Есин Сергей Николаевич

Выбраные места из дневника 2002 года

Сергей Есин

Выбранные места из дневника 2002 года

1 января, вторник. Весь день сидел и приводил в порядок дневники за последний квартал прошлого года, дописывал, вставлял пропущенные цитаты. На улице очень холодно. Возле метро куча невостребованных, непроданных елок. Это произвело на меня большое впечатление. Елки — дети, они могли бы расти. И наши и ихние “зеленые” смотрят только в политику.

2 января, среда. Вечером по ТВ показали американский фильм “Самолет президента”. Приключенческая голливудская картина. Русские террористы захватили самолет американского президента, и в безнадежной ситуации американцы, показывая чудеса героизма, находчивости и национальной спайки, отбивают и самолет, и свою свободу. Фильм о великой Америке и ее людях. В. С. тут же провела грустную параллель между этим фильмом и фильмом Александра Зельдовича “Москва”. Фильм-то, может быть, неплохой, но все российское в нем оказывается обгаженным. Их государственная политика — наша.

3 января, четверг. Институт пуст, все готовятся к экзаменам, а наш деканат так распределил сессию, чтобы удобнее всего было преподавателям, чтобы растянуть им каникулы. Эта такая же ситуация, как с распределением нагрузки преподавателей на неделе. Борис Николаевич готов читать с утра до вечера, но лишь один день, хоть целый день; М. О. тоже предпочитает читать кассетой, “пачкой”. Итак, институт пуст, но вот мелькает тень нашего молодого преподавателя Лисунова. Ты чего здесь? Оказывается, он сегодня “принимает стихи”. В рамках его курса — 1-я треть XIX века, он ведет семинар, кажется, после Ю. И. Минералова. Лисунов требует от студентов обязательного знания ряда “программных” стихотворений. Наизусть и с разбором. Студенты по собственному выбору этот список варьируют. Я попросил хоть какой-нибудь вариант. Через час у меня на столе лежал ксерокопированный лист текстов. Это тесно набранные рядом друг с другом стихи Пушкина, Батюшкова, Вяземского, Языкова, Боратынского, Лермонтова. Какие стихи, какая редчайшая работа мысли и слова! “Недорого ценю я громкие права…/ Зависеть от царя, зависеть от народа — не все ли нам равно”; “Есть наслажденье в дикости лесов…/ Я ближнего люблю, но ты, природа-мать, / Для сердца ты всего дороже…”; “Я полюбил в тебе сначала брата; брат по сестре мне стал еще милей”; “Все тлен и миг! Блажен, кому с друзьями / Свою весну пропировать дано, / Кто видит мир туманными глазами / И любит жизнь за песни и вино!..”; “Глубокий взор вперив на камень, / Художник нимфу в нем прозрел…”; “В полдневный зной в долине Дагестана / С свинцом в груди лежал недвижим я…” “…но спал я мертвым сном”. Как правильно, что почти силой мы пытаемся обогатить духовный мир наших студентов. Потом они вспомнят добрыми словами преподавателей, заставлявших их учить наизусть стихи. Придет старость, сузятся горизонты, и опять: “Я не ропщу о том, что отказали боги / Мне в сладкой участи оспаривать налоги / Или мешать царям друг с другом воевать…”

6 января, воскресенье. Уже пару месяцев назад я встретил во дворе института Аню Кузнецову, свою ученицу, и в литературном разговоре она мне рассказала о новом романе Александра Мелихова “Любовь к отеческим гробам”. Вот, дескать, это класс, вот это, дескать, новое слово. Я с большой опаской взял 9-й и 10-й номера “Нового мира” за прошлый год, но очередь до романа все не доходила. Как важно все читать в свой собственный срок, не гнать и не опаздывать. Уже на первых же страницах я сделал одно открытие, которое меня восхитило. Но ничего бы я здесь не понял, если бы я уже не был вооружен опытом чтения Л. Улицкой и Э. Лимонова. Но как, оказывается, Улицкая и Мелихов похожи! В принципе, это один прием в прозе, она описательная, берется сцена, может быть даже и из телевидения, — например, гуляние собак, — все это переводится в некий словесный ряд. Люди эти очень способные, этот ряд, эта картинка оснащается метафорами, точными словечками, даже находками. Вот это очень важно, за счет языка банальность поднимается над обыденностью. Но мысль не вздымается, она как бы ползет по земле, а все нити рассказа ведут в логово, в скромную обывательскую семью. Сформулировал ли я? Наверное, нет, скорее, определил направление. Текст Мелихова действительно неплох, но так напоминает его “Роман с простатитом”.

Вечером передали скандальную новость: ограблен писатель-сатирик Михаил Михайлович Жванецкий. Есть и подробности, в этом случае телевидение никого особенно не жалеет и готово бить по своим. Михаил Михайлович ехал на свою дачу в Серебряном бору. Здесь комментарии излишни. Даже не в Переделкино или в Барвиху, а в черте Москвы.

Для “Труда”:

“Хорошо и ответственно подготовилось российское телевидение к Рождеству. Уже ночью накануне сочельника показали занятный итальянский фильм “Пожирательница мужчин”. О чем? Все о том же, о пожирательнице. Попутно с этой дамой, которую “приводили к жиганской присяге” несколько молодых гвардейцев жизни зараз, показали здесь же еще стриптиз, и мужской и с трансвеститами. Были, конечно, на телевидении и традиционные криминальные убийства. Взрывались машины, персонажи отбивались ногами и руками, раздавались выстрелы, текла кровь — все как надо и как обычно. Искусство сливается с жизнью, если иметь в виду, что в сам сочельник показали еще ограбленного и выброшенного из собственного недавно купленного “мерседеса” Михаила Михайловича Жванецкого. Подробно показали и дачный поселок в черте Москвы “Серебряный бор”, и пятиметровые заборы дач, и камеры слежения, а вот тем не менее не уберегли. В сочельник по всем каналам было также очень много разного светского смеха, как всегда, что-то увлекательное рассказывал Петросян, показывали крокодилов, и все время сновали разные нелепые личности. Народ хочет, уверяет телевидение, только смеяться. Смейся, паяц!

Также на телевидении много играли на деньги. Просто какое-то поветрие. После того как миллионерами стали Гусинский, Березовский, Абрамович и другие олигархи от промышленности и искусства, решили сделать при помощи игры богатым и народ. Галкин и какая-то суровая дама из “Слабого звена”, и еще не очень известный молодой человек — все возле денег. Один раз я видел, как разбогател кто-то и из народа. Об этом даже написала “Комсомольская правда”. В сочельник играли на деньги Владимир Кара-Мурза, Эрнст Мацкявичус и Андрей Норкин. Все было разыграно как по нотам. Скажем прямо: общество неравных возможностей. Серьезно и сдержанно прозвучал в рождественскую ночь и в сочельник голос Патриарха. Я-то вообще думаю, вслед за министром культуры Швыдким, что новогодний праздник нам надо справлять именно на Рождество. Все-таки православная страна, но это не значит, что, следуя неправославному примеру нашего телевидения, надо своим нетактичным весельем обижать другие конфессии”.

8 января, вторник. Я собирался к трем часам на работу, где должно было состояться первое заседание Отделения языка и литературы Академии российской словесности. Это мой первый отпускной день. Машина из-за мороза не завелась, поехал на метро. Мороз свыше двадцати, вся Москва завалена снегом. Я давно предполагал, что вся наша кутерьма с Академией может закончиться скандалом или хотя бы иронией в прессе. Давно раздали все дипломы, понаустраивали разных суаре, а работы никакой нет. И это в то время, когда готовится реформа правописания, когда наш язык добивает телевидение, когда плохо говорят учителя и интеллигенция.

9 января, среда. Почти весь день сидел дома, только ездил встретить на Казанский вокзал возвратившегося из дома Анатолия. Его рассказы о доме — полный мрак. В Ростовской области теперь тоже холода, в колхозе полная разруха. Приедут из Сальска, из райэнерго, надо платить за электроэнергию, председатель дает команду сдать на мясо очередные три десятка коров. Скота в хозяйстве почти не осталось. Все надеялись на Альфа-банк, который вроде перекупил хозяйство, но лучше не стало. С собой Анатолий привез в подарок двух потрошеных гусей и вареного кролика.

На вокзале вход в туалет уже стоит 5 рублей, еще совсем недавно, когда я прошлый раз, осенью, встречал Анатолия, он обходился трудящемуся в 4 рубля. Это — истинный показатель стремительно надвигающегося на нас повышения цен.

Читал статьи для “Вестника”. Пока хороши Замостьянов, Михайловская и Рудзиевская со своими исследованиями о тексте дневников. По ТВ показали начало суда над партией Лимонова. Корреспонденты иллюстрировали деяния партии. Это захват башни в Севастополе в знак протеста против присоединения Крыма к Украине, захват собора в Риге, тоже известно, в знак чего, и несколько подобных эпизодов. В народе действия лимоновцев вызывают только одобрение. Власти боятся этой хорошо организованной партии молодежи. Молодежи вообще власти стоит бояться. Лимонов — в тюрьме. Для многих ясно, что дело его сфабриковано. Я думаю, что в его судьбе большую роль сыграла книжка в защиту красноярского алюминиевого магната Анатолия Быкова.

Показали также подельщиков по двум судам: дипломата Моисеева, которого повторно суд признал шпионом, и журналиста Пасько, которого общественность вопреки суду всё защищает. Сейчас прокуратура требует от суда срок для Пасько добавить. Один — раз восемьдесят встречался с корейским дипломатом и получил от него до 14 тысяч долларов. Другой — будучи военным журналистом, что-то в прессе рассказал, что рассказывать было бы не надо. Обоих мне жалко, но оба этих человека зарабатывали на том, что делали плохо своей стране. Сергея Ковалева в зал заседаний не пустили, он кричал, что он депутат Государственной думы. Как же этого суетливого болтуна не любит простой народ…

10 января, четверг. Третий день отпуска. Утром пришел “Труд”. От моего материала остались только рожки да ножки, вся часть со Жванецким, с Патриархом вылетела. Газета показывает образцовое лавирование между вашими и нашими, но это будет продолжаться, пока она одна в нише, дальше надо будет выбрать “за кого” и, если это коммерческая газета, смелее идти на обострения. А может быть, это рука Анри Вартановича, играющего за обе команды? Я смиряюсь только потому, что добавляются новые краски у меня в дневнике. На всякий случай, протестуя против этой своеобразной цензуры, я переношу в текст не напечатанные в газете фрагменты. Меня там заменили Поволяев и Брагинский — крупнейшие мастера слова.

“Искусство сливается с жизнью, если иметь в виду, что в сам сочельник показали еще ограбленного и выброшенного из собственного недавно купленного “мерседеса” Михаила Михайловича Жванецкого. Подробно показали и дачный поселок в черте Москвы “Серебряный бор”, и пятиметровые заборы дач, и камеры слежения, а вот тем не менее не уберегли”.

И другой фрагмент не прошедшего цензуру “Труда” текста.

“Также на телевидении много играли на деньги. Просто какое-то поветрие. После того как миллионерами стали Гусинский, Березовский, Абрамович и другие олигархи от промышленности и искусства, решили сделать при помощи игры богатым и народ. Галкин и какая-то суровая дама из “Слабого звена” и еще не очень известный молодой человек — все возле денег. Один раз я видел, как разбогател кто-то и из народа. Об этом даже написала “Комсомольская правда”. В сочельник играли на деньги Владимир Кара-Мурза, Эрнст Мацкявичус и Андрей Норкин. Все было разыграно как по нотам. Скажем прямо — общество неравных возможностей. Серьезно и сдержанно прозвучал в рождественскую ночь и в сочельник голос Патриарха”.

Если внимательно взглянуть на эти “непошедшие отрывки”, оба они направлены против неправого богатства, против двойного стандарта, против лицемерия богатых.

Складывается ощущение, что народная газета, называемая “Труд”, именно богатых и защищает. Иначе как понять?

…Выставку Моне нечего описывать, я все это видел в Орсе в Париже, все подборки фотографий и некоторые выставленные предметы эпохи Моне — Пруста тоже знакомы. То же помню по музею в Комбре, по иллюстрациям к только что прочитанной книге Моруа. В одной из четырех витрин, где выставлены книги Пруста и книги о Прусте, лежат и автографы трех русских поэтов, творчество или хотя бы чтение которых как-то с Прустом было связано. Это два письма, одно написанное М. И. Цветаевой, а другое — Б. Л. Пастернаком, но вот зато третье имя никто не отгадает сразу… Это три (три!) чисто перебеленных автором текста своих стихов. “Ты так печальна, словно с уст…”, “Биография гения…”, “Есть где-то церковка…” Этот автор — Александр Кушнер. Просто классно! Придется вставлять новую цитату из В. Топорова. Вот как он объясняет свойства этого литературного гения, стоящего рядом с Цветаевой и гениальным Пастернаком. “Прочтите наконец стихи Кушнера открытыми глазами, по крайней мере, стихи последнего десятилетия! Написанные без божества, без вдохновенья, с непременной кражей, которую люди поделикатней назвали бы аллюзией, а люди поподмашистей — “интимной связью”…

Кроме вторичности и неподлинности стихам Кушнера присущ еще один недостаток — метафизический изъян. В них отсутствует внутреннее напряжение — и в сравнительно безобидных, и в совсем никудышных. В его сознание встроен “маячок” типичного советского поэта: качество жизни обеспечивается количеством строк. Сейчас, когда у Кушнера берут все подряд, это особенно удручающе заметно: он просто-напросто не может остановиться. Вдохновения нет — и не надо, поэтический мотив подменен банальным рассуждением, техника подражательна, ритм заёмен, — но деньги-то платят! Работа идет на износ — результаты в любом журнале”. Чему я так радуюсь? Может быть, Топоров сформулировал то, чего не смог, хотя и чувствовал, сформулировать я?

Вчера телевидение передало, что по поводу “вывода активов” привлечены ряд руководителей одной из дочерних компаний Газпрома, в частности некий Голдовский; сегодня сказали, что берут дознание с Рема Вяхирева, а также что генеральная прокуратура заинтересовалась деятельностью руководителя президентской администрации Волошина в период его работы в коммерческих структурах. Список “внезапно” разбогатевших, которых “достает” власть, пополнился: Гусинский, Березовский… и далее. За этим я опять, как и в прошлые разы, вижу спокойную, ненавидящую богатую мразь, руку Путина. Так ли это?

11 января, пятница. Четвертый день отпуска. У Алика в столовой, со слов А. Филиппенко, сообщили некоторые подробности о джипе Жванецкого. Это был джип-геолиос фирмы “Мерседес” стоимостью в 150 000 долларов. Я представляю, как исполнитель скетчей не хотел бы, чтобы эти данные попали в прессу. На новой машине Жванецкого остановили пятеро кавказцев, которые, наверное, следили за ним еще из магазина. Вроде бы кого-то из них нашли. Вообще-то по-человечески Жванецкого очень жалко, каждый из нас может оказаться в его шкуре, но не у каждого такие огромные деньги.

15 января, вторник. Утром положили в почтовый ящик “Труд” с двумя “моими” новостями. Скончался в Санкт-Петербурге от побоев академик РАН 87-летний Игорь Глебов. Его несколько дней назад избили вместе с женой в подъезде дома. Вторая новость заключается в том, что победное объявление, будто бы нашли угонщиков, ограбивших Жванецкого, оказалось преждевременным. Правда, газета сообщает, что нашелся легендарный портфель с набросками главного сатирика перестройки и что фирма, застраховавшая его лимузин, готова выплатить 89 тысяч долларов страховки. Во-первых, значит, цифра, определявшая стоимость джипа, точна, а во-вторых, почему-то в своем сознании я сближаю содержимое этого знаменитого портфеля и деятельность бандитов; мне даже кажется, что здесь есть какая-то причинно-следственная связь. От портфеля — к бандитам.

16 января, среда. Мне стоит написать сегодня лишь о двух фактах. О звонке Светланы Николаевны Лакшиной, которая прислала мне книжку “Великие женщины России”. Еще не читал, но уже по оглавлению понял, что это некоторый противовес разнообразным женам и подругам из Кремля. Опять много с С.Н. говорили о Лакшине. Я не смогу написать о нем воспоминаний, потому что никогда не мог к нему приблизиться. Уже с университетских времен он казался для меня неким Монбланом. А уже когда стали в “Знамени” работать вместе, то я, по натуре не втируша, не решился приблизиться. Говорили о Солженицыне, о его нечеловеческой, нерусской памятливости по отношению ко всем жизненным неудобствам и удивительной неблагодарности. Владимов писал, что его, этого учителишку из Рязани с рюкзаком рукописей, просто бы с поезда скинули как бомжа, если бы Твардовский не дал ему охранную грамоту.

Второе соображение связано с теми стихийными бунтами, которые идут по всей Аргентине уже почти две недели. Глядя на то, как там народ отнесся к девальвации и замораживанию вкладов, невольно вспоминаю нашу Россию десять лет назад. Почему такое молчание? Почему так спокойно и так тихо сдали советскую власть, о которой теперь жалеют. Жалели ли о падении власти царской? Наверное, отдельные слои тоже жалели.

Путин сейчас находится с визитом в Польше и, как всегда, демонстрирует новое видение, в том числе и международных проблем. (Писал ли я, что читаю мемуары Станислава Понятовского, польского короля и фаворита Екатерины? Впрочем, я сразу много чего читаю, а когда кончаю читать и утыкаюсь в телевизор, сразу же начинается депрессия.) Так вот, в Польше на заданный ему на пресс-конференции вопрос относительно визита папы римского в Россию Путин ответил вполне по-светски: да, дескать, пущай приезжает и с патриархом разбирается в богословских вопросах. И тут же, буквально наутро, последовал резкий ответ Святейшего Патриарха Алексия II: в обстановке экспансии католической церкви на Восток, в обстановке, когда разоряются в Западной Украине традиционные приходы и закрываются православные церкви, встреча с папой римским для русского патриарха невозможна. Редчайший по решительности отпор. Браво, церковь! Я вообще последнее время много думаю о так называемом плюрализме. Гадкое, нерусское слово. Под его мурлыканье воровство стало называться бизнесом, предательство — прагматизмом, обман — деловой хваткой.

18 января, пятница. С утра у меня в плане три дела: сходить к врачу, В. С. уже устала меня к нему записывать, съездить на работу, чтобы посмотреть список коммерческих жильцов и определиться с приказом об их оплате на этот год, и утром, к 12, съездить на Пречистенку, 10 на собрание по случаю очередной годовщины нападения американцев на Ирак. “По случаю 11-й годовщины бессмертной “Матери битв” и нападения на страну коалиции тридцати держав” — это уже официальная формулировка. Позвонил накануне Сережа Журавлев и сказал, что мне, как члену правления Общества дружбы, надо бы на это собрание придти, застращал тем, что будет Сажи Умалатова, генерал Валентин Варенников и Саша Проханов. Сережа в этом обществе один из главных — с ним я ездил в Ирак несколько лет назад, — и он отец нашего платного студента Вани Журавлева. Ваня учится плоховато, но играет за институтскую футбольную команду; дружу с обоими.

Честно говоря, я подумывал, стоит ли идти, не лучше ли поработать дома, но очень часто не дневник идет за мной, а я за возможностью что-то интересное вложить в дневник. Какое-то сложное чувство повело и соблазнило меня. Я навзлет прикидываю, что Пречистенка, 10 — это или Дом ученых, или музей А. С. Пушкина, но в обоих случаях ошибся. Какие же еще могут быть на этой стороне улицы общественные здания?

Десятый дом по Пречистенке оказался милым особняком, он рядом с музеем Пушкина, и на этом особнячке я уже давно приметил мемориальную доску. О тексте доски. Здесь во время войны размещался еврейский антифашистский комитет, члены которого в 1952 году пали жертвами сталинского террора. Здесь же еще были вывески — общество дружбы со странами Африки и Юго-Восточной Азии и пр. (за точность всего здесь изложенного не ручаюсь). Вот уж не думал, что мне доведется попасть в этот особняк. Наконец подъехал Сережа Журавлев, и мы вошли в дом.

Я определенно всегда найду именно то, что мне надо. Не успели мы с Сережей раздеться, а я уже разговаривал с каким-то человеком моего возраста — то ли швейцаром, то ли хозяйственником, а возможно, и каким-то большим начальником ныне или ранее всех этих комитетов. Есть такая порода доброжелательных и разговорчивых людей, которые с удовольствием расскажут обо всем, что знают, в этом они видят долг какого-то своего общественного служения. Оказалось, что этот особняк, который я помню лет 60 и которым я лет 50 интересуюсь, потому что до 45-го года жил на этой улице и учился в школе, которая находилась вблизи, интересуюсь еще и потому, что на доме все время, сменяя одна другую, красуются разные вывески — я, например, помню, что здесь был и какой-то шахматный комитет, и Комитет сторонников мира, — так вот, дом принадлежал знаменитому декабристу Михаилу Орлову. Еще маленьким, повторяю, я ведь жил на этой улице, когда она еще называлась Кропоткинской, еще крохой, я уже тогда никак не мог понять, как из ничего что-то получается. Как возникают эти комитеты? Как собираются и кучкуются в них люди? Кто дает им эти особняки и зарплаты, потому что без зарплаты жить нельзя. При знакомом имени Михаил Орлов я сразу подумал, что эта роскошная лестница из чугуна и мрамора слышала шаги Чаадаева и Пушкина. Воистину, всё здесь рядом: в десяти минутах ходьбы дом Павла Воиновича Нащокина — любимого друга Пушкина, за домом самого Орлова расположен Чертольский переулок, а значит, район, где селились опричники. Говаривали, что и Малюта Скуратов где-то здесь неподалеку был похоронен; недавно, будто бы в районе храма Христа Спасителя, нашли древнюю плиту с его могилы. А знаменитая лестница из мрамора и чугуна, по словам моего внезапного собеседника, оказалась привезенной из Италии. Но по ней кроме Пушкина ходил еще и герой-летчик Маресьев, потому что был председателем одного из комитетов, и Илья Эренбург, и Николай Тихонов, поэт и тоже председатель. “Гвозди бы делать из этих людей, не было б в мире прочнее гвоздей”. Видимо, в этом доме бывал и Михоэлс, но главным образом здание в то давнее время занимал славянский комитет. В 1991 году представители того самого разгромленного еврейского антифашистского комитета хотели объявить себя правопреемниками и требовали в свое пользование здание. Время было горячее: кто дома себе оттребовал, а кто недра и электростанции целой огромной страны. Ситуация складывалась по аналогии с Домом писателей на Комсомольском, который хотел закрыть префект Музыкантский. Хотел, но не закрыл. Лавры французской революции никому не давали спать спокойно. Но “правопреемникам” Еврейского антифашистского комитета, посмотрев в бумаги и чертежи далеких лет, объяснили, что в те времена Еврейский антифашистский комитет занимал всего две комнаты, а остальные 48 — всеславянский комитет. На этом все дело и закончилось, но мемориальная доска серого гранита, с изображенным на ней девятисвечником, спешно повешенная, осталась, и хорошо, что повешена и что осталась. Поговорили мы еще и о том с внезапным доброжелателем и любителем истории, что у Сталина всегда были какие-то, хотя бы фантастические, основания для его репрессий. Вроде бы граждане еврейской национальности хотели организовать свою советскую еврейскую республику в Крыму. На полуострове Крым. Просачивались слухи о работе антифашистов на разведку своих соплеменников. А потом, организованный не без помощи Сталина, этот самый Израиль как бы кинул нашего Большого Джо. Сталин помог и людьми, приоткрыв для выезжающих в Палестину железный занавес, и помог своим авторитетом, а Еврейская советская республика на Ближнем Востоке не получилась. Советские евреи стали ориентироваться на США и Англию. По логике Сталина, еврейский комитет как бы должен был отвечать за своих людей.

В выступлении посла Ирака, перевод которого раздали, есть такие цифры: “…общий бомбовый груз, сброшенный на Ирак только за 43 дня агрессии, аналогичен 141 961 тонне взрывчатки, что равно 7 атомным бомбам типа той, сброшенной американцами на Хиросиму”. Речь и атмосфера моего детства. Потом выступил посол Палестины. Он говорил о двух стандартах ООН, о тех резолюциях Совета Безопасности, которые выполняются, когда надо притеснить Палестину, и которые не выполняются, когда Израиль должен уйти с оккупированных территорий. Это тоже из решений ООН. Оглядываюсь на большое число присутствующих людей — из других посольств, моих соотечественников, а также иракцев, прижившихся в Москве, — и думаю, что многим из них не очень много дела до Ирака, но все пришли, потому что возмущены поведением Америки и Израиля.

19 января, суббота. Утром уехал на дачу. Несмотря на свою “Ниву”, к участку не пробился, машину оставил возле дома сторожа и по снежной целине тащил сумки с едой. Одно утешало: удивительная тишина, отсутствие телевизора и белый, незагрязненный, провинциальный снег. Отчетливо чувствуется, что промышленность не работает. Кстати, здесь неподалеку, под Малым Ярославцем, находятся какие-то предприятия, в которых что-то, и видимо, немалое, принадлежит сыну Черномырдина. С чувством глубокого удовлетворения услышал недавно в одной из передач по телевидению упоминание о нем и дочери другого магната, Рема Вяхирева, в связи с очередными нефтяными скандалами. Радостно, что этих присвояльщиков наконец-то выводят на чистую воду. По крайней мере, они живут в атмосфере тревоги. Удобную нашли форму — через детей, через наследников. Они будут лежать в сандаловых гробах, в мраморных саркофагах, а наследники вершить судьбами нищего народа. Они стали богатыми и еще желают носить, как знамя, хорошую репутацию. Нынешнему поколению богатых людей общество вправе отказать в звании порядочных. Богатство можно было нажить только путем махинаций и присвоения общенародной собственности. В лучшем случае, лишь ко временам внуков что-либо забудется в наше памятливое время. Когда я читал у Бальзака о временах, последовавших за французской революцией, я удивлялся этому бесстыдству присвоения и полагал, что ни в какое другое время подобное повториться не может. Неужели общество ничему не может научиться?

21 января, понедельник. Не успел я справиться с письмом, как сначала позвонила Г. А. Ореханова, а потом вместе с заместителем директора и пришла. Появилась еще одна разгромная статья на спектакль “Униженные и оскорбленные”, который Т. В. Доронина делала к 180-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского. На этот раз в “Независимой”. Здесь тот же тезис, что и в “Коммерсанте” — спектакль не получился, а здание хорошо бы отобрать и использовать под спектакли-мюзиклы. Г. А. Ореханова принесла мне подписать письмо, которое вроде бы составил В. Г. Распутин в защиту театра. Это обращение к президенту; суть его в том, что мы уже видели, как после подобных подготовок отобрали симфонический оркестр России у Е. Светланова и Большой театр у В. Васильева. Именно поэтому мы не обращаемся к министру культуры. Т. В. Доронина полагает, что это начинается подготовка. Письмо уже подписали В. Розов, В. Распутин, обещал подписать Ф. Ф. Кузнецов, Н. Н. Скатов, директор Пушкинского дома и директор бывшей Ленинки. И мы еще говорим о каком-то плюрализме. Убеждаюсь, как много в нашей культуре делается, чтобы отогнать русскую культуру от центра, развеять ее. Как еще держат и терпят меня? Надо тоже ждать налета. Может быть, кампания уже началась?

