Ярославле; член редколлегии большевистской газеты «Казарма», работал в Боевой технической группе при ЦК РСДРП. В декабре 1907 г. эмигрировал в Бельгию и Швейцарию; вернулся в Россию после Февральской революции. Входил в состав Всероссийского бюро военных организаций РСДРП(б), был членом редколлегий газет «Солдат» и «Правда». В дни Октябрьского вооруженного восстания — член Петроградского военно-революционного комитета, комиссар ВРК в Министерстве финансов и Госбанке, с ноября — зам. наркома финансов, руководил мероприятиями по переходу Госбанка под контроль большевиков, национализацией частных банков.

В январе — марте 1918 г. — нарком финансов РСФСР; одновременно с 8(21) декабря 1917 г. до января 1918 г. — член коллегии ВЧК, зав. финансовой частью ВЧК. В марте — апреле

1918 г. — член президиума Петроградского совета, член коллегии Наркомата юстиции РСФСР и коллегии Петроградской ЧК. В апреле — ноябре 1918 г. — генеральный консул РСФСР в Берлине. В декабре 1918 г. был назначен членом коллегии и заведующим 1-м Западным отделом НКИД; в январе — августе

1919 г. — зам. наркома социалистической и военной инспекции и особоуполномоченный правительства УССР в Черниговской губернии.

С сентября 1919 г. — особоуполномоченный Особого отдела и член Президиума ВЧК. В феврале — июле 1920 г. — зам. председателя ОО ВЧК; с июля 1920 по июль 1922 г. — начальник Особого отдела и член Коллегии ВЧК. С января 1921 г. — начальник Секретно-оперативного управления ВЧК, с февраля 1922 г. — член Коллегии ГПУ. С сентября 1923 г. — 1-й зам. председателя Объединенного государственного политического управления, с 30 июля 1926 г. — председатель ОГПУ. Под его руководством были пресечены подрывные действия английской разведки, ликвидированы 89 крупных банд общей численностью 56 тысяч человек; сыграл активную роль в операциях по поимке Б. В. Савинкова и британского разведчика С. Рейли. В 1924 г. награжден орденом Красного Знамени. В 1927 г. избран членом ЦК ВКП(б).

С апреля 1929 г. практически отошел от дел по состоянию здоровья.

Похоронен у Кремлевской стены.

Генрих Григорьевич ЯГОДА <Иегуда Енох Гершелев-Гершонов> (1891–1938) — генеральный комиссар госбезопасности (1935).

Родился в г. Рыбинске Ярославской губернии в семье мастера-гравера; образование среднее.

Ученик аптекаря в Нижнем Новгороде, в 1907 г. вошел в нелегальную молодежную группу анархистов-коммунистов; в этот период сблизился с А. М. Горьким и Я. М. Свердловым. В мае 1912 г. арестован в Москве, куда выехал с целью приобретения взрывчатки для осуществления «экса» в одном из нижегородских банков; выслан на два года под надзор полиции в Симбирск. Там экстерном сдал экзамен за 6 классов гимназии. Амнистирован в связи с 300-летием Дома Романовых, вернулся в Нижний Новгород в июле 1913 г., а в ноябре того же года выехал в Санкт-Петербург, где работал в статистическом отделе больничной кассы на Путиловском заводе и участвовал в деятельности легальных большевистских организаций. С 1915 г. — рядовой, ефрейтор в 20-м стрелковом полку 5-го армейского корпуса, в 1916 г. демобилизован по ранению.

С 1917 г. — на прежнем месте работы; вел революционную агитацию в частях столичного гарнизона, участвовал в издании газет «Солдатская правда» и «Беднота», состоял в Военной организации РСДРП(б) и большевистской фракции Петросовета. Принимал участие в подготовке вооруженного восстания. В 1918–1919 гг. — управделами и зам. председателя Высшей военной инспекции РККА. Принимал участие в боях на Южном и Юго-Западном фронтах, в обороне Царицына. В октябре 1919 г. направлен на работу в ВЧК; с ноября — управделами Особого отдела ВЧК, член Коллегии ВЧК; с сентября 1920 г. — управделами ВЧК; в июле — сентябре 1921 г. — по совместительству и.д. начальника Административно-организационного управления ВЧК.

С марта 1921 г. — зам. начальника СОУ ВЧК, с декабря того же года — зам. начальника Особого отдела СОУ ВЧК. С июня 1922 г. — начальник ОО СОУ, член Коллегии и зам. председателя ГПУ. С сентября 1923 г. — член Коллегии и 2-й зам. председателя ОГПУ, одновременно — зам. начальника СОУ и начальник ОО ОГПУ. С мая 1926 г. — уполномоченный ОГПУ при СНК РСФСР. С июля 1927 г. — начальник СОУ ОГПУ. С мая 1934 г. исполнял обязанности руководителя ОГПУ, с июля 1934 г. — нарком внутренних дел Союза ССР Руководил подготовкой и проведением ряда «показательных» процессов.

Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, Трудового Красного Знамени ЗСФСР, Красного Знамени УССР

26 сентября 1936 г. освобожден от руководства НКВД и назначен народным комиссаром связи СССР; 29 января 1937 г. уволен в запас. 29 марта 1937 г. арестован по обвинению в причастности к «антисоветскому право-троцкистскому блоку», в руководстве антисоветским заговором в НКВД и террористической деятельности. Выведен из составов ЦК ВКП(б) и ЦИК СССР, исключен из списков почетных пограничников 6 2-го Владивостокского и 23-го Каменец-Подольского погранотрядов, почетных красноармейцев 9-го Новосибирского кавалерийского полка и 6-го отдельного авиаотряда, почетных слушателей Центральной школы НКВД и Ордена Ленина Высшей пограничной школы ОГПУ, почетных курсантов 2-й Объединенной пограничной школы им. Ф. Э. Дзержинского. Имя Ягоды снято с 1-го Ухтинского нефтепромысла Ухтпечлага НКВД, Ордена Ленина ВПШ НКВД, Болшевской трудовой коммуны НКВД, а также с моста через реку Тунгуску (железная дорога Волочаевка — Комсомольск, Дальневосточный край).

13 марта 1938 г. осужден Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания и через день расстрелян. Не реабилитирован.

Ян Калистович ОЛЬСКИЙ (Ян Константинович Куликовский) (1898–1937).

Родился в деревне Бутримонис Шальчининского уезда Виленской губернии в польской дворянской семье, отец — врач.

С 1914 г. — член СДКПиЛ, в 1917 г. — секретарь польской секции Петроградского комитета РСДРП(б), работал в Петроградском ВРК. В 1918 г. вступил в Красную армию. Работал в подполье в оккупированном немцами Вильно. С августа 1919 г. — в органах военной контрразведки: и.о. начальника, начальник Особого отдела 16-й армии, начальник особого отдела Польской Красной армии; в 1920 г. — особоуполномоченный ОО Западного фронта и вновь начальник ОО 16-й армии. Руководил ликвидацией резидентур польской разведки в Могилеве и Витебске. С июня 1921 г. — председатель ЧК Белоруссии (с 1922 г. — ГПУ при Президиуме ЦИК БССР). С февраля 1923 г. — начальник 3-го отделения (контрразведывательная работа против Польши, Румынии и Балканских стран), помощник начальника контрразведывательного отдела ОГПУ; с июля 1923 г. — по совместительству начальник отдела погранохраны ОГПУ; одновременно с октября 1923 г. — главный инспектор Главной инспекции войск ОГПУ и начальник Высшей пограничной школы. С декабря 1923 г. — одновременно зам. начальника Особого отдела ОГПУ (с мая 1927 г. — 1-й помощник начальника ОО, фактически руководил им ввиду загруженности начальника отдела Г. Г. Ягоды) и КРО ОГПУ. В ноябре 1927 — сентябре 1930 г. — начальник КРО ОГПУ; в октябре 1929 — сентябре 1930 г. — по совместительству начальник ОО ОГПУ. В сентябре 1930 г. (после объединения ОО и КРО) — июле 1931 г. — начальник Особого отдела ОГПУ, 1-й помощник начальника СОУ ОГПУ.

Награжден орденом Красного Знамени, знаком «Почетный чекист», почетным боевым оружием.

В июле 1931 г. решением Политбюро ЦК снят с должности за выступление, вместе с другими руководителями ОГПУ, против Г. Г Ягоды. С 1931 г. работал в системе Наркомата внутренней торговли СССР На VII съезде Советов в марте 1935 г. был избран членом ЦИК СССР

Арестован 31 мая 1937 г.; 27 ноября 1937 г. осужден Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян.

Реабилитирован посмертно в 1955 г.

Георгий Евгеньевич ПРОКОФЬЕВ (1895–1937) — комиссар госбезопасности 1 ранга (1935).

Родился в Киеве в семье чиновника казенной палаты; дворянин. Окончил юридический факультет Киевского университета и 1-й курс Коммерческого института.

С 1915 г. — в революционном движении: в 1916–1919 гг. — анархо-коммунист; в 1917 г. участвовал в революционных событиях в Киеве; в 1917–1918 гг. возглавлял Исполком высших учебных заведений; в 1918–1919 гг. — на подпольной работе на Украине; с 1919 г. — заместитель наркома РКИ УССР С 1919 г. — начальник политпросвета 12-й армии, в 1920 г. — 1-й Конной армии. После демобилизации — на политработе в системе железнодорожного транспорта.

В августе 1920 г. принят на работу в органы ВЧК. С сентября

1920 г. — помощник начальника Закордонной части Особого отдела ВЧК; с февраля 1921 г. — уполномоченный 6-го и 12-го спецотделений ИНО ВЧК, одновременно с мая по декабрь

1921 г. — помощник начальника 15-го спецотделения ОО ВЧК; с декабря 1921 г. — помощник начальника ЗЧ ИНО ВЧК — ГПУ. С июля 1922 по февраль 1924 г. — помощник начальника ИНО ГПУ — ОГПУ, одновременно в ноябре — декабре 1922 г. — помощник начальника особого бюро при Секретно-оперативном управлении ГПУ по делам административной высылки антисоветских элементов и интеллигенции.

