Мария Бершадская

Джинсы в горошек. История одиннадцатая

© Бершадская М., текст, 2015

© Ивойлова А. В., иллюстрации, 2015

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2015

История главная

Про меня

Меня зовут Женя. Мне семь лет. В нашей семье я самая младшая. Даже такса Ветка старше меня на целый год.

Надо попросить, чтобы мне подарили хомячка или рыбку. Хотя бы для них я буду взрослой!

И я, самая маленькая в семье, – большая. Очень, ОЧЕНЬ большая.

Я родилась самой обычной девочкой. Но почему-то росла очень быстро. Мне рассказывали, что за ночь я ТАК вырастала, что кофточка с длинными рукавами, в которой меня укладывали спать, к утру казалась на мне крошечной маечкой.

К счастью, сейчас я уже перестала расти.

Но мне всё равно трудно бывает понять, какая я – маленькая или большая.

Когда я прошу у Ани послушать её музыку в плеере, она говорит, что я не пойму, потому что я ещё маленькая.

А когда я не хочу собирать перед сном конструктор, мама говорит, что глупо капризничать, потому что я уже большая.

Получается, что я – БОЛЬШАЯ МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА.

Вообще я точно такая же, как все другие семилетние девочки. Терпеть не могу, когда меня разглядывают или считают какой-то особенной.

Я умею чистить картошку так, чтобы шкурка превращалась в тонкие длинные ленточки. Умею пришивать пуговицы – почти так же красиво, как папа.

Папа говорит, что у каждого человека, даже если он уже вырос, есть ещё какой-то ВНУТРЕННИЙ РОСТ. Я понимаю, как растут цветок или огурец – их нужно поливать. А что нужно делать для этого роста, который внутри, я не понимаю. Гулять под дождём? Петь песни? Есть какую-нибудь полезную гадость?

Может, внутри меня растёт невидимый и удивительно прекрасный огурец. И с каждым днём он становится больше. Это было бы здо́рово, я люблю огурцы!

А ещё я люблю рассказывать разные истории.

Наверное, мой ВНУТРЕННИЙ ОГУРЕЦ от этих историй – растёт. Главное, чтоб он не вымахал СЛИШКОМ БОЛЬШОЙ.

Потому что со мной всё время случается что-нибудь интересное.

Вот, например…

История одиннадцатая

Джинсы в горошек

Секреты есть у всех.

Анька хранит свои секреты в синем блокноте с маленьким жёлтым замочком. А когда я спрашиваю, про что она пишет, бурчит: «Какая разница?» Это у неё любимый ответ на все вопросы.

Папин секрет простой. Когда у него плохое настроение, он жуёт ириски. И специально выбирает самые твёрдые. Говорит, они вкуснее. А ещё ириски так здорово склеивают зубы, что, даже если ты ОЧЕНЬ злишься, нужно здорово постараться, чтобы открыть рот. Пока получится что-то сказать, перестанешь сердиться.

Я давно догадалась: если папины карманы забиты шуршащими фантиками, в больнице был трудный день.

А вот мамин секрет не знает никто. Даже врачи. У них есть специальный УЗИ-аппарат, который может разглядеть любой секрет в твоём организме. Он видит всё: лишнюю дырочку в сердце и проглоченную монетку. С помощью УЗИ доктор сосчитал пальцы у нашего нового малыша и даже узнал, сколько он весит.

– А это девочка или мальчик? – спросила я.

– Похоже, что девочка, – сказал доктор.

– Здорово! – обрадовался папа.

– Но может, и мальчик, – на всякий случай добавил доктор.

– Тоже хорошо! – согласился папа.

– Короче, Киндерсюрприз, – хмыкнула Анька.

Ещё два месяца – и этот Киндерсюрприз увидят все. Ну а пока он растёт и брыкается в мамином животе. Как Секретный Агент, про которого никто ничего не знает.

Осталось рассказать про меня.

Мой секрет видели все. Просто никто не догадывался, что смотрит на что-то особенное. Ну, подумаешь, джинсы. Обычные синие джинсы в горошек.

Вы спросите: «И что в них необыкновенного, в этих старых, потрёпанных штанах?!»

Я тоже догадалась не сразу!

Когда в школе было соревнование по волейболу и я пришла в них, наша команда выиграла.

Я надела их в поликлинику – и оказалось, что брать кровь из вены совсем не больно.

Мы с Анькой поругались на всю жизнь, а утром я влезла в джинсы в горошек, и Анька попросила у меня тетрадку. Правда, потом вспомнила, что обещала никогда со мной не разговаривать, но было видно: она уже не злится.

Так я поняла: это не простые джинсы. Они – счастливые. С тех пор я их берегу, чтобы хватило надолго. Я ведь уже не расту, а значит, смогу их носить и в двадцать, и в пятьдесят лет. Если, конечно, не растолстею!

Теперь вы знаете про мои секретные джинсы в горошек.

Только не думайте, что я разболтаю вам ВСЕ мои тайны.

У меня ещё много секретов – и я про них не расскажу.

Когда папа приходит с работы, он кричит на весь дом:

– Всем привет!

Ему нравится, чтобы к нему бежали и лаяли от счастья. Или обнимали и спрашивали, как дела.

Но в этот раз он тихонько зашёл в квартиру, а потом возник, как привидение, на пороге кухни и спросил:

– Угадайте, кто в этом доме самый умный?

Я чуть яблоком не подавилась от неожиданности. Ничего себе вопросик!

Анька с Германом где-то гуляют, мама ушла в парикмахерскую. Остались мы с Мишкой… Ну и, конечно, Ветка – она тоже умная.

Или папа хочет услышать другой ответ?

– Наверное, это вы? – опередил меня Мишка.

– Точно! – кивнул папа. – А знаете почему? Вот представьте: четырнадцатого апреля нужно человеку ехать на конференцию в Рыбинск. А через неделю – туда же на обувную фабрику за кедами и босоножками. Что сделает Умный Человек?

Мы задумались. Даже Ветка бросила теннисный мячик и уставилась на папу. Папа гордо оглядел кухню – словно все кастрюли, все чашки, вилки и банка с компотом ждали, что же он скажет. И наконец произнёс:

– Умный Человек подумает: «Зачем тратить время и возвращаться через неделю?» И договорится с директором фабрики, чтобы они всё сделали раньше. Два дела в один день! Здорово?

– А как Умный Человек туда поедет? – спросила я.

– Как всегда – на машине, с Горынычем. У него тоже доклад.

Горыныч – самый главный доктор у папы в больнице. И самый старый. У него жёлтые пальцы и совершенно лысая голова. Только в ушах растут кустики седых волос. Раньше я его боялась, а потом увидела, как он жонглирует булочками, и поняла, что он совсем не страшный.

– Мы по дороге твои босоножки подхватим – и на конференцию. Есть такое умное слово – логистика. Всё рассчитать и выбрать самый короткий путь.

Папа кинул свитер на стул и, рассчитав самый короткий путь к холодильнику, ловко перескочил через наши рюкзаки.

– А вы слышали, что в Рыбинске новые аттракционы открылись? – вдруг засуетился Мишка. – Этот парк даже по телевизору показали. Всякие супергонки… И колесо обозрения с открытыми кабинками, высоченное. Такого нигде нет!

Вот это новость! Повезло Мишке: он хотя бы в телевизоре посмотрел на такое чудо. Папа, если захочет, придёт в парк – вместе с Горынычем. Ну и где справедливость? Самое большое колесо обозрения, оно же как раз для меня, самой большой девочки…

И вдруг Мишка… Мишка, который всегда немножко стеснялся моего папу, вскочил и, полыхая ушами, затараторил:

– А можно мы с вами? Пожалуйста! Вы нас у парка высадите – а потом заберёте. Мы покатаемся и будем вас ждать, ни на секунду не опоздаем. Правда, Жень?

– Правда, – немедленно согласилась я.

Теперь, когда Мишка об этом сказал, я поняла, как всё просто.

Мы едем с папой – и пусть даже не думает отказаться!

