Вероника Боде

Доктор Гоа

Симпл Ливинг

Признаюсь: до того как я прочитал книгу Вероники Боде об Индии-как-докторе, мои познания о Гоа ограничивались объемом статьи в Википедии, пусть и подробной. Самый богатый и самый маленький штат Индии, всего-то сотня километров побережья, бывшая португальская колония, в свое время уверенно освоенная европейцами, в том числе и поэтому теперь для них привлекательная. Десять солнечных часов каждый божий зимний день, с ноября по апрель небо прокапает тремя-четырьмя дождиками. Температура тропического воздуха равна температуре океанской воды и, очевидно – скажу для образности, – температуре кокосового молока или сока папайи. Здесь умер Васко да Гама, открывший европейцам морскую дорогу в Индостан, здесь родился Жозе Куштодиу Фариа, аббат-миллионер из «Графа Монте-Кристо», превращенный Дюма-отцом в итальянца. В контексте сборника ориентальных рассказов и интервью Боде знаменитый мореплаватель предстал бы первым гоанским глобтроттером, а ученый аббат – предтечей толкователей диковинных философий, тем более что в наполеоновской Европе он и был известен как мастер гипноза и «животного магнетизма». Но в Индии своих таких мудрецов, брахманов и гуру – дополна, вот к ним за науками и едут.

Полвека назад колонизаторов и миссионеров сменили в Гоа хиппи, явившиеся в Индию за красотами природы, низкими ценами, экзотическими вероучениями и духовными практиками, а также за гашишем и иными средствами расширения сознания. «Гоа-пати» с кострами на пляжах, треньканьем гитар, медитациями и галлюциногенными плясками стали частью мировой контркультуры. Один из созидателей электронного стиля гоа-транс DJ Goa Gil выразился так: «Дух Гоа – это больше, чем танцы под кокосовыми пальмами. Музыкальный сет представляет собой разрушение эго перед тем, как созданная пустота заполняется светом». Гоа с той поры – точка сбора путешествующих по Востоку в поисках внутренней свободы и высокодуховных внешних обстоятельств.

Все это, наверное, не слишком важно, потому что книжка Боде не столько о Гоа, сколько о людях, которые выбрали Гоа в качестве своей новой жизненной территории. Вот точно так же несколько лет назад, после массовых увольнений в одной московской редакции, к удивлению коллег и друзей отправилась в Индию и сама Вероника. Ни к чему скрывать, что с автором книги, которую вы держите в руках, меня связывает давняя верная дружба. Поэтому я и не удивился тому, что Вероника вдруг не стала искать новую журналистскую работу, но со знанием дела отправилась куда подальше. Ведь у Боде уже есть опыт долгих заморских путешествий, в девяностые годы (как, впрочем, и ныне, в годы десятые) завершившийся возвращением домой. Отчасти этому опыту посвящена предыдущая книга Вероники, качественный сборник поэзии-прозы «Берега те и эти». Там тоже о поисках, обретениях и потерях, но прежде всего личных, авторских. Теперь, после западных, пришла пора открывать другие берега, восточные. Строка из того Вероникиного сборника «Начинается родина там, где тебя не ждут» актуальности не утратила, но в новом сборнике Боде корректирует оптику: она по-прежнему внимательна к своим ощущениям и переживаниям, но особенно внимательна – к чужим. Отсюда и жанровые новации: многие персонажи книги «Доктор Гоа» говорят своими голосами, автор выступает не как интерпретатор, а как транслятор. И здесь, очевидно, сказалась индийская практика: интервью – высшая степень толерантности литератора к своему герою, сознательный отказ художника от художественности.

Куда бы ты ни ехал: начав путешествие в пункте А одним человеком, к пункту Б приходишь совсем другим. Скорее всего, в Гоа, устроив, бросив или заморозив свои столичные дела, в последние годы перебрался и кто-нибудь из ваших знакомых – отстраняться от общества потребления, внутренне обновляться, развиваться как личность и счастливо существовать на двести долларов в месяц за счет сдачи «домашней» жилплощади. В зоне моего обозрения тоже есть такие: один приятель сочиняет в Индии психоделическую музыку; другой изучает йога-практики; третья знакомая даже привезла из Гоа до этого бывшую бездомной собаку. А вот Вероника привезла оттуда новую книжку – светлой мысли, сильных эмоций, мягкого юмора, чистого литературного стиля. Известно, что русскоязычных индийцев пересчитать и построить невозможно – это динамичное неформальное сообщество вечных или временных эмигрантов, в теплом дешевом месте, в царстве ярких юбок и босых ног пережидающих петербургскую слякоть, сибирские морозы, московскую общественную духоту или киевскую политическую неразбериху. Но жизни этих людей, их судьбы, мечты, метания можно описать, что теперь (не удивлюсь, если впервые в отечественной словесности) и сделано в точных деталях.

Индия и вправду многих лечит. Гоа и вправду доктор.

Пионером добровольной аскезы, очевидно, следует признать жившего в бочке философа Диогена. Простое высокодуховное счастье в гармонии с дикой природой эффективно проповедовал американец Генри Торо («Уолден, или Жизнь в лесу»). Самый знаменитый русский, выбравший опрощение, конечно, граф-проповедник Лев Николаевич Толстой. Постиндустриальная цивилизация поставила задачу бегства от мира по-другому – теперь это, как правило, попытка разомкнуть постылый круг «карьера – траты – долги» или радикально решить личные проблемы. Модный ныне термин «дауншифтинг» предложила четверть века назад некто Сара Бан Бреатнах, автор теперь уже канонического в узких кругах текста «Жизнь на пониженной передаче: новый взгляд на успех в 1990-е».

Боде бросает пристальный взгляд на успех – тот и этот. Одно из достоинств книги «Доктор Гоа» в том, что в ее новеллах и интервью, в ее смешениях художественного и документального – множество символов и смыслов, и каждый отыщет свой. Я, например, обнаружил следующий: это книга о поисках вечной любви и ее вечном отсутствии, о странных людях, чаще хороших (а иногда, может быть, и не очень), которые этими поисками занимаются, чаще – неудачно (а иногда, может быть, и с долей везения). Они выбрали «простую жизнь», симпл ливинг, чтобы заняться собой, заглянуть внутрь себя, понять себя и открыть в себе новое. Собственно, этим время от времени занимаемся мы все, но только по-разному и в разных точках географической карты, редко выбранных по собственному желанию. Эти вот – счастливчики? – смогли выбрать мистический Гоа.

Нам бы там побывать.

Андрей Шарый

Часть 1

Здесь живет любовь

Предисловие автора

Эта книга – о небольшой деревне на берегу океана, в индийском штате Гоа, и о ее обитателях. Помимо местных, гоанцев, там можно встретить множество россиян и русскоговорящих людей из республик бывшего СССР. Кто-то обосновался в Гоа основательно, кто-то приезжает зимовать, а кто-то – вообще на две недели, по туру. Те, кого жизнь в Гоа тронула, зацепила, для кого эти места оказались родным домом, возвращаются сюда снова и снова, многие остаются надолго.

Эта книга – о том, как Индия лечит людей, как помогают им ее доброе и отзывчивое пространство, йога и другие практики. Это непростой процесс, в нем часто приходится идти через боль, через трудности, через очищение, которое тоже редко бывает безболезненным.

Есть другой мир, другая жизнь, и туда так просто выйти из безвыходных, казалось бы, ситуаций. Этот мир – рядом с нами, на той же самой планете Земля.

Эта книга очень помогла мне самой. В процессе ее написания я многое поняла. Я училась у своих героев, мне пригодился их опыт. И я буду счастлива, если моя книга поможет кому-то еще.

У нас в Мандреме

У нас в Мандреме – сплошные чудеса. Вот, например, ресторан «Вайланканни» предлагает посетителям меню на русском языке. Взглянешь – что за черт? Слово «breakfast» (завтрак) здесь переводится как «быстрый отрыв». Одно блюдо называется «банан дрожания» (так переведено словосочетание «banana shake», то есть «банановый коктейль»). Есть также «шоколад дрожания», «папайя дрожания» и «смесь фруктов дрожания». Теперь обратимся к горячим блюдам. «Рыбный суп мячом». Ага, понятно! Это «fish ball soup», то есть суп с рыбными шариками («ball» по-английски – это и «мяч» и «шар»). Про такие мелочи, как «креветки суп» или «сыр куриный гамбургер», я уж помалкиваю… Зато имеется блюдо под названием «грибы бормотания» (нечто вроде грибного пюре, как я понимаю). Вдохновленный этим названием, приятель Митя рассказывал, как однажды они с друзьями на подмосковной даче набрали якобы галлюциногенных грибов, съели их и «стали ждать бормотания», но почему-то так и не дождались. А ведь есть еще блюдо «бормотать области»… Можно бормотать Московскую область, например, а также Калужскую, Владимирскую… А можно – все сразу! Вот какой простор для фантазии…

«Сок вода дыни». Ну, тут все ясно: это арбузный сок, ведь «арбуз» по-английски – это, дословно, «водяная дыня».

В разделе «Закуски», которые тут именуются автомобильным термином «стартеры», появляются загадочные «куриные кунжута», «бекон с датами» и «пуля морепродуктов», а в разделе «Индийские вегетарианские блюда» – пища под названием «алу плевок».

Обычный блинчик, по-английски pancake, тут именуется «пан торт». Но это еще ничего. В сем замечательном меню есть блюдо под названием «смешать фруктовый пирог кастрюлей». А это всего-то навсего «mix fruit pancake» – блин, стало быть, с начинкой из фруктовой смеси. Бедные блинчики…

Индийское блюдо из чечевицы со специями, «dal fry» переведено почему-то как «дал мальков». Помню, подруга Туся, захлебываясь от смеха, вскрикивала: «Кому дал? Каких мальков? Зачем дал? Кто просил?»

Ну а известное во всем мире блюдо под названием «Spring Roll» в русском переводе называется просто – «рулон весны».

– И кто же это вам такое напереводил? – спрашиваю.

– Гугл, – отвечает официант Рупеш, с лица которого никогда не сходит сонное выражение.

– Так давайте я вам нормально переведу. Бесплатно!

– Не надо, – говорит Рупеш. – Зачем беспокоиться? И так хорошо.

Это меню нам доставило много удовольствия. Туся сфотографировала его на мобильник и всякий раз, когда нам хотелось повеселиться, извлекала на свет Божий. Помню, в самолете, летевшем из Дели в Мумбаи, мы так хохотали, что сидевшая впереди индийская старушка сначала удивленно оглядывалась, а потом тоже стала смеяться, на нас глядя. Да и просто воспоминания о «пан торте» или «банане дрожания» имели неизменный успех.

Интересна реакция публики на это меню. Туся, например, вообще его до знакомства со мной не разглядела, так как пользовалась английским вариантом. А приятельница Ира, английского не знавшая, сказала: «А я думала, это приколы такие». Что ж, и вправду получились приколы…

Чудес тут, впрочем, хватает и помимо вайланканнского меню. Мандрем – небольшая деревня, но чего тут только нет! Одной только йоги несколько видов. Так, считаем: киевская йога КПП (что означает «корректный подход к позвоночнику») – на берегу океана под пальмовым навесом, гималайская йога в отеле «Оушен», йога «Дюнс» в одноименном отеле, йога кундалини и йога нидра, которую ведет Ната на крыше (кто ж не знает, где эта крыша, – если свернуть направо сразу за ресторанчиком «Манговое дерево», то аккурат над третьим домом, чуть не доходя до массажной Ану Мамы, она и будет). Итого как минимум пять разных видов йоги!

Йога нидра – чудо сама по себе. Это часовое расслабление под руководством инструктора, в процессе которого нужно загадать желание – и оно рано или поздно исполняется за счет работы подсознания в этом особом состоянии. И ведь действительно исполняется! Одна моя знакомая загадала такое желание – взаимно влюбиться. До этого не удавалось. Позже она говорила, что желания надо четче формулировать: как влюбиться, в кого именно и так далее. Дело в том, что желание-то исполнилось, но весьма странным образом. Она, высокая и очень полная сорокалетняя дама, влюбилась в двадцатишестилетнего индуса, маленького и худенького, и теперь они целыми днями сидят в скайпе: она – в Москве, а он – у себя в Раджастане. И что со всем этим делать, никто не знает.

Врачей в Мандреме два: Паша и Рохит. Паша – обычный доктор, традиционный. У него сложное индийское имя, но русское население Мандрема зовет его Пашей, и он отзывается. Этот доктор хорошо говорит по-русски, он закончил институт в Твери. Паша лечит по международным страховкам и к делу подходит неформально: просто не берет с клиентов денег, а уж потом сам их выколачивает из страховых компаний. Гуманно. Никогда не забуду, как сотрудники парижской клиники, где мне промывали ухо, вместо того, чтобы связаться со страховой, почему-то пытались деньги получить с моих друзей, у которых я жила в Париже и чей адрес неосмотрительно оставила в клинике. Бедные друзья с трепетом ждали судебных приставов, которые могут прийти за моей полсотней евро, да еще и неустойку взять в 10 раз большую. Пришлось умолять страховую, чтобы скорей заплатила.

Второго врача зовут Рохит, у него маленькая аюрведическая клиника, где лечат травами и массажами по древним рецептам. Здесь можно сделать сложную очистительную процедуру под названием панчакарма, массаж горячими травяными мешочками, промывание носа маслом и много чего еще. Рохит, прежде всего, определит дошу пациента, то есть тип конституции его организма, а потом уж, в зависимости от этого, назначит лечение. Рохиту помогает Томас, высокий строгий немец лет сорока пяти. Он – хирург, летом работает в Германии, а на зиму приезжает в Гоа изучать аюрведу.

В эффективности индийских трав я убедилась на собственном опыте. Однажды у меня заболело горло, и я пошла к Паше по страховке. Горло болело не сильно, ангины не было, обычная простуда (уж я-то с детства знаю толк в ангинах!). Но Паша, осмотрев меня, выдал упаковку антибиотиков.

– Зачем? – удивилась я.

– Так надежней, – строго сказал доктор Паша и добавил упаковку обезболивающего.

Не собираясь пить бесплатные антибиотики по такому пустяковому поводу, я тут же отправилась к Рохиту, но его не оказалось на месте. В клинике находился только администратор Дэннис. Он выдал мне маленькую баночку со специальной пастой, которую надо было рассасывать понемножку каждый час. Паста стоила 30 рупий (то есть около 50 центов)[1], на вкус оказалась острой и пряной, но вполне приятной. Через два дня боли в горле как не бывало. И разве это не чудо?

Целыми днями слоняется по Мандрему голый индийский дед. Он маленький, черный, иссохший до костей, ноги у него кривые, все тело в глубоких морщинах. Сначала дед ходил в футболке и набедренной повязке, потом ему, видимо, стало жарко, и из одежды на нем остался лишь непонятного цвета лоскут, прикрывающий срам. Лоскут подвязан к талии тонкой веревочкой наподобие трусиков-стрингов, спереди он виден, а сзади – такое впечатление, что дед абсолютно голый. И вот бродит это чудо тут и там, то таращится на небо, замерев посреди проезжей части, то бормочет что-то себе под нос, жестикулирует, общаясь с невидимым собеседником. Оно бы и ладно: бродит себе и бродит. Но вот недавно я узнала, что дед этот – чуть ли не местный олигарх и новый трехэтажный отель на главной улице построен на его деньги. Сам-то он, конечно, уже ничего построить не в состоянии, дети позаботились… Ну так и держали бы своего деда дома, а то – стыд один…

Русских в Мандреме очень много. Нет, это слабо сказано. Соотечественников столько… Ну, в общем, такое впечатление, что это русская деревня на берегу Индийского океана, а индусы приехали сюда поторговать. Сидят в палатках, в магазинчиках, кое-кто квартиры сдает. Да и то многие дома уже выкуплены российскими бизнесменами и пересдаются втридорога.

На третий день по приезде в Мандрем я проснулась в шесть утра и пошла на берег – на йогу КПП. По дороге мне встретился гоанец, у которого изо рта торчала зеленая палочка. Это было странно, но – что ж поделаешь? – я в Индии, и пока совершенно неизвестно, каковы нравы и обычаи местных жителей. Иду дальше. На бамбуковом мостике через речку встречаю еще одного человека. У этого изо рта торчит точно такая же палочка, только синяя. Очевидно, какой-то местный ритуал, подумала я, но в тот же день, рассказав о странном случае соотечественникам на пляже, узнала, что индийцы, оказывается, так вот, на ходу, чистят зубы – очевидно, чтобы не тратить попусту время на эту гигиеническую процедуру: ведь можно совместить ее с прогулкой!

Утром по широченному мандремскому пляжу, случается, ползет одинокая морская змея. Ее рыбаки выкинули из сетей, чтоб она тут же и издохла. Это особая змея, ластохвост называется: вместо хвоста у нее плавник. Змея ползет медленно, зубастая пасть разинута: она ведь как рыба, не может без воды. Но тут появляются киевские йоги, инструкторы йоги КПП, берут змейку аккуратненько на палочку и несут в море. А один пьяный русский просто схватил змею за хвост, раскрутил да и бросил в воду.

Мандрем – место тихое, медитативное, философское. Люди, приезжающие в Гоа загорать и тусоваться, предпочитают более раскрученные пляжи типа Калангута или Баги. А здесь почти с любым малознакомым человеком можно поговорить о высоком: о Боге, о карме, о духовных практиках. Разные люди встречались мне в Мандреме: риелторы, бизнесмены, программисты, общественные деятели, и все они занимались йогой либо другими практиками. Многие именно здесь принимали решение изменить свою жизнь, оставить нелюбимую работу, заняться творчеством.

Один мой московский знакомый, востоковед (он-то и посоветовал мне отправиться в Гоа), как-то раз сказал: «Индия – это кухня». Я долго пыталась понять, что это значит. И однажды поняла. Почти сразу по приезде хочется заняться какой-нибудь местной духовной практикой: йогой, медитацией. Примерно через месяц пребывания на индийской земле возникает желание сделать какую-нибудь распространенную в этих краях прическу. У меня, например, было на голове что-то вроде ирокеза, но не торчащего дыбом, а просто длинные волосы сверху, а виски и затылок подбриты почти наголо, и на левом виске – стилизованный глаз. Бывает, что тянет принять внутрь что-нибудь необычное. То есть ты начинаешь делать вещи, дотоле тебе совсем несвойственные. Ну а потом, уже оказавшись на родине, внезапно понимаешь, что вся жизнь твоя изменилась, причем не в худшую сторону. Да, Индия готовит из нас какое-то ей одной ведомое блюдо… («И потом неспешно съедает», – добавил поэт Сергей Соловьев, когда я ему об этом написала на Фейсбуке. Что ж, Сергею видней, он долго жил в Индии.)

Приведу здесь портрет среднестатистической русской гоанки (возраст и социальное положение могут быть любыми). Как правило, она носит яркий шелковый сарафан, открывающий спину и плечи. Иногда это просто юбка на резинке, надетая как сарафан. На шее – ожерелье: янтарь, жемчуг или кораллы. Глаза подведены индийской сурьмой. На ногах – пляжные тапочки: всякая другая обувь тут моментально выходит из строя, так как дороги покрыты толстым слоем красной пыли. На плече – разноцветный тряпичный или коричневый кожаный рюкзачок. Если дело к вечеру, то в руке у дамы непременный атрибут – портативный фонарик, иногда довольно внушительных размеров: улицы Мандрема по ночам освещаются плохо, а что уж говорить о всяких глухих закоулках, где, как правило, селятся туристы и дауншифтеры? А в темноте ведь и на змею можно наступить. Да и на собаку наступишь – тоже мало не покажется. Но такой вид дама имеет в том случае, если она не водит байк: женщины-наездницы обычно выглядят более лихо и спортивно. Тут идут в ход шорты, широкие штаны «али-баба», дырчатые кожаные сапожки «ниндзя» и цветные банданы.

Время тут особое. Индийское. Об этом я впервые узнала, пожаловавшись знакомому гоанцу, что блюдо, которое мне в ресторане обещали сделать за десять минут, готовили больше часа. Он засмеялся в ответ: «Oh, this is Indian time!»[2] Так что пять минут в этом регионе могут спокойно растянуться на два часа, а три дня – на месяц, в зависимости от расторопности субъекта. Но можно точно сказать, что если вам пообещали что-то сделать за час, то через десять минут вы обещанного не получите.

Чудеса, чудеса… Самое интересное, что и по приезде в Москву долго тянулся за мной чудесный индийский хвост. Начнем с того, что, вернувшись в Россию, я вскоре отбыла в город Ковров на десятидневный курс буддистской медитации под названием Випассана, а уж там чудес было – хоть отбавляй… Моим знакомым представляется странным и то, что я не съездила на Випассану в Индии. Это объясняется просто: в Индии жарко, много мух и практически отсутствуют кондиционеры, так что я просто испугалась бытовых трудностей. В Коврове же все было вполне комфортно. Вернувшись оттуда, я буквально на второй день вызвала знакомую докторшу-ветеринара к своей старой кошке. И первое, что мне рассказала врач, – что она часто ездит в Индию, внимательно следит за развитием медицины в этой стране, а вот только сегодня была в Москве на лекции одного индийского гомеопата – и чего только он не лечит: и опухоли, и СПИД, и детский аутизм…

– Вот интересно! – говорю я. – Ведь я же только что из Индии вернулась, и тут приходите вы и начинаете мне о ней же и рассказывать!

– Подобное тянется к подобному, – резюмировала доктор.

Это правило вскоре подтвердилось снова. Через неделю я подвезла на машине молодую супружескую пару, преподавателей йоги. Он – венгр, она – полька, живут в России. Я совершенно не собиралась никого подвозить, но, увидев голосующую на дороге странного вида беременную женщину с сумками, остановилась. Заглянув в окно, они опознали во мне «свою» по алой точке на лбу. Тут же заорали: «Намастэ!» И немедленно рассказали об индийских чудесах.

– Вы знаете, мы в Индии никогда не бывали, но обычно, как только мы решим, что хотим к какому-то конкретному индийскому учителю попасть, так он тут же сам в Москву приезжает, – сказала жена.

А самое главное чудо явилось мне примерно через месяц. У нас в доме живет пожилая татарская пара: Зухра и Рашид. Они – настоящие дремучие татары, даже по-русски плохо говорят. Так вот, Зухра, мусульманская, стало быть, женщина, очень сильно пьет, постоянно занимает у соседей деньги на водку, а муж ее бьет за это каждый день смертным боем. В общем, беда… И вот иду я от подъезда к своей машине, а навстречу мне они оба – совершенно счастливые, сияющие, с просветленными лицами. И несут щенка йорка, крохотного рыжего лохматика.

– Вот, – говорит Зухра, – смотри, это мы внуку купили.

А Рашид при этом целует собачку в нос.

Это чудо на первый взгляд никак не связано с Индией. А для меня – связано. Та же степень добра и любви, что и у нас в Мандреме.

Ану Мама

Индия – страна семейная, страна детско-родительских и братско-сестринских отношений. Зайдите в палатку к любому торговцу и спросите, есть ли у него семейный альбом. Вам тут же его с удовольствием продемонстрируют. И там обязательно будет свадьба: гости в национальных костюмах сидят на полу и руками едят праздничное угощение. Причем вам не просто покажут альбом, а сопроводят показ подробнейшими комментариями типа: «А вот это – троюродный брат жены моего дяди. А это – школьная подруга маминой кузины». В Индии даже к незнакомым людям часто обращаются «брат» или «сестра». Когда упрямый торгаш нипочем не хочет скидывать цену на какие-нибудь, скажем, штаны, я говорю ему: «Брат, я не туристка, я здесь живу!» – и он, как правило, уступает. Ну а женщину старше среднего возраста обычно зовут «мама».

Ану Мама – так звали пожилую индианку, которая делала мне лечебный массаж. Во время сеансов она рассказывала множество историй из своей жизни. Вот одна из них.

«В доме моего прадедушки жили две змеи: муж и жена. Семья держала коров, торговала молоком. Змеи обычно свисали с потолка в молочной комнате, ожидая, что и им нальют – змеи любят молоко. Как-то раз одна из невесток кипятила молоко в большом чане, а потом сняла его с огня и поставила на пол. И не заметила змею, которая в тот день свернулась кольцом на полу. Змея погибла: это была жена. А змея-муж решил: “Вы убили мою жену, так чего же вы ждете от меня? Я вас всех убью”. И за неделю погибла вся большая семья. Не от укусов, нет. От самых разных болезней. В живых остался только мой отец, в то время – маленький мальчик. Змеи имеют большую силу и власть над людьми».

Ану Мама родилась и выросла в Варанаси, в семье индуистов, принадлежавшей к одной из высших каст. «Папа был просто святой, – рассказывала Ану. – Он никогда не ел ни мяса, ни рыбы, соблюдал все обычаи. Он заранее почувствовал приближение смерти. Когда заболел, мы позвали доктора, но папа его выгнал и сказал: “Ровно через неделю я умру. А еще через полтора года заберу с собой маму”. И точно – через неделю умер он, а через полтора года – мама.

Папа ни за что не отдал бы меня замуж за католика, поэтому моему будущему мужу пришлось соврать, что он хинду. Он и меня обманул. У нас был небольшой магазинчик, Бернар работал там продавцом. Каждое утро он заходил к нам домой за ключом от магазина, и обычно этот ключ отдавала ему я. Мы переглядывались, немножко болтали, и однажды он спросил: “Пойдешь за меня замуж?” И я сказала: “Пойду”.

Любила ли я его? Наверное, тогда я не знала, что такое любовь. Да, мне нравился этот парень. Он был красивый и очень здорово пел. Иногда мы всей семьей собирались, чтобы его послушать. И вот я вышла за него замуж (мне было 13 лет) и попала в семью католиков. Я тогда не понимала, что такое христианство, только позже пришла к вере».

К моменту нашего знакомства Мама уже стала истовой католичкой, каждую пятницу ездила на целый день в храм. Ходить с ней по деревне было сущим наказанием. Она непременно должна помолиться перед каждым крестом и перед каждой часовенкой, перецеловать все святыни, постоять перед ними в умилении (а надо сказать, что такие штуки у нас в Мандреме стоят на каждом шагу). Более истовой и трепетной веры я никогда не встречала. И все-таки иной раз Мама горько сетовала на Господа Бога.

– Ну почему, почему так? – восклицала она. – Я все время молюсь Ему, прошу, а Он мне не помогает!

«Бернар как начал нашу совместную жизнь со лжи, так и лжет до сих пор, – рассказывала Ану. – Хорошо мне с ним было только первый год. А потом он начал пить. Бил меня. Может, оттого и родился мертвым наш первый ребенок. Через несколько лет появился сын, потом дочь. Денег не было: муж не работал и пропивал то, что зарабатывала я. А мне пришлось устроиться в небольшой отель: я там убирала и готовила еду. Людям из высших каст запрещено мыть туалеты, так что мои родители возражали, но я не послушалась: надо было кормить детей. У меня до сих пор вся грудь в шрамах – я прятала под сари горячие лепешки, чтобы отнести детям. Хозяин отеля время от времени прижимал меня в кладовой, а потом давал сто-двести рупий и предупреждал, чтобы я молчала. И так я проработала пятнадцать лет».

На мой вопрос, где она научилась массажу, Ану Мама ответила: «Нигде я не училась. Однажды немка, гостившая в нашем отеле, спросила, не знаю ли я, кто тут хорошо делает массаж. И я вдруг сказала: “Я умею”. И сделала ей массаж. Она осталась довольна. Так я начала подрабатывать.

Был один парень из Франции, Фабрис. Любил меня, приезжал все время, говорил, что увезет меня с собой, но почему-то никогда не спрашивал о детях, хоть и знал, что они есть. А я его не любила, встречалась с ним только из-за денег. И еще другие были мужчины, и их я тоже не любила.

И вот через несколько лет (мы уже расстались с Бернаром к тому времени) одна немецкая пара, Гюнтер и Марта, забрали меня из отеля, увезли в Дарамсалу, сняли мне комнату, купили массажный стол, и стала я работать».

Бернар, впрочем, так никуда и не делся. Спустя несколько лет он вновь прибился к жене. С Бернаром я познакомилась так: пришла к Ану Маме, у нее был клиент, пришлось подождать. Возле дома ходил кругами, заламывая руки, красивый миниатюрный старик. Порода в нем чувствовалась за версту, да и одет он был с иголочки: белые брюки и полосатая, белая с золотом, рубашка. Все чистое, свежевыглаженное. Единственное, что неприятно поражало в его облике, – это красные, кровью налитые глаза. Завидев меня, он сложил руки в традиционном индийском приветствии, произнес «Намастэ!» и странно захихикал. Как рассказала мне потом Ану, муж приходил к ней в массажную трижды в день за стаканом рома. Она разбавляла ром водой, давала супругу на закуску горсть чипсов или крекеров. А не давать нельзя, говорила она, иначе Бернар будет пить ореховый самогон фени, а это очень вредно: он сразу дуреет, и тогда уж его никак не унять.

Ром, который Мама держала в доме для мужа, однажды сыграл со мной злую шутку. На подходе к массажной мне в рот залетела муха, да так неожиданно, что я ее проглотила. В ужасе прибежала я к Ану:

– Мама, я муху проглотила! Что делать? (Тогда я еще верила в миф о том, что в Индии всюду кишмя кишат самые разные инфекции.)

– Да ничего не делать! – засмеялась Ану Мама.

– Нет, все-таки хорошо бы продезинфицировать…

– Может, рома тебе налить?

– Давай!

И Мама налила мне стакан рома, причем неразбавленного (я же не Бернар, по поводу моего пьянства она не переживала). Выпив, я впала в блаженное оцепенение, в каковом и пребывала до конца массажа. Дезинфекция желудка продолжилась на пляже: участвовал все тот же ром «Старый монах» вперемежку с пивом «Кингфишер» и бренди «Медоносная пчела». К вечеру я напилась до посинения. Похмелье длилось два дня.

Однажды Ану Мама попросила меня передать знакомому компьютерщику ее старый ноутбук для починки. Он был довольно тяжелый, и отнести его ко мне в отель попросили Бернара. Старик всю дорогу тащился за мной, смущенно хихикая и поминутно оступаясь: ноги у него заплетались. Мне было ужасно стыдно. Лучше б я сама этот ноут донесла, честное слово! На террасе отеля мы встретились с хозяйкой Марией, и я сказала: «Вот, это мой друг, он мне помогает». Лучше б я молчала, потому что Мария смерила Бернара весьма многозначительным взглядом: ну и друзья, мол, у тебя…

А через пару дней Ану Мама мужа надула. Сказала, чтобы он с утра не пил, потому что снова нужно будет помочь Веронике. Ну он и не пил часов до двенадцати, пока я не пришла. А потом выяснилось, что это была шутка. Бернар страшно отомстил: помимо обычной ромовой «пайки» он где-то раздобыл фени и всю ночь колобродил на балконе. По выражению Ану Мамы, «делал ей драму». Он часто «делал драму»: то описается среди ночи, то орет, то блюет. Рассказывая об этом, Мама восклицала с горечью: «Но что же делать? Я не могу оставить этого человека!» А в минуты просветления Бернар помогал ей по хозяйству, убирал комнату и даже готовил.

Еще большую драму делал Маме ее сын Кристофер. Судя по ее рассказам, он был никудышник: тридцать семь лет, все время без работы, пиво пьет, бросил индийскую жену с двумя детьми, да еще и итальянка от него родила, и вот опять сошелся с новой женщиной – что с ним делать? Решено было Кристоферу денег больше не давать: он взрослый мужик, пусть сам о себе позаботится. И Мама честно держалась недели три, а Кристофер все время звонил и говорил, что она плохая мать. Новую его девушку Ану Мама на дух не выносила, просто слышать о ней не хотела. Не знала даже, как эту девушку зовут. Но при этом страшно переживала и время от времени валилась в постель с сосудистым кризом. Кристофера с подругой я встретила как-то раз в соседнем городке, немного с ними поболтала, а потом позвонила Маме и сказала, что девушка, кажется, милая, а главное – по-моему, она очень похожа на саму Ану в молодости. Тот же тип лица, те же добрые глаза за стеклами очков. Мама лишь неопределенно хмыкнула в ответ. Сам же Кристофер оказался очень красивым мужчиной, причем высоким. Как говорится, не в мать, не в отца, а в проезжего молодца: родители-то оба были ростом невелики.

Кроме сына, у Ану Мамы была еще дочь Лалита, полная деловитая дама. Собственно, окрестили-то ее в свое время Джоанной, но, поскольку первого ее мужа звали Лалит (!), новобрачная решила официально поменять имя. Теперь она уже второй раз замужем, и тут зарыта трогательная индийская история. Ану Мама, хоть и сама небогато жила, в свое время взяла в дом еще и соседского мальчика по имени Ракеш (соседи-то были совсем нищие). Взяла и вырастила. В детстве Ракеш очень дружил с будущей Лалитой, позже влюбился в нее без памяти. Безумно страдал, когда она вышла замуж. Сидел и ждал девять лет, пока она разведется. Дождался. Лалита стала его женой. «То есть он так сильно ее любил, что ни на ком другом не хотел жениться?» – спросила я у Мамы. «Ну да. Хотя вообще-то он ведь не работал, дома сидел все время, – кто ж за него замуж-то пойдет?» – уточнила Ану. И, конечно, легко догадаться, кто все эти девять лет кормил, поил и одевал верного Ракеша. Кстати, брошенную Кристофером жену с двумя детьми тоже кормила Ану.

Когда я упомянула в разговоре, что хожу у нас в Мандреме на киевскую йогу КПП, Мама, просветлев лицом, воскликнула: «Я всех инструкторов там знаю, это же мои дети!» Оказалось, что все они в свое время прошли у нее курс массажа и, как говорила Мама, многому ее научили. «Раньше я умела только работать и заботиться о близких, но вот научилась наслаждаться жизнью, отдыхать. Я теперь никогда не работаю в уик-энд, всегда хорошо одеваюсь и делаю макияж», – гордо говорила она. А больше всего гордилась Ану Мама тем, что пользуется французскими кремами для лица. И это при том, что мы-то все с ума сходили по индийской травяной косметике, дешевой и фантастически эффективной!

Была у Мамы мечта – открыть свой ресторан. Она очень любила готовить, говорила, что знает множество рецептов: «Вам в ресторане подают два-три индийских соуса, а я их знаю пятьдесят!» Но на это дело не хватало денег. И вдруг, прямо на моих глазах, мечта стала осуществляться. Открыли, правда, не полноценный ресторан, а крохотную кафешку. При этом чудесным образом воссоединилась семья, и изгнанный сын был возвращен вместе с новой невесткой – помогать в кафе. Арендовали маленькое помещение, поставили четыре столика, а Кристоферу Мама сняла квартиру по соседству, чтобы там, на кухне, готовить.

На открытие, в самом конце сезона, в апреле, пришла куча народу: все русские клиенты Ану Мамы, оставшиеся на тот момент в Мандреме, Влад и Алена с собакой Биди, мы с Тусей, наши новые друзья Алла и Олег. Было тесно, но весело. Кристофер с девушкой Каришмой без устали выжимали свежие соки, таскали гостям тали и момо, в самом деле очень вкусные. И даже Бернар ходил туда-сюда с довольным и вполне деловым видом. Ану не вылезала из кухни. Заглянув к ней на минутку, я спросила:

– Ну что, Мама, теперь ты счастлива?

– Да, очень! – просияла она.

Однако на следующий день кафе не открылось: Кристоферу с подругой пришлось срочно ехать в Варанаси, где попала в больницу с сердечным приступом мать Каришмы. Одновременно ее родители подали на Кристофера в суд за то, что тот якобы силой увез их невинную дочь за тридевять земель. Девушка готовилась заявить в суде, что она уехала с любимым по своей воле. Беда, как известно, не приходит одна. Бернар сломал руку, грохнувшись спьяну на улице, так что помогать Ану Маме стало и вовсе некому. В тот момент я как раз уехала из Мандрема на лето в Москву. Но поскольку подруга Туся еще неделю оставалась на месте, то я знаю: бизнес все-таки удалось наладить. Мама выписала из соседнего штата своего племянника по прозвищу Лаки, толстого добродушного парня, который успешно заменил Кристофера, пока тот с триумфом выигрывал суд. Да и Бернар вскоре оклемался и даже стал приставать к Тусе: сказал, что у нее сладкие сисечки и что он к ней придет в отель в два часа ночи. Тусин возлюбленный уже готовился вломить как следует старому пьянице, но тот, по счастью, не явился.

И даже собака завелась в новом кафе «У Ану Мамы». Алена с Владом, большие друзья животных, принесли ей в подарок щенка: белую девочку по кличке Людмила.

Мани-мани-маниш…

Мы с Тусей лежали на широкой кровати у меня в номере и обсуждали поведение Дона Педро. Так звали Тусиного любовника, продавца из ювелирного магазина. То есть имя-то у него было другое, а Доном Педро мы прозвали его за сходство с героем одного анекдота.

Анекдот следующий. Приезжают муж с женой в Мексику. Заселяются в отель, муж уходит в ближайший супермаркет за покупками. Вернувшись, он не находит в номере жены. Начинает ее искать, спускается вниз, спрашивает портье, не видел ли тот жену. Портье отвечает, пряча глаза: «Скорей всего, она в двести втором номере у Дона Педро». Муж поднимается в двести второй номер, открывает дверь и видит: на гигантской кровати Дон Педро, огромного роста красавец с орлиным носом, чудовищными бицепсами и волосатой грудью (и весь, заметим, в татуировках), занимается любовью с его женой. А жена маленькая такая, страшненькая, волосы растрепаны, грудь висит, живот торчит… Муж хватается за голову: «Господи, как же неудобно перед Доном Педро!»

Проблема была в том, что наш Дон Педро начал козлить. Еще вчера смотрел на Тусю влюбленными глазами, грозился увезти ее в свой родной Кашмир и только что серенады не пел под балконом, а нынче не соизволил приехать, позвонил только в двенадцатом часу и сообщил, что устал, а завтра ему рано вставать. Решено было дать красавцу от ворот поворот.

И вдруг за приоткрытой дверью раздалось бодрое «Хэллоу!». Мы переглянулись: шел второй час ночи. Однако это оказался не Дон Педро. Явился Маниш, хозяин отеля, симпатичный бородач, большой шутник и прикольщик. На вид ему можно было дать как тридцать лет, так и пятьдесят. Он обычно спал в одном из свободных номеров, а его красавица-жена с тремя детьми и прислугой – в сторожке у входа в отель. Поскольку Маниш всегда драл с клиентов три шкуры и виртуозно торговался за каждый полтинник, то мы решили, что имя его происходит от слова «money» (деньги). Туся же звала его просто: Деньжиш. Сегодня вечером Маниш, похоже, успел хорошо набраться: он пошатывался и блаженно улыбался.

Закурили, и наш хозяин тут же завел разговор о сексе. Зачем-то спросил, сколько у нас было партнеров. Подивился ответу. Сообщил, что у него было сорок пять женщин.

– Но это, наверное, до свадьбы, Маниш?

– Нет, мои дорогие, это уже после.

– Но почему? Твоя жена – такая красивая…

– Потому что когда мы женимся, то не можем сами выбрать жену или мужа, обычно это выбор родителей. Потому что она в постели лежит, как бревно. Потому что… ну, не будете же вы есть каждый день одну, например, папайю, правда? Вот и я не могу…

Раз уж пошли такие откровенности, мы решили рассказать хозяину о странном поведении Дона Педро. Маниш сообщил, что всем местным от туристок нужно только одного – денег.

– Но он не просит у Туси денег, – сказала я. – Наоборот, вчера заплатил за ужин.

– Не так все просто, – ухмыльнулся Маниш. – Сначала все эти парни создают красивую историю: дают вам такую любовь, какой вы никогда в жизни не видели. «Люблю, женюсь, увезу, хочу семью, детей! Ты самая лучшая, ты самая красивая! Чем я могу тебе помочь? Только скажи, я все сделаю!» А через пару недель выясняется, например, что у его мамы рак и нужны деньги на операцию, или что папа попал в аварию, или еще что-нибудь подобное. И влюбленная по уши дурочка раскошеливается по полной программе. Как же не дать денег любимому человеку? Ведь так жалко его маму-папу… Так что глядите, осторожней с ними.

– Маниш, неужели ты не допускаешь, что кто-то из них может влюбиться по-настоящему?

– Бывает, конечно. Девяносто девять процентов подобных историй кончаются примерно так, как я сказал. Но все-таки остается тот самый один процент. У меня была такая любовь.

– Расскажешь?

– Мне было под тридцать, она – на два года старше. Я жил тут один, начинал свой бизнес, семью оставил в Раджастане. Элена из Бельгии. Я увидел ее на пляже и влюбился. Пригласил поужинать, она отказалась. На следующий день я узнал, где она живет, пришел, снова пригласил в ресторан. На сей раз она пошла. После ужина я проводил ее домой. На прощание обнял, спросил, пойдет ли она ко мне.

«Маниш, – сказала она. – У меня проблема. Я не могу спать с мужчинами. У меня в жизни не было ни одного любовника».

«Как так, Элена? Это невероятно…»

«В шесть лет меня изнасиловал отчим. Когда я выросла, то поняла, что секс не для меня: мне очень больно, и я немедленно начинаю плакать. А теперь я уже просто ничего не хочу».

«Я помогу тебе! Отведу к хорошему врачу. Я люблю тебя, у нас все получится!»

«Нет, Маниш. Знаешь, у скольких врачей я уже была? Они не могут помочь. И вот, отчаявшись, я ушла с работы, продала дом и поехала в путешествие, хотела посмотреть мир. А потом решила умереть».

Я все-таки отвел ее к доктору. Он выписал травы, назначил процедуры. Каждый день я делал Элене расслабляющий массаж. Она начала доверять мне, и мы даже пробовали заняться любовью. Ей было больно, она плакала, но каждый день мне удавалось войти в нее все глубже и глубже. И вот однажды, когда она сказала: «Больно!», я ответил: «Так я уже весь в тебе!» И тут она снова заплакала, но уже от радости.

А потом нам было очень хорошо вместе. Всю ночь мы любили друг друга, утром вставали, завтракали и снова ложились в постель. Потом шли куда-нибудь обедать – и снова любовь. Так прожили мы два месяца. Однажды я решился:

«Элена, мне нужно сказать тебе одну вещь».

«Говори».

«Я женат, у меня дети».

Она немного помолчала, потом улыбнулась:

«Ничего, Маниш. Я же не собираюсь за тебя замуж».

А потом, еще через месяц, она уехала. У нее давно был куплен билет в Австралию.

– Как же ты ее отпустил, Маниш?

– Так я же не понимал, как ее люблю. Не понимал, пока она не уехала. И она не понимала.

Я отвез ее в аэропорт. Она сказала: «Сейчас я зарегистрируюсь и выйду к тебе попрощаться». Я ждал, но она больше не вышла. Я ждал ее два часа, а потом пошел в интернет-кафе и отправил ей штук тридцать писем. Где ты? Что случилось? Я люблю тебя…

Ответ пришел через два дня. «Маниш, – писала Элена, – оказалось, что мы приехали слишком поздно, посадка на рейс уже заканчивалась, и мне не разрешили выйти к тебе. Я люблю тебя, я только теперь поняла, как сильно тебя люблю… Что мы наделали? Неужели я больше никогда тебя не увижу?»

С тех пор прошло восемь лет. Мы действительно больше не виделись. Звонили, писали друг другу. Она вернулась домой, звала меня в Бельгию, говорила, что там мы можем делать совместный бизнес. А у меня тут дела шли в гору, я купил новый отель, и не на кого было его оставить. Я просил ее приехать жить ко мне, но Элена уже устроилась на новую работу и тоже не хотела ее бросать. Однажды я сказал ей по телефону: «А у меня родился сын». И тут она заплакала. А как-то раз Элена сообщила, что у нее появился бойфренд и «как жаль, что это не Маниш».

Два года назад она перестала отвечать на мои письма и сменила номер телефона. Я не знаю, где она и что с ней.

– Ты до сих пор ее любишь?

– Конечно, люблю. Но что поделать, жизнь есть жизнь, и она продолжается…

– Ты будешь ее искать?

– Сейчас у меня в отеле гостит одна бельгийка. У нас хорошие отношения, и я попросил ее найти Элену. Я знаю, где она живет. Через две недели эта женщина вернется домой, и, надеюсь, тогда я что-нибудь узнаю о ней.

– Может быть, она просто вышла замуж и решила покончить с прежней жизнью?

– Возможно. Хотя – какая разница? Я просто хочу знать, что с ней все в порядке. Ну можно было хотя бы написать: «У меня все хорошо»?

– Не так все просто, Маниш. Один мой очень любимый человек уехал в начале девяностых в Германию и пропал на пятнадцать лет. Просто начал там новую жизнь. В общем-то я его понимаю. И знаешь, что было потом? Шесть лет назад я впервые собралась в Европу. За неделю до отъезда дома у меня раздается звонок. Очень знакомый мужской голос просит позвать Андрея Георгиевича. Я отвечаю, что здесь таких нет, но трубку не вешаю. И он не вешает, молчим. Потом он говорит: «Это ты, что ли?» «Я», – говорю. Оказывается, у нас с этим Андреем Георгиевичем фамилии на одну букву начинаются, рядом в записной книжке были, он не тот номер набрал. Я говорю: «Я в Париж еду – заехать к тебе?» «Конечно», – говорит. И я заехала в Мюнхен и гостила у них три дня (он там женился на своей старой московской знакомой). И теперь мы – очень хорошие друзья, и, знаешь, мне после этого так полегчало…

– Вот! И я бы так хотел. Но Элена почему-то пропала.

– Ты знаешь, наверное, ей просто больно пока вспоминать о тебе. Но это со временем пройдет, и вы можете тоже стать друзьями – почему нет?

Маниш воздел руки к небу и пошел к себе в номер за пивом.

Нирванка с харипремкой

Хари Премом звали нашего учителя тантрической медитации, красивого пожилого мужчину в белых одеждах. Родом он был из Голландии. Когда девушки-ученицы обнимались с ним при встрече и прощании, на их лицах проступало неземное блаженство. Хари Прем был возвышен и загадочен, его большие темные глаза сияли вселенской добротой и любовью. Индийских учителей легко опознать по такому вот светящемуся взгляду.

В России я часто слышала слово «тантра» в связи с сексом. То, что преподавал Хари Прем, было не про секс, а про любовь. На занятиях мы сначала делали энергетические упражнения, а потом становились в пары: мужчина с женщиной, и смотрели друг другу в глаза, соединяли руки, под конец обнимались. Затем перемещались, меняя партнеров («А теперь – отпустите эту встречу», – говорил Хари Прем), и снова – глаза в глаза, рука в руке, щека к щеке. Старые и молодые. Красивые и не очень. Русские, индусы, американцы, европейцы. Любовь. Многие женщины плакали, я тоже. Хари Прем сказал, что каждая слеза во время медитации подобна бриллианту, вот мы и не стеснялись слез. У подруги Туси, которая тоже ревела белугой, после таких занятий начался бурный и счастливый роман. А имя Хари Прем стало у нас нарицательным. Когда меня потянуло на белые одеяния, Туся стала называть меня Харипремушкой.