С февраля 1924 по июль 1926 г. — начальник Информационного отдела ОГПУ, одновременно в феврале 1926 г. назначен начальником Экономического управления ОГПУ (в этой должности проработал до августа 1931 г.). С октября 1929 г. — член Коллегии ОГПУ; одновременно с ноября 1930 по август 1931 г. — член Президиума ВСНХ и уполномоченный СТО СССР по строительству автомобильных заводов в Нижнем Новгороде, с апреля

1931 г. — начальник Управления Беломорстроя НКПС СССР.

В августе — октябре 1931 г. — начальник Особого отдела ОГПУ. С октября 1931 г. — зам. наркома РКИ СССР. С ноября

1932 г. — зам. председателя ОГПУ СССР, одновременно с декабря 1932 по январь 1934 г. — начальник Главного управления Рабочекрестьянской милиции ОГПУ. Состоял членом комиссии ЦК ВКП(б) по политическим (судебным) делам. С июля 1934 г. — 2-й зам. наркома внутренних дел СССР; с февраля 1934 г. — член Комиссии советского контроля при СНК СССР; с сентября 1934 г. — по совместительству уполномоченный НКВД СССР.

Награжден орденом Красного Знамени, двумя знаками «Почетный работник ВЧК — ГПУ».

В сентябре 1936 г. был освобожден от постов в НКВД и назначен первым заместителем наркома связи СССР 5 апреля 1937 г. отстранен от должности, а 12 апреля арестован по обвинению в участии в антисоветском заговоре в НКВД и подготовке теракта против наркома Н. И. Ежова. 14 августа 1937 г. осужден решением Комиссии в составе Наркома внутренних дел, прокурора и председателя Военной коллегии Верховного суда СССР в особом порядке к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян. Не реабилитирован.

Израиль Моисеевич ЛЕПЛЕВСКИЙ (1894–1938) — комиссар госбезопасности 2 ранга (1935).

Родился в Брест-Литовске Гродненской губернии. Член РСДРП(б) с 1917 г. В 1906–1908 гг. — «мальчик» в шапочной мастерской, в 1908–1914 гг. — рабочий, приказчик аптекарского склада. С октября 1914 по июнь 1917 г. служил рядовым в 3-м Кавказском пограничном полку. С июля 1917 г. — член комитета Военной организации РСДРП (б) в Екатеринославе (Днепропетровск).

С 1918 г. — командир отряда ВЧК, принимал активное участие в подавлении эсеровского восстания в Саратове, затем работал в большевистском подполье в занятой белочехами Самаре. С октября 1918 г. — помощник и заместитель заведующего СОО Самарской ГубЧК; с мая 1919 г. — в Екатеринославе, во время занятия города деникинцами — на подпольной работе. В 19201921 гг. — уполномоченный 1-й группы, помощник заведующего и заведующий секретно-оперативным отделом и начальник особого отдела Екатеринославской ГубЧК. В 1921–1922 гг. — начальник активной части и член коллегии, заместитель председателя Екатеринославской ГубЧК. В 1922–1923 гг. — председатель Екатеринославского губотдела ОГПУ; в 1923–1925 гг. — начальник Подольского губотдела ОГПУ; в 1925–1929 гг. — начальник Одесского окротдела ОГПУ; в 1929–1930 гг. — зам. начальника, в 1930–1931 гг. — начальник СОУ ГПУ УССР. В ноябре 19311933 гг. — начальник особого отдела ОГПУ; в 1933–1934 гг. — зам. председателя ГПУ УССР; в 1934 г. — начальник УНКВД по Саратовскому краю. В 1934–1937 гг. — народный комиссар внутренних дел БССР В ноябре 1936 г. — начальник особого отдела ГУГБ НКВД. С 14 июня 1937 г. — нарком внутренних дел УССР; с 14 января 1938 г. — начальник 6-го отдела ГУГБ, а с 28 марта 1938 г. — зам. начальника 3-го Управления (транспорта и связи) НКВД СССР.

Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды, двумя знаками «Почетный работник ВЧК — ГПУ».

26 апреля 1938 г. арестован по обвинению в «участии в правотроцкистской организации и проведении контрреволюционной и предательской деятельности». 28 июля 1938 г. осужден Военной коллегией Верховного Суда СССР к высшей мере наказания и расстрелян в тот же день. Не реабилитирован.

Мирон Ильич ГАЙ (Марк Исаевич Штоклянд) (1898–1937) — комиссар госбезопасности 2 ранга (1935).

Родился в Виннице Подольской губернии в семье владельца шапочной мастерской. По окончании 4-классного высшего начального училища учился в гимназии. В 1916 г. окончил Киевское художественное училище, а в 1918 г. — два курса вечернего отделения юридического факультета Киевского университета.

В 1917 г. призван в армию вольноопределяющимся, с марта 1917 г. — дружинник Рабочего отдела Киева, с октября — красногвардеец. С февраля 1918 г. — на нелегальной работе в киевском подполье; с октября 1918 г. — красноармеец в Таращанском полку. С марта 1919 г. — уполномоченный Чрезвычайной комиссии снабжения РККА на Южном фронте; с августа 1919 г. — комендант штаба полка, группы Проскуровского направления РККА, уполномоченный по эвакуации, комендант г. Херсона, политрук комендантской роты и военком 84-го отдельного батальона 24-й стрелковой бригады Юго-Западного фронта. С 1920 г. — военный комиссар и начальник политотдела 36-й бригады 12-й дивизии, зам. начальника ПО 12-й дивизии, начальник ПО 59-й дивизии. С мая 1920 г. — начальник ПО 59-й дивизии войск ВЧК. 1921 г. — зам. начальника, начальник политотдела войск охраны и обороны железных дорог Украины и Крыма.

С 1921 г. — помощник начальника, с марта 1922 г. — врид начальника, с апреля 1922 г. — зам. начальника политического секретариата и начальник агитационно-пропагандистской части (АПЧ) ПО войск ГПУ Украины и Крыма. С мая 1922 г. — начальник оргинспекторской части, с сентября 1922 г. — зам. начальника АПЧ, с ноября 1922 г. — помощник начальника политсекретариата — политотдела войск ГПУ Республики. С октября 1923 г. — старший инспектор по политработе Главной инспекции войск ОГПУ. С мая 1924 г. — помощник начальника по политчасти Отдела пограничной охраны и помощник Главного инспектора войск ОГПУ.

С октября 1924 г. — слушатель Курсов усовершенствования командного состава при Военной академии РККА. В январе 1927 г. обращается с рапортом о переводе на оперативную работу в ОГПУ. С мая 1927 г. — помощник начальника 4-го отделения, с декабря 1927 г. — начальник 8-го, потом 9-го отделения ЭКУ ОГПУ. С июля 1930 г. — помощник начальника ЭКУ, с апреля 1931 г. — начальник его 1-го отделения, с августа 1931 г. — зам. начальника ЭКУ ОГПУ. С декабря 1932 г. — зам. начальника, с июня 1933 г. — начальник Особого отдела ОГПУ. С 10 июля 1934 г. — начальник ОО ГУГБ НКВД СССР С 28 ноября 1936 г. — начальник УНКВД по Восточно-Сибирскому краю.

Был редактором журнала «Гвардия пролетариата» — центрального политического органа войск ГПУ, и сатирического журнала «Крысодав» — издания политработников войск ГПУ.

Награжден двумя орденами Красного Знамени, двумя знаками «Почетный работник ВЧК — ГПУ», почетным боевым оружием, золотыми часами.

29 марта 1937 г. снят с должности; в апреле 1937 г. арестован по подозрению в причастности к антисоветскому заговору в органах НКВД и шпионаже в пользу Германии. Лишен государственных наград. 20 июня 1937 г. постановлением Комиссии НКВД СССР в особом порядке осужден к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян. Не реабилитирован.

Николай Галактионович НИКОЛАЕВ-ЖУРИД (18971940) — комиссар госбезопасности 3 ранга (1935).

Родился в г. Конотопе Черниговской губернии в купеческой семье. В 1915 г. окончил гимназию, два курса юридического факультета Киевского университета.

С января 1917 г. — рядовой, юнкер Одесской школы прапорщиков, прапорщик в 251-м запасном пехотном полку в Москве, член ротного и полкового комитетов. С марта 1918 г. работал в Регистрационном управлении Полевого штаба РВСР, с января 1919 г. — сотрудник разведывательного отдела Киевского губернского военного комиссариата. С июня 1919 г. — в военной контрразведке ВЧК: следователь, помощник начальника агентуры, уполномоченный по информации, начальник ИНФО ОО ВЧК 12-й армии. В конце 1920 г. — уполномоченный Реввоенсовета 12-й армии, затем — РВС Киевского военного округа. Находился на нелегальной работе, под видом офицера забрасывался в расположение белых, провел ряд разведывательных и диверсионных операций. В 1920 г. вступил в РКП(б), однако в 1921 г. во время «чистки» исключен из партии как «интеллигент и чуждый элемент». В 1928 г. восстановлен членом ВКП(б) с перерывом партстажа.

С марта 1921 г. — в аппарате Всеукраинской ЧК: сотрудник для поручений при начальнике СОУ, помощник начальника, начальник военного подотдела, начальник 3-го отделения СОУ и иностранного отделения ОО. С мая 1922 г. — начальник 3-го отделения СОУ, начальник КРО и по совместительству начальник ИНО ПП ОГПУ на Правобережной Украине. С 1923 г. — начальник КРО ОО Киевского губотдела ГПУ; с июля того же года — начальник КРО ОО — СОУ ПП ОГПУ по Юго-Востоку России, с февраля 1924 г. — по Северо-Кавказскому краю; в 1923–1924 гг. — также и начальник Отдела погранохраны ПП. Участвовал в чекистских операциях по подавлению бандформирований на территории Чечни.