– Четырнадцатое – это же пятница, там уроки совсем ерундовые. Зато в парке будет пусто. Спокойно. Никаких очередей. Можешь за нас не волноваться.

Я даже на корточки села, чтоб умоляюще заглянуть папе в глаза. Вот ещё одна проблема с большим ростом: когда смотришь на взрослых сверху, невозможно выглядеть УМИЛЬНО. Так, чтобы все заулыбались, растрогались и сделали всё, о чём ты попросила.

Папа отложил холодный сырник и растерянно заморгал:

– Но как же…

– Да очень просто, – сказала я, – ты не волнуйся, нужно только записку Маргарите Романовне передать.

– По семейным обстоятельствам, – подсказал Мишка, – ты же за босоножками едешь с папой, значит, обстоятельства семейные! И Соню давай позовём, ладно? А то она обижается, что самое интересное – всегда без неё…

Папа нахмурился:

– Ага, вы ещё Ветку возьмите…

Он старался казаться сердитым, гремел тарелками, что-то ворчал о прогульщиках, но я уже поняла: это – победа.

Ну а мама и спорить не станет. Я ей просто скажу, что «папа нам разрешил».

Это ведь не враньё, правда? Просто маленькая хитрость.

Мы с Мишкой считали дни. Одиннадцать… Десять… семь… пять… Они катились один за другим, слишком большие и медленные.

Утром за день до нашей поездки я встретила Сонину бабушку. Я даже не сразу её узнала. Раньше я никогда не видела её без помады и какого-нибудь модного шарфика. А волосы? Они торчали во все стороны, а бабушка и не думала их поправлять.

– Соня в больнице, – пожаловалась она. – Полезла вчера на шкаф за воздушным шариком и упала со стула.

– Ой! Что с ней? – испугалась я.

– Ногу сломала. Сказали, в понедельник отпустят. Вот, блины ей везу. Ну чем их там кормят? Это ж кошмар!

Бедная Соня! Надо ей что-нибудь передать…

Я сунула руку в карман. Какие-то крошки… мятая бумажка… прошлогодний каштан. А вот разноцветный браслет из резиночек! Я сплела его только вчера.

– Возьмите для Сони. Вы ей скажите, что это специальный браслет. Если его на руку надеть – ноги быстрей выздоравливают!

Мне было немножко жалко его отдавать. Все мои браслетики получались какими-то растрёпанными, а этот вышел таким аккуратным, красивым…

– То, что нужно, – обрадовалась бабушка. – Ты подожди…

Она зашуршала пакетами, размотала пушистое полотенце, развернула фольгу… И тут я почувствовала такой чудесный аромат, что у меня в животе что-то заскрипело.

– Держи. – Бабушка протянула мне блин – тонкий, горячий, масляный. Потом посмотрела на меня и добавила ещё один.

Она побежала к машине, а я выудила из рюкзака папин клетчатый зонтик и пошла в школу.

Надо же, я и не знала, как это здорово – есть горячие блины на улице, ёжась от ветра, отворачивая лицо от ледяных капель дождя.

Погода была ужасная, и от этого блины казались ещё вкуснее.

После уроков я отправилась к Мишке.

– Ну вот, – нахмурился он, выслушав мои новости. – И что теперь делать?

– Вдвоём поедем. Думаешь, Соня обидится?

Мишка дернул плечом и ничего не ответил. Мрачно сопя, он резал на кубики подсохший чёрный хлеб. И, конечно же, выбрал для этого свой любимый огромный, прямо какой-то людоедский нож. Он даже масло на хлеб умудряется им намазывать.

Молча мы разложили кубики хлеба на противне, молча посыпали их солью, молча достали из шкафа баночки специй. Я выбрала чеснок и укроп, а Мишка откуда-то вытянул мятый пакетик с приправой для «Роллтона».

– Понимаешь… – Мишка откашлялся, словно что-то мешало ему говорить. – Я тебе врал.

Отличная новость. И что дальше?

Сказал – и снова молчит. Задвинул противень в духовку, чиркнул спичкой…

– Врал, что хочу на колесо обозрения. Я вообще в этот парк не собирался…

– А куда ты пойдёшь?!

– К отцу, – буркнул Мишка. – У него день рождения четырнадцатого. Он как раз рядом с парком живёт, пару остановок проехать.

Ну и ну! Ни разу не слышала, чтоб Мишка говорил о своём отце. Конечно, я понимала, что он у него БЫЛ, я же не маленькая. Но Мишка даже слово это никогда не произносил – просто огибал его, как обходят давнюю выбоину в асфальте, по памяти, по привычке.

– Ты его хочешь поздравить, да?

– Ага. Два года представлял, что прихожу к нему… с подарочком.

– А что ты ему подаришь? Уже придумал?

– Зелёный горошек. Восемь банок в одной упаковке. Я её бантиком перевяжу и перед ним – бабах! Вот, поздравляю, носи на здоровье.

Мишка улыбался, словно придумал отличную шутку. Но я-то видела, что ему не смешно. Даже губы дрожат, и совсем не от смеха.

– Знаешь, почему я Мишка Горошек?

Я покачала головой. Это была самая обидная для Мишки кличка, он был готов драться со всеми, кто так его назовёт. Много раз я хотела спросить, почему он так злится. Но не спрашивала. Я думала, это секрет. А секретами не всегда хочется делиться.

Мишка открыл духовку, принюхался, сделал меньше огонь.

От плиты тянуло жаром, и я отодвинулась подальше. А Мишка, наоборот, сполз на пол и чуть ли не носом уткнулся в духовку.

Так и рассказывал, сидя ко мне спиной.

– Он знаешь кто был? Бизнесмен!

– Что, прям богатый – как в кино?

Я сразу представила, как Мишкин отец вылезает из огромной машины: в чёрном костюме, тёмных очках, а в ухе у него – маленькая золотая серёжка. Но Мишка меня разочаровал.

– Да нет, он просто фрукты возил, овощи всякие… Ну и консервы ещё. Маслины, кукурузу… горошек…

Мишка весь передернулся, словно разгрыз шарик горького перца.

– И что потом?

– Суп с котом! В общем, всё было хорошо, а потом весь его бизнес кончился. И эти самые… чувства у него тоже кончились.

– Как это? – удивилась я.

– Ну вот он маме так сказал. Что непонятно? – огрызнулся Мишка.

А мне было ВСЁ непонятно. Разве чувства могут кончиться, как вода в кране? Трубу перекрыли – и нету, осталось только шипение и ржавые капли?

Мишка взял со стола полотенце и вытянул противень с горячими сухарями.

– Короче, он всё бросил и к морю уехал. Даже не заплатил всяким людям, которым был должен. Оставил маме консервированный горошек – целый грузовик. Вместо денег. У нас эти банки по всему дому стояли. Везде.

Мишка сунул за щёку сухарь и уткнулся носом в колени. Я едва разбирала, что он говорит.

– Мама хотела этот горошек в какой-нибудь большой магазин продать, а никто не брал. Зато все соседи, когда салат делали, сразу к нам бежали, потому что у нас дешевле, чем на рынке. Даже учителя про этот дурацкий горошек знали: «Ой, Ми-и-ишенька, у меня завтра гости, ты мне три банки не принесёшь?»

– И тогда тебя стали дразнить Горошком? – тихо спросила я.

– Ага.

Наконец он повернулся ко мне. Глаза у него были сухие и злые, какие-то совершенно немишкинские. Я даже испугалась.

– Я к нему обязательно должен пойти, понимаешь? Он мне за эти два года ни разу не позвонил. Наверное, вообще забыл, когда у меня день рождения… А я про него всё помню!

– Он тебя что… бил? – с ужасом спросила я. Это даже выговорить было невозможно, не то что представить.

– С ума сошла?! – возмутился Мишка. – Он мне каждый день книжки читал перед сном! И на велосипедах мы вместе катались…

Мишка подвинул ко мне противень, чтобы я тоже могла дотянуться. Ещё одна горсть сухарей. Они были солёными, горькими, переперчёнными – как наш разговор.

– Ты не думай, я ненадолго уйду! – виновато сказал Мишка. – Ты даже соскучиться не успеешь. Ну хочешь, Ветку возьми, она тебя охранять будет.