В Индии на каждом шагу можно встретить учителя. Это страна учительства и ученичества. Все чему-то учатся, а кто не учится, тот, стало быть, учит. Впрочем, вру: учителя тоже постоянно повышают квалификацию.

Ната, преподаватель кундалини-йоги и йоги-нидра, тоже ходила в белом, говорила, что это хорошо для ауры. Она арендовала у нас в Мандреме огромную крышу и там проводила занятия. Рассказывала, что несколько лет назад впервые приехала надолго в Индию, потому что не была ничем связана – ни семьей, ни работой. С тех пор все сильно изменилось. Теперь Ната проводит занятия то в Ассизи, то в Томске, то на Ибице. А живет вместе с мужем в Берлине. «А все ведь с Индии началось!» – говорит она, улыбаясь.

Однажды вечером мы с Тусей заехали в банкомат снять деньги. Там была небольшая очередь. У входа сидел на стуле молодой длинноволосый индус с сияющими глазами. К гадалке не ходи – учитель! Мы разговорились.

– Что ты тут делаешь? – спросила я, имея в виду, зачем он тут сидит в эту ночную пору.

Но молодой человек понял мой вопрос по-своему:

– Преподаю медитацию.

– Как тебя зовут?

– Нирвана.

– Это что же – настоящее твое имя?

– Да.

Выяснилось, что Нирвана преподает динамическую медитацию, на которую мы с Тусей давно мечтали попасть. «Сначала мы час смеемся, а потом час плачем, – загадочно сказал Нирвана. – Но уже послезавтра мы с другом уезжаем в Гималаи». Мы так расстроились, что Нирвана пообещал на следующий день провести с нами внеплановое занятие. А тут из банкомата вышел друг Нирваны – высокий темноволосый красавец в белых одеждах, этакий Хари Прем в молодости. Нирвана же все это время не отрываясь смотрел на Тусю своими невозможными глазами, и в какой-то момент ей стало не по себе. («Я вдруг почувствовала такое сексуальное возбуждение…» – в ужасе шепнула она мне.) Мы распрощались, унося с собой телефон Нирваны, но Тусино возбуждение все не проходило.

– Он просто-напросто трахнул тебя взглядом, – сказала я.

– Да ты что? Разве такое бывает? – вытаращилась Алла, соседка по отелю, ожидавшая нас в машине.

– Еще и не такое бывает. Это ж Индия.

Собственно, любой человек, умеющий работать с энергиями, способен на подобную штуку. Остается только этический вопрос: хорошо ли делать такие вещи?

Ну а назавтра мы поняли, что с Нирваной и вовсе непросто обстоят дела. В назначенное время мы не смогли до него дозвониться: он не брал трубку. А мы не помнили названия кафе, куда следовало идти. Дозвонились только через пару часов. Нирвана сказал, что был на пляже и не слышал звонка. Мы пообещали подъехать через двадцать минут. Нирвана говорил странно, с большими паузами («Уж не накурился ли» – подумала я). Мы взяли такси и приехали в указанное кафе, но там вообще никого не было, кроме одинокого официанта: в конце сезона в Гоа народу мало. Совершенно дурацкая ситуация. Как спросить? «Где Нирвана?» Или: «Мы ищем Нирвану»? Еще подумает, что мы сумасшедшие. Однако официант ответил спокойно, что Нирвана сегодня не появлялся. Мы прождали с полчаса, выпили по стакану морковного, а потом и свекольного сока и побрели восвояси в сторону Арамболя. Нирвана, судя по всему, все-таки накурился. Но мы не унывали. Не попали сейчас на динамическую медитацию – попадем в следующем сезоне. Мы шли вдоль полосы прибоя и распевали песенку:

Нирванка с Харипремкой

По улице брели…

Через пару месяцев (мы были уже в Москве) Нирванка каким-то образом нашел Тусю на Фейсбуке. И никакой он оказался не Нирванка, все наврал. Какое-то красивое индийское имя у него было. В общем, разные в этой стране бывают учителя…

Бебинка

Мы познакомились в прибрежном ресторане «Дюнс». Это милое местечко облюбовали в основном англичане и скандинавы. Русских тут мало. Впрочем, изредка забредают и они с ноутбуками – на огонек вайфая. Кухня приличная, а можно и просто чашку кофе заказать или сок – и сиди себе в скайпе сколько хочешь. В отелях Интернет неважный, да и есть не везде.

И вот сижу я с маленьким своим компьютером, а под столом, прямо у меня на ноге, лежит пес. Привалился теплым боком и лежит. Симпатичный такой кобелек, черный, очертаниями головы и шеи похожий на олененка (видно, доберман в крови погулял). Дать мне ему нечего, мяса я не ем. Что делать? Зову официанта. Не найдется ли у вас чего-нибудь для собаки? Минут через десять парень приносит целый куриный остов с кучей мяса на костях. Песик с аппетитом принимается за еду.

– Это очень хороший пес, я его все время тут кормлю, – раздается голос за моей спиной. За соседним столиком сидит с ноутбуком совсем молодая русская девушка, тоненькая, светлорусая, с чуть удлиненными к вискам зелеными глазами – просто модель, да и только!

– А я собакам каждый день по большому пакету корма покупаю, – говорю я.

– Я тоже, – вздыхает девушка. – Жалко их. Вас как зовут?

Я называюсь. Девушку зовут Лика, она из Твери, в Гоа приехала всего на десять дней.

– Вообще-то меня тут все зовут Бебинка, – говорит она. – Это такой многослойный гоанский десерт. А я уже много лет хочу написать книжку с таким названием, состоящую из разных историй, – ну, чтобы она была как этот слоеный пирог.

– Вы тут не в первый раз?

– Каждый год сюда езжу. На сей раз специально одна приехала, чтобы принять решение. В Индии просто принимать решения, ответы сами приходят. Вот и пыталась понять, нужно ли мне уходить от любимого человека.

– Он плохо с вами обращается?

– Нет, что вы! Он очень добрый. И щедрый. Он бизнесмен, наполовину француз, с европейским паспортом. Проблема только в том, что он на двадцать лет меня старше. Мне двадцать четыре, а ему почти сорок пять.

– Вообще не вижу проблемы. Вы его любите?

– Да, очень. И он меня. Мы уже второй год вместе. Но подруги и родители, и вообще все знакомые постоянно жужжат мне в уши: бросай ты его, бросай, пока он сам тебя не бросил, он вон насколько тебя старше, у него было много женщин, добром это не кончится. Провинция ведь, знаете… Может, завидуют, – непонятно… И, что интересно, его друзья то же самое ему твердят. Вот я и подумала: может, я и в самом деле неправа и надо мне с ним расстаться?

– Лика, да как вам только в голову такое пришло? Разве можно отказываться от любви только потому, что кому-то она кажется не такой, как надо?

– Сначала я, конечно, думала: чушь какая, – влюблена была, не слушала никого. А они все жужжат и жужжат, и никто меня не понимает, и друзья его шуточки отпускают, намекая, что я у него – сто тридцать пятая и неизвестно, сколько все это продлится. Нам хорошо вместе, конечно, но вот ведь и я засомневалась…

– Ну и как, приняли вы решение?

– В общем, да. Решила с ним остаться. Вот сегодня и вас еще встретила, и вы то же самое говорите, о чем я и сама думала…

Лика пересела за мой столик, и гламурный загорелый Виктор, теннисист и виндсерфер, был продемонстрирован мне во всей красе на экране лэптопа. Выглядел он значительно моложе своих лет.

– Берегите, – говорю, – его, Лика. Вон лицо какое славное. И в самом деле доброе.

– Да, он хороший. Уезжать, наверное, надо оттуда – вот и все… Он меня во Францию зовет, но пока бизнес в России раскручивает. Пожалуй, скажу, что хочу с ним уехать.

Выяснилось также, что Лика хорошо знает моего нового гоанского друга, архитектора Митю из Москвы, что пару лет назад вот в этом самом ресторанчике «Дюнс» они не раз общались в большой компании и там был его ныне покойный приятель, после смерти которого Митька начал так страшно пить. Оказывается, это они окрестили Лику Бебинкой, узнав о ее желании создать «многослойную» книгу.

Лика вскоре ушла: в ту ночь она улетала в Россию. Мы обменялись телефонами и электронными адресами. Встречи в Гоа так вот и происходят – легко и необязательно, но при этом, как правило, попадаются совсем не случайные люди.

Собака

Мы сидели на балконе, на втором этаже маленького семейного отеля: я, Юля и вегетарианский повар-кришнаит по имени Аруна. Трещали цикады. Над пальмами висела полная луна. Юля периодически отлучалась в комнату собирать чемодан: утром она улетала в Москву. Я ждала окончания сборов, чтобы понять, влезет ли в чемодан моя небольшая посылка, и попутно записывала интервью с Аруной для своей будущей книги.

Не помню, о чем шел разговор и в связи с чем Юля рассказала эту историю.

– Едут двое влюбленных на машине, путешествуют по Крыму, все волшебно и романтично. И вдруг в темноте под колеса попадает животное – кажется, собака, но, может, и какой-то небольшой дикий зверь. Слышится удар. Но мужчина даже не думает останавливаться. Через пару минут женщина говорит: «Ты бы, может, все-таки посмотрел, что там, а? Может, вернемся?» Мужчина говорит: «Даже не собираюсь я смотреть, кто там и что. Я сейчас и так в не очень хорошем состоянии после больницы, у меня был сильный стресс, и лишние отрицательные эмоции мне ни к чему. Да и тебе тоже». Вот что это такое? Мне просто интересно, что вы скажете. Если бы я была за рулем, я бы обязательно остановилась…

– Я бы тоже, – говорю. – И если бы собака (или кто там был?) осталась жива, то я бы, как ненормальная, помчалась с ней за тридевять земель в ветеринарку, и заплатила бы за лечение, и ждала бы его окончания, да и потом не смогла бы ее оставить, и стала бы я хозяйкой той собаки… Но это я. А вот подруга рассказывала, что у нее на трассе однажды был выбор: бить машину или выскочившего прямо под колеса пуделька, и она его сбила, причем не испытав при этом ни малейших угрызений совести. А ее же собственный муж, объезжая другую собаку, вдребезги разбил свой внедорожник о фонарный столб и остался без машины. Люди-то все разные…

Аруна сказал, что он машину не водит, но тоже, безусловно, остановился бы.

Я сразу поняла, что Юля говорит о своем мужчине. И мне стало тревожно. Что-то с ней было не так. Мы познакомились две недели назад. Она приехала в Гоа к подруге, с которой мы много общались. На пляже все время пряталась от солнца. А однажды мы все вместе поехали на Ночной рынок, бродили там по торговым рядам, было очень жарко, и Юля сказала, что ей совсем невыносимо: периодически бросает в жар из-за климакса.

– Климакс? – удивилась я. – Тебе ж и сорока еще, кажется, нет…

– Искусственный. Гормоны пью, чтобы его вызвать, – туманно ответила она.

Посылочка моя, слава богу, влезла в Юлин чемодан. А сама Юля подарила мне стоявший у нее в комнате букет роз и пошла меня провожать, довела до дома, и мы еще посидели у меня. И вдруг она начала рассказывать:

– Мы впервые увиделись случайно. Я зашла по работе в одну контору, и он тоже там был по делу. Потом, как выяснилось, взял у тех людей, к которым я приходила, мой телефон. А тут мне ставят диагноз: рак груди. Я мечусь в панике, потом наконец принимаю решение ехать в Германию на операцию. До отъезда неделя – и вдруг раздается звонок. Он. И я почему-то сразу, в тот же день поехала к нему. Он жил довольно далеко от Москвы, но я села в машину и приехала. Неделю мы путешествовали. Обручились в какой-то деревенской церкви: купили там кольца, обменялись ими. Решили, что теперь мы – муж и жена. А потом я уехала в Германию.

Когда вернулась, он переехал ко мне. А через год у меня – рецидив. И тут уж он поехал со мной на вторую операцию, и все это на своих плечах вынес, и спал все время со мной в одной больничной постели: спина к спине, иначе мне больно было. И, видно, здорово на всем этом подорвался. После Германии в Крым поехали на машине, там-то вот и сбили собаку. А потом вернулись в Москву, и я вижу: какой-то он странный, не в себе. И вдруг говорит: «Знаешь, поеду я домой. Тяжело мне все это, не могу больше. Да к тому же – никто ведь точно не знает: может, оно еще и заразно…» И уехал. А я сделала еще курс химиотерапии – и вот приехала сюда… Вот что это, скажи, а?

– По-моему, просто трусость, – ответила я. – Вполне обычное человеческое качество. Плюс усталость. Ты его любишь?

– Люблю.

– Тогда, может, все еще и сладится. Пройдет это у него, ведь он же тоже, судя по всему, тебя любит, иначе не поехал бы с тобой в больницу…

Мы долго еще говорили о том о сем, я рассказывала истории из своей жизни и из жизни знакомых, пыталась Юлю отвлечь и успокоить. Но мысль о любимом, как заноза, сидела у нее в голове.

– А как ты думаешь, можно такое простить? – спросила она, уже стоя в дверях. – Это не предательство?

– Простить, по-моему, можно все, даже предательство, – сказала я, а сама задумалась: так ли это? И все ли нужно прощать? А ведь, пожалуй, это дурацкий вопрос. Любящее сердце не задает таких вопросов: оно прощает – и все. И даже не прощает. Просто любит.

Пиписечка

Пиписечка выглядел ужасно. Чистый «синяк». Заплывшие глазки, фиолетовый губчатый нос. Вечно пьяный и обкуренный, шатался он по Мандрему на неверных, дрожащих ножках, тонких, как у цапельки. На ножках – пестрые шортики, на узенькой головке – зеленая панамка, рубашечка белая и, как ни странно, чистая: он ее регулярно стирал под душем на пляже. Тряпичная индийская торба на плече и бутылка пива в руках – вот вам портрет Пиписечки.

Я впервые увидела его вскоре по приезде в Мандрем, когда пошла ранним утром на йогу, и в прибрежном дворике на меня налетели два веселых белых щенка. Может, эти псы бешеные, кто знает? И я отбивалась, как могла, громко на них покрикивая: пошли, мол, вон! Внезапно на крыльцо вышел заспанный и недовольный мужичонка. Было почему-то совершенно очевидно, что он русский, хотя такие персонажи встречаются и в других странах.

– Ой, я вас, наверное, разбудила? Простите…

– И не только вы! – назидательно произнес будущий Пиписечка и, пошатываясь, побрел назад в комнату.

Случая этого Пиписечка, как выяснилось впоследствии, совершенно не помнил. И неудивительно, при таком-то количестве изо дня в день выпиваемого… Ром «Старый монах», бренди «Медоносная пчела», индийское виски, портвейн, пиво – все шло в ход. Пиписечка был неподражаем. «Я сегодня практически не пил, – говорил он, бывало. – Раздавил только маленького “Старенького монашка”».

С того дня я начала с Пиписечкой здороваться. Мучимая чувством вины за его пробуждение в шесть утра, я при встрече смущенно говорила дяденьке «здрасьте»… Он смотрел удивленно, бросал в ответ какое-нибудь приветствие, а однажды сказал чопорно:

– Good morning!

Знакомство мы свели на пляже. И как-то сразу стало понятно, что мы – не только ровесники, но и «одного поля ягоды», то есть из одной московской среды. Оказалось, что и общих знакомых у нас много. Вот тут-то и выяснилось, что зовут его Митя и по профессии он архитектор. Я рассказала какой-то бородатый анекдот, и новый знакомый без смеха заметил:

– Судя по этому анекдоту, вам года этак пятьдесят два.

– Ничего себе, как вы угадали! – вытаращила я глаза.

Затем Пиписечка выдал какую-то английскую цитату, и я отметила, что у него хорошее произношение. Ну а потом к нему пришла через мостик из Мандрема Саша, и тут мы с Тусей просто обалдели, потому что Саша-то была интересная стройная дама лет на пятнадцать его моложе. Взявшись за руки, парочка пошла по берегу в сторону Арамболя.

Саша вскоре уехала, и Пиписечка в один из вечеров прибился к Тусе, нашей мандремской примадонне, курившей на балкончике своего пальмового бунгало. Она-то и окрестила его таким замечательным прозвищем, которое ему пришлось как раз впору. На следующее утро мы должны были ехать за билетами в Непал. Пиписечка поехал с нами. Прихватил с собой хороший фотоаппарат, со знанием дела демонстрировал нам архитектуру города Мапсы, был деликатен и изысканно остроумен. Мы уже не замечали ни фиолетового носа, ни тонких дрожащих ножек: перед нами был интересный мужчина. Скажу больше: вскоре я стала испытывать нечто вроде легкого эротического влечения к Пиписечке. Он был похож на друзей моей юности, московских интеллектуалов, поэтов и художников, с которыми я в те годы крутила романы. Вот только с высоты своих пятидесяти двух лет понимала отчетливо: об Пиписечку очень легко изорвать себе душу…

Был он легок в общении, дружелюбен, иногда грубоват и совершенно самодостаточен. Собственно, кроме бутылки, ничего ему и не было нужно. Ну, разве что сигаретка. Ну, может, иногда еще женщина.

Наши разговоры на эту тему происходили так. Декорации: приморский ресторан «Вайланканни», открытая терраса. В дымину пьяный Пиписечка начинал подъезжать к Тусе.

– Нат-ташка, – говорил он, запинаясь. – З-завтра я хочу проснуться р-рядом с тобой.

– Да что ты, Пиписечка! – каждый раз неподдельно изумлялась Туся. – Или тебе одному плохо?

– Не-е, ты не подумай чего тако-ого, – тянул Пиписечка. – Просто рядом полежать… Просто чтобы я проснулся, а рядом – твоя з-задница…

– Ну, Пиписечка, я к этому не готова, – объясняла деликатная Туся, вместо того чтобы просто послать Пиписечку куда подальше. Впрочем, мы к нему относились серьезно. И берегли.

– Да ладно, Наташка, ж-жопы тебе, что ли, жалко? – продолжал наш ловелас. – Давай поспим вместе!

– Не-ет, Пиписечка, я с тобой не усну, – кокетничала Туся. – Ну а потом: ты ж ведь все равно присунешь, верно?

– Не, ты что?!! – возмущался Пиписечка. – Просто чтоб жопа рядом была…

На этом тема вроде бы исчерпывалась, Пиписечка забывал про жопу и начинал рассказывать анекдот или какую-нибудь историю. Но через десять минут, еще пьянее прежнего, снова заводил волынку:

– Н-нат-ташка… Завтра я хочу пр-рроснуться рядом с тобой…

Периодически, когда Туся на что-нибудь отвлекалась или отходила, Пиписечка хватал меня за руку и страстно шептал:

– Пойдем ко мне…

И в конце концов, ведь действительно приходилось мне провожать его до дома, ибо тьма стояла тьмущая, а Писька спьяну спотыкался, мог упасть, его могли закусать индийские змеи.

Вот, собственно, вскоре после того, как начались такие разговоры, Туся и прозвала Митьку Пиписечкой. Впрочем, она всех так звала, кто ей нравился, и мне иногда говорила: «Слушай, Писечка…» Но к Митьке эта кличка прилипла намертво. Он, казалось, ничуть не обижался, но однажды, уже в Москве, я поняла, что все-таки ему это не очень приятно. Он позвонил, я его не узнала, а потом говорю:

– Это кто: Пиписечка, что ли?

– Какашечка! – недовольно буркнул Пиписечка.

Многое в образе жизни Пиписечки казалось нам странным. Он, например, снимал за какие-то смешные копейки комнату, но… без туалета! В туалет и в душ он ходил все в тот же ресторан «Вайланканни». А был при этом, судя по всему, не так уж и беден: жил в собственном доме в ближнем Подмосковье, кормил-поил кучу друзей и баб. Впоследствии Пиписечка переехал в более симпатичную комнату, но тоже без туалета. Душ там, впрочем, был…

Однажды Пиписечка пришел ко мне в отель с компьютером и показал две вещи, сильно меня поразившие. Первая – его архитектурные работы. Они были необычны и талантливы. Суперсовременные офисные здания, спроектированные им на Кипре, чумовые конструкции из стекла и бетона. Теперьто Пиписечка не работал, несколько лет назад закрылась его любимая контора, да и не до работы уже ему было. А вторая поразившая меня вещь – фотография самого Пиписечки, сделанная лет десять назад. Красивый мужчина смотрел на меня с компьютерного экрана. Он был тогда раза в два крупнее, а потом от пьянства исхудал и сгорбился.

– Митька, – сказала я. – Ты ж какой красивый был… Зачем же ты так спился-то, а?

– Ну, так уж получилось, – без тени смущения или обиды ответил Пиписечка. – Просто мне, видно, пора уже на новую ступень.

– Какую еще ступень?

– Ну, на следующее перерождение…

Дома у Пиписечки осталась гражданская жена Люсик, судя по фото, красивая блондинка. Ей было тридцать два, семь лет назад наш друг лишил ее невинности. А теперь вот появилась еще и Саша. Она слала из Москвы страстные эсэмэски, звонила и собиралась встречать Пиписечку в аэропорту. Люсик тоже собиралась…

С Сашей он познакомился прямо тут, в Мандреме. Саша вымокла под неожиданным февральским ливнем, Пиписечка зазвал ее погреться и сделал своей, включив все свое чудовищное обаяние. А у Саши, между тем, в Москве остался муж, красавец-бизнесмен… То есть бабы просто рвали этого мужичонку на части, и какие бабы! Мы с Тусей пытали приятеля, что же такого особенного они в нем находят. Пиписечка отвечал, что в постели он делает все для того, чтобы женщине было хорошо. Туся, однако, заподозрила, что дело совсем не в этом, а в необыкновенной Митькиной харизме.

О своей жизни она рассказывал удивительные вещи. Проехал, например, весь Таиланд на скутере. У него было несколько тайских любовниц. Он говорил:

– Первая тайка у меня появилась, когда мы с женой, с Ленкой, вместе там отдыхали.

– А… как же ты это совмещал-то?

– Ну, как: уехал на мотике – да и все дела. Кто проверит, где там меня носит?

С этой Ленкой Пиписечка прожил восемь лет, как он утверждал, душа в душу. Причиной расставания, по его же словам, послужило то, что она, дотоле миниатюрная и изящная, стала сильно поправляться и вскоре превратилась в настоящий колобок. Пиписечка ее бросил. Его идеалом были очень худые, даже тощие женщины. Рассказывал, что по дороге в Арамболь однажды встретил именно такую индианку, девушку своей мечты, но отчего-то не познакомился с ней.

У Пиписечки было три официальных жены, несколько неофициальных и трое детей.

В день нашего отъезда в Непал Пиписечка улетал домой. Мы позвонили ему из Дели, где делали пересадку. Наш друг сказал, что едет на такси в аэропорт Даболим, распивая по дороге «Старенького монашка». Голос у него был очень довольный. Как же мы удивились, когда через неделю, по возвращении в Мандрем, хозяин отеля Маниш, вытаращив глаза, рассказал, что «ваш друг улетел только вчера, а в тот раз вернулся, так как его не посадили в самолет». Выяснилось, что Пиписечка прилетел в Гоа самым дешевым чартерным рейсом небольшой авиакомпании, и по местным правилам только ее же рейсом мог и улетать. Не вникая в такие детали, на обратный путь Пиписечка купил билет «Трансаэро». Вот его и не выпустили. Особенно весело ему было оттого, что деньги-то практически кончились. Пришлось просить Люсика выслать денег и улетать через неделю…

– Я ему говорил: живи у меня бесплатно! – хвастал Маниш. – Он отказался, пошел в свою старую комнату…

Мы, оставшись еще на пару недель в Мандреме, скучали по Пиписечке и пытались ему звонить, но не сильно в этом преуспели. Его мобильник почти все время стоял на автоответчике.

– Пьет, – мрачно констатировала Туся.

Созвониться удалось только в Москве. Пиписечка наконец вышел на связь: перезвонил. Я как раз ехала на Випассану в город Ковров Владимирской области.

– Вовремя, – говорю, – ты объявился. – Я как раз Петушки проезжаю.

– Ух ты! – воодушевился Пиписечка. – Тогда надо следовать классике: «И немедленно выпил»…

– Не могу, дружище. За рулем я…

Пиписечка обещал вскоре приехать ко мне на дачу вместе с Сашей. На вопрос, как он умудряется совмещать Сашу с Люсиком, Митька ответил загадочно:

– Они вместе существуют.

Митька с Сашей приехали ко мне в начале мая, и была большая пьянка с шашлыками и купание в Черном озере, и посещение местного кафе «Акуна Матата».

Саша мне очень понравилась. Умная, обаятельная, интересная сорокалетняя женщина. В прошлом – телепродюсер. Она интересовалась буддистскими практиками, занималась йогой. Правда, вскоре выяснилось, что Саша – тоже алкоголик со стажем. Она сама мне об этом рассказала. Муж пытался ее лечить, отвел к хорошему специалисту, и тот помог, несколько лет она не пила, но потом, к сожалению, нарколог умер, – и понеслось…

– Я занимала серьезный пост на Первом канале, получала кучу денег, ездила на крутой тачке, веселая, нарядная и почти всегда пьяная, – рассказывала она.

К концу второго дня Сашка прилично насосалась и стала неадекватна. Она все время обижалась на Пиписечку, была как натянутая струна: каждое его слово, жест и взгляд больно ее ранили. А Пиписечка умел хамить, умел… Кроме того, ее страшно ломало наличие Люсика и то, сколь неразборчив он в связях.

– У него там в доме годами живут дружки с молодыми бабами, – сокрушалась Сашка. – И он тоже периодически с этими бабами спит. Я ему говорю: так, может, у тебя СПИД, сифилис и гепатит? Нет, отвечает, ничего такого не держим…

Пиписечка недавно стал миллионером. У них с родителями было несколько квартир в хороших районах Москвы, и вот одну они продали. Получили миллионов пятнадцать. Пиписечка тут же купил себе большой черный джип (зимой он поехал в Гоа на деньги от продажи старой развалюхи) и всем своим дружкам дал денег: кому двадцать тысяч, кому тридцать. Сашке дал пятьдесят: ей не хватало на новую машину. Остальные деньги мама положила в банк под проценты.

У меня в гостях они все время ругались.

– Так тебе что – не понравилась каша, которую я утром сварила? – с угрозой, готовая к обиде, вопрошала Саша.

– Да засунь ты себе в задницу свою кашу! – неосторожно огрызался Митька.

Саша с силой швыряла в любимого чайную чашку (мою, между прочим!) и пулей вылетала из комнаты, а затем и с дачного участка. Отсутствовала с полчаса. Потом возвращалась, садилась за столик в саду, наливала себе водки, пила ее, не закусывая, большими рюмками. Приходила, орала на Пиписечку, хлопала дверьми, кидалась хлебными батонами и прочими подвернувшимися под руку предметами. Пиписечка хранил невозмутимость, тоже, разумеется, пил, периодически отрубался, а среди ночи вышел к нам заспанный и совершенно голый, к вящему удивлению моего мужа. Впрочем, тот и не такое видел: друзья у меня почти все, мягко говоря, со странностями.

Сашкино поведение мне было непонятно. Если ты завела себе старого пьяницу и развратника, то почему ждешь, что он вдруг станет прекрасным принцем на белом коне? Хотя это ведь все вещи неосознанные, и спьяну они вылезают вот так – в виде истерики. Да и прекрасный принц у Саши уже имелся в лице ее мужа. Как говорил в таких случаях один мой знакомый, «с шампанского на кислую капустку потянуло»…

После того визита на дачу Сашка периодически мне звонила и жаловалась, что Пиписечка ее бросил, вернулся к Люсику. Поехали, мол, они с палатками на Селигер, пили там неделю, потом Пиписечка начал блевать кровью, попал в местную больницу, и выяснилось, что у него какое-то редкое заболевание желудка, которое бывает только у алкоголиков. Выкарабкавшись из реанимации, Митька бросил пить, Сашу отправил к мужу, а сам вернулся к Люсику.

Я даже не успела рассказать об этом Тусе, как снова позвонила Саша и сообщила, что они с Пиписечкой снова едут на Селигер. Потом он ее снова бросил, и было много слез и обид, а потом опять ей позвонил и пригласил опробовать новую плиту, испечь ему пирог. В общем, дурдом…

На трезвую голову Пиписечка заниматься любовью отказывался, говорил: «Я в неволе не размножаюсь». Пить, однако, не пил: видать, сильно перепугался в Осташковской районной больнице…

Однажды я позвонила Пиписечке и спросила:

– Тебе котенок не нужен? У меня кошка пятерых родила.

– Мне никто не нужен, – засмеялся Пиписечка.

– Это я знаю, – вздохнула я в ответ.

Вскоре после этого мы с Тусей потеряли Пиписечку из виду. Несколько раз пытались ему звонить: сидели, вспоминали наши совместные похождения и его истории, набирали номер, но там был все тот же автоответчик или механическое: «Абонент временно недоступен». Сашка перестала мне звонить, да и я на связь не выходила, опасаясь нарваться на взволнованный рассказ о злодеяниях нашего друга. Я уезжала в Индию, возвращалась, занималась восточными практиками, в жизни начались глубокие и разнообразные перемены, – в общем, стало не до старых приятелей. Так прошло два года.

Однажды, сидя на даче, я в очередной раз вспомнила Митьку и решила позвонить Саше. Она сразу ответила. Сказала:

– А Митя умер в феврале.

Как выяснилось, перед смертью он снова выгнал Сашу и призвал к себе Ленку: старая любовь, говорил, не ржавеет. Но однажды позвонил Саше и сказал:

– Спаси меня! Мне плохо…

Саша приехала и увидела, что весь дом залит кровью. Оказывается, после пары месяцев завязки Пиписечка таки развязал и за год допился до цирроза. И то заболевание, от которого он блевал кровью на Селигере, тоже к нему вернулось. Через несколько дней он умер в больнице от кровотечения.

Сашка была странная, притихшая. Сказала, что тоже полежала в больнице, потом съездила в монастырь и теперь совсем не пьет.

– После смерти Мити я снова стала общаться с Лешей, бывшим мужем, – рассказала она. – Он был так рад, говорил: теперь мы снова будем вместе. Надеялся, что я наконец-то рожу ему ребенка. Но жить я с ним не могла – так, встречались, дружили. А в конце мая он разбился на мотоцикле. Джип неожиданно влетел из-за угла на большой скорости и сбил его. Он был очень сильный, здоровый, он еще три дня боролся за жизнь в больнице, но все-таки умер. А я вот теперь сижу, совершенно пустая, и думаю: может, все это мне за то, что я сначала с ними обоими жила?

– Ох, думаю, что не тебе это, Саш, а все-таки им…

– Да, мне и батюшка то же самое говорил: Бог, мол, с каждым на своем языке разговаривает…

Наш друг Митька не боялся смерти. Знал, что скоро умрет, сам приближал свою смерть, но предпочитал жить так, как ему нравится. Он оставил на память о себе несколько красивых зданий, троих детей и кучу безутешных женщин. В сущности, неплохую жизнь прожил. Можно даже позавидовать.

Исследование

На океанском берегу, под пальмами, за бамбуковой изгородью, шел семинар по психологии тантры. Русская женщина-психолог разработала методику, сочетающую психологические и тантрические практики. Семинар продолжался четыре дня, с утра и до вечера, с двухчасовым перерывом на обед и пляжные радости. Люблю я эти вольные занятия с перерывами на купание в этом вольном краю…

На второй день я пришла на занятия к вечеру – раньше не получилось. И сразу началось исследование. Ведущие продиктовали вопросы. Тема – секс. Как вы впервые узнали о сексе? Каков был ваш первый детский сексуальный опыт? Что вы переживали при этом? Как дальше развивалась ваша сексуальность? Когда произошел первый половой контакт? Есть ли сейчас проблемы в этой сфере? И так далее. Можно было коснуться всех вопросов понемножку, а можно – выбрать тот, что наиболее актуален в данный момент.

Группа разбилась на пары. Мне досталась в напарницы изящная девушка, совсем молодая, с длинными тонкими пальцами и большими голубыми глазами, красивая, но очень грустная. Я вспомнила, что вчера вечером, во время медитации, посвященной прощению родителей, мы с ней сидели рядом и обе заливались слезами. Теперь нам предстояло по очереди делиться своим опытом, а потом – обмениваться впечатлениями и комментариями.

Я спросила:

– Хотите начать?

Девушка – ее звали Саша – покачала головой:

– Лучше вы…

И я принялась рассказывать о своем детстве. И что же? Неожиданно я поняла, что в детстве у меня как раз и не было того, что можно назвать сексуальным опытом. Либо не было, либо я об этом забыла. Вытеснила, как говорят психологи. Во всяком случае, я не припомню, чтобы мы с мальчиками в детском саду исследовали друг друга, или еще чего-нибудь подобного. Влюблялась – да, с восьми лет, постоянно, но совершенно невинно. И я совсем не помню, как вообще узнала, откуда берутся дети. Наверное, во дворе мне об этом рассказали. Но я-то не помню! И даже когда в подъезде (мне было лет семь) со мной познакомился явный, как я теперь понимаю, педофил, взрослый дядька, который звал меня погулять и лез обниматься, я восприняла это как исключительно дружеский жест с его стороны: ну, дружить он со мной хочет, что ж еще? А все, наверное, потому, что о существовании секса я в принципе не подозревала, ведь мама растила меня одна, без отца… И ведь отразилось, еще как отразилось все это на моей последующей жизни…

Вот что такое исследование.

Потом я рассказала о своих юношеских сексуальных проблемах, которые, пожалуй, и до сих пор не исчерпаны до конца. Закончила небольшим размышлением о роли секса в своей жизни.

Саша слушала внимательно и сочувственно, иногда кивала. А когда пришла ее очередь говорить, заплакала.

– Эта тема для меня – очень болезненная, – наконец выговорила она.

Помолчав, продолжила:

– В раннем детстве меня изнасиловали. А потом это продолжал делать человек, который должен был бы, по идее, защищать…

Она говорила трудно, с большими паузами.

– Потом, когда все кончилось, я забыла об этом. Слишком тяжело было помнить. Я рано вышла замуж. Муж очень красиво за мной ухаживал, был внимателен и заботлив. Я боялась проявлений мужской сексуальности, но он и тут обращался со мной очень бережно, и нам было хорошо вместе. Мы прожили несколько лет. Постепенно я стала от него отдаляться. Я даже не могу объяснить, что произошло, но мне стало с ним трудно, он стал чужим. И мы расстались.

А потом в мою жизнь ворвались люди, которые… Это моя лучшая подруга, практически сестра. Она вышла замуж, и вскоре у нее начались проблемы с мужем. И она пригласила меня третьей к ним в постель. Я сразу сказала, что для меня все это серьезно, что я не могу легко относиться к сексу. Она возражала: ничего, мол, все будет нормально, все свои, тебе это пойдет на пользу и так далее. В конце концов уговорила меня.

Подруга работала вахтово, отсутствовала по две недели и нас с ним все это время оставляла вдвоем. Я даже не могу передать, что это было… Я просто никогда не представляла себе, что могу быть такой, какой была с ним: и в постели, и в разговорах… И он… Он тоже говорил, что ни с кем так не раскрывался, как со мной, ни с кем не был так счастлив. Когда мы были вместе, все у него шло хорошо – и в работе тоже. Как только появлялась она, все начинало буксовать.

А потом подруга забеременела. И я ушла. Она очень хотела ребенка, он – тоже. А я люблю их обоих, хочу, чтобы у них все было хорошо.

Я пошла в церковь. Меня научили, что нужно сделать – там небольшой обряд со свечами, – чтобы эти люди ушли из моей жизни. Я ехала туда и плакала – было страшно и больно остаться без него, – но все-таки сделала это. С тех пор мы не виделись.

Это все случилось не так давно – минувшей осенью. Теперь вот я здесь. Сначала я обратилась к Ире за консультацией, мы некоторое время работали, а потом она пригласила меня на семинар в Гоа.

В части, посвященной комментариям, мы не обсуждали мой сексуальный опыт. Нет. Я плакала, обнимала Сашу, говорила, что все у нее будет хорошо, раз уж она приехала сюда и пришла на этот семинар. Она сквозь слезы отвечала: «Я знаю».

Потом обсуждение шло уже в группе – все делились впечатлениями. И я сказала: услышав Сашину историю, я поняла, какая ерунда все мои проблемы. У меня-то, оказывается, все просто замечательно.

Вот что такое исследование.

Маратик

Он всегда приходил на урок чуть раньше времени. Случалось, что и минут на двадцать раньше. И всегда, подходя к моему крыльцу, издали кричал: «Ку-ку-у-у-у!» Это звонкое «ку-ку» порой отрывало меня от тарелки с салатом или даже вытаскивало из душа. В таких случаях я просила Маратика подождать на крыльце.

С его мамой мы вместе занимались йогой у Наты на крыше. После занятий часто болтали все вместе, валяясь на ковриках. Как-то одна из наших йогинь, красивая молодая женщина, пожаловалась, что никак не может найти английского репетитора для двенадцатилетнего сына. Я предложила свои услуги, внутренне замирая от ужаса: работать с детьми мне еще не приходилось.

Мы тут же пошли знакомиться с Маратиком. В нашей деревне все близко, буквально два шага. Семья снимала большую красивую квартиру в тихом переулке: ту самую, на которую я сама точила зубы год назад, но для меня она оказалась слишком дорогой.

Навстречу вышел худенький подросток в шортах, с ярко-белыми длинными волосами. Глаза большие, светлые, пронзительные и немного насмешливые. Когда меня представили, он прищурился:

– Преподаватель… И многих вы уже обучили английскому?

– Да кое-кого обучила… – уклончиво ответила я.

Мы еще поболтали. Я сразу поняла, что Маратик – умный и чуткий мальчик. Он очень мне понравился. Как потом выяснилось, я ему – тоже.

И стали мы заниматься. На первый же урок Маратик принес карты.

– Тетя Вероника, давайте в карты поиграем, а? – сказал он чуть ли не с порога.

– Марат, ты что? Мы ж языком с тобой заниматься должны.

– Ну, пожалуйста! Ну, я вас очень прошу…

Я подумала и говорю:

– Ну ладно. Только десять минут и в перерыве. И при одном условии: разговаривать мы при этом все равно будем по-английски.

Маратик обрадовался, и мы сели заниматься. Учебники у него были хорошие, равно как, судя по всему, и частная загородная гимназия, в которой он учился. Да и знаний у мальчика хватало, и словарного запаса. Губило его только одно: чудовищная рассеянность и невнимание. Отвечая, он совершенно не думал, времена и артикли употреблял как бог на душу положит, звуки произносил небрежно. Стоило его остановить и заставить сосредоточиться, как все налаживалось. Но это было не так-то просто. Вот с этим нам и предстояло работать.

На каждом занятии я втолковывала Маратику, что такое осознанность. Это когда ты очень четко понимаешь, кто ты, где ты, зачем здесь находишься, что именно делаешь и почему. И помнишь об этом каждую секунду. Если ты что-то делаешь, пусть даже и хорошо, но всего этого не осознаешь, то грош цена такому деланию. Этому меня научили преподаватели йоги.

Ну, и Маратик, конечно, тоже постоянно рассказывал мне что-нибудь интересное.

– А я занимаюсь капоэйрой! – радостно говорил он. – Хотите, покажу?

– В перерыве, – строго говорила я, а сама умилялась: ну до чего же непосредственный!

И в перерыве Маратик исполнял для меня свой боевой акробатический танец, вертелся и подпрыгивал, лупил ногами по свежепокрашенным хозяйским стенам, да так, что я каждый раз аж вздрагивала: не дай бог, краска слезет или вообще трещинами стена пойдет…

– Тетя Вероника… – с порога спросил Маратик на втором уроке. – А не могли бы вы сейчас отпустить меня домой?

– Как это – домой? – обалдела я. – А заниматься?

– Но ведь вы же добрый человек…

– Ну да, не злой. Только доброта тут ни при чем. Как ты думаешь, а что мама на это скажет? И кого мы с тобой в конечном счете обманем? Сами себя? Или твою маму, которая мне деньги платит?

Пришлось Маратику с тяжким вздохом садиться за мой пластиковый стол, купленный за тысячу рупий в ближайшем хозяйственном магазине.

По дороге на третий по счету урок Маратик упал, ссадил коленку. Пришлось тащить перекись водорода, пластырь и йод, дуть на ссадину, промывать и заклеивать.

В Гоа часто случаются перебои с электричеством, так что свет в моей квартирке периодически гас, иной раз надолго. Тогда я зажигала огромную ароматическую свечу, подарок друзей на Новый год, и мы продолжали заниматься при ее свете. Однажды я капнула на руку расплавленным парафином. Маратик очень меня жалел. Он просто чуть не плакал.

– Ой, тетя Вероника, вам больно? Бедная…

Я растерялась. Мой сын никогда не проявлял такого сочувствия. Разве что мама в детстве. Но мама – это мама…

– Нет, что ты, Маратик, не больно, это ж совсем чуть-чуть, – поспешила я успокоить ребенка. А на глаза тем временем тоже навернулись слезы.

А вот заниматься Маратику было скучно. Он все время качался на стуле, вертел в руках что ни попадя, блуждал глазами по потолку, а мыслями – бог знает где. И как же при этом втолковать ему что-нибудь из английской грамматики, чтобы он запомнил? Запоминаются-то важные, значимые вещи. В общем, приходилось изощряться.

– Хочешь, Маратик, песенку английскую послушаем? – спросила я однажды.

– Нет! – очень быстро ответил мальчик. Такова, впрочем, была его первая реакция на любое подобное предложение.

А через пять минут, прилипнув к крохотному экрану моего походного лэптопа, где падал со стены яйцеобразный Шалтай-Болтай и били крепкими копытами английские кони с пышными челками, Маратик увлеченно распевал вместе со мной:

Humpty Dumpty sat on a wall,

Humpty Dumpty had a great fall.

(Шалтай-Болтай

Сидел на стене.

Шалтай-Болтай

Свалился во сне.)

С тех пор вечера я проводила в Интернете, выискивая все новые и новые стишки, песенки и мультики. Мы читали, например, «Вот дом, который построил Джек». Попутно выяснялось, что советские переводчики, оказывается, зверски адаптировали и искажали английские тексты. Вот, например, русский перевод Маршака:

А это –  ленивый и толстый пастух,

который бранится с коровницей строгою,

которая доит корову безрогую…

Каково же было наше с Маратиком удивление, когда вместо строгой коровницы мы в английском тексте обнаружили грустную старую деву, а вместо ленивого и толстого пастуха – бродягу-оборванца, который эту деву ни с того ни с сего вдруг поцеловал, а потом еще на ней и женился!

– Ой! – сказал Маратик, переводя стих. – Что он с ней сделал? Поцелова-а-ал?!

– А что тут такого? Бывает…

В общем, я гордилась собой: мне удалось-таки заинтересовать мальчика английским. Пусть в игровой форме, но удалось. Да и для меня этот опыт оказался бесценным. Я поняла, что уж раз с ребенком справилась, то взрослых-то обучу в два счета: с ними проще, у них есть мотивация к изучению языка.

– А давайте еще про Шалтая-Болтая посмотрим! Ну, пожа-а-а-алуйста… – тянул Маратик, и мы, конечно, смотрели и пели, и смеялись с ним над неуклюжим Шалтаем-Болтаем. На каждом занятии.

Для развития дикции и отработки произношения я давала Маратику учить английские скороговорки. Например: «Six sick sea serpents swam the seven seas». «Шесть больных морских змей переплыли семь морей». Душераздирающая история, как сказала одна моя знакомая.

Маратик много рассказывал о себе, о своей семье: о маме, папе, бабушках-дедушках, о няне с Украины, которая с ними уже много лет и которую они с маленьким братиком зовут бабушкой. О трехэтажном доме в ближнем Подмосковье, где они живут, о школе, о друзьях, о своей собачке чихуа-хуа по имени Нимфа. И о том, что тут, в Гоа, он подружился с американским мальчиком и они вместе ездили на экскурсию в Ред-Форт. И что американец очень классный, занимается карате и много ему показал разных приемов, а еще подарил перочинный ножик. Рассказал мне также Маратик, что умеет готовить, и подробно описал способ приготовления какой-то необыкновенной пасты с базиликом и вялеными помидорами. Я с удовольствием все это слушала. Условие было только одно: говорить по-английски. А я попутно исправляла ошибки. Такая вот тетя-зануда.

В перерывах мы резались в карты, азартно выкрикивая их английские названия. Единственное, чего так и не узнали, – как будет на этом языке «бито». Я спрашивала по электронной почте всех своих друзей-англоманов, но почему-то никто не знал. Впрочем, мы как-то обходились…

В общем, уже через неделю я страшно привязалась к Маратику. Это был невероятно трогательный мальчик, чистый, теплый, открытый. Он напоминал моего сына в том же возрасте: такой же умный, способный, такой же рассеянный и «размагниченный». Таким детям собраться с мыслями – они в учебе чудеса сотворят. Но им не до этого. Всегда есть в жизни что-нибудь поинтересней.

А между тем занятия наши подходили к концу. Маратика отправляли в Москву, в школу, к которой я его и готовила в ускоренном темпе. Родители беспокоились, что он без толку болтается в Гоа и сильно отстает от программы. Ну, не уговаривать же их было, в самом деле, оставить его еще хоть на пару недель…

Я даже плакала перед нашим последним занятием. Привязалась. Скучать буду. Жалко отпускать Маратика в Москву. Мне и самой не совсем понятно было это чувство. Да, милый мальчик, какой-то родной, но все-таки ведь не мой, совершенно чужой ребенок. Ладно, думала, со временем забуду я мальчика. Все проходит, и это пройдет…

На последнем занятии я спросила Маратика, когда у него день рождения.

– 12 декабря, – ответил он. – Вообще-то по святцам я – Николай.

Я вздрогнула. Это был день смерти моего отца. И звали его именно так.

Я взглянула на Маратика. На меня очень серьезно, не отрываясь, смотрели глубокие, светло-серые, чуть раскосые глаза моего отца, умершего двадцать лет назад.

Мой индийский сын

Шанти – небывалой красоты и толщины индианка с огромными глазами и со звездой во лбу. Одетая в яркое сари, она сидит на диване у входа в салон и зазывает клиентов. А рядом толкутся чуть ли не все ее массажисты. Тоже улыбаются, тоже смотрят призывно. И все, как на подбор, красавцы и красавицы. Там-то и увидела я впервые своего будущего сына. Высокий стройный мальчик стоял, подбоченясь, и загадочная улыбка играла на его губах.

Закончив курс массажа у Ану Мамы, я решила разузнать, что за салон у Шанти. Его многие хвалили. Так я и попала к Салю. Больше всего меня удивило, что он, такой худенький, оказался очень сильным. Не всякому здоровяку, делающему спортивный массаж, удается так хорошо промять мышцы, как этому изящному юноше. Правда, при этом он иной раз так страшно кряхтел, что я с трудом сдерживала смех. Туся, обычно лежавшая на соседней кушетке, утверждала, что это у него нечто вроде боевого клича, как у Рики-Тики-Тави, знаменитого мангуста из детской книжки.