С января 1930 г. — помощника начальника КРО ОГПУ; с февраля — член опергруппы ОГПУ «по проведению ликвидации кулачества как класса». С сентября 1930 г. — помощник начальника Особого отдела ОГПУ, одновременно — начальник 2-го отдела/ отделения. С ноября 1932 г. — 2-й заместитель ПП ОГПУ в СевероКавказском крае; с января 1934 г. — 1-й заместитель ПП ОГПУ Азово-Черноморского края (с июля — зам. начальника УНКВД в АЧК); с января 1935 г. — зам. начальника УНКВД Ленинградской области. С ноября 1936 г. — начальник Оперативного (2-го) отдела ГУГБ НКВД СССР; с июня 1937 г. — начальник 5-го отдела (военная контрразведка) ГУГБ НКВД СССР С 28 марта 1938 г. — начальник 3-го отдела (КРО) и зам. начальника 1 — го Управления НКВД СССР Одновременно 20 апреля — 28 мая 1938 г. — зам. начальника 2-го Управления (ОО) НКВД СССР С 29 сентября 1938 г. — начальник 3-го отдела ГУГБ НКВД СССР

Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, двумя знаками «Почетный работник ВЧК — ГПУ», почетным боевым оружием.

1 октября 1938 г. снят с должности и назначен начальником 3-го Транспортного отдела УГБ НКВД Армянской ССР 25 октября арестован. 4 февраля 1940 г. приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания и через день расстрелян. Не реабилитирован.

Леонид Михайлович ЗАКОВСКИЙ (Генрих Эрнестович Штубис) (1894–1938) — комиссар госбезопасности 1 ранга (1935).

Родился в Либавском уезде (Лиепайский р-н, Латвия) в семье лесника. В 1909–1911 гг. — ученик-ремесленник; в 1911–1912 гг. — моряк Русско-Восточного Азиатского пароходства; в 1912–1913 гг. — подмастерье в мастерских; за участие в революционном движении сослан в Олонецкую губернию. В 1917 г. бежал из ссылки по документам Л. М. Заковского; работал в Петрограде металлистом.

С июля 1917 г. — в отряде Красной гвардии; с декабря — разведчик, начальник разведки, комендант ВЧК в Петрограде и Москве. В 1918 г. — особоуполномоченный Президиума ВЧК на Западном, Восточном и Южном фронтах. С 1918 по 1919 г. — начальник особого отдела Каспийско-Кавказского фронта, зав. осведомительным отделением ОО Московской ЧК. С декабря 1919 г. — уполномоченный, с марта 1920 г. — начальник ОО и начальник СОЧ, член коллегии и зам. председателя, затем — врид председателя Одесской ГубЧК. В 1921–1922 гг. — председатель Подольской ГубЧК, начальник Подольского губотдела ГПУ. С марта 1923 г. — начальник Одесского губотдела — окротдела ГПУ, с ноября 1924 г. — по совместительству уполномоченный ГПУ по Молдавской АССР[1] и уполномоченный ГПУ при СНК АзовоЧерноморской Республики. С февраля 1926 г. — полпред ОГПУ по Сибирскому (с 1930 г. — Западно-Сибирскому) краю и начальник ОО ОГПУ Сибирского военного округа. С апреля 1932 г. — полпред ОГПУ по Белорусскому военному округа и БССР, председатель ГПУ Белоруссии и начальник ОО ОГПУ БВО. С 15 июля 1934 г. — нарком внутренних дел БССР и начальник ОО ГУГБ НКВД БВО.

С декабря 1934 г. — начальник УНКВД по Ленинградской области. С января 1938 г. — начальник УНКВД по Московской области и зам. наркома внутренних дел СССР С 22 марта 1938 г. — по совместительству начальник Управления особых отделов НКВД СССР

Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени и орденом Красной Звезды, знаком «Почетный работник ВЧК — ОГПУ», почетным оружием.

В апреле 1938 г. решением Политбюро ЦК назначен начальником строительства Куйбышевского гидроузла. 29 апреля 1938 г. арестован; 29 августа того же года Военной коллегией Верховного суда приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение в тот же день. Не реабилитирован.

Николай Николаевич ФЕДОРОВ (1900–1940) — комбриг (1937).

Родился в Томске в семье рабочего; окончил приходское училище.

1912–1915 гг. — раскупорщик на складе. В 1915–1917 гг. — рядовой команды разведчиков 132-го Бендерского полка; 1917–1918 гг. — член исполкома, ответственный секретарь Союза фронтовиков, помощник командира боевого отряда фронтовиков и рабочих Томска. Член ВКП(б) с 1918 г. — состоял в подпольной большевистской организации. С 1920 г. — в РККА: секретарь военкома 2-х Сибирских артиллерийских командных курсов, помощник военкома 6-й Сибирской артшколы в Томске, по совместительству политкомиссар Политехнического института. С 1924 г. — ответственный секретарь и управделами губисполкома. Затем вновь в РККА — с 1924 по 1926 г.: помощник военкома 25-й пехотной школы, помощник начальника Крымской кавалерийской школы по политчасти; в 1926 г. окончил Высшую военно-педагогическую школу РККА.

С августа 1926 г. — в погранвойсках ОГПУ в Средней Азии: помощник инспектора Политинспекции, военком окружной пограншколы УПО ПП ОГПУ. С сентября 1926 г. — комендант 46-го Туркменского погранотряда; с августа 1927 по 1930 гг. — уполномоченный отделения и помощник коменданта по СОЧ отдельной Каракольской комендатуры УПО ПП ОГПУ в Средней Азии, одновременно зам. начальника Ошского окротдела ГПУ. С сентября 1930 г. — в Ташкенте: начальник оперотделения, 3-го отделения 1-го отдела УПО ГПУ ПП ОГПУ по Средней Азии. С февраля 1933 г. — начальник оперотделения УПО и войск ГПУ ПП ОГПУ по Казахстану; 1935 г. — начальник Джаркентского и Зайсанского погранотрядов ОГПУ — НКВД, начальник 6-го Ораниенбаумского морского погранотряда НКВД.

С июля 1937 г. — начальник Управления НКВД по Одесской, с февраля 1938 г. — по Киевской области. С марта 1938 г. — в центральном аппарате Управления особых отделов НКВД СССР: начальник 4-го отдела, заместитель и врид начальника, а с мая 1938 г. — начальник 2-го Управления НКВД СССР. С сентября 1938 г. — начальник 4-го (Особого) отдела ГУГБ НКВД СССР.

Награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени УзбССР и др., знаком «Почетный работник ВЧК — ГПУ», почетным оружием.

Арестован 20 ноября 1938 г. Расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР 3 февраля 1940 г. Не реабилитирован.

Виктор Михайлович БОЧКОВ (1900–1981) — генерал-лейтенант (1944).

Родился в деревне Казимирова Слобода Мстиславского уезда Могилевской губернии в крестьянской семье. Окончил Военную академию им. М. В. Фрунзе.

В 1917–1919 гг. — коммунар Пустынской коммуны. В 19191922 гг. служил в эскадроне конных разведчиков Особой бригады; 1922–1924 гг. — командир отделения, командир взвода кавалерийского дивизиона. В 1924–1932 гг. — начальник заставы, начальник маневренной группы 23-го и 24-го погранотрядов, начальник штаба 8-го кавалерийского полка; 1932–1935 гг. командир дивизиона 1-й школы погранохраны и войск ОГПУ; 1935–1938 гг. — учеба в Военной академии.

Работал начальником Главного тюремного управления НКВД СССР; с октября 1938 г. — начальник 4-го (Особого) отдела ГУГБ НКВД СССР. Участвовал в боевых действиях на Халхин-Голе и в советско-финляндской войне. С августа 1940 по ноябрь 1943 г. — прокурор СССР, с 19 июля по декабрь 1941 г. — начальник ОО НКВД Северо-Западного фронта. С января 1944 по июнь 1951 г. — начальник Управления конвойных войск НКВД — МВД СССР; в 1951–1959 гг. — начальник Управления охраны ГУЛАГ МВД СССР, зам. начальника ГУЛАГ МВД СССР, начальник отдела конвойной охраны, зам. начальника Главного управления исправительнотрудовых колоний МВД СССР, начальник отдела охраны.

Награжден двумя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденами Суворова 2-й степени, Трудового Красного Знамени, двумя орденами Отечественной войны 1-й степени, Красной Звезды.

Анатолий Николаевич МИХЕЕВ (1911–1941) — комиссар госбезопасности 3 ранга (1941).

Родился в г. Кемь Архангельской губернии в семье таможенного чиновника. После смерти отца его мать в 1914 г. вышла замуж за рабочего лесопильного завода. Окончил Ленинградскую военно-инженерную школу, три курса Военно-инженерной академии РККА.

В 1927–1928 гг. — чернорабочий лесопильного завода; 1928–1931 гг. — курсант военно-инженерной школы; затем — командир взвода и роты в отдельном саперном батальоне 7-го стрелкового корпуса. С 1933 г. — курсовой командир саперно-маскировочного дивизиона, командир роты 4-й Пограншколы НКВД (г. Саратов); с декабря 1935 г. — слушатель Военно-инженерной академии им. Куйбышева. В январе 1939 г. по мобилизации ЦК ВКП(б) откомандирован в распоряжение НКВД СССР, назначен начальником Особого отдела НКВД Орловского военного округа; с августа 1939 г. — начальник ОО НКВД Киевского особого ВО; с августа 1940 г. — начальник 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР

В феврале 1941 г. комиссар государственной безопасности 3 ранга А. Н. Михеев был назначен начальником 3-го Управления НКО СССР 17 июля 1941 г., по личной просьбе, — начальником Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта.

Погиб в бою при выходе из окружения 21 сентября 1941 года.