23 января, среда. Ночью, в три часа, на станции Беломорканал к нам подсадили какого-то сравнительно молодого мужика. На улице, видимо, жуткий холод, от его тулупа так и пыхало въевшимся холодом. Он быстро устроился, но я уже заснуть не смог, принял снотворное и пошел в коридор читать роман Саши Проханова. Практически это его первый роман, который я читаю после большого перерыва. Уже к середине мне показалось, что это скорее памфлет, потому что все движется по живому руслу сегодняшней истории. Пока прочел о времени Ельцина, о появлении некоего Избранника, в котором угадывается, вернее, ясно просматривается Путин. В романе Избранник выступает как явный ставленник крупных чинов КГБ, сохранивших в новых условиях свои связи и ощущение себя как некой масонской ложи. Они ставят власть, но одновременно все они теперь находятся при крупных магнатах и как бы ими управляют. По крайней мере, в материальном смысле они, все эти генералы и полковники, неплохо устроились. Это мир “мерседесов”, компьютерных залов, нарядных гостиных, охот и правительственных приемов. Сейчас они заняты тем, как бы скомпрометировать Генерального прокурора. Опять явно угадывается Скуратов, а вся сцена очень по аранжировке знакома. Большой это пишет писатель? Большой, такой энергетики больше нет ни у кого из пишущих сегодня. Мне кажется, что всё это слишком определенно, без случайностей, слишком логично вылеплено, слишком рассудочно, с какой-то нерусской логикой отысканы причинно-следственные связи. Заметна Сашина любовь к КГБ, к разведке, к таинственности, к миру сильных сего, к их машинам, к их образу жизни, приемам, шампанскому, охотам. Но показатель мощи писателя — его стиль. Всем нам рядом с Прохановым надо заткнуться. Под Томаса Манна, под Фолкнера, под Солженицына, под Пруста мы можем писать, а под Проханова — нет, не сможем. Иногда он достигает необыкновенного гротеска. Это описание празднования дня рождения дочери президента Татьяны в Кремлевском дворце и явление туда в плаще президента, и прием в зале “Россия”, когда всех гостей он видит в виде животных и частей человеческого тела. Виртуоз. Очень сильно и всерьез Саша взялся здесь и за еврейскую тему. Всерьез, как никто и никогда за последнее время. “Русская Хазария”. Вот она, вторая еврейская революция. Продолжаю читать.

24 января, четверг. Кстати, как я уже писал, с большим мужеством Проханов ведет библейскую тему в своем романе. Ряд вполне реальных действующих лиц узнаваем, они выступают под своими псевдонимами, но есть и просто инвективы. Например, Владимир Познер, бегущий с американским флажком в зубах по коридорам Останкино. Недостаток романа в слишком близком следовании за канвой жизни, и чем ближе эта канва к сегодняшнему дню, тем менее интересно. Пока две лучшие сцены романа — это все, что связано с домом возле “Ударника”, на крыше которого светящаяся аргоном бабочка, и пир победителей в Кремле. Последняя сцена мне напоминает пир Трехмалиона у Петрония. Но и когда Проханов начинает переконструировать жизнь — отрезанная чеченцами голова генерала Шипуна, которую премьер-министр роняет на сцене, открывая коробку с вазой, это по сути довольно безвкусно и где-то уже было. Саша Проханов, как я заметил, внимательно смотрит мировой кинематограф. Голова — это старый символ. Сильное само по себе место — голова лошади в постели в “Крестном отце”.

…Нас всех порадовали. Я расцениваю это как новое достижение Германа Грефа. Не может быть неумным человек, так изысканно и аккуратно стригущий усы и бороду. Правительство объявило, что естественные монополии просили поднять тарифы на 60 процентов, а правительство, проявив немыслимое человеколюбие и понимая, что за повышением тарифов на электричество и газ пойдет и повышение цен на все остальное, включая хлеб и картошку, разрешило естественным монополиям поднять тарифы только на 20 процентов! Как на рынке, запрашивали с “походом”, чтобы была возможность поторговаться. А, собственно, почему правительство вообще разрешило? Разве всем не трудно? Разве пенсии подняли с февраля не на 6 процентов, а на 30? Эти господа полагают, что у населения и страны рабские потребности, как и положено рабам, а вот господам у нас много надо — они европейцы. Теперь будет на что учить детей за границей и покупать загородные дома.

25 января, пятница. Постепенно роман Саши Проханова меня несколько разочаровывает. В нем по-прежнему возникают грандиозные сцены, но чем ближе к нашим сегодняшним дням, тем все больше раздражают прямые параллели. Скоро и Ельцина-то забудут, как забыли большинство политиков. Иногда мне кажется, что роман Саши заменяет ему дневник. В этом отношении мы с ним похожи, только свои записи он развертывает с присущим ему энтузиазмом, а я делаю это рационально и сухо. Есть вещи головные, и хотя, опять же, написаны с блеском, тем не менее не отлипают от листа бумаги. Например, сцены посещения мощей, как “красных”, так и “белых”. Все это, особенно визит в “лабораторию”, где лежит на простынях над ванной труп Ленина, сделано, скорее, по картинке телевидения и даже по фильму Паши Лобкова. Тем не менее это одно из самых значительных произведений наших дней, и, безусловно, таких сил, как в патриотическом лагере и в лагере так называемых демократических писателей, нет. Все это вялая, скучная проза, где ловкость притворяется талантом. Какая у Проханова редкостная энергетика! Чего стоят только военные сцены в Чечне. Можно сказать, что все это описательность, все это как бы списано с телевизора, и тем не менее там есть такое виртуозное слово, которое несравнимо по передаваемому эффекту ни с каким телевизионным кадром. Ни один телевизор не сможет привести читателя в такой ужас. Но есть и куски просто грандиозные. Они и запомнятся, от романа нельзя требовать во всех его частях одинаковой силы. Помним ли мы всё и во всей полноте “Войну и мир”? Нет, бал Наташи, небо Аустерлица, Пьер и Даву, княжна Марья, купание солдат глазами князя Андрея, батарея капитана Тушина.

Все время по телевидению говорят о Законе об альтернативной службе. Накануне очень упорно, с экивоками, вот как у них, на Западе, в Америке, выступал депутат еще первого демократического разлива Владимир Лысенко. Он автор самого, видимо, либерального закона, по которому московский мальчик может стать регистратором даже в московской же поликлинике.

Сегодня вся эта напряженка с альтернативной службой продолжается. Из предложений Генерального штаба есть и такое: срочная служба — два года, альтернативная — четыре. Мне это по душе. Квашнин требует, по словам Владимира Лысенко, чтобы “альтернативщик” принес какую-нибудь справку, что, дескать, душа не принимает держать в руках оружие. Если это будут врачи, то они уже надавали освобождений от армии и здесь напишут всё, что надо, лишь бы оплата шла “зеленью”. Я понимаю, чем вызвано это требование Квашнина. Справку такую достать трудно. Но ведь из многих племен и конфессий лишь одно племя стойко не хочет служить в армии этой страны. Они всегда хотят иметь вместо себя парня из деревни или из городских окраин.

Лысенко долго распространялся о том, что, дескать, самые золотые годы молодой человек должен потратить на армию. Это вы, господа демократы, до такого состояния довели армию, устроили ползучую войну в Чечне, что демонстрирует ваше неумение управлять, а этой подлой войны все, естественно, боятся. В наше время армия многое давала, она этих чеченцев-хлеборезов и других адыгов с гор учила чистить зубы и русскому языку, давала специальность, москвичей учила делать зарядку и прыгать через “козла”, армия — это была мужская судьба. Это рубеж юности, после которого начиналась мужская жизнь.

31 января, четверг. В театре встретился и до начала спектакля довольно подробно поговорил с Еленой Григорьевной Драпеко, знаменитой нашей артисткой и депутатом Госдумы. Известность она приобрела после фильма Ростоцкого “А зори здесь тихие”. Судя по всему, партийность — она коммунистка — здесь не по быстрой выгоде, а по внутреннему убеждению. Элегантна, хорошо говорит, ориентируется в вопросах культуры — знает и мелочи, и крупное. Разговорились с ней по поводу закона об альтернативной службе. У меня старая мысль, что заядлыми “альтернативщиками” станет лишь один сорт людей, а если не они, то наши дорогие мелкие интеллигенты. Зашел разговор о двойном гражданстве, о гражданстве вообще, закон о котором так и не был до сих пор принят. Тут же Е. Г. рассказала, что недавно с группой депутатов была в Палестине. Я догадался, что речь шла о моральной, внутренней поддержке Арафата. Е. Г. сообщила, что наши бывшие российские ребята там охотно служат в армии. Страна второго гражданства настаивает на службе в своей армии. Служат охотно потому, что настоящая, подлинная родина наконец-то выбрана. Да и служба в этих, хорошо снабженных войсках безопаснее и комфортнее. Главный враг — палестинец — для солдат этой армии лицо почти беззащитное, приниженное, здесь легко и служить, и легко возвыситься. “Любовь к отеческим гробам”. Вот и новый роман Мелихова, о котором я писал выше, почти русский роман, заканчивался тем, что герой попадал в Иерусалим. Боже мой, как всё одно за другое цепляется.

Потом Е. Г. заметила, что на всех блокпостах, которые непосредственно соприкасаются с восставшими палестинцами, обычно ставят выходцев из России с их русской речью. Здесь возникает внутренний конфликт с традиционно всегда хорошо относившимися к русским палестинцами. Ну, как же вы, русские! Да вот так же!

1 февраля, пятница. Из встреч запомнился “только что приехавший из Израиля” Андрей Дементьев. Рассказал мне, что Толя Алексин сильно болеет. Я думаю, оба жалеют, что так поторопились сойти с корабля. Вот Жванецкий не уехал. Было грустно, “везде говорят, что у тебя хороший институт и ты хороший ректор”. Андрей к старости остался без большого дела. Журнал он в своей нерабочей суете, в жажде поездок, которые нахлынули на него в начале перестройки, потерял. А хороший, один из лучших в стране был журнал — “Юность”. Вот все я это понаписал, но тут раздался телефонный звонок от одного парня из “Литгазеты”. Мы с ним поболтали. Я рассказал о сегодня виденном, и, к моему удивлению, он сообщил мне, что во многом я ошибаюсь. Совсем Андрей не безработный и не брошенный своими друзьями. Он уже, оказывается, председатель Общественного совета “Литературной газеты”. Правда, добавил собеседник, сидит в газете мало, “у него какие-то командировки — то в Нью-Йорк, то в Тель-Авив”. Попал в “Литгазету”, я думаю, Андрей через И. Д. Кобзона, тот его песни пел; или через Ю. М. Лужкова. А уж Юра Поляков, редактор “Литгазеты”, — он всегда помнит добро, в “Юности” Юра, собственно, и начинал.

Для “Труда”:

“Независимо от того, когда и в каком виде Госдума примет закон об альтернативной военной службе, последняя передача канала НТВ “Свобода слова” показала, что народное, общественное восприятие этого закона сильно отличается от его либерально-демократической трактовки. Во-первых, в дискуссии выяснилось, что принципиальных противников у закона нет, включая Минобороны, которое по традиции наше либеральное общественное мнение хотело бы сравнять с землей. Если тебе убеждения не позволяют, не служи, иди в “альтернативку”! Во-вторых, таких убежденных и у истовых противников брать в руки оружие по стране немного, всего от 500 до 2000 человек. Больше, оказывается, тех, кто хотели бы поменять риск и мужскую тяжесть исполнения воинского долга на, конечно, нелегкий и, в принципе, нужный труд в больнице, в сфере социальной помощи. Переведя эти рассуждения в более доступные дефиниции, я бы сказал так: умные и интеллигентные молодые горожане и их родители хотели бы, чтобы служили ребята из деревень и с рабочих и неимущих окраин. Что касается бреда о том, что армия на заре зрелости мешает человеку реализовать свои возможности, то на это отвечу: тоже служили-с и не сломались, и даже, наоборот, до сих пор благодарен воинской службе за многое, что она дала. А что до “дедовщины” и всего остального — приведите армию, если взялись управлять и диктовать обществу, как жить и думать, приведите в порядок, а потом смело говорите о том, как у нас, либералов, слова не расходятся с делом. В конце передачи одна из участниц, мать, сыну которой еще только предстоит служить, очень точно сказала: “Мне хотелось, чтобы мой сын не занимался ночными горшками или работал в морге, а служил в нормальной армии, но только чтобы армия была в порядке”. Ну а если все же предубежденность против армии, сиречь трусость, — в свободной стране я вправе называть вещи своими именами и так, как я о них думаю, — если эта предубежденность все же непреодолима, ну что здесь поделаешь, но в этом случае строй воинские объекты, работай на воинском складе, не бери в руки оружие, но, как и все остальные твои сверстники, служи! Это опять одно из мнений передачи. И вот тут я схожусь не только с рядом выступавших, но даже с губернатором Аяцковым — в “альтернативке” надо служить на порядок дольше. Аяцков предлагает четыре года. Это, конечно, круто, но это тот случай, когда здравый смысл и справедливость протестуют против записного оголтелого либерализма”.

Вечером перебирал газеты — и вдруг снимок: “Новый редактор журнала “Октябрь” Ирина Барметова вручает премию…”. Значит, в “Октябре” выбрали И. Барметову. Ну что, ничего неожиданного в этом нет, Ирина всю свою жизнь здесь проработала, была замом покойного Анатолия Андреевича. Но какое снижение уровня: в “Октябре” вместо Ананьева — Барметова, в “Новом мире” после С. П. Залыгина — А.Василевский, в “Дружбе народов” вместо С. Баруздина — А. Эбаноидзе.

Вечером по ТВ в программе “Суд идет” разбирали дело о “матерных словах” и оскорблении общественной нравственности в фильме В.Зельдовича “Москва”. Присяжные — когда их только показали, я уже предугадал их вердикт, — естественно, вынесли оправдательный приговор. Такая прекрасная рекламная акция! Она так хорошо спланирована, так отлично срежиссирована, так подобраны свидетели и присяжные, что создается ликующее ощущение, что и организовал ее Зельдович. Но рекламная акция должна быть подкреплена значительным произведением. А я уже фильм “Москва” и не помню, в сознании только мертвящее ощущение рационального холода.

6 февраля, среда. Отпуск отпуском, а на душе неспокойно. У себя на письменном столе нашел письмо Т. В. Дорониной. Сделалось хорошо на душе. Это обязательность натуры или свойство русского характера помнить о заботах и дружбе близких тебе людей? Перепечатываю этот текст в свой дневник и тут же решаю, что надо посмотреть те исходные материалы, которые в свое время так взволновали Т. В. Даша в библиотеке ищет соответствующие номера “Коммерсанта” и “Независимой газеты”. Но сначала письмо.

УВАЖАЕМЫЙ СЕРГЕЙ НИКОЛАЕВИЧ!

Примите сердечную благодарность за полную и безоговорочную поддержку коллектива МХАТ им. М. Горького в критическую минуту.

Ваше обращение к Президенту России в защиту русского театра было очень своевременным и, безусловно, сыграло решающую роль в решении Министерства культуры о проработке долговременных планов сотрудничества Минкульта с МХАТ им. М. Горького.

Приходите к нам почаще. Всегда рады Вас видеть. Дай Бог Вам крепкого здоровья, сил и жизненной стойкости. С искренней признательностью за всегдашнюю поддержку (это уже от руки) — Т. Доронина.

Художественный руководитель театра,

народная артистка СССР Т.В. Доронина

Теперь ставшие печально знаменитыми статьи. Еще раз убеждаюсь, какой я наивный мальчик. Даже при беглом взгляде видно, что авторам немного дела до художественных недостатков спектакля. Сначала “Коммерсант”, № 2, от 11 января 2002 года. Автор Роман Должанский. Статья называется “Предел человеческого унижения. “Униженные и окорбленные” Татьяны Дорониной”. Вот, на мой взгляд, ключевые фразы этой статьи.

“…Между тем это учреждение по-прежнему занимает одно из самых больших и знаменитых театральных зданий в центре Москвы, подчинено напрямую Министерству культуры России, называется Московским художественным театром, крупными буквами пишет на любой программке, что его основали лично К. С. Станиславский и Вл. И. Немирович-Данченко, а любое творящееся на сцене безобразие торжественно покрывает занавесом с парящей чайкой.

…Этой самодеятельности законное место в Доме культуры, а вот вместительному, хотя и не приспособленному для серьезного театра зданию на Тверском давно можно было бы найти применение. Здесь, например, на ура бы пошли новые мюзиклы. Кстати, и нынешняя дирекция, несмотря на всю духовность худрука, спокойно сдает площадку под гастроли радикальных западных музыкантов. То есть прагматические соображения горьковскому начальству не чужды.

Существование МХАТа имени Горького как театра в нынешнем его виде можно объяснить только нерешительностью и непрагматизмом культурных властей. У которых, как все помнят, хватило твердости и на Большой, и на госоркестр. И на московскую консерваторию”.

А вот и другой газетный пассаж. Это уже газета “Культура” от 16 января 2002 года. Тут автор — Антон Красовский. Может быть, они списывали один у другого? Статья тоже называется очень оригинально — “Королевство кривых зеркал. Очередной спектакль второго МХАТа”. Но здесь все пообнаженнее… Дом!

“Построенные в 1973 году по проекту академика Кубасова все эти тысячи квадратных метров, с одной стороны, совершенно не приспособлены для драматических представлений. С другой, как точно отмечают коллеги, могли бы использоваться для красочных звонких представлений. Тут и сейчас в свободное от Дорониной время дают концерты заезжие трип-хоперы и английские антрепренёры. Так не отдать ли это здание каким-нибудь умным доходным продюсерам, чтоб ставили тут — а не у черта на куличках — свои мюзиклы или что-то в этом роде? А МХАТ Горького закрыть. Немедленно!”

13 февраля, среда. Быть средним ректором в большом и в малом вузе — это не трудно. С годами все ложится на свой конвейер, ты обрастаешь приемами и т. д. Трудно быть ректором, который все время думает о своем учебном заведении, как не о простом месте работы, который просто хочет, чтобы оно было на виду, хочет, чтобы о нем говорили, который хочет по-настоящему выполнить свой долг. В свое время надо было бы отказать в просьбе израильского посольства прислать нам своего профессора-политолога. Но если отказать сейчас, то не откажешь позже. Израиль сейчас то место, где скрещиваются многие интересы, об этом много говорят, поэтому я согласился, и приехал сравнительно молодой парень Зеев Ханин, по-нашему Володя, Владимир Эммануилович, из университета Бар-Илан, по-нашему, как объяснил всё тот же Володя, Берлин. По-русски говорит прекрасно. В свое время окончил институт Азии и Африки у нас, потом, в 91-м году — Оксфорд. Читал лекцию “Израиль, история, сегодняшний день”.

В общем, интересно. Кое-что из истории, чего я не знал, кое-что из сегодняшнего дня. Я, конечно, все время держал в памяти, что получил, дескать, у нас образование и уехал. Лекция проходила в зале заседаний ученого совета, сидело человек сорок — я опять удивлялся тому, как нелюбопытны наши преподаватели, да и наши студенты.

Хорошая была лекция, но, как часто бывает, во многом соглашаясь с автором, я укреплялся в бескомпромиссности своей любви к нашей стране, к нашему народу. На площадке вопросов и ответов я назвал ряд наших писателей, деятелей искусства, таких как Анат. Алексин, Дина Рубина, Михаил Козаков, и спросил: можно ли сказать, что их судьба в Израиле состоялась? Кстати, Дина Рубина сейчас в Москве, она представляет еврейское агентство. Еврейские писатели по-прежнему пишут на русском языке и площадка у них, конечно, Россия. И по ответу Володи стало ясно, что, в общем, у тех из актеров и писателей, кто возвращается, там жизнь не получилась. Амбиций много, страна маленькая.

15 февраля, пятница. В три часа собиралась Академия, народу было немного, но разговор был хороший, правда, всё это были единомышленники. Речь на этот раз шла о разрекламированной реформе русского языка. Все это идет под знаменем демократизации письма, но, по сути, это упрощение культуры. Надо сказать, что и все предыдущие реформы что-то отрывали от слова и смысла. Слово на письме стало менее конкретным и определенным. Язык вообще не поддается регламентации сверху, сам язык определяет, что с ним надо делать, а тут правила пытаются рекрутировать под командой Академии. Но говорят, что и само Отделение под командой академика Челышева отвергает эту реформу. Обо всем этом можно спорить, но бесспорно другое. При помощи реформы языка есть попытка как бы отчертить старый, советский, период нашей истории. То есть здесь вмешивается политика. Вызрели ли эти изменения, которые хотят вводить? Эти новые куцые правила сделают огромное количество народа безграмотным. Государство плохо занимается школой и тут ищет лазейку, чтобы по одному из самых сложных предметов учить меньше и проще. Упрощая письменную речь, мы отгораживаемся от нашей классики. Что-то ничего не слышал о реформе правописания в английском языке!

Поговорили, посидели, попили чаю. Решили сделать определенную декларацию от имени Академии и ученого совета.

Для “Труда”:

“Как обычно в воскресенье, Парфенов проговаривал свое “Намедни”, Андрей Караулов испытывал телезрителей “Моментом истины”, Ревенко, глядя незамутненным чистым глазом, рапортовал “Вести недели”, и все они по инерции, особенно правдолюб Караулов, говорили и несли такое, после чего в других странах освобождают от портфелей и кресел министров и распускают парламенты. Но ведь мы к этому уже привыкли, мы-то знаем, что слово в нашей стране никак не корреспондируется с делом, и потому передачи эти давно уже считаем не политическими, а, так сказать, игровыми.

Самой серьезной политической акцией телевидения этой недели надо считать ретроспективу фильмов с участием легендарной Любови Орловой, приуроченную к ее 100-летнему юбилею. Вот поистине случай, где слово не расходится с делом и где юбилей высвечивает глубинность присутствия личности в жизни общества. Согласимся, что это не юбилей какого-нибудь бойкого, но “своего” скетчиста. Телевидение на этот раз не смутила ни советская риторика, ни портреты Сталина на экране, ни чуждая сегодняшнему времени идеология. Когда дело касается таланта и искусства, идеология невольно отходит на второй план. Кстати, об идеологии, которую у нас все, начиная с правительства и президента, ищут. Судя по фильмам с Орловой, она возникает в сытой стране, по крайней мере, я ее такой запомнил”.

25 февраля, понедельник. Утром показали фильм “Под Полярной звездой”. Это две серии об освоении одного из сибирских газовых месторождений. Будут говорить, что это производственный роман, и это верно, но сделано все с любовью к простому человеку, к заботам о его размножении и популяции. У этого человека не очень много желаний, и они самые естественные. Его духовность не вычурная, а естественная. Для меня картина интересна сегодня еще и тем, что она показывает, что именно было украдено и приватизировано чубайсами, черномырдинами и ремами вяхиревыми. В фильме снялся актер Сергей Баталов, у меня ощущение, что я его знаю по жизни, обаятелен и духовно подвижен замечательно, но чуть в красках однообразен.

Вечером состоялся гала-концерт. Мне понравилась серьезная нота, которую в концерт ввели, как ни странно, актеры. Изумительно прочитал несколько стихотворений Блока и большой кусок из “Возмездия” Сергачёв. Потом хорошо и точно выступил Назаров. Он пел под гитару, в его “Ленинградской песне” все время повторялось слово Ленинград, и в этом был определенный вызов. “Слышишь, Ленинград, я тебе пою…”. При ныне действующем Петербурге! Так в советское время, объявляя романсы Чайковского, называли не имя автора стихов, а говорили “К.Р.”, и в этом был определенный вызов. Потом вышел Николай Бурляев и вдруг прочел всю поэму Державина “Бог”. Я еще раз восхитился точностью и удивительной возвышенностью этих стихов. Какое надо было иметь поглощенное предметом сознание, чтобы подобное написать, какой глубины внутреннюю веру! Бурляев “разделал” поэму по смыслу, обнажил связи, логические причины и вытекание одного из другого. Здесь нужно было иметь не только актерскую дерзость и интуицию, но и быть аналитиком, суметь прочесть стихотворение, разобрать его. Весь зал слушал с каким-то затаенным воодушевлением, будто ликбез по катехизации. Актер и автор вторглись в интимное, в ту часть духовной жизни, которая внезапно актуализировалась, а для многих стала и делом немедленным: успею или нет? Мы часто привыкли говорить о том, что народ придурковат, ему надо все лишь облегченное, сфера его понимания — это желудок, стяжательство и секс, народ не понимает ничего серьезного. Народ с интересом и вниманием выслушал всю поэму и разразился долгими и благодарными аплодисментами.

4 марта, понедельник. Как и обещал, вчера поздно вечером приехал в Ленинград Сережа Кондратов. Он для меня не только бескорыстный жертвователь, не только человек, который несколько раз выпускал меня и, в первую очередь, издал огромное “Избранное”, сразу поставившее меня в определенный ряд писателей, но он еще и человек-загадка. Я люблю и изучаю его. Я любуюсь им, я наблюдаю, как он ходит, как тратит деньги, как общается с людьми, как возникают у него деловые идеи, пытаюсь проникнуть в глубь его привязанностей, его быта и отношений. Он один из самых эрудированных в литературе людей; потом я узнал, что за его плечами аспирантура и он — кандидат наук. Он для меня еще и “новый русский”. У него огромное дело, я наблюдал его в момент принятия решений. Дело расширяется и давно ушло за книжные горизонты. Он уже занимается коньками и кино. Это все какая-то форма самовыражения и самоутверждения. Он не ездит в слишком дорогих машинах и не носит слишком заметных костюмов, но всё, что на нем надето, это недоступного качества. А тем не менее порой он упомянет, вернее, в разговоре проскользнет, что он детдомовец, возникает его родня, живущая в деревне. Это какой-то новый, пока ускользающий мой герой.

7 марта, четверг. В 11 часов началась Третья конференция Международного союза книголюбов. Два часа заседали, потом был тут же в музее экслибриса небольшой банкет, посвящённый и этому событию, и дню рождения С. Г. Шувалова. В смысле организации у нас ничего не изменилось — он — председатель исполкома, я — председатель Союза. Произнося доклад, я даже сказал: а куда они денутся, в смысле выбора — избирать меня или не избирать?

Вот данные из доклада Шувалова: “Усредненный европеец в течение суток смотрит телевидение 130 минут, слушает радио 90 минут, а читает 5–7 минут”. А вот исследование уровня восприятия текста 15-летними учащимися, проведенное одной из международных организаций в 32 странах мира, в том числе и в бывших республиках СССР: “Простейший прочитанный текст смог объяснить только каждый третий из учащихся этих стран”. В рейтинге 32 стран Россия и бывшие республики СССР заняли 28-е место. После Польши, Греции и Португалии.

Я выступил с очень неплохими тезисами. Речь шла о наших будущих действиях. В первую очередь — законе о защите чтения и читателей. Говорили о так называемых президентских программах, о них никто, естественно, ничего не знает. Мне кажется, что эти программы расходятся между родственниками и знакомыми деятелей президентской жизни и администрации, еще не выходя за территорию Кремля.

Разговор с М. Ф. Ненашевым — о власти и обо всем другом. Путин не откровенен. Он всегда знает, что сказать, им не руководит инстинкт. Недавно, сказал М. Ф., он заговорил о духовном кризисе в стране. Все об этом говорят уже десять лет. В этом отношении Ельцин был искреннее, хотя и глупее. И тут вдруг, в уме прокрутив всех путинских помощников, виденных мною по ТВ, их искреннее умение идти в фарватере за принципалом, я понял, что все это — гарем, с хозяином гарема и евнухами гарема. Таков и самый гибкий и эрудированный из них М. Е. Швыдкой — и умен, и решителен, и знающ, но без собственной идеологии, без ощущения корней. Но всегда готов возбудиться от какого-нибудь спущенного сверху постулата. Мысль о том, что Министерство культуры спонсирует или поддерживает канал “Культура”, а канал “Культура” платит гонорар своему ведущему министру. А иначе как он проживёт?

Следующий семинар начну с дневниковых записей Г. Свиридова, которые я уже неделю назад прочел в “Литгазете”. Надо только точно все выбрать. В собственный дневник, как незабываемую драгоценность, я переношу лишь одну:

“Сейчас, в наши дни, в большой моде искусство первой половины XX века; в поэзии — это Пастернак, Ахматова, Цветаева, Гумилёв, Мандельштам, прекрасные настоящие поэты, занимающие свое почетное место в русской поэзии, место, которое у них уже нельзя отнять. Они оказывают (вместе с другими) несомненное влияние на современный творческий процесс.

Творчество этих поэтов, в сущности — лирическое самовыражение, личность самого поэта в центре их творческого внимания, а жизнь — как бы фон, не более чем рисованная городская декорация, видная за спиной актера, произносящего свой монолог…

К сожалению, фигуры великанов русской поэзии: Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Некрасова, Блока, Бунина, Есенина, глубоко ощущавших народную жизнь, движение, волнение народной стихии, подчас незаметное и неслышное, и соизмерявших с нею биение своего творческого пульса, как-то отошли в тень. Их громадность кажется подчас преувеличенной, неестественной, нелепой среди окружающей нас жизни”.