К женщинам моего возраста молодые массажисты, в надежде на хорошие чаевые, обычно ищут подход со стороны секса. Салю оказался умнее. Он стал называть меня мамой. Собственно, ничего особенного в этом не было: в Индии так обычно и обращаются к немолодой женщине. Но тут это звучало как-то уж слишком интимно.

– Мама, у тебя телефон звонит, – говорил Салю и нес мне сумку с мобильником.

– Я теперь твой сын, – сказал он на второй день. – Ты – мама, я – сын.

– Вот те раз! – изумилась я. – А я думала, у меня только один сын.

– Теперь двое: он и я! – заявил Салю.

Мне тут же вспомнилась история, которую рассказывала мамина подруга Нина. В детстве (в тридцатые, стало быть, годы минувшего века) она попала в больницу. Вместе с ней лежал детдомовский мальчик лет пяти. Он все время сидел на подоконнике и поджидал супружескую пару, частенько проходившую мимо. Дождавшись, мальчик истошно орал:

– Мама-папа, купи мороженое!

Мужчина и женщина исправно покупали мороженое. А кончилось дело тем, что эта пара мальчика усыновила. Он сам нашел себе родителей.

Салю – сокращенное от Салман. Я говорила своему свежеиспеченному сыну, что во Франции его имя звучит как приветствие, типа нашего «хэллоу». А он рассказывал мне о своей тяжелой жизни. Ему двадцать, и уже пять лет он работает. Зарплата – три тысячи рупий в месяц (около пятидесяти долларов). Он – мусульманин, родом из Дели, там у него отец, мачеха и две сестры. Он один всех кормит. Одна сестра – инвалид, вторая еще маленькая. Папа безработный, а мачеха – домохозяйка. Если Салю в конце сезона, не дай бог, не привезет причитающихся семье денег, мачеха его бьет. Правда, Шанти своих массажистов кормит и поит, да и живут они прямо тут, в салоне, но все равно денег не хватает. Ведь хочется ж еще и одеться… А сейчас у него вообще появилась подружка. Русская девочка, Таней зовут…

– Мама, какой у тебя красивый телефон! – воскликнул Салю, впервые увидев мой мобильник. Мне стало неловко. Я смущенно забормотала, что вовсе он не такой прекрасный, да и вообще не мой, мой-то в Индии сломался, и друг Митя поделился запасным.

– Завтра у меня день рождения, – сказал как-то Салю, и подруга Туся весь вечер возмущалась поведением моего нового сына.

– Это обыкновенное вымогательство! – кричала она. – Нет у него никакого дня рождения, врет все, деньги из тебя выманивает или подарок. У него теперь все время день рождения будет! Или именины… Маму себе нашел, тоже мне! Просто неприлично, и зачем только он себе карму так портит…

Но Салю, как выяснилось, не врал. Весь салон знал, что у него день рождения, все его поздравляли. А я уж молчала о том, что в тот же день восемьдесят лет назад родился мой покойный дядя. Все это было странно.

И про жизнь свою он, скорей всего, не врал. Я знала, какие в Индии зарплаты у массажистов. Знала, что в семье часто работает кто-нибудь один, а остальные с удовольствием сидят у него на шее. Да и мачеха вполне могла его бить за растрату…

В общем, чаевых я ему давала очень много. По сто, по двести рупий за раз. Однажды даже дала пятьсот – столько, сколько сама платила Шанти за массаж (в Индии вообще как-то совсем не жалко денег). Туся, конечно, ругалась, но я не чувствовала, что меня обирают: в конце концов, никто ведь меня не заставляет давать такие чаевые, а Салю очень хорошо делает массаж, и он так глубоко тронул мою душу…

Когда любимая девушка Таня уехала в Россию, Салю пару дней ходил мрачнее тучи.

– Мама, я очень плохой мужчина, – говорил он.

– Почему, сынок?

– Я очень бедный.

– Не говори так! Ты такой красивый, сильный, ты хороший специалист…

– Нет, мама, я не красивый. Я плохой…

Салю показал мне фотографию: он вместе с Таней. Они были невероятно похожи друг на друга: оба веселые, хорошенькие, круглоглазые, даже черты лица схожи, только он – почти черный, а она – светлокожая блондинка. Салю дал мне телефон Тани и просил передать: он очень скучает и ждет, когда она снова приедет в Гоа.

– А ты сам-то ей звонишь? – спросила я.

– Нет, мама, что ты, это очень дорого… Мы на Фейсбуке…

Я говорила: попробую тебе помочь. Принеси мне свой диплом, ты ведь говорил, что учился в Керале. Тамошние массажисты очень ценятся в России. Я наведу справки в Москве: может, удастся пристроить тебя в какой-нибудь массажный салон. Там все-таки намного больше платят.

Салю кивал понимающе, благодарил на своем ломаном английском, но диплома так и не принес. Видимо, его не существовало в природе. В Керале не в Керале, просто кто-то его научил делать аюрведический массаж, и Салю оказался способным учеником.

Уезжая, я оставила ему кучу денег и подарила чужой мобильник, да простит меня друг Митя… А вернувшись в Москву, позвонила девушке Тане (жила она, как выяснилось, в Пензе).

– Здравствуйте, Таня! Я приехала из Гоа и привезла вам привет от вашего друга Салю.

– Ой, правда? Как он там?

– После вашего отъезда – плохо. Все переживает, комплексует, что бедный… Просил передать, что скучает и ждет вас.

– А меня так огорчало, так удивляло его молчание…

– Он просто не умеет писать по-английски. Если вы заметили, он и говорит-то с большим трудом, где уж тут писать… А на звонки у него денег нет.

– Вы знаете, недавно кто-то зарегистрировался на Фейсбуке под его именем и попросил у меня денег. Якобы срочно нужны 20 тысяч рупий. Я спросила, что случилось, а там не отвечают. Ну, я и поняла, что это не он…

– Может, и он. Нас предупреждали, что эти ребята часто так поступают: сначала любовь, а потом просят денег. Мол, мама заболела, папа попал в аварию…

Таня напряженно молчала.

– Вы поймите: это не значит, что он вас не любит. Просто они думают, что мы очень богатые, раз позволяем себе ездить в Индию, а коли так, то что нам стоит им помочь?

– Вообще, я очень рада, что вы позвонили, – сказала Таня. – Спасибо вам.

– Я попробую найти ему работу в Москве.

– Я тоже ему предлагала попытать счастья в России. Он как-то странно на это реагировал.

– Посмотрим, что можно сделать. Вы поедете туда еще?

– Я хотела бы. Только вот не знаю, как будет с деньгами…

Может статься, что с деньгами будет плохо и Таня не приедет на будущий год в Гоа. И Салю найдет себе новую Таню, Машу или Свету. И так же будет переживать, что он бедный и плохой мужчина. А возможно, Таня приедет и они опять будут две недели любить друг друга. Не исключено также, что ему надоест такая жизнь и он найдет себе богатую старую бабу, которая вывезет его куда-нибудь в Европу, в Штаты или в Россию. Сколько таких историй… Но моего индийского сына, моего хитрого и корыстного сына, моего ласкового и правдивого сына никто у меня не отнимет. Он есть, и я его люблю.

Здесь живет любовь

На коммунальном балконе отеля разгоралась очередная вечеринка. Зажигали две красавицы-киевлянки, Анжела и Лиля. С тех пор как они тут поселились, все мужское население русского Мандрема гужевалось у нас на балконе. А уж когда Лилька, отправившись с молодым человеком в Южный Гоа на мотоцикле, вернулась в гипсе, со сломанным бедром, пьянки стали круглосуточными, так как красавица теперь не ходила на пляж, а все больше сидела на балконе.

Известна поговорка: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Так вышло и у Лильки. С одной стороны, все вроде бы отлично: пьянки-гулянки, женатые любовники-олигархи, море мужского внимания… Но все-таки девушка до сих пор не замужем, а ей хорошо за тридцать. И ведь так бы, наверное, и продолжалось, не случись этого перелома. А тут, откуда ни возьмись, возник Славик. Вышел из джунглей, где снимал домик, в надежде торгануть травкой, да и забрел к нам в отель. Увидел Лилю – она стояла опершись на костыли, и ее огромные серые глаза медленно наполнялись слезами (она как раз заново училась ходить) – и пропал. Влюбился. С тех пор Славик в свои джунгли уже не уходил и, кажется, никогда не спал. Ночами сидел вместе со всей компанией на балконе, глядя на любимую и подавая ей то бокал, то зажигалку, а днем убирал ее номер, стирал, таскал с рынка фрукты и овощи, готовил салаты, жарил креветки на общей кухне. И при этом все время пел красивым высоким голосом: оперные арии, советские шлягеры, народные песни – все, что угодно… Говорил, что мама у него певица, а сам он в детстве пел в хоре.

Когда Лиля немного окрепла, Славик стал забирать ее на такси куда-нибудь развлекаться: на пляж, в ресторан, в магазины, а то и к себе в джунгли. До машины нес на руках. Особенно понравилось Лильке в джунглях: сокращаясь, переползали дорогу длинные толстые удавы, с визгом и грохотом скакали по крыше обезьяны, а иногда на ветку перед самым окном садился павлин и картинно распускал хвост… Если же они оставались в отеле, то, зайдя на минутку, я обычно заставала такую картину: Лилька полулежит в подушках на кровати, а Славик сидит рядом на полу и смотрит ей в глаза.

Был он высокий, голубоглазый, бритый наголо, весь в татуировках. В свои тридцать лет женат не был. Чем занимался на родине, в Нижнем, мы так и не поняли. Говорил, что всем понемножку, вплоть до политики. Лиля сначала смеялась и всерьез его не воспринимала, но вскоре притихла и даже сказала мне однажды, что о любви нужно судить не по словам, а по делам. Но и слова Славик, конечно, тоже произносил. Говорил, что любит, что хочет жениться, что уже сказал об этом родителям. Обещал приехать к Лильке в Киев, когда она вернется домой…

И вот сидят они все на нашем длинном балконе: Лиля, Славик, Анжела и еще штук пять мужиков, курят, пьют, едят огромный арбуз. Дойти до своего номера мне не удалось: тут же, под общий преувеличенно-радостный вопль я получила кресло и стакан пива. Анжела, дочерна загорелая кареглазая блондинка, рассказывала о недавнем своем приключении:

– Короче, еду я с Димычем на моте и вдруг вижу: на дороге что-то валяется. Как будто белые пакетики полиэтиленовые, что ли… Подъезжаем, смотрю: котята! Махонькие совсем, лежат прямо на проезжей части. Ну, я ору, как подорванная соскакиваю с мота, перекрываю движение (я вживе представила себе, как яркая длинноногая Анжела в белом сарафане, театральным жестом раскинув руки, останавливает безумный гоанский трафик), подбираю котят, кладу в сумку…

– И где они? – спрашиваю.

– Да вон, за тем забором, – махнула рукой веселая Анжела и глотнула еще пивка. – Мы их туда кинули, чтоб собаки не сожрали.

– Кормили?

– Не… А чем? Да они ж, наверно, и есть еще не умеют…

Анжелка вообще-то была девушка добрая и отзывчивая. Дома в Киеве у нее жила кошка, тоже подобранная когда-то на улице. Но тут – в самом деле – куда этих котят-то девать? В отель с ними не пустят. И кормить их нечем… Да и вообще, все устали и хотят, наконец, как следует выпить.

Бросив кресло и пиво, я помчалась к забору. Со мной отправился Димыч, журналист из Москвы, он неожиданно оказался моим читателем и любителем животных.

Два крохотных, тощих и очень некрасивых белых котенка сидели, дрожа, в картонной коробочке. Раздутые рахитичные животики, облезлые хвосты, блохи кишмя кишат… Один был уже зрячий, смотрел вполне осмысленно, высоко задрав голову. У второго открылся пока только один глазок. Стало быть, дней десять им от роду, не больше.

Срочно требовалось молоко. Было поздно, магазины уже закрылись, но в кухонном холодильнике Димыч все-таки нашел чью-то бутылку, налил в блюдце молока, принес котятам. Зрячий тут же стал лакать, второй, помельче и послабей, пить еще не умел, он с тихим писком ползал по коробке, попадая лапами в блюдце.

Когда мы с Димычем вернулись на балкон, народ был уже совсем тепленький.

– Ой, да что ж вы так долго? Мы уж думали, вас там котята съели!!! – хохотала Анжелка. Эта шутка так ей понравилась, что она все повторяла и повторяла ее на разные лады, согнувшись пополам от смеха. Похоже, тут не только пиво пили. От одного пива так не ржут…

Потом я сходила в свой номер, принесла котятам полотенце, укрыла их (ночи в Гоа прохладные). Решила, что утро вечера мудренее, завтра подумаю, что с ними делать. На всякий случай позвонила Сандешу, знакомому таксисту, просила утром отвезти нас в ветеринарку.

Наутро я обнаружила котят в ужасном состоянии. Они лежали на самом солнцепеке и даже пищать не могли. Рты разинуты, маленькие бледные язычки высунуты. Старший при этом пронзительно и неотрывно смотрел мне в глаза, словно молил о пощаде. Я заплакала, накрыла их полотенцем, вытащила коробку из-за забора, совершенно не зная, что делать. И вдруг осенило… Рядом с нашим отелем была католическая часовня. Там царили прохлада и полумрак, народу никого, лишь изредка кто-нибудь зайдет поставить свечу. Уж там-то точно ни собаки моих котят не достанут, ни змеи, ни злые люди. Туда я их и отнесла. Напоила старшего молочком, ткнула носом маленького – безуспешно. И пошла на массаж к Ану Маме (расписание у нее жесткое, пропускать не стоит). Позвонила Сандешу, просила подъехать через час: отправимся, мол, на рынок покупать котовозку, а потом повезем котят в Анжуну, в ветеринарную клинику. Сандеш сказал, что дорого с меня за такую поездку не возьмет: дело святое.

По дороге к Ану Маме я встретила Алену, с которой тогда была едва знакома, и, зная, что они с Владом кормят всех окрестных собак и кошек, рассказала о своей находке. При этом я позорно разрыдалась. Алена слезла с байка, обняла меня, сказала, что сейчас купит пипетку и пойдет в часовню кормить маленьких молочком. Я позвонила Сандешу, отменила вызов: мол, покормим их сначала, посмотрим, как пойдут дела…

Весь массаж я проплакала. Это у меня с детства: не могу спокойно видеть страдания беспомощных зверей. А тут еще малыши такие… Маму-кошку, наверное, убили, их бросили на дорогу… Ану меня утешала, говорила:

– Ты выбрала правильное место – теперь они под защитой Господа.

– А вдруг кто-нибудь их оттуда выкинет? Погибнут ведь…

– Не выкинут. Туда плохие люди не ходят.

Что же делать? По дороге к часовне я на всякий случай зашла в клинику к доктору Рохиту, спросила, есть ли в Гоа Общество спасения животных.

Рохит встал из-за стола, вывел меня на крыльцо.

– Смотри, – сказал он. – Вон домик, синяя дверь… А вон та девушка, видишь, которая переходит улицу, – она оттуда, из этого общества. Йогита! Йогита-а-а-а!!!

Стройная черноволосая Йогита, раздумав переходить улицу, направилась к нам. Отвела меня в контору Общества спасения животных – она, оказывается, находилась в соседнем доме! Сидевшая там пожилая американка сказала, что я могу отвезти котят на такси в центральный офис в Асагао. Я позвонила Сандешу: приезжай, мол, немедленно, едем туда.

– А впрочем, подождите! – воскликнула американка. – Ведь сегодня представители центрального офиса в два часа приедут к нам сюда на конференцию. Они сами и заберут котят!

Я снова позвонила Сандешу, отменила вызов. Сообщила радостную весть Алене. Зашла в часовню: маленькие мирно спали под полотенцем.

Сандеш ждал меня у отеля, но не на машине, а на новом белом байке. Обрадовался добрым новостям. Спросил, куда я сейчас направляюсь. Подбросил на пляж. Денег не взял.

Вскоре позвонила Ану Мама, спросила, как котята.

– Очень хорошо! – орала я в трубку, и слезы, но уже от радости, катились из глаз. – Их забирает Общество спасения животных!

Вечером малышей в часовне уже не было. Через пару дней Йогита сообщила, что оба живы, чувствуют себя хорошо. В офисе Общества спасения животных я опустила пятьсот рупий в специальный ящичек для пожертвований.

Вот так помогало мне спасать котят доброе индийское пространство и местные жители. Впрочем, не все реагировали на эту историю одинаково сочувственно. Одна пляжная знакомая, русская дама с силиконовыми губами, выслушав мой взволнованный рассказ, процедила с усмешкой:

– Ну, ты прям Мать Тереза…

А Славик через месяц приехал в Киев и женился на Лильке.

На пляже

Мандремский пляж – это широченная полоса белого песка между речкой и океаном. Во время прилива бо́льшая его часть уходит под воду. Через речку перекинуты плетеные бамбуковые мостики, вечером они красиво освещены. Пляж не слишком густо населен: на приличном расстоянии друг от друга стоят несколько плетеных навесов, под ними – деревянные лежаки. Эти навесы в начале сезона сооружают владельцы прибрежных ресторанов напротив своих заведений, а в конце сезона, в апреле, – снова разбирают. В пляжных шеках[3] по всему побережью места под навесами платные, а у нас в Мандреме за это денег не берут – просто коммунизм какой-то! Правда, отдыхающие заказывают прямо на пляж еду и напитки из ресторанчиков, так что владельцам все-таки выгодно иметь такие навесы.

Стоят у воды рыбачьи барки, старенькие, подбитые морем. Однажды я видела, как католический священник, индиец в белых одеждах, освящал одну такую лодочку. На нос ей повесили при этом длинную цветочную гирлянду. Красное солнце садилось в океан, небольшая толпа празднично одетых гоанцев стояла вокруг. Было очень красиво, я жалела, что забыла в тот день фотокамеру.

На лежаках валяются туристы, под лежаками – собаки. Пока солнце в зените, они оттуда и носа не покажут.

Выходишь, бывало, из воды, вытаскиваешь лежак на солнце, ложишься навзничь, подставляешь лицо свету и теплу – хорошо! Покой и отдохновение… Но это продолжается недолго. Вскоре над головой раздаются громкие голоса.

– Хэллоу, мэм! Бусы купи, неклес, браслет! Жемчуг, коралл – что хочешь?

Приоткрываю один глаз. Надо мной нависают двое чернокожих юношей – пляжные торговцы бусами и прочей дребеденью. Веселые глаза, широкие белозубые улыбки. Все они, как на подбор, ребята рослые, симпатичные. Свой товар продают очень дешево: в магазинах все это стоит в два-три раза дороже. Парни даже по-русски немного говорят: пришлось научиться, ведь многие россияне совсем не понимают английского. Мы часто покупаем у ребят всякую всячину, но сейчас – неохота и лень.

– Уйдите, – говорю я. – Не сейчас.

– Да ты только посмотри! – не унимаются парни. – Какой товар-то хороший! Мы новый привезли. Вот – бусы, вот – браслеты: на ногу, на руку, вот крестик есть…

– Ребята, ну говорю же, не надо мне сейчас ничего. Я отдохнуть хочу, не мешайте.

– Нет, ты просто посмотри – да и все! – настаивают торговцы. – У нас тут столько всего, и все такое прекрасное!

Я начинаю медленно закипать:

– Вы оглохли, что ли?!! Я же говорю: не надо мне сейчас ничего. Уйдите, я хочу побыть одна!!! Оставьте меня в покое!

– Ну, так а что тебе стоит посмотреть? Ведь очень же красиво…

– Не хочу, блин! Не желаю!!! – ору я. – Вы мне надоели, я сейчас полицию позову!

Угроза не действует. Парни продолжают трясти связками бус прямо у меня над головой. Особо привлекательные, по их мнению, товары подсовываются мне прямо под нос. Они прекрасно знают, что я не буду звать полицию.

– Пошли к черту! Отвяжитесь! – В ход идут уже грубые английские ругательства, но торговцам по барабану, они не уходят и бусами трясти не перестают.

Чего я только не делала… Орала на них, ругалась, прекращала им отвечать, лежала молча – ничто не помогало. Если я переставала разговаривать, ребята очень удивлялись и принимались расспрашивать, что со мной, не заболела ли я и отчего это я молчу, когда ко мне обращаются. В конце концов один из парней, хлопая длинными ресницами, с выражением очень несчастным, спросил:

– Ты что, на нас обиделась?

Долго сердиться на эту братию невозможно. Чтобы отвязаться, я беру связку бус, вытягиваю тонкую сандаловую нитку и, поторговавшись, покупаю ее за пятьдесят рупий. И тут же понимаю, что совершила ошибку, потому что торговец, оживившись, начинает совать мне под нос все новый и новый товар, а со всех сторон, заприметив удачную сделку, бегут другие представители пляжной коммерции, полные свежих сил. Я в ужасе вскакиваю с лежака и очертя голову несусь в воду. Парни преследуют меня, потрясая бусами, пока я не ныряю в волны.

Эффективных способов борьбы с ними я в конечном счете разработала два. Первый подсказали мне гоанские старожилы. Они посоветовали в особо сложных ситуациях говорить торговцам: «Чало Пакистан!», то есть «Иди в Пакистан!». Я попробовала, и – приятная неожиданность! – услышав это, ребята менялись в лице и быстро уходили – очевидно, в сторону Пакистана (слова-то, видно, были волшебные!). Но часто так поступать я не решалась, мне было жалко этих добродушных, наивных, как дети, парней, пусть даже и невоспитанных.

Правда, и тут бывали осечки. Однажды мне попался торговец несокрушимой наивности (или – наглости?). На мое «Чало Пакистан!» он ответил удивленно:

– Зачем в Пакистан? Мы же индийцы…

Второй способ я придумала сама. Как-то раз торговцы бусами поймали меня у самой воды, обступили со всех сторон и принялись обрабатывать. Напрасно я трясла пустыми руками, показывая, что у меня нет с собой денег, напрасно вырывалась. Но вдруг, в приступе куража, я закричала:

– Да ну вас, пошли лучше купаться!

И, ухватив за руку одного из ребят, потащила в воду. Эффект превзошел все мои ожидания: парнишка начал бешено вырываться и орать, а все прочие бросились врассыпную. Купаться они почему-то очень не любят. С тех пор, видя приближающуюся гоп-компанию, я говорила:

– Ну, сейчас я вас искупаю! – и грозно приподнималась с лежака. Если же душевных сил на это не было, то просто посылала парней куда подальше, а они с надеждой говорили по-русски:

– Потом? Потом-потом?

– Да, да, потом, – с облегчением отвечала я, вновь закрывая глаза.

Был среди торговцев прехорошенький паренек лет пятнадцати, кудрявый глазастый негритенок по имени Розуа. Однажды моя приятельница, художница Наташа взяла у него пару ниток жемчуга, а деньги забыла дома, так что договорились в кредит. Однако на следующий день она простудилась и на пляж не пришла. Розуа с приятелем (этому вообще было лет тринадцать) стали выяснять у меня, где Наташа. В следующие несколько дней, пока она болела, я с трудом отбивалась от этих детишек. Наташа жила в глубине поселка, адресов у нас тут не существует, так что объяснить доходчиво дорогу к ней не представлялось возможным.

– Приходите в восемь вечера к моему отелю, я вас отведу к Наташе, – говорила я.

Розуа с приятелем уныло кивали.

– Вы знаете, где я живу?

– Знаем…

Но вечером странные дети не являлись, а на следующий день вновь начинали одолевать меня расспросами о Наташе. Пришлось, вконец озверев, вести их к ней домой прямо с пляжа. Надо сказать, что Наташин зять этому визиту не обрадовался: нечего, мол, им показывать, где мы живем, а то еще обворуют ненароком.

Выхожу из воды, снова ложусь на солнышке. Но покоя по-прежнему нет: приближаются торговки тряпками.

– Парео покупай! Сарафан-марафан! – пронзительно кричат они по-русски. Эти девицы не так навязчивы, как продавцы бус, но у них бывают интересные и очень дешевые вещи, так что стоит взглянуть, что они там принесли.

Среди торговок выделяется Мария – красивая сорокалетняя женщина, очень худая и черная. Мы с ней дружим. Мария – большая шутница, любит нас разыгрывать: рассказывать, например, какие-нибудь липовые российские новости, якобы услышанные по радио. Она неизменно весела и приветлива, говорит быстро, с характерным акцентом, на очень приличном английском. Мария приехала в Гоа из Карнатаки торговать своим товаром. Иногда она ездит на недельку домой, к мужу. Потом рассказывает, что он напился и ее избил. Стоило ехать… Марии обычно помогает дочка Гита, тоже красавица.

Есть еще две девицы, Юля и Соня (во всяком случае, так они нам представились), эти ходят парой, с огромными тюками тряпок на голове. Юля спокойна, всегда улыбается, а вот Соня невероятно обидчива.

– Почему, – говорит она мне, грозно сверкая глазами, – ты весь мой товар посмотрела и ничего не купила?

Что тут скажешь? Как-то и впрямь неудобно. Отвечаю, запинаясь, что на днях приду к Соне в палатку и там уж непременно что-нибудь выберу.

– Смотри, ты только обязательно приходи, – говорит Соня, взваливает свой тюк на голову и обиженно удаляется. Приходится тащиться вечером к Соне и покупать у нее парео за сто рупий, а то ведь не простит… В палатке прямо на полу, на джутовых циновках, сидит ее муж и руками ест рис из железной миски. Тут же, на расстеленном одеяле, они спят. Торговцы все приезжие, живут прямо в своих магазинчиках, часто большими семьями, с детьми и домашними животными. Среди развешанной одежды бегают голые карапузы, писают на пол.

В прошлом году Соня была беременна, и мы все ужасно переживали, что она таскает по жаре такие тяжести. Ведь тоненькая, как тростинка, и пузо на нос лезет, а эти тюки такие тяжелые… Но Соня только рукой махала: привыкла, мол, ничего.

Пляжных коммерсантов время от времени гоняет полиция. Полицейские приезжают в большом красном джипе. Завидев машину, наши знакомцы суют свой товар куда ни попадя (обычно к нам под лежаки) и опрометью бегут в сторону речки с криками: «Police, police!» Если полиция их все-таки настигает, приходится откупаться. Однажды Мария очень сокрушалась, что вот только вчера отдала пятьсот рупий, а сегодня приехала еще одна полиция и опять пятьсот рупий взяла – так ведь и денег не напасешься…

Сценка на пляже. У воды на мокром песке сидит Мария. Голова ее обмотана теплым платком. Она держится за щеку, раскачивается и тихо стонет.

– Зуб болит! – жалуется она, когда я подхожу ее поприветствовать. – Так и дергает, так и дергает! Всю ночь не спала…

– Мария, иди скорей к врачу! Ты что? С зубами шутки плохи…

– А-а… Больно… Слушай, мне в прошлом году Ира такую хорошую таблетку дала от зуба – сразу прошло. Спроси у нее: может, еще даст?

– Ладно, спрошу. Но ты все-таки сходи к врачу-то.

Мария удивленно таращит глаза:

– Ты думаешь, надо?

Тряпки мы с Тусей перебираем долго. Парео и широкие шелковые штаны – наша слабость. Выбираем несколько штук, торгуемся. Вообще-то они всего по сто рупий (около шестидесяти рублей), но, если берешь много, можно и еще цену скинуть. Одежки – одноразовые, быстро рвутся, но очень симпатичные. Глаза у нас разгораются, руки сами добавляют новые и новые тряпочки к уже отложенным. Туся называет эту ситуацию так:

– Евромед потек!

Евромед исправно течет почти каждый вечер в соседнем городке под названием Арамболь, который весь состоит из длиннющей торговой улицы. Там – настоящее раздолье: в каждой палатке, в каждом магазинчике что-нибудь интересное да есть. Беда только одна: куда потом девать купленное? Вес багажа при авиаперелете ограничен, как правило, двадцатью килограммами. Здесь оставлять бесполезно: сезона дождей ни одна тряпка не переживет, заплесневеет. В прошлом году мы отправили в Москву по три десятикилограммовых посылки с тряпками, бусами и косметикой. Это довольно дорого – отправлять посылки, к тому же они, бывает, теряются и не доходят. Но слишком велик соблазн… Посовещавшись, мы решили: нельзя, конечно, вывезти всю Индию, но стремиться к этому нужно!

Когда пляжный поток евромеда наконец иссякает, торговки удаляются. Но уже идет к нам Пракаш, продавец фруктами.

– Почем нынче кокосы, Пракашка?

– Пятьдесят рупий.

– Совесть-то имей! Вон у Кришны на дороге по двадцать.

– Ну, так и иди к своему Кришне на дорогу! Я-то прямо на пляж приношу, потому и дороже…

На дорогу и вправду идти неохота. А потому, поторговавшись, мы покупаем кокосы по тридцать пять рупий. Пракаш долго их рубит прямо у меня на лежаке, крупные щепки летят во все стороны, а я опасливо поджимаю ноги: мачете у него серьезный… Выпиваем по кокосу через соломинку. Солнце клонится к закату, и надо бы в последний раз искупаться, пока не вышли на ночную охоту морские гады. Но тут просыпаются собаки, потягиваясь, вылезают из-под лежаков и окружают меня со всех сторон, умильно заглядывая в глаза. Пришло время кормежки, и я обреченно достаю из рюкзака алюминиевую миску и большой пакет корма. Псы облизываются. Начинается сложная, многоступенчатая процедура кормления. Туся, между тем, заказывает по телефону ужин из ресторана «Вайланканни»: креветки, пиво и чесночные лепешки. Наш пляжный день подходит к концу.

Вылет из реальности

– Нет, вы неправильно ставите! Давайте помогу. – Сухопарый широкоплечий мужчина лет пятидесяти решительно разворачивает мой лежак. Мужчина симпатичный, у него большие серые глаза, а волосы – темные, с сединой.

– Надо ставить по солнцу – вот так, чтобы вы ложились прямо на свою тень, – говорит он.

Я благодарю, стелю на лежак парео и укладываюсь. Достаю флакончик кокосового масла, мажу лицо и тело. Новому знакомому явно хочется поговорить. Это неудивительно: в марте туристов в наших краях мало, общаться не с кем. Теперь мужчина утверждает, что с кокосовым маслом я сгорю, надо использовать солнцезащитный крем.

– Но я уже давно привыкла к солнцу. Я ведь здесь живу.

– Ну тогда, конечно, другое дело, – успокаивается мужчина.

– А вы, наверное, недели на две приехали? – спрашиваю я.

– Приехал-то я вообще на десять дней, да вот на полтора месяца задержался.

– Так понравилось у нас?

– Очень понравилось, но дело не в этом. Сняли меня с самолета.

– Почему?

– Вы только не рассказывайте никому, ладно? Ну, в общем, в день отъезда съел я в отеле на завтрак какое-то острое индийское блюдо, и так мне в аэропорту пить хотелось… А воду не взял. Смотрю, возле стойки регистрации стоит полупустая бутылка, кто-то оставил. Ну, я и глотнул оттуда. А дальше – ничего не помню. Видать, дрянь какая-то там оказалась, в воде-то… Короче, очнулся я через два дня в Арамболе без вещей, денег и документов.

– Ничего себе… Как же это вышло?

– Не знаю. Не помню ничего. Потом уж рассказали, что в самолете мне плохо стало и они решили меня ссадить. Очнулся в церкви: стою у алтаря на коленях и молюсь. А церковь-то католическая… А я вообще-то православный…

– Ну а дальше?

– Жена меня в розыск подала. Оказывается, есть сайт, через который можно найти человека, пропавшего в Индии. Я тогда в церкви переночевал. А утром мне индийские бабки принесли целый поднос еды. Сначала-то они меня прогнать хотели, а потом пошел слух, что я в четыре утра молился, ну, они и подобрели. Я говорю: денег-то нет у меня, за еду заплатить. А они: не надо, мол, денег, так угощайся. Ну, поел я и пошел по пляжу в сторону Морджима. Восемь километров протопал вдоль воды босиком. В Морджиме вышел на дорогу, а навстречу едет парень на байке. Остановился и говорит:

«Вы – Алексей?»

«Нет, – отвечаю, – я Андрей».

«Ну, точно, – обрадовался парень. – Точно, Андрей! Я вас по фотографии узна л. Вас жена разыскивает. А мы – поисковая группа. Вот вам телефон, срочно звоните жене».

Я позвонил, жена обрадовалась, рассказала, как меня искала, а я ей – свою странную историю. Потом эти ребята меня в гостиницу поселили, жена им на карточку деньги перевела, они мне все отдали, до копейки, и даже за работу ничего не взяли. Ну а потом я долго документы восстанавливал. Пришлось еще из госпиталя справку брать, что был болен, потому и не улетел. А в полицию, честно говоря, страшно было идти: мало ли что я за эти два дня натворить мог? Но вроде ничего, обошлось. Правда, они все резину тянули со справками, пришлось взятку давать, две тысячи рупий, – тогда быстренько все уладилось. Получил в консульстве, в Мумбаи, разрешение на вылет, и вот послезавтра улетаю.

– А вы совсем не помните, что происходило в те два дня?

– Ох, да там такое творилось… Но про это я рассказывать не буду. Я ведь и с Самим там общался, – ну, с Господом, и… ну, в общем, понимаете, с кем? И со всеми своими покойными родственниками: с бабушкой, с дедом, с дядей, что два года назад умер. А бабушка – так та даже и помогала мне общаться с… ну, не буду его называть… Тяжело это было, очень тяжело… И времени там прошло как будто не два дня, а месяц или больше…

– Вот это да! Андрей, так мне ж вас Бог послал! Я рассказ про вас напишу!

– Ой, вот этого не надо, пожалуйста! Узнают на работе, как дело было, выгонят меня. Я ж ведь в ГИБДД работаю, да еще и департаментом заведую, разве я могу признаться, что не пойми чего наглотался?

– Не беспокойтесь, я и имя ваше изменю, и профессию, и внешность. Никто вас не узнает. А потом – вы ведь не нарочно…

– Ну, разве что так…

Мужчина ненадолго умолкает. Но пережитый опыт не дает покоя, ему хочется снова и снова рассказывать.

– И голос мне был, еще на церковном дворе, когда я там ночь сидел: «Андрей, ты прощен!» – представляете? И еще странная вещь. С дерева на меня что-то упало, как будто мошка какая-то, и укусила за палец. Я смотрю, а это маленький скорпиончик. Палец горит, потом и вся рука гореть начала. А времени – третий час ночи. Вдруг вижу: за церковной оградой, вдалеке, человек идет, индус по виду. Почти прошел уже, вот-вот в темноте скроется. Я и говорю, тихо так: «Я умру?..»

И вдруг с той стороны, где этот человек, доносится голос: «К старости…»

– По-русски?

– Ну да…

– И что же? Прошла рука?

– Не то чтобы прошла, просто я перестал на нее обращать внимание…

– Ох, Андрей, не случайно все это с вами произошло…

– Да, наверное, – вздыхает Андрей. – я вообще-то не совсем обычный мент. Книжки по эзотерике люблю читать. И медитировать пробовал: давно еще, дома, до поездки в Индию. Как думаете, ничего, что я без учителя, сам пробовал?

– Вообще-то не очень это хорошо. Опасно, говорят. Лучше под руководством…

– И знаете, как получилось? Я на кровати лежал, рядом свеча горела. И вдруг понял я, что из тела выхожу. Ну, то есть физическое тело лежит на кровати, а это, другое… ну, как его?

– Астральное?

– Да, наверное. В общем, оно приподнялось в верхней части, до пояса примерно. И тут подбежала собака – у меня доберман – и положила лапы мне на грудь…

– Это она почувствовала и отпускать вас не хотела. Ведь вы могли не вернуться. Именно поэтому опасно учиться медитации самому.

– А еще, – сказал Андрей после паузы. – Мне ведь знаете что тогда, в те два дня, померещилось? Что все мои близкие: и родители, и брат, и дочка – умерли, все-все, буквально в один день. А жена меня предала, объявила, что я мертвый, и подала на наследство. Вот с таким ощущением я очнулся. Поэтому, когда мне тот парень дал телефон и я услышал голос жены, я знаете как обрадовался? А она еще говорит: я сейчас маме трубку дам… Значит, и мама жива!

– Скажите, а изменил вас как-то этот опыт?

– Конечно. Меня вообще Индия изменила. Я тут намного спокойней стал. Работа, знаете, нервная, спал в последнее время совсем плохо.

Я настолько прониклась историей Андрея, что даже пригласила его вечером к Нате на крышу читать вместе с нами сикхские священные тексты – «Джапджи Сахиб». И он даже заинтересовался, но, правда, так и не пришел: видно, это уж было бы чересчур…

Эту историю я пересказывала нескольким русским гоанцам, и общее мнение было таково: врет Андрей, сам он, мол, какой-то дряни наглотался перед отъездом. А может, и все время глотал. Так что, по мнению гоанской общественности, это был обыкновенный, как говорится, флип аут, вылет из реальности, помутнение сознания.

У Виталия, главы организации «Гоа Хелп», который, собственно, и нашел Андрея, а потом отправил его домой, другая версия произошедшего. Приведу его мнение дословно.

«Он не то чтобы конфликтный, ему просто пить нельзя. Видно, в какой-то момент в гостинице он прилично выпил и поддостал кого-то. И вот тот, кого он поддостал, над ним подшутил, подлил ему чего-то. А если человек раньше этого никогда не пробовал, то мозг встает на дыбы. Его один мой знакомый нашел, Майк. Звонит: “Слушайте, тут в полиции ваш клиент”. Я говорю: ну, так ведь он уже в полиции, мы-то тут при чем? А оказывается, у него крыша совсем поехала. Он пришел в какой-то ресторан, пытался забрать у них выручку, говорил: “Это мой ресторан, пусть мне деньги вернут!” Ну, те, конечно, недолго думая побили его палками и сдали в полицию. А он из полиции убежал и действительно пошел в Морджим. Мне позвонили оттуда, сказали, что он сидит в ресторане. Конечно, понимаю: он солидный мужик, начальник, ему неудобно, что с ним такое случилось… Ну так не пей…

Когда он в полиции обнаружился, мы разместили его фотографию на форуме, и мне позвонила его жена, а он в тот момент как раз снова пропал. Ну а потом, когда нашелся, мы тут же связались с женой, она ему прислала денег, мы его поселили на неделю в отель. К концу этой недели он полностью пришел в себя. Говорил: “Я вам денег вышлю, вы же меня спасли, так помогли!” Ну а потом уехал – и с концами. Не жду я ничего, не надо, но говорить-то такое зачем? Никто ведь ничего не просит…»

Я не знаю, что на самом деле случилось с Андреем, отчего слетел он с катушек в аэропорту Даболим. Факт, что похожие случаи происходят в Гоа довольно часто. Но совершенно точно могу сказать: гаишник Андрей никогда уже не будет тем человеком, каким он был до приезда в Индию. И, скорей всего, он сюда еще вернется.

Дрищ, сын бобика, и его друзья

Собак в Гоа великое множество. И я бы сказала, что они в свое удовольствие плодятся и размножаются, если бы не знала доподлинно, что самок отлавливает и стерилизует Международное общество спасения животных. Но за всеми не уследишь, вот и у нас в Мандреме молодая рыжая сучка по имени Томэ родила шестерых щенят. Собачье семейство разместилось под пальмовым завалом в укромном дворике возле пляжа, и вся деревня понесла туда пищевые подношения. Сваленную кучей еду другие псы не трогали, и вскоре я поняла почему. Когда большой белый пес по кличке Из Ларца посмел приблизиться к семейному очагу, веселая и позитивная Томэ превратилась в настоящую фурию. Вихрем вынеслась она из-под сухих пальмовых веток и с диким лаем обрушилась на незваного гостя. Из Ларца особой смелостью не отличался, он поджал хвост и дал деру, хоть и был в два раза крупнее Томэ.

Это представляется довольно странным, учитывая, что в Индии царит патриархат, в том числе и среди собак. Пару раз я пыталась накормить беременную Томэ в присутствии других псов. Те рычали и отбирали у нее корм, но, даже если я их отгоняла, Томэ не брала еды, а скромненько отходила в сторону, иной раз даже валилась на спину и заискивающе скулила, пока Бобик или Бэби с удовольствием обедали. Видимо, только с рождением щенят Томэ обрела гражданские права.

Белых псов Из Ларца было двое, совершенно идентичных. Именно потому мы их так и прозвали: Двое Из Ларца, Одинаковы С Лица. Когда я приехала в Мандрем, это были смешные голенастые подростки, и буквально у меня на глазах они вымахали в огромных псин с вечно голодными глазами. Между прочим, эти собаки принадлежали довольно богатому по местным меркам человеку по имени Энтони Фернандес, владельцу прибрежного отеля и ресторана (также он держал массажный салон и пару рыбацких лодок). Энтони был длинный-предлинный и тощий-претощий дядька лет сорока, ходил как цапля, задрав голову и важно перебирая тонкими ногами. Когда я однажды спросила у подруги Туси: «Как ты думаешь, почему Энтони своих собак не кормит?», та засмеялась: «Да он и сам-то себя не кормит, где уж ему собак кормить…» А на мой прямой вопрос, почему его собаки такие голодные, Энтони ответил ласково, что они, мол, просто растут, вот и жрут все время. Вообще, как я поняла, гоанцы дают своим собакам ровно столько еды, чтобы те не сдохли с голоду, а остальное пропитание животные добывают сами. В сезон это нетрудно: туристы – народ сердобольный. Конечно, я со своей миской и вечным пакетом «Педигри» в рюкзаке, скорее, напоминала городскую сумасшедшую, но в общем-то многие подкармливают собак.

Кормить гоанских псов – дело хитрое. Их много, и за еду они кого хочешь удавят, грызутся и ругаются, пугая туристов. Если насыпать корм в одну миску, будет большая драка и наедятся только самые сильные. Если же сделать несколько кучек еды, по числу претендентов, и тогда добра не жди, ведь каждый пес думает, что у другого еда вкусней, и в конечном счете все сбиваются к одной-единственной кучке корма и дерутся уже за нее. В конце концов я поняла, что кормить собак нужно по очереди, начиная с самых слабых и отгоняя прочих. Для отгона использовался любой подручный предмет типа коммунального пляжного веника или пустой бутылки, а иной раз и просто рукой отвешивала я подзатыльники своим подопечным, если те лезли без очереди (однажды даже щенную Томэ приложила, чему та очень удивилась). О том, чтобы зарычать на меня или, не дай бог, укусить, у собак и мысли не возникало: понятно же, что раз я раздаю еду, то я и есть вожак стаи.

Вскоре по приезде я заметила в открытом прибрежном ресторанчике невероятно тощего щенка с дурацким розовым носом. Такой щенячьей худобы я в жизни не видывала. Непонятно было, как он вообще выжил: впалые бока, лапы-щепочки, хребет как у дракона. С щенком вечно обнимался столь же беспризорный беленький мальчик лет пяти. Ребенок был с этим миром на «ты». Он бродил один по всему Мандрему, ловил гигантских тропических тараканов и с ангельской улыбкой предлагал их обедающим туристам. Однажды он явился к нам на йогу, под пальмовый навес: открываем мы глаза после финальной шавасаны, а возле инструктора сидит этот мальчуган и играет в игрушки на мобильнике. Мы все недоумевали, чей же это ребятенок. Потом совершенно случайно выяснилось, что он принадлежит семейству, состоящему из двух наголо бритых и дочерна загорелых голландских мужиков.

Щенка же мы прозвали Дрищом. Через пару дней он уже отзывался на эту кличку и, мотая ушами и высоко вскидывая лапы, бежал на зов. Дрищ, так же как и Томэ, не брал корма в присутствии старших по званию. И как же мы удивились, когда стали свидетелями собачьей свадьбы, скорей напоминавшей свальный грех! Единственная полноценная самка – Томэ – к тому времени уже была при детях, так что мужикам пришлось своими силами выходить из положения. «Девочкой» стал черный Бобик (по другой версии, Чернышевский). Его все по очереди, а то и по двое сразу пользовали под хвост. И даже мелкий Дрищ участвовал в этой вакханалии! Бобик же не проявлял при этом признаков неудовольствия, стоял себе смирно и даже хвост старался задрать повыше. На следующий день наблюдательная Туся обратила внимание на фамильное сходство Дрища и Бобика: узкую серую полоску на черной спине. Получалось нечто уж совсем несообразное: Дрищ, сын Бобика, занимался любовью с папой! Гомосексуализм и инцест в одном флаконе… И еще немаловажная деталь: почти все щенки Томэ были черные! «Опущенный» Бобик, судя по всему, тоже своего не упускал…

А вот что рассказала однажды наша гоанская приятельница Ира:

– Напились мы вчера в «Сансете», стали танцевать. Ну, я в шутку собаку подхватила за передние лапы: танцуй, мол, со мной. И вдруг чувствую: собака танцует! Натурально, танцует, в ритм попадает, в глаза мне смотрит, ну просто партнер, да и только! Мне стало не по себе, я ее отпустила. А потом думаю: может, это мне спьяну показалось, дай-ка еще раз проверю. Опять взяла ту же собаку, и опять смотрю – танцует, представляете? В глаза мне смотрит и танцует…

– Ир, да она просто есть очень хотела. Она тебе за еду не только станцует, но и споет по-португальски, – смеялись мы с Тусей.

Но история-то действительно странная…

Ира рассказывала также, что индусы думают: собаки – это бывшие алкоголики. Человек, мол, когда пьет, превращается в животное, вот и родится в следующей жизни собакой (почему, интересно, не свиньей?).

А у меня в Мандреме есть своя собака. Бэби прибился ко мне незаметно, но накрепко. Среднего размера мускулистый пес, белый с желтыми пятнами, он обладал скромным достоинством, никогда не смотрел такими голодными глазами, как Двое Из Ларца, никогда не поджимал, как они, хвост и не шарахался в сторону в случае опасности. Позже выяснились причины столь уверенного поведения: оказалось, что у пса есть любящие хозяева – многодетная индийская семья. Я узнала об этом случайно и чувствовала себя так, как будто много лет прожила с мужчиной и вдруг оказалось, что у него – жена и дети. И звали пса, как выяснилось, не Бэби, а Паппи, что, впрочем, почти одно и то же, ведь puppy (щенок) – это собачий baby (ребенок)…

«Мой» пес прекрасно понимал свое особое положение среди собратьев и потому не лез напролом, а тихо подкрадывался на пляже к моему лежаку и тыкался мокрым носом в руку: мол, я здесь, – давай, корми. Однажды я лежала в волнах у берега, и Бэби пришел ко мне и даже вошел в воду – поведение для мандремской собаки совершенно небывалое. Все знают, что в воду тут входит и прыгает в волнах одна только черная Биди, но ее-то Алена с Владом растили с младенчества, так что это – дело особое. А когда я уезжаю на байке, Бэби некоторое время бежит следом, но потом постепенно отстает: гоанские жители, включая собак, – народ ленивый.