Награжден орденом Красной Звезды (1940).

Виктор Семенович АБАКУМОВ (1908–1954) — генерал-полковник (1945).

Родился в Москве в семье рабочего. Окончил полный курс начального городского училища.

С 1920 г. — рабочий на заводе, санитар во 2-й Московской бригаде ЧОН. С ноября 1923 г. — в Москве: поденщик, стрелок охраны, упаковщик на складах; с 1930 г. — секретарь организации ВЛКСМ торгово-посылочной конторы Наркомата внутренней торговли РСФСР, секретарь комитета ВЛКСМ штамповочного завода, член бюро — заведующий военным отделом Замоскворецкого райкома МГК ВЛКСМ.

В органах госбезопасности с 1932 г. — уполномоченный ЭКО ППП ОГПУ по Московской области; с 1933 г. — уполномоченный

ЭКУ ОГПУ СССР, уполномоченный 1-го отделения ЭКО ГУГБ НКВД СССР. С августа 1934 по август 1935 г. — уполномоченный 3-го отделения ГУЛАГ НКВД СССР; затем — оперуполномоченный 3-го отделения отдела охраны ГУЛАГ НКВД СССР С апреля

1937 по март 1938 г. — оперуполномоченный отделения 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР С марта по сентябрь 1938 г. — помощник начальника отделения 4-го отдела 1 — го управления НКВД СССР. С сентября по ноябрь 1938 г. — помощник начальника отделения 2-го отдела ГУГБ НКВД ССССР С ноября по декабрь 1938 г. — начальник 2-го отделения 2-го отдела ГУГБ НКВД СССР С декабря

1938 по апрель 1939 г. — врид начальника УНКВД Ростовской области. С апреля 1939 по февраль 1941 г. — начальник УНКВД Ростовской области.

Февраль 1941 — апрель 1943 г. — зам. наркома внутренних дел СССР; с 19 июля 1941 по 14 апреля 1943 г. — начальник УОО НКВД СССР; с 19 апреля 1943 по 27 апреля 1946 г. — начальник ГУКР «Смерш» НКО СССР (27 апреля — 4 мая 1946 г. — ГУКР «Смерш» МВС СССР), зам. наркома обороны СССР; 11 января — 4 июля 1945 г. — уполномоченный НКВД СССР по 3-му Белорусскому фронту.

С 6 сентября 1945 г. — член Комиссии по руководству подготовкой обвинительных материалов и работой советских представителей в Международном военном трибунале по делу главных немецких военных преступников. 4 мая 1946 — 4 июля 1951 г. — министр госбезопасности СССР, член Комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам; с 31 декабря 1950 г. по 4 июля 1951 г. — председатель Коллегии МГБ СССР

Награжден орденами Суворова 1-й и 2-й степени и Кутузова 1-й степени.

12 июля 1951 г. арестован по обвинению в государственных преступлениях; 19 декабря 1954 г. Военной коллегией Верховного суда СССР приговорен к расстрелу, приговор приведен в исполнение в тот же день. Постановлением Военной коллегии Верховного суда РФ от 28 июня 1994 г. приговор со статьи «за измену Родине» переквалифицирован на статью «за злоупотребление властью». Мера наказания оставлена прежней. Не реабилитирован.

Николай Николаевич СЕЛИВАНОВСКИЙ (19011997) — генерал-лейтенант (1943).

Родился в местечке Хойники Речицкого уезда Полесской области в семье железнодорожного служащего. Окончил Высшую пограншколу ОГПУ.

В 1920–1922 гг. служил в РККА; в 1922–1929 гг. — в Особом отделе ОГПУ Среднеазиатского ВО. В 1930 г., после окончания Высшей пограншколы ОГПУ, переведен в аппарат Особого отдела ОГПУ (с 1934 г. — ГУГБ НКВД СССР), где работал помощником уполномоченного, уполномоченным, зам. начальника 7-го отделения (1938–1939), начальником 9-го (1939–1940) и 5-го (1940–1941) отделений. В 1937 г. выезжал в загранкомандировки в Париж и Прагу.

С мая 1941 г. — начальник 5-го отдела 3-го управления НКО СССР. С октября 1941 г. — начальник особых отделов НКВД Юго-Западного, Сталинградского (с августа 1942), Донского, вновь Сталинградского, Южного (с января 1943) фронтов. С апреля 1943 по май 1946 г. занимал должность зам. начальника Главного управления контрразведки «Смерш» Наркомата обороны СССР по разведработе. Одновременно в январе — апреле 1945 г. был уполномоченным НКВД на 4-м Украинском фронте и в Польше — официально должность называлась «Советник НКВД СССР при Министерстве общественной безопасности Польши». С мая 1946 г. — зам. министра госбезопасности СССР и (до ноября 1947) начальник 3-го Главного управления МГБ СССР. С 1947 г. — председатель Ученого совета МГБ СССР, с 1950 г. — председатель комиссии по выездам за границу при ЦК ВКП(б).

В августе 1951 г. был снят с занимаемых должностей и в ноябре арестован «по делу Абакумова»; в марте 1953 г. освобожден за отсутствием состава преступления, в июне уволен в запас по состоянию здоровья.

Награжден двумя орденами Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденами Суворова 2-й степени, Кутузова 2-й степени и «Знак Почета».

Николай Андрианович КОРОЛЕВ (1907–1986) — генерал-лейтенант (1944).

Родился в деревне Подольно Боровичского района Ленинградской области. Окончил Военно-воздушную академию им. Жуковского.

В 1921–1925 гг. — работал на заводе «Красный керамик» и учился в школе ФЗУ; в 1925–1926 гг. — секретарь комитета ВЛКСМ фабрики «Вельгия»; в 1926–1929 гг. — работал на заводе «Красный керамик». Март 1929 — июнь 1931 гг. — курсант, затем слушатель курсов инструкторов 1-й Военной школы авиационных техников в Ленинграде. Июнь 1931 — декабрь 1933 гг. — инструктор и инспектор сектора штаба 1-й Военной школы; декабрь 1933 — январь 1939 гг. — слушатель инженерного факультета Военно-воздушной академии им. Жуковского.

В феврале 1939 г. — начальник Особого отдела НКВД армии особого назначения Киевского военного округа; в декабре

1939 г. — ОО НКВД авиационной армии ЛенВО; с марта 1940 г. — начальник ОО НКВД Одесского военного округа; в сентябре

1940 г. — зам. начальника ОО НКВД Северо-Кавказского военного округа. Июнь 1941 г. — зам. начальника 3-го отдела ОО СКВО. В августе — сентябре 1941 г. — начальник ОО НКВД 19-й армии Западного фронта; сентябрь 1941 — январь 1942 гг. — зам. начальника ОО НКВД Западного фронта; январь — май 1942 г. — начальник ОО НКВД Северо-Западного фронта; май — июль 1942 г. — начальник ОО НКВД Северо-Кавказского фронта; август 1942 — апрель 1943 гг. — начальник ОО НКВД Брянского фронта. В апреле 1943 — апреле 1944 гг. — начальник УКР «Смерш» НКО СССР Степного округа; с апреля 1944 г. — начальник УКР «Смерш» НКО СССР 2-го Украинского фронта, а затем УКР «Смерш» Центральной группы войск. Июнь — ноябрь 1947 г. — начальник УКР МГБ ГСОВГ, затем — начальник 3-го Главного управления МГБ СССР В январе 1951 г. — зам. министра госбезопасности Союза ССР по милиции.

Награжден орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени, орденами Кутузова, Богдана Хмельницкого, Отечественной войны и двумя орденами Красной Звезды, знаком «Заслуженный работник НКВД».

В августе 1951 г. был освобожден от занимаемой должности, а в июне 1954 г. уволен в запас Советской армии, лишен генеральского звания.

Яков Афанасьевич ЕДУНОВ (1896–1985) — генерал-лейтенант.

Родился в селе Суромна Владимирской области. Окончил три класса сельской школы, один курс Института внешних сношений, воскресный комвуз и командные курсы ОГПУ.

В 1910–1915 гг. работал в Москве кровельщиком; в 1915–1916 гг. — рядовой 5-го запасного саперного батальона Западного фронта; с февраля по июнь 1918 г. — надзиратель Владимирской тюрьмы; август — ноябрь 1918 г. — боец железнодорожной охраны (войска ВОХР); с ноября 1918 по июнь

1919 г. — красноармеец, старшина роты Особого железнодорожного полка Южного фронта.

В органах госбезопасности с августа 1919 г. — агент 3-го и 2 — го разрядов Гомельской водной участковой транспортной ЧК (УТЧК) Южного фронта, агент 2-й категории, старший агент, делопроизводитель, секретарь Коростеньской УТЧК. С мая

1920 г. — секретарь головной транспортной ЧК Киевского направления Польского фронта, секретарь отделения районной транспортной ЧК (ОРТЧК), зам. начальника, начальник секретно-оперативной части ОРТЧК (ст. Коростень), с июня 1922 г. — секретарь, сотрудник особых поручений, уполномоченный СОЧ дорожно-транспортного отдела (ДТО) ОГПУ Юго-Западной железной дороги. Принимал участие в боях с белополяками и бандами Тютюника.

С 1924 г. — курсант командных курсов 1-й Московской школы им. Ф. Э. Дзержинского, в январе 1925 г. — начальник отделения ДТО ОГПУ (ст. Омск), с июля 1925 г. — помощник начальника ударной группы ДТО ОГПУ Московско-Белорусско-Балтийской железной дороги, уполномоченный, ст. уполномоченный 6-го отделения ЭКУ ОГПУ СССР В 1929–1931 гг. — слушатель курсов директоров зерносовхозов. С февраля 1931 г. — ст. уполномоченный, оперуполномоченный, начальник 5-го отделения экономического отдела, начальник экономического отделения Тульского оперативного сектора, начальник Богородицкого горотдела ПП ОГПУ по Московской области; в 1934–1937 гг. — начальник Подольского горотдела УНКВД Московской области.