Я пожала плечами – типа мне всё равно. После Мишкиных сухарей жутко хотелось пить. Я уже вторую чашку себе наливала, а губы по-прежнему жгло…

– Мишка, а как ты его найдешь, если он к морю уехал? – осторожно спросила я.

– Так он вернулся давно. С бабкой живёт… Ну, то есть ему она мама. Я ж говорил, до их квартиры от парка три остановки.

Ничего себе! Оказывается, у Мишки не только папа есть… Ещё и какая-то бабушка. Не Мишка, а мешок секретов. Может, я вообще про него ничего не знаю?..

Мне стало обидно, что он всё придумал заранее, без меня. Но я решила: не буду напрашиваться. Хочет всё делать один – и пожалуйста. Зато мы с Веткой сами выберем, на каком аттракционе кататься!

Утром 14 апреля я достала из шкафа свои счастливые джинсы.

Конечно, я не призналась Мишке, но мне было немного страшно. Я ведь никогда не оставалась одна в чужом городе. А джинсы в горошек обещали: всё будет хорошо, ничего неожиданного не случится.

В новой куртке и стареньких джинсах, с маленьким рюкзаком и Веткой на поводке я выскочила на улицу.

Горыныч увидел меня и чуть не вылил себе на колени кофе.

– А собака зачем? – возмутился он.

– Вы разве не знаете? У домашних животных может быть травма. Ну, как её там… душевная, – нашёлся Мишка. – Их нельзя оставлять надолго одних!

Он уже устроился на заднем сиденье и жевал бутерброд с колбасой.

– А у растений? – поинтересовался папа. – Я тут кактус без присмотра оставил…

– Не знаю, – честно ответил Мишка. – Ну вы же с ним не гуляете. А мы Ветку всегда на качелях катаем. Ей нравится, она даже слезать не хочет.

– Так, мальчик, ты мне лучше сразу скажи. У тебя какие-нибудь животные дома есть? Черепахи, шиншиллы, мадагаскарские тараканы… – Горыныч подозрительно уставился на Мишку, словно ждал, что тот вытащит из кармана домашнего питона с розовым бантом на шее.

– Не-е-е, у меня только попугай. Была ещё мышь, но она убежала. А попугай старенький, он почти всегда спит.

– Яс-с-сно, – скрипучим голосом сказал Горыныч, – а я уже думал, повезло. Прокатились бы с попугаем, таксой и кактусом…

– В другой раз! – хмыкнул папа. – Поехали уже, а то не успеем. Жень, ты как там?

– Нормально, – кивнула я.

Хуже всего приходилось Мишке: мои ноги заняли всё свободное место. А тут ещё Ветка улеглась на его ботинки…

Всю дорогу Мишка уворачивался от моих коленок и бурчал себе под нос:

– Ага, кактусов нам не хватает… Тут не знаешь, куда от этого таксуса деться… Не жри мой шнурок!

Но Ветка даже хвостом не повела на его ворчание. Только улеглась поудобнее и захрапела.

Сначала нужно было забрать мою обувь.

На новых ступеньках, словно приделанных к старому красному дому, нас ждал очень молодой и очень серьёзный человек. Большие часы, костюм с хрустящей белой рубашкой и ярко-синий галстук, на котором были нарисованы босоножки, ботинки и туфельки…

«Настоящий директор», – подумала я.

Даже так: «директор с большой буквы “Д”».

– Кеды готовы, а босоножки будут через пятнадцать минут, – сказал он басом. И вдруг улыбнулся и весёлым, каким-то совсем мальчишеским голосом добавил: – Хотите покажу, где мы обувь делаем?

– Хоти-и-им! – завопили мы с Мишкой.

– Тогда пойдём в цех!

Цех оказался огромной, просто бесконечной комнатой с высоченным потолком. Загадочные механизмы, толстые уходящие вверх трубы-хоботы, люди в одинаковых синих халатах, грохот, гул, лязг… Это было больше похоже на центр управления космическим кораблём. Вот сейчас тётенька в синей косынке нажмёт кнопку – и трёхэтажный кирпичный дом оторвётся от земли и с воем понесётся в космос, оставляя в небе след из кроссовок, ботинок и зимних сапог.

– Нравится? – крикнул директор. Вид у него был ужасно гордый.

– Ага!

Я старалась перекричать этот космический грохот, но, похоже, директор меня не слышал.

По длинным движущимся лентам ехали босоножки: друг за другом, как автомобили по дороге. По одной ленте – синие мальчишеские, по другой – красные девчачьи.

Свои босоножки я узнала сразу. Они были самыми длинными – ну точно как лимузин, в котором ездят на свадьбе.

Я присмотрелась и увидела, что лента иногда замирает. Босоножки притормаживали, и тогда на них приклеивали украшение. Синим полагался футбольный мяч, а красным – розочка.

– А можно мне футбольный мяч, а не цветок? – Я старалась кричать как можно громче, но директор был слишком далеко.

Тогда я наклонилась к Мишке и проорала ему в ухо:

– Спроси, можно мне босоножки без розочек!

Рядом с Мишкой стоял папа. Мишка подёргал его за рукав и закричал:

– Женька хочет босоножки без козочек!

Папа дикими глазами посмотрел на Мишку. Но потом решил ничему не удивляться и гаркнул на весь цех:

– А можно без досочек?

Обалдевший Директор уставился на папу. А потом закричал так, что я чуть не выронила коробку с кедами:

– СТО-О-О-О-ОП!!!

И вдруг всё выключилось, движение прекратилось и стало так тихо, что я услышала… Вы, наверное, подумали: сейчас я скажу, что услышала, как пролетает муха. Но это была не муха, а кошка. Конечно, она никуда не пролетала, она просто замяукала басом, а потом вылезла из-под картонной коробки в углу.

Мужчины, девушки, толстые пожилые тётеньки и даже молодой директор – все бросили свои дела и, запрокинув головы, уставились… на меня. И я – уже, наверное, в стотысячный раз – подумала: как всё-таки здорово быть обычным ребёнком, на которого взрослые всегда смотрят сверху вниз. А лучше, если вообще не смотрят!

Но сейчас все ждали, что я скажу. И мне пришлось заговорить.

– А можно вместо розочки футбольный мяч приклеить? – спросила я.

– Ты уверена? – скривился директор. – Красные босоножки с футбольным мячом?..

– Зато будут единственные в мире! – подсказал Мишка.

– Вот это правильно! – закивал директор и гордо поправил свой модный галстук. – Единственные в мире детские босоножки сорок восьмого размера! Такие только у нас делают.

– Опаздываем, опаздываем, опаздываем, – недовольно скрипел Горыныч.

Светофор переключился на зелёный, и машина так лихо свернула с проспекта, что Ветка сердитой колбаской покатилась по полу.

Взвизгнули тормоза, Горыныч остановился у входа в парк, я подхватила собаку и выскочила следом за Мишкой.

– Чтобы в четыре стояли тут! – крикнул папа из окна отъезжающей машины.

Я хотела ему помахать, но обе руки оказались заняты. На одной висела недовольная Ветка, а в другой откуда-то взялась коробка с босоножками. Ну и ну! И как меня угораздило прихватить её из машины? Теперь придётся таскать её под мышкой. И в джинсовый рюкзачок она не поместится…

– Так я пошёл? – неуверенно спросил Мишка.

Я вздохнула. По небу летели лохматые облака. Злой ветер дёргал, гнул ветки деревьев, гнал по земле бумажки. Вот сейчас Мишка уйдёт, и я останусь одна. Совсем одна в незнакомом, холодном парке.

Мишка внимательно посмотрел на меня и тоже вздохнул.

– Ну хочешь, один раз прокатимся на чём-нибудь? Вместе. Только быстро. А потом я побегу…

Мишка так торопился, что сам купил два билета, чтоб я не тратила время, отыскивая кошелёк в рюкзаке.

Только зря он выбрал «Смертельную восьмёрку».

Потому что она оказалась и правда… смертельной.