К национальному вопросу. У нас в общежитии живут ребята-таджики, которые учатся в Москве. В одной из комнат ночью случился пожар — на работающую электрическую плитку упало одеяло. Могла бы сгореть комната или выгореть весь этаж. Я приказал в течение дня выселить ребят, жалко. Им бы сразу слинять, но еще приходили ко мне просить и грубили охране. В тот же день, когда выселили таджиков, от начальника охраны я узнал, что азербайджанцы, которые арендуют под магазин у нас часть первого этажа в общежитии, ночью, пользуясь черным ходом, приносят в общежитие водку и сигареты. Хорошо, что еще не наркотики, но ведь не посчитаются ни с чем, ни с какими загубленными жизнями, когда речь зайдет о собственных доходах. Гнать их надо, договор с этими молодцами заканчивается в мае. Вечером в воскресенье и в субботу по телевизору показывали цыганские семьи, которые торгуют наркотиками в Сибири и на Урале, их роскошные особняки, которые буквально построены на крови.

13 марта, среда. Вечером, в уже московской съемке, опять наблюдал нашего доблестного спикера Совета Федерации, который объяснял, почему он не поехал в Рамалл к Арафату. Миронов будто забыл, что это законно избранный глава автономии, забыл о нашей многолетней поддержке Палестины. Он, видите ли, ехал по приглашению парламента Израиля, он не советовался с МИДом, это его личный поступок. Комментирующий это поведение государственного человека корреспондент сказал, что или этот человек лучше всех знает волю президента, или наша позиция все же иная, чем мы ее декларируем.

Уже перестало быть событием то гигантское воровство в государственном масштабе, о котором постоянно говорит телевидение. Фамилия названа — кажется, это генерал Олейников, бывший финансовый руководитель военного министерства. Подельница — небезызвестная красавица Юлия Тимошенко. В качестве свидетеля допрашивали Игоря Родионова: все те же 450 миллионов долларов, которые исчезли между Россией и Украиной. Комментатор говорит, что на суде за давностью лет и из-за возраста — этому событию уже несколько годков — Игорь Родионов не помнит все обстоятельства подписания им документов, но в кулуарах сказал, что об этом надо спрашивать Черномырдина; была, впрочем, названа и еще одна какая-то громкая фамилия, не запомнил точно, просто фамилия намозолившая, человека, по инициативе которого все это и проводилось. Совершенно справедливо, разве может министр обороны подписать документов на полмиллиарда долларов, не поставив в известность премьер-министра и, скажем, министра финансов? И еще о воровстве — на этот раз один из бывших министров финансов, Борис Федоров, давал жесткое интервью о воровстве, несколько раз всплывало имя Вавилова. Федоров все объясняет так: он ни на кого не доносит, но если прокуратура у него спросит, он скажет. Но прокуратура неприкасаемого Вавилова старательно обходит стороной. Фраза из передачи по 3-му каналу: “Люди Вавилова сначала стреляют, а потом думают”.

18 марта, понедельник. Так бы весь день и утонул, если бы вечером не поехал вместе с В. С. в Дом кино на вечер, посвященный 50-летию выхода в свет фильма “Рим в 11 часов”.

Неужели я все помню это еще с молодости? Это, конечно, классика неореализма, но сегодня отчетливо видно, как жестко все это сделано. Реализм всегда подразумевает жесткую, почти формальную конструкцию. Во-первых, здесь — единство времени, все происходит в течение суток, во-вторых, почти полное единство места, одна декорация. И единство действия, одно событие — обломилась лестница. Каждый образ также как бы сконструирован и рассчитан инженером, и тем не менее, несмотря на все “блоки” и “подпорки”, фильм смотрится на одном дыхании — так точно очерчены социальные границы, мы узнаем стоимость десятка каштанов, стоимость газеты, ночной заработок проститутки и месячное жалование машинистки. Настоящее искусство — всегда социология. А как точен разброс социальных групп героинь!

Во время фильма почему-то размышлял о профессии сценариста. Почему все они, даже самые знаменитые, так стремятся идти по ведомству писателей, хотят во чтобы то ни стало называться писателями? А просто потому, что все эти люди при помощи одного слова, как это делает писатель, не могут выйти на конечный вариант, на продукт творчества. Габриловичу всегда будет нужен Райзман, а Райзману еще и актер с его неповторимой, конкретной человеческой палитрой чувств. Слова сценаристов должны быть накрыты, как колпаком, душой актера и мастерством режиссера.

На выходе после кино встретил Вл. Семаго. Он пришел посмотреть “Рим”, потому что считает, что современному кино необходимо что-то подобное, “диалоги должны быть посовременнее”. Значит — фильм о тотальной нищете народа.

19 марта, вторник. По телевидению передали, что ограбили квартиру дочери Собчака Ксении. Налетчики открыли металлическую дверь и похитили драгоценностей на 600 тысяч долларов. Трудно, конечно, предположить, что Ксения эти деньги заработала сама. Это наследство от градоначальника и демократа. Плата за увиденные с такой очевидностью саперные лопатки.

22 марта, пятница. В двенадцать дня в мэрии церемония вручения премии “Легенда века” Борису Васильевичу Петровскому — знаменитому хирургу и Николаю Константиновичу Байбакову — знаменитому экономисту, тому самому, который 20 лет, с 65-го года, был Председателем Госплана. Белый зал мэрии освоен уже по-другому. Стулья стоят не спинками к окнам, а как бы из угла в угол, двумя такими клиньями. На этот раз на небольших хорах наверху, которые держатся на четырех колоннах, инструментальная четверка: скрипки, альт, кажется, виолончель. Под хорами, под балкончиком, два кресла на фоне двух скрещивающихся флагов: российского и московского. Все участники церемонии заходят, как обычно, со стороны лестницы. Обстановка самая державная, тоска у нас всех по величавости. Все ждут. Наконец открываются двери, ведущие вглубь. Толпой любимцев окруженный, выходит мэр. Уже много позже, вдогон церемонии, по-свойски, как черный ангел, из тех же дверей выйдет Орфей нашего времени Иосиф Кобзон. Потом ко мне подойдет балетмейстер Брянцев, и мы с ним вспомним, как на комиссии Иосиф Давыдович предлагал в качестве “легенды” Башмета или Спивакова. Запамятовал. Помню его еще молодого, и мы тогда подумали, рано в легенду, до легенды надо дожить.

Мэр очень точно и без спрямлений обрисовал заслуги каждого. Такое ощущение, что недавняя советская эпоха уже не вызывает неприязни и отторжения, — о ней говорят, как о данности, которая улетела. Она уже не такая плохая, как еще несколько лет назад. Две легенды. Один — долгие годы был Председателем Госплана, и с его именем связаны разработки газа и нефти в Сибири, а другой — 15 лет был министром здравоохранения. Неплохое было, оказывается, здравоохранение. Приводятся цифры — в 3,8 раза за время “царствия” Байбакова вырос доход страны. Петровский сделал первую в стране пересадку почки. Байбаков был еще наркомом и министром нефтяной и газодобывающей промышленности. Так вот, природный газ в стране не добывали почти вовсе, а в 88-м году уже 815 миллиардов кубометров. Когда объявили эту цифру, я вспомнил, как нам в центр Москвы где-то в конце 50-х проводили в дом газ. Как все в этом мире связано!

Все эти цифры и вся эта подробная и доброжелательная речь мэра — я, кстати, отметил, как хорошо и толково ему пишут речи и тексты, — прозвучали обвинением сегодняшнему строю, который ничего не может, а дожевывает наше прошлое.

Потом выступили лауреаты.

Петровский говорил о необходимости помнить историю. Говорил о перевесе смертности в России над рождаемостью, о нездоровье нации. “Нельзя же проходить мимо того, что скоро мы не будем иметь здоровых учеников”.

Байбаков в такой же, как у Петровского, спокойной и уверенной манере старого человека сказал сначала, что у него 6 орденов Ленина и все ордена стран народной демократии. Говорил о должностях, которые занимал: “На этих должностях надо было много думать, прежде чем принимать решения”. Называл цифры добычи нефти и газа, когда он занимался всем этим. Подчеркнул, что на эти деньги страна и жила. Сказал, что ему обидно, что те показатели, которые были, сейчас неуклонно снижаются. В конце речи сказал так: “Дай Бог всем 100 лет жизни. Если мало будет, то — продлю”.

Поили шампанским. Я, как и сидевший рядом со мной Ульянов, от шампанского, которым обносили, отказался. Я спросил: “Михаил Алексеевич, отказываетесь потому, что, когда выпьете, плохо работается?” — “Да, работается тогда плохо”.

27 марта, среда. Еще когда грузился в вагон, отправляясь на конференцию в Нижний Новгород, на подходе сразу заметил, что в небольшой очереди, как раз передо мной, стоит Анатолий Игнатьевич Приставкин. Не стал окликать, но утром, выходя из вагона, увиделись. У каждого из нас разные дела. Но я по своей мстительной привычке все же вспомнил, что накануне в моем семинаре занималась одна его студентка, которая жаловалась и от своего имени, и от имени своих товарищей на то, что они редко видят своего мастера. Будет случай, обязательно скажу ему об этом.

Два блока событий. Первое: экскурсия по музеям. Домик Каширина. Квартира Горького.

В этот раз у меня была возможность оглядеться по сторонам возле домика Каширина. Зашел в мастерскую, увидел эти три котла, в которых красили ткань. Как-то со всей стереоскопичностью увидел весь этот быт. Наверное, это один из лучших литературных музеев детства писателя. У меня одна лишь аналогия — дом Прустов в Комбре — здесь опять бабушка, утешение.

Недалеко от домика Каширина стоят две безобразные девятиэтажные блочные башни. Каким же нужно было обладать идиотизмом и внутренней черствостью, чтобы разрешить это строительство! Там, где надо было охранять даже воздух, строят эти безобразия. Впрочем, надежда есть — ведь ломают же новый “Националь” в центре Москвы!

Квартира Горького, которая видела такую бездну людей, тоже заплывает современными постройками. Нужна охранная зона, нужно понимание того, что все заводы, вся современная техника, её свершения — всё это со временем уйдет и испарится. А горьковская планета еще долго будет вращаться вокруг этих мест и сверкать. В музее предложили некий новый принцип показа экспозиции. Горьковская актриса играла актрису МХАТа того времени Цветкову, которая много раз бывала и жила в этом доме. Как прием — это грандиозно, но текст не до конца продуман, здесь нужна еще драматургия, надо играть саму личность актрисы.

Вечером пытался не пойти в театр на спектакль “На дне”. Но в конечном итоге оказался в новом Театре комедии — на спектакле, поставленном моим московским знакомцем Валерием Беляковичем. В антракте стали спорить: Горький это или не Горький. Наши московские литературоведы уверяли, что не Горький, им мешали куски, которые Белякович внес в пьесу из черновых вариантов, и отрывки из его ранних романтических произведений. Пугало всех и оформление, то же, что и в театре на Юго-Западе: нары, стоящие в ряд, и пар, который поддают под сцену. Но общая картина спектакля вылилась в какой-то эмоциональный крик. Молодежь всё воспринимала с интересом. Что может помешать Горькому? Он победит только в том случае, если ему предоставят свободу. Кстати: я много думал о самой внутренней стати Горького — конечно, он протестант, диссидент, я бы сказал — анархист, не любит позитивный мир, этот позитивный хорошо бы разрушить, чтобы потом его описать.

28 марта, четверг. Конференция состоялась в Кремле, в бывшем дворце губернатора, который уже лет 8—10, как переоборудован под художественный музей.

Как ни странно, в конференции больше заинтересованы иностранцы, чем мы, только одних японцев было 8 человек. Наши исследуют, в основном, мелкие проблемы, много занимаются архивом. Отдельных выступлений я даже просто так и не понял — было очень скучно. А вот немец Кнегге Армен сразу поставил проблему “новый или вечный Горький”, вопрос о реинтерпретации личности и творчества писателя. Меня его сообщение обожгло: точный отсчет шел не от “Матери” и “первого пролетарского писателя”, хотя и это имеет значение, а от специфики творчества, от бунтарства, от его бездельников, бичей, и пора закрывать — здесь я уже не могу понять, где Кнегге, а где я сам, — и пора закрывать мелочи его биографии, социалист ли он, или вечно сомневающийся. Кстати, не нужно забывать, что Екатерина Павловна, его жена, была убежденной эсеркой.

Мое сообщение пошло в виде приветствия вначале. Я говорил, что приветствие — не мой жанр, но зал слушал с огромным вниманием, и я это чувствовал, пока выступал. Твердо решил из этого доклада, добавив цитат из моих студентов, сделать большую статью для “Литгазеты”. Завтра самый интересный, секционный день, но, к сожалению, я вынужден уехать. Поэтому при встрече с губернатором я обязательно выскажу мысль о необходимости поддержки такой неповторимой величины, как Горький, — всегда и в любое время.

Разговор за обедом с Марфой Максимовной Пешковой. Бывают моменты, когда довольно долго молчавший человек прорывается.

Я начал с того, что мы с ней так долго жили на одной и той же улице — Малой Никитской, потом Качалова, потом опять Малой Никитской. Я только умышленно утаил, что она жила в знаменитом горьковском особняке, а я — в 18-метровой комнате, выгороженной от вестибюля. Я еще мальчиком помню тот дом с наглухо забитым поверх знаменитой кованой решетки забором. Меня всегда волновало — что там, как там, в особняке Рябушинского, творилась жизнь. Марфа Максимовна была замужем, как известно, за сыном Л. П. Берии. Я, естественно, не сказал, что ордер на арест моего отца был подписан лично Л. П. Зато сказал, что видел Берию живого и достаточно близко несколько раз. Рассказал, в частности, эпизод, когда весною, где-то в 50-м году, мы играли в мяч на небольшой площадочке возле Дома звукозаписи. Вся эта охрана с поднятыми вверх воротниками нас хорошо знала, и поэтому мы не представляли для них никакой опасности. Но когда я случайно повернулся, то увидел: угловое окно бывшего литвиновского особняка открыто, и человек с портрета, в пенсне, смотрит на играющих детей.

В ответ на эту откровенность Марфа Максимовна тоже что-то рассказала о жизни деда и своей семьи. С легкой руки Берберовой, которую в свое время как бы выдворили из дома Горького в Италию (и, кстати, вместе с Ходасевичем), возникла легенда о Максиме как сыне-бездельнике. К Берберовой Горького ревновала Андреева, а Максиму выпала миссия сказать этой супружеской чете, что им пора сменить местожительство. Так вот, о легенде. Во-первых, Максим был кем-то вроде секретаря и дипкурьера при отце. Отец очень часто посылал его с гостями в путешествие по Италии, а во-вторых, будто бы было дано Максиму, всегда сочувствующему большевикам и левым течениям, особое поручение Ленина — быть рядом с отцом. Второй для меня неожиданностью оказалось известие о том, что Горький очень мало жил в Москве, в знаменитом своем особняке. Его дни, в основном, проходили на даче, в тех известных Горках-10, где потом жил Ельцин. У Горького был даже особый свой чемоданчик, с которым он ездил с дачи в Москву. В нем он возил книги. Умер он также на даче. На ней долго была мемориальная доска. Потом она исчезла, и дача превратилась в профилакторий для высокопоставленных партийцев. Еще существовал какой-то мемориал — затем всё пропало. Большая часть вещей ушла во второй музей Горького, на Поварской.

Максима не любил Сталин. Максим, уже в СССР, очень часто ездил вместо Горького, которого приглашали в колхозы и другие места, и был там как бы “глазами писателя”. Вот тут его и начали спаивать. Вроде бы принимал в этом участие и секретарь Горького Крюков. А Максим, видимо, слишком много давал точной информации отцу.

По городу. Два часа ходил по городу, по центральной улице, которая у них называется, кажется, Покровской. Город действительно может очаровать своей вычурностью и непосредственностью — он весь как русский характер. Видно, какое огромное количество денег и труда вогнали в этот город прежние поколения и как комфортно и свободно здесь жили.

Много молодежи, бросается в глаза, что нет таких повальных разговоров по мобильным телефонам, как в Москве. Возле Оперного театра довольно одиноко и неухоженно расположился памятник Добролюбову, а почти напротив него — памятник Свердлову, он отсюда. В нескольких шагах от памятника большая памятная вывеска некой мастерской Свердлова, в которой делались печати, штампы и, кажется, там же находилась и типография. Стоит дата — 1861 г. В революцию шли только сыновья обеспеченных родителей. На Оперном театре афиша: 6 марта приезжает Алла, тут же вывешены и расценки концерта знаменитой певицы — с первого по десятый ряд по четыре с половиной тысячи рублей за место. Искусство воистину принадлежит народу, и теперь народу ничего не остается, как заводить свое собственное искусство, может быть, это и к лучшему.

Встреча с губернатором Ходаревым.

Тот же самый, полюбившийся мне Кнегге Армен, профессорствующий в университете в Киле, рассказал, что в свое время побывал на встрече с губернатором Немцовым. Судя по всему, Немцов несколько удивил его своей раскованностью, которую Кнегге квалифицирует почти как развязность. Я отмечаю этот эпизод потому, что имя Немцова Геннадий Максимович Ходарев упомянул примерно в таком контексте: “Немцов принимал от меня область (а Ходарев был первым секретарем обкома), входившую в первую пятерку по доходам и уровню жизни в СССР. А сейчас область занимает 44-е место по этим показателям”.

Ходарев выглядит значительно лучше, чем его показывают на телевидении. В нем много жизненной энергии, он коротко подстрижен; кстати, он сказал, что вернулся на этот пост исключительно из-за Немцова, чтобы не дать тому окончательно погубить город и область, которые считает детищем своей жизни. Говорил губернатор о большой смертности: до 30 тысяч человек умирает в год. Это много. Прожиточный минимум в области — 1400 руб., около четверти населения колеблется в этом пределе, половина — за чертой бедности. Большое количество предприятий ушло в офшор, т. е. не платит области налоги. Судя по всему, так же стремится поступить бывший ГАЗ, владельцем которого стал “Сибирский алюминий”. Политика Ходарева заключается в том, чтобы вернуть неплательщиков.

29 марта, пятница. Вот пишу и пишу, а о главном умалчиваю, на самом деле все время обеспокоен положением дел в Израиле. Начавшееся несколько недель назад противостояние палестинцев и израильтян переросло в войну. Ночью взяли бункер Арафата, и практически он сейчас под арестом. До этого была целая серия терактов, когда смертники-палестинцы, среди которых есть и женщины, взрывают кафе, устраивают взрывы на остановках транспорта и в автобусах. Мне кажется, что все это очень и очень серьезно. Мир, потревоженный в одной стране, в первую очередь в Афганистане, детонирует в другой — в Палестине. Энергия перетекает. Здесь не только борьба за права коренного народа и веру, но и протест против уровня и образа жизни, предложенных в первую очередь Америкой. В известной мере это все направлено против США. Сейчас израильтяне ввели на территорию автономии много танков, но собери они всё оружие на свете в эти места, по-прежнему жить они уже не будут. Израиль превратится в зону страха. Арабы объединены общей справедливой идеей и своей молодой кровью.

Наконец-то вышла моя книжка “Попутные мысли”. Тираж крохотный, но посмотрим, что из этого получится. Вечером показал книжку B. C., а потом мы долго говорили о моих дневниках. Не мое это изобретение — печатать дневники по мере их написания. Я достал с полки дневники Достоевского — здесь другой, не камерный размах, но точно так же писатель не пишет своего, очень личного, а лишь политический и общественный фон. Мои живые и действующие герои — это лишь персонажи вокруг, попытка придать политике видимость беллетристики. Она ведь тоже бывает разная. Отчетливо сознаю, что такой дневник можно писать лишь на моем месте или месте очень похожем.

Вечером в свою передачу “Глас народа” Савик Шустер пригласил Зюганова, Немцова, Губенко. Это главные действующие лица, был еще молодой человек со стремительным желанием облизать президента, фамилия его типа Володин. Передача была посвящена двухлетию Путина у власти. Путин сам сейчас отдыхает на Байкале, катается на лыжах и ведет умные переговоры с сибирскими учеными. Телевидение с энтузиазмом, как если бы царь встретился с волостными старшинами, докладывает об этом. Но что они могут ему посоветовать? Сменить режим? Сменить в государстве или хотя бы скорректировать форму собственности? Национализировать собственность олигархов? Но с чьей поддержки пришел Путин к власти? Кстати, утром или накануне я видел по ТВ Глеба Павловского, который уверял, что Путин сейчас лидер нации. Глеб Павловский — большая Берта режима, его последний резерв.

О передаче. Это был, конечно, разгром правых сил во главе с Немцовым. Если бы не возраст Губенко и Зюганова, время-то молодых! Губенко цитировал монолог царя Бориса, обращенный к сыну. Здесь о советчиках, об армии, о “царском слове”. Оценки, которые давали, как в школе, Путину, балансировали от тройки до четырех с плюсом. Интересно говорил Саша Ципко, мой старый знакомый по земскому движению: что от Путина ожидали личной безопасности, уничтожения коррупции, изменения курса в экономике. Ничего этого не произошло. Страна, взятая в аренду.

30 марта, суббота. В 19-часовых “Вестях” передали о гибели американского многоразового космического корабля “Шатл”. Погибло семь или шесть космонавтов, среди них парень из Израиля. Американцы делают так же, как в свое время и мы — космонавт-болгарин, космонавт-монгол. У американцев космонавт-израильтянин. Как передали, полковник или подполковник израильской армии был одним из лучших летчиков ВВС, в свое время в Ираке принимал участие в воздушном налете на атомный центр, потом участвовал в знаменитой операции в Ливии. Всех жалко. Это тот случай, когда скорбит все человечество. Но Америка слишком часто начала давать нам примеры мировых телевизионных катастроф. Только что, так же как и долгий трагический полет “Шатла” в атмосфере, когда сверкающий корабль осыпался сверкающим расплавом и человеческими жизнями, мы запретно-трагически наблюдали разрушение двух зданий Всемирного торгового центра. В этом всемирно-американском несчастье, случившемся накануне новой американской атаки на Иран, в этой гибели американской команды с американским летчиком на борту, при этом противостоянии Ирак — Израиль видится что-то тревожно-мистическое.

1 апреля, понедельник. Из воспоминаний еще воскресенья. Как-то совсем недавно подсчитали: если ехать из Обнинска домой по Киевскому шоссе, можно насчитать больше пятидесяти — только по одной стороне, правой, — памятных мест, где произошли аварии с человеческими жертвами. Но это лишь внешняя сторона дела, мы научились ритуалами окружать и смерть, и жизнь, но вот с самой ценностью жизни, как проявлением общего, дело обстоит совсем по-другому. Почти на подъезде к Пахре произошла дорожная авария. Человек, которого, видимо, сбила машина, лежит на асфальте, дорожники поставили оградительные тумбы, возник затор; и вот, несмотря на эту самую жертву, лежащую на земле, кто-то из автомобилистов пытается протиснуться через ограждение, без очереди, рядом с лежащим, мешая врачам и милиционерам, прут и прут. Это не моя жизнь, не моя смерть, я еще готов погоревать, если так положено, над своими близкими, но коли не мое, то вперед, вперед.

3 апреля, среда. В Думе все правые фракции объединились и лишили коммунистов всех традиционных комитетов. По сути дела — это государственный переворот. Два года назад именно в такой пропорции комитеты были разделены с согласия все тех же партий, и с тех же самых пор думский состав не изменился. Почему же тогда, встает вопрос, правые партии были согласны на такой раздел. Во-первых, это, конечно, и тогда и сейчас произошло с молчаливого одобрения и согласия президента и, во-вторых, потому, что нужно было пробивать бюджет, за который коммунисты проголосовали, пойдя на компромисс. Время для перестановки выбрано очень точно — цены на нефть повышаются и, следовательно, можно ожидать временной социальной стабильности. Буржуазия действовала нагло, решительно и без сантиментов. Диалектически это означает, что теперь правые партии взяли на себя ответственность за страну. Теперь народ остался один на один с буржуазией. Дойдет ли до него, что власть зависит от выбора. Но мы уже знаем, что без партии народ — это мягкая и податливая масса. Иллюзии относительно Путина исчезают. Есть мнение, что все это продолжение действий “семьи”, выходцем из которой Путин и являлся. Ученик Собчака. Можно также предположить, что в процессе участвует и Борис Абрамович Березовский, который ведь поклялся убрать Путина. Он своего добьется.

Один из наших охранников рассказал следующее. Они, а это высшие офицеры в звании полковников, подполковников и майоров, уже два месяца участвуют в подготовке к параду. В этом году все каре будут сформированы из офицеров. В армии настолько низка строевая да и вообще подготовка, что начальство не рискует вывести обычные части. Три-пять тысяч высокооплачиваемых людей будут имитировать солдат! О, если бы об этом узнали все налогоплательщики.

4 апреля, четверг. Утром прочел выступление Игоря Петровича Золотусского на пленуме Союза кинематографистов. Это большое разгромное выступление против сегодняшней интеллигенции, вернее, против ее элиты. Он упрекает ее в забвении интересов народа и в любви к власти и материальным выгодам. Много в этом выступлении отведено понятию свободы. Поразила одна цитата, которая буквально обожгла меня своей близостью к тому, о чем постоянно думал, и уже давно, я сам. “Георгий Федотов еще в 20-е годы писал, что после падения коммунизма идеалом интеллигенции станет мещанский идеал”. В своем выступлении Игорь Петрович вспомнил даже “Вехи”. Хорошее, толковое выступление, но почему-то подумалось, что обо всем этом целый ряд писателей говорили еще 8—10 лет назад, предостерегали от этой всеобщей и излишней свободы, отмечали, что оголтелым “свободолюбием” отличались вполне определенные писатели, вполне определенные писатели раскачивали наш Союз писателей, и вполне определенные критики и режиссеры так же раскачивали Союз кинематографистов. А сейчас мы обо всем этом плачем, говорим о необходимости идти вслед за историей России, не пытаясь вычеркнуть из этой истории ни одной страницы. Но когда мы об этом же самом говорили в свое время, то мы были антисемитами, нас бранили “патриотами” и коммуняками.

Был у Сережи Кондратова — отвозил ему свою новую книжку. Говорили о многом: политике, о налогах, о 13 процентах. “Одно сейчас бесспорно, — говорил Сережа, — все перестали давать деньги в конвертах”. По его мнению, это оживит экономику. Может быть, действительно всё не так плохо?

С невероятным тихим упорством израильтяне продолжают расправляться с Палестинской автономией. Спрятанные за броней тяжелых танков израильтяне “утюжат” арабские города. Арафат изолирован в бункере своей резиденции. С пленительным ощущением безнаказанности израильтяне перекрыли все щели для журналистов и телевидения. Вот, кстати, образец, как надо бы поступать и в Чечне. Россия отозвала своего специального представителя, которому израильтяне не позволили встретиться с Арафатом.

В Думе меняют таблички на кабинетах начальников. Самое интересное, что к председателям комитетов претензий никаких не возникало. Глазьев, Лукьянов, Маслюков — все это люди очень высокой квалификации. Но все это люди социально ориентированные. Возникла дилемма: правительство устраивает спикер Селезнев, человек широкий и взвешенный, в известной мере он является как бы символам политической широты, а его товарищи по компартии настаивают на его уходе. Я отчетливо сознаю, что уход Селезнева мог бы вызвать политический кризис. Жириновский, который знает все, говорит, что никуда Селезнев не уйдет, не сможет расстаться со своей дачей в Серебряном бору и с “мигалкой”.

Сегодня “ушла” госпожа Нарусова. Фонд немецкой помощи людям, которые в войну работали на немцев, т. е. угнанным в Германию, сегодня передали в ведение Починка.

6 апреля, суббота. Вечером начал читать книжку Н. И. Дикушиной “Александр Фадеев. Письма и документы”. Я очень рад, конечно, что эта книга вышла у нас в институте и что я помогал доставать на нее грант. Я не скажу, что Фадеев встает здесь для меня в новом свете, скорее наоборот, возникает большее ощущение его расплаты за собственную судьбу. Сами письма и документы, отобранные, разысканные и откомментированные Ниной Ивановной с педантичной любовью и воодушевлением, складываются в удивительную картину.

Особое место занимают письма к Ангелине Осиповне Степановой — это поразительная по непривычному накалу нежности и заботы лирика. Видно, что в момент их написания А. А. испытывал некую почти физиологическую и пристрастную нежность — это письма не литератора, а вечного мужа и вечного возлюбленного. Как он только успевал делать это среди своей работы, полной говорения, диктовок и письма! Нет ответных писем Степановой, которая ныне уже покойная, а есть письма многих и многих отдельных знаменитых и незнаменитых персонажей литературы. Правда, мы помним ее переписку с Эрдманом, который был влюблен в нее и в которого она была влюблена.