В 1937 г. переведен на работу в органы милиции: 19371938 гг. — начальник отдела уголовного розыска и помощник начальника управления, 1938–1939 гг. — начальник Управления РКМ УНКВД Московской области; в ноябре 1939 г. был уволен из органов РКМ «по служебному несоответствию».

В июле 1941 г. был восстановлен на работе в органах НКВД — оперуполномоченным УОО НКВД СССР; в августе — ноябре 1941 г. — заместитель начальника ОО НКВД 50-й армии. С ноября 1941 по сентябрь 1942 г. — начальник ОО НКВД 9-й армии Южного фронта, затем — 48-й армии Брянского фронта. В марте — апреле 1943 г. — начальник ОО НКВД ПриВО;

1943–1944 гг. — начальник УКР «Смерш» Северо-Западного,

1944–1945 гг. — 2-го Белорусского фронтов.

С 1945 по 1946 г. — начальник УКР «Смерш» Северной группы войск. В 1946–1947 гг. — начальник 1-го отдела 3-го Главного управления МГБ СССР; с 1947 по 1951 г. — зам. начальника

2-го Главного управления МГБ СССР Январь 1951 — февраль 1952 гг. — начальник 3-го Главного управления МГБ СССР С февраля 1952 г. — начальник ОО 3-го Управления МВД — 3-го ГУ КГБ при СМ СССР по Белорусскому военному округу. В октябре 1956 г. уволен в отставку по болезни.

Награжден двумя орденами Ленина, четырьмя орденами Красного Знамени, двумя орденами Отечественной войны 1-й степени (второй орден Отечественной войны вручен в октябре 1948 г. за разработку и проведение мероприятий по разгрому националистических банд в западных областях Украины).

Сергей Арсеньевич ГОГЛИДЗЕ (1901–1953) — комиссар госбезопасности 2 ранга (1935), генерал-полковник (1945).

Родился в селе Корта Рачинского округа Кутаисской губернии в крестьянской семье. Учился в коммерческом училище; окончил 6 классов.

С 1917 г. — рядовой в 1-м Сибирском полку в Ташкенте; с января 1918 г. — красногвардеец на Ташкентском, Ашхабадском, Бухарском и Оренбургском участках фронта; с мая 1919 г. — красноармеец Ташкентского Коммунистического полка; с октября 1919 г. — делопроизводитель, помощник коменданта, инспектор Реввоентрибунала, а в 1920–1921 гг. — сотрудник Политуправления Туркестанского военного округа. С июня 1921 г. — заведующий партстроительством Политсекретариата штаба войск ВЧК

Туркестанского фронта. С ноября 1921 г. — военный комиссар 37-й пограничной бригады в г. Алма-Ате, с 1922 г. — военный комиссар штаба войск по охране китайской границы.

С июня 1922 г. — инструктор-организатор Штаба войск ГПУ в Москве, одновременно в 1922–1923 гг. — уполномоченный ГПУ по укреплению западной границы на Украине; с 1923 г. — инструктор, инспектор Политинспекции ЧПО Закавказской ЧК — ГПУ; с 1926 г. — инспектор Политчасти; с декабря 1927 г. — начальник орготделения ПО УПВО ПП ОГПУ ЗСФСР С октября 1928 г. — слушатель Отдельных курсов усовершенствования высшего командного состава при Военной академии РККА им. М. В. Фрунзе.

С 1929 г. — начальник орготделения ПО, с июня 1930 г. — начальник ПО, одновременно — помощник, зам. начальника Управления по политчасти УПО ПП ОГПУ ЗСФСР; с июня 1933 г. — начальник УПО ПП ОГПУ ЗСФСР и Закавказского ГПУ; с 13 июля 1934 г. — начальник Управления пограничной и внутренней охраны НКВД ЗСФСР и начальник УНКВД Грузинской ССР С 11 ноября 1934 г. — народный комиссар внутренних дел ЗСФСР и начальник УНКВД ГССР; с 1 января 1937 г. — нарком внутренних дел ГССР.

В ноябре 1938 г. назначен начальником УНКВД по Ленинградской области. С апреля 1941 г. — Уполномоченный ЦК ВКП(б) и СНК СССР по Молдавской ССР; с июля 1941 г. — начальник УНКВД по Хабаровскому краю и Уполномоченный НКВД СССР по Дальнему Востоку; с мая 1943 г. — начальник УНКГБ — УМГБ по Хабаровскому краю и Уполномоченный НКГБ — МГБ СССР по Дальнему Востоку.

С декабря 1950 г. — начальник Главного управления охраны на железнодорожном и водном транспорте, член Коллегии МГБ СССР С августа 1951 г. — 1-й зам. министра государственной безопасности СССР; с ноября 1951 г. — министр госбезопасности Узбекской ССР. С 13 февраля 1952 г. — зам. министра и член Коллегии МГБ СССР и по совместительству начальник

3-го Главного управления (военная контрразведка) МГБ СССР. С 20 ноября 1952 г. — 1-й зам. министра госбезопасности СССР. С 12 марта 1953 г. — начальник 3 — го Управления и член Коллегии МВД СССР

Награжден двумя орденами Ленина, четырьмя орденами Красного Знамени, орденами Трудового Красного Знамени и Трудового Красного Знамени ЗСФСР, Кутузова 2-й степени, знаком «Почетный работник ВЧК — ГПУ».

19 июня 1953 г. направлен в Берлин для координации действий в связи с беспорядками в крупных городах ГДР. На следующий день после ареста Л. П. Берии, 27 июня, задержан и доставлен в Москву, где заключен под стражу.

На июльском Пленуме ЦК КПСС (1953 г.) выведен из кандидатов в члены ЦК КПСС и исключен из партии. 2 3 декабря 1953 г. осужден Специальным Судебным присутствием Верховного Суда СССР по обвинению в измене Родине, совершении террористических актов и участии в антисоветской изменнической группе к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян. Не реабилитирован.

Дмитрий Сергеевич ЛЕОНОВ (1899–1981) — генерал-лейтенант (1942).

Родился в деревне Роска Чернского уезда Тульской губернии в крестьянской семье. Учился в начальном городском и в ремесленном училище.

С 1916 г. — работал на Тульском оружейном заводе. С февраля по май 1921 г. — заведующий организационным отделом Зареченского райкома ВКП(б) Тулы. С марта 1922 г. — красноармеец саперной роты 48-й стрелковой дивизии МВО; с августа 1922 г. — политрук в 142-м стрелковой полку. С апреля по ноябрь 1923 г. — зам. заведующего орготделом центрального райкома ВКП(б) Тулы, затем — инструктор-организатор, начальник оргчасти политотдела 84-й стрелковой дивизии МВО. С февраля 1929 по май 1930 гг. — старший инструктор Политуправления МВО. С мая 1930 по апрель 1931 г. — слушатель курсов усовершенствования старшего политсостава при Военно-политической академии им. В. И. Ленина.

С апреля 1931 по ноябрь 1933 г. — начальник оргсектора Политуправления ПриВО, затем — начальник ПО 26-й стрелковой дивизии ОКДВА. С июля 1937 по январь 1938 г. — комиссар 20-го стрелкового корпуса ОКДВА. 1938–1941 гг. — член Военного совета ЗабВО и УрВО. С января по июнь 1941 г. — слушатель курсов высшего политсостава. С июня 1941 г. — член Военного совета 22-й армии Западного фронта, с октября 1941 г. — член Военного совета Калининского и 1 — го Прибалтийского фронтов; с октября 1944 г. — зам. начальника Генштаба РККА по политчасти; с мая 1945 г. — член Военного совета 2-го Дальневосточного фронта и ДВО. С мая 1947 г. — зам. командующего войсками МВО по политчасти, член Военного совета округа; с июля 1950 г. — член Военного совета ЛенВО.

В июле 1953 г. решением ЦК КПСС направлен в органы госбезопасности: начальник 3-го Управления МВД СССР — 3-го Главного управления КГБ при СМ СССР. Уволен из кадров КГБ по болезни 3 июля 1959 г.

Награжден двумя орденами Ленина, тремя — Красного Знамени, двумя — Кутузова 1-й степени.

Анатолий Михайлович ГУСЬКОВ (1914–2005) — генерал-майор (1956).

Родился в Москве; окончил Московский нефтяной институт, Высшую школу НКВД СССР и Военно-юридическую академию.

С марта 1929 по сентябрь 1932 г. — учился в школе ФЗУ, работал токарем; с 1932 по 1937 г. — студент технологического факультета Московском нефтяного института. Работал на Бердянском крекинг-заводе дежурным инженером, начальником цеха, главным инженером завода.

С сентября 1939 по октябрь 1940 г. — слушатель Высшей школы НКВД СССР. По окончании — начальник Зарайского, затем — Биржайского уездного отдела НКВД Литовской ССР. С июля 1941 по февраль 1942 г. — начальник ОО НКВД 269-й, потом — 307-й стрелковой дивизии Брянского фронта. С февраля по июнь 1942 г. — начальник ОО 3-й бригады войск НКВД Брянского фронта. В июне 1942 г. дивизия была переброшена на формирование Грозненского особого оборонительного района — Гуськов был назначен начальником ОО НКВД района, с мая 1944 г. занимал должность начальника Особого отдела Грозненской дивизии войск НКВД. С мая 1944 г. — начальник ОКР НКВД «Смерш» Управления войск НКВД охраны тыла 3-го Белорусского фронта. С сентября 1945 г. — начальник ОКР НКВД «Смерш» Управления войск НКВД охраны тыла Южной группы войск. С февраля 1946 г. — начальник ОКР «Смерш» НКВД СССР. С февраля по май 1947 г. — начальник 3-го отделения ОКР МВД СССР

С апреля 1947 г. — начальник кафедры, зам. начальника отдела заочного обучения Высшей офицерской школы МВД СССР, одновременно учился на заочном факультете Военно-юридической академии. С июля 1949 г. — зам. начальника ВШ МВД СССР по заочному обучению; с февраля по октябрь 1950 г. — начальник 4-го отдела Управления кадров МВД СССР, затем — начальник Управления МВД СССР по Горьковской области. С 1951 по 1953 г. — работал в аппарате ЦК КПСС, затем — министр внутренних дел Азербайджанской ССР, председатель КГБ при СМ Азербайджанской ССР С сентября 1956 г. — зам. начальника, с июня 1959 — начальник 3-го Главного управления КГБ при СМ СССР — 3-го Управления КГБ при СМ СССР С февраля 1963 по 1970 г. — начальник Особого отдела КГБ при СМ СССР по Московскому военному округу.