Нас гоняло по этой «Восьмёрке», крутило, переворачивало… Я прижала Ветку к себе, и она даже не вырывалась, только тихонько скулила.

Бултых – утренний чай забурлил у меня в животе.

Мы съехали по краю «Восьмёрки» и почти повисли вниз головой. И вдруг из кармана Мишкиной куртки посыпались деньги. Монеты со звоном падали на землю, ветер подхватывал бумажные купюры…

«Сто-о-оп!» – заорал Мишка непонятно кому: то ли улетающей пятидесятирублёвке, то ли сонной старушке, которая должна была выключить этот жуткий аттракцион.

Но это были ещё не все неприятности.

Два пузана в оранжевых кепках услышали весёлый звон монет, оставили на скамейке бутылки с пивом и кинулись подбирать деньги. НАШИ ДЕНЬГИ!

А мы, пристёгнутые к пластмассовым креслам, ничего не могли сделать. Только смотреть на них и кричать:

– Э-э-эй, не трогайте! Это наше!

Мы перевернулись уже восемьсот восемьдесят восемь раз, а нас и не думал никто останавливать.

Эти свиньи аккуратно собрали всё до последней монетки. Им было не интересно, ИЗ КОГО нападало такое богатство. Они даже не посмотрели вверх. Поправили кепки, взяли бутылки и ушли.

Ещё один кувырок – и в моём животе стала закручиваться восьмёрка из чая и мятного пряника.

Я закрыла глаза и стала считать про себя: один, два, три… Я дошла до восьми – и тут Ветку стошнило. Прямо на мои счастливые джинсы в горошек.

За маленьким круглым мостом был пруд.

Я вымыла руки, кое-как застирала пятно.

Мишка вывернул карманы куртки, даже проверил дырку в подкладке. Там было пусто. Ни копейки.

Только в штанах нашлась мятая десятирублёвка.

Ветер гудел, громыхал каким-то железным щитом. Но я всё равно слышала, как Мишка дышит – быстро-быстро, будто он пробежал двадцать кругов по стадиону.

– Миш… Деньги за билет… я сейчас кошелёк найду.

Мишка дёрнул плечом.

– И вообще, знаешь… Мне папа целых пятьсот рублей подарил. Тебе на горошек хватит! И на колесо обозрения останется. А если нет – и ну его!

Мишкины уши включились немедленно. Раз – и вспыхнули красным.

– А тебе не жалко?

Я вытряхнула рюкзак на тёмную прошлогоднюю траву. Моя любимая тетрадка с разноцветными совами, толстый карандаш, мобильник, лимонные желатинки… А вот и кошелёк!

– Этого точно хва… – И тут я поперхнулась. В кошельке вместо новенькой бумажки с числом «500» лежали старые, мятые… я быстро пересчитала… двести… Всего-то ДВЕСТИ рублей. А значит, нам ни на что не хва… И ничего не бу… И никакие счастливые джинсы с мокрым пятном уже не помогут!

Я слышала раньше дурацкое выражение про всю жизнь, которая зачем-то проносится перед глазами, но никогда не понимала, что это значит. «Проносится» – это как? Как лошадь? Как электричка? Или как торт на блюде, который пронесли и не дали попробовать? А теперь я увидела свою жизнь в мелькающих картинках. Вот Анька подходит ко мне и просит поменять мои пятьсот рублей на кучу мелочи. Вот мы меняемся, и я выторговываю на один день её джинсовый рюкзачок. Вот я кладу на подоконник мятые купюры, разглаживаю их, складываю в кошелёк. Вот кто-то звонит в домофон, и Анька орёт из ванной: «Открой!» И я убегаю встречать маму, а у неё в руках пакет зелёных яблок и пирожные к чаю, и вот я уже на кухне, достаю чашки… Картинки меняются быстро-быстро. И наконец я понимаю, когда всё произошло: звонок, Анькин голос, я бросаю кошелёк на письменный стол и несусь в прихожую, а за моей спиной опускается тяжёлая штора и закрывает подоконник с оставшимися деньгами – как занавес в театре. Вот и всё.

Здесь наша история могла бы закончиться.

И дальше, до приезда папы, ничего бы не было.

Но Мишка сказал:

– Зачем в этом парке торчать? Пошли тогда вместе на рынок. Вдруг там сегодня суперскидки?

Я быстро собрала все вещи в рюкзак, пристегнула Ветку к поводку.

Мне кажется, Мишка был даже рад, что я иду с ним.

Не знаю, как суперскидки, а суперудача нам точно не помешает.

Ну не зря же я надевала счастливые джинсы?!

На рынке мы сразу пошли в маленький магазин с длинным названием «МЕЛКИЙ ОПТ – БОЛЬШИЕ РАДОСТИ».

Мишка объяснил, что это значит. Покупаешь целую коробку или упаковку чего-нибудь, что готов есть каждый день, и платишь за это меньше. Ну а если тебе надоело два месяца жевать шпроты или маринованные огурцы, ничего не поделаешь.

Только от этого мелкого опта Мишке не досталось никаких радостей – ни больших, ни маленьких.

Нам не хватило 46 рублей. Я ещё раз проверила карманы. Пусто. Ни копейки, ни лотерейного билета, чтоб выиграть миллион.

– Мишка, ну зачем тебе целая упаковка? Давай купим несколько баночек.

– Нет, – набычился Мишка, – ты не понимаешь. Я на эти упаковки целый год смотрел. Они мне каждую ночь снились – восемь банок в целлофане. Теперь пускай он на них полюбуется. Я даже бант специальный купил, подарочный. Чтобы всё красиво было.

– Эх, знали бы мы заранее, что нам деньги понадобятся… Можно было за каникулы заработать, – вздохнула я.

– И как бы ты заработала? – недоверчиво хмыкнул Мишка.

– Ну-у-у… Например, можно собак по соседям собирать. И выгуливать. Знаешь, как в дождь не хочется никуда выходить?

– Ага, – кивнул Мишка, – Вот гуляешь ты, и в каждой руке у тебя по шесть поводков. И маленькие собачки, и всякие там овчарки. А Ветка бегает и c каждой хочет познакомиться. И все они крутятся, пока поводками тебя не запутают и ты в лужу не грохнешься. Ещё на какую-нибудь старушку с бультерьером свалишься, я ж тебя знаю.

Я представила эту картинку и вздрогнула. Старушка будет кричать, бультерьер всех перекусает… Нет, это какой-то неправильный способ зарабатывания денег.

– Ну а если всяким старушкам предложить уборку делать?! Ты бы пылесосил, а я пыль вытирала на всех шкафах, куда никто не дотягивается.

– Со старушек стыдно деньги брать, у них пенсия маленькая, – возразил Мишка. – Ты бы уборку сделала, а деньги просить постеснялась.

– Ну-у-у… Тогда надо каких-нибудь ленивых или очень занятых людей искать. Только не старых. В общем, тех, у кого денег просить не жалко.

– Думаешь, такой человек ходит по улице с табличкой: «Я ЛЕНИВЫЙ»? И ты к нему подбегаешь: «Ой, а давайте мы у вас уберём!» Вот прикинь: мы всё убрали, он свою табличку переворачивает, а там написано: «ПРОСТИТЕ, Я ЖАДНЫЙ». И фигушки тебе, а не деньги.

Ну уж нет! Мне вообще уборку делать не нравится, а тут ещё и бесплатно… Я на такое точно не соглашусь!

– А у нас в подъезде один дядька жил, так он ковры любил выбивать, – вспомнил Мишка. – Только снег выпадет – он их по всему подъезду собирает, прям выпрашивает: «Ну хоть ма-а-аленький коврик!» Пока всё до последней «дорожки» не выбьет, домой не уйдёт. На него и жена ругалась, а ему всё равно…

– А где он сейчас?

– Работу новую нашёл. На севере.

– Здорово! – обрадовалась я. – Там снега для ковров много…

– Между прочим, они в твоей квартире жили. Ты поищи, может, у вас на балконе его запасная выбивалка валяется. Вот – ещё один способ заработать!