Второй слой писем — это “реабилитационные письма” последних лет, где А. А. с блеском и литературным талантом отбивал у власти реабилитированных коллег, друзей, старых знакомых. Только зная, как я, советскую догматическую систему изнутри, понимаешь это удивительное мастерство крупнейшего чиновника и писателя писать в поле привычных для советских чиновников образов и системы доказательств. Он талантливо сплетает свои запоздалые панегирики из старых подлинных воспоминаний, верности убеждений своих протеже, примеров из их биографий. Он будто боится кому-нибудь отказать. Он, властный чиновник, хочет быть первым и основным просителем за этих незаконно страждущих.

Но здесь же есть очень интересные письма, свидетельствующие о приоритете его знакомых и друзей или о разнообразии обращенных к нему просьб. Он, например, пишет: “Председателю Совета Министров СССР товарищу Булганину Н. А. Прошу Вас дать указание о прикреплении к первой поликлинике 4-го управления Министерства здравоохранения (так называемой “кремлевской”) писателя Маршака Самуила Яковлевича”.

Самые поразительные — это письма Пастернака Б. Л. Они большие, написаны настоящим поэтом, здесь яркость стиля и энергия. Кажется, у Фадеева и Пастернака были не самые ровные отношения. В этих письмах Пастернака чувствуется, как мне кажется, отработанное и застарелое презрение, но тем не менее все они посвящены какой-то просьбе, даже комплексу просьб. Поэт расчетливо и прозорливо ведет свои материальные и издательские дела. Дружба льва и тигра. Кажется, о чем-то подобном писал в своих воспоминаниях Вася Ливанов.

На этом пока чтение прекращаю, впереди у меня раздел, посвященный переписке Фадеева и Твардовского.

7 апреля, воскресенье. В последней “Литгазете” напечатано открытое письмо Лимонова к министру культуры Швыдкому. Если уж кому-либо и завидовать из современных русских писателей — то Лимонову; какой талант, какая ярость, какая открытость и какая судьба. Письмо яростное и точное. Гениальность Эдуарда Вениаминовича выразилась уже и в том, что он своей мишенью выбрал Швыдкого. Для министра это очень неприятный текст. Он открывается обращением: “Уважаемый господин Министр культуры!” О сути, в чем его обвиняют, я не пишу, для меня новое — только одно: “попытка организации вооруженного формирования, чтобы потом вторгнуться в республику Казахстан”. Глупость все это. Но вот потрясающие последние пассажи этого письма. “Я понимаю, — пишет Лимонов, — что идеалом писателя для российского государства образца 2002 года служит Жванецкий, а его украденный джип — потеря для культуры России, но я хочу, чтобы Министерство и Вы лично предприняли усилия для моего освобождения”.

Стиль самодостаточного писателя — умение говорить с властителями мира на равных. По крайней мере, у писателя больше шансов остаться в энциклопедии и уж особенно в памяти народной, чем у телевизионного ведущего и послушного министра.

“Прошу Вас обратиться к президенту Путину, к господину Патрушеву и господину Устинову и как министр культуры объяснить им… Объясните Вашим товарищам министрам, господин Министр, что я не Жванецкий, что меня будут изучать в школе и университетах рядом с Хлебниковым и Достоевским”. Браво! Господин министр теперь узнал, что его обязанность не просто тусоваться и заботиться о канале “Культура” — он, голубчик, отвечает не только за библиотеки и кинотеатры, но и за всю культуру.

8 апреля, понедельник. Вечером немного посидел над “Сказками” и читал переписку Фадеева. Мы, конечно, выпустили грандиозную книгу, здесь не только новый Фадеев, но и новая русская литература. Писатели, даже самого первого ряда, поразительно и грандиозно чего-то все время просят у своего принципала. Огромное впечатление на меня произвело письмо Пастернака:

“…Два года тому назад издательство “Искусство” заключило со мной договор на выпуск собрания моих шекспировских переводов. Если это возможно, мне хотелось бы, чтобы они их все-таки издали, и 30 тыс(яч) недоплаченных, которые я бы получил при выходе собрания. Сейчас я для Детгиза перевел “Короля Лира”. Может быть, они включили бы его в собрание” (260,1).

Дальше — больше.

“По поводу того же автора в Гослитиздате. У них после ухода Чагина осталась неизданной хроника “Король Генрих Четвертый”. По-моему, это первый раз, что Фальстаф понятен и смешон — спроси Маршака, он однажды слышал отрывки в ВТО. Мне очень бы хотелось, чтобы они издали перевод. Он оплачен и пропадает у них в рукописи. Кроме того, если бы работа оказалась удовлетворительной, не приобрел ли бы Головенченко и не издал ли бы только что сделанного “Короля Лира”?” (260,2).

Я, конечно, очень люблю Пастернака. Но каким он умудряется быть разным! Завтра обязательно эти письма почитаю ребятам. В искусство писателя, видимо, входит и искусство просить.

“У меня нет никаких притязаний на вновь вводимые высшие тарифы. Я не Сельвинский, не Твардовский, не Лозинский и не Маршак. Но в пределе старых расценок, остающихся для большей части членов союза, мне бы хотелось, выражаясь высоким слогом, видеть плоды своих трудов напечатанными и извлекать из них пользу. Все это, разумеется, если ты считаешь эти пожелания справедливыми и они не противоречат твоим убеждениям” (260,3). К Пастернаку я еще, видимо, вернусь по мере пролистывания книжки.

Доблестные писатели самого первого ряда отчаянно славят “Молодую гвардию”. Конечно, в этом есть некоторая магия времени, но большим писателям ясно, что не все главы там написаны одинаково равноценно. Масса и скучнятины, и вещей служебных. Ну, и опять Пастернак, Сталин уже умер. Но ничего не предвещает изменения в режиме и в положении Фадеева.

Впрочем, писатели — существа странные, это талантливейшие самопровокаторы. Они, как актеры, возбуждают к себе любовь, перед тем как выйти на сцену, чтобы провести сцену с Офелией.

“Дорогой Саша!

Когда я прочел в “Правде” твою статью “О гуманизме Сталина”, мне захотелось написать тебе. Мне подумалось, что облегчение от чувств, теснящихся во мне всю последнюю неделю, я мог бы найти в письме к тебе.

Как поразительна была сломившая все границы очевидность этого величия и его необозримость! Это тело в гробу с такими исполненными мысли и впервые отдыхающими руками вдруг покинуло рамки отдельного явления и заняло место какого-то как бы олицетворенного начала, широчайшей общности, рядом с могуществом смерти и музыки, могуществом подытожившего себя века и могуществом пришедшего ко гробу народа”. (284,1).

Я приведу ребятам в качестве примера и письмо писателя М. Ильина от ноября 53 г.

Что на самом деле думает писатель? Но чтобы он ни думал, даже сравнивать, даже просить надо, не выходя из пространства культур и здравого смысла. Ильин читает “Молодую гвардию”, но перед этим он, видите ли, прочитал “Пармскую обитель”, в том числе прочитал и знаменитые первые главы о битве при Ватерлоо. Ну что же, главы действительно знамениты, и, возможно, что им мы обязаны поразительным батализмом Толстого. Об этом я еще писал в одной из своих курсовых работ. Может быть, поэтому хорошо знаю роман и его героев.

“И вот, читая Вашу книгу, я невольно сопоставил с Фабрицио дель Донго Сережу Тюленина, которого тоже не хотели принимать всерьез, которого тоже не хотели брать в солдаты и который все-таки сумел добыть стоящую винтовку и принять участие в настоящем бою.

У Стендаля реализм — обескрыленный, свалившаяся в грязь романтика.

У Вас — реализм, обретающий крылья в романтике героической борьбы. Две разные эпохи: эпоха падения у Стендаля, эпоха взлета у Вас. И в этом, вероятно, одна из причин того подъема, с которым написана Ваша книга” (287–288).

16 апреля, вторник. Наконец-то я понял, как извлекаются проценты роста российского товарооборота. Утром в 9.00 я ходил в ведомство Грефа по поводу реконструкции здания. В свою очередь, в этом огромном доме, занимающем целый квартал за кинотеатром “Москва”, идет перестройка. До нужного мне отдела добирался через двор, на котором кипит стройка. В основном здесь турецкие рабочие. Это показательно: мы все время говорим о поддержке российского предпринимателя, а ведомство главного экономиста страны строят чужие рабочие. Так вот, во время длинного перехода через двор у меня мелькнула такая лукавая мысль: готовя очередную победную справку для президента, Греф выглядывает в окно и обозревает стройку во дворе: как там идут дела? И вот если он видит, что по двору ходят десять рабочих и два подъемных крана поднимают грузы, значит, 10 % прироста, а если рабочих семь или девять, а кран лишь один, то 8 %.

1 мая, среда. В шесть утра поставил градусник, температура 36,1, но слабость, и все плывет. Не вставая с постели, принялся читать конкурсные рукописи. Очень много девочек, и с первой же рукописи мне не повезло. Утром все время по телевизору ждал парад или демонстрацию, а потом вспомнил, что время поменялось, и сегодня празднуют праздник огородной необходимости. Парад состоится лишь девятого мая. Уже объявили, что не будет ни ветеранов, ни техники. Вместо парада по телевизору показали “Весну на Заречной улице” Хуциева. Вот тебе и соцреализм! С какой убедительностью фильм показывает ясность народной жизни, надежды, которые жили в обществе. Это все очень отчетливо видно. Сколько тонкости подмечено в характере рабочих парней и девушек, сколько русского. Производственная тема, но фильм этот еще и предупреждал о чем-то грядущем. О том, что впереди — царство вещей.

Весь день мерил температуру и сидел над словником к своему “Дневнику”. Работа большая, около пятисот имен. Многое я уточнил по справочникам СП и Союза кинематографистов; когда дело дошло до телевидения, позвонил Саше Рудакову. Он, по своему обыкновению, рассказал мне украинский анекдот. Вот он. Сидят два украинских прапорщика и рассуждают о гибели под Сочи самолета, летевшего в Сибирь из Тель-Авива. Один жалуется другому: “До чего обнаглели москали! Недавно набили жидами полный самолет и возле Сочи сбили нашу боевую ракету!”

На Васильевском спуске коммунисты собрали около 200 тысяч участников первомайского митинга. Надо отдать должное нашим политикам, они своевременно застроили всю Манежную площадь.

2 мая, четверг. Вечером смотрел по телевизору фильм Сергея Бодрова “Сестры” — такая страшная жизнь, такое страшное время. Будто люди все еще играют в людей, а внутри это лишь говорящие животные; бессмертную душу им Бог выжег своей паяльной лампой. Это две сводные сестры 13 и 10 лет, а их мать — жена самого настоящего бандита. Девочку пытаются похитить, чтобы что-то выжать из отца. Бандитские нравы и их всепроникающая жестокость. На фоне этого фильма опять много думал о нашей власти, о нашем правительстве, о людях, которые пустили корабль кормой вперед.

4 мая, суббота. Вечером от начала и до конца смотрели концерт Николая Баскова. В нем смесь какого-то мальчишества, жеманства и бесовщины. В концерте принимают участие огромное количество звезд эстрады, все радуются, что появилась еще одна звезда, которая тем не менее своим высочайшим качеством не лишит их куска хлеба. По сути, он такой же. Ощущение сатанинства и ненастоящего, хотя не скрою, нравится. Концерт начался с того, что Г. Н. Селезнев вручил молодому артисту, к его 25-летию, удостоверение и грамоту заслуженного артиста. Что-то в этом было от Гойи.

После этого до часа ночи смотрел трансляцию Патриаршего богослужения. Душою был там. Я все время размышляю о Боге, о ритуале, в принципе, рождение Христа — 2000 лет назад — это так недавно!

5 мая, воскресенье. Утром позвонила В. С. Она чувствует себя, кажется, неплохо.

Вечером, уже дома, смотрел какую-то передачу из Дома актера, которую ведет Маргарита Эскина и, естественно, Александр Ширвиндт. Актеры развлекаются, забавляются, говорят неискренние слова. Я хорошо знаю многих из них, этим мне эта передача и интересна. Один из актеров (узнать я его не мог, надо спросить у Поюровского) вдруг решил показать, как ему думалось, занятный номер, а по мне так номер просто подлый. Он спел романс “Пара гнедых”, перемежая его строчка за строчкой словами Гимна Советского Союза. Получалось так: “Пара гнедых, запряженных зарею, Союз нерушимых республик свободных…” и т. д. Многие актеры смеялись, но я заметил, что многие и не смеялись. К чести Бори Поюровского, он не смеялся тоже. После этой передачи я без угрызений совести говорю о морщинках вокруг рта у Юлии Борисовой, о неискреннем голосе Веры Васильевой и задаю себе вопрос: вот после смерти отца Маргариты Эскиной руководителем Дома актера стала она, а после нее станет какой ее родственник — сын, внук?

Умер великий русский дирижер Евгений Светланов, под Пасху. Великий русский композитор Георгий Свиридов умер под Рождество.

7 мая, вторник. Хоронил Светланова фонд его имени, который он недавно создал. Из правительства были В. И. Матвиенко и Н. Л. Дементьева. М. Е. Швыдкого, которого многие винят в смерти Светланова, на похоронах не было — “иначе бы его разорвали”. Вот что “Труд” написал по этому поводу. “Но в общем списке дружественных Светланову оркестров мы не найдем нынче очень важного и дорогого имени — Государственного академического симфонического оркестра России. Оркестра, которому, без преувеличения, отдано им полжизни. Светланов возглавил его в 1965-м и оставался бессменным руководителем до 2000 года.

Как могло случиться, что одного из величайших русских дирижеров не просто отставили от главного оркестра страны, но уволили за… систематические прогулы? Сегодня можно сказать, очень осторожно продолжает дальше Сергей Бирюков, Евгений Светланов пал жертвой того тяжелого кризиса, который постиг филармоническую музыку да и все серьезное искусство России в нынешнюю пору социальных подвижек. Старая система государственной поддержки рухнула. Новой не родилось…

Многие, в их числе вдова Евгения Федоровича Нина Светланова, винят в происходящем Министерство культуры и его руководителя Михаила Швыдкого”.

8 мая, среда. Сегодня на Арбате открыли памятник Б. Окуджаве. Естественно, наш министр культуры, не сумевший найти в себе воли, чтобы пойти на похороны Светланова в Большой театр и там утереться от плевков вдовы, здесь-то уж отсутствовать никак не мог.

Вечером уехал в Обнинск.

9 мая, четверг. Утром мы еще ничего не знали… Показали парад, довольно пустынную Красную площадь без привычных толп людей со стороны ГУМа. Правительство во главе с В. В. Путиным стояло на трибуне возле Мавзолея. Принимал парад министр обороны Иванов. Но в это же самое время, оказывается, во время такого же парада прогремел взрыв в Каспийске и погибло более 35 человек. Для меня лично все это происходит на фоне бесконечных разговоров властей. Вечером по телевидению весь этот ад показали. Я связываю это еще и с последним визитом президента и его стремлением защитить рыбные богатства Каспия. Ответ. Показали и взволнованного Путина, который днем собрал силовиков и под оком телевизионных камер высказался. Он много последнее время говорит — и, как правило, говорит по подготовленным текстам. Конечно, все это Чечня и, конечно, бессилие власти — следствие воровства и дряблости демократии. Демократия в пользу преступников и воров.

По НТВ показали огромную демонстрацию в Москве, около 100 тысяч, которая шла под портретами Сталина. Как ни странно, это корреспондируется с сегодняшним положением в стране и сегодняшним недовольством правительством. Коли взялись управлять, то управляйте так, чтобы была жизнь, а не ярем.

Сегодня наши хоккеисты играли с финнами за выход в полуфинал первенства мира — и выиграли. В перерыве матча, в программе новостей, Татьяна Миткова оговорилась: “Счет 2:2 в пользу Финляндии”. Если говорить об оговорках по Фрейду, то какое неверие в Россию, какое ощущение превосходства Запада, даже крошечной Финляндии!

10 мая, пятница. Вечером по телевидению был концерт жены и постоянной партнерши пародиста и сатирика Петросяна Елены Степаненко. Где-то очень верно сказал не очень любимый мною Бунин, что будущее принадлежит хаму и этот хам станет героем литературы. Я даже подумал, что на разных площадках Степаненко и Пугачева демонстрируют одно и то же: воинствующее мещанство. Самое поразительное, что в небольших дозах мне это нравится. В этот момент я ощущаю себя разведчиком в стане врага. Но сколько во всем этом пошлости; центростремительная сила всех этих номеров распространяется на пространство только ниже пояса. Все время показывают хохочущий зал. Я знаю по своему телевизионному опыту, как это снимают. Еще один на один с телевизором куда ни шло, но ведь, наверное, стыдно грохотать и улыбаться “над этим” рядом с соседями?

12 мая, воскресенье. Вечером, уже в Москве, начал смотреть фильм Спилберга “Спасти рядового Райана” с неподражаемым Томом Хенксом. Я смотрю этот фильм уже второй раз и опять убеждаюсь, что фильм насквозь идеологизирован. Какой там социалистический реализм, такой грубый идеологический нажим социалистическому реализму и не снился. Кино — это искусство воли и искусство конструкции. Наибольшее впечатление на меня произвели две сцены: это когда стенографистка обнаружила, что написала три похоронки, и идет докладывать об этом начальству, и как, увидев военную машину, мать Райанов садится на пол. Предчувствия уже долетели. Дома все пустынно.

В. С. рассказала о выступлении А. Ципко, который демонстрировал учебники по истории, он же сказал о том, что всем этим мы обязаны и нынешнему министру Филиппову. Суть его рассказа в том, что в наших учебниках по два абзаца о Сталинграде и Курске и по странице о танковой битве Роммеля под Аль-Аламейном. Как, однако, это корреспондируется с точкой зрения на телевидении! В дни, связанные с годовщиной Победы, показали огромный и дорогой фильм о той же войне, но с другой стороны. Подтекст: русские клали и клали своих солдат, совершенно не думая о горе одиноких матерей. Но может ли вообще искусство вмecтить в себя многообразие жизни?

16 мая, четверг. Удивительная вещь: Сталин никуда не ездил, никуда не посылал жен для “дипломатии улыбок”, а держал в своих руках полмира.

23 мая, четверг. В 15 часов в Исполкоме на Поварской чествовали В. И. Гусева — ему 65 лет. Все было довольно традиционно: сначала легкая закуска — мясное ассорти, овощи, красная рыба с лавашом, а потом прекрасный люля-кебаб из телятины и чай. Это все из того же ресторана, находящегося внизу, в подвале. Но на этот раз за столом следил отлично вышколенный официант, ни разу не поднявший ни на кого глаз.

Весь этот ритуал имеет для всех нас метафизическое значение. Многие из нас недополучили от коррумпированной критики или от собственных завистливых коллег, мы и сами в нашем отчаянном быте не имеем времени сказать друг о друге доброе слово. Здесь представляется возможность и сформулировать, и сказать несколько слов о товарище. Наступает некий момент отчуждения, все начинает существовать в истинном свете. Гусев действительно крупный человек, невероятно много сделавший для нашего литературного процесса. Что русская литература не сдалась, не выстроилась во фрунт под влиянием наших западников — великое для нее благо. Это возможность для ее дальнейшего развития.

24 мая, пятница. В час дня у Арсения Ларионова в “Современном писателе” было вручение премии Шолохова. Я пошел туда потому, что и сам я лауреат, даже по этому поводу надел свою медаль, и потому, что состав награжденных был очень знаменателен. Здесь Слободан Милошевич, которому премия дается за противодействие Америке и нравственное сопротивление во время Гаагского суда, знаменитый белорусский художник Михаил Андреевич Савицкий, которому уже крепко за 80, здесь мой знакомый Ренат Мухамадиев, с которым я ездил в Китай, здесь же легендарный Валентин Иванович Варенников, знаменосец Победы. Вместо Слободана Милошевича был его старший брат, посол Борислав. Варенников получил премию за 7 томов своих воспоминаний, которые Арсений напечатал. Но книги эти, пока не выйдут все мемуары, не продаются. Прочесть это хочется страстно. Надо также обязательно посмотреть книгу Рената. Он много мне рассказывал об обороне Белого дома, когда мы ездили с ним в Китай. Будем сопоставлять два рассказа. В разговорах Ренат — человек бесхитростный и откровенный. Из речей особенно запомнилась речь Варенникова о Шолохове. Он говорил не только о колорите и объеме шолоховских произведений, но и о той правде, которую тот смог увидеть. “Долг перед своим народом — рассказать все, как было”. Напомню себе, что Варенников единственный, кто отказался в свое время воспользоваться амнистией, он в суде доказал свою правду. “Эта награда и дальше укрепит дух Слободана Милошевича, — это речь его брата, — который разоблачил агрессию США против Югославии”. Мысль: “В результате этой войны этническое пространство сербского народа сократилось”. Ренат: “Мне откровенно предлагали министерские посты”. “Мы живем в то время, когда от преступления до героизма один шаг”.

26 мая, воскресенье.

Для “Труда”:

“Все разговоры о Буше скучны, путного, как утверждают политики, из этих переговоров ничего не получится. После канцлера Горчакова и Сталина мы вообще никогда путем дипломатических переговоров ничего не выигрывали, всегда что-то уступали во имя престижа первых лиц. Страна огромная, если понемножку отдавать, никто ничего и не заметит. Этот визит прошел на должном монархическом уровне: ужины, немножко переговоров, царские дворцы, байки про осетров, достойные младшего комсостава. Значительно в общегражданском смысле интереснее тот референдум против Закона о продаже земли, который затевают коммунисты. Так бы все это, может быть, прошло незамеченным, но опять именно об этом говорило телевидение. Но телевидение, как известно, сопрягается с жизнью. А если так, то позволю себе небольшую картиночку. Возле дачного участка, где я живу уже 20 лет, в излучине реки Протвы находится огромное поле. Всегда его распахивают так, что сам берег, пешеходная тропинка и лента зелени остаются свободными для прогулок, для туристов, для того, чтобы проезжали на своих машинах рыбаки. Постепенно в последнее время эта полоска дикой зелени сужается, а это значит, среди прочего, “потекут”, обрушиваясь в русло реки, и берега. Собственник ли это старается, или коллективный собственник, который уверен, что государству, кроме прямой выгоды, от земли ничего не надо, не знаю. В этом году поле распахали под урез, каждый сантиметр — в дело. Ощущение, что пахотная земля теперь принадлежит только хозяину. Но вот как на это ответили жители, привыкшие, что земля — общественное достояние. Старая присказка: “Когда Ева пряла, а Адам пахал, кто был господином?” Вся прибрежная часть огромного поля, прямо по пахоте, расчерчена следами колес. Понятно? Теперь, как литератор, много раз читавший в книгах, как крестьян-потравщиков, скот которых заходил в помещичьи поля и леса, приводили на правёж к господину, и барин, попивая кофе, назначал полушки штрафа, я позволю себе пофантазировать. Теперь сюжет, видимо, изменится, народ, конечно, никогда не забудет, что земля — народное достояние, но теперь в хозяйский гараж рослые амбалы-охранники будут загонять старые, истертые ржавчиной “Жигули” и “Ижи”, а новый хозяин, отхлебывая из стакана “Хеннеси”, будет назначать свои штрафы за потравы”.

27 мая, понедельник. Новый вариант для “Труда”. Это я пишу уже утром, хотя твердо уверен, что и утренний и вечерний варианты не пройдут.

“Телевидение ошибочно обозначило, что ночью оно показывает главный фильм-претендент Каннского фестиваля “Пианист”. Традиционно телевидение что-то перепутало и вместо фильма, действительно сегодня взявшего “Золотую пальмовую ветвь”, показало старый, но чрезвычайно заслуженный фильм не Романа Паланского, а Д. Кемпион “Пианино”. Надпись в программке была такая: “Золотая пальмовая ветвь Каннского фестиваля”. К сожалению, наш, сокуровский, “Русский ковчег”, как говорится, пролетел. Все те же компетентные корреспонденты телевидения всю неделю твердили, что знаменитый “русский проект” — так заменяют теперь слова “книга” и “фильм” наши “культурники” — является фаворитом фестиваля. Это все напоминало обычную русскую любовь к закидыванию шапками, а потом получается “пшик”. Показывали кадры из сокуровского фильма с Эрмитажем, накопленной царями за века роскошью, бароном Кюстином (личность известная и очень недолюбливаемая Николаем I), другими полугероями и полустатистами. Но вот эта чертова ошибка в программке или лукавство программистов позволили сделать вывод. Вероятно, “Золотая пальмовая ветвь” дается за страсть, за осмысление человеческой судьбы, за невероятные жизни на экране великих актеров, а не за технические, пусть и замечательные, новшества и экстравагантность проекта”.

29 мая, среда. Утро началось с третьего варианта заметочки для “Труда”. Вот после этого и говори, что не существует цензуры. Или, может быть, писатель плохо пишет? А чего же его так хотят затащить на газетную полосу? Почему бы не привлечь хорошо пишущих журналистов? На этот раз газету не устроило, вернее, обеспокоило то соображение, что путаницу, возможно, внесло не телевидение, а те, кто издает программы. А потом, мы вроде не видели этого фильма. Но ведь именно, не видя, то же телевидение его сначала взахлеб и целую неделю хвалило! Очень теперь хочется взглянуть на этот фильм, где главный герой — автор книги о России середины XIX века маркиз де Кюстин. А я помню оценку его книги Гоголем в “Избранных местах”. Итак, на работу позвонил Анри Суренович: С.Н., не напишете ли третий вариант? Я ведь не гордый. Для меня это тоже спортивная игра. Встал утром в семь, заснув после чтения Лимонова во втором часу ночи, и написал.

“Название популярной передачи президента академии телевидения Владимира Познера “Времена” как бы подразумевает знание телезрителем известного древнеримского присловья: “О, времена, о, нравы!”. Актуальная, конечно, цитата. Познер и его гости довольно часто безжалостно говорят о времени. В последней передаче оппонировали друг другу два знаменитых экономиста: Герман Греф и Сергей Глазьев. Рассуждали об Америке. Было высказано много соображений о нашей с Америкой дружбе навеки, о коррупции и пр. Среди этих соображений у Глазьева было и такое: дескать, “новые русские” смотрят на Америку очень специфически, еще и как на одну из стран, в которую они вывозят свои капиталы. А как такую страну не любить и не холить! Был подсчитан и размер этого вывоза — 360 млрд долларов, из них 280 отправились именно в Штаты. Рядом с этими суммами любые инвестиции в Россию, в том числе и американские, покажутся мелкими подачками. Какой же здесь начался спор! Какие приводились детали! Вот только сам тезис о вывозе денег из России и размер этого вывоза ни министром экономики, ни самим Познером, тоже любителем Америки, опровергнут не был. Мне показалось это знаменательным. О, времена!”

Второй день работаю над неким документом. В конце концов, мы государственное учреждение, и государство вправе давать нам поручения. Президент едет в Константиново 14 июня, и меня просили написать мои соображения по поводу Есенина — судьба поэта и проч. В свою очередь, я попросил написать об этом по две странички Федякина и Леонова, оба делают такие вещи аккуратно и старательно. На этот раз у них не вполне получилось то, что я хотел, и то, чего от меня ждали. Поэтому загружаю всё это в свое подсознание: прокручу, подумаю, а завтра продиктую текст Екатерине Яковлевне.

31 мая, пятница. Всегда перед любой поездкой нервничаешь. Это со стороны кажется, что все мы говоруны и, практически, говорим на любую тему. Это не совсем так. Здесь важно не только знать, но и внутренне настрадать то, что тебе предстоит сказать. В общем, я еду в Михайловское на Пушкинский праздник.