Награжден тремя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны 1-й степени, тремя орденами Красной Звезды, знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».

Иван Анисимович ФАДЕЙКИН (1917–1979) — генерал-лейтенант (1964).

Родился в селе Монастырское Спасского уезда Пензенской губернии. Окончил Куйбышевский институт журналистики, Военную академию им. М. В. Фрунзе, Высшую разведывательную школу Комитета информации.

В 1934–1936 гг. — инструктор Беднодемьяновского райисполкома Пензенской области; в 1936–1939 гг. — студент института журналистики. С ноября 1939 г., по окончании военно-политических курсов ГлавПУРККА, — редактор газеты и ст. инструктор политотдела 1 — го военно-авиационного училища (Оренбург); с июля 1941 г. — зам. начальника политотдела 352-й стрелковой дивизии 20-й армии Западного фронта; с 1942 г. — военный комиссар 1162-го стрелкового полка 352-й стрелковой дивизии 5-й армии Западного фронта; ноябрь 1942 — февраль 1943 гг. — на курсах усовершенствования командиров полков,

затем — командир 94-го гв. стрелкового полка 30-й гв. стрелковой дивизии 10-й гв. армии Западного фронта; с августа 1943 г. — на излечении после ранения; с октября 1943 г. — командир 98-го гв. стрелкового полка 30-й гв. стрелковой дивизии 2-го Прибалтийского фронта. В августе — ноябре 1944 г. — начальник штаба 30-й гв. стрелковой дивизии.

Март 1945 — ноябрь 1946 гг. — зам. начальника 6-го отдела ГУК ВС СССР; затем — слушатель Военной академии им. М. В. Фрунзе; с августа 1949 г. — слушатель Высшей разведшколы Комитета информации при МИД СССР; август 1950 — ноябрь 1952 г. — на различных должностях в Управлении КИ. С ноября 1952 г. — в аппарате Уполномоченного МГБ СССР в Германии; с июня 1954 г. — зам. начальника Инспекции по вопросам безопасности при Верховном комиссаре СССР в Германии; с октября 1954 г. — начальник отдела 1-го Главного управления КГБ при СМ СССР

Январь 1961 — февраль 1963 гг. — первый зам. начальника 3-го Управления КГБ при СМ СССР; февраль 1963 — февраль 1966 гг. — начальник 3-го Управления КГБ при СМ СССР, затем — уполномоченный Аппарата уполномоченного КГБ при СМ СССР по координации и связи с МГБ и МВД ГДР.

Награжден орденом Октябрьской революции, четырьмя орденами Красного Знамени, орденами Трудового Красного Знамени, Александра Невского и Красной Звезды.

Георгий Карпович ЦИНЕВ (1907–1996) — генерал армии (1978).

Родился в Екатеринославской губернии. Окончил Днепропетровский металлургический институт, Высшую военную академию им. К. Е. Ворошилова.

1925–1929 гг. — чернорабочий, помощник разметчика, бригадир Днепропетровского завода; в 1929–1934 гг. — студент металлургического института; 1934–1935 гг. — инженер-мастер трубопрокатного завода. 1935 г. — курсант-одногодичник 15-го корпусного артполка Киевского ВО; 1935–1939 гг. — инженер, заместитель, и.о. начальника цеха трубопрокатного завода. В 1939–1940 гг. — заведующий металлургическим отделом Днепропетровского горкома КП(б) Украины; 1940 г. — секретарь

Ленинского райкома КП(б) Украины; 1940–1941 гг. — второй секретарь Днепропетровского горкома КП(б) Украины.

Июль — ноябрь 1941 г. — комиссар 824-го артполка 1297-й стрелковой дивизии 21-й армии Харьковского ВО (с августа — Юго-Западного фронта), затем — комиссар штаба 6-й оперативной группы 21-й армии. С февраля 1942 г. — зам. начальника политуправления Калининского фронта; с июля 1942 г. — начальник политотдела 4-й Ударной армии Калининского фронта; ноябрь 1942 — май 1943 гг. — слушатель Особых курсов высшего политсостава Главного политуправления РККА. С мая 1943 г. — начальник политотдела 57-й армии 2-го Украинского, 3-го Украинского фронтов и Южной группы войск. Октябрь 1945 — июнь 1946 гг. — начальник экономического отдела советской части Союзнической комиссии по Австрии, затем — помощник Верховного комиссара в исполнительном комитете советской части Союзнической комиссии по Австрии; с мая 1948 г. — начальник штаба советской части Союзнической комиссии по Австрии; ноябрь 1950 — август 1951 гг. — зам. Верховного комиссара советской части Союзнической комиссии по Австрии. Затем — слушатель Высшей военной академии им. К. Е. Ворошилова.

Сентябрь 1953 — май 1958 гг. — начальник Управления особых отделов МВД ГСОВГ — КГБ при СМ СССР по ГСВГ. С июня 1958 г. — начальник Военного института КГБ при СМ СССР им. Ф. Э. Дзержинского. С сентября 1960 г. — начальник Спецуправления 3-го Управления КГБ при СМ СССР; май 1961 — июнь 1964 гг. — начальник Спецуправления — зам. начальника 3-го Управления КГБ при СМ СССР; июнь 1964 — февраль

1966 гг. — зам. начальника, затем начальник 3-го Управления КГБ при СМ СССР. Постановлением Совета Министров СССР от 24 мая 1967 г. утвержден членом Коллегии КГБ; июль

1967 — август 1970 гг. — начальник 2-го Управления КГБ при СМ СССР; август 1970 — январь 1982 гг. — зам. председателя КГБ СССР, затем — первый зам. председателя КГБ СССР. С ноября 1985 г. — военный инспектор-советник Группы генеральных инспекторов МО СССР.

Герой Социалистического Труда; награжден тремя орденами Ленина, орденом Октябрьской Революции, тремя орденами

Красного Знамени, орденами Богдана Хмельницкого 2-й степени, Отечественной войны 1-й и 2-й степени.

Виталий Васильевич ФЕДОРЧУК (1918–2008) — генерал армии (1982).

Родился в селе Огиевке Сквирского уезда Киевской губернии в крестьянской семье. Окончил Киевское военное училище связи, Высшую школу КГБ при СМ СССР им. Ф. Э. Дзержинского.

В 1934–1935 гг. — инструктор-массовик политотдела машинотракторной станции; в 1935–1936 гг. — литработник районной газеты; в 1936–1939 гг. — курсант Киевского военного училища связи им. М. И. Калинина, в начале 1939 г. зачислен в Центральную школу НКВД СССР.

Март — июль 1939 г. — помощник оперуполномоченного 3-го отделения Особого отдела НКВД Уральского военного округа. Июль — сентябрь 1939 г. — зам. начальника ОО НКВД мотострелковой дивизии Забайкальского военного округа, участвовал в боях на реке Халхин-Гол. С октября 1941 г. — зам. начальника ОО НКВД 82-й мотострелковой дивизии 5-й армии Западного фронта; с марта 1942 г. — начальник особого отдела НКВД 92-й танковой бригады на Калининском и Западном фронтах, а с мая 1943 г. — в Черноморской группе войск, входившей в состав Северо-Кавказского фронта; июнь — сентябрь 1943 г. — начальник ОКР «Смерш» по 92-й танковой бригаде; с октября 1943 г. — зам. начальника ОКР «Смерш» Ярославского гарнизона МВО; с мая 1944 г. — начальник ОКР МГБ Калининского гарнизона МВО; с февраля 1949 г. — начальник 3-го, потом 2– го отдела УКР МГБ СССР по МВО; с июля 1950 г. — начальник 3– го, потом 2-го отдела УКР МГБ СССР по Центральной группе войск (Австрия). С июня 1952 г. — зам. начальника Управления контрразведки МГБ СССР (в 1953 — МВД, с 1954 — КГБ при СМ СССР) по Центральной группе войск, до вывода советских войск из Австрии в 1955 г. С июля 1955 г. — зам. начальника, а с февраля 1958 по февраль 1963 гг. — начальник особого отдела КГБ при СМ СССР по Московскому ВО.

В 1960 г. заочно окончил Высшую Краснознаменную школу КГБ при СМ СССР им. Ф. Э. Дзержинского. С февраля 1963 г. — зам. начальника, а с февраля 1966 г. — начальник Управления особых отделов КГБ при СМ СССР по ГСВГ. Сентябрь 1967 — июль 1970 гг. — начальник 3-го Управления КГБ при СМ СССР. С июль 1970 г. — председатель КГБ при СМ Украинской ССР (с 1978 г. — КГБ УССР). С мая 1982 г. — председатель КГБ СССР; 17 декабря 1982 г. назначен министром внутренних дел СССР; с января 1986 по 1991 гг. — инспектор-советник группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР

Награжден орденами Ленина, Октябрьской Революции, двумя орден Трудового Красного Знамени, тремя — Красной Звезды, знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».

Иван Лаврентьевич УСТИНОВ (1920 г.р.) — генерал-лейтенант (1971).

Родился в деревне Малая Бобровка Ирбитского района Свердловской области в семье крестьянина. Окончил Камышловское военно-пехотное училище.