Я представила, как выхожу во двор с каким-нибудь ковром в красную розочку. Ветка, естественно, увяжется за мной, будет прыгать, чихать от пыли. Потом прискачет Люк, и они начнут носиться друг за другом – по ковру, конечно. Тут же прибежит Мишка, это же здорово – поваляться на коврике. И Соня примчится, потому что она терпеть не может, когда мы делаем что-нибудь без неё. Только она бухнется на ковёр – придёт её бабушка и станет говорить, что пора заниматься музыкой. Постоит-постоит – и приляжет на ковре, чтобы Соню удобнее было воспитывать. А я что, буду, как дурочка, стоять с этой выбивалкой? Не-е-ет, этот способ мне тоже не нравится!

– Женька, я придумал! – Мишка так заорал, что из магазинчика выглянула испуганная продавщица. – Они же у нас под ногами, наши деньги!

– Где?! – Я наклонилась, даже села на корточки, но так ничего и не увидела.

– А ты посмотри получше, – хитро прищурился Мишка, – вот наш работник – сидит без дела и грызёт какую-то дрянь. А между прочим, собака должна приносить пользу!

– Внимание-внимание, только сегодня! Математическая собачка!

Мы устроились на площадке у входа на рынок, рядом со старушками и толстыми тётеньками, продающими стельки, жуткие пластмассовые цветы, банки варенья и сушёные яблоки.

Перед нами лежала Мишкина кепка. Я насыпала туда мелочь: рубли, копейки… Даже бросила блестящую десятирублёвку. Пусть думают, что это Ветка заработала за выступление!

– Математическая собачка решит самый трудный пример! – надрывался Мишка.

Перед нами собралась небольшая толпа.

Я вдохнула поглубже. Пора начинать.

– Четыреста восемьдесят разделить на два, прибавить сто тридцать пять и отнять триста семьдесят четыре. Ветка, ответ!

– Гаф-ф-ф! – сказала Ветка.

Мрачный дядька с лохматыми чёрными бровями быстро-быстро нажимал кнопки на мобильнике.

– Точно, – кивнул он, – один.

Пара монеток, звякнув, приземлилась в Мишкину кепку.

Я скормила Ветке лимонную желатинку.

– Двести пять умножить на два разделить на десять прибавить четыреста пятьдесят девять и отнять четыреста девяносто восемь. Ветка, ответ!

– Гаф-ф-ф! – ответила Ветка. Мишка незаметно пнул её в попу, и она, подумав, быстро добавила: – Гаф!

– Правильно, Ветка, два!

Звяк, бряк, дзын-н-нь – новые монетки упали в кепку.

Мрачный дядька сунул мобильник в карман.

– А зачем это вы деньги собираете? – подозрительно спросил он.

– Так это… на корм для собачки, – нашёлся Мишка. – Видите, какая она умная? Ей специальные витамины нужны!

Мрачный Дядька недоверчиво хмыкнул. Его брови были похожи на гусениц, которые ползли навстречу друг другу. Если он ещё больше нахмурится, брови-гусеницы встретятся.

– Умная, говоришь? А вот пусть посчитает: если двадцать шесть кило колбасы разделить пополам, а потом прибавить семнадцать кило и отнять три, сколько получится?

Мы с Мишкой в ужасе переглянулись. Конечно же, Ветка не умела считать. Но она всё равно была умная: падала замертво, когда мы кричали ей: «Карантин!» – и гавкала, когда я командовала: «Ветка, ответ!» Один или два раза – как повезёт. Поэтому все примеры мы посчитали заранее.

– Ну, сколько? – приставал дядька.

– Ветка, ответ! – тихо сказала я. Вдруг мои счастливые джинсы наконец сработают, и у неё получится угадать?

Но Ветка забыла и про меня с Мишкой, и про колбасную задачку. Не отрываясь, она смотрела, как напротив нас круглолицая бабушка в блестящем платке расставляет на яркой клеёнке игрушки. Цветные булькающие фонтаны, болтливые хомяки, чирикающая канарейка в клетке. А в самом центре – собака. Бабушка наклонилась, нажала невидимую кнопку – и вдруг у собаки вспыхнули красным глаза, она залаяла, задёргалась. Ну точно как зомби в ужасных фильмах, которые Анька любит смотреть на каникулах.

Ветка глухо зарычала. И тут зомби-собачка, сверкая глазами, двинулась к ней.

Моя бедная такса рванула к дороге с такой скоростью, что мы бы точно её не поймали.

Мишка чудом успел наступить на поводок.

Ветка хотела спрятаться, убежать, но не могла. Перебирая прямыми ногами, чудовище приближалось. Ветка дёрнулась, подпрыгнула, заскулила… А потом присела на ослабевших лапах, и под ней стала расползаться лужа.

Всё случилось так быстро – я даже не успела взять её на руки.

А люди… Люди, которые только что восхищались ею, стали громко смеяться.

– Ну и соба-а-ака, – протянул Мрачный Дядька с довольной улыбкой, – умная – аж ваще! И не стыдно вам попрошайничать?

Я никогда раньше не думала, что слова могут бить в цель так быстро и твёрдо. Как баскетбольный мяч – попадает в живот, и сказать уже ничего не получается, ты просто не можешь дышать. Стоишь и хватаешь ртом воздух.

Что я здесь делаю? Как меня угораздило послушаться Мишку? Стою кривляюсь перед прохожими… попрошайничаю.

– Мишка, пошли отсюда, – прошипела я.

– Ещё чего! – огрызнулся он. – Нам денег пока не хватает.

Все смотрели на меня. Прохожие, люди на остановке, тётки с пластмассовыми цветами… Даже малыш в коляске.

Я не могла больше стоять на месте. Стыд, злость, обида горячо стучали в ушах, толкали меня в пятки: беги, беги, беги.

И я побежала.

– Эй, ты чего?! – орал Мишка.

Я неслась мимо скамеек, деревьев, троллейбусов и припаркованных машин… Мишка мчался за мной с Веткой на поводке. Я слышала за спиной топот… всё дальше, дальше… Мишка отставал. Он забыл, что я бегаю быстрее всех в школе. Наверное, нашего физрука я тоже могу обогнать.

И тут я услышала:

– Ветка, фас! Догоняй!

От неожиданности я споткнулась и чуть не грохнулась на асфальт. Чего это он командует МОЕЙ СОБАКОЙ? Нет, у него точно мозги продуло. Нечего было без кепки стоять.

А Ветка? Как моя Ветка могла его послушаться?!

Я успела подумать: нужно дать ей команду «лежать», и она остановится.

И в ту же секунду эта ушастая предательница повисла у меня на джинсах.

Мишка еле-еле дополз до меня и рухнул на скамейку.

Я отодрала Ветку от штанины и тоже села, подальше от Мишки. Джинсы, кажется, не порвались… Ну, разве совсем немножко. Так им и надо, всё равно от них никакого толку!

Мы пыхтели, приходили в себя – каждый на своём конце скамейки. Ветка металась между нами – виновато тыкалась мне в кроссовки, грызла Мишкин шнурок. Никто не обращал на собаку внимания. Я злилась, Мишка звенел монетами:

– Так… Два… ещё пятьдесят копеек, рубль… пять… Двадцать пять рублей.

Интересно, его хоть что-нибудь, кроме этих дурацких денег, интересует?

А вдруг это навсегда? Бывает же так, что человек сломал ногу и она плохо срослась. Вот он и ходит хромая. А вдруг Мишка теперь всю жизнь будет считать копейки и думать только про деньги? Я представила старого Мишку, с морщинистыми ушами, среди сундуков, набитых мятыми купюрами и монетками. Наверное, он и гостей к себе звать не будет… Даже Соню или меня.

– Запах тут какой-то… странный, – сказал Мишка.

Я принюхалась. И правда – пахло чем-то ужасно противным. На что же это похоже? Вот когда Анька собирается на свидание с Германом и достаёт все свои тюбики, баночки и флакончики, а потом, уже одетая, несётся обратно в комнату, потому что этот лак не подходит к пальто и нужно срочно всё переделать… Неужели это…

Мы с Мишкой одновременно повернулись друг к другу.