Однажды произошел странный случай. Я сидела во дворе отеля и писала московскому другу письмо про местную жизнь. Особо подробного описания удостоился пес Бэби. И ровно в тот момент, когда я рассказывала о его обыкновении подбираться ко мне на пляже, из-под кресла вдруг вынырнула собачья голова, и я ощутила прикосновение все того же мокрого носа. Он пришел! Причем ровно в ту минуту, когда я писала о нем! Ни до, ни после Бэби не приходил в отель. Я даже не уверена, что он раньше знал, где я живу. Ну и, конечно, пришлось насыпать ему немножко «Педигри»…

Еще одно странное событие случилось незадолго до моего первого отъезда из Мандрема. Глубокой ночью мы с Тусей и Манишем, хозяином нашего отеля, сидели на крыше под сенью пальм и обсуждали за стаканом пива перспективы совместного бизнеса. Маниш периодически заводил на мобильнике свою любимую индийскую музыку, а я под нее танцевала. Внезапно Маниш сказал:

– За тобой внимательно наблюдает какая-то собака с дороги.

– Так это ж, наверное, Бэби!

– Нет, – сказала Туся. – Это незнакомый рыжий щенок.

Собака тем временем спустилась с дороги (отель стоял под горой) и быстро пробежала мимо. Раньше я такого щенка у нас в Мандреме не видела. Вскоре мы о нем забыли, вернувшись к обсуждению проекта. И вдруг услышали тихое поскуливание. По лестнице – на третий этаж! и это при закрытых воротах гостиницы! – поднимался рыжий щенок. Прибежал и бросился мне под ноги, продолжая отчаянно скулить. Он явно просил о помощи, и он совершенно точно знал, куда идти. Неужели ему другие собаки рассказали, что тут сумасшедшая русская всех кормит очень вкусными сухушками? Недаром все-таки Туся зовет меня Повелителем Дрищей.

Мне было неудобно перед Манишем, поэтому корм щенку я вынесла за ворота. Он поел, но еще полночи потом плакал и просился ко мне, и сердце мое разрывалось.

Ребята, звери мои, дорогие мои друзья! Я бы всех вас взяла, всех накормила и вылечила, если бы жила тут постоянно, если бы не ждала меня в Москве престарелая кошка Настя, которая отродясь никаких других животных в доме не терпела, только шерсть летела клочьями… И что же мне делать с вами, любимые мои Дрищи, Бобики, Бэби и Томэ? Кто будет вас кормить, когда я уеду отсюда на лето (ведь летом тут льют дожди и океан бушует…)? Что будет с вами? Не растерзаете ли вы друг друга с голодухи? Выживет ли никудышник Дрищ? Сколько щенков останется у Томэ к концу сезона дождей? Я могла бы оставить для вас много-много корма местным жителям, но боюсь, как бы они сами не сожрали его с пивом… Я люблю вас, я уезжаю, и плачу о вас, и плачу…

Пусси

В магазинчике у моих добрых знакомых, Нутан и Сантоша, завелся котенок. Тощий и страшненький, как все гоанские кошки, белый с рыжими пятнами. Назвали его неприличным именем Пусси[4].

Гоанские животные крайне беспечны. Собаки вечно валяются на проезжей части. Змеи ночью выползают на асфальтовые дороги погреться. Вот и Пусси имел обыкновение спать прямо посреди магазина. Однажды я полезла в холодильник за сыром и, не заметив прикорнувшего на полу котенка, наступила на него. Пусси взвился, вякнул и укусил меня за большой палец ноги. Пребольно, надо сказать, тяпнул, но все же не до крови. Один его клык попал в ноготь, а второй оставил глубокую вмятину в нижней части пальца. Я купила у Нутан бутылку воды и «мерзавчик» рома, промыла палец сначала водой, потом алкоголем и поковыляла домой.

Этот палец у меня вообще невезучий. Лет тридцать назад я придавила его, передвигая стиральную машину. С тех пор ноготь начал болеть и периодически сильно меня беспокоил. Но главное, что на него в буквальном смысле пало множество травм и прочих невзгод. Если, например, с кухонного стола сваливался нож черенком вниз, то аккурат на этот палец. Если кто-то наступал мне на ногу, то, конечно, на это место. А в тот год чертов ноготь врос и воспалился, и все лето я продержала его в содовых ванночках, все лето проходила в бинтах и пластырях.

Осенью в Гоа мучения продолжились. Доктор Рохит выписал мне сначала аюрведическую мазь, а потом капли с гормонами и антибиотиками. Китайский доктор Куку обкалывал несчастный палец иголками и ставил на него мини-банки, отсасывая дурную кровь… Но ничего не помогало: палец воспалялся, болел и всячески меня подводил. Из-за него мне даже на некоторое время запретили купаться в море! Под душем я мылась, натянув на палец презерватив, сидя на одной табуретке и положив больную ногу на другую, чтобы вода туда не попала, благо ванные комнаты в Индии бывают довольно приличного размера. А тут еще этот котенок добавил жару…

Первым делом я обеспокоилась насчет бешенства. В Гоа оно есть. По-хорошему, надо было бы делать прививки. И я пошла посоветоваться к доктору Паше. Паша тут же сказал, что, да, бешенства тут полно, даже и иностранцы от него умирали, что это очень опасно и что прививки обязательно надо делать, тем более ведь у меня же есть страховка.

– Но прививка-то токсичная, – засомневалась я.

– Да кто вам это сказал? Мы такую прививку даже детям делаем, и они отлично ее переносят.

– А у меня вот один знакомый от этой прививки долго маялся печенью, а потом у него еще психика расстроилась…

– Ну, не знаю, это, наверное, была какая-то другая вакцина.

– Паш, но ведь он же до крови не прокусил!

– Все равно надо делать. Опасность большая!

Уж так хотелось Паше сделать мне прививку… Да ведь и не одну, а целых пять! И за все щедро заплатила бы ему моя страховая компания…

– Знаете, Паша, я все-таки еще подумаю. Я слышала, что нужно в течение десяти дней отслеживать животное и, если оно за это время не заболеет…

– Смотрите, Вероника, как хотите, конечно, но я бы все-таки вам советовал…

На следующий день я помчалась в магазинчик на свидание с Пусси. Подлый котенок лежал там же, возле холодильника. Видимо, это было его любимое место. Пена изо рта у него не шла, признаков агрессии не наблюдалось. Подставила ему мисочку с водой – попил. Отлично – водобоязни нет! Успокоенная, я отправилась домой в раздумьях о том, делать ли все-таки прививки. И тут я вспомнила, что один мой московский знакомый по имени Сергей, врач в Институте Склифософского, занимался случаями нападения собак на людей, собирал по этому поводу статистику и намеревался писать об этом статью. И даже телефон его сохранился. Я немедленно набрала этот номер и сразу дозвонилась.

Сергей, как выяснилось, и сам в тот момент был далеко от Москвы – отдыхал на Кубе. Тем не менее он внимательно меня выслушал. Задал пару вопросов. Услышав, что крови от укуса не было, сказал:

– Знаете, если этот котеночек вам палец до крови не прокусил, то это все равно как если бы он на вас косо посмотрел. Не надо делать прививки. Забудьте.

Легко сказать! А вдруг все-таки… Бешенство – болезнь страшная, неизлечимая. Помню, в детстве я читала повесть о том, как мальчика укусила собака и как он потом ужасно, мучительно умирал. С тех пор я очень боялась этой болезни.

Прививки я делать не стала, к огорчению Паши, но на всякий случай продолжала исправно, каждый день навещать котенка, который, впрочем, признаков болезни не проявлял, отличался хорошим аппетитом, с удовольствием лакал воду и резво скакал по магазину.

Испытательный срок подходил к концу. На девятый день, придя в магазин, котенка я там не обнаружила. На мой вопрос, где он, Сантош горестно всплеснул руками:

– Accident[5]…

– Что, что случилось?!

– Пусси сбил мотоцикл прямо напротив магазина.

– Насмерть?!

– Нет, он жив, но очень плох.

И Сантош провел меня в подсобку, где спиной к нам лежал на тряпочке злосчастный Пусси. Даже сзади было видно, как ему плохо: бока котенка тяжело и неравномерно вздымались и он тихонько подвывал от боли. «Не жилец, – с ужасом подумала я, – помрет, а я так и не узнаю, бешеный он был или нет».

Еще двое суток ситуация оставалась критической – котенок отказывался от еды и воды, лежал в темном углу и тяжело дышал. А на третий день вдруг попил молочка! И постепенно пошел на поправку. Через несколько дней он уже ходил и даже норовил стащить что-нибудь из холодильника. Кошки – они живучие.

Нутан сделала котенку домик из картонной коробочки и старых полотенец, и Пусси целыми днями там валялся в свое удовольствие.

Уже две недели благополучно миновали, и с бешенством, похоже, все обошлось.

А Пусси через год все равно помер. Короток звериный век в Гоа… Сожрал какую-то гадость на улице и отправился к своим кошачьим праотцам…

В Непале есть столица Катманду

Приехала девушка в Непал – и шарахнул ее по башке буддистский Восток… Это ж подумать только: рикши, монахи в бордовых одеяниях, храмы, ступы… Пыльные облезлые собаки камнями лежат прямо посреди улицы, и все их объезжают, потому что собака тут – священное животное и за ее убийство полагается тюремный срок.

А шопинг какой!.. Яркие хлопковые тряпочки, кашемировые шали, кораллы, янтарь, серебро… И стоит все – по три копейки. Какие-то цветные вязаные пончо продаются, очень хочется купить, но понимаешь: носить-то их можно только тут, в Непале. В Индии слишком жарко, а в Москве даже летом такое не наденешь…

Город, похоже, недавно бомбили: всюду – груды кирпичей, и непонятно, то ли недостроенные дома стоят, то ли полуразрушенные. Пыль, грязь, люди в защитных масках… Через город протекает грязная-прегрязная река, в нее кидают мусор. И на той реке – Пашупатинатх, индуистская святыня, храм – и рядом место, где сжигают мертвых на погребальных кострах. Там день-деньской сидят святые: люди, достигшие последнего перерождения, они ждут своего часа (их, кстати, после смерти не сжигают, а закапывают в землю). На подходах к храму лежат калеки без рук, без ног, сидят убогие и прокаженные… Ходит человек с хвостом, в обезьяньей маске, прирощенной к лицу, – это Хануман, Обезьяний Бог. Вонь, мухи. Святые мочатся прямо у стен храма. В говняной речке плавают обезьяны и мальчишки, что-то выуживают.

И был там один дед в красном… Его лицо до сих пор стоит у Туси перед глазами. Гид сказал, что это тоже святой, что он никогда не стрижет ногтей: и правда, ногти у деда были до земли… Странные пронзительные глаза, и взгляд их, и весь облик этого человека были Тусе странно знакомы, хотя понятно, что встретиться им в этой жизни было негде. И дед ведь ее узнал: приветствовал жестом, словно добрую знакомую. Или он всех так приветствует? Непонятно…

В общем, Непал – это другая планета.

В Непале есть столица Катманду.

Случайное, являясь неизбежным,

Приносит пользу всякому труду…

Тусе всегда казалось, что это самое «Катманду» присутствует в стихах Бродского не просто как экзотика, а как нечто из другого мира, куда стремиться глупо и бессмысленно, все равно не попадешь.

Но вот попали. Прилетели из Гоа – за сто долларов, с двумя пересадками.

У Туси был знакомый, русский буддист, юноша со странностями. Однажды он поехал в Катманду и там совсем спятил. Поэтому Тусин друг, узнав, что она летит в Непал, сказал: «Ты только, пожалуйста, с ума там не сойди!» Еще бы посоветовал, как не сойти-то…

Или вот, к примеру, Сваямбунатх, Обезьяний Храм. Огромная лестница в небо, больше трехсот ступеней, на каждой что-нибудь да происходит: где нищенка с собакой спят в обнимку; где грязные дети ползают, подаяния просят; где мужик по камню режет; где ламы четками торгуют, где подростки – фруктами. А на вершине горы – целый буддистский городок с храмами, алтарями и бойкой торговлей. И всюду – обезьяны, большие и маленькие, с детенышами и без. Прыгают по крышам, сидят над обрывом на смотровой площадке (отсюда открывается вид на весь город), поедают фрукты – в общем, ведут себя как хозяева. Оно и понятно: ведь это – их храм.

И что прикажете делать, если из маленького бокового магазинчика, из какой-то узенькой улочки вдруг выходит мужчина твоей мечты? Что делать, если у него лицо того типа, какой ты во всех своих восточных поездках ловила в толпе, высматривала и думала: «Господи, какой красивый, смотреть больно!» – и в ужасе отводила глаза? И вот он выходит, широко улыбается, зазывает к себе в магазин, а ты, вместо того чтобы смутиться, спрашиваешь, сколько ему лет и есть ли у него семья. И он отвечает: нет у меня семьи, вот мы с тобой как раз и можем создать семью, потому что ты мне очень нравишься. А вот лет ему могло бы быть и побольше, всего тридцать шесть. Ну, спасибо хоть не двадцать пять… И ты, как околдованная, покупаешь у него роскошные, очень дешевые кораллы, а потом как-то само собой уже решается, что вечером он придет к тебе в отель, потому что он не просто торговец, он умеет открывать чакры при помощи поющих чаш, и вот именно это он и собирается показать вам с Никой.

И ты бредешь, словно опоенная лошадь, и ноги дрожат, и, когда звонит подруга, уже, оказывается, спустившаяся вниз, говоришь: «Ника, тут такие дела…» Ты продолжаешь бродить по буддистскому городку и вдруг видишь своего героя с рюкзачком за плечами. Он явно собирался уходить, но вдруг радостно улыбается, берет тебя за руку и ведет показывать очередной храм, а потом – вниз, но с другой стороны, по короткой и пологой лестнице. Там он сажает тебя на мотоцикл и везет к подруге, а ты боишься к нему прикоснуться и специально ставишь на сиденье, между ним и собой, свою большую сумку…

Ника потом вспоминала: «Вы приехали такие счастливые, сияющие. Ты мне рукой машешь и что-то кричишь, а лицо такое… перевернутое и очень светлое…»

И вот вы с Никой возвращаетесь в отель на полтора часа раньше назначенного срока, но он уже ждет в холле. Вы поднимаетесь в номер, ты дрожащими руками открываешь банку пива и протягиваешь ему, но он просит воды и медленно пьет ее прямо из бутылки. Потом он показывает вам свое шоу, он говорит: «Это как медитация: успокаивает ум, открывает новые возможности». И в самом деле успокаивает, почти усыпляет, но при этом в голове неотвязно бьется мысль: «Если он сейчас уйдет, я умру». И ты говоришь: «Ну хорошо, вот откроешь ты мне, к примеру, сексуальную чакру – и что мне дальше делать? Мой бойфренд в Москве, а я тут…» А дальше – провал, и вот уже Ники нет в номере, а вы, раздетые, в постели, и ты говоришь: «Ты ничего, пожалуйста, не делай со мной, можешь только трогать». Он соглашается, он очень послушен: «Да, мэм». – «Ты что? Какая я тебе мэм? Не надо так…» – «Ах, ну да, конечно… Не мэм… Дорогая… Ведь мы – друзья…»

И вы лежите в обнимку, и гладите друг друга, и разговариваете, и даже не целуетесь, и это так хорошо, что просто очень страшно. А еще страшно, что он как зеркало, он все угадывает, чего тебе захочется в следующий момент: вот сейчас – поговорить, а сейчас – помолчать, а потом – просто тихо полежать у него на плече – и плечо уже готово, он сам пристраивает его тебе под щеку.

– Что это вот тут, на груди?

– След от аварии. Я разбился на мотоцикле. Но, знаешь, это было как второе рождение. До этого я пил, курил траву. А после – перестал.

– Давно это было?

– Десять лет назад.

– Ты пишешь, читаешь по-английски?

– Нет, дорогая, только говорю.

– Значит, мы не сможем писать друг другу письма?

– Я научусь… Или попрошу друзей перевести.

И ты рассказываешь ему все-все: и как ушла два месяца назад с работы и больше туда не вернешься, и как ходила в Гоа на йогу-нидра, и даже что ты загадала там в качестве заветного желания: помириться с отцом, мы уже два года не общаемся, я много раз звонила, но он не хочет меня знать, видно, сильно обиделся, а я даже не понимаю на что. Я никому про это не говорила, только тебе…

И про дочку ему рассказываешь, и про ее жениха из Канады: бедные дети, им всего по семнадцать лет, и они так любят друг друга, но их разлучают: родители нипочем не хотят отправить парня учиться в Англию, куда осенью едет она.

И он тоже рассказывает: папа умер, а мама жива, я езжу к ней по субботам. Есть еще сестра, она замужем, муж – пьяница, приходится помогать ей деньгами: все-таки трое детей. Жены у меня действительно нет, но есть подруга, и сейчас я специально отключил телефон, потому что она звонит каждую минуту. Я нигде не учился, кроме школы, все сам постигал, в том числе и английский.

– Ты каждый день работаешь там, на горе? У тебя бывают выходные?

– Нет. Не на кого оставить магазин. Когда я уезжаю, приходится его закрывать.

А потом вы лежите и смотрите друг другу в глаза, и это тоже страшно, потому что глаза у него огромные, очень глубокие и странно знакомые¸ и как раз в тот момент, когда ты уже не можешь больше в них смотреть, он сам отводит взгляд со словами: «Ох, какие у тебя глаза…»

И что со всем этим делать – совершенно непонятно, потому что завтра рано утром вы с Никой улетаете обратно в Гоа, а через неделю – в Москву.

А потом звонит ночной портье и просит его переставить мотоцикл: они запирают ворота, – и ты говоришь: «Я с тобой!», потому что совершенно невозможно отпустить его одного: а вдруг он не вернется? И вы идете по переулкам туристического квартала Тамель: он с мотоциклом чуть впереди, ты – сзади. Холодно, ты кутаешься в плащ – и вдруг чувствуешь пронзительное счастье…

Вы возвращаетесь в отель и еще некоторое время лежите в обнимку на кровати, а потом он уходит, забыв на столе бумажку с твоим московским телефоном, и ты думаешь: «Ну и ладно, и хорошо, так даже лучше…»

А утром – вы с Никой второпях укладываете сумки, и такси уже ждет – звонит девушка снизу: «К вам пришли». И он входит в номер: грустный, смущенный, у него мокрые волосы и смешная рисовая нашлепка на лбу (стало быть, заходил в храм)…

– Ты не взял мой телефон.

– Да, я забыл…

– Вот, возьми.

– Спасибо…

– А если бы ты нас не застал?

– Приехал бы в аэропорт. До свиданья, счастливого вам пути…

И тут ты в первый раз целуешь его в губы.

Утренний Катманду в дымке смога. Возле отеля из такси вылезают люди в теплых куртках, с большими рюкзаками, недавно спустившиеся с гор. На уличных жаровнях пекут кукурузу. Утренний трафик течет по мосту, говенная речка – внизу, и сил нет, как хочется выскочить из такси, метнуться в Пашупатинатх, найти деда в красном, заглянуть ему в глаза, спросить: «Где, когда мы с тобой встречались? Что при этом произошло? Скажи, я ведь не усну, пока не узнаю… Тебя уж и в землю закопают, а я так и буду мучиться…» Впрочем, возможно, не знает этого и дед… Может, и не надо ничего такого знать? Но ясно же: ни одна встреча не случайна. И многие глаза – знакомы.

Катманду, второй сезон

Счастье обрушилось на нее с невероятной, почти непереносимой силой, как только Хари с криком «Welcome to Kathmandu!»[6] нацепил ей на шею цветочную гирлянду. И захлебнулась она этим счастьем, и засмеялась, и заплакала, и запела, и заговорила по-английски.

– Как же вы меня узнали? – спросила она у Хари уже в такси.

– На Фейсбуке вы были в белом, теперь – тоже, вот я и подумал: наверное, это вы.

– Интересно, а если бы это все-таки оказалась не я? – засмеялась Туся. – Что – настоящая я осталась бы без цветов?

– Но ведь это оказались вы!

Мимо в облаке пыли проплывали знакомые пейзажи: груды камней у обочин, мрачные трехэтажные дома, коровы, застывшие среди проезжей части. Нос пришлось заткнуть от пыли уголком платка, из глаз потекло, в горле запершило. Но счастье продолжалось. Как река заливает весной луга, так и оно лило в душу какое-то упоительное, взахлеб, умиротворение, тугое, сладкое, с мелкими холодными прожилками. Так стало хорошо – хоть и не ходи никуда: ни сегодня, ни все ближайшие дни, – сиди себе дома и тихо вой от радости.

Но все же пошла. Только забросила чемодан к Хари в гестхаус, встала под душ, переоделась – и сразу в Тамель. Целый год представляла она себе, как бродит по этому безумному торговому району. А вокруг мотоциклы трещат, велорикши катят, народ тусуется…

В первом же магазине она купила широкую рубаху из некрашеного холста и такие же точно штаны. Переоделась в новое, на шею намотала белую кашемировую шаль-паутинку, – и пошла дальше, вся новая, с новым телом, с новым лицом, с новой душой даже как будто.

«Почему, ну почему, – думала Туся, – именно здесь, в Непале, у меня есть все, что нужно для счастья: все эти дивные тряпочки, костяные бусы, вязаные шапочки, шелковые шали, буддистские храмы, горы со снежными вершинами, красивые мужчины… И почему нигде больше в мире ничего этого у меня нет?»

Мужчина весь год сидел в голове, как заноза. По возвращении из Непала она отправила ему письмо по электронной почте, ответа не получила, сама больше не писала. Связь оборвалась.

В прошлый раз, сразу после ее отъезда, в Катманду приехали друзья из Гоа, и так получилось, что с мужчиной они познакомились и он даже показывал им свое шоу с поющими чашами.

Два дня назад приятельница из той компании вдруг, ни с того ни с сего, сказала Тусе:

– Знаешь, а с твоим непальским поклонником я бы тебе не советовала встречаться. Он ведь тебе говорил, что одинок, а на самом деле у него жена и двое детей…

– Ну и что? – удивилась Туся. – Я же не замуж за него собираюсь! Хоть десять…

– Понимаешь, он к нам приходил с женой, жена все время кашляла: видимо, работает где-то на улице в пыльном месте. Ну, в общем, это какая-то грустная история получается, да еще и с нехорошим душком: зачем он тебе врал?

– Сама понять не могу… Ладно, посмотрим, как сложится: может, и не увидимся с ним.

Маленький уютный гест стоял чуть в стороне от торговой улицы Найабазар. Хозяева – Хари и его жена Сита – готовили для гостей обеды и ужины. Вечерами все собирались наверху, в их квартире, за большим овальным столом.

Это была странная, сумеречная жизнь. В семь-восемь вечера по всему району вырубали свет до полуночи. В богатых домах и больших отелях включали собственные генераторы. Но в этом районе не было богатых домов. Все погружалось во тьму. Сначала Туся хотела переехать в Тамель, искала варианты. Но в какой-то момент поняла, что ей тут нравится. К тому же здесь больше возможностей увидеть настоящую местную жизнь.

Лампы на аккумуляторах, карманный фонарик… Раздолбанное такси с доходягой-водителем подвозит тебя к железным воротам геста, и ты долго нащупываешь замочную скважину, лязгая ключом. Потом с усилием открываешь тяжелую решетку на входной двери, ругаясь, волочешь свои сумки по лестнице, светишь фонариком под ноги. Сверху доносится смех и голоса: постояльцы ужинают. И, как бы ни хотелось тебе, приняв в темноте душ, свалиться в постель, ты все равно идешь на третий этаж, где под тусклой лампой собралась вся компания. Во главе стола – Хари, веселый, слегка разморенный вином, он беседует по-французски с тремя дамами из Бургундии (Хари долго жил во Франции, торговал там непальским товаром, его гест носит французское имя). Глаза хозяина тепло светятся. Видно, что он живет ради таких моментов и гест свой держит в основном ради них. Рядом с Хари – верная Сита, и в старости красивая, с добрыми морщинками у глаз. Она плохо говорит по-английски, но почему-то Туся всегда ее понимает (как говорится, от сердца к сердцу). Напротив – Джанни, семидесятилетний итальянец, горный гид. Выглядит лет на пятьдесят пять. Он – человек героический, ездит по Катманду на велосипеде и даже, кажется, без респиратора. Вчера, встретив Джанни на лестнице, Туся не сразу его узнала: итальянец покрасил седые волосы в радикально черный цвет, от чего весьма выиграл. А сегодня Джанни придумал такую шутку: «Этот город называется Катманду, – сказал он. – А наш район можно назвать Догманду, потому что тут очень много собак»[7].

Француженки завтра отправляются в какую-то горную деревню дышать свежим воздухом. Джанни дает им полезные советы. Хари рассказывает, какие замечательные устрицы он ел в Париже. Дочка хозяев, Сунита, застенчивая красавица, подает ужин, сын подливает гостям вина. И все они почему-то ужасно родные… Индия и Непал – вообще родные мне страны. Как будто я здесь очень-очень давно жила… И почему-то совершенно не смущает ни вся эта грязь и темень на улицах, ни вонючие туалеты в ресторанах. Ну, живут тут так – что ж с того? Зато люди душевные.

В гесте, впрочем, чисто. Сита каждый день все моет и пылесосит. Под балконную дверь заботливо подсунуты кусочки старого ковра – чтоб пыль не набивалась. И даже подушки новые и пахнут чистотой. По состоянию подушек всегда можно судить об уровне сервиса.

На гору к своему мужчине Туся пошла только на третий день по приезде. И снова в один миг охватила ее бешеная энергия этого места. Обошла вокруг храма, крутя молитвенные барабаны. Нервничала, конечно, подходя к маленькой улочке, где был его магазинчик. Там, однако, сидел не он, а молодой симпатичный парень в очках.

– А где… – начала она фразу, но тут из соседнего магазина выскочил и сам с квадратными глазами, сначала бросился к Тусе, потом остановился как вкопанный.

– Ты?.. Какой сюрприз…

– Здравствуй.

– Когда ты приехала?

– Три дня назад.

– Три дня?.. Надо же… Как странно. Я вообще не думал, что ты еще когда-нибудь приедешь…

– Ну вот, как видишь, приехала. Ты очень занят?

– Нет-нет, пойдем погуляем. Сын один справится.

– Это твой сын? Такой большой… Скажи, а зачем ты врал, что у тебя нет семьи?

– А я… это… забыл…

– Как это?

– Ну, так вот как-то…

– Вот это парень: забыл, что у него есть семья!

Погуляли по святой горе. Был выходной, горожане шли в храм целыми семьями. На площади собралась толпа: выступали артисты в масках. Тут и там стояла изобильная пуджа[8]: настоящие инсталляции из еды, увенчанные огромной рыбой с огурцом в пасти.

Вернулись в магазин. И сразу пошел теплый, душевный разговор.

– Что у тебя тут делает фотография Ошо[9]?

– Я люблю Ошо. Он – мой учитель.

– Я хочу поехать в Ошо-центр на медитацию. Говорят, он совсем близко.

– Полчаса на машине. Это в горах, очень тихое и красивое место. Мы можем вместе туда поехать.

– Правда?

– Я отвезу тебя на байке. Хочешь – послезавтра поедем?

– Очень хочу! Это так здорово: на байке, по горам… А мы не замерзнем?

– Нет, я буду ехать очень медленно. Но все-таки оденься потеплей.

– Я буду очень рада поехать туда с тобой.

– Поедем обязательно. Сегодня я занят, а завтра позвоню тебе, заеду, и мы договоримся.

«Какой-то он стал облезлый, – думала Туся, глядя на мужчину, о котором думала целый год. – Да, глаза те же, большие и глубокие. Но общий облик… Как-то скукожился. Морщины появились, одет черт-те во что, в какие-то пыльные спортивные штаны… Он – как весь этот город, в нем совершенно нет лоска. Но почему же год назад я ничего этого не замечала? Почему он мне казался таким красивым?»

На следующий день она долго бродила по Тамелю, снова покупала яркие одежки, серебряные кольца, сумки из конопли. Мужчина не звонил. Вот и хорошо, вот и не нужно все это мне – зачем? Какой-то облезлый непалец с больной женой и двумя детьми…

Он позвонил, как только она вернулась домой. Сказал, что находится где-то рядом, но никак не может найти гест. Пришлось выходить на улицу с фонарем. Силуэт непальского джигита на мотоцикле отчетливо выделялся на фоне заваленного мусором пустыря.

Встреча получилась романтическая: при свечах.

Она попросила его открыть большую бутылку пива и выпила ее залпом. Все-таки нервничала. Все-таки зачем-то нужен был ей этот облезлый непалец.

Поговорили. Она лежала с бутылкой пива на кровати, он сидел в кресле. Потом лег рядом, обнял, закрыл глаза. Сказал:

– Холодно.

Все, что было дальше, можно пропустить. Потому что все это оказалось лишним. Ей было неприятно. Все, что так нравилось год назад: низкий голос, запах тела и волос, грубоватые ласки, – все теперь почему-то было неприятно. Нет, даже хуже: все теперь было – никак…

В этот раз она позволила ему гораздо больше, чем год назад. И потом горько пожалела об этом. Потому что это принесло не радость, а лишь ощущение грязи и разврата. Все это имело бы смысл в единственном случае: если бы она испытывала к нему чувство, как год назад. Но чувство куда-то делось.

– Поедем завтра? – спросила она, когда он начал одеваться.

– Во сколько?

– Динамическая медитация в восемь утра, стало быть, выезжать нужно в половине седьмого.

– Это очень рано.

– Ну, можно пропустить динамическую, пойти на другую. Тогда – в любое время, они открыты до пяти вечера.

– Даже не знаю… Я завтра немножко занят. В принципе, ты ведь и одна можешь поехать…

– Конечно, могу. Но я бы хотела с тобой.

– Я позвоню, как только освобожусь.

Но она уже понимала, что красивая поездка по горам на байке, скорей всего, не состоится. Да и не хотелось ей никуда с ним ехать на самом-то деле.

«Зачем? Зачем? – думала она весь вечер и после, наутро, когда проснулась с легким похмельем от выпитого пива: с некоторых пор она плохо переносила алкоголь. – Зачем я, столь долго чистившая дух и тело, позволила себе снова вываляться в грязи, как часто случалось в молодые годы? Хотела почувствовать себя живой, а почувствовала – совершенно мертвой».

Так уже было однажды. Несколько лет подряд Туся много и тяжело работала, жила одна: некогда было образоваться личной жизни. И вот однажды позвонил бывший муж. Она попросила его помочь завести заглохшую на морозе машину. Он приехал, привез бутылку вина, долго таскал Тусю по двору на тросе, пока не засадил в сугроб. Примерзшую гайку на аккумуляторе открутить не смог. Замерзли, вернулись домой, выпили вина – и оказались в постели. И тут она вдруг поняла, что решительно ничего не чувствует: ни возбуждения, ни радости, ни отвращения, – вообще ничего. А ведь еще несколько лет назад этот человек вызывал в ней безумную страсть. Она очень испугалась тогда, решила, что, наверное, умерла как женщина. Но потом поняла: просто она больше его не любит – вот и все…

Она смотрела в окно, где начинала утреннюю жизнь тихая улочка. На открытых верандах, плавно переходящих в крыши, непалки развешивали белье, поливали цветы, кормили мужей завтраком. Монотонно покрикивал разносчик газет. Над ближними горами, над долиной Катманду плотным облаком висел смог. Пахло дымом.

«Я думала, что мне из-за него так хорошо в этом городе. Оказывается, нет. Мне просто тут хорошо – и все. И не надо винить себя в содеянном. Значит, зачем-то это было нужно. Зато теперь точка поставлена. Я свободна».

И снова Тамель, снова бурный и увлекательный шопинг, подарки близким: маме, дочке, подругам. Ходить было нелегко: новый рюкзак быстро загружался покупками и оттягивал плечи. К тому же захотелось в туалет. Туся подняла глаза и вдруг увидела вывеску отеля, в котором останавливалась в прошлом году. Она вошла внутрь, бросила рюкзак у стойки ресепшен. Молодой портье Тусю вспомнил, расплылся в улыбке.

Туалет оказался на втором этаже, рядом с ее прежним номером. И вдруг заныло сердце, и все опустилось внутри. Она вспомнила. Вспомнила, как год назад он приходил к ней отель. Казалось: вот не придет сейчас – и я умру. Вспомнила, как он пришел рано утром перед самым ее отъездом попрощаться, и какой был красивый, и как сердце рвалось на части, и как потом сидела в Гоа и плакала, глядя на его фотографию.

А вот здесь, на первом этаже, он сидел и ждал ее прихода в половине шестого вечера, притом что встреча была назначена на восемь. Грустный, в новой кожаной куртке, с новой стрижкой… Какой же он был любимый, какой желанный… И куда все это уплыло?

Слезы уже подступали к глазам, и, силясь их скрыть, она выскочила на улицу. Стоял дымный, солнечный весенний вечер. Вполне ностальгический. Такие вечера бывают и в России в середине апреля. В детстве было много таких вечеров. А особенно в юности. И почему-то в такую погоду всегда немного грустно. Это тоска по любви.

На город быстро спускались сумерки. Через полчаса камнем упадет темнота, зажгутся тусклые фонари в Тамеле, а на соседних улицах, где коровы пасутся на мусорных кучах, пыль стоит столбом и жужжат, как жуки, пролетающие мимо мотоциклисты, никакие фонари не горят. Ты вернешься сегодня туда, в свой маленький гест, где живут горные гиды, будешь долго светить фонариком в замочную скважину железных ворот, пока не лязгнет громко засов, а потом поднимешься по темной лестнице, на ощупь откроешь дверь, бросишь на пол сумки и рухнешь на широкую низкую кровать. И никто к тебе туда не придет. И даже если он позвонит снизу, ты не впустишь его, потому что все кончилось. Наверное, для того и нужно было еще раз встретиться с ним, чтобы это понять.

И уже плакала она, не скрывая слез, и так хотелось эту любовь вернуть: вновь испытать ее со всей невероятной силой – и почувствовать себя живой… Но – нету, и взять ее негде. Мужчина – вот он, рядом, ему можно позвонить, с ним можно встретиться, можно обнять, но он уже не нужен. Нужна любовь. А ее больше нет.

И вспомнились стихи:

Что ж, не горюй, пора к перу,

Ведь золотая роща тоже

Уступит место серебру,

А бархат рек –  гусиной коже.

Все проходит, решительно все. Никто и ничто в этом мире не останется навечно. Имей же силу – принять и отпустить…

И неважно, что он – облезлый непалец со следами былой красоты, с набитыми пылью легкими и с сексуальными проблемами. Неважно, что он-то к тебе и тогда не испытывал чувств, что ему от тебя, скорей всего, нужны были деньги или деловые связи. Важно, что ты его любила, пусть и недолго, и все вокруг наполняла собой твоя любовь, и он тоже светился ее отраженным светом. А вот ушла любовь – и нечему больше светиться в темноте…

Попрощайся же с ней. Попрощайся с этим страшным, грязным, темным, любимым городом. С его коровами, собаками, наглыми воробьями. С криком петухов по утрам и с автомобильными гудками. С горой Награджуна и с долиной Катманду. Иди дальше.

Целительница

В марте в Мандреме дуют ветра, быстрые облака бегут по небу, но солнце жарит вовсю, и вода в океане не то что теплая, а почти горячая. Как бульон. Что-то есть лихорадочное в такой погоде. Выходишь из горячего моря, и сразу пронизывает тебя до костей резкий ветер. А к вечеру, когда ветер стихает, наваливается плотная влажная духота. Не помогают ни вентиляторы, ни ледяные напитки. Лучше всего – кондиционер, да где ж его взять? Места у нас деревенские. Это вам не Паттайя…

В марте с гоанцами происходят странные вещи. Возникают скоротечные влюбленности, иной раз на ровном месте вспыхнет на улице драка, а недавние друзья могут в одночасье возненавидеть друг друга до скрежета зубовного. Существует даже такое понятие, как «мартовское безумие». Из-за жары, ветра и всей этой лихорадки у людей мутится рассудок, и они начинают невесть что творить. А еще в это время у многих краснеют и болят глаза – тоже сугубо мартовская болячка.

В один из таких дней, плавая вдоль берега, я буквально наткнулась на интеллигентную пожилую женщину, стоявшую в воде. Плыла на спине – и просто уткнулась головой ей в живот. Принялась извиняться. Мы с ней вместе посмеялись. Разговорились. Женщину звали Анна, родом она была из Питера. Сюда приехала на двухнедельный ретрит к индийскому учителю – вот прямо тут, в маленьком отеле на берегу. Она уже несколько лет занимается духовной практикой под названием адвайта, которая полностью изменила ее жизнь. Точнее, все началось с йоги, а потом уж она пришла к этой практике.

С тех пор мы иногда встречались с Анной в воде или на берегу, под пляжными навесами. Однажды я даже предложила показать ей Арамболь, но так и не довелось: времени свободного у нас обеих было мало, все расписано по часам – йога, сатсанги, медитации. Вот и не совпали наши планы.

В последний раз мы встретились накануне ее отъезда: все там же, в воде. Долго разговаривали. И я спросила Анну о ее профессии.

– По образованию я инженер, – ответила она. – Но так уж случилось, что я стала довольно известной целительницей. Матушка Евлампия – может, слышали?

– Нет, к сожалению.

– Ну да, вы же из Москвы, а там я не работала. В основном в Питере и в глубинке. Знаете, я собирала большие залы. Там целая группа у меня работала: рекламщики, администраторы…

– Наверное, вы и деньги приличные зарабатывали?

– Не такие уж большие. Это же все дорого стоит: помощники, аренда помещений. Но я уже давно этим не занимаюсь.

– Почему?

– Вы знаете, такие способности очень мешают духовному росту. А потом… Ну, были знаки… Вот, например, однажды приходит ко мне мужчина и просит вылечить его от алкоголизма. А я вижу – нельзя его лечить, и все! Не могу объяснить почему, просто вижу это очень отчетливо. Хотела ему отказать, но тут вмешались мои администраторы: он, мол, и деньги уже заплатил, как же так, надо человеку помочь… Что делать? Начинаю с ним работать, все получается, мужчина, судя по всему, бросает пить: по окончании курса уходит и больше не появляется. И тут запивает мой муж, который в жизни спиртного в рот не брал и даже бывал недоволен, когда я за ужином, случалось, выпивала бокал вина. Да как запивает… Полностью теряет человеческий облик. Много чего потом было. Лечила я его, бросал он, опять начинал… Так и рассталась я с ним, а он спился.

– То есть получается, что болезнь вашего пациента перешла к мужу?

– Ну, вроде того… Или, скажем, вылечила я одну девочку от заикания – так моя внучка заикаться начала. Вот тогда я и поняла, что надо заканчивать. А я к тому времени уже и йогой занималась. Если б не йога, не знаю, что бы сейчас со мной было…

– Анна, а вы совсем-совсем больше не лечите людей?

– Стараюсь этого не делать. А что?

– Вы не могли бы посмотреть, почему у меня так настойчиво болит желудок? Знаете, еще в Москве начал, и тут не отпускает, уж полгода почти…

– Хорошо. Давайте я только это посмотрю – и все.

Она на мгновение сосредоточилась, прикрыла глаза. А потом говорит:

– У вас присоска на уровне пупочной чакры. Кто-то присосался и отнимает энергию.

– Что же делать?

– Ну, вы подумайте, кто это может быть, а дальше – по ситуации. Можете не общаться с этим человеком, а можете общаться, но не давать ему своей энергии.

– А как не давать?

– Не реагировать эмоционально на его (или ее) выходки, слова, оскорбления, – мало ли что бывает… Мы отдаем энергию в момент эмоциональной реакции. Просто поработайте с этим, и все получится.

– А я, кажется, даже знаю, кто это…

– Конечно, знаете. Так зачем вам тогда этот человек?

– Да зачем-то, стало быть, нужен…

На этом мы расстались с Анной-Евлампией, обменявшись электронными адресами. И я стала думать, как согнать «вампира» со своей энергетики. Кое-что придумала. Хотите – верьте, хотите – нет, а желудок у меня после этого болеть перестал. Надо бы сказать спасибо бывшей целительнице…

Маленький принц

Он умер в день моего отъезда. Накануне я его не видела. Он иногда прятался, но потом все равно выпрыгивал из какого-нибудь своего тайника, быстро проглатывал случайно забредшего в ванную жука или муравья, таращил круглые черные глазки, затихал на канализационной трубе. И я все думала, что надо перед отъездом его поймать и выпустить на улицу либо сказать хозяйке, чтобы оставила открытым окно: ведь погибнет он тут в мунсун[10], квартира-то будет пустовать, воды в ванной уже не предвидится.

Эта древесная лягушка прибилась ко мне в самом начале сезона. Пришла в окно, долго сидела на кухонном столе, потом проследовала в ванную, где и заселилась на трубу. Я поймала ее в пластиковую коробочку и вынесла на улицу. Через пять минут лягушка снова влезла в окно и вяло запрыгала в сторону ванной. Я опять выгнала незваную гостью, закрыла окна и дверь.

Вечером, вернувшись с пляжа, я увидела, что лягушка мирно дремлет под ручкой входной двери. Стоило мне открыть дверь, она тут же радостно впрыгнула в дом.

На следующий день в гости пришли Настя с Женей, и все повторилось при них. Раз пять выносила я лягушку на улицу, с размаху кидала в кусты. Зеленая живность повисала, цепляясь за ветки, но через пару минут снова была в комнате.

– С ума сойти, – сказал Женя, – надо же, как она тебя полюбила!

– Да не меня она любит, а воду. Засуха ведь, а в ванной сыро. Она там комаров ловит.

– Так это же твой Принц! – засмеялась Настя. – Может, тебе его поцеловать, и он превратится в прекрасного мужчину?

С тех пор лягушка стала называться Маленьким Принцем. А я смирилась и больше не пыталась выкинуть ее на улицу. Принц прочно поселился на канализационной трубе, изредка делая оттуда вылазки за насекомыми. Меня он совершенно не боялся, сидел себе и таращился, я даже опасалась его раздавить ненароком, ведь иногда он ползал по всей квартире.

Туся говорила, что, наверное, в Принца переселилась душа Настигатора. Так я звала свою кошку Настю. Она умерла в возрасте двадцати лет, когда я уехала в Гоа. Я все понимала: и что старая она, и что брать ее с собой все равно нельзя, не перенесет она перелета, просто умрет по дороге. Но все равно чувствовала себя виноватой. Настя умерла у чужих людей, которым я сдала ее на передержку. Жила со мной двадцать лет, всех четырех мужей моих видела, и вот так получилось, что, старая и больная, стала никому не нужна. Пока я была в Москве, тянула ее изо всех сил, кормила гомеопатией, давала витамины, – и ей становилось лучше, она веселела и набирала вес. А стоило уехать – снова худела и теряла аппетит.

Передержку я нашла в Интернете. Цена была самая низкая на рынке. А я еще поторговалась, ведь уезжала надолго, нужно было экономить. Милая женщина согласилась на мои условия. У нас загородный дом, сказала она. Если хотите, приезжайте и посмотрите, где она будет жить.

И я поехала. С самого начала эта поездка не задалась. По прямой до Ухтомки, где жили эти люди, от моего дома километров десять. Но на МКАДе я попала в пробку (в половине двенадцатого ночи!) и простояла около часа. Потом, свернув с кольцевой, долго крутилась, никак не могла найти нужный съезд. Когда оказалась в поселке, было около часу ночи, названия улиц там никак не обозначены, спросить не у кого, пришлось несколько раз звонить хозяевам. У меня еще, помню, сердце екнуло: мол, само пространство сопротивляется, говорит: не езди туда, не езди… Дом оказался чудовищной развалюхой, как видно, еще начала прошлого века. А люди – очень симпатичной немолодой парой. Жена сообщила, что увлекается эзотерикой, бывала в Непале и Бутане. Она была милая, уютная, сидела в халате среди чудовищно захламленной террасы, и у нее… ну, в общем, мне показалось, что у нее было лицо Судьбы. Так оно и вышло. Через две недели после моего отъезда эта Олеся позвонила и сообщила, что Настя заболела, второй день лежит и ничего не ест. До этого все шло нормально: каждый день мне сообщали, что аппетит у кошки хороший, вот только в лоток она совсем не ходит, а гадит все больше рядом да по темным углам (благо их в доме было много). «Скорей всего, она уже не поднимется», – сказала Олеся. Она была опытная кошатница и видела, что шансов нет.

На следующий день Настя умерла. И получается, что умерла она от тоски. Я очень плакала, долго болела душа, терзало чувство вины. Друзья давно говорили, что пора мне ее отпустить, но я не могла. Это была любимая кошка, прожившая со мной полжизни. Это была мамина кошка, и, когда мама заболела, Настя окончательно поселилась у нее на груди, лечила, облегчала боли. Потом, когда мама совсем уже умирала, Настя заболела и сама, еле вылечили.

Со смертью в нашей культуре традиционно связано чувство вины. Нам кажется, что мы чего-то недодали нашим близким, что могли бы лучше с ними обращаться и что, возможно, если бы мы постарались, они бы еще жили и жили. Я знаю, что это иллюзия, что тут единственное рациональное зерно – в том, чтобы делать больше добра любимым людям при жизни. Я не много сделала для мамы в ее последние годы, мы часто ссорились. Должно быть, она была несчастна. А теперь вот и Настя умерла у чужих людей. Больно… А с другой стороны, что было делать? Везти ее с собой в Гоа? Не ехать самой? Но мне не на что было жить, пришлось сдавать квартиру. А для кошки переезд из родного дома – в любом случае огромный стресс… Известно ведь, что кошка больше привыкает к дому, чем к хозяину…

Я никогда не забуду, как мы в свое время взяли Настю. Это было зимой, в январе. Муж сказал, что у его коллеги кошка родила персидских котят, мы решили взять одного и поехали вместе с десятилетним сыном выбирать. Котята оказались по виду совершенно не персидские, все четверо – довольно страшненькие: два тощих рыжих мальчика и две девочки более светлого, розоватого колера. Как выяснилось, это отец у них был перс, а мама – обыкновенная помоечная кошка. И все, как один, голенастые, с хвостами как кильки. Я про себя решила, что, пожалуй, никого не возьму. Но тут хозяйка дома по имени Наташа предложила нам выпить чаю. Мы разговорились, и вдруг выяснилось, что мы с этой Наташей когда-то, сто лет назад, играли в одной и той же самодеятельной студии в Театре на Таганке. Вот потому-то таким знакомым показалось мне ее лицо при встрече! Правда, виделись мы всего один раз. Когда я пришла в студию, Наташа уже не участвовала в репетициях, так как была на сносях. И видела я ее на прогоне первого акта того спектакля, в котором мне впоследствии предстояло играть. В фойе театра режиссер Саша Сапроненков показывал Любимову и всей театральной братии то, что успел сделать. Это была пантомима с текстом, и, надо сказать, поставлено все это было талантливо. Наташа с мужем тоже находились среди зрителей. Подруга Аня, которая, собственно, и привела меня в студию, указав на них, шепнула: «Наши лучшие актеры…»

Студия эта сыграла уникальную и незабываемую роль в моей молодой жизни. Так что по всему получалось, что в Наташин дом мы попали не случайно и что котенка, похоже, надо брать. И тут одна кошечка легко вспрыгнула на кухонный подоконник и улеглась, грациозно приподняв голову и картинно свесив мягкую лапку вниз. И я вдруг увидела, какая она красивая, поняла, какой она будет через несколько месяцев, и решила, что именно ее и возьму.