На вокзале в Пскове нас встретил хитрован Александр Александрович Бологов и тут же объяснил, что на мою долю сегодня — выступление в библиотеке, а потом — ведение вечера в театре. Все-таки он вызвонил меня после многих лет моих отказов. И время неудобное — экзамены, огород, и Пушкина я так не знаю, чтобы о нем говорить. Я любитель. Выяснилось и еще одно обстоятельство: Андрей Дмитриевич Дементьев, именно он должен был вести вечер в театре, сначала капризничал (это всё по словам Бологова), говорил, что не ездит без жены, а потом подвернулись в Москве какие-то выступления, и Дементьев решил Пушкинским праздником пренебречь. Я его понимаю, Пушкинский праздник, действительно, где-то на излете, по крайней мере — моды. О внутреннем значении этого события мне еще предстоит сказать, а Андрею Дмитриевичу сейчас, конечно, надо отсветиться в нескольких местах. Его жизнь в Израиле была равноценна некоторому угасанию его популярности. Приехав, он уже заручился звездой у концертного зала “Россия”, провел вечер в КДС. Поэт-песенник он очень неплохой, но мода на эту манеру уже кончается. Кончается и якобы молодость, здесь хоть крась брови и височки, хоть не крась. А уже по Евтушенко я вижу, что народ хочет видеть кумира молодым, и народ ведь уже тоже помолодел. В общем, Дементьев, который всякие блистания, отсвечивания делает мастерски, не согласился ехать, и всё упало на меня. Сразу выяснилось, что здесь две группы писателей: первая, которую собирал “наш” Бологов, и другая, приехавшая по приглашению Г. Н. Василевича, директора заповедника, сменившего Гейченко и даже, кажется, получившего Государственную премию за реставрацию дома-музея и всего комплекса. Эта вторая группа более, так сказать, демократическая: Максим Омелин, Андрей Волос, Санжар Яшин, один из лауреатов липскеровского “Дебюта”, Саша Костин. С другой, “патриотической”, стороны — Коля Коняев из Ленинграда, с которым я ездил в Иркутск, москвичка Полина Рожнова, милая и доброжелательная женщина, окончившая в свое время наш институт, Оразбайкызы-Тсуной, казахская поэтесса, работающая сейчас у Арсения консультантом.

Опускаю выступление в библиотеке, это все привычно, я только обратил внимание на местную, не очень готовую публику — ведь Омелин, Санжар и Костин действовали не очень правильно: стихи их трудны для понимания, требуют работы ума, стихи как бы наполненные. Наше, патриотическое, звено всё попроще. Грубо и не совсем тактично выражаясь, это не всегда поэзия, хотя есть и смысл, и определенная стихотворная ловкость. Вообще трудно подняться до тех “ранних электричек” Пастернака, чтобы было и народное содержание, и трепещущая, живая, страдающая форма. Оразбайкызы на вечере пела песни, говорила о дружбе, о Советском Союзе, в общем, вызвала полный восторг. Мне кажется, я со своей задачей справился. В конце выступления подарил институтскую майку председателю оргкомитета и вице-губернатору Юрию Анатольевичу, майку эту я хорошо потряс перед телевизионными камерами, все всё запомнили и будут теперь иметь в виду.

Днем ездили на экскурсию по городу. Возможно, Псков — самый нетронутый из многих городов Европы — слишком толсты стены, слишком фортификации связаны с природой. Конечно, много реставрации, но все это передает дух первозданности. Если бы были деньги, можно было бы во Пскове, словно за границей, писать, живя в гостинице, а часа на два выходить на экскурсии.

1 июня, суббота. …Но хватит умничаний и так хорошо работающих на мой дневник цитат. По бокам автобуса такая немыслимая зелень, такая красота, это 120 км до Михайловского. Иногда в полях что-то белеет — это аисты, их довольно много. Их всегда было много, но, видимо, сейчас развелись лягушки, а это всё аистиная пища. Я стал приглядываться к зеленым плоскостям вдоль дороги — всё это бывшие поля. Сидевший рядом со мной телевизионщик рассказал, что это бывшие поля, которые уже много лет, с начала перестройки, не засевают. Значит, скоро всё зерно будем покупать за рубежом. Все мы знаем, что значит не засеять поле: еще два-три года, и оно так зарастет, что никакая техника его не возьмет. К нашему разговору каким-то образом присоединились Омелин и Волос, сидящие сзади. У них своя точка зрения: причина в 37-м годе и в войне. Конечно, любой парень уйдет из деревни, если в деревне ни одного трактора, если нет бензина, чтобы заправить мотоцикл, а техника из колхозов ушла, потому что социализм держал и определенные цены на технику, и определенные объемы. Я уже не говорю о том, что в стране, которая добывает столько нефти, раньше были самые низкие цены на бензин и солярку.

Какой-то удивительный трепет охватывает на подъезде к Святым Горам. Я здесь не был лет 25, а тогда проезжал на своем “Запорожце” из Эстонии через Псков, пушкинские места, дальше, к Москве. В центре поднялась гостиница и огромный исторически-культурный центр. В автобусе поговаривали, что всё это было рассчитано на другие потоки туристов и посетителей. Мне тоже показалось, что и завтрашний день не соберет столько народа, сколько здесь было два года назад, в 2000 году, — чуть ли не 200 тысяч. Вернее, 200 тысяч собиралось раньше, а в прошлом году знаменитая поляна, на которой происходит праздник, была полна. Но тогда всё подогревалось и круглой датой, и приездом правительства, и открытием отреставрированного заново центра. Деньги дали огромные, и, забегая вперед, скажу, что деньги просто впихивали в реставрацию и Дома Пушкина, и некоторых других объектов. Современная фурнитура в исторических комнатах, светлые полы; такие же полы я видел в Финляндии, лет 20 тому назад у своего друга Эйна, ныне умершего, он так отделал всю квартиру — и комнаты, и библиотеку — финский аскетический, но дорогой стиль. Будто всё стало как в театре — исчезли обои, шторы, всё расчистилось, нацелившись на поток. А потока нет. Я понимаю, что всё это — огромный миф, для того чтобы его передать дальше, его надо было как можно сильнее укрепить. Все-таки ощущение некоторого легкомысленного взгляда на эпоху есть, на тонкости той же самой деревенской жизни, описанной в “Онегине”…

Потом поехали в Петровское, там тоже восстановили усадьбу — несколько мемориальных предметов, стулья, портреты… Но духи не живут. Сбежал по лестнице купаться в Сороти дух молодого Пушкина, и ушел осматривать из Петровского свой французский сад двоюродный дед Александра Сергеевича. Ушли и не вернулись. Но вот природа, сады, эта круглая клумба, аллея, засаженная липами сыном Пушкина, эта дорожка в Петровском, “аллея Керн” в Михайловском — это всё волнует.

В Михайловском сорвал и положил в записную книжку лист липы. Над крышей бани, где жила няня поэта, лежит какая-то оцинковка, и соломой там уже не зашуршит, но вот ночью, на одной из аллей Михайловского, Анна Петровна Керн споткнулась о камень… Чему мы обязаны знаменитым стихотворением “Я помню чудное мгновенье”, чему мы обязаны и едким строкам об Анне Керн, которые Пушкин написал своему другу. Это диалектика жизни, всё подлинное происходило, оказывается, здесь, в этих аллеях.

Прогуливаясь там, я всё время соображал — как бы организовать институтскую поездку в эти места, расспрашивал о ценах в гостевом домике, заманивал в Москву директора и проч. и проч.

Вечером в культурно-историческом центре был замечательный концерт. Как я понял, всё это были сотрудники заповедника, люди, в основном, не посторонние. Чудесный этот концерт был сделан немного манерно, под бал у Ганнибала, как бы старший родственник встречается с младшим. Блестяще читал совершенно неизвестный мне Михаил Морозов “Бориса Годунова”, видимо, из моноспектакля. Надо также постараться привезти этого парня в Москву, показать студентам. Другой молодой парень, фамилию его не помню, еще уточню, читал из “Арапа Петра Великого” — здесь я особенно заслушался — какие тонкие ходы, как грандиозно Пушкин приостанавливает сюжет, как вплетает детали, и как отдельные куски возникают уже как куски сюжетно законченные. Уже для памяти, потому что передать это невероятно трудно, отмечаю выступление студентов какой-то Санкт-Петербургской театральной академии и вписываю имя ее руководителя, который грандиозно работает со своей студией — это профессор Черкасский. Читал еще Юрий Томашевский мелкую лирику Пушкина, скорее изысканную, чем глубокую, эдакая поэтическая и актерская филигрань. И после нее: невероятной красоты и внутренней чистоты шведский тенор, какой-то малый, высокий, скромный, чуть убыстряя, по сравнению с привычным темпом, спел “Куда, куда вы удалились…”.

Пушкин очень сильно нагрешил в настоящей поэзии: он как бы научил всех писать очень просто, но унёс с собой тайну — писать просто глубоко, ткать таким образом, чтобы каждое словечко трепетало, подобно драгоценному камню в парче, только своим светом.

2 июня, воскресенье. Оказалось, ночью в Святых Горах была организована дискотека на стадионе. Говорят, собралось тысячи две молодежи, ребята приходили из деревень, селений, по крайней мере, я видел двух девочек, которые прошагали по 7 км в своих модных туфельках.

В половине 11-го состоялась удивительная церемония возложения цветов к могиле Пушкина в Святогорском монастыре и лития. До этого я сам поднялся в монастырь, еще раз удивился тому, как всё поразительно скомпоновано: природа и человек. Подумал о том, что место смерти, может быть, важнее для человека, чем место рождения, ведь здесь старт в жизнь вечную…

Рядом с памятником Пушкину — пирамидка с крестом, два простых камня, под которыми мать поэта, Сергей Львович, еще какая-то родня. Похоронив мать, Пушкин откупил у монастыря место и для своей могилы. Только у гения есть такое ощущение правильного и неминуемого хода жизни. Немного придавил тяжеловатый памятник самого Пушкина, но я представил себе боковую стену обрыва, возле которой находилась могила, стену, сейчас забранную гранитом, а когда-то разверстую от удара снаряда, и кусок гроба поэта, обнаженный, на солнце и свету…

Я нес корзину от Союза писателей. Все по ранжиру — по ступеням наверх, к храму, несли сначала корзину цветов от администрации, потом от губернской Думы, потом от Союза писателей. Мне казалось, что внимание, которое мне оказало начальство, немного мне не по чину. Раньше здесь были писатели другого калибра, в наше время писатели более, что ли, расчетливы. Скажем, Антокольский и Андронников, которые затевали первые пушкинские праздники, наверное, больше думали о Пушкине. Это вообще очень сложный вопрос: что мы чтим? Память поэта или 40–50 расхожих слов и выражений, которыми по его милости владеем? Но эти фразы составляют нашу духовную жизнь, мы как бы самостоятельно плаваем лишь между этими фразами, которые в нас насадила литература, между речениями Пушкина, Грибоедова, Горького, Толстого, Достоевского, Крылова.

Настоятель собора служил литию, служил истово и хорошо. Какой-то момент просветления наступил для всех присутствующих, наверное, это и называется благодатью и просветлением. Но тут опять мне шепнули, что в былые годы площадь возле монастыря сплошь была запружена народом. До богослужения я ходил вокруг. У одной из стен монастыря — маленькое кладбище советских солдат, ухоженное и чистое (видимо, за ним также следят монастырские насельники). И бесконечный ряд имен, высеченных на граните, а сколько имен потерялось!

Знаменитая поляна возле Михайловского была, практически, пустая или очень мало наполненная. Стояли ярмарочные лотки, продавали мороженое, жарился шашлык. За сто рублей можно было подняться на воздушном шаре и тут же опуститься. За 2000 рублей можно было полетать минут 20 и опуститься где-нибудь в Петровском или в Тригорском. Я, пока ребята читали, думал о том, действует ли поэзия на “простой” народ. На скамейках сидело человек сто людей разного возраста. Полагаю, сидели люди, которые хотели бы услышать срез поэзии, от элитарной до самой немудрящей, но искренней. Но голоса поэтов раздавались над всей поляной, кто-то ухватит одну фразу, кто-то во время разговора, в паузе, услышит другую. Мы ведь не знаем, как отзывается наше слово.

На обратном пути, два с половиной часа на автобусе до вокзала, Максим Амелин, Санжар и белорус из Витебска пели удивительные советские песни. Все они их помнят, все знают. Опять возник вопрос: а где песни сегодняшнего дня?

9 июня, воскресенье. Для “Труда”:

“В Пушкинский день, лишь совсем недавно обозначенный и отмеченный президентским указом, прошла передача, в которой выступал писатель Виктор Ерофеев. Он ничем не удивил, потому что Ерофеев есть Ерофеев. До этого он уже “справил поминки по советской литературе”, которая существует и читается до сих пор, и написал популярный роман “Русская красавица”, отличающийся нудистской и политической спрямленностью. Нудистско-политический роман! На этот раз он говорил об измене Натальи Николаевны, о “Гавриилиаде”, как о богоборческом и антихристианском произведении, называл Пушкина развратником, много посвятил времени оказиональной лексике, т. е. неприличным словам в текстах поэта, в общем, ничего особенного, самый юбилейный текст, поставивший на место “народное достояние”. Теперь Пушкин наконец-то как все, как любой современный писатель, как бы совсем рядом. Повторяю, ничего особенного здесь для Виктора Ерофеева нет, но, спрашивается, зачем же такой опытный и интеллигентный журналист, как обозреватель ТВ-6 Владимир Соловьев, ему поддакивал и так заискивал?”

Для “Труда”. Второй вариант (после просмотра по телевидению футбольного матча Россия — Япония).

“Я бы сказал, что это соображение о матче не футбольного болельщика, а человека, в лучшем случае смотрящего футбольные матчи два раза в год. Конечно, жаль, конечно, лучше бы выиграть, но матч возбудил некоторые размышления над родной и кровной российской действительностью. Сложилось ощущение, что так же, как и в повседневной жизни, никто не хочет взять на себя ответственность и пробить. А вдруг не попаду по воротам, а вдруг не получится, а вдруг потом обвинят в ошибке? Или наверняка, или всем скопом, когда кто-нибудь прикажет: бей. Тень начальника витала над футболистами. Так мы проигрываем уже десять лет, так мы будем проигрывать и дальше. Не играем на победу, просто хотим не проиграть”.

В дороге по радио услышали о непорядках, погромах и буйстве толпы в центре Москвы. Фанаты после трансляции футбольного матча. Московские власти установили несколько телевизионных экранов на Манежной и Пушкинской. Пришли к ним, конечно, не те, у кого дома “грюндики” и “фунаи” со стереозвуком. Добрались до дома, приехали к началу “Вестей”. Увиденное на экране превзошло все, что со слов радио диктовало воображение. Изо всех сил, тщательно скрывая свою растерянность, на экране метался, пытаясь тем не менее сохранить невозмутимость, Евгений Ревенко. Вот уж действительно в этой ситуации оказался не гений… Сразу же все связал, определил и соединил эту пьяную орду не только недовольных футбольным матчем, но и социально неустроенных с законом об экстремизме. Какое падение лица, какое крушение популярного ведущего, какая любовь к власть имущим! О чем же писать мне новый сюжет? О том, что власти всегда к чему-то не готовы? Министр внутренних дел выехал из С.-Петербурга в Москву. Надо было заранее думать и оставаться в столице. Теперь министр едет восстанавливать витрины? Московский специалист по внутренним делам сказал, что милиция была задействована по распорядку воскресного дня. Ну, просто умница, ну, просто молодец.

“10 июня останется в памяти россиян не только как день разбитых футбольных надежд, но и как день крушения телевизионных авторитетов. Немедленно отреагировать на бушевание молодежной толпы в центре Москвы справедливо и объективно смогли далеко не все. Бывший народный любимец Ревенко сразу же, будто им руководил сам Глеб Павловский, соединил закон об экстремизме, внезапно и своевременно найденные у Киевского шоссе небольшие ракеты и там же установленный трагический щит с довольно гнусной надписью — со скинхедами, антисемитизмом, расовой нетерпимостью и чуть ли не с происками компартии. Несколько по-другому поступил Павел Лобков, корреспондент НТВ, столь недавно еще занимавшийся жизнью растений. У него другая точка зрения, т. е. он задал вопрос, популярный еще со времен римского права: “Кому все это выгодно накануне сначала парламентских, а потом следующих за ними президентских выборов?” В том числе разъяснил, и в чем опасность только что принятого в первом чтении Думой с ничтожным перевесом закона об экстремизме. Уже сейчас его можно называть пресловутым. При этом удивительным образом точка зрения на этот предмет совпала у Павла Крашенинникова, самого Лобкова, не отличавшегося любовью к компартии, и лидера КПРФ Геннадия Зюганова. Это надо было видеть и смотреть. Что касается самих молодежно-футбольных волнений, то, кроме того, что наша власть всегда к чему-то не готова, следует отметить, что на Манежной площади собрались и гневались не те, у кого дома “грюндики” и “фунаи” со стереозвуком. Мысль ясна? Отсюда и осыпающиеся, как цветы, витрины дорогих центральных магазинов, и горящие иномарки, припаркованные возле гостиницы “Москва” и Государственной думы. Решает, как известно, в первую очередь всё Дума”.

10 июня, понедельник. К трем часам пошел пешком на президиум комиссии и совместил приятное — хожу мало — с познавательным. Шел по улице Горького через проезд Художественного театра, который снова стал Камергерским, и дальше.

События вчерашнего дня уже как бы подчищены. Но вместо витрин — большие синие маскировочные полотна. Вот работы стекольщикам!.. Заодно выяснил, что, как правило, большие витринные окна — это стеклопакет, т. е. два стекла сразу с воздушной прослойкой между ними. И, конечно, представляю, каких это деньжищ стоит! Вот так глупость и нераспорядительность властей — которые любят заигрывать с народом, и в частности с молодым, — приводят к жутким последствиям.

Побиты все окна и витрины МХАТа. В стоящем напротив МХАТа меховом ателье исчезли шубы из витрин… Но где все-таки та грань между протестной акцией и разгулом страстей? То, что акция протестная — у меня не вызывает никакого сомнения. Это на фоне того, что сегодня уже в Ульяновске волнения по поводу повышения цен на горячую воду. Ребята съехались из бедных, это я понял, семей; многие из Подмосковья, и, конечно, контрасты их провинциальной жизни и жизни центра — огромны. Надо отметить, что телевидение сделало всё, чтобы вооружить молодых людей знанием, что надо делать. Сколько раз были показаны как бы молчаливой камерой — не у нас, а у них — молодежные восстания. Народ, конечно, стал другой — вряд ли 15 лет назад кто-нибудь осмелился поджечь машину: все отлично понимали, что другой машины у владельца не будет.

13 июня, четверг. Сегодня последний раз во МХАТе им. Горького играют “Униженных и оскорбленных”. Я обязательно хотел посмотреть спектакль именно в этом сезоне, имея в виду, конечно, статьи, которые появлялись в нашей прессе. Еще раз я поразился, насколько наша пресса бессовестна. Спектакль, который зал проглотил, не пошевелившись, редчайший случай единого дыхания, единой гаммы, напряженного и слаженного действия. Поразительна еще и современность происходящего на сцене. Если сделать поправку на моду и дизайн, то это всё — сегодня. Обман, тщеславие, униженные и оскорбленные, которых полстраны. Удивительный русский театр прямого и непосредственного переживания. Я понимаю, что такой театр кому-то не нравится, потому что так работать очень трудно, но ведь существует большое количество людей, которым нужен именно такой театр.

16 июня, воскресенье. Все утро дочитывал будущих своих студентов. Собирался, правда, каждый день делать некоторый табель и вставлять в дневник одну-две маленькие рецензии, но не получилось. Может быть, позже возьму опять работы абитуриентов из приемной комиссии и вставлю в дневник кусочки с моими рецензиями. Сейчас можно все подытожить. Талантливые люди в России не перевелись, абитуриентов в этом году даже больше, чем в прошлом, есть и среди молодых людей очень способные, почти гениальные. Много девочек, которые хотят стать писательницами, но большинство из них слишком юны, без опыта, чтобы оказаться прозаиками, и вдобавок ко всему они с ложным представлением, что их исключительный духовный мир для кого-то имеет значение. Они все, по крайней мере большинство, мало читали, отсюда повторы, поводы для искренности у этих маленьких шестнадцати-семнадцатилетних девушек одни и те же, приблизительно одинаково они выражают искренность. Довольно обыденный, скучный, компьютерный язык.

Девушки входят в мир с мыслью о своей исключительности, о которой им нашептали мама, бабушка, папа, учительница, а то и заезжий поэт, привыкший раздавать комплименты и снисходительно относиться к начинаниям молодых. Погибла когда-то бывшая почти знаменитой Ника Турбина. Она выбросилась из окна. Будто бы она приехала в Москву, ее устроили в институт, несмотря на то, что она была не очень хорошо готова, а студенты не приняли ее как “звезду”. Я так моделирую ее трагическую смерть. Помню, как в Ялте со стихами этой девочки подходил ко мне ее дедушка, и я тогда сказал, что не очень верю в специфику детской одаренности. А открыл Нику, кажется, Е. А. Евтушенко.

Он сегодня опять на экране, теперь он болеет за футбол.

Для “Труда”:

“Ирина Зайцева, основной репортер по светской хронике и ВИП-персонам, показала нам приморского губернатора Дарькина. Прелестно. Выборы его прошли совсем недавно, а значит, мы его знаем, кто он и откуда, как баллотировался, что говорил перед выборами, мы все об этом догадываемся, каким образом он стал таким богатым. Но заметил ли телезритель, как строится у Ирины Зайцевой любой ее материал? Абсолютно по одной, апробированной еще в советские времена схеме. Герой в кабинете, герой дома, жена героя. Герой жарит шашлык, или он среди своих уток, гусей и другой домашней живности. Жена героя чуть ли не главный ингредиент телевизионного блюда. И всегда одна и та же упорная зайцевская мысль: ее герой — живой человек и ничто человеческое ему не чуждо. Это верно, все мы живые люди. Но вот вопрос, можно ли за эту живость все простить героям Зайцевой? Многие из ее клиентов хорошие люди, наверное, и губернатор Дарькин из их прекрасного числа, но сколько же среди них обманщиков, плутов, мздоимцев, надувших свой родной народ. Впрочем, для ВИП-персон надуть — это обычная устоявшаяся норма”.

19 июня, среда. Появилось новое слово — “скинхеды”. На них сейчас принято валить всё. Тут я перешел к погрому на Манежной площади, который меня по-настоящему взволновал. Это знаковое явление для России, так же как 11 сентября — знаковое явление для мира. Первым о скинхедах и о национализме заговорил насмерть перепуганный комментатор Евгений Ревенко. Никаких скинхедов на Манеже не было, а были просто обездоленные ребята, которых лишили высшего образования, нормальных знаний (хотя, может быть, и из-под палки), пионерлагерей, надежд. Им пока не нужно медицинское обслуживание и здравоохранение, но вот мамкам и бабушкам оно нужно, и молодые люди обнаружили, что у мамок его тоже нет. А дали им — дешевое пиво и возможность посмотреть большой телевизор. Если бы “панасоники” и “самсунги” у них были дома, они, может быть, и не поехали бы из своих Чертанова, Митина или Домодедова. На Манеже — явление социального протеста. Именно это и показывал наш телевизор. Теперь можно ждать всего чего угодно.

Пo телевизору передавали, что на заместителя московского мэра, на очень бедного Орджоникидзе, который курирует игорный бизнес и туризм и имеет в центре города особняк, опять “наехали”, как и два года тому назад. Его спасли бронированные стекла БМВ. Богатый человек всегда едет на дорогой машине. Сочувствие у меня только к шоферу и охраннику, которые пострадали. Сам вице-мэр остался цел. Это ваши, ребятки, правила игры, кому вы и что обещали, чего не выполнили, где взяли и чего не отдали? Как скучна жизнь! Ради денег и ради того, чтобы в подвале особняка иметь биллиардный зал и бассейн, — ездить с бронированными стеклами?..

22 июня, пятница. В тот же день вечером — восьмидесятилетие Сергея Васильевича Викулова в Ленинке. Абсолютно честно собранный зал. Это люди пришли послушать именно Викулова и никого другого. Такому залу и такой судьбе можно позавидовать. “Наш современник” в сегодняшнем виде — это в первую очередь его работа. Жизнь и развитие послевоенной литературы подтолкнули, создали тенденцию, а Викулов стал ее воплотителем. Ведет вечер Станислав Куняев. В рассуждениях и самого именинника, и таких патриархов, как Мих. Алексеев, много привычных слов, символизирующих неприятие режима и курса. Но так уже не говорят, время пошло другое. Иногда мне кажется, что уже не следует так упорно говорить о цензуре и тех гонениях “от ЦК КПСС”, которым вроде бы сейчас все работавшие в идеологии подвергались. И следует ли говорить о себе, что вот я впервые написал о голоде 1933 года. Это, наверное, правильно и справедливо, но у литературы другие престижи. Через какое-то количество лет история все равно, держит ее ЦК КПСС за хвост или нет, берет свое. В своем выступлении, а я говорил одним из первых, я отметил, что при всех своих недостатках ЦК КПСС хорошо знал свои кадры, сообразил и сумел вытащить еще молодого сорокалетнего Викулова из провинциальной Вологды в Москву и назначить главным редактором. Но я в основном говорил о Викулове как о человеке, создавшем направление. Много всего в наше время издавалось, но мои главные литературные впечатления связаны все же с текстами “Нашего современника” — “Красное вино победы”, “Живи и помни”, “Прощание с Матерой”, “В ту же землю”, “Царь-рыба”, работы Кожинова и самого Куняева. Это немало для журнала.

1 июля, понедельник. В самолете Москва — Дюссельдорф встретился с нашими пренебрежительно-высокомерными стюардессами. Кормили неплохо, я взял рыбу с картофелем и рисом. Качество кухни прекрасно контрастировало со стюардессами, каждая из которых годилась бы в лидеры на садомазохистских оргиях. За время рейса начитался газет. Совершенно пала, стремясь превратиться в “Московский комсомолец” всероссийского масштаба, “Комсомольская правда”. Это сплетни, байки, слухи, злость. Стала скучной обслуживающая бизнес и ненависть Березовского к Путину “Независимая”, сухой и холодной — “Известия”. В “Независимой” огромное интервью демократического лидера прошлого призыва Рыбкина об истории подписания Хасавюртовских соглашений. Сейчас, после гибели А. И. Лебедя, необходимость их подвергается большому сомнению. Что касается сомнений, то у здравомыслящих людей они возникали всегда, но симптоматично, что все начинается после того, как человек погиб. В “Известиях” также полоса о процессе Холодова. Много любопытных подробностей, свидетельствующих о том, что правды мы никогда не узнаем. Ум не справится с аргументами сердца. Я думаю, что почти все виновные на этом процессе присутствуют, кто-то старательно затирает правду.

В Кёльне холодно, пасмурно и мокро — идут мягкие европейские дожди, небо затянуто тучами, температура 14–15 градусов тепла. И надо всем этим возвышается дерзкая громада собора. Его видно в прогалах улиц и переулков почти с любой точки города, почти так же, как в Москве храм Христа Спасителя. Я всегда удивляюсь, как постоянные жители молча, не взглянув, проходят мимо собора, я о нем размышляю постоянно, он будоражит мое воображение, я очень часто думаю о технологии его постройки, представляю, как он строился. Но каков был уровень дерзости!

Вечером начал читать в “Нашем современнике” новую главу из книги Ст. Куняева “Поэзия. Судьба. Россия”, посвященную Польше, — “Шляхта и мы”. В названии книги есть, конечно, некоторая выспренность, слишком много больших букв. Россия — это общая страна, а “Судьба” — Станислава Юрьевича?

2 июля, вторник. Утром решили поехать в Аахен. В путеводителе сказано, что там в соборе мощи Карла Великого и когда-то была его столица. Мой опыт говорит, что браться за экскурсии и всяческие осмотры надо сначала, потом восприятие притупляется. Само по себе интересно посмотреть место, где произошло некое сгущение сил и из слов и предположений возник миф о Великой империи. Ведь сначала возникают слова и идеи, а потом империи и действия. С. П. в Аахене уже был, когда несколько лет назад стажировался в Германии, но в этих вопросах он всегда готов пожертвовать якобы свежей новизной собственного восприятия. Я-то люблю “двойные” просмотры. Сознание мое устроено так, что сначала я как бы лишь фиксирую предмет, будто фотографирую, а потом начинаю его и так и эдак поворачивать в сознании, рассматривать, я его предвкушаю и предполагаю в нем еще не увиденное. Вот тут мне бы и надо еще раз посмотреть музей, картину, взглянуть на пейзаж.

В Германии все достаточно близко, Аахен лишь в часе езды от Кёльна. Билет, если ехать, как мы, группой от двух до пяти человек и возвращаться в тот же день, стоит намного дешевле в расчете на одного человека, чем обычный. Вместо предполагаемых сорока евро мы заплатили двадцать пять. Еще раз посмотрел на собор со стороны вокзала. Когда я задрал голову, чтобы рассмотреть утопающее в облаках навершье, пришла ко мне все та же мысль: ну, хорошо, поставили, построили, воздвигли, но как осмелились такое замыслить, откуда такая дерзость? Одна из башен собора в строительных лесах из армированного алюминия. Сами эти леса, повисшие высоко над головами, кажутся мне чудесными.