И одновременно увидели белый листок, прилепленный между нами на скамейке.

Можно было его не читать. Я уже знала, что там написано.

– У тебя на куртке сзади полосочки.

– А у тебя – на попе.

Краска на скамейке успела подсохнуть, так что испачкались мы не сильно. Зато Мишка сразу перестал громыхать своими копейками и вспомнил про меня.

– Ты у Аньки ацетон попроси. Если он лак с ногтей снимает, должен и краску с попы убрать.

– Не с попы, а с джинсов! – фыркнула я.

Не уверена, что когда-нибудь Мишка придумает правильный способ зарабатывания денег. Зато я знаю лучший способ помириться!

Мы с Мишкой вернулись к рынку.

Что делать, мы так и не решили. Если честно, на свои джинсы я уже не надеялась. Какая от них удача, если они сами – с дырками от собачьих зубов, да ещё в краске?

И вдруг я услышала весёлый хриплый голос:

– Красавица, халат нужен, а?

Ого! Так меня ещё никто не называл!

Кудрявая женщина улыбалась. У неё были золотые зубы, золотые узоры на куртке и золотые кольца в ушах.

– Смотри какой! Шёлковый, с драконами – такого халата нигде не найдёшь!

– Да у вас вон – второй такой же, – хихикнул Мишка.

– Совсем другой! – обиделась женщина. – Зачем глупости говоришь? Этот цвет «изумруд» называется, а тот – «фламинго».

– У нас денег нет, – вздохнула я. – Сами ищем, как заработать.

Глаза у кудрявой радостно вспыхнули.

– Так давай! У меня два халата осталось, времени нет, на электричку опоздаю. Продать поможешь – по десять рублей с халата дам. Выгодно!

Мишка напялил изумрудный халат, а я натянула тот, который кудрявая назвала «фламинго». Лично мне этот цвет больше напоминал аккуратно умытого поросенка из детской книжки.

– Только сегодня! Супервыгодное предложение! – заливался Мишка, размахивая рукавами.

И откуда у него эти слова берутся? Можно подумать, он все выходные торчит перед теликом и смотрит рекламу!

Я стояла в стороне и завистливо косилась на Мишку. Ну почему я так не умею?!

Самое обидное, что я могу придумать всё что угодно. Но сказать это вслух… Может, проблема в том, что мыслям приходится проплывать по всему организму? А он у меня такой длинный – вот слова и теряются по дороге, не добравшись до рта.

Ветер стал ещё сильнее. Он обжигал щёки, трепал волосы. Лёгкий халат надувался за моей спиной – будто дракон хотел улететь.

Наверное, это разноцветный блестящий дракон придал мне смелости, подхватил меня – потому что мне вдруг стало нестрашно. Какая разница, смотрят на меня или нет? Сейчас мне это и нужно – чтобы все останавливались и смотрели!

– Халат Исполнения Желаний! – закричала я. – Осталось только две штуки!

– А как он работает? – поинтересовалась серьёзная молодая мама. Сын держал её за руку, у обоих были короткие стрижки и одинаковые очки.

– Если надеть халат и загадать желание, оно исполнится.

– А ты загадала скорее вырасти? – поинтересовался мальчик.

– Точно, – подскочил Мишка. – Она заснула в Халате Исполнения Желаний. Видишь, что получилось?

– Ага, – прошептал мальчик.

– Так что лучше в нём походить час… Ну, полтора, не больше. Ты бы какое желание загадал?

– На море поехать.

– Это легко, – Мишка сунул руку в карман и вытащил маленькую голубую ракушку, – держи!

Я сразу вспомнила, как долго он выпрашивал её у Сони… Бедная Соня! Приедем домой, и я отыщу в своей секретной коробке что-нибудь самое красивое, такое… самое-самое – и отнесу ей в больницу.

Мальчик сжал ракушку в кулаке и умоляюще посмотрел на маму.

– Ладно, – засмеялась она, – уговорили. Халат лёгкий, в командировки удобно брать.

– А ты мне его будешь давать? – заволновался мальчик. – И бабуле? Я будильник поставлю, а то вдруг она тоже уснёт…

Он так радовался! Даже упросил маму не убирать халат, надел его прямо на куртку.

Я смотрела, как они идут к остановке. Ветер подбрасывал тонкую ткань, и дракон казался живым.

– Мишка, а это правда Халат Исполнения Желаний, – сказала я. – Вот я загадала, чтоб не бояться, и у меня получилось.

Кажется, за этот день я считала больше, чем за всю свою жизнь.

У нас было 210 рублей. С помощью Математической Собачки мы заработали ещё 25. И 20 получили за Халаты Исполнения Желаний.

Всё это мы принесли в магазин «Мелкий опт – большая радость».

– Двести пятьдесят пять! – гордый Мишка высыпал на прилавок наши деньги.

– Тебе горошек? – спросила продавщица.

– Ага, – хором ответили мы.

– Рубля не хватает. Упаковка – двести пятьдесят шесть. Хочешь, кукурузу возьми, ещё сдача останется.

Я повернулась к Мишке. Он сгорбился, просто согнулся – точно его нагрузили всем горошком, который был в магазинчике. Я видела: он больше не может что-то придумывать, говорить, улыбаться… Неужели он просто уйдёт?..

Ну уж нет!

Всё-таки не зря я носила Халат Исполнения Желаний. И счастливые джинсы хоть и кривенько, но работали.

За этот день я так осмелела, что уже не задумываясь ринулась уговаривать продавщицу:

– Понимаете, мы не можем взять кукурузу! Только горошек. И это очень, очень важно! Мы эти деньги знаете как собирали… Вы просто скажите, что вам на рубль нужно сделать! Ну хотите, я тут подмету? Я полы мыть умею. Или вот – коробки картонные вынесу! А если вам скучно, я могу стихи почитать!

– На рубль стихов – это же сколько строчек? – поинтересовалась продавщица.

– Не знаю…

Пусть только попробует сказать, что ей от нас ничего не надо! Я вымою пол, стены и потолок. Буду читать все стихи, которые мы учили в классе. До вечера от неё не отстану!

– Ладно, – кивнула продавщица, – забирайте свой горох. Пускай будет на рубль дешевле. Я эти стихи ещё в школе терпеть не могла. Можешь считать, я тебе заплатила – чтоб их не слушать!

Восемь банок были упакованы в толстую голубую плёнку. Это были самые красивые, самые замечательные банки на свете.

Довольный Мишка тащил нашу добычу, а я несла уставшую Ветку. Я шла и радовалась запахам рынка, ветру, зелёным букетам петрушки и новенькой черемше… И тому, что больше не случится ничего неожиданного.

И только я об этом подумала, как нас догнал голос:

– Ой, Тань, смотри! Это не Мишка твой? Ми-и-ишенька…

Мишка нахмурился и обречённо потопал к прилавку.

Старушка, стоявшая за прилавком с мёдом и жёлтыми яблоками, радостно переводила взгляд с Мишки на покупательницу в длинном пальто.

– Ну ты, Мишенька, повзрослел – я тебя сразу и не узнала! Тань, а как вырос-то…

Покупательница тоже заохала, заулыбалась… Правда, её улыбка показалась мне слишком широкой.

– Мишу-у-уньчик… – пропела она. – Вот надо же, повезло! Ты здесь откуда?

– В парк приехал, – буркнул Мишка, – на колесе обозрения покататься.

– А на рынке чего?..

– За горошком зашли. Для собаки. Она, кроме горошка, ничего не ест.

– Ну надо же… А я так скучала, так скучала! Всё думаю: надо вам позвонить… И то одно, то другое… Дела… Да и болела я.

Вздохнув, она уложила яблоки в корзинку, потом подумала, вытащила большой кошелёк и вздохнула над ним ещё раз:

– Дай-ка я тебе… – Она протянула Мишке сложенную купюру, подумала, пожевала губами и добавила ещё одну: – Вот. Купишь себе что-нибудь хорошее…

– Спасибо. – Мишка не глядя затолкал деньги в карман.