Мы ехали в метро, и будущая Настя спала у меня за пазухой, а просыпаясь, поднимала на меня грустные желтые глаза: мол, куда ж ты меня от мамы-то везешь?.. И никогда я этого не забуду.

Приехали домой. И тут моя мама отличилась. Увидев котенка, она прямо с порога заорала:

– Что это? Это же какой-то урод!!! Разве мы такую кошку хотели?!! Надо было выбирать пушистую!!!

– Мам, да она и будет пушистая, обязательно, – пыталась я защитить котенка, но тщетно: мама обладала взрывным истерическим характером и в тот раз кричала еще долго. Вынутая из-за пазухи Настя, опустив хвост и прижав уши, ретировалась под широкую тахту и не выходила оттуда три дня. Не ела все это время, не пила и в туалет не ходила от расстройства. Напрасно сменившая гнев на милость мама, стоя на четвереньках, шипела: «Кис-кис-кис!», напрасно клали мы колбасу и рыбу на блюдечко возле тахты… Настя сидела в самом дальнем углу и с ужасом смотрела на новых хозяев.

На третий день она вышла. И сразу же завоевала все сердца в нашем доме. Поселилась на маме, мурлыкала не переставая, терлась мордочкой, мокрым носиком о щеку, встречала в прихожей приходящих с улицы, – в общем, одарила нас всех такой любовью, что мы были совершенно счастливы. Муж, возвращаясь из очередной командировки, с порога вопрошал: «А где кошка?» Тут же выбегала Настя, карабкалась по его одежде и, усевшись на руках, начинала неистово тереться о бороду. Сын носился за ней по всей квартире, и это были единственные руки, которых Настя побаивалась. Такой же ласковой она осталась на всю свою долгую жизнь. Больше всех любила маму, потом мужа, меня признавала, только когда дома больше никого не было: я тоже, как и сын, ее тискала. Но когда мама умерла, Настя стала моей кошкой: что ей еще оставалось?

Она никогда не выпрашивала лакомства, не искала никаких выгод, она просто любила нас, совершенно бескорыстно. Очень радовалась, когда ее гладили, ласкали, целовали, блаженно мурлыкала при этом. Ходила за нами хвостиком, не любила оставаться в комнате одна. Мы на кухню – и Настя следом. Особенно смешно это выглядело на даче. Мама рассказывала: «Иду я в туалет, а Настя, конечно, за мной. Я сажусь в деревянной будочке, она тоже присаживается напротив и писает…»

Раз пять, наверное, наша кошка рожала. Когда начинались схватки, бежала за мамой на кухню, хватала ее за полу халата и тащила к своему спальному месту: пошли, мол, скорей, роды принимать пора! Котята рождались все, как на подбор, красивые, пушистые, и их с удовольствием разбирали знакомые. Если же пара-тройка хвостатиков оставалась, мама вставала с ними у метро и отдавала только в хорошие руки.

В возрасте пятнадцати лет у Насти случился инсульт. У кошек он проходит иначе, чем у людей: они начинают шататься при ходьбе, иногда дико вращают глазами и головой. Я возила ее в клиники, обзванивала знакомых ветеринаров. Все говорили, что возраст для кошки критический и она вряд ли выживет. Одна докторша заочно, по телефону, выписала для Насти гомеопатическое лечение. Я взяла отпуск, уехала вместе с кошкой на дачу и по три раза в день закладывала ей в пасть размолотые в пыль лекарства. При этом приходилось пеленать ее в одеяло и надевать кожаные перчатки: больная выла, кусалась и выворачивалась, как змея (что, впрочем, вселяло некоторую надежду на исцеление). Через месяц кошке стало лучше, а вскоре она и совсем поправилась.

Прошло пять лет. Насте, стало быть, уже двадцать, она болеет, но держится молодцом и все такая же ласковая. Мне надо уезжать, той семьи давно нет: мама умерла, сын с семьей живет в другом городе, и альтернатива, собственно, такова: либо сидеть в Москве без работы и денег и ждать Настиной смерти, либо сдать ее на передержку и уехать. Я выбрала второй вариант и, наверное, никогда себе этого не прощу…

И вот теперь, как предполагает Туся, через некоторое время после смерти моей любимой кошки ее душа могла переселиться в эту, горчичного цвета, древесную лягушку… А что? Когда находишься в Индии, не так уж трудно в это поверить.

Было у лягушки и другое имя, помимо Маленького Принца, – Ответственный Жаб. Это – заголовок из марийской газеты советских времен. Правда, писалось это чуть иначе: «Ответственный жап», через «п», но звучало-то так же. «Жап» по-марийски означает «время». Соответственно, в статье, так озаглавленной, речь шла о некоем ответственном времени: например, о сборе урожая. Подобными хохмами снабжал нас брат моего мужа, работавший в архиве, куда поступали газеты разных советских народностей. В телевизионной программе известная всей стране информационная вечерняя передача так прямо и именовалась: «Жап» (а на удмуртском языке она называлась «Дыр», что, конечно же, было еще смешней).

Мне нравилось называть лягушку «Ответственный Жаб». Будто бы не просто так она у меня живет, а вроде как за порядок в ванной отвечает, чтоб тараканы да муравьи не плодились.

В общем, за пять месяцев совместной жизни я здорово привыкла к лягушке, и если, войдя в ванную и кинув беглый взгляд на канализационную трубу, ее не обнаруживала, то мне становилось не по себе. С чего бы это ей куда-то уходить посреди засушливого сезона? Раз ушла, так, может, в доме что-то не так? Но Жаб всегда появлялся снова. Где он прятался, бог весть – вроде бы и негде было в ванной схорониться. Но только наутро он обычно снова сидел на своем законном месте, вытаращив глазки-бусинки, – и на душе становилось спокойней.

Больно уезжать из Гоа. Вообще, больно мигрировать, отрываться от насиженных мест. От обжитой, ставшей почти родной квартиры. Да, она не твоя, да, ты ее всего лишь снимала на полгода, но вся она уже пропитана твоим духом, твоей энергетикой, твоими привычками, битком набита твоими вещами. А главное – непонятно, куда ты едешь: в России – чуть ли не война начинается, но впереди еще две недели в Непале и месяц в Таиланде, а там еще тоже пока неизвестно, как все будет, где жить… И не знаешь наперед, вернешься ли когда-нибудь сюда, в этот дом. Хозяева затевают большое строительство, последние несколько дней, нимало не смущаясь твоим присутствием, по крыше начиная с девяти утра сновали работяги, стучали молотками, таскали кирпичи. Наверху будут еще две большие квартиры, а в твою, маленькую, собираются переехать сами хозяева, чтобы сэкономить деньги и побольше заработать на сдаче прочих хором…

А тут еще эта лягушка, твоя лягушка, которая явно без тебя погибнет…

В последнюю ночь я не сомкнула глаз: затянулись сборы, слишком много вещей нажито за полгода. Кое-что пошло детям-сиротам. Пару больших сумок разрешили оставить хозяева на антресолях: не тащить же в путешествие, в самом деле, сковороду или табуретку? Ну и, как водится, два чемодана с собой: большой и маленький. В них – только самое необходимое в пути: лекарства, одежда, косметика, кипятильник, вилки-ложки, кружка, лампа на аккумуляторных батареях (в Непале ведь подолгу не бывает света), подушка (в большинстве недорогих отелей подушки чудовищны: грязные и такие жесткие, как будто набиты камнями, так что я всегда вожу свою). А это – в помойку, и это, и еще вот это, и вот уже гора мусорных пакетов лежит на балконе, и до самолета четыре часа, а все еще окончательной ясности нет, и вещей остается куча… И грустно, и даже страшно немного. Нет у меня теперь дома, так вот и скитаюсь я по белу свету…

Так что поспать не довелось. В пять утра должен был заехать Сандеш и отвезти меня в аэропорт. В половине пятого, с трудом застегнув последнюю молнию на чемодане, я отправилась под душ. Вошла в ванную – и обмерла: там, в углу, вытянув уже не горчичные, а бледно-желтые лапки, лежал мой Маленький Принц.

Но самое удивительное – то, что, давно задумав о нем рассказ, именно вот этой последней фразой собиралась я его закончить. Маленький Принц должен был умереть. Но почему именно в день моего отъезда? И что заставило его последовать моему жестокому литературному замыслу? Я не знаю. Наверное, не узнаю никогда. Прости меня, Настя, если можешь… Прости меня, Маленький Принц, древесная лягушка…

Часть 2

Гоанские портреты

Гоанские портреты

Сначала, в первый мой приезд в Гоа, как-то сами собой написались рассказы, из которых состоит первая часть книги. Впечатления переполняли меня и сами собой выливались на бумагу. Летом в Москве писания продолжились. А потом я поняла, что получается книга. Особенно если добавить к ней некоторое количество документальных рассказов от первого лица. Я знала, что у русских, живущих в Гоа или проводящих там зимний сезон – практически у всех, – очень интересные судьбы. Об этом говорит одна из моих героинь: обычный человек в Индию жить не поедет, выберет другую страну. В результате во второй свой сезон в Мандреме я записала на диктофон около 40 интервью с русскими гоанцами, потом, летом, в России делала из них истории. Не все они вошли в эту книгу, что-то отсеялось. Прежде всего, меня интересовали необычные жизненные истории. Некоторые получились в виде рассказа или небольшой повести, другие – в виде интервью. Кое-какие имена изменены, прочие оставлены как есть.

И я хочу сказать своим героям: ваши истории глубоко тронули мою душу. Я люблю вас. Будьте счастливы, где бы вы ни были…

Айрин

Некоторое время я пыталась заниматься в Гоа риелторским бизнесом: составила список квартир, которые сдавали местные, и делала попытки выгодно пересдать их русским. Но ничего из этого не вышло. Потянулись ко мне вереницей йоги да дауншифтеры с просьбами найти им «что-нибудь подешевле». Не будешь ведь обдирать как липку своего же брата-йога… Квартиры я им, конечно, находила, но доходов с этого не имела. Можно сказать, занималась благотворительностью. Однажды на главной улице Мандрема остановилась рядом со мной молодая женщина на скутере (сзади сидела девочка лет десяти, а впереди, в ногах – черная собачка) и спросила, не сдаются ли тут квартиры: она, мол, ищет жилье для друзей. Женщина была миниатюрная, смуглая, очень странная. Голос низкий, хриплый. Улыбка обаятельная, а глаза грустные. Я долго думала, кто же она. С виду – индианка, но ведь по-русски говорит, правда с акцентом. Представилась как Айрин – может, она из Европы? Но оказалось – из Новосибирска, живет здесь уже 8 лет. Мы обменялись телефонами на предмет квартир. Вскоре я сообразила, что у этой женщины наверняка интересная история, и поехала к ней брать интервью. Айрин с дочкой снимали двухкомнатный домик в джунглях, минутах в десяти ходьбы от дороги Мапса-Сиолим.

История у меня «веселая». В 2005 году мне поставили диагноз: злокачественная опухоль головного мозга. Сказали, что проживу я максимум пару месяцев. Подруга купила мне билет, и мы с ней поехали в Варанаси, город смерти: я хотела хотя бы умереть в святых местах. Но баба́, провожающий души на тот свет, увидел, что я уже несколько дней сижу, смотрю на все эти процессы, подошел ко мне и выгнал. Сказал: «Чало![11] Еще не время». Я поехала в Гоа и провела там два месяца.

Болезнь не прошла совсем, но приступы прекратились, глаза начали смотреть прямо, болей меньше стало.

Потом виза кончилась. Я поехала в Россию, сделала студенческую визу на пять лет, взяла дочку (ей еще не было двух лет) и вернулась уже серьезно, уже понимая, что буду дальше жить. Неподалеку от Арамболя мы сняли домик в джунглях и просто жили вдвоем, ни с кем почти не общаясь. У меня инвалидность первой группы, я – инвалид детства, пенсию получаю, плюс пособие на ребенка, – в сумме 18 тысяч рублей, – для Индии это приличные деньги.

Но потом у меня еще была тут клиническая смерть. Примерно через год после того, как мы сюда перебрались, ко мне приехал любимый человек, и здесь мы расстались окончательно, а через две недели я умерла. Начались судороги, я не успела дойти до холодильника и ввести себе реланиум. Успела только позвонить другу и сказать: «Мне плохо». В себя пришла уже в Керале, в аюрведической клинике. Сначала меня сюда, в Мапсу, в больницу доставили, там сердце запустили, и друзья повезли меня в Кералу. Пока везли, я еще раз отключилась, а в Керале уже пришла в себя во время массажа. Мне там по четыре часа в сутки делали массаж: два часа утром и два – вечером. Делали еще горячие масляные ванны – это от судорог, и очень много давали аюрведических лекарств. Три месяца я провела в больнице, и с тех пор туда езжу каждый год на месяц, как в санаторий.

Выйдя оттуда, я сменила жилье, уехала еще дальше в джунгли, в район Керима. Расписывала майки акрилом… Вообще, я очень аутично жила. Мне же еще в три года поставили диагноз «аутизм» – вот так я и жила. Правда, брала русских детей домой, сидела с ними, зарабатывала этим. Мы с ними рисовали, лепили, фильмы просматривали, потом я опрос делала – что они увидели, что поняли. Ну, развивала их, как могла, в игровой форме, со своим ребенком вместе. И вот до прошлого года я сидела с детьми и общалась исключительно с ними.

Я отказалась от операции, отказалась от химиотерапии, от наркотических обезболивающих. Опухоль – это следствие. Если убрать причину, может пройти все. Но я не знаю, что там у меня, я больше не делала обследований. Судороги до сих пор бывают и головные боли такие, что я готова взять дрель и вскрыть себе череп…

Я поменяла образ жизни, поменяла мышление, поменяла настрой, ушли депрессии. Раньше я была вся в проблемах: с мужчинами – проблемы, с женщинами – проблемы, с жизнью – проблемы… Я не видела возможности жить, не видела в людях добра. Видела только лицемерие и желание что-то получить. Я все это отогнала от себя. Теперь у меня первое правило – всегда находиться в позитиве. Если мне что-то не нравится, я просто разворачиваюсь и ухожу.

Сначала я прочитала книгу Луизы Хей, которая вылечила рак при помощи аффирмаций, и практиковала это одно время, но потом поняла, что это – слабые методы. Три раза я была на Випассане. Но большая часть медитаций происходила с ребенком – в творчестве. Мы рисовали, танцевали…

Помогло просто понимание того, что меня разрушают мои же эмоции. Раньше я все время была в негативе, но мне удалось перестроиться на позитив и полюбить себя такой, какая я есть. И мне по барабану, что обо мне думают и говорят. Это их дело, это меня не касается. Я поняла, что у меня есть очень теплые друзья и есть ребенок. И этого достаточно, больше не нужно ничего.

В свое время я два месяца жила в Кхаджурахо. Каждый день ходила ночью в храм, меня охранник пускал, я там свечки зажигала, костюм надевала, включала музыку в наушниках и танцевала. И однажды я поняла, что один в один со мной кто-то танцует в храме мои танцы. А это очень редкие танцы, закрытые, их знает человек двадцать на планете. Оборачиваюсь – индийская мата джи танцует. Она начала расспрашивать, откуда я знаю эти танцы, – ну и по итогам сказала, что готова меня всему учить. В этот храм не пускают белых, это закрытый, тайный храм в джунглях, где девушек учат и танцевать, и любить – вот всему этому искусству. Этой женщине лет семьдесят, и у нее тоже наверняка еще жива наставница: я видела там женщину, старую очень.

В возрасте шести лет я начала тайно заниматься индийскими храмовыми танцами. В крупном сибирском городе, в одном ДК подпольно, в подвале проводились занятия почти каждый день. Я помогала в нашем доме бабушкам: покупала им продукты, выносила мусор, а они меня за это кормили. И одна бабушка сказала: моя дочь преподает танцы; я не могу тебе платить, но мне нужна твоя помощь, так что, если хочешь, можешь пойти к ней и заниматься. Эта женщина была наполовину индуска. Я занималась у нее по шесть часов в сутки, а еще там была философия любви, тантра, йога кундалини. И тогда же меня посвятили в индуизм. Это был обряд. Невозможно учиться индийским храмовым танцам, не будучи хинду.

Я уже не очень хорошо все это помню… Помню только, что я уже тогда как будто сама все это знала, всю жизнь. Знала, как делать пуджу, а мне ведь до этого никто ничего не объяснял. Я просто сама делала пуджи, еще до того, как меня приняли: в игровой форме, но это оказалось один в один.

Танцами я занималась до рождения дочки – до 24 лет. Я – человек нетрадиционной ориентации. А мужчина был просто как друг, который помог мне зачать ребенка. Я очень хотела ребенка, два года готовилась к родам, чистилась.

Потом я много лет не танцевала. А в этом году в мунсун меня подруга раскрутила. Однажды мы вместе приехали на домашнее пати[12]: барбекю, а потом танцы – включили хорошую музыку. На бумажках написали имена, и по очереди все вытаскивали билеты и выходили танцевать. А я не танцевала 11 лет. Вот как забеременела – все, больше не танцевала, всю энергию отдавала дочери. Ну, вышла – что мне? – и станцевала, чего умею. Ребята обалдели. И после этого подруга уже не давала расслабиться, таскала меня на все пати, чтобы все увидели, как я танцую. Ну, и я стала тренироваться, вспоминать, чему меня учили. Потом пошла учиться: тут, в Мапсе. Ну, я не то чтобы учусь: я сама могу учительницу кое-чему поучить. Просто она меня тренирует, дает дисциплину.

Местные считают меня своей. К соседям хожу чай пить, а они – ко мне. Они меня не воспринимают как европейку. Не понимают, кто я. Но меня любят, приглашают на все свадьбы, на все дни рождения. Сложности были только в незнании языка, сердце всегда открыто: и у меня, и у них. Общаемся на «хинглише»[13]. Сейчас хинди учу. Уже могу на хинди торговаться, могу спросить, как проехать, как пройти, потому что много путешествую по Индии…

У меня тут есть очень клоуз[14] друзья. Это как семья. В этой семье есть индусы, иранцы, итальянцы… Русских мало. Я поменяла мышление – так, чтобы с русскими как можно меньше общаться.

А в том году в мунсун у меня произошел акцидент[15]. Я ведь немного медик, недоучка. Девушка одна русская звонит в субботу вечером: вот, плохо себя чувствую, мне дали ваш телефон, можете приехать? Приезжаю. Предварительный диагноз – гангрена, сепсис, заражение крови. Она побрила ноги и поехала кататься на скутере под дождем. И четыре дня ничего не обрабатывала. Когда воспалилось, просто замотала бинтиком. Влажность, жара, постоянные брызги из грязных луж… А она только приехала, еще не адаптирована к местным инфекциям…

Я поехала домой, взяла все, что было из медикаментов, вернулась и поставила ей одновременно пять систем. Выиграла три-четыре часа. А потом привязала ее к себе и повезла на скутере в больницу (скорую вызывать в субботу вечером нет смысла). А они говорят: у нас сейчас нет хирургов, выходной, и вообще, ночь на дворе, приезжайте послезавтра, в понедельник. Я везу ее в платный госпиталь. Там говорят: 50 тысяч – и ногу ампутируем. Девочка молоденькая, а гангрена – вот только начало… Тогда я позвонила в Панджим своему другу, врачу, который учился с моей мамой в институте. Он говорит: о’кей, привози, только у меня ассистента нет, будешь мне ассистировать. Ну, и три часа мы в операционной все это чистили, даже кости немного убрать пришлось. Короче, спасли ногу. Я еще заплатила из своего кармана 15 тысяч рупий, она обещала, что по карточке завтра все вернет.

А дальше доктор говорит: 30 тысяч – 10 дней в реанимации. У меня таких денег нет. О’кей, я ее беру к себе домой и делаю реанимацию дома. Четыре дня не сплю, сижу на энергетиках: «Ред булл», кофе, – ухаживаю за ней. На четвертые сутки у нее температура спала, а я уже ничего не соображаю, я – все, спать. Просыпаюсь оттого, что меня уборщица будит, говорит: вы знаете, эта леди все ваши вещи собирает в большой пакет: кассеты, книжки, Машины игрушки, – и выбрасывает в речку. Инфекция в мозг попала… Я проснулась, ей говорю: не надо так делать, ты, пожалуйста, больше ничего не трогай, а я еще часик посплю, мне что-то совсем плохо. И уснула. Просыпаюсь через час: ее нет, денег у меня в кошельке нет. Убежала.

А через три дня пришли полицейские: проверка паспортов, виз. Ну, я спокойна – у меня же все нормально. Иду в кладовку и обнаруживаю, что коробки со всеми-всеми документами: российскими, индийскими – нет больше. Все в речке. Там и медицинские мои бумаги были… Ну, и забрали меня в тюрьму на шесть дней. Я успела только Машу передать друзьям. А там еще была акция по отлову нелегальных девушек, проституток – на меня пытались повесить проституцию. А я им говорю: вы врача позовите, меня осмотрите, пожалуйста: у меня 10 лет не было секса – просто вообще не было!

В тюрьме я танцевала, пела, мне было все равно, что вокруг. Ко мне очень по-доброму относились, – не знаю почему: чай и все, что угодно. Я просто улыбалась людям… Ну, собрались индусы возле тюрьмы, друзья собрали денег и меня выкупили. Выпустили, но взяли подписку о невыезде из Гоа. Сначала 35 тысяч друзья заплатили, чтобы меня выпустили из тюрьмы. Потом 40 тысяч – за аннулирование подписки о невыезде. Потом я заплатила 50 тысяч адвокату, чтобы можно было нормально выезжать и сюда возвращаться. Всего примерно 200 тысяч на это ушло. Деньги друзья собирали.

У меня же все-таки студенческая виза была, потому меня и отпустили. Она там где-то у них в компьютере сохранилась, но, пока они все это искали, срок визы истек, и вот пришлось к адвокату обращаться. Я на Бхагават-гиту учусь – в Дели, в университете. Гуру буду. Это все в кришнаитство уходит. Кришнаиты мне тут помогли очень сильно, когда были активные припадки. Только их общество мне тут и помогло… А сама-то я – хинду, но не кришнаитка. Хотя они мне дали наставницу, которая меня курирует…

Медицинские знания иногда пригождаются. Так, по чуть-чуть помогаю всем. Я не люблю эту практику. Мне больше нравилось сидеть с детьми и преподавать бэби-йогу[16]. Но один раз я тут случайно приняла роды. В три часа ночи ехала домой спать, вдруг вижу – стоит машина, и из машины женский крик. Что там может быть, что происходит, кто кого обижает вообще? Пошла посмотреть: может, полицию вызвать? Подхожу, а они говорят: ребенок идет, не знаем, чего делать, до больницы уже не доехать. И я им помогла, приняла роды прямо в машине. Принесли из церкви, из соседних домов воду и все, что нужно…

Мне тут очень хорошо. Каждый день – счастье. Выходишь из дома – красиво вокруг, воздух свежий, люди тебе улыбаются… Это ж рай! Даже в мунсун совсем не скучно. Мунсун – очень сложное время для тех, кто не знает, чем заняться, у кого нет хобби. Если они не бизи[17], то просто сходят с ума. Очень много людей сходит с ума от постоянного дождя и отсутствия общения. А у нас это как раз время для творчества. Мы все время с друзьями что-то вместе творим. Расписываем майки, а потом, в сезон, на Ночном рынке их продаем. Еще всякие статуэтки богов делаем для храмов.

Я это время обожаю! Во-первых, идет дождь, все цветет и пахнет, все красиво вокруг. А во-вторых, нету белых людей, которые, как чокнутые, гоняют на скутерах, падают, – постоянно какая-то суматоха, анархия… В мунсун мы с друзьями собираемся сначала в одном доме, потом в другом. Делаем барбекю, играем в бильярд, во всякие другие игры, устраиваем чайные церемонии, разговариваем на любые темы. Кто-то выезжает за продуктами, кто-то сидит с детьми, кто-то готовит, кто-то стирает. Просто матрасы бросаем на пол: как угодно, только бы вместе… Два-три дня в одном доме, потом надоест эта площадка – переезжаем в другой. Солнышко вылезло – и мы пошли в дом, где есть бассейн. Кочевая жизнь по домам друзей…

В Россию я ездить не люблю. Только по делам. А вот дочка неделю назад уехала в Москву к моей маме и сейчас там сдает экстерном экзамены за третий-четвертый класс. Я ведь сама ее всему учила, всем предметам – в игровой форме, с высунутым языком, стоя на голове, – только бы интересно было. Английский и математику она на пятерки с плюсом сдала!

Мама, кстати, тоже сменила род деятельности после моей болезни. Она была врачом, а сейчас ведет занятия по безусловной любви. Парализованных людей с постели поднимает: меняет их сознание, помогает им принять себя такими, какие они есть. Учит матерей любить своих детей – просто так любить, а не за что-то…

А вообще-то я не случайно в Индию попала. У меня, похоже, отец – индус. Мама в 19 лет поступила в медицинский институт, и у нее был тайный от родителей роман с индусом, который тоже там учился (мне об этом рассказал профессор, который у них преподавал). Она забеременела и только потом уже вышла замуж за того, кого выбрали для нее родители. Еврейская семья, знаете… А я вообще не похожа на отца – рыжего зеленоглазого кудрявого еврея…

Меня с трех лет начал насиловать отчим – не тот, кого я называла отцом, тот сел в тюрьму, а это уже третий человек в маминой жизни. В 12 лет я сделала от него аборт, а в 17 – его посадила. А он порезал меня. (Показывает страшный шрам на животе.)

И с трех лет до двенадцати я молчала, не общалась вообще. А в двенадцать влюбилась в девушку, которой было 23 года, и заговорила с ней. А когда мне уже было шестнадцать, мы с ней стали вместе жить, прожили семь лет. Она-то мне и помогла посадить отчима. Потом она ребенка захотела, ушла к мужчине, забеременела, он ее бросил, она захотела ко мне вернуться, но я ее уже не приняла.

Потом была тут попытка с девушкой одной… Но это не любовь. Она – натуралка, расходилась тогда с мужем, ей не хватало любви, заботы, ласки. Видимо, она очень иссохла – вот и подтянула меня к себе. Но на самом деле ей это не нужно было. Два года мы были вместе. А когда муж вернулся, она ушла.

А Айрин – это меня бабушка в детстве так назвала, в честь своей бабушки. А когда меня крестили в 12 лет, то поменяли имя на Ирину.

Я сейчас пишу книгу о своей жизни. А потом сделаем по ней фильм. У меня есть коннект[18] с Болливудом и есть очень давний, хороший коннект с «Ленфильмом». Совместное производство… Как только я смогу этот фильм оплатить, мы его сразу запустим. Я нашла сейчас девочку, которая очень похожа на меня в детстве: она будет играть мою роль в фильме.

Вообще, я думаю, что скоро стану очень известной личностью здесь. Ведь мои танцы знают очень немногие на планете. А я эти знания вынесу в мир. В первую очередь, сниму про эти танцы фильм. С философией: это Веды.

Василий Караваев

О Васе Караваеве в Гоа ходят легенды. Сидел полтора года в индийской тюрьме – его подозревали в хранении наркотиков в коммерческих количествах, – но осужден так и не был за отсутствием доказательств. Суд продолжается, и потому Васе все время бесплатно продлевают индийскую визу. Имел ресторан на пляже в Арамболе. Написал несколько книг: «Гоа. Исповедь психоделической устрицы» (в которой описал свой тюремный опыт и которую иногда называют русским «Шантарамом»), «Устрица раскрылась», «Покоритель Гоа». Выглядит Василий чрезвычайно колоритно. Мы с ним встретились в Морджиме, на Turtle Beach (Черепашьем пляже). Это относительно людное место, где Вася ежедневно торгует своими книгами и общается с отдыхающими.

Приехал я в Индию в поисках конопляных одежд, которые продавал в России. И понял, что я здесь уже жил когда-то. Шел в первый раз по Арамбольскому пляжу и плакал от радости. У меня сразу выстроилось с десяток схем, как здесь остаться: ресторан открыть, еще что-нибудь придумать – Вселенная сразу много всяких вариантов предоставила.

Я всегда осознанно пытался донести до людей знания об эволюции восприятия, о расширении сознания.

Вот вы знаете, как «психоделика» переводится с латыни? «Психо» – это душа, а «делия» – это увеличение, расширение. Ведь не только писходелические вещества расширяют сознание и дают квантовый скачок восприятия. Когда мы влюбляемся, эндорфин, допамин, серотонин потоком льются в мозг. В этом состоянии уже кажется, что мир вокруг вас искрится, а внизу живота летают бабочки. Это очередной квантовый скачок восприятия. У нашего сознания окошко в окружающий мир становится больше. Йога, медитация – куча всяких техник, которые помогают расширить восприятие. Наше сознание – это всего лишь химическая реакция в голове. Поел мяса – и как хищник на мир смотришь, приземленно и материально. Помедитировал, подышал, прикоснулся к божественному – и ты уже по-другому смотришь на мир.

Куча способов изменить химию мозга. Психоделики – это самый простой путь, но мы же знаем, что за все нужно платить. Это путь исследователей, а не потребителей удовольствий. В неосознанном состоянии исследование химически-психоделических пространств – дело нешуточное. Каждый год куча народу с ума сходит от таких экспериментов. Без багажа знаний неподготовленный мозг поплатиться может.

– Мне кажется, Гоа само по себе дает расширение сознания…

– Да, вот Гоа Гил сказал в интервью одном: «Гоа – это не место, Гоа – это состояние души, состояние сознания». Вообще, нигде больше на свете нет таких мест, где люди так вот погружаются в эту энергетику… Вот в том же Таиланде – и качественнее, и дешевле, и интереснее, но все равно ты там чувствуешь: ты в гостях, и потом, через какое-то время, хочется домой. А тут такая энергетика – ты дома. Ходишь, улыбаешься, как все, жизнью наслаждаешься… Многие знаменитости тут живут, а ведь они бы могли себе позволить Ниццу, Канны… Но нигде нету такого благостного состояния… Здесь люди в благости находятся, а в большинстве мест они же в страсти живут… В страсти жить – счастлив не будешь… Три гуны[19]: страсти, невежества и благости – это три силы, которые правят миром. Вот здесь – благость. Тысячелетиями люди сюда приезжают в поисках духовного пути.

Индия – земля, богатая на чудеса, здесь можно их увидеть каждый день. Я вот иду на днях: пустынный пляж, вечер, закат. Девушка сидит, читает книжку «Гоа синдром», причем читает на той странице, где описано, как я со своей дочерью готовлюсь к карнавалу. Я подошел, с ней заговорил, а она просто в шок впала: «Такого не может быть! Я на другом континенте купила книжку, приехала сюда, сижу, читаю, вокруг никого нет, и вдруг подходит ко мне, именно ко мне персонаж книги и предлагает купить ее продолжение!!! Это же чудо!!!» А это – всего лишь момент синхронизации. Вот то, что по теории вероятности почти не должно было произойти, но оно – раз – и происходит. А мы – о! это чудо!

Индия богата на чудеса. Я не знаю почему, но здесь это очень часто бывает. Вот нужно тебе кому-то позвонить, ты берешь телефон, и тут этот человек – раз – звонит тебе! Или еще какие-то моменты совпадений. Вот как в книге я описал: листик со стола падает, а там улица: верблюды, слоны, обезьяны, люди, шум, гам, – и вдруг на мгновение, пока листик падает, образуется тишина совершенно случайно. Там музыка играла, а кто-то в этот момент кассету решил сменить, кто-то кувалдой фигачил, а на минутку остановился – в носу поковырять… И вот – случайно: тишина полная, абсолютная, гробовая тишина на огромной улице… Листик касается земли – и вдруг слышишь, как на другом конце города – ба-ам! – что-то ударило. И все взрывается опять звуками… И ты после этого жить не можешь спокойно: что это было?

И ведь у меня же было продолжение: это удивительно! Впервые спустя лет семь я об этом задумался: в Катманду, на улице «Семь углов»… Еду со своей женой в рикше и думаю: а может, это была галлюцинация, мне все привиделось (хотя и не я один это видел)? Не может ведь такого быть, говорю я сам себе… И тут – вот как специально: в этот самый момент мы поворачиваем за угол – и начинается абсолютная тишина, только скрип педалей, которые рикша крутит. А там тоже – стройка рядом, ды-ды-ды, всякие звуки, – и тут все прекращается, и только сидит баба́ на углу, такой нарядный весь, увидел меня, мы взглядами встретились, а у него какой-то колокол, он – «бам» в него! – и опять все взрывается звуками! Это двойная синхронизация была. Перед смертью, наверное, буду это вспоминать, как самое яркое чудо, которое в моей жизни случилось…

– Что такое психоделическая революция, идею которой вы проповедуете?

– Это попытка ускорить эволюцию сознания и тем самым изменить мир к лучшему. Всего лишь 10 процентам населения нужно понять немножко поглубже, как устроена Вселенная, как устроен мир, как устроены человеческие отношения. И тогда все остальные, непроснувшиеся, тоже начнут это понимать. Они все, большинство – ведомые и пассивные. 10 процентов всего людей проснувшихся, которые понимают, что вокруг происходит. Некоторые от рождения такие. А иногда достаточно влюбиться или сходить на Випассану, десять дней помедитировать или просто йогой позаниматься – и начинаешь просыпаться.

Кундалини-йога – прекрасная вещь! Я на ней торчал года два. Сейчас просто нет времени на это, потому что пишу постоянно. А раньше я занимался. Я садхану проходил: 45 дней – в четыре утра просыпаешься, идешь на пляж, там два часа мантры поешь, потом делаешь упражнения, а на сорок пятый день заказываешь желания, и настолько они все сбываются… Но самое главное: спустя годы я понимаю, что загадывать желания нужно очень грамотно. Вот я в тот момент только вышел из тюрьмы и думаю: что мне нужно? Ну, бабки мне нужны, совсем их нет. И любви хотелось бы. И я как-то так загадал: что мне до сентября нужно – любовь и доход долларов семьсот, – больше я не хочу работать, это много времени нужно тратить. И вот, как я заказывал, – мне дали примерно такой доход: я начал продавать по три – пять книжечек в день, и любовь дали – аккурат до сентября. Совершенно случайно: девочка из Сингапура, брокер, богатая, абсолютно из другого мира человек: прочитала мою книгу, в конце июля приехала специально сюда, в Гоа, а здесь вообще никого нету, сезон дождей. И у нас была невероятно красивая любовь в течение недели, а потом она уехала. Говорила: приезжай в Сингапур, свадьба, тра-та-та… И ровно в сентябре она мне сказала: а я влюбилась в другого. И я понял, что я ведь заказывал любовь до сентября… Все получилось так, как я хотел… И я после этого уже боюсь что-то заказывать. А если делаю это, то очень тщательно формулирую свои мысли.

– Ну хорошо, вот 10 процентов всех людей либо влюбляются, либо занимаются практиками, либо сами по себе – продвинутые, и что происходит дальше?

– Квантовый скачок восприятия. Бам! – и человек глубже понимает Вселенную вокруг себя. Вот за него раньше думали, Большой Брат: мне, там, по телику сказали… А тут он сам начинает понимать: мир-то такой интересный, глубокий, не такой простой, как нам говорили…

– Но ведь очень многие влюбляются, очень многие занимаются практиками, и так далее. А как, собственно, сама революция-то может произойти?

– А она в сознании происходит. Она идет перманентно, всегда, начиная с приматного состояния. Каждый примат мечтает понимать поглубже, что вокруг него происходит. Молния ударит – это Зевс! Вот первый квантовый скачок. Потом ученые стали понимать, что это такое. Это все – психоделическая революция: все, что глубже объясняет нам происходящее вокруг.

– А что, собственно, на ваш взгляд, нужно изменить в этом мире? Что вас не устраивает-то?

– Дисгармония. Вот люди не понимают и живут в дисгармонии. А можно все изменить и жить в гармонии, ходить, улыбаться жизни, а не хмуриться. Совершенству нет предела – понятно, что мы рай на Земле не создадим. Но чем ближе мы к гармонии, тем лучше. Можно прожить, конечно, как во сне, ничего не меняя, и соглашаться со всем. Воруют – нормально? Как вот через СМИ нам преподносят: это нормально, не обращайте внимания… Бандиты всюду – это нормально? Ненормально! Все нужно чуть-чуть менять. Все идет к улучшению, к изменению, и мы можем влиять на это. И чем больше влияем, тем уже при нашей жизни будет лучше жизнь.

Ведь всего две группы нужно поддержать в социуме-то: учителей и врачей. Любой работяга сам себе заработает, а вот незащищенных нужно поддержать – и в социуме будет баланс. И не нужно нервировать бедных людей шестисотыми «мерседесами»! Вот в Индии правительство выделяет маленькие кругленькие автомобильчики типа горбатого «запорожца» или «москвича», и с 50-х годов все правительственные чиновники на таких машинках ездят. А когда чиновники на шестисотых «мерседесах» ездят, а человек голодает: доктор, например, на зарплату не может прожить… Ну, нельзя обижать социально незащищенных людей, они должны быть на социальном обеспечении!

– Я вот, знаете, долго боролась и за права социально незащищенных групп, и против произвола чиновников, и за права человека в целом… А потом поняла, что так невозможно победить зло. На какой бы стороне ты ни участвовал в этой борьбе, это все равно. Лучше медитировать, себя менять к лучшему – только так и можно вообще что-то изменить в мире.

– Да. Это самое главное, только так и можно что-то менять! У йогов есть такой закон номер один: не просят тебя – не делай. Сделай сначала так, чтобы к тебе сами люди пришли и спросили: а как у тебя такое получилось? – вот тогда это будет действовать. Не учи никого, не навязывай никому ничего, а сделай так, чтобы вокруг тебя все светилось и все у тебя получалось, – тогда к тебе придут и попросят научить.

– Как и когда вам пришла идея написать книгу?

– В тюрьме – как… (смеется). Чего там еще делать? Там одна глава есть в книге, где я попадаю из тюрьмы в больницу. Это даже и не глава была, а я написал письмо жене, что вот у меня такая ситуация, а потом показал это Витьке, который вместе со мной сидел, он говорит: пиши! И вот каждый день у нас единственное развлечение было: я весь день пишу, а вечером сокамерники свои сериалы по телику смотрят, а я ему вслух с выражением читаю, он все это слушает, делает замечания… Вот он и был вдохновителем моим.

– Как изменил вас этот тюремный опыт?

– Витька говорит: все, что нас не убивает, только делает нас крепче. Я там здоровье поправил. Занимался спортом. Английский изучал. Прочитал все книги, которые мечтал прочесть, но раньше не было времени. Читал, писал, занимался. Время было. Сложно, конечно, нормальному человеку в тюрьме… Первое, что болезненнее всего воспринимается, – ты понимаешь, что кто-то у тебя забрал твое жизненное время. И у тебя от этого депрессия. А когда ты чем-то увлеченно занимаешься, этого нету. Ну, кто-то в тюрьме начинает торчать. Там бесплатно всякие лекарства можно было заказывать сколько угодно у психиатра: кто-то ходил постоянно сонный. Кто-то читал, кто-то в шахматы играл. Надо обязательно чем-то заниматься, чтобы не было обидно, что у тебя отобрали это время.

– Вы благодарны этому опыту?

– Конечно! Это подарок судьбы – то, что я совершил такой квантовый скачок восприятия.

– Какова сейчас ситуация? Вас ведь выпустили под залог?

– Да. Но ничего не происходит уже давно. Позавчера был очередной суд. Следующее заседание – через два месяца. И так уже три года.

– То есть они вам и обвинительного приговора не выносят, и не оправдывают вас?

– Именно так. Ну, там же одна компания: адвокаты, прокуроры, менты, судья. Они здесь живут в одной маленькой деревне под названием Гоа, у них дети в одну школу ходят, они сами вместе учились, сами в обед в одной кафешке сидят… Представляете, какой бред: вот этот шеф полиции, который арестовывал меня, – его же через два месяца самого в тюрьму посадили, и у него тот же адвокат, что и у меня. Вот попадаем мы с ним на одно и то же заседание суда. Приходит адвокат и говорит: это хороший полицейский, его оклеветали плохие драг-дилеры, он честный, тра-та-та, – ну, как обычно адвокаты всю эту фигню несут… А следом иду я. И этот же самый адвокат защищает теперь уже меня, и говорит совершенно обратное: это честный русский турист, он приехал сюда отдыхать, а вот нечестный полицейский подкидывал ему наркотики и тра-та-та… И все ржут: и судья, и прокурор, и адвокаты, – все понимают, что это какой-то абсурд. Для них это развлечение. И они все получают деньги. Бывший шеф полиции получил 6 тысяч долларов, адвокат забрал 5 тысяч долларов, судье на Новый год, наверное, и тот и другой какой-то подарок в конвертике принесли, – и все счастливы. А я особенно счастлив, что я не в тюрьме. Все довольны такой схемой… И все это тянется уже шестой год.

– Вась, а как вам все это: что здесь такая полиция, такие законы, такое правосудие?

– Да отлично все! Нормально. Если ты сделал какую-то ошибку в жизни, то у тебя есть возможность измениться, начать по-другому жить. А в России тебя сразу сажают. Там же 99,5 процента всех подсудимых признаются виновными. Нету презумпции невиновности в России! Если прокурор написал: виноват, – то судья почти всегда признает человека виновным. А здесь изначально – презумпция невиновности. Докажи, полицейский, что он виноват. И судья будет спрашивать полицейского: почему ты это написал так, а вот это – так?

В России тебя упекают автоматически в тюрьму, ты становишься криминальным персонажем, и дальше шансов стать нормальным членом общества у тебя нет. А здесь меня выпустили под залог. И я понимаю, что, если я буду тут что-то делать криминальное, меня снова упекут. У меня есть возможность измениться. Это более рабочая схема, если действительно общество хочет изменять людей, а не просто превращать их в рабов, как у нас: вот пускай бесплатные рабы шьют перчатки или еще что-то там делают. Заключенным же за такую работу платят 10 рублей в месяц! Их силой заставляют работать. А здесь нет ничего подобного. Тут в тюрьме, наоборот, на работу в очередь встают. В российской тюрьме никто не хочет мыть туалеты, чужие носки стирать. А здесь: можно я, Вася, тебе носки постираю или чай приготовлю, подмету вокруг, туалет почищу? Голодранцев куча, и они счастливы работать. Дед туалеты мыл, отец туалеты мыл, и он моет, и счастлив ужасно. Его уважают в тюрьме, он в камеру заходит – кто не докурил, ему передает, потому что – кто еще будет сортиры мыть? Только этот человек. А если ты читаешь книжки, пишешь или играешь в шахматы, то ты автоматически становишься уважаемым человеком, тебе не нужно убеждать ни в чем окружающих: они ж, голодранцы, ни одной книжки не прочитали, а тут – сидит чувак, читает, пишет… Ты небожителем для них становишься автоматически.

– Где вы проводите сезон дождей?

– Здесь, в Сиолиме. Мне же нельзя теперь отсюда никуда уезжать, я под подпиской.

– Что вы делаете в это время?

– Пишу. Встаю часов в восемь. Перед тем как почистить зубы, скорей к Интернету, и где-то до десяти утоляю свой голод информационный, потом на письма отвечаю (мне куча писем приходит от читателей). В десять утра принимаю душ, завтракаю, потом работаю: пишу или редактирую. Потом обед. И снова до вечера пишу. А в сезон выхожу на пляжи торговать книгами с трех до пяти.

– На что вы живете? Неужели на выручку от проданных книг?

– Да. Я вообще-то неплохо зарабатываю: за сезон тысячу книг продаю, каждая – по тысяче рупий. Миллион рупий за сезон. Считай, миллионер.

– Между прочим, немногие московские писатели могут похвастаться тем, что живут на доходы от своих книг.

– Ну, так это ж нужно свое эго пересилить, чтобы выйти на пляж книгами торговать! Мне тоже, со всем моим жизненным опытом, с моим вот таким эго раздутым не так просто было это сделать, подходить к людям: здравствуйте, а вы книжки любите читать? А я вот – тра-та-та, тра-та-та… Первый год меня ломало. На второй год я еще не мог себя назвать писателем. А когда мою книгу с «Либрусека» скачали 10 тысяч человек, я уже мог гордо сказать, что я – писатель. В принципе, любой писатель так может зарабатывать, но нужно переступить через эго. Непросто это. Не каждый на это способен.

– Сколько книг вы уже написали?

– Пять. Три мои и две переведенные.

– А как вы их издаете?

– За свой счет – тут, в Мапсе.

– Что в Индии было для вас самым сложным?

– Наверное, в тюрьме – сознание того, что ты не можешь быть рядом с близкими людьми. Решетку грызешь, понимая, что у тебя – дочь, а ты не можешь рядышком быть с ней. Это вот сильно ломает. А остальное все нормально.

– У вас ведь сейчас новая семья?

– Да. У меня девушка из Екатеринбурга купила книжку… И мы поженились в прошлом году. Нас в посольстве расписали. Это у меня третья жена. А дочь мне вот сейчас, через неделю, привезут, и я целый месяц буду папой. Ей уже 12 лет, она почти с меня ростом!

Когда живешь в раю, то через некоторое время пыль обыденности на тебя оседает: и пальмы не такие уж и зеленые, и море не такое, и каждый день – опять на работу… Мне российские друзья говорят: ты что – дурак? Мы, говорят, в пробках все время стоим, у нас говнотерки с утра до вечера, волосы на себе рвем из-за проблем, а ты по пляжу весь день гуляешь – и тебе неохота на работу идти!

Все же на контрастах. Нам нужны эмоции – тогда организм чувствует: я живу!

Наташа

Наташе под семьдесят. Она – настоящая художница: к чему бы ни прикоснулась, все превращается в произведение искусства. В ее московской квартире находиться невероятно интересно: каждую деталь можно рассматривать часами. Расписные деревянные двери, витражи, столики с мозаикой из агатов, картины: самой Наташи, ее покойного мужа, их дочки. Коллекция невероятно красивых и необычных бус, которые Наташа делает сама.

Хозяин их квартиры в Гоа однажды хотел выкинуть старый абажур, Наташа не позволила, расписала его райскими птицами – получилась чудесная настольная лампа.

Однажды вся семья: Наташа, ее дочка и зять летели в Гоа. В самолете познакомились с женщиной, туристкой-двухнедельницей. Она говорит: «Ну, вот вы на полгода едете. А я бы тоже поехала, но что там делать-то столько времени? Вот вы, например, что делаете?» Наташа удивилась: «Ну как – что? Я вот, например, на качелях качаюсь!»

– Наташа, почему ты по полгода живешь в Гоа?

– Все очень просто: тут я хорошо себя чувствую. Мне подходит здешний климат. В Москве были серьезные проблемы со здоровьем: с каждым годом все хуже, хуже и хуже. Периодически я попадала в реанимацию: то с сердцем, то с давлением. Мы каждое лето уезжали на Азовское море (там у нас дача), и там я себя чувствовала прекрасно, а когда приходилось осенью возвращаться в Москву, я была в ужасе и не чаяла, как бы скорей пережить зиму. И в конце концов мы решили сдать квартиру и уехать туда, где климат похож на наше Азовское море. Нашли такой климат здесь. Теперь я чувствую себя намного лучше. Я стала гулять, пить свежевыжатые соки. Все время на воздухе, купаюсь каждый день. Легкая пища, никакого мяса (его тут особенно и не хочется), в основном овощи.