Об алюминии. Когда, где-нибудь за границей, я вижу окна, сделанные из алюминиевого проката, подобные строительные леса, мне вспоминаются наши, еще “советские”, тазы и кастрюли, которые бомжи собирают по дачным участкам и потом сдают торговцам, вспоминаются ободранные от цветного металла животноводческие фермы, вспоминаются мальчишки, которые погибли или оставались без рук, когда лезли срезать провода высокого напряжения. Забыть, естественно, невозможно и нашу бывшую Эстонию, которая внезапно стала главным экспортером цветных металлов на Запад.

Аахен — это из чего-то для меня сокровенного, того, что я никогда не предполагал увидеть, существующего даже не в натуре, а в легенде, всплывающего лишь для посвященных американских миллионерш со дна озера. И вот он всплыл. Здесь, конечно, стоит смотреть лишь сам центр, чудом сохранившийся. Все остальное также общо, нарядно, свежо, но не имеет своего, индивидуального лица — одним словом, Германия. Витринка с гномиками и чашечками, витринки с некоторыми новейшими домашними приспособлениями и приборами, магазины с обувью и нестарым антиквариатом. Обычный быт, обычные люди, часто не сознающие, что живут в воздухе великой истории. Но ведь этого никто и никогда не сознает и не сознавал.

В ратуше стоит макет дворца Карла Великого, вернее, целого комплекса — собор, напротив дворец императора, между дворцом и собором дворы, окружено все это стенами. Ратуша стоит на месте дворца и судя по всему — позднейшая стилизация. Здесь почти “подлинный” фасад со скульптурами из камня, выкроенного в тех местах, где до него не достают ливни, белого цвета, а где красит его гарь и бензиновая копоть — черного. Наверху целый зал, названный коронационным, выставлены муляжи, как я понимаю, мечей, скипетров и даже императорской короны. Академическая просторная живопись дает представление об исторических этапах деятельности Карла Великого. Теперь, после этого, хорошо бы что-нибудь об этом почитать. Для меня здесь всё ново: еще не сложившиеся нации немцев и французов, племена, зыбкие объединения, остатки римской цивилизации, крепнущее и все подбирающее под свою властную руку христианство. Замечательно и само имя Карла — Charlemagn — Чарлеман, по огласовке некий французский немец. В этом зале присуждается премия Карла Великого за усилия по объединению Европы. Из портретов запомнил королеву Беатрикс и Клинтона.

На вокзале в Кёльне какой-то бедняк покупал в киоске крошечную, 40 мл, бутылочку с водкой “Горбачев”.

Я впервые вижу настоящую романскую базилику, мощь камня, сумеречную величавость, тусклое золото мозаики. В середине храма моют полы, стулья сдвинуты. В купол, где огромная фигура Христа, из-за этих стульев заглянуть трудно, но он мерцает, ты в ауре, он здесь. Над моющимися полами огромная низкая люстра — это копия той люстры, которую храму подарил Фридрих Барбаросса. По окружности базилики несколько капелл. В том числе капелла, где хоронили епископов. Плиты лежат на полу, под полом, в крипте, кости давно истлели, но дымок ушедшей жизни еще курится. В центральном зале, слева от алтаря, подсвеченное лампой место, где происходила коронация. На полу выложенная мозаикой надпись. На этом самом месте!

Хорошо видна горящая золотом под стеклянным футляром рака, в которой находятся — Карл Великий, Charlemagn, канонизирован, теперь он святой — мощи бывшего императора. Рака излучает сияние. Но очень неожиданный сам алтарь — это пристроенный к романской базилике готический собор. Судя по путеводителю, сделано это было через 600 лет после смерти Карла Великого. Все соединилось — легенда, романское искусство, готическое, школьный учебник, современная жизнь. Описать это невозможно. Как и описать весь вид на комплекс с верхнего этажа ратуши, когда постройки кажутся в своей определенности и ясности элементами музейного макета.

Посидели в небольшом садике возле собора. Какие-то турецкого вида мальчишки бездельничали на лавочках. О чем они без конца разговаривают? Я заметил, что все немцы, и особенно чернокожие или смуглокожие, очень любят разговаривать, объяснять что-то, расспрашивать все с дотошностью у кассиров или на железной дороге.

В Аахене запомнились еще два фонтана. Один живой, ясный — он почти возле собора, но рядом там же и торговая улочка — это несколько фигурок, собранные вокруг бассейна. У этих бронзовых фигурок руки, ноги, головы, словно у настоящих кукол, на шарнирах. Каждый прохожий может придать композиции свой смысл. В отношении памятников. Садовая скульптура в Германии без гигантомании. У второго фонтана я списал название и автора: “Возврат денег” Карла Зиманна. Фонтан поставлен в 1976 году. Это бассейн, в котором над брусчаткой, похожей на банкноты, вращается посылаемая соплом вода и уходит в некое жерло посредине. А вокруг, по балюстраде, шесть занятных, чуть гротесковых фигур: пузатый мужчина, женщина, ребенок. Мне почему-то начинает казаться, что этот фонтан или его снимок видел наш знаменитый скульптор Шемякин.

Весь вечер запоем читал Куняева. Судя по надписи на журнале, возможно, он ждет от меня письма, во всяком случае, настойчиво просит меня прочесть. “Сережа! Прими… мою политическую ахинею. Обязательно прочитай. Ст. К.” Сразу же бросилось в глаза, что мои публикации дневников, с обширным цитированием и как бы случайным — сам, дескать, читатель — выбором смысла, не прошли мимо. Мы все в литературе связаны друг с другом. Здесь тоже длинные цитаты и ненавязчивое комментирование. Куняев вообще, с моей точки зрения, когда он выходит на эту площадку, замечательный журналист. Второе, что сразу стало явным, — это удивительная куняевская чистопородная смелость. Он замахивается на понятия и людей, замахнуться на которых у меня не хватает смелости. Вот записал ли я со всей прямотой и дерзостью, с которой об этом предмете говорил рассказчик, телефонный разговор мой с Павлом Слободкиным о Ростроповиче? Например, об угасании его дара? Или о том, что он делал деньги в круизах для миллионерш, где играл популярные вещи? И многое другое. А о том, как, выиграв в первый раз какой-то конкурс не без помощи нашего посла в Польше и получив первую премию, он отказался играть в концерте с нашими же, получившими вторую и первую, потому что сразу бы стало ясно, кто действительно первач! А рассуждение Паши о даре Ростроповича, как собственного менеджера и просто делового человека? А посмел ли я когда-либо даже помыслить… Здесь уже начинается личное, семейное. Это не моя манера — так мыслить…

Для меня всегда большой писатель начинается там, где вроде бы у меня есть с ним совпадение замысла, но где у меня не хватило проницательности и где я сам не додумал до конца. У меня самого всегда было какое-то недоверие к любви нашей интеллигенции к Польше, что-то за этой любовью в советское время было другое. И всегда эту страстную любовь, в первую очередь, разделяли люди, скептически относящиеся к нашим порядкам, а этнически — просто не русские. Я помню, как с придыханием говорили о Польше мои знакомые по радио: Инна Громова, Лариса Закошанская, Леня Азарх. Но, может быть, это просто любовь к загранице, так культивируемая в то время среди интеллигенции. Парадокс заключается в том, что уехать даже ненадолго за границу, поехать туда в командировку можно было только при содействии и разрешении ненавидимого государства, но, с другой стороны, количество этих поездок свидетельствовало о весе человеке в обществе, его значении, об отношении к нему власти. Конечно, имело значение, что Польша была еще и каким-то пунктом обмена вещей. Об этом пишет и Куняев. “Пока мои деловые соотечественники устремлялись к рыночным развалам из дешевых джинсов и кожаных курток, шушукались с гостиничными горничными о тайной продаже за злоты баночек черной икры, электробритв и “Столичной” водки, я бродил по ухоженным польским паркам, дышал воздухом, исходящим от цветущих каштанов, сыростью, ползущей от мутной Вислы. Или на родине Шопена в Желязовой Воле вспоминал…” С этим сталкивался и я и об этом десятки раз слышал, все это обо мне. Но это национально-либеральная линия, а в работе Куняева ярко прослеживаются и еще два аспекта: жесткая историческая хроника — два или три раза поляки походами ходили на Москву и участвовали во всех противостояниях других государств против России, и об этом надо помнить, так сказать, константа истории. Во-вторых, Станислав Юрьевич жестоко разобрался с делом Катыни. Здесь возникло еще одно чисто польское дело с гибелью 1600 евреев во время войны от рук поляков. Практически это был безжалостный погром, где сожгли в овине и детей и взрослых, повторяет несколько раз Куняев, не немецкое гестапо и не зондер-команды, а именно “мирные” поляки. Произошло это в городке Едвабне. “В 1963 году в Едвабне был поставлен камень с высеченной надписью о том, что евреев умертвили гитлеровцы. И лишь в 2000 году Польша созналась, что не гитлеровцы — а свои, поляки, веками жившие бок о бок с евреями. Книга Томаса Гросса, которая взорвала жизнь польского общества, называлась “Соседи”. Можно было бы сказать: не полякам, значит, и судить о безжалостности русских в Катыни. Но мы этого не говорим. Дело не в этом. Писателем приводится несколько поразительных доказательств — не русских это рук дело.

По обычаю выписываю то, что меня интересует.

Термины: “театральный либерализм”, “национально-политическая шизофрения”, “Нельзя напоминать полякам о естественной, природной бесчеловечности, которая теснится через всю их историю от времени Тараса Бульбы до Едвабне…”, “государственный инстинкт”.

Статистика: “…польские евреи в гражданском, с красными нарукавными повязками, вооруженные винтовками, широко принимали участие также в арестах и депортациях. Это было страшнее всего, но польскому обществу бросилось в глаза и чрезмерное число евреев во всех светских учреждениях, тем более что до войны тут доминировали поляки”.

Польские потери в войну — 123 тысячи, это 0,3 % от общего числа населения — от 35 миллионов. Наши — около 9 миллионов — это 5 %. Немцы потеряли 5 миллионов солдат и офицеров — это 7 % от общего населения страны.

Обычная статистика гибели военнослужащих во время войны — 1 офицер на 10 солдат. Так у немцев, так и у русских. В первую мировую 1 офицер на 3 солдата у французов — говорит о высоком патриотизме офицеров и плохой выучке армии. У поляков 1 к 32. “Может быть, польские офицеры, а среди них ведь было немало и младших, умели успешно прятаться за солдатские спины?”.

“Самым постыдным было поведение поляков. Они безропотно выдали немцам 2 млн 800 тыс. евреев из 3 млн 300 тысяч, проживавших в стране”.

4 июля, четверг. В 14 часов читал лекцию в институте славистики. В тексте, который я заготовил ещё в Москве, несколько другие, чем кёльнцы привыкли, имена и сегодняшние оценки таких писателей, как Искандер и Петрушевская. Это всё легкая добыча зарубежного филолога, это всё ещё и легко читается. Замечено, что и здесь кумир зарубежных славистов скорее не Шукшин, а Довлатов. Берут в свои лекции, в курсы и в свои диссертации тех, кого легко зарубежному человеку переводить и легче читать. Зачем мыкаться с языком Распутина или Федора Абрамова? Но я очень сильно забежал вперед!

7 июля, воскресенье. После вчерашней гульбы по Антверпену все утро сладко и жадно читал “Новый мир”. Сначала статью Шапиро о том, какого “Евгения Онегина” мы читаем. Статья точная, но есть какая-то жестокость по отношению к редактору академического тома с “Е. О.” Томашевскому. Потом читал статью Марии Ремизовой о современном рассказе в последнем номере журнала “Октябрь” за прошлый год. Потом взялся за кинообозрение Игоря Манцева, восходящей звезды нашего киноведения. Здесь много интереснейших сведений о молодежи и, главное, о смене классовых ориентиров искусства на возрастные. Буржуазное общество добилось, что вместо обездоленного рабочего класса, стремящегося отстоять свои права, появилась новая внеклассовая, но агрессивная общность — тинейджер. Этого уже ничем не остановить. Требует он немногого: своей музыки, своей одежды, своей субкультуры. Но он не ориентирован на труд и на работу.

22 июля, понедельник. С дачи уехали рано утром. Вечером довольно долго читал книжку Войновича о Солженицыне. Войнович опытный литератор, и кое-что я взял у него в свои “записки” о творчестве. В частности, прекрасную мысль о литературе, которая пишет очень чёрные вещи — когда нет света, нет и игры теней. Поэтому так однообразна литература, скажем, об Освенциме. Кроме поразительной зависти, которая душит Войновича, к удачливости Солженицына его еще очень волнует особое, как бы центристское отношение Солженицына к евреям и его причастность к русскому народу. Есть место, где Войнович как бы даже недоумевает, как же так: у последнего даже жена еврейка, а значит, по израильским законам сыновья считаются просто чистыми евреями.

28 июля, воскресенье. Вечером уже в Москве взялся дочитывать книжку Войновича о Солженицыне. Подвел классик своего собрата, писателя, хотевшего стать классиком. Конкретная литература имеет свойство забываться, не забывается только миф, некоторые осколки и представления в головах у читателей о том, что вроде бы писатель написал. Конечно, в первую очередь Солженицын раздражает Войновича своей вседозволенностью, как и любому классику, ему позволено говорить обо всем, и любое его суждение в этот момент справедливо. Это ему дается легко и без натуги, а вот сам Войнович пишет с трудом и мучительно. Также Войновича волнует, что классик свободно позволяет себе писать о евреях, и так, как считает нужным. С точки зрения Войновича, писать об этом нельзя вообще, потому что получается всегда или русский шовинизм, или антисемитизм. Здесь Войнович строг и следит за всеми очень внимательно.

“Дошел я до описания строительства заключенными Беломорского канала, — это Войнович читает “Архипелаг ГУЛАГ”, — и споткнулся на том месте, где автор предлагает выложить вдоль канала, чтобы всегда люди помнили, фамилии лагерных начальников: Фирин, Берман, Френкель, Коган, Рапопорт и Жук. Во время борьбы с “космополитизмом” советские газеты так выстраивали в ряд еврейские фамилии врачей-убийц или еще каких-нибудь злодеев этого племени. Но неужели среди начальников Беломора вообще не было русских, татар, якутов или кого еще? А если и не было, то надо же понимать, что эти шестеро, как бы ни зверствовали, были всего лишь усердными исполнителями высшей воли. Истинным вдохновителем и прорабом этого строительства был как раз тот, чьим именем канал по справедливости и назван — Иосиф Сталин”. И еще один пассаж.

“Сидя в Вермонте и читая русские эмигрантские газеты, где работают евреи (а в каких русских газетах они не работают?) — (действительно, в каких? — С. Е.), — он называет эти издания “их газеты на русском языке”. — Здесь тоже все довольно точно, у нас в России тоже есть газеты, придерживающиеся не очень-то русской точки зрения. Газетам, правда, кажется, что русской, а мне — что израильской, или американской, или сионистской. — “И это все тем более странно, что так или иначе всю жизнь ведь был окружен людьми этой национальности, чистыми или смешанными (да и жена, а значит, и дети его собственные не без примеси, а по израильским законам и вовсе евреи)”. Во националюга!

29 июля, понедельник. Весь вечер телевизор говорит о крушении самолета в Шереметьеве, об авиакатастрофе во Львове, когда во время авиашоу самолет врезался в толпу и разбился. В наше время они еще устраивают какие-то шоу. Само по себе слово отвратительное, не предвещающее ничего хорошего, — “шоу”. Мне кажется, что эти многочисленные авиакатастрофы следствие того, что нынешний режим денег выкачал всё, что советская власть оставила ему и на чём можно было зарабатывать, ресурс, при котором можно было само собой соблюдать безопасность, этот ресурс исчерпан. Жаль людей, а политики всё болтают.

30 июля, вторник. Утром достал из почтового ящика газету. “Труд” вышел с аншлагом на первой полосе. “Самолётопад. Что случилось с нашей авиацией?” А вот то и случилось!

9 августа, пятница. На Северном Кавказе сначала в районе Сочи, а позже и Новороссийска произошли ужасные катаклизмы: селевые потоки, обрушившиеся с гор, посмывали прибрежные поселки, разрушили пути железной дороги. Есть человеческие жертвы. Телевидение не переставая показывает работу стихии, разрушенные жилища, разбитые автомашины. Сообщение между Сочи, Новороссийском и Россией было на много часов прервано. В Москве на Курском вокзале открыли ряд касс, в которых принимали билеты у людей, которые в силу новых сложившихся условий теперь уже отказываются ехать и везти своих детей к морю. Все говорят о стихиях, о том, сколько лет таких неблагоприятных условий Кавказ не видел и т. п. Но все как-то помалкивают о том, что за последнее время мы почти ничего не вкладывали в благоустройство этих земель, в благоустройство курортной зоны. Почти прекратилось строительство подпорных дамб, на море не закладывают волнорезы, не готовят дамбы высоко в горах. Стыдоба. Теперь все удачно укрываются за стихийными бедствиями. Конечно, мы все понимаем, денег, чтобы хватило и на бюджет, и на дворцы для новой знати, и на миллиардные переводы капиталов за рубеж, не хватает. Лично я в первую очередь в случившемся виню строй, который не организовал, не предотвратил и теперь не помогает. Где она, новая Россия? Где она, лучшая жизнь? Для детей Черномырдина, играющего на гармошке, и Чубайса, играющего с тарифами? По телевизору показывают “умные” морды нашего интеллектуального правительства, то же выражение умеренного чванства на лицах. А как постарела эта бывшая славная интеллектуальная молодежь!

15 августа, четверг. В “Литгазете” очень любопытная статья Вячеслава Саватеева “Есть вещи поважнее свободы…”. Но это, так сказать, политический аспект статьи. “…думается, главная причина нынешнего “сумеречного” состояния литературы лежит на поверхности. Дело в том, что, как это ни неожиданно прозвучит, в культуре, в литературе, как и вообще в жизни человека, народа, есть вещи поважнее свободы. Когда разрушена страна, когда поколеблена почва под ногами, когда отброшены цели (пусть и призрачные, мифические), когда каждому и всем приходится думать о выживании в собственном смысле этого слова, когда, наконец, нет ни времени, ни средств позволить себе “немного лишнего”, а духовные ценности человека, его духовная жизнь, его культура, литература и т. п. в катастрофическом положении и легко попадают в категорию “лишнего”, свобода лишается своего абсолютного значения, животворящей силы, она в какой-то мере также становится лишней для большинства, игрушкой для меньшинства”. Это основная мысль статьи, но к ней ведут ещё и некоторые нити и рассуждения, кажущиеся мне чрезвычайно любопытными. Эту статью надо также использовать в своей лекции о современной литературе.

19 августа, понедельник. С дачи выехали почти в семь. Заметно, что темнеет раньше. Вокруг свежая и настороженная тишина. Сколько можно было бы сделать, останься здесь, в этой тишине.

На работе дочитывал этюды, какие-то дела, зарплата, подготовка к учебному году, разбор бумаг, необходимая рутина, которой поддерживается жизнь. Наши заочники, в предчувствии богемы, уже кутят, и по одному я лишаю их на сутки общежития. На выдумки они горазды; в воскресенье один парень пытался по дереву забраться на четвёртый этаж, охрана его ловила, и так проколобродили до трех часов ночи. Все живут воспоминанием о времени Николая Рубцова. Кто-то из благополучных, но по-настоящему не состоявшихся литераторов рассказал мне, как Рубцов в общежитии будто бы воровал на кухне молочные бутылки, чтобы, сдав их, опохмелиться. Если это и быль, я бы подобного никогда и ни о ком не вспомнил. Возвысились. “Матушка возьмёт ведро, молча принесёт воды”. Вот этим надо гордиться.

21 августа, среда. Две трагические новости. В Москве на улице Королёва взорвался жилой дом. Скорее всего, это бытовой газ, но я уже устал от вида разоренного человеческого жилища и от деталей теплого человеческого бытия, которые для контраста операторы телевидения старательно выносят на телеэкран. Вторая новость касается небезызвестного депутата Госдумы Владимира Головлева. В прошлом году прокуратура Челябинска обвиняла его в злоупотреблениях при приватизации. Головлев был главой областного Госимущества. Шел вопрос о лишении его депутатской неприкосновенности. Теперь его убили. Показали тело, лежащее на земле, с прикрывающей лицо простынкой. Мне он не нравился. Судьба его достала. Нехорошо в этом признаваться, но в душе возникает чувство удовлетворения, когда воры убивают воров. Если бы они перебили все друг друга! Я вспомнил, как в свое время рыжий демон Чубайс называл ленинградского Маневича и челябинского Головлева ударниками приватизации. Обоих уже нет, оба, полагаю, ушли из жизни невероятно богатыми. Какие роскошные гробы в обоих случаях были показаны по телевидению!

23 августа, пятница. С десяти и почти до семи шло собеседование. Пропустили два семинара прозы: у Михайлова и у Толкачова. За обоих, хотя оба мои ученика, я боюсь. В конце этих собеседований лица сливаются, все время опасаюсь сделать неверный выбор, хотя ощущаю и поступь судьбы, которая порой сама выбирает ребят. Ответы наших абитуриентов иногда очень точны, и их наблюдения для меня полезны. Вот, например, Олег Зоберт так определяет течение современной литературы. Самый верхний элитный слой — это Распутин, Астафьев, Вас. Белов в своих сегодняшних ипостасях, потом полукоммерческая литература: Сорокин, Пелевин, маргиналы. Коммерческая: Дашкова, Маринина, Серов. В этой градации меня поразило бестрепетное отнесение к полукоммерческой литературе Сорокина и Пелевина. А я еще что-то в них ищу, может быть, мне просто близка какая-то гадость и нездоровье, которые сидят в этих книгах? Интересен и другой ответ того же самого мальчика. “А кто же идет в авангарде?” — “А все тот же Распутин в новом своём качестве”. Здесь мальчик стал рассказывать мне о последних рассказах В. Г.

Станислав Юрьевич Куняев подарил мне третий том своих мемуаров “Поэзия. Судьба. Россия”. Первый том был обжигающий. На третьем с подзаголовком “Шляхта и мы” (я прочёл это в журнальном варианте) очень верная надпись мне “Дорогой Сергей — прими это продолжение жизни”. В России настоящий поэт — это еще и мудрец. Надпись очень точная, я сейчас в своих “Дневниках” занимаюсь тем же, продолжаю то, что уже закончилось, и ради этого продолжения живу. Надо обязательно найти еще одно подобное интересное дело.

24 августа, суббота. Проснулся часа в три ночи и долго читал “Дневники” Мих. Кузмина. В них есть какая-то притягивающая сила чужого быта и личной жизни. Особенно когда нет своей. Какая прелесть это свободное хождение в гости, питье чая, свободное музицирование, игра с детьми.

28 августа, среда. В институте появилось объявление (“Гувернер мужчина до 40 лет требуется мальчику 9 лет, со знанием английского языка, образование педагогическое. Выезд во Францию с сентября по май месяц. Оплата 1200 у. е. в месяц. Агентство “Сарк Ко”, дальше шел адрес, куда надо обращаться). В связи с этим я уже давно, наблюдая за происходящим, замечаю, как сильно изменились привычки и образ жизни богатых людей. Это заметно не только по нашему телевидению, с его скачками лошадей и показом садовых участков. Можно сказать и по востребованности высокообразованной прислуги, как в этом случае.

29 августа, четверг. По почте домой и на адрес института мне приходит довольно много книг. Это и бывшие студенты, и старые знакомые, и просто люди, иногда выпустившие за свой счет первую книгу. Это не просто поиски читателя, такого дефицитного в наше время, но и обращение ко мне, как к человеку авторитетному. Вот прочтет ректор, задумается, восхитится, как-нибудь отзовется, лучше, конечно, публично, и с этого начнется у писателя слава… Люди думают, что слава и репутация приходят старыми путями, как в XIX веке, но всё нынче происходит по-другому. Здесь интересно отметить и иное: по мере того как книга всё меньше ценится в массах, она становится всё престижней в индивидуальном сознании. Каждый политический, даже мелкий, деятель, каждый бизнесмен, обладающий деньгами, каждая мелкая актрисуля, случайно переспавшая с великим режиссером, считают своим долгом выпустить какую-нибудь книгу о себе.

31 августа, суббота. Начал читать книгу мемуаров, вернее, отрывков и заметок, Георгия Свиридова “Музыка как судьба”. Эту книгу собрал племянник после его смерти, даже боюсь что-либо пока об этом писать. Будто прикоснулся к огню.

1 сентября, воскресенье. Принялся читать вторую книгу. Это Игорь Р. Шафаревич “Трехтысячелетняя загадка. История еврейства из перспективы современной России…” Книга невероятно интересная, потому что вполне научная, а не бранчливая и не антисемитская, хотя в существование такого термина вообще я не очень верю. Существует всегда определенная расовая отчужденность коренного народа от других народов, но не более. Особенно в России. Но все это, инаковость в глазах коренного населения быстро проходит, любопытство сменяется привыканием. Инородцу в чужой стране надо вести себя особенно деликатно. Когда он начинает чваниться своим богатством, своим талантом, своим умом и даже своей интеллигентностью, это всегда вызывает некоторое смущение. На это обращают внимание и говорят. Вначале я от этой книжки отказывался, как бы предполагая её развязное содержание, свойственное некоторым нашим патриотическим органам. Пока начал с 16-й главы — “Еврейские таланты”. Название главы достаточно иронично. В ней академик рассматривает практически три фигуры: Эйнштейна, Фрейда и Маркса. Ну, возможно, ещё и Ландау. Последний в книге Шафаревича также не выступает как лицо вполне объективное к русским научным кадрам.

Основная мысль — о вторичности так называемого “еврейского таланта”. Маркс, по мнению автора, стал писать свою победительную теорию лишь как обоснование своей же революционной и журналистской деятельности. Впрочем, как утверждает Шафаревич, Марксова теория наткнулась, как ледокол на торосы, на сегодняшний день. Маркс просто продемонстрировал свою национальную, врождённую революционность, а потом превратил её в теорию. Шафаревич также указывает на необходимость для “еврейского таланта” обязательно подпитываться на чужой почве, они мастера ассимилировать и превращать в “своё” даже и иногда не им принадлежащее. Среди математиков, соавторов Эйнштейна, был знаменитый французский физик и математик Пуанкаре, но основную формулу теории Эйнштейна вывел какой-то другой математик, с которым Эйнштейн находился в активной и упорной научной переписке. Вот цитата с 328-й стр.:

“…евреи как народ оказались лишенными творческого начала. Ещё в древней Иудее вся культурная деятельность была почти полностью подавлена единой целью: созданием этноцентрической религии, и позже вряд ли кто-либо может указать хоть какой-нибудь продукт именно еврейской культуры”. Ну, конечно, — тьма знаменитых скрипачей, но ни один из 30 великих скрипачей мира не живет в Израиле. Великое множество самых знаменитых и признаваемых во всем мире еврейских кинорежиссеров, но отсутствуют и еврейская кинематография, и еврейский театр, и даже знаменитый симфонический оркестр, который мог бы быть составлен из выходцев из российских оркестров.

Шафаревич, в отличие от Солженицына, который тоже совсем недавно издал книгу на сходную тему, — учёный, учёный очень крупный, и как учёный он тщательно проверяет свои данные, фильтрует их и в “кухню” запускает далеко не всё, что знает. В этом смысле очень любопытна его критика одной из последних статей В. В. Кожинова, в которой тот пользуется даже собственными, весьма фантастическими, догадками.

Шафаревич пишет о том, как на места вытесненных дворян и других образованных классов из местечек и сельских районов перемещалось еврейство, он ссылается при этом на знаменитую книгу Ю. Ларина (Лурье). Фамилия знакома еще и по очень молодой жене Бухарина Лариной, которая в самом начале перестройки издала свои мемуары. В её книге говорится, что до революции в маленьких городах и местечках России жило 2200 тысяч евреев, а сейчас (т. е. в 1926 г.) их там осталось только 800 тысяч. Жилищное строительство в 26-м году не велось, значит: столичную жилплощадь занимали эти переселенцы. Вспоминается Булгаков с его квартирным вопросом. Еще один вывод Шафаревича: еврейская талантливость выражается в их социальной роли.