– Ещё и за тортом надо, и в магазин… Такое дорогое всё стало, ужас…

Яблочная старушка печально закивала в ответ. А Мишка, не дослушав, дёрнул меня за руку:

– Пошли!

Он выскочил за ограду, помчался по ступенькам – вниз, в подземный переход, быстрей, быстрей, не оглядываясь. Наверное, боялся, что я начну задавать вопросы.

Так мы и шли, словно каждый спешил по своим делам. И только у подъезда девятиэтажки Мишка остановился и сказал:

– Скучает она, ага… За два года не позвонила ни разу.

Ещё вчера я бы не поверила, что так бывает. А сегодня даже не стала спрашивать почему.

Я помогла Мишке перевязать упаковку оранжевой лентой. У меня даже бант получился не хуже, чем у Аньки. Под ленту Мишка засунул открытку.

– Хочешь, я тебя тут подожду? – спросила я.

– Не хочу.

Лифт не работал. Пыхтя, мы тащились на девятый этаж. Я предложила нести упаковку по очереди, но Мишка так на меня зыркнул, что я сразу поняла: слабым девочкам лучше не выпрашивать консервы, а молча держать под мышкой собачку.

Наконец мы дотопали до тридцать четвёртой квартиры.

Мишка застыл перед коричневой дверью. Дотронулся до звонка. На секунду замер… И опустил руку.

Я почти поверила: вот сейчас он повернётся ко мне и снова скажет: «Пошли!»

Но он всё-таки позвонил.

Тишина. Ни музыки, ни голосов.

Мишка ещё раз нажал на кнопку.

Неужели в квартире никого нет?

Наконец мы услышали странный стук. Бум-бум… Кто-то крикнул: «Уже иду».

Дверь открылась. На пороге, опираясь на костыли, стоял мужчина в мятых шортах. Толстую загипсованную ногу украшал розовый шерстяной носок.

Мишка растерянно шмыгнул носом.

Он молчал, а я будто читала его мысли. Так в комиксах над людьми висят облачка со словами.

Я знала: два года он представлял, как приедет сюда, позвонит, и отец откроет, а он сунет ему в руки подарок.

Я видела: он чувствует себя дураком с этой нарядной упаковкой, которую непонятно куда девать.

И я ничем не могла помочь.

Мишка стоял перед открытой дверью, как перед зеркалом с увеличительным стеклом.

Просто невероятно! Одинаковые волосы – и точно так же торчат на затылке. Одинаковые глаза. А ещё у них были одинаковые уши. И сейчас они полыхали красным.

– Лёш, это кто? – раздался женский голос из глубины квартиры.

– Этажом ошиблись…

И тут же со страшным топотом в прихожую влетел малыш в колготках и майке.

Выскочил вперёд и звонко закричал:

– А у папы деньложденье!

Он улыбался, тянул шею, пытаясь понять, что же такое им принесли.

– Поздравляю, – пробурчал Мишка и, не выпуская из рук упаковки, помчался по лестнице.

Оказалось, что спускаться ещё тяжелее.

Какой-то заколдованный дом с бесконечными ступеньками.

Восьмой, шестой… Я жутко устала.

На четвёртом у лифта было написано: «Бейонсе – отстой».

Мишка нашёлся на втором этаже. Стоял, уткнувшись в облезлую стену. Я на цыпочках прошла мимо, дёрнула Ветку за поводок, чтобы она к нему не приставала.

Скамейка во дворе была холодной, и я подложила руки под попу, чтоб не замёрзнуть.

Наконец из подъезда вышел Мишка. Зарёванный и лохматый, с упаковкой горошка в руках. Правда, оранжевой ленты на ней уже не было.

– Хочешь на колесо обозрения? – спросил он.

– Чего? – растерялась я.

– Можно ещё мороженое купить. И чебуреки…

Что угодно я ожидала услышать от Мишки, только не это.

– А деньги?

– Забыла? Мы же богатые! – Мишка полез в карман и выудил из него смятый квадратик. Развернул. Вынул второй. Сто и сто. Двести рублей. Бабушкин подарок.

Мишка хлопал глазами. Я думала, он ещё больше расстроится. А он заржал на всю улицу.

– Ну кру-у-уто! Как там она сказала? «Купишь себе что-нибудь хорошее»! Может, планшет?

– Лучше этот… Айфон! – подхватила я.

– И велосипед!

– Самолёт – в школу летать.

– И дом рядом с морем – будет где школу прогуливать.

– И корабль с парусами… – У меня уже щёки болели от смеха.

– Годится, – кивнул Мишка. – А на сдачу возьмём два билета на колесо обозрения. Как раз хватит! Хорошо, что у меня бабушка такая щедрая.

В подземном переходе тоже были ступеньки, только совсем нетрудные. Мы с Веткой наперегонки сбежали вниз, а Мишка весело съехал по железным полозьям для колясок – и как только не грохнулся?!

Мы немного запутались в гулком полумраке. Непонятно, куда повернуть, чтобы выйти к остановке. Направо? Налево? Или лучше идти вперёд?

И вдруг я услышала музыку. Сначала неуверенную, как шаги в темноте. Гитара сбивалась, нащупывала звук. А потом её подхватил удивительный голос, лёгкий и чистый. Он был как только что вымытое окно, на которое ещё не успела лечь пыль.

Вот танцуют два пакетика над мостовой,

Тёплый ветер, тёплый ветер их двигает за собой.

Один пакетик дачный, а второй прозрачный,

Они скользят, они шуршат и дышат…

Пела невысокая худенькая девушка. Она была смешная, с короткой коричневой чёлкой. А ещё у неё были такие же джинсы, как у меня. Синие джинсы в горошек! Только с дырками на коленках. Рядом стоял гитарист. Он играл уже гораздо лучше, но иногда всё равно спотыкался. Может, потому, что ему всё время хотелось видеть её лицо. Он встряхивал головой, чтобы тонкие разноцветные косички не мешали смотреть. А она пела:

Ты люби меня за буковки, за пустоту.

За луковую шелуху в уголке, за след на песке.

За оторванную ручку мою держись

И кружись, кружись…[1]

И тут он отложил гитару, взял какую-то изогнутую трубу, выдохнул в неё, и труба тоже запела – густым, низким голосом, и теперь уже девушка не могла отвести от него глаз.

Люди проходили мимо, кто-то останавливался, слушал, бросал деньги в открытый гитарный чехол. Высокий мальчик с фиолетовыми волосами положил туда апельсин.

Я бы слушала их целый день. Но Мишка дёрнул меня за рукав – пора!

– А у тебя в рюкзаке что-нибудь есть? – шепнула я. – Ну, может, яблоко… Или конфета.

Мишка покачал головой. Последнюю желатинку я давно скормила Ветке. У нас ничего не было. Хотя… Как это ничего?!

– Мишка! Горошек!

Мишка уставился на меня. Нахмурился, не понимая, с чего это я обзываюсь. И наконец понял.

Мы разодрали толстую плёнку. На цыпочках подошли к чехлу. Одну банку положил Мишка, вторую – я.

Мы поднимались к остановке, и меня догонял припев: Пакетики танцуют, пакетики кружат… Там было что-то ещё. Но я уже не могла разобрать слова, потому что лестница кончилась.

– Следующая – «Парк», – сказал Мишка.

Мы устроились на заднем сиденье. Ветка залезла мне на колени и даже успела заснуть.

Наверное, это был какой-то специальный сонный троллейбус: напротив нас храпел громадный дядька в кожаной байкерской куртке.

С его майки скалился какой-то ушастый монстр, и, кажется, у него тоже были закрыты глаза.

– Хр-р-р, – троллейбус дёрнулся, и с колен байкера чуть не свалился пакет. Из него торчал розовый рыбий хвост и огромный букет, украшенный бабочками и блёстками.

Я поймала взгляд Мишки и сразу поняла, О ЧЁМ он подумал.

– Нет! – прошипела я. – Ты с ума сошёл?!

Но Мишка уже достал из упаковки две банки и подкрался к байкеру.

– Хр-р-р-пс-с-с, – сказал байкер.