– Как проходит твой день?

– Если это удачный день, когда меня никто не просит ничего делать: с ребенком посидеть, например, – то я утром иду на море, делаю маленькую зарядочку, а потом прохожу километра два по побережью. Иногда завтракаю на берегу в каком-нибудь кафе: обычно – сок и фруктовый салат. Плаваю, возвращаюсь домой очень бодрая. Занимаюсь домашними делами. А вечером стараюсь пойти опять на море, посмотреть на закат.

– Насколько я понимаю, ты еще и работаешь…

– Я – творческий человек, все время что-то делаю, иначе просто заболеваю морально. Собираю ожерелья. Покупаю здесь разный материал: камушки, бусины, всякие детали из кости, дерева, стекла, а иногда и готовые бусы разбираю и соединяю их в различных новых сочетаниях. Меня это очень радует, я получаю удовольствие, мне никогда не скучно, потому что это все время что-то новое, это творческий процесс, который захватывает так, что оторваться невозможно. Радую своих близких, друзей, всем дарю бусы. А потом, когда мы уезжаем на Азовское море, мой родственник там продает эти бусы, и все с удовольствием их покупают, потому что стоят они копейки, а при этом – авторская работа, вещь уникальная. Маленький бизнес, для души и так – чтобы оправдать покупку материала.

– Как твое семейство здесь себя чувствует, маленькая внучка? Ей ведь уже восемь месяцев?

– Да. Чувствует себя прекрасно. Здесь ведь все время постоянная температура, не нужно никаких одежд, можно просто голенькой ее держать, на пеленке. Она тоже уже пристрастилась к сокам и с удовольствием ест мякоть кокосового ореха. Когда видит этот орех, кричит и тянет к нему ручки: мол, дай мне, дай! – так ей нравится.

– Тяжело ей придется на Азовском море без кокосов…

– Да, это проблема!

– Ну а дочка, зять?

– Они находят себе тут разные интересы. Им очень нравится путешествовать по миру, открывать новые места, знакомиться с людьми. Завязываются дружеские связи, которые потом продолжаются и в России.

– А у тебя здесь есть друзья?

– У меня здесь совершенно замечательные друзья, с которыми тепло, комфортно, все друг друга любят, очень бережно друг к другу относятся. Мы часто устраиваем маленькие праздники. Кроме русских, появились еще и индийские друзья, симпатичные люди. И вообще, здесь комфортная обстановка, народ очень приветливый: улыбчивый, добродушный. Меня все зовут «мама», мне это очень приятно.

– Это точно: тебя тут все так зовут. Если я говорю: «У мамы день рождения, мне нужен подарок», то все наши мандремские торговки сразу понимают, о какой маме идет речь.

Наташ, а есть что-нибудь такое здесь, в Гоа, что тебе не нравится?

– Мусор, конечно, который тут всюду валяется. Ну, что ж делать: привыкаешь, не замечаешь его. Просто индийцы еще не созрели для того, чтобы беречь окружающую среду и мусор все-таки как-то убирать. Еще пыльные дороги не нравятся.

– Ты сюда еще приедешь?

– Думаю, что да. Правда, мои дети хотят еще Индонезию посмотреть, но мне тут так комфортно, что больше никуда не хочется ехать. Наверное, это оттого, что когда-то, в прошлой жизни я жила здесь… Недавно я слушала тут лекцию одного историка: в Индии люди нашего типа – homo sapiens – живут уже около 100 тысяч лет. То есть человечество зародилось здесь. Если верить в переселение душ, то получается, что все мы – отсюда родом. Не потому ли многие говорят: у меня такое ощущение, что я вернулся домой?

Кроме того, я обожаю индийскую музыку, культуру, танцы, декоративно-прикладное искусство. Я получаю огромное удовольствие от тканей, которые здесь продаются. По-моему, индийская культура текстиля – лучшая в мире.

Здесь спокойно, никто никуда не торопится. Здесь ведь селились хиппи, и этот дух тоже еще жив. Расслабленность, свобода… Любые экзотические одежды – на тебя и внимания никто не обратит. На пляже ты можешь делать любые упражнения, и никто на тебя не будет глазеть, как на чудо-юдо. Дети здесь никогда не плачут, ведут себя раскованно, свободно. Улыбчивые… Они просто радуются жизни. Бегают голыми, валяются в песке, не чувствуют совершенно никаких ограничений. Это же свободные люди растут!

– Тебя не смущает, что ты и твоя семья снизили тут уровень жизни? Ну, вот есть такое слово «дауншифтинг»… Вы живете не в Москве, а в бедной индийской провинции, в очень скромном доме…

– Я считаю, что мы не понизили, а резко повысили свой уровень жизни! Мы не можем себе позволить в России таких свежих продуктов, мы не ходим там в рестораны по три раза в день, как здесь. Ну а кроме того, мы ведь с дочкой – люди творческие, жили почти всю жизнь разовыми заработками, а теперь у нас появился постоянный доход от сдаваемой квартиры, и мы можем позволить себе жить так, как нам нравится. Конечно, это повышение, а не понижение!

Роман Комаров

Первое упоминание о Романе я встретила в книге Софьи Макеевой «Дауншифтинг, или Как работать в удовольствие». Речь шла о человеке, который несколько лет вел прямые эфиры на одной из российских радиостанций прямо с гоанского пляжа, а также семинары «Путешествие в Я». Потом стечение обстоятельств привело меня уже непосредственно в гости к этому человеку, в белый особняк в Мандреме, на самом берегу океана. Из первого разговора особенно запомнилось, что в 23 года Роман стал вице-президентом компании «Роллс-Ройс Москва». А затем, по его собственному выражению, прекратил быть «идейным борцом за денежные знаки». Оставил все и уехал в Индию.

Этот рассказ, записанный мной со слов Романа, он редактировал и отчасти дописывал сам. Я сохранила его авторский стиль и особенности построения фраз.

Считаю путешествия одним из самых лучших способов познания себя и окружающего мира. Причем не туры на недельку-две, а именно погружение в другое пространство хотя бы на несколько месяцев. Много путешествуя по миру, в общей сложности я побывал более чем в 50 странах, в некоторых жил месяцами и даже годами. Но только к Гоа в течение многих лет я относился как ко второму дому. Действительно, Дому, в котором я провел 12 или 13 полугодичных сезонов. А это целых шесть лет жизни! Хотя начиналось все…

На Гоа первый раз я прилетел в конце 90-х. В англоязычном Интернете прочел, что в Кандолиме собираются саньясины Ошо. Отправился туда, но ничего интересного не обнаружил. По истечении восьми дней меня одолели мысли: «Куда я попал? Какая-то помойка…» И я улетел в Пуну, в ашрам Ошо, где занимался различными практиками, медитациями. Общение с другими путешественниками, изучение путеводителей открывали множество вариантов продолжения знакомства с Индией. Единственное место, куда я точно не собирался, было Гоа. Но недаром говорится: хочешь рассмешить Бога – расскажи Ему о своих планах. Я бы тоже рассмеялся, если бы кто-то в тот момент сказал мне, что проживу там значительную часть своей жизни. На 40-й день в ашраме возникло ощущение, что все: мое время здесь закончилось, надо двигаться дальше. В холле гостиницы встретил ее владельца, идущего с чемоданом. Внутренний голос был требователен: «Следуй за ним!»

…И вновь я на Гоа… И снова разочарование… Сел в такси и поехал на самый Север. Там я нашел удивительное место в излучине моря и реки. Это было «правильное» для меня пространство. Абсолютно другое Гоа, которое в дальнейшем подарило мне возможность провести многие годы в волшебном белоснежном доме, выросшем прямо из песка в 50 метрах от океана. А на километры вокруг не было практически никого…

Именно в Индии я осознал, что ашрамы мне не нужны. Что пол моего храма – мягкий песочек, стены – отсутствуют, купол – яркое звездное небо… На Гоа удивительное небо, на нем почти никогда не бывает облаков. Всегда глубинно-синее днем, оно залито мощным золотым светом солнца. А ночью видны небывалые звезды. И они так низко, что, кажется, их можно потрогать… Любил часами лежать на балконе, любуясь звездами и слушая шум накатывающих на берег волн. Занимался практиками. Много экспериментировал. Иногда по полгода был на целибате (осознанное полное отсутствие физического секса). Речь идет не о подавлении, как пропагандируют в некоторых религиях и учениях, а о сублимации сексуальной энергии и ее трансформации посредством практик в более тонкие и мощные внутренние состояния.

Все эти годы на Гоа я искал и находил собственные ответы на многие вопросы. Получая их именно от своего внутреннего Учителя. Меня не удовлетворяли готовые рецепты извне, которые навязывает социум или предлагают религии, «гуру», ашрамы, группы и движения. Большинство так называемых «духовных» людей живут и думают по предложенным им другими «истинам», законам, правилам и «откровениям». Правда в том, что многим проще принять на веру «авторитетные» мнения, чем искать свои собственные ответы. Да и привычнее. Система с детства принуждает людей вести себя соответствующим образом: навязывает верования, заставляет подчиняться социальным правилам и следовать «духовным» канонам. Удивительно, но, даже вроде бы уйдя от традиционного социального пути, очень многие «ищущие» на самом деле просто меняют одну «программу» на другую. Как в телевизоре – переключили с новостного канала на канал «Духовный рост». Вместо «карьера, семья, Родина» – «духовность», стремление к «просветлению», идея «жизни как школы». Их космология не уникальна. Они опять приняли на веру чужие концепции и модели жизни, примкнули к какому-либо течению, направлению. В котором зачастую умело манипулируют участниками, раздувая их эго увещеваниями в их уникальности и исключительности. А есть смысл выключить телевизор! Перестать смотреть чужие передачи и пользоваться готовыми «разжеванными» концепциями. Создать наконец уникальную программу собственной жизни.

«Жил-был Широкий Кругозор. Но родители все время говорили ему – спустись на землю, хватит витать в облаках! А в школе требовали учить только то, что написано в учебниках. Священники твердили, что нужно следовать определенным правилам и поклоняться Высшему. Гуру делились своими откровениями и наставляли его на путь истинный. “Духовные учителя” рассказывали ему об истинном устройстве Вселенной и объясняли его исключительность как их последователя. А Кругозор все сужался и сужался. Пока не стал точкой… Точкой зрения…»

Такого количества интересных людей самых разных национальностей, да еще и в такой концентрации, наверное, нельзя было встретить ни в одном месте на этой планете. Иногда мы собирались у костра на пляже и часами делились друг с другом интересными историями. Кто-то жил с туземцами Фиджи и проходил обряды местных шаманов. Другой, чилиец, как только ему исполнилось 18 лет, ушел из дома и много лет путешествовал по миру, пока не добрался до Гоа. А мой приятель, англичанин, отправился в пустыню к бедуинам и провел там с ними несколько лет, постигая что-то. Но это был его собственный опыт. Никто не говорит, что надо всем все бросить и идти к бедуинам. Ведь большинство не получит ничего, кроме теплового удара. Помню, во время моего выступления в Калининградском государственном университете мне с негодованием заявили: «Понятно, вы тут всех призываете бросить все и отправиться на Гоа!» На что я с улыбкой ответил: “Ни в коем случае! Оставайтесь здесь. Если все уедут, то кто же работать будет?”» Кстати, по моему мнению, этимология слова «работа» следующая: оно происходит от слова «раб». Свободный человек не работает, он может заниматься любимым делом или хотя бы тем, что ему интересно.

К сожалению, в последние пять-шесть лет Гоа все больше превращалось в Геленджик. Интересных личностей становилось все меньше и меньше. Их вытеснили туристы и просто люди, выбравшие это место не по внутреннему зову, а потому, что там можно перезимовать дешевле. Гоа, конечно, дало мне очень много, огромное спасибо ему! Но пару лет назад я решил, что пришло время оставить это пространство.

А предыстория такая. С двадцатилетнего возраста я начал работать менеджером в компании «Роллс-Ройс Москва». В 23 года стал ее вице-президентом. Вначале руководство английской «материнской» компании «Rolls-Royce Motor Cars» было категорически против того, чтобы очень молодой по их меркам человек возглавлял такой бизнес. Но своей работой, а самое главное, установлением очень теплых отношений с ними я сумел менее чем за год изменить их позицию.

Это был очень серьезный бизнес. Непростые, а откровенно говоря, опасные 90-е годы. Но и данному опыту я тоже благодарен. Мне в молодом возрасте была дана возможность достаточно быстро осознать те социальные аспекты, которые далеко не все понимают к 40–50 годам. Хотя, конечно, я «заплатил свою, высокую цену». Будучи по большому счету еще мальчишкой, прилетая на международные конференции, которые проходили в самых шикарных отелях мира, я попадал в некую нереальную сказку. А затем возвращался в реальность России 90-х. Мафиозные разборки, обыски, допросы…

Удивительно, но, общаясь с «сильными мира сего» – олигархами, принцами, мафиози, в их глазах я не увидел счастья. Самодовольство, усталость, пресыщенность, страх, бесстрашие, высокомерие, жажда власти и страсть к обладанию – много разного, но не счастье. А для меня это всегда было самым главным. Тогда я впервые стал задумываться о том, что социальный успех, возможно, не является гарантией его обретения.

Затем мне пришлось несколько лет прожить в Америке. Там я встретил своих первых учителей – шаманов, которые стали, в определенном роде, моими вторыми родителями. Так состоялось мое знакомство с эзотерическим миром. По возвращении в Россию я стал посещать различные эзотерические мероприятия и психологические тренинги. Приезжая домой, я снимал золотой «ролекс», костюм от Версаче, переодевался в штаны за 5 долларов и отправлялся туда. Люди понятия не имели о моем социальном статусе, общались именно со мной, и мне это нравилось. Это был абсолютно другой мир, не имеющий ничего общего с «нормальной» жизнью вице-президента «Роллс-Ройс Москва». Так продолжалось энное количество лет, в течение которых я обучался в герметической эзотерической школе, прошел большое количество тренингов, получил второе высшее университетское образование по специальности «экспериментальная практическая психология».

И как многие, кто начинает заниматься эзотерикой, в конце концов поехал в Индию. К тому же мне был симпатичен Ошо. Именно в его ашраме в Пуне я первый раз осознал, что ашрамы мне особо не нужны. В дальнейшем, когда уже сам начал вести семинары, всегда говорил: «Ни в коем случае не надо быть моими, и вообще чьими бы то ни было последователями. Любое “последование” – это тупик. Важно найти свой собственный, уникальный путь. Нельзя стать вторым Буддой, Кришной, Ошо, Романом Комаровым. Можно стать только первым – самим собой. А я могу лишь создать пространство, в котором у вас есть возможность это осознать».

Одним из моих любимых занятий на Гоа было созерцание океана. Это своего рода медитация: энергия большой воды постоянно очищает и обновляет тебя, принося свежие идеи. Однажды я слушал музыку прибоя, и у меня возникло желание вести радиопрограмму. Прямо отсюда, с балкона гоанского дома. Мне говорили: ты сумасшедший, это невозможно – для этого абсолютно нет технических условий.

Но через полгода я уже вел свою программу! Буквально по пальмам мне в дом протянули специальный провод. Пришлось договориться с крупнейшей индийской государственной телекоммуникационной компанией BSNL, чтобы они провели кабель на несколько десятков километров из районного центра.

Но основная сложность была в том, чтобы договориться с российской радиостанцией. Абсолютно новый формат программы, никому не известный ведущий, который собирается выходить в прямой эфир не из студии, а с гоанского пляжа. Таких прецедентов в российском радиовещании еще не было. Приятель познакомил меня с Александром Книжником – руководителем «Балтик +», одной из ведущих радиостанций Калининграда (в этом городе я родился и некоторое время жил). Несмотря на категоричные заявления редактора и сотрудников, что нельзя это ставить в эфир, тут огромные риски и т. д., я смог его убедить. На всей станции меня поддержал только Евгений Лебедев, который затем помогал мне вести программы из Калининградской студии.

Александр поверил в меня, а в дальнейшем с удовольствием признавался, что на различных городских мероприятиях к нему подходили и хвалили, какая необычная, уникальная и полезная для людей программа идет на его радиостанции. О ней говорило буквально полгорода. Крутился ролик: «Впервые в истории российского радиовещания! Прямой эфир из рая на Земле! Психолог, путешественник, эзотерик, Человек Большого Пляжа – в авторской программе “Роман Комаров: просто о сложном”».

Программы выходили в прямом эфире два раза в неделю, в автомобильный «прайм-тайм», в 17:30, когда люди возвращались с работы домой. Для «прогулявших» были повторы передач в вечернее время. Вместо стандартных рекламных роликов программы раз в два часа в эфире звучала очередная «Мудрость дня от Романа Комарова» (улыбается).

Начинал я программу какой-нибудь притчей или историей, задающей тему выпуска. Большинство людей находятся в полусонном, достаточно безразличном или «нагруженном» состоянии. Мне интересно было «разбудить» их. Поэтому темы я специально формулировал наиболее провокационно, чтобы они «взрывали мозг» и заставляли задуматься: «Брак как узаконенная проституция», «Мораль как духовная импотенция», «Вам осталось жить месяц – что вы предпримете?», «Вам предложили стать Богом – ваши действия?». Это цепляло людей, да еще как! Радиовещание в FM-диапазоне шло на Калининград и область, а на сайте можно было слушать программу из любой точки мира. В течение двух часов слушатели набирали калининградский номер, чтобы высказать свою точку зрения, спросить о том, что их волнует. Звонки были не только из России, но и из Италии, Литвы, Индии. В прямом эфире я общался с радиослушателями, отвечал на их вопросы, при этом, полуголый, сидел на своем балконе. Это, конечно, было очень интересно! И необычно! Вот они звезды, вот океан плещется, а тут звонки в прямой эфир… Такого не делал никто в России, а может быть, и в мире.

В дальнейшем, кроме Гоа, я вел свои программы из Египта, Бали, Москвы и Светлогорска. Для меня было очень важно не привязываться к студии в одном городе. Воплотить этот проект таким образом, чтобы путешествовать по миру, как и раньше. Из Калининградской студии радиостанции «Балтик +» за все время проекта я провел только три финальные программы второго сезона.

В конце каждой программы я выбирал условного победителя – автора наиболее интересного звонка. Призом было бесплатное участие в одном из семинаров, которые я проводил летом в гостинице «Русь» на берегу Балтийского моря в Светлогорске. А в конце каждого сезона мы давали главный приз – бесплатную поездку на Гоа в «Мамагоа резорт». Это была абсолютно некоммерческая история, никто на этом ничего не зарабатывал, включая меня. Семинары все были бесплатные. Личные консультации на коммерческой основе я тоже не проводил. Просто чувствовал, что Мир заботится обо мне, и у меня возникла внутренняя потребность поделиться. Если бы в свое время на моем Пути мне не встретились определенные люди, я не стал бы тем, кем являюсь сейчас. И безусловно, было желание воплотить то, что все считали невозможным. При этом я всегда говорил в своих программах: «Я – не мама Тереза. Не пришел я всех вас спасать. Делаю это, пока мне интересно». Проект успешно шел два с половиной года. Были планы перейти на одну из московских радиостанций, продолжая путешествовать по миру. Но потом, в связи с некоторыми жизненными обстоятельствами, я принял решение его временно прекратить.

Эти программы и семинары предоставили участникам возможность для внутренней трансформации. Некоторые ею воспользовались и в результате изменили образ мышления и свою жизнь. Кто-то бросил нелюбимую работу и уехал путешествовать. Кто-то остался в России. Главное, что их сознание расширилось. Но конечно, их было относительно немного. Ибо меня слушали тысячи, слышали сотни, задумывались десятки, а действительно меняли свою жизнь единицы. Система может спать спокойно (улыбается).

Кстати, мне всегда было интересно разобраться в том, как социальная матрица управляет людьми. Каковы возможные пути «выхода» из Системы. Причем не побег в горы, монастыри и т. д., а осознанное взаимодействие с ней. Именно поэтому во время путешествий я был занят не осмотром туристических достопримечательностей, а наблюдал за жизнью местного населения, изучая его психологию, мораль и верования. И видел, при помощи каких именно инструментариев социум манипулирует индивидуумом.

Семинары я вел и до этого. Один из моих любимых – «Путешествие в Я» – необычное внутреннее приключение, предоставляющее возможность приобрести совершенно иное качество жизни. В свое время, когда я ходил по учителям, мне говорили, что на духовную трансформацию и глубинное изменение сознания могут потребоваться долгие годы упорного труда. Нужно много медитировать или четко соблюдать определенные правила и ритуалы, еще что-то делать: асаны, не асаны… В дальнейшем я осознал: самое интересное, что это совсем не гарантирует положительный результат!

А мне хотелось разобраться в себе много быстрее, но никто не мог предложить подобных практик. Пришлось заняться этим самому (улыбается). Осуществив синтез восточных эзотерических знаний и современной западной психологии, я создал трансформационные медитативные практики, которые мог делать практически любой человек, даже абсолютный новичок. И всего лишь за два с половиной дня семинара многие люди полностью пересматривали всю свою многолетнюю жизнь! Результат получился настолько мощным, что потом пришлось «облегчать» (улыбается). Это было слишком интенсивно, многие были просто не готовы к такой скорости. Сейчас меня интересует возможность создания вебинаров, которые по «силе» будут близки к семинарам в реальной жизни.

С моей точки зрения, самое главное состояние, в котором может пребывать человек, – это счастье. И необходимость в нем практически универсальна. Именно поэтому я создал проект «Психология счастья».

На одном семинаре я обратился к участникам: «Поднимите руку те, кто хочет стать просветленным». Откликнулось около 90 процентов группы. Потом попросил поднять руку тех, кто хочет быть счастливым. 100 процентов. Затем предложил: «А теперь поднимите руку те, кто готов быть просветленным, но при этом не обрести счастье». Таких не нашлось. И тогда я сказал: «Так давайте не будем умничать и разглагольствовать о просветлении и трансцендентности. Просто признаем, что в первую очередь мы хотим быть счастливыми».

Другое дело, что счастье – для каждого свое. И для ведущего важно не учительствовать, не навязывать свое видение мира. Поэтому я создавал пространство, в котором у каждого существует возможность вывести личную формулу счастья. Независимую ни от моего, ни от чьего-либо еще мнения. Для этого я разработал достаточно глубокие медитационные практики: «Встреча со своим внутренним ребенком», «Путешествие в прошлую жизнь», «Встреча со своим высшим “Я”» и ряд других, в процессе которых человек получает свой собственный, уникальный опыт.

И вот тут как раз и заключается огромная разница. Ведь большинство учений и религий пытается навязать нам свой концепт некоего определенного счастья, втиснуть человека в прокрустово ложе традиционного видения. Чтобы быть уважаемым членом общества, надо совершать те или иные ритуалы. Нас с детства обуславливают определенными социальными правилами, учат быть частью чего-то большего. Заставляют пользоваться готовыми рецептами и принимать на веру чужие постулаты. И в дальнейшем людям легче и привычнее принадлежать какому-то определенному течению, быть членом группы. Только единицы желают и готовы идти путем открытия своих собственных, а не готовых, разжеванных ответов.

Чтобы родить что-то свое, необходимо проделать большой, достаточно сложный внутренний путь. Меня иногда спрашивают: чем ты столько лет занимался на Гоа? Вот как раз этим я во многом и занимался. Находил собственные ответы на основные вопросы: ради чего я пришел на эту землю, в чем смысл жизни, чего я хочу, что будет после смерти, что такое Вселенная?.. Вроде бы «простые» вопросы, но при этом они – самые главные!

Анастасия

Настя – женщина потрясающей красоты, какой-то несовременной: наверное, только в старину существовали такие красавицы. Тоненькая, с лебединой шеей, с царственной осанкой, с тяжелыми пышными волосами. При этом она – обаятельная, начитанная, остроумная. Честно говоря, по внешности и манере поведения совершенно не скажешь, что в ее жизни происходило все то, о чем она мне рассказала. Но я-то знала, что почти у всех, кто постоянно или хотя бы по полгода живет в Гоа, очень интересные истории. Я записала Настю. И не ошиблась.

Мне 31 год. В Индию меня привел сильный нервный стресс. История долгая. Началась она с того, что я развелась со своим вторым мужем, имея девятилетнего ребенка от другого мужчины (у меня было два брака и сейчас двое детей, но ни один из них не рожден в браке). Второй брак жутко меня вымотал: муж даже рукоприкладством занимался. Он был совершенно финансово несостоятелен, а из-за этого очень закомплексован; видимо, у него совсем снесло крышу, и в итоге больше всех получала от него именно я. У него до меня было две жены, от каждой по ребенку, и я помогала ему с детьми. Его сын даже стал меня называть «мама Настя»… У нас дома вообще был полный трамтарарам: мой ребенок, его двое детей, плюс все это финансово на моих плечах, благо мои родители помогали (у меня родители занимаются бизнесом, и я тоже в бизнесе, мы – не очень богатая, но обеспеченная семья).

Я очень долго старалась спасти этот брак. Я пыталась забеременеть, пила гормональные таблетки, но у меня были выкидыши за выкидышами, причем последний – такой жуткий… Уже несколько недель беременности, вечером скандал, ночью у меня идет кровь, я его толкаю: что делать? А он отмахивается: я, мол, утром еду к старшему сыну. Я говорю: мне надо в больницу, вызывай скорую. А он – отвернулся, уснул. А я в шесть утра встала – кровь идет – понимаю, что к врачу нужно ехать, говорю: может, ты меня отвезешь? А он: вызывай себе скорую. Ну, в результате я села за руль, поехала, мне там сделали чистку, а оттуда я опять поехала сама за рулем, потому что он не подходил к телефону. В какой-то момент я поняла, что теряю сознание, и тут он перезванивает: что ты мне тут названиваешь, я был у сына на утреннике, а потом его отвозил домой, ты же знаешь, ему не хватает моего внимания… И тут я поняла, что на этого человека вообще никак не могу рассчитывать.

Мы расходились, сходились, это все продолжалось еще несколько месяцев, вплоть до того момента, когда он меня уже просто побил. К тому же он начал травить моего ребенка. Однажды ночью я расплакалась, а малыш мой, Сашенька, меня жалеет: мама, мама, ты не плачь, он того не стоит… И когда через несколько дней муж вернулся и говорит: прости, я полный козел, я три дня сидел в монастыре, мне все объяснили, так нельзя жить, и ты вообще тут ни при чем, ты вообще – святая женщина, – и я его опять прощаю, а вечером малыша приводят из школы, и я слышу, как он в коридоре мужу говорит: если еще раз моя мама будет из-за тебя плакать, я тебя убью. А тот ему отвечает: да что ты, сопляк, тут несешь? А сын: я-то, может, и сопляк, но мама плакала у меня на плече, а ты не имеешь права ее до этого доводить. И я поняла, что больше не могу так травмировать ребенку психику. Я тогда, конечно, пережила просто кошмар, но, в общем, рассталась с мужем.

Мы с малышом полетели отдыхать, вернулись – у меня адвокат занимается разводом. И однажды она дала мне послушать запись разговора с мужем. Она ему предлагает ознакомиться с бракоразводными документами, а он: да вы не понимаете, она все равно меня простит, она меня слишком любит, все стерпит, никуда не денется, вы тут зря время тратите. Потом он адвокату предлагает деньги за то, чтобы она затягивала процесс. А мне во время брака родители подарили квартиру. Он в конце концов говорит: хорошо, но я претендую на половину квартиры, я там прописан (а я действительно его прописала, он ведь из Самары, еще потом и с выпиской были проблемы). Короче, нервов он мне потрепал – просто мама не горюй!

В общем, разрыв был сложный и жестокий, и, видимо, я слишком сильно перенервничала. А женское здоровье – это все-таки наша психика. И у меня на матке возникли какие-то жуткие наросты. Мне делают исследование в клинике у папиных друзей, говорят, что, скорей всего, это рак. У мамы пару лет назад был рак, удалили все, и у меня по виду – то же самое: видимо, наследственное. Взяли биопсию, сказали: готовьтесь к тому, что вам все удалят. А мне 28 лет, и я хочу еще ребенка.

И тут у меня сорвало крышу. Я случайно познакомилась с одним мужчиной, Анатолием, очень интересным, он за мной замечательно ухаживал: не в смысле там цветы и рестораны, а он проникся всей этой историей и буквально выхаживал меня каждый день, а потом я к нему просто переехала жить. Он говорил, что очень сильно влюбился. Результатов анализов надо было ждать три-четыре недели. Все это время я сидела у Толи дома и пила. Это я-то, никогда в жизни не пившая! У нас в семье вообще не принято выпивать… А тут я начинаю пить вино: утром, днем, вечером…

Толя, который мотался со мной по клиникам, знал, что у меня уже не может быть детей. Мы не предохранялись. А он и не хотел детей. Я, говорит, child free[20], а у тебя уже есть ребенок, ты не парься, я действительно не люблю детей, я против того, чтобы их рожать в современном мире: экология плохая и так далее.

И вот мне делают операцию. В общем, врачи так и не смогли найти причину болезни, но точно поняли, что это не раковые клетки, просто эти наросты счистили лазером.

А этот чудесный Толя еще месяц, наверное, со мной прожил. Я уже пить перестала – у меня же все нормально, и мы даже начали предохраняться. Жить ко мне переехали.

Однажды он приезжает домой поздно и говорит: так и так, я пять лет любил одну женщину, мы разошлись два года назад, а вот сейчас встретились: она развелась и хочет, чтобы мы были вместе. А я теперь не знаю, что делать. Я говорю: Толь, ну если ты ей веришь и ее любишь, то ты со мной счастлив-то уже не будешь. В любом случае, значит, надо тебе туда идти. Он такой: но ты мне тоже нравишься… Я говорю: мы все-таки с тобой знакомы без году неделя, а там у тебя пять лет. В общем, мы с ним очень мирно посидели, поболтали, и он поехал. А меня как-то отпустило, я уже спокойная совсем.

Стояло жаркое лето. Мы с подругой и с Сашенькой каждый день ездили в бассейн. И вот однажды, переодеваясь, я подруге говорю: слушай, что-то у меня сиськи в купальник не влезают. Она спрашивает: у тебя месячные когда были? А я: да их и не было (смеется). Ведь когда такие проблемы по гинекологии, на цикл уже и не обращаешь внимания. Подруга говорит: может, у тебя ложная беременность, как у собак бывает? Ты, может, так шизанулась на том, что хочешь второго ребенка, что у тебя крыша поехала? Ну, «хи-хи, ха-ха», а потом я все-таки сделала тест на беременность, а там – две полоски.

И тут начинается жуткий цирк. Сейчас это смешно вспоминать, а тогда все были в шоке. Родители мои просто схватились за голову: Анастасия, ты не можешь рожать! Доктора, которые мне делали операцию, шесть человек, просто все собрались в кабинет, не могли поверить, что у ребенка бьется сердце. И срок они никак не могли установить, ничего не понимали. Я просто в истерике позвонила Толе: не знаю, что делать. Он ночью приехал, говорит: Настя, делай аборт, тебе нельзя рожать, ты родишь непонятно кого. Он очень жестко тогда со мной говорил, и я понимала, что он прав.

Даже когда я поехала к батюшке в мужской монастырь: отец Сергий, что мне делать? – он сказал: Анастасия, я тебе не могу, конечно, сказать: делай аборт, но сейчас тебе это даже и грехом не зачтется, потому что с таким организмом рожать нельзя, ты можешь умереть, а у тебя ответственность за старшего сына. А врачи не давали гарантий не только что ребенок будет жив и здоров, а даже что я выживу. У меня была фактически срезана шейка матки, остался только небольшой кусочек. Врачи говорили: вы не выносите ребенка, вы хоть понимаете, кого вы родите? У ребенка нет будущего, у вас нет будущего с этой беременностью.

Тут я старшего быстро отправляю с няней в Крым, потому что понимаю, что сейчас начнется коллапс. И коллапс начинается. Папа меня чуть ли не силой тащил в больницу делать аборт. Моя лучшая подруга Алиса, она же – мой гинеколог и она же – мать четверых моих крестников, – даже она говорила: «Настя, я не знаю, это же такая ответственность… Будь готова к аборту на пятом месяце – тебе это надо?» Но аборт я не сделала. Фактически всю беременность пролежала в больнице. Сначала я улетела туда же, в Крым, к ребенку, отключила телефоны, сменила симку. Еще я съездила в Италию и в Израиль, а потом вернулась и практически с самолета попала в больницу, потому что в аэропорту у меня начались схватки. Было уже четыре месяца беременности.

Оставшиеся месяцы я уже просто вылеживала ребенка, не могла ходить, мне останавливали схватки всеми правдами и неправдами и не могли понять, как это получается. Роддома от меня отказывались, не знали, что со мной делать, и перевели меня в одну больницу, где еще не было платного отделения для вынашивания. В эту больницу свозят все отребье из Москвы: женщин без регистрации, алкоголичек, наркоманок… Три месяца я там пролежала. Это было жутко: два туалета на весь этаж, грязь, вонизм… Невозможно было ни с кем общаться… Но специалисты там при этом – самые лучшие. Хотя, конечно, они тоже разводили руками, вообще не понимали, что там у меня формируется, что это за схватки постоянные и что со мной делать. Я все время лежала под капельницей, только раз в неделю снимали катетер и водили меня мыться.

Но, в общем, каким-то образом до восьми месяцев я ребенка вылежала. А дальше было «все чудесатее и чудесатее». 22 февраля мне говорят: Анастасия, он не шевелится, и сердцебиения мы не слышим – давайте завтра кесарить. Я говорю: оʹкей, но завтра не будем, потому что завтра 23 февраля, праздник, а мне нужна трезвая бригада.

Я с ребенком все время разговаривала, говорила ему: слушай, ты уже столько всего вытерпел, смотрели тебя: пальчики на месте, писюн – тоже, ты давай, мужик, уж как-то держись! В итоге операцию назначили на 12 часов дня 24-го, а прооперировали только в два, пока там всем врачам с похмелья поставили капельницы. Но меня уже знала вся больница, и бригада у меня на операции была высшего уровня. Ребенок не дышал, у него не открылись легкие, – ох, боже, я даже не помню, чего там не было…

Буквально через час после того, как его достали, я подписываю документы на переливание ему плазмы, на введение разных лекарств. Мы, говорят врачи открытым текстом, не знаем, как вытащить этого ребенка, но будем делать все, что в наших силах. Мы, мол, даже не даем гарантии, что не убьем его всем этим: вы готовы на риск? Я говорю: да делайте вы, что вам интуиция подсказывает, и все будет нормально. Ну, отходили они его, продышали… На третьи сутки они мне говорят: он на искусственной вентиляции легких, подключен к аппарату. Вот это маленькое тельце – 2700 он родился, а теперь уже 2500 весит, – в общем, жуть… Охали и вздыхали всем отделением, что надо было семимесячным его доставать…

Но мужик оказался живучий. На третьи сутки я позвонила отцу Сергию. Он говорит: ну, крести его, не умирать же ему некрещеным. Договорились, в реанимацию батюшка пришел, приехали мои родители, его покрестили, назвали Денисом. На четвертые сутки – нам очень повезло – там открыли новое реанимационное отделение в отдельном здании, поставили туда новейшее оборудование – и ребенка перевезли прямо туда.

А мне на четвертые сутки сделали чистку матки. Я помню: меня везут на тележке после операции, и я вижу, что из реанимации выходят люди и перевозят кювез. Я: вы куда, что случилось? Они отвечают: вот сейчас его первого в новое отделение запускаем. Я говорю: я пошла, мне нужно ребенка увидеть, вы ведь его забираете. Они говорят: да ты сейчас ходить не сможешь, у тебя ноги после наркоза обездвижены. Ты после кесарева, у тебя живот распоротый, куда ты вообще пошла? Но тут меня перемыкает, я встаю и иду. Дошла до ребенка, посмотрела – и потеряла сознание… Вот почему я верю в человеческую психику: наше сознание делает больше, чем наша физика, и я это испытала. Когда твое тело не может двигаться, но сознание говорит, что нужно, ты двигаешься. Я верю, что человек – это биоробот с сознанием Вселенной в себе, иначе я не могу объяснить те вещи, которые сама прошла.

На следующий день звонит главврач этого нового отделения: Анастасия, мы нашли у ребенка антитела к краснухе, причем уровень очень высокий. У меня тут же берут кровь, и меня тут же выписывают, потому что и у меня краснуха. То есть получается, что в период беременности мы с ним болели краснухой. А так как я переболела в детстве, то у меня проявлений никаких не было, вот врачи и не заподозрили ничего. Но ведь в этом случае дети рождаются обезображенные, недоразвитые, с отклонениями, и совершенно непонятно, каким образом у меня родился такой чудесный ребенок!

На пятые сутки после операции мой водитель забрал меня из больницы, и мы сразу же поехали в монастырь, он меня на руках внес в храм, я там дала один обет, меня причастили, целый обряд провели. А потом, на полпути домой… У меня дикие боли были, это же первые сутки после чистки, и вдруг я в какой-то момент чувствую внутреннее облегчение. Я ничего не понимаю: боль сумасшедшая, а внутри мне легко. И еще такая мысль: как же может быть так легко, если у меня ребенок умирает? Крыша у меня, что ли, едет? И в этот момент мне звонит врач и говорит: Анастасия, у вас ребенок дышит сам на все 100 процентов! Он пять суток был на вентиляции легких, а тут задышал! Врач сказал: это чудо, мы не знаем, что произошло.

И я начала ездить в больницу каждый день. Там разрешены были посещения: два часа в первой половине дня и два – во второй. Когда оттуда выгоняли, я просто сидела в машине – не ехать же домой, за город… У меня еще кровь шла, я пыталась отсасывать молоко, чтобы ему сохранить, воспаление в груди пошло, правая грудь была как каменная, синяя, температура постоянно…

Короче, они просто сжалились надо мной, разрешили там жить. Никаких условий там тогда для мамочек не было. Все мамы уже уйдут, а я стою до последнего, молитвы читаю рядом с ребенком, пока меня не выгонят. И вот медсестра пришла, вынимает ребенка из кювеза, отсоединяет его от капельниц, достает катетер у него из головы, из вены, и вставляет новую иголку. А выглядит это так, что она реально вставляет иголку в голову. Я на все это смотрю, у меня так глазки закатываются, а потом делаю вдох и думаю: если я сейчас потеряю сознание, меня сюда больше не пустят. У меня сразу все балансируется, я поднимаю голову и вижу, что на меня смотрят через стеклянную стену пять человек из медперсонала. Потом заходит старшая медсестра и говорит: мы решили, что ты здесь останешься. Я спрашиваю: из-за того, что я сознание не потеряла? Она: из-за этого тоже. Обычно, говорит, этого никто не может вынести, мы здесь делаем такие манипуляции с детьми, и если ты останешься, то будешь все это видеть. И нам тут не нужна нервная мамочка, теряющая сознание, за которой тоже надо ухаживать.

Еще три недели мы с ним там находились. Насмотрелась я тогда – передать не могу… Ад – это на земле. Ад – это ночь с младенцами, орущими в кювезах… Дети разрываются от воплей, а медсестра одна на 20 детей, она ничего не может сделать. И я, конечно, сутками там не спала. Даже когда я уже совсем падала с ног и заведующая силой выгоняла меня спать в отдельную комнату, я все равно не могла уснуть: психика съехала.

В таких ситуациях превращаешься в робота. Для меня вообще не существовало внешнего мира. Была вот эта палата, была лестница на его этаж, – вот подняться по лестнице, войти в палату, находиться с ним, с ним, с ним, всем улыбаться, со всеми разговаривать, смеяться, делать вид, что все нормально, быть в адеквате. Ведь если заметят малейшее отклонение в психике, то сразу же отправят оттуда. А невозможно же постоянно сохранять нормальное состояние, если крыша едет. Поэтому ты не допускаешь, чтобы поехала крыша. Но спать тоже не получалось, я и не спала.

А до этого я еще не спала в роддоме, потому что мне каждые три часа меняли капельницу, и плюс еще у меня постоянные схватки, а никаких обезболивающих пить, естественно, нельзя… Но там у меня хоть на два часа иногда получалось уснуть, а тут – уже совсем не получалось. Ведь сон – это все-таки состояние расслабленности, а тут если расслабиться, то можно было все упустить: себя, ребенка… И ребенок нуждался постоянно в моей энергии, в том, чтобы я была рядом, – я это чувствовала. И я не могла сама от него оторваться, когда отрывалась, начинала нервничать, мне надо было его чувствовать: что он есть, что он спит или что он корчится.

Ему голос посадили трубкой для вентиляции легких, и он вообще не кричал. Это страшно видеть, когда ребенок корчит рожи, такое страдальческое лицо – и нету голоса… И я понимаю, что если меня не будет рядом, то медсестра не услышит, никто не придет… (После этого – сколько он у меня орет до сих пор – для меня это лучше музыки!)

Вот эти моменты и держали меня тогда в состоянии постоянного тонуса и не позволяли расслабиться. Я, например, ни разу не плакала. В какой-то момент я думала, что, когда уже все будет хорошо, я выйду в поле и буду орать, орать, орать, рыдать и биться об землю. Я понимала, что сейчас накапливается столько негатива, что рано или поздно он как-то прорвется.

Там был один момент, очень трогательный и на самом деле печальный. Девочка с нами рядом лежала, она родилась семи– или даже шестимесячной. Мне рассказали, что вчера умерла ее сестра (это были двойняшки), а мама лежит в какой-то другой больнице в реанимации: то ли в аварию она попала, то ли еще что… Девочка совсем крохотная, просто зародыш: как две ладошки. Но она орет, – ой, господи! – постоянно! И требовательная такая!

И вот через несколько дней появляется ее папа. Боже мой, совсем ребенок сам: лет восемнадцать, наверное, борода не растет. Глаза несчастные – господи, одна трагедия… Постоял две минуты, на меня посмотрел, на эту девочку – и вышел. Я ему говорю: погоди, ты куда пошел-то? Вернись! За руку его обратно затаскиваю, он смотрит растерянно, говорит: да ты не понимаешь, она ведь тоже умрет… Я говорю: с чего ты взял, что она у тебя умрет? Он: ну, сестра ее умерла… Даже дочкой ее не называет: видно, такой у него шок. Жена, говорит, еще как-то с трудом выживает. Я говорю: слушай, иди сюда и посмотри на моего. Он: а что, у тебя нормальный ребенок… Я говорю: да? Моего ребенка только с вентиляции легких сняли: еще неизвестно, какие у него изменения в мозге, может, он как растение будет, ты понимаешь, что он еще даже не орет? А в этот момент Денис начинает, как по заказу, корчить рожи, то есть орать, но без голоса, извиваться, а он же весь в трубках и иголках, его нельзя взять на руки. Я говорю: твоя, поверь мне, орет каждые три часа, есть просит – твоя выживет!

И когда их уже выписывали, этот папа идет такой счастливый, с женой: она еще слабенькая, но выжила, выздоравливает. А он дочку несет на руках, меня не узнает сначала, а потом: ой, это вы! И жене кричит: вот, вот она, иди познакомься! Мне говорит: вы не представляете, вы же мне тогда просто дали силы, а до этого я был на грани самоубийства. Я говорю: ты офигел, что ли? У тебя вон, смотри, две девки какие: жена, дочка, с ума ты сошел!

Всякие бывают ситуации. Там очень много было отказников. Это страшно. Много симпатичных малышей. Жалко их… Они здоровые – и от них отказались… Никому не нужны… Я спрашиваю: что дальше? Говорят: в Дом малютки, а дальше – по этапу.

Родители были очень против рождения моего второго ребенка. Папа меня затерроризировал. Он очень сильный, волевой человек. Всю беременность я слышала в свой адрес много негатива по поводу того, что не сделала аборт. «Ты с двумя детьми себе никого не найдешь, и так уже второй раз развелась, твой второй муж просто всю психику тебе сожрал, он подонок, и сейчас ты себе еще одного ребенка рожаешь! Ты родишь больного, ты будешь всю жизнь с ним мучиться, что ты с собой делаешь? Ты от него отказывайся!» Чего только я не выслушала, это была жуть… Но когда он родился, они, конечно, приехали, молодцы.

Потом, когда прошло уже несколько месяцев, все стало как-то стабилизироваться, но вот этот виноватый вид папы… К племяннику моему, сыну сестры, папа весь прямо тянется, а на Дениса все время смотрит таким странным взглядом: то есть он его не может принять, чувствует себя из-за этого виноватым, и мне так его жалко… Помню, я к нему подошла и говорю: «Пап, ну слушай, правда, не вини ты себя ни за что. Я – такая, какая есть, я сделала то, что мне нужно было сделать». Он говорит: «Да ты через ад прошла…» А я: «Ну, значит, мне надо было через этот ад пройти. Пап, ну ты же начал йогой заниматься, ты же понимаешь, что дети сами выбирают родителей. Значит, и ему надо было через это пройти». И с этого момента он стал оттаивать, стал к ребенку подходить, а когда мальчику уже было месяца четыре, впервые взял его на руки. Сказал: «По-моему, я перестал его бояться». И я поняла, что у моего сильного, мощного, мудрого папы был просто страх за меня и именно он провоцировал всю эту агрессию. Я стала как-то очень позитивно говорить с ним, подходить к нему, обниматься, и он оттаял, теперь, слава богу, полностью принимает ребенка, сейчас вот очень переживает, что мы так надолго в Индию забрались.

В общем, выписали нас из реанимации, и я нашла замечательного доктора, который 10 лет был заведующим детской реанимацией. Он дорогой доктор. Помимо обычной, традиционной медицины занимается еще нетрадиционной, по славянским Ведам. Он, когда в первый раз приехал, смотрел, смотрел ребенка, а потом сказал: оставьте меня одного. Час один сидел. Я проходила мимо и видела, как с него течет пот, хотя в доме было холодно. Он вызвал моего старшего сына, его смотрел, меня смотрел. Потом опять нас выгонял, сидел один. Делал заметки, что-то рисовал. Потом позвал меня и говорит: «Я возьмусь за вашего ребенка, но ничего не обещаю. Здесь, Анастасия, все будет зависеть от вас. Только ваша энергия и ваша защита может ребенка спасти. Вы сами очень слабая, даже не знаю, каким образом вы еще тут донорствуете, но других вариантов нет». И он отменяет нам все предыдущее лечение, назначает какие-то странные микроэлементы, говорит: отныне вы следуете только моим инструкциям. Наверное, Бог мне послал этого человека, Вселенная.

Начинаем давать микроэлементы. А Денис постоянно орет, просто сутками. Он вообще не спит, плачет, плачет, плачет, все время на руках находится: у меня, у няни. И, опять-таки, я не спала. Няня, баба Лена, по ночам по несколько часов на улице с ним гуляла, чтобы я поспать могла хоть чуть-чуть. А сын спал, только лежа на теле: на мне или на Лене. То есть он все время должен был ощущать тело, его нельзя было спускать с рук, это один из основных методов, которые доктор наш, Сергей Александрович, применял. Он объяснял, что мы сейчас можем давать любые лекарства, но, если он не будет постоянно чувствовать себя защищенным, его психика не справится, он сойдет с ума. Ведь его месяц держали в реанимации, оторвав от мамы, а это нарушает психику.