Прочел я вечерком эту главу и тут же решил, что всех бедолаг-студентов независимо от того, русские они или евреи — а, пожалуй, большинство из них всё же русские, — которых я весною исключил за неуспеваемость, я опять приму в институт на месяц, дам последний шанс получить образование. Ни тетушка, ни мамаша их ведь не водили в музыкальные школы, не снабжали их репетиторами…

Во время праздника Дня города — это значит или сегодня, или вчера — у нас на Университете, возле метро, убили двадцатилетнего парня. Это молодежь возвращалась с каких-то гуляний, с площадки возле Университета, и около метро встретились две группы: скинхеды и байкеры. Надо сказать, что байкеры (их еще называют рокерами), мотоциклисты, — приверженцы евро-американской культуры: тяжелые мотоциклы, привычные шлягеры, ровные дороги, культ брутальности… На этот раз байкеров было много больше, человек 60–70. Скинхедов, как показало телевидение, человек 20. И вот с криками в защиту своей, так любимой ими, американской культуры, одетые в кожаную броню байкеры накинулись на скинхедов. Скинхеды — это всегда бритоголовые мальчишки, это совсем другой социальный уровень, когда нельзя купить дорогого мотоцикла, который подчас стоит дороже машины. Возникла потасовка, драка, убили пацана… Собственно, драка в России — вещь привычная, но здесь в глаза бросается не только разница социальных этажей, но и ясное отличие идеологий. Скинхеды-то, конечно, все русские, их и называет пресса “националами”. А почему “националы”, если русский человек просто хочет назвать себя русским? Байкеры, наверное, тоже русские, но какого-то другого духовного замеса. И это, конечно, еще не гражданская война, но я уже ощущаю ее запах. Белые и красные, белые и черные. Здесь цвета не обозначают национальность, если обозначают цвет кожи, то только цвет кожаной куртки.

13 сентября, пятница. Не могу обойти несколько последних телевизионных новостей. Похитили вице-президента “Лукойла”, прямо возле собственного подмосковного дома, пересадили в машину и куда-то увезли. “Лукойл”, не надеясь на власть, обещает чуть ли не 30 миллионов рублей за какие-нибудь сведения о похитителях и своем коллеге. Все эти новости воспринимаются в народе неоднозначно. С одной стороны, человека жалко, с другой — все богатые для народа такие же воры и бандиты, как их похитители. Похищают, убивают, преследуют исключительно из-за денег. Из любви и ревности в наше время уже не убивают. Так вот, есть надежда, что те, которые убивают и которых убивают, переколотят друг друга.

Другая новость связана с чеченскими боевиками, находящимися в Панкисском ущелье, в Грузии. Ситуация известная, с одной стороны — грузинская недоброжелательность к России и боязнь бессильной власти Шеварднадзе чеченцев, с другой — стремление показать себя государством. Все говорят о войне, которая, конечно, не произойдёт. Путин сделал заявление о том, что Россия предпримет “адекватные меры”. Я представлю себе: война с Грузией и, как в таких случаях положено, высылка и интернирование всех этнических грузин. Во время Второй мировой войны именно так поступили американцы по отношению ко всем этническим японцам, проживавшим в Америке. А что мы тогда будем делать с Кахи Бендукидзе?

15 сентября, воскресенье. Судят Э. Лимонова. Суд и причина суда ничтожны. Об этом очень хорошо и едко сказал в “Намедни” Парфенов. Нашли главного террориста и взрывника! Лимонов со своими ребятами готовился к вылазке в Казахстан: менять там режим. Показали четыре грязных автомата, которые, вроде бы по совету Лимонова, его ребята в Саратове купили. Показали маленькую Настю Лысогор, мою бывшую студентку, не забыв упомянуть, что разница между девочкой-панком и Лимоновым в 40 лет. Лимонов с какой-то нелепой и жалкой молодежной эспаньолкой.

В этот же день показали митинги антиглобалистов в Москве. Молодые люди, хорошие чистые лица, они хотят жить в обществе, где человек человеку друг и брат. Кто-то из ребят вспомнил о кодексе строителя коммунизма. Выступали ребята под красными знаменами с черными серпом и молотом, заключёнными в центре в круг. По масштабу этого выступления всё это невероятно. Какие же силы зреют и возникают под корочкой внешнего искусственного благоденствия. Но эти выступления — не лучший фон для судилища над Лимоновым.

17 сентября, вторник. Я очень рад, что мне удалось передать мою рубрику в “Труде” B. C. Это справедливо и для газеты лучше, потому что я всё пишу с налета, часто только заглянув в телевизор, а В. С. его смотрит весь день, любит и знает. Но теперь она в больнице, и мне приходится делать “мнение” за нее.

Для “Труда”:

“После непрекращающихся терактов в Грозном, после похищения вице-президента “Лукойла”, знавшего военные секреты, после всех крушений самолетов и взрывов на базарах, скандалов с выборами, обвинений в воровстве и мздоимстве, по поводу которых, не уставая, гудит телевизор и газетная пресса, судят главного виновного — всемирно известного писателя Лимонова. Судят, как всем понятно, “за намерения”, за какие-то мальчишеские фантазии, за мальчишескую страсть к старому оружию, а по сути — за жёсткие и справедливые слова, которые он говорит в своих книгах о режиме. Почти то же самое говорил обо всей этой дурной ситуации в своих “Намедни” Леонид Парфёнов. Он сказал также, что по этому поводу трусливо молчат наши писатели. Это же не измученный матом Сорокин! Но не молчат, естественно, коллеги Лимонова, молодые нацболы. В день оглашения обвинительного приговора их лидеру, которого несмелые власти судят подальше от Москвы, от прессы и общественности, в провинциальном Саратове, эта бесстрашная молодежь выстроила пикет на пустыре между Литературным институтом и Некрасовской библиотекой на Большой Бронной. Как раз напротив здания ГУИНа — главного управления исправительных наказаний. В руках у молодежи были красные флаги с серпом и молотом и лозунг “Свободам полный кирдык!” Что означает по огласовке тюркское слово “кирдык”, можно догадаться. Но это как бы мирный филологический отпор. Накануне с такими же флагами на Триумфальной площади было 600 человек такой же левой молодежи, 90 человек из них арестовали. И ничего эти ребята особенного не желают. Не хотят жизни при капитализме и уверяют, что, вопреки утверждению старших, “свобода”, “равенство” и “братство” — это хорошо, а “плохо” — это повышение цен и чубайтизация всей страны. Молодёжь определенно не хочет идти вместе”.

19 сентября, четверг. После вчерашнего давления сегодня первый раз в жизни себя поберег и на работу не пошел. Весь день читал, вернее, дочитал Шафаревича. Прекрасных и тщательно проверенных подробностей у него масса, но многое я если и не знаю, то чувствую, т. е. в выводах у меня нет ничего нового. Сделал довольно много пометок, и все потом разнесу по карточкам. Наибольшее впечатление на меня произвело одно простенькое рассуждение, когда Шафаревич начинает со стихов Гейне, а заканчивает разбором генезиса, который лежит в основании фашизма, стр. 208–209.

“Немцам внушалось, что они стадо ослов (перед этим Шафаревич приводит цитату из Гейне, где немец сравнивается с ослом. — С. Е.), опасное для соседей, так как по своей тупости способны растоптать нормальных людей. И это выплескивалось на талантливейший из западноевропейских народов, воинственный и сильный духом народ, гордый вплоть до самовозвеличивания. Ясно теперь, и без труда можно было предвидеть еще тогда, что эта линия поведения могла иметь лишь два исхода: либо немцам окончательно сломают хребет, либо их толкнут на отчаянную, безумную попытку сопротивления. Второй исход и реализовался, и это был, мне кажется, хотя и не единственный, но один из существенных факторов, породивших германский национал-социализм.

На эти чувства налагались непрерывные финансовые скандалы, опять с перевесом еврейских фамилий” (стр. 208).

Произвели также впечатление выписки, которые академик сделал из “художественно-документальных произведений”, написанных еврейскими авторами после войны. Здесь преобладает удивительная, какая-то нечеловеческая мстительность. Это другой мир, другая психология и другое воспитание. Как это все не похоже на русскую, да и просто европейскую психологию. Шафаревич цитирует один из самиздатовских журналов, в котором публиковался перевод некого документального повествования:

“В одном из них за № 15 (июль — сентябрь 1977 г.) приведена часть перевода (начало в № 9—13) произведения М. Элниса “Закаленные яростью”. Там рассказывается о созданной в 1945 г. в Западной Европе еврейской организации ДИН, имевшей целью месть немцам за преступления против евреев. Организация имела своих людей в военной администрации всех оккупирующих держав, снабжавших ДИН информацией, подложными документами и военной формой. Первая акция была направлена против тайной организации немецких подростков, припрятавших в лесу оружие, собиравшихся по ночам в лесу со знаменем у костра. 140 подростков были перебиты автоматами и гранатами. “…За что? Об этом надо спрашивать кого-то другого” (стр. 218).

Наконец, очень подробно и по-своему доказательно Шафаревич объяснил всё, что было связано с гибелью Еврейского антифашистского комитета. Я сам долго над всем этим размышлял, и та информация, которая все время шла в перестроечных средствах массовой информации, как-то не корреспондировалась с временем, которое я застал, и с тенденцией жизни. Здесь действительно было какое-то, как доказывает Шафаревич, противостояние почувствовавшего интернациональную силу ЕАК и государства. Но я повторяю вслед за автором:

“Власть, только что выигравшая страшную войну, чувствовала себя всесильной и не могла уступить. Но по всем ее действиям видно, с каким трудом (или страхом?) она шла на конфронтацию” (стр. 238).

Здесь все было по-другому, нежели раньше, при “обыкновенном” советском терроре. Шафаревич довольно развернуто всё это показывает, так же как показывает и “вину” этого ЕАК перед властью. Ребята стали играть по законам, по каким привыкла играть власть. И ещё новая мысль — власть как бы стеснялась или боялась бить по своим, потому что многие годы синонимом слову “еврей” было слово “коммунист”. М. Алигер: “Мы много плачем, слишком много стонем, / Но наш народ, огонь прошедший, чист, / Недаром слово “жид” всегда синоним / С святым, великим словом “коммунист”.

“Михоэлс, по-видимому, был убит агентами МГБ, причем официально его объявили жертвой транспортной аварии. Уже более 20 лет политическое устранение в СССР такой декорацией не обставлялось. Выяснилось, что Председателя Коминтерна Зиновьева или Председателя Совнаркома — наследника Ленина — Рыкова можно попросту расстрелять. А поступить так с актером Михоэлсом слишком опасно. Казалось бы, по поводу Михоэлса Сталин мог повторить свой вопрос: “А сколько дивизий у римского папы?” Но в какой-то другой иерархии Михоэлс оказался опаснее и весомее Рыкова” (стр. 239).

Но хватит об этом, мне самому уже эта тема надоела. Если бы не телевизор…

Утром я, конечно, полез в почтовый ящик, достал “Труд”, и, конечно, эта очень смелая редакция народной газеты не напечатала всей второй половины моего высказывания.

20 сентября, пятница. В Думе фракция “Вся Россия” вместе с СПС — Немцов и Хакамада — продавили мораторий на проведение общероссийских референдумов сроком на год и 4 месяца. Дело в том, что инициативная группа в Думе, состоящая из коммунистов, подготовила четыре вопроса к этому референдуму. То, что коммунисты собрали бы 2 миллиона голосов, необходимых для того, чтобы референдум состоялся, не вызывает сомнения. Вопросы довольно жёсткие. “Недра — собственность государства”. А это 72 миллиарда долларов, уходящих сейчас в руки новых “собственников”. “Зарплата при любой форме трудоустройства — не ниже прожиточного уровня”. Кстати, здесь же Зюганов объявил и этот самый прожиточный уровень: в провинции 1800 рублей, в Москве — 4000. Кажется, здесь ещё и вопрос о земле, и что-то четвёртое.

Вечером по НТВ состоялась передача “Свобода слова”. Зюганов, круглолицый Володин, представляющий “Единую Россию”, Хакамада — Союз правых сил, Юшенков, представляющий либералов, которые на этот раз объединились, и довольно принципиально, с коммунистами. Референдум — это один из главнейших инструментов волеизъявления! В передаче принимал также участие и демократ первой волны Юрий Афанасьев. Мне кажется, что Юрия Афанасьева, придумавшего в свое время понятие “агрессивное большинство”, пригласили в передачу для поддержки молодых, уже давно сделавших понятие парламентской демократии и сам парламентаризм средством наживы, а он взял и их не поддержал. Это совсем не означало, что он за коммунистов. Всё это надо было видеть, чтобы понять, как вёлся этот спор и к каким подтасовкам прибегали Хакамада и Володин. В конце передачи, как всегда, был выслушан “глас народа”. На этот раз взяли молодых, и эти молодые практически единогласно закопали либералов. Если бы эту передачу посмотрело всё население России, она бы могла иметь революционное значение.

27 сентября, пятница. Вчера вышла “Литературка” с большой подборкой по поводу всё того же памятника Дзержинскому. Категоричней всех высказались Марк Розовский и Илья Глазунов. Последний справедливо заметил, что надо бы восстановить памятник Александру Третьему, стоявший у храма Христа Спасителя, и памятник Александру Второму в Кремле. Вспомнил Глазунов и о фонтане, стоявшем на площади. Я тоже помню этот фонтан, он теперь на Ленинском проспекте у здания Академии наук. Замыкает всю подборку мое выступление. Я его наговорил по телефону с ходу и, как всегда, слишком горячо.

“Вообще, ни одного памятника я никогда бы не снимал. Потом у человека, в зависимости от его убеждений, понимания истории, идеологии, всегда будет возможность показать сыну и сказать: “Вот стоит великий человек” или “Вот стоит человек, на которого нужно плюнуть”. Это всегда поразительно действует, оживляет наш город.

Второе. Сейчас на фоне того удивительного разбоя и бандитизма, царящих в стране, напоминание о человеке, который что-то мог сделать, уже очень много значит. При виде Дзержинского власть задумается над тем, каким образом у неё хватают представителя крупнейшей нефтяной компании и спокойно увозят в неизвестном направлении. Думаю, Дзержинский навёл бы порядок в Москве в течение двух недель”.

Кстати, об этом самом порядке. Появилось известие, что этого самого вице-президента “Лукойла” Сергея Кукуру освободили. Вроде бы он просто оказался перед воротами своего загородного, во Внукове, дома, возле которого его похитили. Перед этим “Лукойл” обещал 1 миллион долларов за какие-либо достоверные известия о своем вице-президенте. Также возникли сведения, что на телефон компании вышли похитители или те, кто себя таковыми называет, и попросили выкуп — три миллиона долларов и три миллиона евро. Тем не менее Кукура оказался у своих ворот безо всякого выкупа. Перед этим телевидение опять, наверное, наврало, что месячная зарплата Кукуры достигала одного или двух с лишним миллионов долларов и что личное состояние этого чиновника очень велико. По сведениям от похищенного, его держали в деревенском доме с мешком на голове. Кто же его похитил и кто освободил? Его ли собственные товарищи, или товарищи пришлые, или сами похитители?

В связи с этим Володя Харлов рассказал мне историю, которую поведала ему его клиентка. У нее похитили дорогую, просто драгоценную машину с различными наворотами и с очень высокой степенью защиты: много разных противоугонных устройств и чуть ли не космический пеленг. Дама вызвала милицию, составили протокол, целую неделю искали. Потом похитители позвонили ей по домашнему телефону и предложили ей выкупить машину. Дама, естественно, согласилась на выкуп. Каково же было её удивление, когда в виде “посредника” к ней явился всё тот же участковый уполномоченный, который ещё неделю назад старательно составлял протокол о хищении этой дорогой машины.

29 сентября, воскресенье. Вернулся довольно рано и бессмысленно провел время при телевизоре. Всё то же: выборы в Красноярске, русские националисты, пожар в подмосковных торфяниках, решение мэра восстановить памятник. И ещё: все сегодня взялись за русскую державную партию, во главе которой стоит Боря Миронов. По телевизору передали его речь на учредительном съезде, тем самым навербовав в партию новых сторонников. Основная мысль бывшего министра печати такова: везде засилье евреев. Он облёк её в такую словесную конструкцию: “я не буду говорить вам о засилье евреев…” Но в его конструкции прозвучало слово “жид”. Это-то, как слово сакральное, и вызвало основной протест.

7 октября, понедельник. Получил огромное интервью (газета напечатала лишь первую часть), которое А. Проханов взял в Лондоне у Березовского, имеют значение, конечно, и те несколько фраз, в которых Проханов описывает дворец, где живет бывший член-корреспондент РАН, и остров. Тем не менее отношение Саши Проханова к интервьюируемому, которого он в своей газете много раз гнобил, самое почтительное. Это особое свойство русского писателя, как бы укрощающего свой воинствующий дух при запахе больших денег. Березовский в этом интервью предстаёт почти как некий праведник. Оно так и бывает, когда человек начинает оперировать чисто результативными понятиями. И хотя он один раз говорит, что в начале перестройки занимался тем бизнесом, который называется спекуляцией, — я думаю, что эта акция хорошо оплачивалась, — в его высказываниях виден некий поворот к компартии, в частности к Зюганову, который в наше время не самый главный враг, ведь он просит нечто социальное и нечто для всех необходимое. Главный враг теперь — это власть спецслужб, которые отстреливают всех. Насколько прав в этих своих высказываниях Березовский, не знаю. Спецслужбы в любом государстве имеют огромное значение, в разных государствах они работают в различных декорациях.

Страна сейчас отмечает с большой, но производящей видимость скромной, помпой пятидесятилетие со дня рождения президента. Телевизор не может утерпеть, чтобы не сделать различного рода намёки. Вчера рассказывал о жизненном пути Путина Млечин, из его рассказа стало ясно, что явление Владимира Путина на Олимпе внешне довольно случайно. Правда, божественные силы живут по своим законам — по телевидению в благодарном хоре показали и нового губернатора Красноярска Хлопонина. В деле Хлопонина, которого президент на один день назначил исполняющим обязанности губернатора, т. е. дал ему административный ресурс, в этом деле многое для меня неприемлемо. Мне кажется, что в эти дни пора отмечать день крушения всех демократических надежд России. Я отчетливо представляю, что в своё время с таких же маленьких, казалось бы, фактов началась узурпация и присвоение власти в сталинскую эпоху.

9 октября, среда. Утром взял “Литгазету”. По почерку сразу определил Виктора Широкого, так виртуозно, только перелистав книгу, может писать лишь он.

“Сергей Есин. На рубеже веков. Дневник ректора. М.: ОЛМА — ПРЕСС, 2002. — 636 с: илл. — (Эпохи и судьбы).

“Чуть ли не важнейшее книжное событие — наконец-то вышли “Дневники” Сергея Есина, ранее напечатанные в периодике фрагментами, выборочно, многократно отрецензированные и цитируемые. Три года жизни известного писателя, драматурга, публициста, ректора Литинститута и — в немалой степени — Читателя, Гражданина являют некий “бульонный кубик” Времени, концентрированно сообщая собеседнику-читателю правду об обществе и себе. Настоятельная потребность высказаться вызвала к жизни книгу, которая стала нравственным камертоном эпохи”.

Вечером, под дождём, пошёл в Думу. Я определённо раб своего слова — обещал быть на “Парламентском часе”, посвящённом теме семьи. Хотел было, чтобы наш шофер Паша подвёз меня, но Паша, оказывается, в силу того что я обещал ему поехать домой своим ходом, оказался уже зарезервированным родителями для перевозки картошки. О времена, о производственные нравы!

Улица Горького, как всегда, безмятежна и невероятно богата. Она уже отделилась от Москвы, от провинции, естественно — от нашего московского народа, она где-то парит… Тем не менее почему-то как своё личное достижение считаю почти до конца разобранное здание большого “Националя”. Какое это счастье, что хоть раз был соблюден эстетический закон! И что же думали раньше, 30 лет тому назад, когда воздвигли это безобразие?

На самом “Парламентском часе” были поставлены совершенно безумные вопросы — о разводах, разводах “по-московски”. В президиуме сидел некий депутат, у которого пять человек детей, и он очень гордится этим, да и все мы гордимся, — но мне всё время хотелось спросить о его заработках, о его дополнительных заработках, о том, кем он был при советской власти, и проч. и проч. Мне хотелось знать экономику его семьи. В президиуме сидел также Жириновский, который нёс всякие экстравагантности. Я наконец- то сделал его внутренний портрет: у него прекрасно работающая референтура, которая по каждому случаю снабжает его кучей сведений, и он, в соответствии с заказом, эти сведения выплёскивает. Перед началом ходил какой-то администратор и раздавал плакаты с надписью “ЛДПР” и дешёвые майки с той же надписью. Жириновский уверял, что семья и брак — пережитки, что все должны быть свободны, что 70 лет советской власти закабалили женщину; уверял также и в том, что 70 этих лет дали женщинам такие немыслимые права, с которыми они не справились, говорил, что молодые браки — только сексуальное начало, и проч. и проч. Я, пожалуй, единственный, кто конкретно говорил об экономической базе семьи, что всё остальное ложится на эту экономическую базу. Вспомнил также о том, что, когда Ульяновы после смерти отца переехали в Казань, мать первым делом купила “горелку Бауэра” — большую, дающую много света лампу, висящую над столом. За круглым столом хорошо делать уроки. Вот из такого “досуга” семьи и рождаются навыки.

Приводилась интересная статистика, что неудачные семьи возникают, как правило, у тех молодых людей, у которых собственная семья была разрушена, т. е. мать и отец были в разводе, или не было устоявшегося спокойного быта. Мне это показалось интересным. Жириновский связывает низкую рождаемость с уровнем культуры, что, конечно, имеет некоторое отношение к правде; он также говорил о том, что детей должно быть меньше, что мир не может прокормить всех, что даже пропаганда на Западе однополой любви — стремление как-то уйти от деторождения. В конце передачи ведущий почему-то поднял меня ещё раз, и тут, как иногда бывает, меня “понесло”, здесь уже не было готовых тезисов. Я сказал: то, что мы обсуждаем — полная чушь, как можно ставить семью под сомнение, когда всем лучшим, что у нас есть, мы обязаны нашим семьям. Я возражал также против этого всеобщего стремления что-то сделать “по кусочкам”, при помощи “кусочного” финансирования и “кусочного” законодательства: то прописать в законе, это прописать, там добавить, тут дать. Я сказал, что мне жаль наше правительство, потому что я отчётливо понимаю: ему негде взять. Если в стране 72 млрд долларов — так оценивается добыча естественных богатств — принадлежат двум десяткам человек и эти миллиарды настойчиво уходят за границу, где же здесь чего-то возьмешь?..

Пришел домой, съел пельмени, и опять Дума на экране телевидения. Там опытнейшие львицы Татьяна Толстая и Дуня Смирнова, тряся кудрями, догола, до нравственного позора раздевают вице-спикера Госдумы Любовь Константиновну Слиску. Телевидение охотно демонстрирует лишь хитрость и изворотливость нашего вице-спикера. Хороши были два эпизода, когда эта женщина рассказывала о своём отце-коммунисте и деде, председателе колхоза, и думала, что по-человечески все, и в том числе эти две культурные и элегантные дамы, поймут это двойственное её положение, и был ещё замечательный эпизод, когда к ней, только что избранной вице-спикером, по её словам, выстроилась целая очередь из разных мужиков на должность советников и помощников. Хорошо ещё вице-спикер поддакивала, когда рассказывали, как приходилось стоять в ГУМе за женскими сапогами. Все до редкости вульгарно и жалко, но как хочется поговорить по телевизору. Какова власть, каковы наши распорядители жизни…

10 октября, четверг. Во вчерашнем “Труде” на первой странице маленькая заметочка “Жизнь дорожает”. “Среднестатистический прожиточный минимум москвича вырос до 2642 рублей 63 копеек на одного человека.

Чтобы не умереть с голода, москвичу трудоспособного возраста требуется иметь не менее 2937 руб. 71 коп. в месяц, ребенку — 2576 руб. 22 коп., а пенсионеру — 1959 руб. 74 коп.”.

Поездка на корабле. Из записной книжки. Всё на этот раз еще более необычно, но поймался я на фамилию “Касатонов”. Это тот самый знаменитый начальник Черноморского флота, который в своё время противостоял Ельцину и всей московской демократической тусовке. Он пытался спасти флот, пытался спасти Крым, но отстоял лишь Севастополь.

Организатором всего мероприятия был президент Российского союза судовладельцев Романовский Михаил Александрович. Во время его доклада стало ясно — сколько и чего наш российский торговый флот потерял. Флота стало в пять раз меньше. Сейчас законы не позволяют развивать морской бизнес — за последнее время было построено 186 судов за границей, практически исчез пассажирский флот, единственное, что удалось сохранить и укоренить — учебные заведения. Трагедия в том, что одна тонна груза, переработанная в чужом порту, стоит 30 долларов. А своих причалов нет. Но это всё потом.

А сначала еще одно буржуазное чудо: всё заседание Клуба происходило на маленьком, точно таком, какие ходят по Москве-реке, пароходике. Но он точно такой лишь снаружи, внутри это что-то похожее на деревянную шкатулку, сделанную рукой мастера: резные стены, хрустальные люстры. В салоне внизу топится березовыми дровами настоящий камин. Во время второй половины заседания в верхнем салоне накормили так, как я давно не ел. С чувством некоего восторга попробовал даже икру, черную, расположенную не декоративно, по счету, на каком-нибудь вареном яичке, а в миске. Рядом с ней была и красная. А напитков не пью, да и все, практически, не пили. Об остальной еде не говорю, потому что она под стать закуске.

Возможно, какие-то данные о Касатонове, который произвёл на меня огромное впечатление, я приведу чуть ниже, но сейчас, чтобы не забыть, быстро рассказываю о Поливанове Владимире Павловиче. Здоровенный высокий мужик — председатель совета директоров консорциума “Золотой мост”, доктор геолого-минералогических наук, и когда после первого перерыва мы входили в зал, где было попрохладнее, вдруг я краем уха услышал реплику о Госкомимуществе. Потом возник какой-то интересный эпизод, я прислушался и сразу понял, что это тот самый знаменитый Поливанов, который 70 дней управлял Госкомимуществом, которого потом сняли, потому что он не мог обслужить Ельцина, его семью, его камарилью. Сразу разговорились. Я сказал, что мы следим за его судьбой. Он сказал, что его, практически, сняли под нажимом американского посольства и экономического форума в Давосе, из США для этого прилетали даже специальные гонцы. Не помню деталей, но рассказывал об исчезновении чуть ли не сотен тонн золота при участии некоторых запятнавшихся приватизацией, про то, что некоторые американцы явно руководили операциями в Госкомимуществе и при этом каждый выбирал лакомые куски для приватизации и захвата. Это не мои мемуары, но просто ставлю веху для того, чтобы знали, где посмотреть и кого допросить. У этого человека удивительный кладезь подробностей. Разговор с Ельциным, перед его снятием, разговор с Чубайсом… Я упорно уговаривал его написать мемуары.

15 октября, вторник. Вечером ездил на Таганку, в театр “Народной драмы”. Руководит театром Михаил Щепенко, который год или два назад получил премию мэрии Москвы за спектакль “Царь Федор”. Это подчеркнуто русский национальный театр. Сегодня у них была премьера спектакля, сделанного по повести Ивана Шмелёва “На поле Куликовом”. Спектакль неплохой, даже отличный, но наибольшее впечатление произвел на меня сам текст. За кулисами много икон и детей. Тьма икон в кабинете руководителя. Пока взрослые на сцене, малышня крутится в гримуборной.

17 октября, четверг. Ездил по кольцу в метро и дочитывал роман Вениамина Додина. Не без большой неприязни к своим соотечественникам написан этот роман. Одна из главных его мыслей — это вина, в первую очередь, евреев во всех несчастных коллизиях последнего века. В частности, он цитирует некоего еврейского публициста Хуго Бергмана. Даже не знаю, придуманная ли эта фамилия, и тогда это скорее наблюдение самого Вениамина Додина, или всё же цитата подлинная. Она мне интересна тем, что ситуация очень напоминает нашу сегодняшнюю. Ситуация евреев и немцев в первой половине XX века в Германии.

“Не будучи составной частью германской культуры, мы — евреи — просто-напросто присвоили себе результаты немецкого культурного прогресса. Потому наиболее активными антисемитами у нас в Германии становятся не только и не столько оголтелые фанатики-расисты, но и серьезные, добропорядочные немцы, прежде хорошо относившиеся к евреям. Они — люди консервативные — чтят свое прошлое. И противятся тому, чтобы евреи присвоили себе плоды этого прогресса. Все это “лишает сна” не одних немцев-юдофобов, но даже многих образованных евреев — участников “культурного штурма…”

Дальше я продолжу цитировать роман, в частности тот же абзац, где помещено предыдущее высказывание. “…Позднее сионист Морис Гольдштейн еще раз напоминает своим соплеменникам, что стремительно нарастающие темпы захвата ими контроля над культурной жизнью Берлина и самой Германии — над прессой, театром, музыкальным миром немцев — означают, по существу, самозванную узурпацию контроля над духовной жизнью нации, которая никогда на это не давала евреям мандата. “Естественно, — пишет Гольдштейн, — такая ситуация для нас смертельно опасна. Ведь литература и искусство великого народа — неотъемлемая часть и сокровеннейшее выражение чувства родины, нации и трепетно чтимых исторических традиций! Святыня! И однажды он прucmynum к ее защите”.