Первая банка с горошком скользнула в пакет. Байкер зачмокал губами. Мишка замер… Так, теперь вторая.

– Остановка – «Парк пятидесятилетия октября», – сонным голосом прогудел водитель.

– Хо-о-о, – захрапел байкер и прислонился к окну.

Я стряхнула с колен обиженную Ветку, подхватила рюкзак и следом за Мишкой выскочила из троллейбуса.

– Странное имя у этого парка. В нём что, пятьдесят лет был октябрь?

– Я бы не отказался, – хмыкнул Мишка. – Представляешь, везде снег, а тут можно без шапки гулять.

Вход в парк охраняли скульптуры. С одной стороны – грустная девушка на скамейке, с другой – влюблённые.

– Мишка, давай их украсим! – предложила я.

Одну банку мы положили на колени одинокой девушке – пусть ей будет повеселее. Другую пристроили на ладони влюблённому. Парень и девушка протягивали руки навстречу друг другу, но злой скульптор поставил их слишком далеко. И через пятьдесят, и через семьдесят лет октября они так и не встретятся.

– Ну вот, испортила всю романтику, – хмыкнул Мишка, – теперь кажется, что она решила отобрать у него консервы.

Ну и отлично. Мне иногда тоже хочется похулиганить!

Последние банки Мишка запихал в карманы куртки.

– Хорошо, когда руки свободные! – радовался он.

Стоп. Эта фраза мне чем-то мешала… Как маленький камешек, залетевший в кроссовку. Она колола, не давала уйти.

Свободные руки… Ой!

– Мишка! Мои босоножки! Коробка!!!

Как же я умудрилась про них забыть?!

Мы вспомнили всё, что с нами было сегодня, – шаг за шагом.

– На «Смертельной восьмёрке» у тебя на коленях точно стояла коробка. Ты ещё жаловалась, что тебе неудобно Ветку держать.

– А потом её стошнило…

– И ты пошла мыть руки…

– А коробку поставила на землю, рядом с водой…

Я крикнула это уже на бегу. Мишка помчался за мной. Разноцветные автомобили, карусели, вагончик с мороженым, поворот на дорожку, через горбатый мостик…

А вот и пруд.

Свою коробку я увидела издалека. На ней лежал кусок хлеба и обгрызенный огурец. А рядом, прямо на земле, сидел человек.

И в школе и дома всегда говорили: разговаривать с такими людьми нельзя. Нечёсаный, в каком-то жутком пальто с рыжими пятнами на спине. Бомж. Даже смотреть на него и то страшно.

А как же папин подарок? Новые, с футбольным мячом вместо розочки, единственные в мире…

– Ну и чего ты не забираешь свои босоножки? – раздался скрипучий голос.

– Что? – пискнула я.

– Коробку чего бросила, говорю!

Бомж повернулся к нам. Лицо у него было грязное, заросшее бородой. Но совсем не злое.

Ничего не поделаешь – придётся к нему подойти.

Мишка взял меня за руку, и мы спустились к пруду.

– Я заглянул: может, чё полезное забыли. А там такие лыжи – не поймёшь, к чему приспособить. – Бомж с хрустом откусил огурец, убрал хлеб с коробки. – Забирайте!

Ещё пара шагов.

На жухлой траве сушились носки и рваные майки. Я дышала ртом: так меньше чувствовался запах.

Бомж покачал головой, разглядывая меня:

– Ишь ты какая… Выросла. У меня дочка малая была, всё просила, чтоб я на плечах катал. Я бегу – она смеётся. Мороженое ей покупал. На шее у меня сидит и ест. Если капнет, я не ругался.

– А где она сейчас? – осторожно спросила я.

– А я знаю? Ей уже тридцатник, наверное. Раньше мамка не разрешала со мной видеться, а теперь и сама не хочет.

– Почему не разрешала?– напрягся Мишка.

– Ну так я это… пил, чего уж там. Я, может, и дед уже давно – теперь не узнаешь.

Он отвернулся и стал медленно обрывать фольгу с плавленого сырка. Пальцы у него были толстые и неловкие – будто в резиновые перчатки налили воды.

Мишка поднял коробку, стряхнул крошки.

– Спасибо, – сказала я.

Бомж ничего не ответил. Сунул в рот последний кусок огурца, захрустел.

Я достала из Мишкиной куртки банку с горошком и поставила на землю – туда, где раньше стояла коробка.

– Это вам.

Мы ушли, а он даже не оглянулся.

– Два билета на колесо обозрения! – Мишка протянул деньги в полукруглое окошко.

– В открытую кабинку? – спросила кассирша.

– Ага!

Колесо обозрения и правда было огромным.

Я так долго мечтала, как мы с Мишкой поднимемся над самыми высокими деревьями. А теперь, когда мы уже стояли у турникета и ждали своей очереди, я не могла радоваться…

Я вспоминала растерянное лицо Мишкиного папы, и его сердитую бабушку, и этого ужасного бомжа, который рассказывал про свою дочку, а я даже не спросила его имя. Как получается, что люди сначала хотят быть вместе каждую минуту, а потом обо всём забывают? А вдруг папа разлюбит маму, Аньку, Ветку? Разлюбит малыша в мамином животе. И меня. Решит: зачем ему такая длинная дочка с босоножками сорок восьмого размера? Может, и Мишка потом не захочет со мной дружить. И никакие шёлковые халаты и счастливые джинсы тут не помогут!

У меня защипало в носу, и я расстегнула куртку. Это был Мишкин способ: если замёрзнуть, реветь уже не захочется.

Наконец подошла наша очередь.

Темноглазая кругленькая бабуся взяла наши билеты, недоверчиво оглядела нас и поджала губы:

– А в открытой кабинке дети только в сопровождении взрослых!

– Так это моя тётя, – нашелся Мишка, – вы не думайте, ей уже восемнадцать лет и пять месяцев. Просто она молодо выглядит. Это болезнь такая… Рост большой, а лицо детское.

– Надо же, – ахнула бабуся.

Вздыхая, она полезла в карман, достала две «рафаэлки» и протянула Мишке:

– Ну, проходите. Только собачку надо на руки взять.

Мишка покраснел, засуетился, подхватил Ветку.

Мы уже подошли к нашей кабинке. И вдруг Мишка остановился.

– Подожди, я сейчас…

Я даже не успела спросить, куда это он собрался, а Мишка уже подскочил к жалостливой бабусе и сунул ей в руки последнюю банку с горошком:

– Вот, это вам!

Ехать в открытой кабине здорово. И немножко страшно. Во-первых, она качается и скрипит. А во-вторых, ты не просто всё видишь – ты чувствуешь, как дует ветер, как воздух становится холоднее.

Выше, выше, выше.

Нижние ветки деревьев, верхушки с жёлтыми почками, носатые птицы…

Мы поднимались, и грустные мысли оставались где-то внизу.

Я уже почти не могла их разглядеть.

Ветка сидела у меня на коленях. Мои счастливые джинсы были испачканы землёй. Всё-таки хорошо, что я их надела!

Мишка взял меня за руку – на всякий случай, чтоб я не боялась. И я подумала: «Вот, наконец-то мы смотрим на всё с одинаковой высоты».

Под нашими ногами остался чужой город: новые девятиэтажки и старые деревья, рынок и велосипедисты, прямые дорожки парка.

– Ты чего на землю уставилась? – строго сказал Мишка. – Лучше на небо смотри.

– Хорошо, – послушно кивнула я.

И в последний раз посмотрела вниз.

Ветер гнал по асфальту пакетики: один был ярко-жёлтый, а второй – какого-то непонятного цвета. Вот они взлетели невысоко над землёй, а потом жёлтый вдруг опустился и стал отставать. Я испугалась, что ветер их разлучит, но он дунул сильнее, и пакетики закружились, и опять полетели вверх. Вместе.

Примечания

1

На самом деле песню «Пакетики» поёт кабаре-бэнд «Серебряная свадьба». Но, конечно, она может звучать и в переходе.

Content

Мария Бершадская
Джинсы в горошек. История одиннадцатая

История главная Про меня

История одиннадцатая Джинсы в горошек

Примечания