Естественно, няня Лена – она его просто обожает. Может быть, она его даже больше, чем я, любит. Она – единственный человек, который меня поддерживал всю беременность, кто говорил: раз Бог дал, значит, все будет хорошо. И ее непробиваемая вера в это очень мне помогла. Лена с нами уже 11 лет живет. Денис ее зовет «баба Лена». А она так его любит – это просто сумасшествие какое-то… Она один раз сказала (и я в это верю), что она готова какашки его есть. А ведь у нее есть свои дети, внуки…

Постепенно все начинает приходить в норму, Денис уже понемножку спит, хотя все равно с перерывами, с плачем, с криком. И вот ему уже восемь месяцев, я начинаю заниматься ремонтом квартиры, и тут у подруги на дне рождения знакомлюсь с одним мужчиной. Он дико в меня влюбляется, безумно. И я тоже жутко влюбляюсь. Это с моей-то кучей проблем: живу за городом, квартира в Москве, ремонт, ребенок маленький – я не приспособлена для того, чтобы встречаться с кем-то, у меня и поспать-то времени нет. Но этот мужчина, Миша, тут же предоставил мне джип, начал закрывать все бытовые вопросы. Он настолько занял все мое пространство, что у меня остался ребенок и он: даже и ремонтом уже он занимался. К тому моменту, как мы познакомились, он с женой не жил уже полгода. У них двое детей: старшему было лет шесть или семь, а младший – еще меньше моего.

Он ухаживал, а я поначалу думала: ну, есть он – и есть, слишком была занята. А потом он очень много времени стал проводить со мной, со всей моей семьей подружился, каким-то образом нашел подход к родителям… Ну, короче, я к нему очень сильно привязалась. Влюбилась, как кошка просто. Начала понимать, что если есть мой мужчина на свете, то вот – этот человек. Он настолько гармонично мне подходил… Когда в какой-то момент я осознала, что влюбилась, было поздно, я уже начала зависеть от него, от его настроений.

Миша стал оставаться ночевать, мы переехали в соседний с родителями домик. И вот, помню, в одну из ночей я укачала Дениса, а потом, видимо, уснула на полу. Открываю глаза – ночник горит, я лежу на ковре, у меня какая-то подушка под головой, а он ходит и качает малыша, поет ему песенку. Уже сделал смесь и кормит его из бутылочки. А я на него смотрю и понимаю: боже мой, у него же жена с двумя маленькими детьми… И он с ней сейчас разводится через суд, потому что младшему еще нет года. Я понимаю, что его жена сейчас, может быть, еще более уставшая, чем я, и она сейчас одна, а я забираю у нее мужчину. Мне стало так страшно от того, что я делаю, на меня просто паника напала…

Это была моя первая паническая атака. До того я не знала, что это такое, даже не читала никогда об этом. А это страшная штука. Я выбежала из домика на снег, я не могла дышать, начала гореть. Миша: что с тобой, что с тобой? – а я задыхаюсь и не могу ничего сказать… Это было что-то абсолютно иррациональное. Я ведь ни в чем не виновата, они с женой разошлись до меня, это их отношения развалились. Но почему-то я вдруг увидела, что это все настолько… ну, если сказать по-религиозному, то «от дьявола», а если по-другому, то этого нельзя делать, это вообще против всего…

В конце концов я уснула, в первый раз выпив тогда феназепам. Мне эти таблетки дал Сергей Александрович, сказал: вообще-то это очень стремное лекарство, но, если у тебя будет срыв, выпей его. Он, как потом выяснилось, предвидел этот срыв, считал, что любой сложный момент мог явиться катализатором. И вот после того срыва я позвонила нашему доктору. Он приехал, сидел, смотрел на меня, смотрел, а потом спрашивает: ты хоть раз плакала за все это время? И я поняла, что вообще ни разу не плакала. Он говорит: ну, вот на этом, считай, у тебя и начался процесс. Честно говоря, теперь у тебя постоянно будут срывы: ты слишком долго держала свою психику в ежовых рукавицах. И тут я ему рассказываю про Мишу: так, мол, и так, есть жена. Он: ну, мы с тобой затрагивали уже эту тему в славянских Ведах. Так делать нельзя. Я не могу советовать: если ты так любишь этого человека и тебе так с ним хорошо, то, может быть, я и ошибаюсь. Но, судя по тому, что я знаю, могу только сказать, что тебе сейчас Вселенная дала возможность осознать, какое ты зло творишь.

А Миша вообще ничего слышать не хочет: естественно, у него же любовь, он же жить без меня не может, ему плевать на своих детей. Но эта картинка у меня в голове засела очень серьезно. А Миша… Он стал так общаться с моим старшим сыном, в кино его водил… Как он Дениску на руках таскал… А я тут же думаю: а как же его дети – Артем, который моего старшего на пару лет моложе, и младший, Илюша? И я стала его долбать. А как Артем? А когда ты к нему приезжал? А он по тебе скучает. А сфотографируй мне его. И я стала его постоянно отправлять к жене.

Они живут за городом, по другой дороге, далеко. А он очень много работал, и если ехал после работы к детям, то там и оставался ночевать. Потом говорит: жена просит меня не разводиться. А я стала ревновать. У меня произошло замыкание в голове. С одной стороны, я очень сильно ревную к этой женщине, а с другой – понимаю, что так и должно быть, он и должен там находиться, потому что, когда он находится с моими детьми, я себя чувствую настолько виноватой, что уж лучше я буду к ней ревновать…

В итоге вернула я его к жене. Когда был суд, она приехала с ребенком и плакала там. Миша мне звонит: я выезжаю, а я: ты, наверное, не развелся. Он: откуда ты знаешь? А я: ну, ты же не идиот… Он: я тебя люблю. Я: ну, я тебя тоже люблю, но ты не имеешь права с ней разводиться. А мужчины – они же по-другому все это воспринимают. И он начал меня ревновать, у него пошла неуверенность в себе, говорил: я тебе не нужен, ты просто меня не любишь.

А за мной еще ухаживал один немец. Замечательнейший мужчина, аристократ, он еще до второго замужества предлагал мне совершенно сумасшедший контракт, по которому я миллионершей становилась только за то, что говорила: да, мы сейчас поженимся (я, к сожалению, тогда предпочла второго мужа). И я искренне попыталась переключиться на этого Мартина, но не смогла им увлечься. Мы с ним несколько раз ездили отдыхать, причем Миша сходил с ума, вопил, кричал, пересылал мне деньги на карту, чтобы, не дай бог, Мартин за меня там где-то не заплатил. А Мартин тоже все про Мишу знал, я ничего не скрывала. Летом я получила сначала кольцо от немца, а потом кольцо от Миши.

Я говорила Мише: наши отношения – неправильные. Я не могу тебя послать, потому что – можешь мне не верить, но я тебя люблю. И все-таки надо нам все это разрывать. Я с ним расставалась, уезжала с немцем, возвращалась в Москву, он меня тут же атаковал, я опять с ним сходилась, потом снова расходилась, опять уезжала с немцем, и все это длилось несколько месяцев. У меня съезжала крыша, я начала регулярно пить феназепам. У меня Денис, который все еще не до конца здоров, у меня Сергей Александрович с его славянскими Ведами… Я начала очень сильно худеть от феназепама и от нервов, похудела до 40 килограммов, и у меня уже даже прекратились месячные. Доктор говорил: Анастасия, так невозможно жить. Он ко мне приезжал уже бесплатно, говорил: я не понимаю: мы спасли твоего ребенка – ради чего? Ради того, чтобы ты сдохла? Взял анализ крови и говорит: у тебя в крови крови не обнаружено, ты что? У меня волосы стали выпадать, ногти слоились, – в общем, полная жуть была. Но при этом я все равно ездила с Мартином отдыхать, и Миша мне продолжал мотать нервы.

Мартин мне опять предложил выйти за него замуж. Это было в Ницце. Я сказала, что возьму время подумать, прилетела в Москву – и тут Миша мне дарит кольцо и говорит, что хочет на мне жениться. И я понимаю, что просто схожу с ума, потому что Мартин – достойнейший человек, но у меня вообще нет к нему чувств. Он симпатичный, в нем не к чему придраться, но все в нем меня раздражает. В другой ситуации – я не понимаю, как можно не полюбить такого человека, который носит меня на руках и готов дать все моим детям: любое образование, какое я захочу, причем имеет для этого все возможности. А тут Миша, который в Москве мне предлагает все то же самое. И он тоже очень обеспеченный и тоже очень крутой мужик. Например, улетаю я куда-то, меня на паспортном контроле отзывают в сторону: вот, мол, поговорите по телефону. То есть я уже в базе данных, и если я пересекаю границу, то должна с ним связаться. В общем, со всех сторон, как говорится, обложили, оба истерят и чего-то от меня требуют. Мне папа говорит: слушай, ну, ты уже выбери кого-то… И я расстаюсь с немцем.

В ноябре я вешу 38 килограммов, постоянно теряю сознание, уже не могу держать ребенка на руках, падаю. И тут моя подруга летит в Индию и зовет меня с собой. У нее тоже произошла жутчайшая трагедия, она улетает в Махараштру на реабилитацию, звонит мне оттуда: Настя, ты сейчас либо сдохнешь, либо прилетишь сюда. А я с Мишей не могу расстаться, пью в день по шесть таблеток феназепама, а без этого испытываю всевозможные панические атаки. Меня трясло, у меня шла даже не пена изо рта, а желчь. Я не могла есть, меня рвало, я пила воду, но не могла остановить эту желчь. У меня вылезли волосы, это был кошмар. И Миша уже махнул рукой и отпустил меня в Индию.

Он уже и в психушку меня возил. Психиатр сказал: знаете, надо ее срочно класть, потому что это уже не анорексия, а форменный психоз. И при этом с ней невозможно работать, потому что она блокирует любые методики психологических воздействий и, несмотря на весь феназепам, настолько ясно и рационально мыслит, настолько высмеивает все мои методики, что я не справляюсь. Такое ощущение, говорит, что это она – психиатр, но это, вы понимаете, уже шизофрения.

А мама моя с Сергеем Александровичем общается на ту же тему, он тоже разводит руками и говорит мне в открытую: Настя, у тебя началась шизофрения, потому что так контролировать и осознавать действительность, принимая такое количество антидепрессантов и седативных средств, невозможно. Но шизофрения шизофрении рознь. Есть люди, которые воображают себя Наполеонами, а есть другие. Ну, просто отклонение в психике. У тебя впервые такое отклонение произошло, когда ты решила оставить ребенка. А сейчас все это просто достигло пика, потому что у тебя не было времени пережить постстрессовый синдром от родов и от болезни ребенка, а тут ты получила новый стресс. Ты слишком сильно контролируешь свою психику. Действительно, я даже под феназепамом не могла вырубиться, спала очень чутко, просыпалась, когда слышала, что Денис плачет в соседней комнате. Плюс, он говорит, тебя не отпускает Михаил. Ты понимаешь, что тебе надо просто выдернуть себя из этой страны, отключив мобильную связь?

В итоге подруга выдернула меня сюда, в Гоа. И когда я сошла с самолета, то сразу поняла, что не буду больше пить ни одной таблетки феназепама, никаких седативных препаратов, ничего. Три недели я сидела в Ашвеме, в доме. Раза два, наверное, всего вышла за это время на пляж, потому что мне было страшно. Несмотря на то что со мной были подруга, баба Лена и Денис, паника догнала меня по полной программе, я боялась всего. Потом я тут познакомилась с человеком, который сказал, что феназепам – это очень сильный препарат, с него никто не слезает. Он не верил, что я за три недели слезла с феназепама. И вот я еще немножко тут побыла, оклемалась. У меня случился небольшой роман, приятный такой…

Естественно, Мишу я не разлюбила (чувства к нему и до сих пор есть, ничего тут не поделаешь)… Когда через два с половиной месяца я вернулась в Москву, у нас начало все по новой заворачиваться, и тут уж я поняла, что мне надо с кем-то начинать жить, и быстренько начала жить с одним человеком. Он мне не очень подходил, но я искренне попыталась создать какие-то хорошие отношения. Там тоже не сложилось – ничего страшного, по крайней мере, Миша от меня отстал, потому что ко мне не было уже свободного доступа. Правда, Денис до сих пор называет его «папа Дима», и это, конечно, не очень хорошо… Ну, так получилось…

Потом у меня пошли диагнозы с грудью, осложнения после родов, и опять начались панические атаки. Выросла шишка в груди, врачи говорили, что она, возможно, злокачественная, надо срочно оперировать. Пришлось поездку в Индию перенести с ноября на декабрь. Мне сделали операцию. Слава богу, никакого рака не оказалось, но долго не заживало, потом еще рука болела… Весь этот сезон я провела в Гоа, в Мандреме.

Когда мы с Денисом впервые сюда прилетели, ему было почти два года. Это был жутко подвижный и жутко замкнуто-агрессивный ребенок. Он никого не подпускал к себе, бросался на людей, всех выгонял: еще не мог говорить, но выгонял палками. У него были кошмарные сыпи, аллергия на все, прямо экзема: на щеках, на коленях, на локтях, по телу – шелушащиеся пятна. То количество лекарств, которым его пичкали с рождения, не могло не отразиться на здоровье. Через две недели, проведенные здесь, кожа у него стала чистой. Впервые он у нас стал спокойно спать, хоть по пять часов не орал. А когда мы вернулись в Москву, Сергей Александрович на него посмотрел – и заплакал. Я, говорит, впервые понял, что значит фактически с того света вытащить ребенка и сделать его здоровым.

Ну, и следующей осенью мы опять сюда приехали, уже и старшего, Сашеньку, взяли с собой, у него тоже были проблемы со здоровьем, и тоже здесь все у него прошло. Индия дает энергию и здоровье, мы все это почувствовали. Я сама тут психику восстановила. Индия вообще многим помогает. Люди сюда приезжают за помощью и сами же создают определенную энергетику.

Взять вот даже финансы. Ну, сколько здесь в месяц можно потратить? Даже если снять самый крутой дом, то это полторы тысячи долларов в месяц. Самый крутой байк – максимум тысяча. Ну, три раза в день есть в хороших ресторанах. Но больше 10 тысяч долларов в месяц ты все равно не истратишь! Тут просто не на что больше истратить. Здесь люди не смотрят на деньги: никто не ходит в «Дольче Габбана», никто не ездит на «мерседесах» и «БМВ». Зачем? У тебя «роял энфилд»[21]? О! Круто! У тебя джип «махиндра»? Круто! Здесь люди, по большому счету, не зависят от финансов. Ты можешь тут на тысячу долларов в месяц вполне комфортно прожить, и на 10 тысяч долларов можешь комфортно прожить, но более комфортно не получится. И тебя тут в общем-то никто не спрашивает, кто ты и что ты. Если ты хороший человек и никому не делаешь ничего плохого, то претензий к тебе не будет.

Люди ведь разные. Кто-то приезжает за йогой, кто-то – за травкой, кто-то бухает. Но все добрые и улыбаются. И никто ничего плохого про других не говорит. Здесь нет негатива, нет соперничества, нет соревнования. Здесь преобладает женская энергия, и мужчины тоже попадают в эту женскую энергию, и в них теряется мужское начало: целеустремленность, желание чего-то добиться. Она здесь не нужна, эта цель.

В другой стране, более цивилизованной, есть более дорогие дома, гостиницы, более дорогие машины, – это тебя дергает, ты к этому начинаешь стремиться. А здесь невозможно хотеть чего-то лучшего, потому что все это лучшее доступно всем. Лучшее, что может предложить Индия, можно приобрести за 10 тысяч долларов в месяц. По московским меркам это копейки, ты в Москве вообще не понимаешь, куда эти деньги уходят. А здесь десятку я даже с двумя детьми в месяц не истрачу, притом что мы себе ни в чем не отказываем. Это дает очень много комфорта. И вся обстановка тут, вся аура, вся атмосфера пронизана комфортом. Если, конечно, не обращать внимания на грязь, муравьев и комаров. Даже индусы не раздражают.

Махараджа (Александр Борисов)

Сначала я познакомилась с Сашиными произведениями, а потом уж с ним самим. Книги назывались «Все о Гоа» и «Любовь в Гоа», они продавались в ресторане «Дюнс», и за обедом я иной раз их перелистывала. Потом я познакомилась с одним из героев Сашиных книг, таксистом Маноджем, и у него узнала телефон Махараджи. Позвонила. Саша был не очень-то расположен к общению: жарко, сказал он устало – был конец марта. Но через два часа он перезвонил и пригласил меня на следующий день к себе на ужин (как потом выяснилось, нашел в Интернете мою книгу, и она ему понравилась). Я пришла, принесла бутылку хорошего вина, которое пила за ужином в одиночестве: оказалось, что хозяева дома вообще не употребляют спиртного.

В 98-м году я закончил сценарный факультет ВГИКа. Это был год кризиса, все кино остановилось, так что в этой области я так и не поработал, хотя мечта осталась. Вместо этого, после полутора лет поисков себя, я оказался в газете «Финансовая Россия», в экономической журналистике, где и проработал семь лет. С журналистикой у меня все ладилось хорошо. В 2005–2006 годах были конкурсы «Лучший бизнес-журналист России», я получал главные призы на этих конкурсах, получал свою ладонь, запечатанную в цементе, в красивой коробочке, у меня было две таких тяжелых бадьи (смеется). Но все это осталось в моей прошлой жизни.

Дело не в том, что мне не нравилось жить в России или не нравилась моя профессия. Это был мой личный, персональный, индивидуальный кризис, моя личная, персональная катастрофа, связанная, в первую очередь, с полным развалом моей первой семьи. Сын от первого брака: где-то к трем годам стало ясно, что он аутист. С супругой мы разошлись, поняв, что мы – совершенно разные люди и не можем идти по жизни вместе.

В журналистике, которая никогда мне не была близка, я настолько разочаровался, настолько пресытился ею, что больше не мог этим заниматься. Никакие призы, никакие зарплаты не могли меня заставить больше это делать – она мне стояла поперек глотки. Мне было абсолютно наплевать, кто кого поглотил, у кого какие бюджеты, как растет машиностроение, сколько автомобилей продано… Я писал об этом и думал: боже мой, неужели это кому-то интересно? Зачем я это делаю? Я видел часть нераспроданных тиражей журналов в кладовках, и у меня было тягостное чувство, что я свою жизнь провожу зря, а ведь мне всегда хотелось писать о любви, о приключениях, жить интересной, авантюрной жизнью. А вместо этого я должен писать черт-те о чем, о том, что мне абсолютно неинтересно…

Я всегда был очень влюбчив и в ту пору, не излечив толком своего сердца и не понимая, как важно после потери семьи остаться одному хотя бы на пару лет, ринулся в отчаянные поиски новой партнерши, влюбился в молодую двадцатилетнюю девчонку и совершенно потерял от нее голову. Она была яркая, красивая, умная, искрометная, неуправляемая, бесшабашная, – в общем, она многих мужчин свела с ума, и я тоже от нее сошел с ума… Полгода у нас длились отношения, а кончилось тем, что она ушла от меня к другому. А у меня разразилась всеобщая катастрофа, потому что это наложилось на предыдущую неудачную попытку, на развод, и у меня было ощущение полного финала.

Я никогда не думал, что человек может столкнуться с такой силой душевной боли… У меня, как и у всех людей, умирали родственники, близкие, самые любимые, уходили женщины, происходили расставания, и все это можно было пережить. Но, потеряв ту девушку, я столкнулся с болью такой силы, что больше не мог ни дышать, ни есть, ни пить, ни жить, – ничего не мог, я просто постоянно находился в тотальной боли, в тотальной. Болела душа, болела настолько сильно, что я просто сходил с ума. Ни алкоголь, ни курение – ничто не могло этого заглушить, и никакие друзья мне были уже не нужны, и никакая работа. Мне хотелось одного: вообще полного уничтожения меня как существа. Но я понимал, что если просто наложу на себя руки, то, возможно, в вечности я буду страдать еще сильнее, поскольку не разрешил свои жизненные проблемы, перетащил их с собой в вечность. Таким образом, я страдал 24 часа в сутки и просто выл. У меня была ситуация, когда я в своей большой пустой квартире катался по полу и выл, как подстреленное животное, – час, два просто выл, но ничего не проходило. Это было чудовищно больно. И после этого я обратился… не знаю к кому: к Вселенной, к Богу, я обратился от всего сердца с огромнейшей просьбой спасти меня, показать мне дорогу, как выжить, как снова стать счастливым. Я взмолился от всего сердца, я кричал, умолял меня спасти, избавить от этой чудовищной боли.

И в ту пору Господь мне послал чудесную женщину-психолога с двумя высшими образованиями, с большой практикой. Я относился к этому скептически, потому что уже перепробовал все, и никто мне не мог помочь. Но когда тонешь, не время выбирать методы спасения. И я решил попробовать. Я приехал к этой очаровательной русской женщине Кате и обнаружил перед собой умного собеседника, настоящего интеллектуала. Ко всему прочему, она еще и обладала огромным сердцем: красивым, добрым, светящимся сердцем. К ней хотелось прижаться, почувствовать ее объятия, как объятия какой-то Матери Терезы или Вселенской Матери, потому что от нее исходило женское, материнское тепло. Так что ей я сразу стал вываливать все, и она терпеливо меня выслушивала.

А потом мы начали работать. И на протяжении полугода я ездил к ней каждую неделю как минимум на два часа. Это была настоящая работа над собой, поиск: где сломалось, что сломалось в жизни, почему так произошло и как из всего этого выкарабкаться, как построить свою жизнь, чтобы больше не попадать в такие жуткие капканы, а жить светлой, счастливой жизнью на радость себе и окружающим. Полгода шла работа. Порой это было очень сложно, потому что многое ломалось, скрипя, кряхтело, болело внутри, но результат был неизменным: каждый месяц я ощущал улучшения. Вскоре чудовищная боль отпустила, а спустя несколько месяцев я вдруг впервые почувствовал, что снова могу радоваться. Это было невероятное ощущение, я уже не думал, что это возможно! Я оказался способным учеником, я всегда очень хотел быть счастливым, мне нужно было только отыскать ключик, и я готов был ради этого трудиться, делать все, что угодно.

На последних сеансах Катя предложила мне интересную игру. Человек, имеющий какие-то проблемы, выбирает себе персонажа, который ему по душе. Это может быть любой персонаж: из сказки, из фильма, из книжки, но это должен быть тот образ, который делает его жизнь позитивной. И вот Катя предложила мне выбрать такой образ. Я сразу не смог ответить, а на следующее утро, проснувшись, почувствовал, что мне очень близок образ короля. Я не знаю почему, но вот именно это слово пришло мне в голову: король. Я сказал об этом Кате, и она ответила: да, это очень идет тебе. Ты – король! (Смеется.) И с тех пор я стал называть себя королем. Просто всем новым людям, которых я встречал в ту пору своей жизни и которые спрашивали, как тебя зовут, я говорил: король (смеется).

Прошло еще буквально несколько наших встреч с Катей, и – как сейчас помню, это было в апреле 2007 года – мы сидели у нее в кабинете, разговаривали уже не как пациент и врач, а просто как добрые знакомые, и она мне сказала: «Ты теперь здоров, тебе не нужны никакие психологи и психоаналитики. Есть, конечно, специалисты, которые подсаживают пациента на себя, как на иглу, но мне это не нужно. В заключение, – сказала она, – я хочу провести с тобой медитацию любви. Я сейчас поставлю красивую музыку, мы закроем глаза, и ты представишь в своем сердце розу». Она мне и дальше давала установки: я наблюдал, как раскрывается эта роза на моем сердце, становится все светлее, все ярче, охватывает пространство вокруг меня и распространяется дальше, на весь мир. Я мог в это время видеть то, что хотел: например, места, где я чувствую себя счастливым. И я увидел какой-то пляж, океан, пальмы, я летел над всем этим – именно летел, как ангел, парил. Я не знал, что это за место.

Прошло минут двадцать, медитация закончилась – глаза мои сияли, на лице была улыбка. Катя посмотрела на меня и спокойно сказала: «Это случилось, ты вошел в поток, дальше в твоей жизни все будет складываться по-другому. Теперь я спокойна, у тебя все будет хорошо». Так оно в общем-то в результате и получилось.

Потом много было всяких-разных преобразований в моей жизни. Я выгодно продал квартиру, купил бывшей жене с сыном трехкомнатную. Мне денег на квартиру не хватало, но я купил недостроенный дом в Подмосковье, а оставшиеся деньги вложил в акции крупных российских компаний – они тогда прекрасно росли и приносили мне прибыль. Затем я оставил ненавистную журналистику, хотя и сказал ей огромное спасибо: она мне очень многое в жизни дала, без нее я никогда не стал бы писателем.

И начались в моей жизни интереснейшие открытия. Я обнаружил, например, что есть йога, попал совершенно случайно на семинар под Астраханью. Было очень красиво, мы жили на берегу Волги и каждый вечер собирались у костра. Это была тоже своего рода практика: каждый загадывал что-то и потом рассказывал всей группе, где и кем он себя видел в будущем.

И я тоже рассказал о своей мечте. Я видел себя где-то в очень теплой стране, на берегу океана, с красивой-красивой женой, с которой мы очень любим друг друга, при этом я – писатель, у меня вышли книги, мы хорошо обеспечены, путешествуем по всему свету. Я все это видел, но тогда ничего этого еще не было: ни жены не было, ни книг я не писал, ни денег у меня толком не было, и куда приведет меня дорога, было непонятно. Иногда я звонил Кате, спрашивал ее об этом, она мне говорила: волноваться не о чем, ты сейчас в поиске, но однажды найдешь себя, все придет в нужное время, и, чем бы ты ни занялся, ты будешь в этом успешен. Мне трудно тогда было ей поверить, я не понимал, чем займусь. Иногда, конечно, меня охватывали мрачные мысли. Мне уже 35 лет, а жизнь надо начинать заново…

После семинара по йоге я, так же неожиданно для себя, попал на семинар по тантре. Я был на трех семинарах у одного и того же тренера. Это были потрясающие опыты, длились они от двух до четырех дней, практически круглосуточно. Мы собирались в залах каких-то домов отдыха, там были самые разные люди, большинство никогда раньше друг друга не видели, но все мы были объединены там, что искали в жизни что-то самое главное.

На тех семинарах у меня с еще большей силой произошло раскрытие сердца для любви. До этого я всегда жил в общем-то одиночкой, хотя у меня были друзья, была супруга. А тут я вдруг почувствовал огромную любовь к людям. И более того, впервые в жизни я увидел любовь к себе. Это был такой обмен энергиями любви, которого я больше никогда и нигде не встречал. Люди за несколько дней становились единой семьей, распахивались навстречу друг другу с желанием подарить все самое лучшее, раскрыть друг друга, поддержать.

Тантра – это совсем не то, что многие думают. Это не секс. Да, любая любовь неизбежно связана с сексом, и это прекрасно. Секс – составная часть любви и составная часть тантры. Но у нас не было никаких групповух, мы занимались в одежде, и упражнения, которые мы делали, безусловно, помогли каждому из нас раскрыться как личности. Я очень благодарен всем, кто был тогда со мной, и тренеру – этот опыт значительно меня продвинул. Самый сильный семинар был на Новый, 2008 год в Екатеринбурге. Именно после этого семинара в моей жизни вдруг произошло чудо, о котором я мечтал уже несколько лет.

За четыре года до этого мой друг, журналист, начал мне рассказывать байки о Гоа: как он ездил туда, какие там чудеса происходят, как там все здорово, как красиво, как он танцевал на каком-то гигантском пати на пляже, где были две тысячи человек, полная луна и какая-то красавица-мулатка, от которой он сошел с ума. Он так живописно все это рассказывал, а я только, открыв рот, слушал, слушал. Но когда он мне говорил: вот ты сам поедешь, сам там влюбишься в какую-нибудь индианку или мулатку, я только пальцем у виска крутил: как будто ты не знаешь моих проблем, как же я из них вырвусь, меня Москва навсегда присосала… В общем, я только разочарованно клацал зубами, но ничего мне не светило. И вдруг, спустя четыре года, я оказался один, с деньгами, совершенно свободный – и Гоа ждало меня.

Я купил билет в один конец и 20 января 2008 года прилетел сюда как турист. Сразу же, с первого дня я понял, что я в раю. Таксист привез меня в бамбуковую хижину в Ашвеме, на берегу моря. Тогда это был пустой маленький поселочек. В моей хижине не было никаких удобств, но я не хотел потом поменять ее ни на что другое. Это был тот самый рай, о котором я мечтал. Я жил на пляже, передо мной расстилался океан, и было невероятное ощущение благодати, блаженства и покоя.

Как сейчас помню: в первый же вечер я пошел один по песку, и он мне показался невероятно нежным, нежнее любого персидского ковра. Океан – я думал, он будет прохладный, а он оказался таким теплым, ласковым, и пенистые волны так легко-легко ласкали ножки… На километровом пляже я был один. Светила полная луна, и от легкого-легкого бриза покачивались верхушки кокосовых пальм. Я понял, что это – тот самый рай, который я когда-то видел в своих мечтах. И невероятное ощущение покоя снизошло на меня: такого глубинного-глубинного покоя, как будто все разом сошлось: и Отец Небесный, и Мать Вселенская, – все меня сразу приняли, приласкали, и ничего больше не страшно, и ничего больше не важно. Все совершилось, все сбылось, я – в раю.

Это был первый день в Гоа, а всего их было 45. Я каждый день куда-то ездил. Тот таксист, который меня привез из аэропорта, Манодж, он сыграл большую роль в моей жизни, стал моим первым индийским другом. У него есть талант развлекать людей, и обаять он может любого. Так вот, он меня очень быстро обаял, дал понять, что я – самый великий человек, какого он встречал, он признавался мне в любви (смеется), дарил мне цветы (но не в каком-то гомосексуальном смысле, а чисто по-человечески, кто-то его так научил проявлять любовь, и он хорошо знал, что клиенты за это платят). Это единственный мужчина в моей жизни, который дарил мне цветы! Он дарил такие цветы, от аромата которых можно было сразу же улететь в рай. Нигде больше не встречал я такого аромата! Такие цветы существуют, по-моему, только в Гоа, и надо знать, когда и где их приобрести. Манодж знает! Один запах этого цветка – это больше, чем признание в любви.

Конечно, я хорошо ему платил, и он от этого любил меня еще больше, но он и отрабатывал: показывал мне Гоа, каждый день находил что-то новое. То в одно место меня отвезет, то в другое, то эту экскурсию устроит, то ту… Он возил меня даже в храмы, куда иностранцев не возят, на какие-то тайные ночные богослужения. Он открывал для меня то Гоа и ту Индию, которую туристы обычно не видят.

Манодж подарил мне так много, что это не измерить никакими деньгами. Этот человек относился ко мне так, как до этого в России за всю мою жизнь ко мне не относился никто: ни мама, ни папа, ни одна из женщин, любивших меня… Он каждый день вился вокруг меня и думал, как бы еще меня порадовать, чем бы еще меня удивить, что бы такого мне подарить. Он так старался каждый день сделать меня счастливым… И в тот момент я не думал о том, за деньги это, не за деньги… А этому индийскому парню мне было даже приятно платить: я же видел, что он нищий, а так его материальное положение становилось получше. Было приятно, что он дарит мне, а я дарю ему, происходит взаимный обмен позитивной энергией и добрыми делами.

Я был настолько влюблен в жизнь, в Гоа, в этого человека, который показал мне, сколь прекрасны могут быть отношения между людьми, что не думал о деньгах. 45 дней я был счастлив постоянно. Я даже не представлял себе, что человек в этой жизни, на этой планете может испытывать такое количество тотального счастья! Так что улетал я из Гоа в полном ощущении того, что жизнь удалась. Ради того, чтобы здесь побывать, стоило родиться на Свет Божий!

В ту пору я, конечно, уже искал себе новую спутницу жизни, но, видимо, был еще не готов к такой встрече. У меня и в России было тогда много романов, но ничего определенного из них не вышло. В Гоа у меня тоже были мимолетные романы, но тоже ничего определенного не вышло, так что я продолжал оставаться один, в самом цвете лет, и так вернулся в Москву – на крыльях тотальной, сплошной влюбленности.

В России реальность была куда более серой. Я вернулся 6 марта 2008 года. В Москве меня ждал семинар по йоге. Это было йогическое дыхание, пранаяма, которую вел индийский мастер Судам Ратхор, самый лучший индиец из всех, кого я встретил на своем пути, человек невероятно светлый, одухотворенный, само воплощение йоги. Семинар длился 18 дней, и это мне дало очень многое: вплоть до сегодняшнего дня я продолжаю практиковать пранаяму, по возможности, каждое утро. Это гораздо важнее, чем любые йогические асаны, ведь именно дыхание является основой основ всего: как душевного здоровья, так и физического.

Продолжение семинара предполагалось в Гималаях. Только я вернулся из Индии в Россию – и тут же принял решение снова лететь в Индию, но уже не в Гоа, а в Ришикеш, где Судам Ратхор проводил новый курс пранаям в ашраме, то есть, по-нашему, в монастыре под названием Йога Никитан. Это один из лучших ашрамов в Индии, где преподают йогу лучшие мастера и куда прилетают группы со всего мира, так что попасть туда не так-то просто, там все забронировано за год, за два вперед. И вот я оказался одним из немногих счастливчиков, обучавшихся йоге в этом ашраме.

После десятидневного курса у нас было паломничество в одно из самых священных мест Индии. Это местечко называется Ганготри, а оттуда еще 20 километров – пеший трек к леднику Гомук. Из этого ледника берет свое начало священная река Ганга[22]. Считается, что она стекает по темечку Шивы, вытекает из этой горы и в этом месте начинается жизнь на Земле. Это трудное паломничество, добираются туда очень немногие. 10 часов мы ехали из Ришикеша: сначала на автобусе до поселка Ганготри, далее у нас три дня была акклиматизация в этом поселке, а потом пешее восхождение с высоты 3100 метров до высоты 4 километра, которое длилось около суток. Идти приходилось по узенькой-узенькой горной тропке, дальше – обрыв, а внизу – маленькой такой, как кажется, веревочкой вьется Ганга. Любое неверное движение (а тем более с рюкзаком за спиной) однозначно ведет к смерти. Но, тем не менее, все 30 человек нашей группы дошли, и, как сейчас помню, это было 5 мая 2008 года: я пришел на ледник Гомук, к истоку Ганги.

У индийцев считается, что тот, кто совершил трехкратное омовение в истоке Ганги, смывает всю карму прошлых жизней, смывает все грехи и обретает новую жизнь, то есть рождается заново. Я не мог не запомнить эту дату: в то утро я окунулся в исток Ганги и с тех пор отмечаю этот день как мой новый день рождения.

Вся группа улетала в Москву, а я летел в Гоа, где меня ждал Манодж, тот самый таксист – он подыскал для меня бизнес. Я попросил его об этом, улетая, и он нашел гестхаус в Ашвеме, который я мог арендовать на следующий сезон и заняться туристическим бизнесом. Мы с Маноджем приехали в семью к индийцам, где папа не говорил по-английски, говорил только его сын, а сын был явно авантюрист, это было видно по глазам, но я не понимал, чему он так радуется, ведь цена за дом составляла всего 6 тысяч долларов! За эти деньги я мог на весь сезон арендовать гестхаус, в котором было семь комнат! Как потом выяснилось, я платил больше, чем он мог получить с кого-либо еще.

В общем, все остались довольны: я был безумно рад, что становлюсь владельцем бизнеса, а он был безумно рад, что сдал свой, как ему казалось, неликвид какому-то новенькому русскому. На самом деле и он, и я выиграли от этой сделки.

После этого я вернулся в Россию, вовремя, до всех обвалов и кризисов, снял все свои деньги и продал все акции. Стоял вопрос: что делать дальше. У меня оставалась комната в коммуналке в центре Москвы. Можно было ее продать, сложить эти деньги с теми, что я получил за акции, и купить двухкомнатную квартиру где-нибудь на окраине. Но меня эта идея нисколько не прельщала, я понимал, что Москва стала для меня бесконечно чужим и некомфортным городом, где находиться я больше не хочу.

Я понял, что хочу дом где-то в чистом красивом месте. После месяца поисков я неожиданно нашел такое место за Дмитровом, около канала Москвы-реки, – тихий дачный поселок, где не было никакой крутизны, никаких гигантских коттеджей, только старые советские дачи. Но вокруг была такая природа, что я понял: это мое! Именно там сердце мое возликовало, и я прямо на асфальте написал мелом: «Господи, я хочу дом в этом районе! Пошли мне его, пожалуйста!»

Через несколько дней совершенно неожиданно выяснилось, что знакомый моих знакомых продает дом в этом районе. Правда, дом был недостроенный, но основательный, с участком, и мне как раз хватало денег, чтобы этот дом купить, а потом, в будущем, достроить. Я купил этот дом, и это были последние мои вложения в России, дальше у меня уже не оставалось никаких денег, и надо было улетать в новую реальность, где я рассчитывал очень скоро поставить на ноги бизнес, жить припеваючи в теплом гоанском раю и приезжать в Россию летом. Но тогда я еще не представлял себе, сколько трудностей ждет меня в будущем, насколько все окажется порой жестко и сложно. Если бы я знал все это наперед, – не знаю, не знаю, решился бы я или нет…

Я прилетел в Гоа 2 октября 2008 года, за несколько дней до того, как грянул мировой финансовый кризис. В кармане у меня оставалось к тому моменту 200 долларов. Я был почему-то абсолютно уверен, что сейчас же, прямо сразу ко мне поедут клиенты и в карман потекут новые деньги. А оказалось, что я плохо представлял себе гоанскую реальность и даже не знал, что сезон-то начинается только в ноябре. У меня не было ни одного клиента, и через неделю закончились деньги.

После первой поездки в Гоа у меня вновь открылось то, что, казалось, уснуло навсегда. Я с детства любил писать: рассказы, повести, но долгие годы работы в журналистике убили всякое желание это делать. И вот именно после Гоа у меня появилось столько вдохновения и столько интересного материала, что впервые за долгие годы я сел за стол и стал писать не для кого-то, а для собственного удовольствия. Я написал десяток новелл, рассказиков, этюдов о своих гоанских впечатлениях – и понял, что вот из них-то и родится мой сайт о Гоа, который в конечном итоге станет моим кормильцем. Так и получилось… Я отправил все это другу, который занимался созданием сайтов, он мои тексты разместил на сайте, там же я повесил фотографии своего гестхауса, и с этого началась история сайта «Махараджа Хаус», который сейчас просматривают в среднем 600–700 человек в день.

Но тогда ситуация была совершенно дикой: клиентов нет, денег нет, жить совершенно не на что. Тут еще важно вспомнить, что, когда я приезжал в Гоа – в мае, после семинара по йоге, – я привез с собой деньги. К тому времени я уже продал акции, купил дачу, но деньги еще оставались. Часть их я инвестировал в гестхаус, и примерно такую же сумму, 6 тысяч долларов, я согласился дать в долг Маноджу, потому что он уж очень об этом умолял. Он мне рассказал все свои истории: как он работал с десятилетнего возраста на самых тяжелых работах – механиком по сборке байков за 100 рупий в месяц, уборщиком в гостиницах за такую же сумму, и так далее и так далее. В общем, тронул этот парень мое сердце, и я понял, что хочу ему помочь. Где-то в глубине души я отдавал себе отчет, что он может и не вернуть деньги. Но, соизмеряя риски, я думал, что, даже если он их не отдаст, – ну, взамен поможет ассимилироваться в Гоа, с его помощью я здесь встану на ноги. И это будет адекватная плата: в принципе, я готов на это пойти. Я видел массу индийцев, но никто из них не был таким обаятельным, как Манодж. «Ну что ж, – думал я, – если этот парень так мне нравится, то кому же и помочь, как не ему?»

В общем, я решился и дал ему 6 тысяч долларов: фактически все, что у меня было. Но уже в октябре кое-что из этого вернулось, потому что, когда мне было не на что кушать, именно Манодж дал 4 тысячи рупий, то есть около 100 долларов. А потом я разослал письма всем родственникам и знакомым, всем, кого только знал в России, с просьбой прислать кредит. Мне было не до любезностей, не до манер, речь шла о физическом выживании. Я с таким сталкивался впервые в жизни, но это оказался тоже интересный опыт. К моему удивлению, никто мне ничего не прислал. Тогда в России как раз грянул кризис, у многих стало трудно с деньгами.

И вдруг совершенно неожиданно отозвалась женщина из Крыма, Алла, владелица дельфинария в Коктебеле. Мы с ней пару раз встречались в компании и в общей сложности минут десять проговорили. И вдруг неожиданно эта женщина прислала мне целую тысячу долларов просто под честное слово! (Вы представляете, какой круг я охватывал, если даже о ней вспомнил…) Вот такие чудеса случаются в жизни…

А с Маноджем вышла история, которая и должна была произойти с парнем из деревни, из бедной семьи, имеющим один класс образования, не умеющим ни читать, ни писать, который, конечно, очень хочет быть хорошим парнем, но при этом, как и у многих, у него есть свои черти внутри. С нашего первого совместного сезона мне было понятно, что Манодж благодаря мне очень хорошо развивается. Конечно же, всех клиентов, которые приезжали ко мне, я отдавал ему. Он их и встречал, и катал, и возил на экскурсии. В общем, бизнес его стал расти. Из нищего, задрипанного деревенского паренька он стал превращаться в зажиточного селянина. Животик у него постепенно округлился… На машине своей он гордо написал тогда «Махараджа». Три года шли у нас дружба и сотрудничество. Но потом я стал все чаще и чаще обнаруживать, что работает он не на мою команду, а на свою собственную. Я узнавал, что очень многих клиентов, приезжающих ко мне, он селит в какие-то уже другие дома или какую-то экскурсию проводит сам по себе, то есть что он попросту переманивает у меня клиентов, улыбаясь мне при этом.

Это было уже некрасиво. Тогда я сказал: давай так – ты уже занимайся своим бизнесом, а я – своим. Я тебе помог, ты мне помог, ну а деньги давай тогда начинай отдавать, потому что, я смотрю, у тебя уже и телевизор плазменный дома появился, и приоделся ты хорошо, и ремонт в доме сделал… На это он ответил, что денег мне отдавать не будет, потому что моя ему помощь эквивалентна той помощи, что он оказал мне, а стало быть, мы в расчете. Ну, тут уже какая-то низость из него полезла: он стал вспоминать некие несуществующие сделки, в которых я никогда не участвовал и за которые я ему почему-то должен что-то заплатить, и прочую околесицу. При этом мою помощь, которая выражалась в бесперебойной поставке клиентов в течение трех лет, – он вообще не учел. И даже того, что он из обычного таксиста превратился в менеджера, который раздает работу другим, тоже не учел.

Все могло бы сойти на нет, если бы не конкуренция, ведь мы работали на одной и той же территории. Я готов был простить ему долг, забыть про деньги, но наши интересы постоянно сталкивались в маленьком поселке, так что между нами вспыхнула настоящая война. Он подключил какого-то своего дальнего родственника, эквивалент местного генерала КГБ, с намерением сгноить меня тут в тюрьмах. Но я к тому времени уже женился, а моя жена Арчена – настоящий боец, она задействовала уже свои связи и каким-то образом отыскала для нас своих покровителей. Так что у него был эквивалент местного генерала КГБ, а у нас был эквивалент местного генерала МВД: кто кого перебодает. Наша поддержка оказалась более существенной, ничего у Маноджа не вышло. Меня вызвали к следователю, я ему объяснил ситуацию, он все понял, сказал, что такие дела у них здесь сплошь и рядом: индийцы «разводят» иностранцев, мол, дорогой мой, я тебя так люблю, я для тебя все сделаю, и вся моя семья будет на тебя молиться, – ну, слово в слово то, что мне говорил когда-то Манодж. Он ставил фотографию моего сына от первого брака на место Бога и молился на нее. Но все это обожание длится ровно до того момента, пока они не получат то, чего хотят. И я отделался на самом деле очень легко: есть случаи, когда иностранцы им строят дома под честное слово (ведь иностранец не может владеть собственностью в Индии), а потом в результате все теряют.

И все-таки я за многое благодарен Маноджу. Если разобраться, то инвестиция в этого простого индийского парня составила для меня 6 тысяч долларов. А что я получил? Во-первых, Манодж избавил меня от сделки с очень и очень сомнительными русскими, которые в первый мой сезон всячески пытались меня убедить инвестировать в их бизнес 15 тысяч долларов. Я был близок к этому, и именно Манодж сыграл решающую роль, отговорив меня от этой затеи, хотя ему участники той сделки обещали бакшиш в карман, если он сыграет на их стороне. Спасибо, Манодж!

Во-вторых, он подыскал для меня не какой-то гестхаус, где меня «обули» и где я все потерял, а нормальный, хороший вариант. Я уже в десятки раз больше заработал, чем инвестировал тогда в Маноджа. Спасибо, Манодж!

В-третьих, он два года бесплатно давал мне свой байк, который он тоже, конечно, купил на те деньги, что я ему дал, но, так или иначе, он не обязан был мне его давать, это была его добрая воля, и тем самым он сэкономил мне два года арендной платы за байк, а это существенная сумма. Спасибо, Манодж!

В-четвертых, тот дом, где я сейчас живу, нашел для меня именно Манодж. В первый сезон мы арендовали его за такие смешные деньги, что если бы мы снимали другой дом, то за четыре года заплатили бы примерно на 4 тысячи долларов больше. И за эту экономию я тоже могу сказать: спасибо, Манодж!

Так что мы квиты.

Но вернемся в 2008 год. Когда мне прислали тысячу долларов, я сразу же снова почувствовал себя богатым и защищенным от любых напастей. Клиентов все равно не было, и я решил проложить маршруты для будущих экскурсий. Я знал, что из Гоа люди в основном ездят в Хампи, в Гокарну, на Ом-Бич. А Манодж был как раз тогда на новенькой машинке, которую купил на мой кредит, и мы решили прокатиться в ту сторону, посмотреть все своими глазами, завести знакомства.

Хампи – это уникальное место, нигде и никогда я не видел ничего подобного. Эти горы из гигантских камней, каких-то нереальных, как с другой планеты, эти храмы общей площадью в 50 квадратных километров, и как люди смогли построить такое в древности – это просто не укладывается в голове!

Из Хампи мы поехали в Гокарну, а там самое известное место – Ом-Бич, место самого могущественного индийского бога, Шивы. Приехали мы на Ом-Бич как раз к моему 36-летию: на следующий день у меня был день рождения. Встречал я его один, в компании только Маноджа, индийского таксиста, вольный, как ветер… Как сейчас помню этот день. Я нанял рыбацкую лодку, и мы плавали по окрестностям, смотрели райские пляжи, я нырял в океан, индийцы были очень напуганы: они не умеют плавать, им казалось, что я утону. А вокруг еще плескались дельфины, индийцы говорили, что они меня непременно сожрут, а меня это все ужасно забавляло.

Меня еще вот что потрясло: помню, я шел вечером по Ом-Бич, на мне была рубашка со знаком «ОМ», но я не понимал, что же мне так напоминает окружающий пейзаж. Над холмами висела полная луна, а пляж – он такой изогнутой формы, как бы луком. И вдруг у меня глаза опустились вниз, и я увидел этот знак у себя на рубашке. И я понял, почему это «ОМ»! Видимо, первый художник, который рисовал этот знак, был примерно в тот же день лунного цикла на этом пляже и увидел картину, которую видел я.