С августа 1938 по ноябрь 1939 гг., после окончания Ирбитской фельдшерско-акушерской школы, был начальником санитарной части Таборинского отделения Северо-Уральских исправительно-трудовых лагерей НКВД СССР В ноябре 1939 г. призван в РККА; в январе 1940 г. зачислен курсантом Свердловского военно-пехотного училища, в марте 1940 г. переведен в Камышловское училище, после окончания которого 10 июня 1941 г. был направлен на курсы оперработников в Могилевскую школу НКВД.

22 июня 1941 г. назначен оперуполномоченным Особого отдела 6-й кавалерийской дивизии, дислоцированной в Белостоке, однако прибыть к месту назначения не удалось — части дивизии оказались отрезаны и окружены немецко-фашистскими войсками. Примкнул к отступающим пехотным частям, принял участие в боях с захватчиками. По прибытии в Могилев был направлен в распоряжение резерва оперсостава и получил назначение в ОО НКВД 16-й армии на должность оперуполномоченного; с 1942 г. — ст. оперуполномоченный 2-го отделения ОО НКВД — ОКР «Смерш» 16-й (с мая 1943 г. — 11-й гвардейской) армии Западного, 1-го и 2-го Прибалтийских фронтов. С апреля 1944 г. — начальник ОКР «Смерш» 83-го армейского полевого эвакопункта; с января по ноябрь 1945 г. — начальник ОКР «Смерш» 3-го отдельного учебного танкового полка 3-го Белорусского фронта.

С ноября 1945 г. — зам. начальника ОКР «Смерш» — ОКР МГБ 36-го гв. стрелкового корпуса Прибалтийского военного округа. С апреля 1951 по ноябрь 1952 гг. — зам. начальника 3-го отдела УКР МГБ ГСОВ, затем, до октября 1954 г. — секретарь парткома УКР УОО КГБ при СМ СССР по ГСВГ; с октября 1954 по февраль 1957 гг. — начальник 3-го отдела УОО КГБ при СМ по ГСВГ. Март 1957 — сентябрь 1958 гг. — зам. начальника ОО КГБ по 69-й воздушной армии Киевского военного округа; с сентября 1958 г. — начальник ОО КГБ при СМ СССР по 6-й гв. танковой армии Киевского ВО; с июля 1963 г. — зам. начальника, начальник ОО КГБ при СМ СССР по Дальневосточному военному округу.

С февраля 1968 г. — зам. начальника, с сентября 1970 г. — начальник 3-го Управления КГБ при СМ СССР. С ноября 1973 г. — начальник УОО КГБ СССР по ГСВГ. Июль 1981 — сентябрь 1991 гг. — советник при председателе Госплана СССР по проблемам безопасности.

Награжден двумя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны 1-й степени и тремя орденами Красной Звезды.

Николай Алексеевич ДУШИН (1921–2001) — генерал-полковник (1985).

Родился в поселке Ново-Николаевский Балаковского района Саратовской области в крестьянской семье. Окончил Сталинградское военно-политическое училище, Высшую школу КГБ при СМ СССР.

После окончания педучилища в 1939 г. — завуч неполной средней школы, село Саясан Чечено-Ингушской АССР, затем — инспектор РОНО. С января 1940 г. — курсант Сталинградского военно-политического училища; с января 1941 г. — политрук роты 3-го стрелкового полка 40-й стрелковой дивизии 25-й армии Дальневосточного фронта; май — октябрь 1942 г. — комиссар полковой школы 3-го стрелкового полка, затем — слушатель курсов «Выстрел» в г. Ворошилове-Уссурийском; март — июнь 1943 г. — командир роты 21-й отдельной стрелковой бригады 25-й армии; с июня 1943 г. — оперуполномоченный отдела контрразведки НКО «Смерш» 8-й отдельной стрелковой бригады 25-й армии; октябрь — декабрь 1944 г. — следователь ОКР «Смерш» НКО 8-й отдельной стрелковой бригады; затем— следователь, старший ОКР «Смерш» НКО 393-й стрелковой дивизии 25-й армии Дальневосточного фронта — Приморской группы войск; июль 1946 — июнь 1948 гг. — ст. оперуполномоченный 4-го отделения УКР МГБ Приморского военного округа; июнь 1948 — февраль 1949 гг. — помощник начальника опергруппы УКР МГБ Приморского военного округа в Северной Корее; с февраля 1949 г. — врид начальника отделения ОКР МГБ 9-й Воздушной армии Приморского военного округа. Апрель 1949 — май 1950 гг. — начальник 1-го отделения ОКР МГБ 54-й воздушной армии; с мая 1950 г. — врид начальника, затем — начальник ОКР МГБ 34-й бомбардировочной авиадивизии 54-й воздушной армии.

Сентябрь 1952 — июль 1955 гг. — слушатель Высшей школы МГБ СССР — КГБ при СМ СССР; с июля 1955 г. — старший оперуполномоченный, зам. начальника и начальник отделения 3-го Главного управления, затем — 3-го Управления КГБ при СМ СССР; с декабря 1960 г. — начальник отдела УОО КГБ при СМ СССР по ГСВГ. С июня 1964 г. — зам. начальника, затем — начальник отдела 3-го Управления КГБ при СМ СССР. С августа 1970 г. — заведующий сектором органов госбезопасности Отдела административных органов ЦК КПСС. С февраля 1974 г. — начальник 3-го Управления КГБ при СМ СССР (с июня 1978 г. — КГБ СССР), с июня 1982 г. — 3-го Главного управления КГБ СССР. Член Коллегии КГБ СССР с февраля 1974 г. Уволен в отставку по возрасту в июле 1987 г.

Награжден орденами Ленина, Октябрьской революции, Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Отечественной войны 1-й степени, Красной Звезды.

Василий Степанович СЕРГЕЕВ (1927 г.р.) — генерал-лейтенант (1988).

Родился в селе Чернолесское Новоселицкого района Ставропольского края. Окончил Высшую школу КГБ при СМ СССР им. Ф. Э. Дзержинского.

Июль — сентябрь 1944 г. — бухгалтер Арзгирской МТС Ставропольского края; ноябрь 1944 — октябрь 1945 гг. — курсант 19-й школы снайперов Прикарпатского военного округа; октябрь — декабрь 1945 г. — стрелок 128-го запасного стрелкового полка; с декабря 1945 г. — курсант, инструктор-радиотелеграфист, с марта 1951 г. — курсант Харьковской школы МГБ СССР.

В сентябре 1953 — апреле 1954 гг. — помощник оперуполномоченного 10-го спецотделения УМВД Ставропольского края; апрель — сентябрь 1954 г. — помощник оперуполномоченного 1-го спецотделения УКГБ при СМ СССР по Ставропольскому краю, затем — оперуполномоченный 1-го спецотделения, оперуполномоченный и ст. оперуполномоченный 2-го отдела того же управления. Сентябрь 1959 — август 1963 гг. — слушатель Высшей школы КГБ при СМ СССР им. Ф. Э. Дзержинского. Август 1963 — май 1965 гг. — зам. уполномоченного аппарата УКГБ при СМ СССР по Ставропольскому краю в Пятигорске; май 1965 — август 1968 гг. — начальник 2-го отдела УКГБ при СМ СССР по Ставропольскому краю; затем — зам. начальника этого управления; июль 1973 — декабрь 1977 гг. — председатель КГБ Кабардино-Балкарской АССР; декабрь 1977 — август 1983 гг. — начальник УКГБ СССР по Алтайскому краю. С августа 1983 г. — 1-й зам. начальника, с июля 1987 г. — начальник 3-го Главного управления КГБ СССР, член Коллегии КГБ СССР

Награжден орденами Отечественной войны 1-й степени и Красной Звезды, знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».

Александр Владиславович ЖАРДЕЦКИЙ (1931–2005) — вице-адмирал (1990).

Родился в городе Кимры Калининской области в семье служащего. Окончил Высшее военно-морское училище им. М. В. Фрунзе, школу № 201 КГБ при СМ СССР

После окончания в 1953 г. ВВМУ им. М. В. Фрунзе командовал торпедным катером, большим торпедным катером и звеном торпедных катеров в 25-й дивизии торпедных катеров Тихоокеанского флота. С декабря 1958 г. — в органах безопасности: оперуполномоченный (на курсах) ОО КГБ по 14-й дивизии крейсеров ТОФ; с января 1959 по апрель 1960 гг. — оперуполномоченный ОО КГБ при СМ СССР по спецчастям Владивостокского военно-морского гарнизона; с января по сентябрь

1960 г. — учеба в школе № 201 КГБ при СМ СССР; с апреля по сентябрь 1960 г. — оперуполномоченный на отдельных объектах 1-го сектора ОО КГБ по ТОФ; с сентября 1960 по июнь

1961 гг. — ст. оперуполномоченный ОО КГБ по ВМБ «Стрелок» ТОФ; с июня 1961 г. — начальник ОО КГБ при СМ СССР по 9-й отдельной бригаде, а с октября того же года по август 1965 г. — по 26-й дивизии подводных лодок ТОФ. В августе 1965 — июне 1969 гг. — зам. начальника ОО КГБ при СМ СССР по Камчатской военной флотилии. С июня 1969 г. — начальник сектора ОО КГБ при СМ СССР по Балтийскому флоту; с октября 1971 г. — зам. начальника ОО КГБ при СМ СССР по Балтийскому флоту.

С марта 1975 г. — зам. начальника, с августа 1976 г. — начальник отдела 3-го Управления КГБ при СМ СССР; с августа 1979 г. — зам. начальника 3-го Управления — 3-го Главного управления КГБ СССР; с января 1989 г. — 1-й заместитель, а с ноября 1990 г. — начальник 3-го Главного управления КГБ СССР

Награжден орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» 3-й степени и орденом Красной Звезды, нагрудным знаком «За службу в контрразведке» 3-й степени.

Уволен в запас по возрасту в августе 1991 года.