18 октября, пятница. В Москве на Новом Арбате выстрелом из пистолета убили губернатора Магаданской области Валентина Цветкова. Заказное убийство. Кажется, он боролся с незаконной продажей золота и рыбы. И если бы это было случайное убийство! Такое ощущение, что, если бы этих постоянных убийств не было, телевидению не о чем было и говорить. Фоном этого убийства может послужить только что изданная в Олма-Пресс книга генерального прокурора Устинова. До губернаторов достали, надо ожидать движение выше.

21 октября, понедельник. Во вчерашнем взрыве около “Макдоналдса” нашли вроде бы чеченский след. Это, видимо с телевизора, рассказал Володя Харлов, с которым мы последнее время часто видимся из-за магазина. Оказывается, директор всей сети “Макдоналдс” в Москве — некий г-н Хасбулатов, не знаю, родственник ли он нашего бывшего спикера или нет. Будто бы чеченцы сочли, что г-н X. плохо помогает своей диаспоре и братьям-мусульманам, и так поставили машину со взрывчаткой, чтобы, дескать, никого не убить, людей не тронуть, а только попугать. Как бы то ни было, но всё это заставляет задуматься над национальным вопросом в России. Путин, когда был в нашем институте, говорил об огромных деньгах, которые ежемесячно уходят в Азербайджан. Совсем недавно говорили об огромных деньгах, которые уходят из Москвы в Грузию. Практически, на эти деньги и живет Тбилиси. Останутся ли ещё деньги нам, русским? И чем, в конечном итоге, будем руководить мы, или нами всегда будут руководить Сталин, Каганович, Микоян, Берия, Алиев или Дымшиц?

23 октября, среда. К половине четвёртого поехал на традиционную встречу с Лужковым. В основном это театр, знаменитые актеры и та творческая интеллигенция, которая представляет лицедейство; я, еще несколько человек из области музыки — это, скорее, необходимый довесок, также это как бы дань нашей осведомлённости как членов комиссии по премиям Москвы.

Мэр каждый раз удивляет, потому что почти всегда готово новое здание, на этот раз это вновь построенный филиал Большого театра. Здание расположено рядом с бывшим Центральным Детским театром, т. е. рядом с бывшей частной оперой Мамонтова. Чего это я вспомнил царское время? Да, время действительно меняется, и сразу понимаешь, что такие дома, такие интерьеры строили только тогда, в советское время еще экономили на бесплатном жилищном строительстве. Фантастическое здание, с огромными массивами красного гранита на входе, чудесными большими вестибюлями и фойе. Сам зал не очень большой, и, конечно, перенести сюда все спектакли Большого театра, когда его закроют на реставрацию, будет невозможно. Это лишь знаковый роскошный театр, и сам его недемократический интерьер диктует и будущую цену билетов, и будущую публику. Прощай, галерка, крики “Браво!” с последнего, пятого, яруса и бросание к ногам Плисецкой или Павловой огромных букетов… В этом зале нужны жемчуга. Сел и стал озираться. Совершенно замечательный потолок. Мне сначала показалось, что это — целиком Л. Бакст, тем более что только что Олег Кривцун подарил мне глянцевый журнал со своей статьей о нарциссизме, где есть роскошные репродукции Бакста. Костюмы Нижинского, костюмы Корсавиной — мне показалось, что всё это я увидел на потолке. Но, приглядевшись, обнаружил над порталом большую, хорошо видимую надпись — “З. Церетели”. Дополнительный осмотр показал, что это скорее мотивы, но мотивы не только Бакста, а и смелое расположение фигур, как у М. Шагала на куполе “Гранд Опера”.

В фойе куча знакомых, половину узнаю, половину нет.

Внизу встретил также Валеру Беляковича, Сережу Яшина с его грандиозной женой Кочелаевой, мелькнула чрезвычайно активная Вера Максимова; в качестве собственного эксперимента поговорил с Ширвиндтом, напомнив наши отношения вокруг “Имитатора”. Я сказал, что у меня есть текст для его спектакля “Монолог”, и имел в виду свой огромный текст о еде. Ширвиндт сразу спросил: а есть ли там смешное? Да, есть, есть, — наобум ответил я. Необходимо отметить, что Ширвиндт был немыслимо надменен.

Инна Люциановна всласть общалась со своей подружкой Максаковой, потом с некоторыми другими актёрками, со всеми перецеловалась, я её представлял своим знакомым. Потом она сказала мне, что сядет с кем-то из великих актеров или режиссеров, чтобы попасть в луч телевизионной камеры. Так и получилось — она села вместе с Любимовым, как раз у меня за спиной, и попала благополучно в камеру, сам ночью видел. Любимов во время докладов и выступлений отпускал ядовитые реплики, всё ему “западло”. Потом, во время выступления Хазанова, Виталий Вульф с места его поправил относительно должности Поликарпова, а я довольно громко сказал, что Хазанов перепутал Поликарпова с Поскребышевым, секретарем Сталина. Юрий Петрович, как опытный актер, умеющий работать с суфлером, сразу всё это озвучил на целый зал… Как я люблю безобразие!

Теперь иду по своей записной книжке, где у меня помечены и выступления, и собственные ремарки. “Салатового цвета зал, прекрасные кресла, салатный занавес, весь в каких-то цветочках с красными сердечками. Пригляделся поближе — оказалось, это всё гербы, похожие и на цыплят табака, и на каких-то насекомых (хотел выразиться поярче, ассоциация относительно насекомых имеется, но не буду обижать наш национальный символ)”.

Вторым выступал совершенно белый, седой Табаков. У него было несколько тезисов, один из них — об аренде театральных залов для антреприз. Здесь мне всё понятно. Как директор театра он хотел бы сдавать МХАТ для спектаклей других коллективов, сдавать дорого, а сам, как антрепренер и владелец антрепризы, получать зал дёшево. Он говорил и о билетах в театр, об их стоимости, о фантастическом разносе стоимости билетов, и это также понятно — огромные цены на билеты во МХАТ на Камергерском, конечно, резко контрастируют с ценами билетов во МХАТ на Тверском и в другие театры. Табаков говорил также о государственных и московских дотациях, предлагая увеличивать эти дотации тем театрам, которые на эти дотации заработали больше других. Я здесь тоже понимаю Олега Павловича — богатые люди с удовольствием пойдут на шоу с Вертинской, которое предлагает наш Максим Курочкин. Кстати, пьесу смотрела Инна и рассказала мне, что пьеса дурная, переплавка “Пигмалиона”, а Вертинская, 15 лет не бывшая на сцене, практически потеряла профессию. Речь Табакова была, конечно, умна и содержательна, но над всем витали его поразительные менеджерские интересы. Талантливый человек талантлив во всем, — не уставая, повторяю я. Еще один момент, который осветил Табаков: “Все хотят ставить разово, а руководить не хотят. Только ответственность за других помогает сформироваться тебе”.

Пропускаю Гурвича, главу московских театральных директоров, очень толкового. Говорил о налогах, о казначействе. Причины всех этих разговоров мне совершенно ясны и очевидны. Но толково. Дальше пропускаю Светлану Врагову, потому что, боюсь, она повторяется и в своих признаниях в любви к отечеству, к мэру, и в своём стремлении без очереди достроить свой театр. Как всегда, очень толково говорил умница Швыдкой. Когда он вышел, откуда-то сзади долетело что-то “про шоумэна”, но потом зал попритих. Его логика безукоризненна: или свобода или капитализм, или коммерция или творчество. В частности, он сказал о том, что легко гастролирующие актеры, работающие в государственных театрах — которые, конечно, дают им и статус, и постоянный заработок, небольшой, и социальную защищенность, — эти актеры просто ненавидят себя, когда видят свою фамилию в списке распределения ролей. Он выдал просто потрясающую цифру — сумму отката в кино денег, которые дают спонсоры и прочие деньгодатели; отмывают денежки, из которых до 82 % директора вынуждены отдавать обратно этим “милостивцам”. А я-то за реконструкцию института отказался отдать 20 %! Правда, я не бухгалтер, не директор, не специалист, который бы деньги тут же сначала прокрутил, а потом отдал, и потом я люблю спать спокойно.

Очень ловко говорил Хазанов. Здесь досталось и Олегу Павловичу, и многим другим. Пропускаю выступление мэра. Хотелось бы лишь отметить, что для Юрия Михайловича искусство, конечно, таинство, к которому он стремится и которое не может разгадать. Отсюда такая удивительная вежливость и внимательность по отношению к “творцам”. Он говорил, что Москва готова отказаться от своей региональной части налога на прибыль. Сказал и о том, что в гостинице центра Мейерхольда сорок процентов акций у Москвы, и он готов на эти сорок процентов предоставить общежитие молодым актерам и театральщикам. Это всё занятно, потому что гостиница, расположенная в центре, будет фантастически дорогой и даже ее себестоимость будет значительна. Как к этому отнесётся Валерий Фокин?

К сожалению, не было концерта. Но был фуршет. Всем, кого я встречал, я рассказывал о мемуарах Виталия Вульфа. В свою очередь, Виталий сказал мне, что его мемуары, которые я послал Дорониной, по его сведениям, она читала всю ночь.

Пришел домой, и тут оказалось самое страшное. В 9 часов вечера группа чеченских террористов захватила Дом культуры шарикоподшипникового завода, где шел первый русский мюзикл “Норд-ост”.

Телевизор работал всю ночь, с экстренными сообщениями. На этом фоне забылся еще один московский скандал, который телевидение разыграло на час раньше — это депортация Немцова из Минска. По мнению минской разведки, он вёз с собой деньги и некоторые порочащие белорусский строй документы, да и вообще ехал для того, чтобы возбудить оппозицию. А власти взяли и просто его выслали. МИД, Селезнёв и официальная Москва cпpaвeдливo встали на его защиту, yвидeв в этом неуважение к государственному престижу России. Но мне кажется, что почти у всех выступавших по этому поводу чувствовалось некоторое удовлетворение. Заместитель Жириновского, Митрофанов, прямо сказал, что Немцова всегда тянет в какую-то грязь. Действительно, то он связался с чеченцами, то вылезает с какими-то дурацкими инициативами. На экране он был испуган и воодушевлен тем, что его отпустили. Эта его фраза: “После Минска начинаешь любить свою родину, своих гаишников, а также свою прокуратуру”.

Захвативших здание чеченцев — от 30 до 50. Среди них есть женщины, все с автоматами. Тут я почему-то вспомнил невинную жертву полковника Буданова Эльзу Кунгаеву. Но это моё извращённое сознание… Выступивший ночью Шаманов очень точно сказал, что всё это — следствие различных интеллигентских разговоров всех этих Лукиных и, от себя добавлю, прочих Сергеев Адамовичей. Меня охватывает ужас за огромный зал, набитый людьми, которые проводят время под дулами автоматов. Пришли развлечься на дорогой спектакль, где ежедневно на сцене садится самолет, а теперь неизвестно, что будет с их жизнью. Я уже не говорю о том, что туда могли бы ходить ребята с рабочих окраин, интересно бы узнать, почём на этот мюзикл билеты… Страшно жить.

24 октября, четверг. Сразу, как проснулся, сунулся в телевизор: положение всё то же. Обуял ужас за находящихся в зале людей. На пороге жизни и смерти. Телевидение весь день говорит только об этом. Правда, в любой ситуации не забывает о рекламе, прерывая для этих целей передачу, что бы ни случилось там, во дворце шарикоподшипникового завода. Иногда начинает казаться, что более удачной акции для себя телевидение и выдумать бы не смогло. На всех каналах у дворца работают лучшие силы, в студиях им аккомпанируют лучшие комментаторы.

Вечером у Шустера говорили о трагедии артисты. Всё было довольно нескромно. Мы ответим террористам тем, что будем продолжать, дескать, играть свои мюзиклы! Нескромной актрисуле хорошо ответил Хазанов, объяснив, что пока мы в студии рассуждаем, как все это ужасно, и заламываем руки, люди сидят и в любой момент ожидают смерти. Мы в студии говорим: ужасно, трагедия, но всех нас ожидают машины, и мы поедем курить, ужинать и принимать душ.

Трагедия на Каширском шоссе, когда взорвали дом, к моменту, когда о ней стало известно, уже закончилась. Здесь она всё время продолжается, в тот момент даже, когда я пишу эти строки. В студиях скрытые симпатизёры чеченцев, а вернее — недоброжелатели русских, говорят, что чеченцы с женщинами не воюют. А с кем они воевали в Буденновске? В здание входили парламентеры. Это наш Кобзон, который действительно имеет народное лицо. Он вывел несколько человек. У дворца культуры ещё собирались “представители чеченской диаспоры в Москве”. Это мне кажется очень лживым и нелепым. Они всё равно все за своих!

По телику все умничают, говорят, как надо поступить, телеведущие дают советы. Только никто почему-то не вспоминает, где камеры наружного наблюдения, как террористы приехали в Москву, где были размещены, как добрались до дворца. Кстати, никто не вспоминает о том, что приехали эти 50 человек на нескольких, с тонированными стеклами, автомашинах. Тонированные стекла — стиль депутатов. А куда же ГАИ смотрело?

Несколько человек террористы выпустили, это кавказцы и мусульмане, пресса сказала, что грузины, я подумал — из чувства благодарности. Нескольким женщинам удалось бежать. В зале чуть ли не три десятка иностранцев. Что касается нападающих, то их вроде бы 50–25 мужчин и 25 женщин. Кстати, по двум нашим женщинам-беглянкам выстрелили из гранатомета. Это, наверное, чеченские женщины стреляли, которые с женщинами воюют.

А не козни ли всё это Березовского? Его, кстати, обвинили в мошенничестве и стали переписывать его имущество. После таких заходов правительство в любой цивилизованной стране, как минимум, уходит в отставку.

26 октября, суббота. Утром, как только, еще не вставая с постели, включил телевизор, узнал, что состоялся штурм. Это на фоне всех переговоров, посещения террористов журналисткой Политковской, Кобзоном, Алимхановым, Примаковым, несмотря на посещение оперативного штаба Матвиенко и Лужковым. Все дружно говорили, что будем сохранять человеческие жизни, будем вести переговоры до победного (для чеченцев) конца. Одно говорили совершенно честно: войска выводить нельзя, потому что это конфликт одной части населения с другой, и практический захват одной части населения, или захват власти одними тейпами в ущерб другим. Тем не менее молодец Путин ни у кого одалживаться не стал. Штурм, конечно, готовился с самого начала и прошел относительно успешно. Массу чеченцев перестреляли, но и своих заложников положили множество. Запустили газ и перестреляли всех чеченских женщин-камикадзе, которые находились в зале с взрывными устройствами на поясах. У всей страны будто отпустило.

Объяснение со страной возложили на заместителя министра внутренних дел Владимира Васильева, сделал он это точно и вразумительно. Как кто-то заметил, мы обнаружили, что у нас есть разведка, ОМОН и силовые структуры.

31 октября, среда. Самое тяжёлое в моём существовании — это так называемая “светская жизнь”. Единственное её преимущество — можно решить что-то, выбрав нужного человека в толпе приглашённых гостей. Такую жизнь приятно вести, когда ты надеваешь хорошо отутюженный пиджак из рук горничной и начищенные ботинки (чтобы чистил их тоже кто-нибудь, специально для этого предназначенный) и, отдохнувший и свежий, едешь для того, чтобы, как принято говорить, пообщаться. Более уродливого слова я не знаю, меня возмущает, когда его употребляют министры, общественные деятели, деятели литературы и искусства.

И вот я “общался” с послом Ирландии г-ном Джеймсом Шарки.

Посол — крупный курчавый мужик с огромным опытом разговоров. Говорили о современной ирландской драматургии, о театре, театрах “Но” и “Кабуки”. Посол когда-то работал в Японии; вспоминали Бэкета, Джойса… Ну, по большому счету, всё это вообще, кроме посла, знал по-настоящему только я. Поэтому, очень осторожно врубившись в разговор, я что-то там наговорил. Для меня были две интересные мысли, которые я вынес: мысль о мёртвых, которые соседствуют рядом с живыми, мысль не вполне христианская, но мне чрезвычайно близкая. Кстати, собрались мы как раз в день Хеллоуина. Мысль эта отражала некую борьбу христианского и кельтского начал. Я думаю, что знаменитые ирландские писатели — а их много, и мы их часто относим к английским писателям, — так вот эти ирландские писатели все-таки эту самую Англию и ее привычки описывали как-то по-другому, нежели англичане. Здесь было собственное видение и, полагаю, некоторый момент отталкивания. Под характером, под разумом, под образованием, под любовью к английской культуре у ирландца всегда есть какая-то мысль о своей, в общем-то давно порабощённой, родине. Может быть, я и не прав. Посол проговорил с нами два часа вместо положенного часа. Мы еще в гостиной выпили кофе.

Теперь ланч: что-то вроде между завтраком и обедом, в лёгком варианте.

Было четыре бокала: для воды, шампанского, белого вина и красного вина. Что касается меня, всё выпитое мною имело чисто символическое значение. Гвоздем ланча были блинчики-трубочки, в которые был заложен рыбный, из кеты или сёмги, фарш. Потом две горничные, похожие на тени, обнесли всех блюдом с мясом, картофельными шариками, молодой фасолью и морковкой, на каждого по два прозрачных ломтика, по два картофельного ореха и чуть-чуть овощей. Прелестный десерт — немного мороженого, какая-то скоблянка из фруктов, а также немного меду и, кажется, варенья. Для десерта были приготовлены разнообразные вилки. Посол взял одну, и все мы дружно последовали за ним.

9 ноября, суббота. Сегодня вовсе не собирался садиться за компьютер, не вдохновили меня даже вчерашние посиделки деятелей культуры на канале “Культура”. Вот тут и начинаешь жалеть, что нет ЦК КПСС и его идеологического отдела. Экран показывал — за исключением Мордюковой и Золотухина — почти сплошь лиц еврейской национальности. ЦК хоть смотрел за процентным соотношением, разбавляя привычную тусовку русскими лицами. Не вдохновила бы меня и передача Познера по поводу регистрации русской национально-державной партии. Здесь сидели Боря Миронов, Севастьянов — ребята боевые и говорили о засилии “жидов”. Слово не вполне корректное, и здесь нечего ссылаться на опыт прошлого века русской литературы. Но каковы редакторы передачи, для подтверждения они пригласили не доктора, скажем, Скворцова, а доктора Крысина — знают, кто чем дышит. Познер все время пытался провести параллель между людьми, которые беспокоятся за угнетение русских, и фашизмом в Германии. Все это довольно коряво, и мне кажется, именно позиция Познера, с ее жесткой проеврейской идеологией, способна вызвать антисемитские настроения. Лучше бы все это и не начиналось.

2 декабря, понедельник. К четырем часам, с букетом роз, которые мне подарила бабушка Кати Поляковой, с премией в пять тысяч рублей в кармане и с томом моих “Дневников” (подарки), я отправился на Комсомольский, где в Большом зале состоялось чествование Станислава Куняева. Это всё было почти идеально организовано, хороший стол, напитки, и опять я должен был всё это терпеть перед своими очами. Как же всё это пахло! Народу было не менее ста человек, лица все знакомые, вплоть до губернатора Калужской области и приехавшего на это чествование Г. А. Зюганова. Он как раз очень интересно говорил. Рассказал байку об одном бизнесмене, сделавшем золотые часы с изображением крейсера “Аврора”, их С. Ю. Куняеву и передарили, а байку продолжил: дескать, он, Зюганов, просил потом у этого предпринимателя денег, чтобы построить маленькую подводную лодку, которая могла бы войти в Москву-реку и стать со своими торпедами насупротив Кремля… О Куняеве все говорили хорошо и искренне. Мне немножко удалось поговорить с В. Г. Распутиным. Ушел сразу после выступления Нефедова, тот читал стихи, одно из них, первое, где он играет именами поэтов, было довольно замечательным, стих-метафора.

5 декабря, четверг. В ресторане “Ренессанс”, на Олимпийском проспекте, в 19.00 состоялось оглашение “Букера”. “Оглашение” — это почти моя описка, но какая хорошая, хотя в данном случае, может быть, и не совсем справедливая. “Букера” получил Олег Павлов. Еще при входе я встретил Володю Маканина, без прежней суровости, даже какого-то просветленного, и сразу догадался — Олег Павлов. “Ты что такой радостный, Володя?” — “Я доволен результатами выбора”. Рядом с Володей стоял очень кислый Андрей Волос. Собственно, скорее по Волосу я понял, что “Любовь к отеческим гробам” не прошла и впереди Павлов. За столом я сидел вместе с Волосом и с, как всегда достаточно отчужденной для людей не своей стаи, Ириной Прохоровой. И вот Андрей, когда уже результат был объявлен, сообщил тайны жеребьевки: 4,5:1,5. Я сразу сказал: “Один голос за Мелихова был Тани Бек?” Так оно и оказалось. Я давно подметил, с возрастом именно в женщинах острее возникает национальный, поверх объективных барьеров, экстремизм. Я запомнил её интервью об интересе к жизни “полукровок” в России. Меня же интересует не русское происхождение, а русское национальное начало. В первую очередь это приоритет морали над правом, внутренней справедливости над правилами, духа над материей. Скорее всего, я сам — идеалист, верящий в классовую борьбу и социальную идею.

6 декабря, пятница. В десять часов должен начаться ежегодный Совет ректоров. Можно ехать и без портфеля, все равно какую-нибудь сумку или портфель дадут там. Сегодня “Вести” ошарашили: Путин, прилетевший ночью из Киргизии, будет присутствовать на Совете…

Первым начал Путин. Он стал очень талантливо, может быть, талантливее всех предыдущих, читать с листа, поднимая глаза и иногда что-то импровизируя. Человек он острый, и здесь можно было бы вспомнить Николая II, который на встрече, кажется, с казачьими старшинами, ещё молодым человеком, читал свою речь с написанного помощниками листка, заглядывая в собственную папаху, где бумага с этой речью притаилась… Путин говорил, естественно, о терроризме, а также о едином государственном экзамене, который не решит проблем сближения образования и науки. В частности, сказал о том, что скорость изменений в мире нарастает от поколения к поколению, что настало время, когда учиться надо всю жизнь. Назвал наше российское образование самой экономически ёмкой отраслью. Но это не всё. Самое любопытное — это реплики, которые, как бы споря, он произносил потом, после докладов Садовничего и Федорова.

В. А. Садовничий, который выступал после В. В., прочитал, как и всегда, прекрасный и мудрый доклад, его, наверное, напечатают. Практически, это был большой ликбез по состоянию дел в образовании, и в первую очередь не для ректоров, а для главы государства. И я кое-что из этого доклада записал себе в блокнот. “У нас 3200 вузов”… “вернуть образованию изначальный смысл”. Садовничий говорил об огромных прорывах науки. Говорил он о невероятно мощных компьютерах, которых насчитываются единицы во всем мире, о сообщениях, принятых на основе квантовой связи, которые нельзя дешифровать. Есть в этом докладе и такие фразы: “Уже подготовили менеджеров больше, чем инженеров”. “Ежегодно обновляются 5 процентов фундаментальных знаний”. “О снижении уровня гуманитарных наук”. Вместо целого ряда предметов придумали обществоведение. Как я здесь с В. А. согласен. О так называемой перегрузке наших учеников. Было проведено независимое исследование этой самой нагрузки: 1222 часа — в мире, 780 — у школьников в России. О странности и необоснованности так называемого рейтинга вузов.

Отдельно Садовничий выделил проблему единого экзамена (ЕЭ), он к этому экзамену относится, видимо, плохо. Абсолютизация ЕЭ. “Не получилось бы так, что сдавший ЕЭ не сможет учиться на первом курсе”. Это стрела в сторону министра Филиппова, сидящего тут же, в президиуме. Достаточно остро говорил В. А. о некоем докладе, подготовленном профессором Ясиным, как бы уже подсчитавшим экономию, которую принесет ЕЭ бюджету. Более двухсот известных профессоров и учёных страны подписали письмо против введения единого экзамена. “У нас не знают, как включать электричество, но знают, как его отключать”. Говорил В. А. о необходимости прозрачности системы аккредитации и рецензирования. Я для себя перевёл, что Садовничий говорил о взятках, лоббировании и проч. и проч. Это мы проходили. “В Москве 80 факультетов и институтов, где готовят юристов. У нас нет столько ученых, для того чтобы во всех этих местах прочитать лекции”. Говорил о табели о рангах. Говорил о том, что фундаментальная наука — это не рыночное производство, астрономию, например, нельзя делить на рыночную и нерыночную. Привел эпизод с Фарадеем, который показывал в присутствии короля опыты, связанные с магнетизмом. Один из придворных спросил: зачем вы занимаетесь такой ерундой? Фарадей будто бы ответил: “Может быть, в будущем с этой “ерунды” вы будете взимать налоги”. Несколько позже, когда Садовничий закончил доклад, Путин по поводу Фарадея отшутился: “Мы в этом не виноваты!”

Отдельно, так же как и о едином экзамене, В. А. заговорил о Болонской декларации от 19 июня 1999 года. Практически, это разговор о бакалаврах и магистрах. Мы копируем европейскую высшую школу. “Почему нас заставляют уходить из того сектора, где мы наиболее успешны? Образование в США, связанное с иностранными студентами, приносит одиннадцать миллиардов долларов”.

Когда Садовничий закончил, Путин неожиданно сразу же вмешался в его доклад — он, видимо, внимательно слушал и готовил свои тезисы. Он сказал, что будет делать всё, для того чтобы отменить налог на покупки из прибыли, постарается сделать так, чтобы в институтах и университете распоряжались своими финансами сами, говорил о приоритетности обучения студентов из СНГ. Привёл со своей стороны и другие примеры о том, что мы готовим специалистов, которые не востребованы. В Москве 50 % врачей не работают по специальности. 50 % студентов, закончивших сельскохозяйственные вузы, не идут в сельское хозяйство.

После этого выступал Жорес Алферов, без бумажки, ярко и свободно. Он говорил о фундаментальных науках, о том, что российская власть отчетливо сознавала, и в частности Петр I, необходимость развития фундаментальных наук. Петр стал академиком Парижской академии наук не за свою должность царя, а за научный доклад “География Каспийского моря”, который он прочел в академии. Санкт-Петербургская академия при организации своей получила бюджет в 24 тыс. 712 рублей, это вдвое больше, чем в то время уже существовавшая Парижская академия. Об аспирантуре. Упал общий уровень, упала требовательность к знаниям. Хорошо говорил об экзамене по философии, который вроде бы собираются в аспирантуре отменить. Без знания философии не может быть специалиста. Говорил о школе и об учителе. Тут же его поддержал и Путин. В прошлом году учителям подняли зарплату в 1,9 раза. Вот только выплачивают ли?

Последний доклад, перед отъездом Путина, сделал Фёдоров, ректор Бауманского института. Он отметил, что среди негосударственных вузов почти нет таких, которые готовили бы инженеров, — мысль о том, что негосударственные вузы построены на болтовне. Он говорил об огромных закупках, необходимых вузам для научных занятий. Он и до него Садовничий говорили о необходимости придания вузам статуса научных учреждений. Путин тут же вмешался и сказал, что в будущем году на 50 % будет увеличен бюджет на приобретение оборудования и на 240 % — на приобретение книг. И тут же пошутил: конечно, возможно, что эти проценты начинаются с предыдущего нуля.

31 декабря, вторник. Новый год провели чудесно. На сон грядущий в третьем часу ночи я принялся читать сразу две книги: Г. Дуглас. “Шеф гестапо Генрих Мюллер. Дневники” (естественно, это приём, фальсификация) и Г. Курганов, Г. Мондри. “Розанов и евреи”. И то и другое интересно, жизнь коротка, а книг много. Боже мой, я дожил до 2003 года! Слава и хвала Тебе.

Content

Есин Сергей Николаевич Выбраные места из дневника 2002 года

Сергей Есин Выбранные места из дневника 2002 года