Юрий Емельянович БУЛЫГИН (1934 г.р.) — генерал-майор (1985).

Родился в Воронеже в семье служащего. Окончил Воронежский инженерно-строительный институт, школу № 311 КГБ при СМ СССР, аспирантуру Высшей школы КГБ при СМ СССР им. Ф. Э. Дзержинского.

После окончания Воронежского инженерно-строительного института с августа 1956 по февраль 1957 гг. работал производителем работ в УНР № 93 строительного треста № 118; затем — инженер-конструктор Воронежской областной проектной конторы «Облпроект». Сентябрь 1957 — февраль 1959 гг. — слушатель школы № 311 КГБ при СМ СССР; март — апрель 1959 г. — находился на оперативной практике в ОО КГБ при СМ СССР по Прибалтийскому военному округу; с июня 1959 по январь 1966 гг. — оперуполномоченный, ст. оперуполномоченный, зам. начальника сектора ОО КГБ по ПрибВО; с января 1966 по декабрь 1967 г. — учеба в аспирантуре Высшей школы КГБ при СМ СССР им. Ф. Э. Дзержинского. Кандидат юридических наук; декабрь 1967 — май 1971 гг. — преподаватель, ст. преподаватель ВКШ КГБ им. Ф. Э. Дзержинского. Июль 1975 — март 1980 гг. — зам. начальника Оперативно-аналитической службы 3-го Управления КГБ СССР; март 1980 — май 1983 гг. — начальник отдела 3-го Управления КГБ СССР; май 1983 — июль 1986 гг. — зам. начальника УОО КГБ СССР по ГСВГ; июль 1986 — ноябрь 1987 гг. — заместитель, 1-й зам. начальника Высшей школы КГБ СССР. С ноября 1987 по январь 1991 г. — зам. начальника Управления кадров КГБ СССР

С января 1991 г. — 1-й зам. начальника 3-го Главного управления КГБ СССР; с 26 августа — временно исполняющий обязанности, а с 15 октября 1991 г. — начальник 3-го Главного управления КГБ СССР С 9 декабря 1991 г. — начальник Главного управления военной контрразведки МСБ СССР Уволен в запас по болезни — апрель 1992 г.

Награжден орденом Красной Звезды.

Алексей Алексеевич МОЛЯКОВ (1939 г.р.) — генерал-полковник (1995).

Родился в деревне Буньково Краснохолмского района Калининской области. Окончил Высшую школу КГБ при СМ СССР им. Ф. Э. Дзержинского.

В 1956–1958 гг. — учащийся технического училища № 3 г. Рыбинск; затем — механик-электрик стройучастка № 7 г. Красный Холм; ноябрь 1958 — сентябрь 1960 гг. — курсант, замком-взвода 1176-го зенитно-артиллерийского полка 25-й зенитной артиллерийской дивизии 6-й отдельной армии ПВО; сентябрь 1960 — июль 1962 гг. — слушатель курсов переводчиков Высшей школы КГБ при СМ СССР Июль 1962 — ноябрь 1964 гг. — переводчик, оперуполномоченный ОО КГБ по 94-й мотострелковой дивизии ГСВГ; с августа 1968 г. — оперуполномоченный, ст. оперуполномоченный 3-го Управления КГБ при СМ СССР

Январь 1976 — июнь 1978 гг. — зам. начальника отделения; с июня 1978 г. — зам. начальника отдела 3 — го Управления, затем — 3-го Главного управления КГБ СССР Январь 1984 — декабрь 1988 гг. — начальник отдела 3-го Главного управления КГБ СССР; с декабря 1988 г. — начальник ОО КГБ СССР по Московскому военному округу, Отдела военной контрразведки МСБ по МВО.

Принимал непосредственное участие в разоблачении агентов ЦРУ США Филатова, Иванова, Сметанина, Васильева и Полякова.

С января 1992 г. — начальник Управления военной контрразведки МБ РФ, Управления военной контрразведки ФСК России, Управления военной контрразведки ФСБ России. С июня 1997 г. — начальник Управления военной контрразведки Департамента контрразведки ФСБ России; с октября того же года — зам. руководителя Департамента — начальник Управления военной контрразведки Департамента контрразведки ФСБ России.

31 октября 1997 г. назначен начальником Управления военных инспекторов Государственной военной инспекции Президента Российской Федерации. В 1998–1999 гг. — заместитель Секретаря Совета Безопасности Российской Федерации.

Награжден орденами Красного Знамени, «За военные заслуги» и орденом Дружбы, знаком «За службу в контрразведке».

Владимир Иванович ПЕТРИЩЕВ (1941 г.р.) — генерал-лейтенант (1996).

Родился в Гурьевске Кемеровской области в семье рабочего. Окончил Омское Краснознаменное высшее общевойсковое командное училище им. М. В. Фрунзе, школу № 311 КГБ при СМ СССР

С сентября 1963 г., после окончания Омское высшего общевойскового командного училища, — командир взвода курсантов Ачинского военного авиационно-технического училища. С сентября 1965 по сентябрь 1966 г. — слушатель школы № 311 КГБ при СМ СССР; затем — оперуполномоченный, ст. оперуполномоченный Особого отдела КГБ при СМ СССР по Сибирскому военному округу; октябрь 1972 — декабрь 1976 гг. — помощник начальника ОО КГБ при СМ СССР по СибВО по кадрам; декабрь 1976 — сентябрь 1978 гг. — зам. начальника ОО КГБ СССР по 20-й дивизии ПВО СибВО; с сентября 1978 г. — зам. начальника Особого отдела КГБ СССР по 135-й мотострелковой дивизии, а с октябрь 1979 г. — начальник Особого отдела КГБ СССР по 29-й мотострелковой дивизии Дальневосточного военного округа; май 1982 — октябрь 1985 гг. — зам. начальника отдела УОО КГБ СССР по ДВО; октябрь 1985 — октябрь 1987 гг. — начальник отдела УОО КГБ СССР по войскам Южного направления. С октября 1987 по декабрь 1991 гг. — ст. инспектор отдела Инспекторского управления КГБ СССР

С декабря 1991 по январь 1992 гг. — начальник Управления военной контрразведки АФБ РСФСР; январь — май 1992 г. — зам. начальника Инспекторского управления — начальник отдела Инспекторского управления МБ России; с сентября 1992 г. — зам. начальника Инспекторского управления Штаба МБ России; октябрь 1993 — декабрь 1995 гг. — зам. начальника Организационно-инспекторского управления МБ России, ФСК России, ФСБ России. С декабря 1995 по декабрь 1997 г. — начальник Управления ФСБ России по внутренним войскам МВД России.

Декабрь 1997 — июль 1998 гг. — зам. руководителя Департамента — начальник Управления военной контрразведки Департамента контрразведки ФСБ России; июль 1998 — август 2000 гг. — начальник Управления военной контрразведки (3-го Управления) ФСБ России.

Награжден орденом «За военные заслуги», нагрудными знаками «Почетный сотрудник контрразведки» и «За службу в контрразведке» 1-й, 2-й и 3-й степени.

Примечания

1

Существовала с 1924 по 1940 год в составе УССР, после присоединения Бессарабии — Молдавская ССР.

Content

Александр Бондаренко, Николай Ефимов
Военная контрразведка от «Смерша» до контртеррористических операций

Слово к читателю

От первого лица

«Наша главная традиция — любовь и преданность Родине и своему народу»

Герои «Смерша»

«Мы помним своих героев»

Ветераны вспоминают

Легендарный Смолячков

«Ракетчик»

Псевдоним Звезда

«Руки прикажите отмыть!»

Игра с «Марсом»

Задержание

Ошибка резидента

Как «23» агентов погубило

«Жесткая» посадка

Операция «С легким паром!»

46 часов с Антонеску

Это было в Эстонии

«Плененные, но непокоренные»

Смертельные танцы

Работали ради Победы

«Оперработники — это бойцы переднего края»

Маршал военной разведки

«Чекист грамотный, общая подготовка хорошая…»

История с камушками

Что «внутрях» у «Фордзона»?

В трюме «Акулы»

«Раз надо — значит, надо!»

«Брат приехал»

Когда оперативник боится

Шпион скрывался 25 лет

Стенографистка генерала Абакумова

«Исповедь перед казнью»

«И воевали хорошо, и службу несли честно…»

«О долге и чести замолвите слово»

На страже безопасности Советской державы

Ветераны вспоминают

Со Сталиным на борту

Не в золотишке дело

Операция «Новый год»

Это место теперь не найти…

«Плещут холодные волны…»

В бакинском огне…

«Весна» на нашей улице

Повторный «штурм» Берлина

Операция «Весна»

«Он очень уважительно относился к армии»

«В тот период мы противника переиграли…»

«Камбала», водка, лосось

Шиндандские шахматы

О задачах

Мусульманская ставка

Мелкая рыбешка

Турагундиские духанщики

Развитие событий

Неудавшийся спектакль

На всякого хитреца довольно простоты

Паршивая овца

Ухмылка фортуны

Месть Раджабали

Памяти товарищей

Гератская операция

«Военные контрразведчики пользовались в Афганистане большим авторитетом»

«А ведь встречали с недоверием»

Тайная война продолжается

«Покой нам и не снился»

Как отвадили «дружка»

Последнее погружение «Хэла Рубинштейна»

«Чужой» на связь не выйдет

Несостоявшаяся «Гастроль»

Шведский узел

На крючке у «дяди Вани»

70 лет — на службе Отечеству

Всегда на переднем крае

Чечня еще станет цветущим садом

Ветераны остаются в строю

«Они на верном курсе»

«Ветераны не будут одиноки»

О мужестве, о подвигах…

Долгий путь к Храму Памяти

Заключение

Задачи — все те же

Приложения

Приложение 1 Организационные формы военной контрразведки

Приложение 2 Руководители военной контрразведки

Приложение 3 Биографии руководителей военной контрразведки

Примечания