И вот на следующее утро, покидая это место, я вышел на пляж. Я был совершенно один, никого вокруг… 17 октября 2008 года. В то время это был абсолютно пустынный пляж: ни одного туриста, ни одного местного. Я уже знал тогда, что это место силы, и написал прямо на пляже большими буквами свое самое заветное желание: «Боже, пошли мне, пожалуйста, прекрасную девушку для счастливой любви!!!»

Потом был месяц в Гоа, когда вроде бы ничего особенного не происходило: клиенты по-прежнему не ехали, деньги у меня заканчивались, и, в общем, становилось мне совсем невесело. Перспективы были самые туманные. Но вот – как сейчас помню, это было 9 ноября – у меня было уже абсолютно пусто в карманах, и вдруг наконец приехали первые мои туристы из России, и на меня свалились первые 100 долларов. Это был грандиозный успех! Я их, конечно, растягивал, как мог, но уже где-то к 15 ноября у меня в кармане оставалась лишь тысяча рупий, то есть около 25 долларов. С этими деньгами я поехал на Найт-Маркет[23] в день его открытия. Это такой Вавилон, где все друг друга встречают, куда все приходят себя показать, других посмотреть, это место тусовки, общения – самое, может быть, культовое место в Гоа.

Прошел ровно один лунный цикл с моего дня рождения, снова было полнолуние. Я праздно, без всякой цели шатался по Маркету и забрел на второй ярус, где звучала танцевальная музыка: хорошая, динамичная, красивая. Потанцевать я всегда любил, поэтому сразу же влился в ряды танцующих. Естественно, я смотрел на женщин. Я увидел сначала какуюто красивую азиатку, потом красивую русскую девушку, и все думал: с кем бы мне познакомиться? И вдруг – такая вспышка – раз! – я увидел какие-то совершенно бездонные глаза невероятной красоты, в которых мне открылась как будто сразу вся Вселенная. Неземной красоты девушка – я не понимал, какой она национальности, – танцевала, причем танцевала очень красиво.

Девушка сказочной красоты танцует на фоне полной луны в раю… Я как завороженный смотрел на нее. Сначала я подумал, что она, наверное, бразильянка: мулатка с темными глазами, с длинными вьющимися волосами. Я влюбился, конечно же, сразу, с первого взгляда, и уже с постоянной улыбкой на лице стал, не отрывая от нее глаз, танцевать. Она мне в ответ не улыбалась, но ей явно было приятно мое внимание, она как бы принимала мое обожание и продолжала танцевать.

Где-то через час я решился спросить, наконец, как ее зовут. Тут надо сказать, что познания мои в английском были в то время чудовищны: в школе, в девятом классе у меня за полугодие была двойка, – в общем, я отчаянно игнорировал язык, но что-то в памяти осталось, какие-то слова всплыли. Выяснилось, что она индианка, родом из крупного промышленного города Бангалор, и зовут ее Арчена. Она спросила, как меня зовут, и я ответил: Махараджа. Она удивилась.

С этим именем – отдельная история, она тянется из моей первой поездки в Индию. Когда я оказался в Гоа, владелец моего гестхауса по имени Джиту задал мне вопрос: а какова твоя профессия в России? Я подумал и сказал, прикола ради: «Король». Он, конечно, меня не понял, но заметил: «У нас в Индии это называется “махараджа”». Манодж смекнул первым, он сказал: «О, махараджа! Значит, ты – махараджа? Точно, ты же и есть махараджа! Как же я раньше-то не догадался?» И Манодж стал меня звать «Махараджа». А с его легкой руки меня так стали называть все сотрудники этого гестхауса, все уборщики, все официанты, а потом – абсолютно все знакомые индийцы, и это настолько прижилось, что теперь все жители Ашвема (да и всего Северного Гоа) знают меня исключительно под этим именем. Никто из них даже не подозревает, что меня зовут Александр. В результате это стало именем моего сайта: «Махараджа Хаус». А ведь как корабль назовешь, так он и поплывет. Так что это имя – Король – трансформировалось в Индии в «Махараджа», далее – в сайт «Махараджа Хаус», а далее – в успех, который преследует меня с тех пор. Это действительно важно, как ты назовешь корабль, и главное – как ты в это поверишь сам! (Смеется).

У меня были только что напечатанные, свежие визитки, и я дал девушке одну, на ней было написано: «Лучший релакс и йога в Гоа». Тогда я абсолютно ничего не знал об Арчене, я видел только ее глаза, и этого мне было достаточно. Она для меня была богиня, и я уже только о том и мечтал, чтобы эта девушка стала моей. Тогда я не знал, что ее в ту пору интересовали больше всего как раз пати и танцы. А мой гестхаус на визитке выглядел очень хорошо, и она решила, что я очень богатый и поскольку я такой веселый, то, видимо, очень люблю проводить пати.

Где-то полтора часа мы порхали, а потом русский диджей вырубил музыку, я сказал ему спасибо, после чего он неожиданно обнял Арчену и сказал: «А чего это ты, собственно, клеишься к моей девушке?» Арчена обняла его, они поцеловались, а у меня был полный шок: такого поворота событий я, конечно, никак не ожидал. Но у меня никогда не было желания разбивать чьи-то союзы, поэтому я просто сказал, что у него очень красивая девушка, пожелал им счастья, развернулся и ушел. Вернулся в свой Ашвем, встречался с знакомыми, плакался им о своей тяжкой доле: встретил я невероятно красивую девушку, влюбился в нее, и вдруг, оказывается, она несвободна…

Грусть-тоска не желала уходить, дня три я места себе не находил, блуждал по пляжам, и ничто уже меня не радовало… И вдруг раздается звонок. 10 часов утра, я спросонья не могу понять, кто это… Она говорит: Арчена. Я в шоке вскакиваю: как – Арчена? Что ты, где ты? Она говорит: «Я сейчас в Арамболе, если хочешь, можем встретиться». Я: «Конечно, хочу! Где, как я тебя найду?» – «Я в местечке, которое называется “German Bakery”, – приезжай. Когда ты будешь?» А я еще очень плохо понимаю, что она говорит, – ну, так, догадываюсь больше, отвечаю: «Скоро-скоро буду, совсем скоро». Вскакиваю – уже, конечно, не побриться, ничего, кое-как умылся, что-то на себя натянул, на байк – и несусь туда.

Опыт вождения байка у меня был совсем небольшой, а мчался я очень быстро. По дороге в Арамболь есть один резкий поворот, и как только я вынесся из-за этого поворота, то увидел, что половина дорожного полотна огорожена и занята строительными работами, а навстречу с той стороны летит грузовик. Но притормаживать мне было некогда, и я решил, что успею проскочить. Я чуть-чуть не рассчитал, буквально перед самым грузовиком резко вывернул влево, и последний дорожный отбойник все-таки «поцеловал» мопедом. Я каким-то чудом не разбился, но мопед был сильно покорежен, переднее колесо полностью свернуто. Рабочие, конечно, сразу перестали работать, стали глазеть на этого сумасшедшего, а меня в этот момент заботило только одно: ведь она же может не дождаться и уйти! Поэтому я стал выворачивать руль этого покореженного байка, завел его и снова поехал, но для этого надо было удерживать руль в выгнутом положении. Конечно, это была архисложная задача, руки уже буквально через 100 метров начинали дрожать.

Каким-то образом я все-таки доехал до Арамболя, бросил, наконец, покореженный байк и побежал на пляж, где находилась «German Bakery». Прибегаю… а ее там нет! И позвонить некуда: у нее тогда вообще не было мобильного, она мне звонила с чьего-то номера. И вот я хожу, думаю: такая ветреная, молодая, красивая, – ну конечно, не дождалась, ушла – что поделаешь… И вдруг – снова с чьего-то номера – звонок: «Ну, ты где? Я тут, в “German Bakery”, тебя жду!» Я говорю: «Да нет, это я в “German Bakery” тебя жду!» Оказалось, что в Арамболе – две «German Bakery», одна – просто кофе и пирожки, а другая – полноценный ресторан, и вот она меня ждет в этом кофе с пирожками, а я ее – в ресторане.

Она лучше, чем я, знала Арамболь, поэтому первой догадалась об ошибке и в результате пришла. Сердце у меня бешено колотилось. Мы сели за столик и начали общаться. Это оказалось очень сложно: я уже говорил, какие у меня были познания в английском, а она закончила английский колледж, и вообще, это ее родной язык. Я видел, что для Арчены была мука понимать, что я пытаюсь ей сказать, а для меня была мука понимать ее, но я очень старался. Как обаять девушку, если ты не обладаешь главным оружием – словом? Конечно, волновался я сильно, но подошел еще француз, Филипп, который постоянно тусуется в Гоа. Он очень экстравагантный, но слишком много курит, поэтому он был несерьезный конкурент: я бы сказал, доходяга. Он прекрасно говорил по-английски, поэтому завладел вниманием Арчены. Я не знал, как от него избавиться, думал: зачем ты пришел? А потом я понял, зачем: он пришел, чтобы разрядить обстановку. Так что Филиппу – тоже спасибо. В результате наше общение пошло лучше, Филипп ушел, а я только потом обнаружил, что мы общаемся уже целых восемь часов. О чем мы могли говорить восемь часов, притом что у меня словарный запас был не больше 50 слов?

А вечером мы пошли гулять по пляжу и пришли в то самое место, которое в Арамболе называется Сансет-Пойнт[24]. Там встречаются люди, играют на барабанах, торгуют всякими поделками, стоят на головах, кто во что горазд. И именно в этот вечер там кришнаиты пели мантру «Хари Кришна». А Арчена примерно за год до этого очень сильно полюбила бога Кришну, много практиковала эту мантру. Вообще, оказалось, что мы настолько одинаково понимаем Бога и все религии, что у нас просто нет никаких различий: ни культурных, ни религиозных. Для нас все религии – это «опиум для народа» и больше ничего, для нас понятие «Бог» означает любовь, и живет он ни в каких не в храмах, а в сердце каждого человека. Это было так просто и ясно, и мы так хорошо друг друга поняли… Мы пели мантру «Хари Кришна», при этом я был православный, а Арчена – хинду, из очень древней семьи браминов.

Мы воспевали не какого-то конкретного религиозного истукана, мы славили Бога, славили любовь, славили жизнь, поэтому слова лились очень просто, от сердца. Мантра «Хари Кришна», как ни одна другая молитва на Земле, раскрывает сердце для любви. Мы стали петь, петь, петь, петь, и в этом пении мне очень захотелось взять ее ручку в свою руку. Я не мог себе отказать в этом удовольствии, и мы стали, держась за руки, петь вместе «Хари Кришна». Эта мантра на нас подействовала совершенно волшебно. Солнце как раз село, все стали потихонечку расходиться, и мы тоже ушли, но только ее руку я уже ни в коем случае не желал отпускать. Я чувствовал, что безумно влюблен, и меня прорвало, я не мог сдержаться, у меня был такой мощный наплыв чувств, что я сразу принял решение. В какой-то момент я остановил Арчену и уж не знаю, какие слова нашел, но смысл я до нее донес, а смысл был такой: я никогда не знал тебя прежде и ничего не знаю о тебе в прошлом, но я чувствую сердцем, что ты всегда была, есть и будешь моей. Мы всегда были вместе в прошлых жизнях, где-то во Вселенной, в космосе я всегда видел твои глаза, твое лицо, и мы всегда будем вместе, мы созданы для любви друг к другу. Я приглашаю тебя в свою жизнь всерьез, навсегда, я хочу, чтобы ты была моей.

Конечно, она была в шоке, и я это понимал. Поэтому я не стал на нее давить, сказал: «Не надо ничего отвечать, сейчас я просто провожу тебя домой, ты подумаешь, а потом мы поговорим».

Я вызвал того же самого таксиста Маноджа, он незамедлительно приехал и отвез ее домой, в Сиолим, к ее бойфренду. Я пожелал ей спокойной ночи, всего хорошего. Она ничего мне не обещала, и даже было неизвестно, позвонит ли она мне вообще после этого или нет. Ни на следующий день, ни через день звонков не было, и я понял, что она, скорей всего, больше не позвонит. Наверное, я опять наломал дров, испугал несчастную девушку, все разрушил… В общем, я пришел в еще большее отчаяние, понял, что держал в руках свое счастье – и потерял его.

Три дня была полная тишина. Мои первые постояльцы стали задаваться вопросом, что случилось с их счастливым Махараджей, почему он стал таким грустным. И вдруг через три дня она позвонила! И мы снова встретились, уже в Ашвеме, на пляже, и снова целый день гуляли, разговаривали. Я уже был немножко смелее и спокойнее, уже чувствовал, что не отторгнут, – значит, что-то ее внутри зацепило. Целый день мы опять провели вместе, и мне пора было отправлять ее домой, но к этому моменту я уже воспринимал ее как свою женщину. Я сказал: сегодня я тебя еще провожу, а дальше тебе надо все-таки решать, потому что, понимаешь, мне больно отправлять тебя к другому мужчине. Если ты будешь со мной, то я сделаю все, от меня зависящее, чтобы вся твоя жизнь была счастливой, и я буду с тобой вечно. Если же ты решишь быть с ним, то будь с ним. Но, пожалуйста, прими решение. И на два дня она опять пропала, и опять я сходил с ума.

А потом раздался звонок, но звонила не она, а ее молодой человек. Он тоже был русский, его тоже звали Саша, он тоже был бизнесменом в Гоа, только на пять лет раньше меня приехал сюда и, более того, он тоже был писателем, к тому времени уже достаточно известным в России. Он был успешен, знаменит и ездил на роскошной «тойоте», мечте всех индийцев. А у меня было тогда 500 рупий в кармане, вместо дома я имел маленькую комнатку в гестхаусе, в который стены не доходили до потолка, так что я слышал, что говорили индийцы в соседней комнате… И то, что я мог ей предложить, никак не было сопоставимо с тем, что она имела со своим молодым человеком. И вот звонит мне этот Саша и задает странный вопрос: «Ну, и что мы будем с ней делать?» Я подумал и отвечаю: «Вообще-то это ей решать. Пусть выбирает». Он сказал, что перезвонит позже. Через полчаса снова раздался звонок. Это была уже Арчена, она сказала: «Я тебя жду». Я спрашиваю: «Ты поедешь ко мне?» Она говорит: «Да». – «С вещами?» – «Да». И я поехал в Сиолим забирать ее с вещами. Ждал там около получаса вместе с Маноджем, ведь это был единственный таксист, который возил меня в то время бесплатно, в кредит. Через полчаса вышла она с маленьким-маленьким рюкзачком – это было все ее имущество.

Такой она пришла в мою жизнь. С тех пор прошло пять лет и четыре месяца, и все это время мы не расстаемся. Через полгода после всех этих событий мы поженились в Гималаях, в Манали, в священнейших местах, куда индийцы обычно приезжают провести медовый месяц, но мы этого не знали, мы совсем по другим причинам оказались в своем Манальском раю, и там я ей сделал предложение.

Сейчас мы живем в Гоа, в Мандреме. История с моим бизнесом имела продолжение. Я понял, что на маленьком гесте особо не заработаешь. В первый сезон я заработал только то, что и вложил, эти деньги мы полностью проели, и дальше нас ждали жесточайшие испытания.

Первый сезон, когда я находился в Гоа как турист, это был сплошной рай. А вот когда я приехал на первый сезон бизнеса, я столкнулся с тем, что здесь выскакивают многие глубоко лежащие проблемы и карма (то есть судьба) здесь действительно раскручивается с огромной скоростью. То, что ты должен был отработать, то, что ты должен был получить, ты тут и получаешь по полной программе.

Я, например, в свой первый сезон в Гоа столкнулся с болезнями, о которых никогда раньше не слышал. В феврале, в марте у некоторых гоанцев появляется краснота в глазах. Я тогда ничего не знал об этой болезни. А она вообще непонятно, каким образом передается. Индийцы говорят, что ее можно получить, просто глядя в глаза. Ею заболел все тот же Манодж, потом заразил нас: сначала Арчену, но у нее это прошло в легкой форме. А когда я подхватил болезнь уже от Арчены, то продолжал делать все, чего делать, оказывается, было нельзя: купался, загорал, делал физические упражнения, ходил на массаж. В результате за четыре дня инфекция настолько обострилась, что глаза у меня практически вытекали, а температура вдруг поднялась настолько сильно, что я вызвал водителя и попросил отвезти меня в госпиталь. В госпитале мне дали таблетки, а на обратном пути я почувствовал, что теряю сознание. Я приехал домой, поставил градусник. Оказалось, что температура у меня – 41,7.

В результате я проболел два месяца. Как выяснилось, это такая местная форма лихорадки. Полтора месяца у меня вытекали и периодически закрывались глаза, а потом, когда глаза уже прошли, две недели была потеря слуха наполовину. Я страшно похудел. Можно взглянуть на мои фотографии того времени: я на них как подросток. Я весил меньше, чем в 17 лет. Зато после всех этих болезней я был настолько очищенный, настолько легкий, что не случайно у меня на этих фотографиях вид как у юноши. Это была мощнейшая кармическая чистка.

И все время, что я болел, Арчена, молодая девчонка, так любившая танцы и вечеринки, сидела в четырех стенах, меняя компрессы у меня на лбу. Она-то меня и спасла.

Дальше нас тоже ждали испытания. Путешествия без денег оказались совсем не тем, о чем я мечтал. Первые два года в межсезонье мы много путешествовали в кредит. Однажды мне помог отец, в другой раз я сумел вернуть небольшой долг, в третий раз друг выслал мне какую-то сумму, – в общем, я все время перебивался на последние рупии, и жили мы очень-очень скромно.

После первого сезона в Гоа мы уехали в Непал. Я хорошо помню это время. У нас не было денег даже на булочку к вечернему чаю, и порой даже засыпалось тяжело, потому что урчал пустой живот. Арчена переносила это все… по-разному, скажем так. Она была, конечно, не очень довольна такой судьбой. Она меня любила, но нам пришлось пережить о-го-го какие войны. Все было гораздо сложнее, чем вначале. Ведь одно дело – романтическая прелюдия, а другое – реальные отношения двоих людей с очень сложными характерами, из двух разных миров. У Арчены – своя история, очень яркая, сложная, а также очень яркий и сложный характер. Она – лидер, боец, неуступчивый человек. Достаточно сказать, что она – Овен по гороскопу, знак Огня. Я-то – Весы, гораздо более компромиссный человек. А Арчена – человек бескомпромиссный, к тому же, как многие в Индии, очень ревнива. Я никогда раньше с этим не сталкивался. К тому же она с запросами исключительно махарани – это жена махараджи, то бишь королева. А то, что я ей мог предложить только комнату в бедном гестхаусе, а денег не хватало, – конечно, это совсем не то, о чем она мечтала, поэтому конфликты у нас были очень серьезные, и то, что мы не расстались, я могу объяснить только волей Всевышнего.

Мы через многое прошли, и если бы были какие-то возможности разбежаться, то мы разбежались бы. Но таких возможностей не было. Мы были как два котенка, которых завязали в мешок и выбросили вместе. Мы не могли разойтись никаким образом. Я был полностью завязан на нее, вплоть до своих документов, до возможности жить в Индии, а она была полностью завязана на меня, потому что не могла вернуться в семью, от которой была фактически отторгнута. Ее родители не приняли нашего брака. В Индии есть разные формы брака, есть и гражданская форма, то есть роспись, но большинство индийцев не имеют гражданской росписи, связывают свои судьбы путем обычной религиозной индуистской свадьбы. Такой свадьбы у нас, конечно, не было и быть не могло, так как она происходит только с благословения родителей. Но зато мы сумели добиться государственной регистрации нашего брака. Это было очень сложно, можно писать отдельную книгу о том, через какие круги ада индийской бюрократии мы прошли… Это и смех и грех – вся эта история… Где-то год мы оформляли только свидетельство о браке, а потом еще год – другие документы.

Конечно, революция любви идет на всех уровнях, в том числе она преображает и отношения с родственниками. То, что происходит сейчас с семьей Арчены, иначе, чем чудом, не назовешь. Изначально это было полное неприятие, вплоть до того, что одна родня предлагала убить ее, а другая родня предлагала скрутить ее и выдать замуж за какого-нибудь олуха, деревенского брамина. Все это на полном серьезе обсуждалось в семье, и, действительно, в Индии до сих пор существуют убийства не то что в таких случаях, а даже когда девушка по своему выбору выходит замуж за человека из другой касты. Вот недавно был случай: спустя много лет братья нашли и убили девушку, которая так поступила. А выйти замуж за иностранца – это вообще как за нелюдя, как за инопланетянина.

Но любовь творит потрясающие чудеса. Постепенно родительские сердца начали оттаивать. Арчена стала навещать родителей только в последние годы, а до этого посылала им фотографии, и они вдруг стали обнаруживать, что на всех снимках их дочка улыбается, она счастлива. Более того, она оказалась единственной в семье, кто путешествовал. В Индии же никто не путешествует, здесь все люди живут в своей культуре тысячелетиями. У Арчены родни – около двух тысяч человек. И из всей этой родни она стала единственной такой Жанной д’Арк, которая вырвалась из своего круга и первой оказалась в Гималаях, первой – на Бали, первой – в Москве, первой – в Сибири.

Она стала для них символом, какой-то богиней, и теперь, когда она прилетает, чтобы встретиться с родителями, собирается вся родня, женщины – старейшины рода закрываются с ней в комнате и просят научить их уму-разуму, рассказать, как быть счастливой. Моя фотография теперь стоит у родителей Арчены на самом видном месте, они совершают пуджи и молятся за мое здравие, а Арчена считается самой успешной, самой счастливой женщиной в роду. Но мы с ее родителями до сих пор еще не виделись, хотя я и не сомневаюсь, что скоро это случится.

Мы живем в Мандреме, я занимаюсь бизнесом по аренде домов в пляжной зоне, в основном в поселке Ашвем, то есть в том месте, с которого началась моя любовь к Гоа, в том месте, куда я вложил очень много своей любви и которое мне и отдавать стало очень много энергии, в том числе на материальном уровне. Я стал частью этой деревни, меня там знает каждый ребенок, каждая собака, каждая женщина, каждый мужчина. Все кричат: «Махараджа, привет, как дела?» То есть я для них уже свой, и они для меня свои. Наши отношения строятся исключительно на доверии, я ни с кем никогда не заключаю никаких контрактов, деньги наличными передаю им из рук в руки. Точно так же, на словах, они бронируют для меня дома, и никто никого не обманывает. Они знают, что со мной можно иметь дело, и я очень счастлив, что имею дело именно с этими людьми, потому что для меня они – жители рая. Никогда и ни с кем мне не было так приятно иметь дело, как с ними. Я очень благодарен Богу, что именно с такими людьми веду свои дела и зарабатываю деньги. И вообще, я очень счастлив.

Арчена (Махарани Борисова)

Жена Махараджи. Красавица. Победительница конкурсов «Мисс Бангалор и Мисс Южная Индия». 30 лет. Великолепный английский, прекрасные манеры. Очень вкусно готовит: в этом я имела случай убедиться, когда ужинала у Саши с Арченой дома.

Сначала я встретила Сашу не физически, а духовно. Когда мне было 14 лет, я жила в ортодоксальной индуистской семье. Папа был очень строг со мной. Я должна была следовать всем правилам, всем традициям, и это было трудно, так как мне всегда хотелось оставаться самой собой. От родственников я знала, что родители хотят отдать меня в жены одному из двоюродных братьев, когда я вырасту. Но я ненавидела индийских мужчин! Я знала своего отца: он был собственником. Мои дяди плохо обращались с женщинами – как с рабынями. Я видела все это с детства, и мне никогда не нравились индийские мужчины. Я мечтала о другом муже.

Я помню: мне 14 лет и я дома одна. Я закрыла глаза и послала запрос во Вселенную. И вдруг я увидела перед своим внутренним взором мужчину с голубыми глазами. У него было красивое лицо, красивые губы. И я попросила Вселенную послать мне в мужья белого человека. Я видела эти прекрасные глаза, и они проникли так глубоко в мое сердце… И с тех пор я мечтала об этом мужчине. Он всегда был в моем сердце, но я никому никогда об этом не говорила. Это желание вошло в меня очень глубоко.

Потом постепенно я забыла об этом видении, я жила своей жизнью, много путешествовала, множество разных вещей происходило со мной. И вот случилось так, что я приехала в Гоа и, перед тем как встретить Сашу, жила с бойфрендом, тоже русским, но не была с ним счастлива. Он – очень холодный человек, я не чувствовала его любви, а мне так нужна была любовь! Какой-то внутренний голос говорил мне, что это не мой человек, не то, о чем я мечтаю. Я искала свою любовь, своего человека.

И вот однажды я поехала на Найт-Маркет в Арпору. Было полнолуние, волшебное время. Я танцевала, мой бойфренд был рядом, и вдруг прямо напротив я увидела мужчину, который тоже танцевал. Я посмотрела на него и подумала: ух ты, какая чудесная улыбка! Я была просто очарована его улыбкой… Я смотрела на него и душой понимала: вот мой мужчина. Я поняла это буквально в самый первый момент.

В общем, это просто сказка! Я всегда хотела, чтобы моя жизнь была как сказка. Я знаю, что, когда мы визуализируем, когда представляем себе свою любовь такой, какой хотим ее видеть, это воплощается в жизнь: наша визуализация притягивает такую любовь. Мы можем притянуть к себе все, чего хотим.

– В вашей жизни с Сашей было много сложностей. Не было денег, существовали другие проблемы. Как вы все это переносили?

– Понимаете, я выросла в обеспеченной семье. У нас дома было все. Но я все это оставила, потому что меня интересовали другие вещи. Когда мы встретились с Сашей, через несколько дней я поняла, что у него нет денег, но в то время меня это не волновало. Я просто хотела быть с ним. Да, у нас были очень трудные времена, но мы их пережили…

– А что было самым трудным в вашей совместной жизни?

– Труднее всего мне было справиться с собой. Я очень сложный человек. Отец не разрешал мне дружить с мальчиками, так что я вообще не умела общаться с мужчинами, и у меня были с ними проблемы. В меня заложили определенную программу, и она работала, пока я не встретила Сашу. Он познакомил меня с психоанализом, открыл мне глаза на очень многое в связи с человеческими отношениями. И я перепрограммировала свое подсознание, изменила взгляды на то, что означает находиться в отношениях, что означает быть женщиной, быть рядом с мужчиной, расти рядом с ним.

Мой муж Саша – это мой учитель. У меня никогда раньше не было таких глубоких отношений с мужчиной. Вот разве что, наверное, отец, который в детстве растил меня с очень большой любовью. Второй такой человек – это мой муж. Много раз я плакала от счастья, потому что ни один мужчина в моей жизни так не заботился обо мне, как он, не давал мне столько любви, свободы и возможности быть самой собой. В Индии это очень трудная задача для женщины – быть свободной и быть самой собой. Особенно в Южной Индии.

– Арчена, вы счастливы?

– Я больше чем счастлива. Я благословенна! Я живу в гармонии с собой и с Вселенной. С Сашей я узнала очень многое о себе самой. Сейчас в наших отношениях царит очень глубокая гармония. Каждый день я благодарю Вселенную, моих родителей, моего мужа и всех, кто помог мне обрести это состояние. Ведь любовь значит так много! Она исцеляет тело и душу. Она поистине целительна…

Раньше я думала, что я совершенна, что у меня нет проблем. Но, работая над собой, я поняла, что проблем у меня очень много. Теперь я стараюсь обязательно посещать вместе с мужем курсы медитации, различные семинары. Мы занимаемся медитациями по Ошо. Мы прошли курс медитаций под названием «Мистическая роза». Это довольно сложный курс, он длится 21 день. Семь дней мы смеемся, потом семь дней плачем, а потом семь дней молчим. Да, это непросто. Но с каждым днем ты проникаешь в себя все глубже и глубже, открывая то, что раньше было сокрыто. В последний день медитации я вдруг ощутила в себе всех-всех живых существ мира. Там были и песок, и солнце, и океан, и звезды, и птицы, и звери, – все было внутри меня. В тот момент я как будто умерла, слившись с Вселенной. И в этом было столько беспричинной радости, счастья! И я поняла, что это свойственно нам от природы – быть в состоянии радости и счастья.

Когда я все это почувствовала, это было как космический оргазм. Вселенная и я были едины, и я чувствовала такую глубокую гармонию, что даже не смогла бы объяснить это словами. А на физическом уровне это было ощущение удовольствия, огромного счастья, освобождения. Когда я открыла глаза, я вдруг поняла, что все в этом мире рождается из любви. Без любви нет жизни. Деревья, например, тоже любят, только по-другому, чем мы. Деревья, птицы, животные – все рождается благодаря энергии любви. Я ощутила бесконечность Вселенной.

В тот момент мне показалось, что я умерла. Я даже испугалась. Ошо пишет, что иногда во время медитации люди испытывают такое ощущение смерти, но это не смерть тела, а смерть эго. Такой опыт изменяет нас. Это как цветок: сначала он маленький, это бутон, но солнце льет на него свой свет, и он расцветает, раскрывается. Вот так же и наша жизнь. Когда мы углубляемся в себя, работаем над собой, мы постепенно выходим на новый уровень, и наше сознание раскрывается навстречу прекрасному. Теперь, после всех этих трансформаций, я понимаю, что у жизни еще так много неразгаданных тайн, они открываются сами. И это просто чудо!

Моя мама, тетя и все родственники теперь смотрят на меня с восхищением. Они мечтают путешествовать, как я. Мама счастлива, что я путешествую по всему миру и всегда присылаю ей красивые фотографии. Я показываю мир своим родственникам, и им это очень нравится. Мои родители тоже изменились вместе со мной. Это чудо! Это – пример того, как работает медитация. Ведь медитировала я, работала над собой я, но мои родители тоже пережили трансформацию! Папа теперь разговаривает со мной обо всем на свете. Раньше такого не было.

– Вы с Сашей – все-таки люди разных культур…

– Да, это так. Но сейчас никаких трудностей нет. Я изменила свой ум, свои представления о жизни. Я многому научилась. Мой разум стал более открытым с тех пор, как я начала больше узнавать о человеческих отношениях. Ведь науке о человеческих отношениях нас нигде не учат: ни в школе, ни в колледже, так что до встречи с Сашей я не обладала такими знаниями. А теперь я так счастлива, что многое знаю об этом!

– Но раньше, очевидно, у вас были сложности в отношениях? Что было самым сложным?

– Он – из другой среды, с другим опытом. Он был более открытым человеком. Во мне было много ревности. И из-за этого я создавала ему много проблем. Дело в том, что мои родственницы: мама, тетя – учили меня: если ты любишь мужчину, ты должна его ревновать, это и есть любовь. Если ты не испытываешь ревности, значит, ты этого мужчину не любишь.

– О боже! Бедные индийские женщины… Бедные индийские мужчины…

– Да. Вот и у меня в голове это прочно сидело. Это была очень глубоко заложенная программа, от которой трудно избавиться. Это была болезнь, к сожалению, но я-то этого не знала. Я очень много работала над собой.

– Арчена, вы – просто потрясающая личность! Я восхищаюсь вами! Вы – очень необычная женщина, причем не только для Индии.

– Спасибо.

– Я знаю, что вы с Сашей бывали и в Москве. Каковы ваши впечатления?

– Когда я впервые приехала туда, мне даже дышать было трудно: этот город показался мне просто сказочным! Особенно меня поразили золотые купола церквей. Я такие вещи видела только в детстве, в кино. Мы пришли в центр города, на Красную площадь, и мне это место показалось очень красивым. Я просто никак не могла оттуда уйти. Люди, создавшие такую архитектуру, не могли сделать это без любви! Я чувствовала, что в этом месте заложено столько любви! Все красивое, что сделано людьми, делается с любовью. Я не могла двинуться с места, я просто стояла и смотрела, смотрела вокруг… И теперь, когда я туда прихожу, я снова смотрю, смотрю… Красная площадь притягивает меня как магнит, особенно храм Василия Блаженного: по-моему, это вообще самое красивое здание на планете.

А когда я впервые ступила на российскую землю, я почувствовала вдруг такую мощную энергию этих мест – прямо в аэропорту… Я еще не понимала, что это такое, просто чувствовала огромную мощь этой страны, просто невероятную. И я почему-то чувствовала себя так, как будто родилась в этой стране. Я даже расплакалась. Мне казалось, что я вернулась домой.

– Многие русские говорили, что нечто подобное испытывают в Индии: как будто они вернулись домой. И то же самое чувствую я. Мне тут кое-что не нравится, конечно: ну вот, например, во время фестиваля красок Холи меня всю перемазали, с ног до головы. Мои же добрые знакомые, жители Мандрема! Я их по-человечески просила: не надо, но они не слушали. И все равно Индия, Гоа – это мой дом. Я не могу объяснить почему.

– Вот это как раз и есть неразгаданные тайны жизни!

Ирина Гид

51 год. Выглядит на 35. Красивая, яркая. Длинные темные волосы, великолепная фигура. Мы познакомились в Мандреме. Я собиралась покупать у пляжных торговок шелковые платки, Ирина консультировала меня по их качеству. Она хорошо разбиралась в индийских товарах – раньше владела магазином этнической одежды. Ирина – одна из немногих героинь этой книги, кого «доктор Гоа» не вылечил.

Я много лет работала гидом. Мне часто туристы говорили: «Ирина, вы любите Индию, вы, наверное, долго мечтали сюда приехать?» Нет, никогда! Просто у меня отобрали бизнес, и я развелась с мужем. Телефон молчал год. Мне 40 лет. В жизни наступил момент, когда хочется спросить: за что?

Необходимо рассказать предысторию – что было со мной в Москве, за несколько лет до Индии. Еще там я прошла инициацию у одного индийского святого. Дело было вот как.

В 1993 году я окончила художественный институт. Те пресловутые годы, когда нет еды, нет зарплаты, нет того-сего, пятого-десятого… И с дипломом на руках я оказалась предоставлена сама себе. Единственное, что я смогла придумать, – пойти на работу в школу, учителем рисования. Платили мало. А я являлась матерью-одиночкой, так что приходилось подрабатывать. Для фирмы своего знакомого я разрабатывала дизайн маек, а одновременно была и упаковщицей, и гладильщицей, и продавала эти майки. Утром я работала в школе, днем – гладильщицей и упаковщицей, по выходным – ездила майки продавать, искать заказы. Так я познакомилась с кришнаитами. Глава кришнаитов предложил мне открыть свой магазин.

В среде этих кришнаитов состоялась первая встреча со святым из Индии. Святой приехал в Подмосковье, я с ним встретилась, и он умудрился рассказать мое прошлое, настоящее и будущее, что просто уничтожило мои представления о мире, о Боге, о Вселенной, о том, что такое хорошо и что такое плохо. И, уже не рассуждая, я решила принять участие в некой инициации, после которой я бы считалась гостьей и ученицей. В инициацию входил подарок: небольшое подношение денег, фруктов – и наличие индийского костюма. Я отправилась на рынок, купила дыню и вырезала из нее корабль – это и был фруктовый подарок гуру. Мачты были из палочек для суши, паруса – из бумаги, со знаками «ОМ» и красивыми мантрами на хинди. Корабль вплыл в помещение, я была в потрясающем индийском сари из натурального шелка стального цвета…

Мне дали индийское имя Йогамайя, которое переводится как «Уничтожение иллюзий материального мира». Казалось, что все случайно, тем не менее это определило мою судьбу лет на пятнадцать вперед. То, что я делала потом, всю оставшуюся жизнь, – это уничтожала чужие иллюзии… И работа гидом, и книга, которую я потом написала… Вместо бредовых сказок об Индии я везде сообщала как можно более точную информацию. И даже мой сайт в Интернете так и называется – «YOGAMAYA.RU»…

Инициация была прекрасна! Мне дали в дар четки из священного базилика тулси. Пели мантры. Меня фотографировали, и много позже фотографии пригодились. Они служили мне пропуском в шесть индийских монастырей. Увидев фотографию, где я вместе с гуру, монахи разрешали мне жить там бесплатно, от всей души присматривали за мной, кормили и помогали.

А дальше начались настоящие чудеса. Я вышла замуж за человека из среды кришнаитов, который окружил меня и моего сына такой любовью, добротой и нежностью, каких я в жизни не видела. Мне даже казалось, что это мне неспроста, а за какие-то заслуги перед Богом: вот я полюбила святого, выполняю ритуалы, соблюдаю посты – и я получила награду… И одновременно появилось предложение открыть магазинчик, куда для начала я поместила майки со своей предыдущей работы. А потом выяснилось, что нужно много другой экзотики: блузки, штаны, кепочки, бусы, платки… В лавке были и японские сандалии гэта, и шапочки кипа, которые приносил еврей, воровавший их в синагоге, и китайские шелковые платья, и костюмы для занятия цигуном, и арабские платки… Настоящий магазин этнической одежды! Бизнес просуществовал около трех лет, а потом у меня его отобрал тот же кришнаит, который в свое время предложил открыть магазин.

Дом – полная чаша, работа, которая мне нравится, любимый супруг…

Все кончилось. Муж, пребывая в своих командировках, столкнулся с наркотиками, оказался подвержен этому и стал наркоманом. Развод.

От одиночества и ненужности я ухала в Индию.

Я написала завещание и поехала первый раз на три месяца. Я знала, что в Индии можно жить на три копейки. У меня была однокомнатная хрущевка, я ее сдала за 200 долларов в месяц. И вот на эти деньги путешествовала (да еще оставалось на золотые кольца с изумрудами, рубинами и сапфирами).

По-английски я знала два слова: «possible» и «impossible»[25]. Еще у меня была карта Индии.

Проехала я тогда 3 тысячи километров. Одна. На электричках и на автобусах. Была в Дели, Варанаси, Калькутте, Пури. Жила в монастырях. Когда я оказывалась в какой-нибудь глуши, то надо было лишь найти человека в форме (водителя, кондуктора, полицейского), после чего я тыкала пальцем в карту и говорила строгим голосом: «Possible?» Я ничего не понимала, что они мне отвечают. А иногда я рисовала поезд с вагончиками и рельсы. Это продолжалось, пока меня за руку не отводили к кассе или пока полицейские меня не сажали на свой мотоцикл и не везли куда-нибудь. Три года я так путешествовала (на лето возвращалась в Россию). Поскольку русских там не было, то я постепенно учила английский язык на слух. Я жила в индийских семьях, видела, как они готовят… Волосы я красила в черный цвет, а одежда у меня была – пенджаби. Я путешествовала в индийской одежде, чтобы меньше бросаться в глаза.

Мне казалось, что что-то должно измениться, что я что-то увижу, встречу, пойму… Иногда приключались чудеса, невероятные совпадения.

Месяц жила в Бенгалии, в монастыре. Изучала индуизм, ритуалы. Подъем в четыре утра: время мантр, – но не ходила. Тяжело, в гробу я видела идти в храм рано утром, я продолжала спать. Потом я обычно шла на рынок и покупала, допустим, два яичка, тайком несла их в монастырь (там еда жуткая) и варила кипятильником, в туалете чистила, чтоб никто не заметил скорлупу, и ела. В полдень я шла на дневную пуджу, потом – на Гангу, купалась в одежде (раздеваться там запрещено).

Московская жизнь представлялась черно-белым кино, а я вдруг оказалась внутри цветного. Утихала душевная боль, появлялись надежды, и они начинали сбываться: пожалуйста, вот тебе работа, еда, жилье, новые знакомые, – все на блюдечке с голубой каемочкой. Приключенческое кино, а я – его героиня. Вкус, цвет, качество жизни становится другим, и ты начинаешь копать в уме очень-очень глубоко, как потом выясняется.

Я думала, что индийские святые помогут мне вернуть душевный покой. Но потом поняла, что у них другая функция. Святой – это человек, который двенадцатилетним мальчиком попал в монастырь, 50 лет там живет и ежедневно что-то практикует. Психофизические характеристики его тела и всего, что рядом с ним, меняются.

Вот там, за занавеской, сидит святой. А у тебя вот здесь – горе. Ты идешь за занавеску – и вдруг начинаешь испытывать счастье. Ты не молишься, ты ему не веришь, просто на расстоянии 3 метров от него у тебя меняется состояние, как будто включили лампочку. Я видела людей, которые, как пиявки, в погоне за этими приятными чувствами годами следуют за святыми. Там был сын американского адмирала, он 25 лет сидел рядом со святым: бабы не надо – оргазм уже есть!

Вот однажды утром я иду к святому на аудиенцию. Поскольку я не говорю по-английски, то цепляю русскую американку, которая знает оба языка. Она переводит, но это – очередное разрушение иллюзий. Перевод не нужен, потому что святой тебя сразу считывает, как открытую книгу. И вопросы становятся не нужны, потому что он отвечает не на то, о чем ты спрашиваешь, а на что-то другое, – другими словами, на другом языке, но ты начинаешь понимать без перевода. Он говорит: в этой женщине очень много боли, непонятно, как она это выносит, но на самом деле она находится в руках Бога, и Бог ее благословил на все, что она делает. Поэтому жить в ашраме он мне разрешает сколько угодно, то есть я могу убежать от московских проблем: он меня приглашает, как в санаторий – просто так.

Встречи со святыми всегда происходят как-то по-другому, не так, как ожидаешь…

На третий год я начала работать. Поваром – в Южном Гоа, в ресторане. У меня мама очень вкусно готовила, и я умею. Мне предоставили жилье в беломраморной вилле. В ресторане я была немножко и художником: рисовала лозунги, плакаты, вывески, обложки для меню, – и поваром была, то есть осуществляла общее руководство на кухне.

Работать и жить там мне необыкновенно нравилось. Я просыпалась, служанка осторожно спрашивала, может ли она помыть полы и нужно ли мне что-то постирать. Потом я шла через поле в ресторан. По дороге могла встретить ящериц, кобр, мангустов, орлов, коров, собак и буйволов. Или я шла через две улочки, и все, кто меня встречал, со мной здоровались, разговаривали, приглашали попить чаю. Я приходила в ресторан. Если видела, что нет клиентов, то могла искупаться или сделать себе салат. Но если были русские клиенты, то я, конечно, тут же бросалась к ним, чтобы выяснить их пожелания – вдруг мои работники не смогли их понять…

Но в конце сезона за работу мне не заплатили. Один из начальников терпеть меня не мог, видя, каким успехом я пользуюсь у клиентов. У меня ведь появились поклонники, которые приходили только для того, чтобы пообщаться со мной, порасспросить об Индии. Одно из фантастических событий того времени – в меня влюбилась русская девушка из богатой семьи, которая орала в ресторане, что любит меня, отказывалась садиться и заказывать еду, если меня не было. Мне этот парень вдруг говорит: ты слишком хорошо жила – ела, спала, любовь разводила, и поэтому денег тебе не будет, пошла вон. Я была совершенно ошарашена, ведь в это время я заболела – тяжелая аллергия.

Жилье и еду мне предложила влюбленная девушка. У нее я лечилась и приходила в себя. А потом отправилась еще в один монастырь, во Вриндаван: я знала, что смогу пожить там до своего отлета в Москву.

Вот отрывок из моей книги «Любовь и другие животные Индии»:

«Впереди на древней набережной стояли два человека и бросали в воду куски лепешки. Черепахи кружили в реке, вытягивали шеи, вставали в темной воде и толпились, толкая друг друга, прорываясь к хлебу. Их толстенькие, неуклюжие, распластанные, как плавники, лапы высовывались из воды и снова шлепали по поверхности с мелодичным звуком. “Плюм! Плюм!” И опять, и снова, и снова “Плюм! Плюм!”. Звук и танец были прекрасны и покорили меня! Происходящее напоминало “Маленьких лебедей” из балета Чайковского.

Танцующие черепахи! Стоит закрыть глаза, я и сейчас их вижу… Река Ямуна-Джамна в местечке Вриндаван».

Произошла у меня в Индии одна встреча… Первое время я ездила по стране, чтобы узнать ответы на некие внутренние вопросы. Уже в первый, второй сезон ответы стали появляться. Я ждала перемен внутри себя, снаружи, знакомства с другими людьми, с мужчинами. Я научилась легко относиться к сексуальным связям. Не надо цепляться. Просто встретила человека, провела с ним 5 минут, 10 минут, сутки или двое – и пошла дальше. Дороги у всех разные. Не привязываться, не обольщаться, не влюбляться…

И так получилось по факту моего многолетнего пребывания в Индии, что с одним и тем же человеком я СЛУЧАЙНО встречалась в Индии четыре раза. В разных местах. Мы стояли на разных дорогах, разговаривали, но в первый и во второй раз он меня не заметил, не запомнил. И только в определенной ситуации, видимо, взглянув на меня под другим углом, он решил, что я ему нужна, и приступил к обольщению.

Я приехала в ашрам знаменитой святой Арита Нанда Майя в штате Керала. Я забыла паспорт, поэтому не могла остаться там ночевать (с некоторых пор появились такие строгости). Была уже ночь. И там я встретила этого человека, он меня вспомнил и бросился решать мои проблемы. Он мне показал ашрам, устроил личную аудиенцию со святой и решил помочь на обратном пути. Он вдруг сел со мной вместе в автобус и мгновенно принялся ухаживать… В благодарность я провела с ним ночь, и это не имело значения.

Но через несколько дней он вернулся, арендовал домик уже на нас двоих, мы поселились вместе и неделю не расставались. Потом его пригласили поработать гидом, а я поехала в Бенгальский монастырь. Я не собиралась влюбляться. Мне не так просто влюбиться. Я просто жила с ним вместе неделю. И каждый день что-то происходило. Завтраки, обеды, ужины, пляж, посещение храма и слона, привязанного буквально к забору нашего домика, занятия йогой… Или кино, которое мы смотрели вместе в постели на его компьютере… Мой мужчина переводил каждое слово. А как мы провожали друг друга на вокзале, что говорили…

Ну да, хорошие сексуальные отношения, эндорфины и все такое… Когда человек счастлив, он тупеет. Напряженности мысли нет. Но… что-то было. И когда я осталась одна, и меня уже не сбивали с толку оргазмы, эндорфины и серотонины, и я смогла сосредоточиться на том, что это было, зачем это было, как это было, что в этом необычного… И я вдруг поняла, что познакомилась с уникальным человеком, который в течение недели не сказал мне ничего плохого, не сделал ничего плохого, глупого или хотя бы рассеянного. Он оказался безупречен! Но когда это произносишь вслух или пишешь на бумаге, то получается какой-то бред, и в это просто никто не верит. Говорят: «Ну, ты что – дура? Подумаешь, хороший секс! Ты сама себе его придумала. Ты его идеализируешь». Да нет же!

У человека были настолько развиты душа и разум, что он не был способен на глупость, дурь, грубость, потому что грубость, агрессия – это не работает ни в быту, ни в семье, нигде. И он просто убрал все это из своей жизни. Он не тратил зря денег, он никогда не болел, он не курил, не пил, никого не унижал, не обманывал, не предавал, никуда не опаздывал, ничего не путал, никого не подводил. Каждый день работал. Он контролировал каждую секунду своего времени. Полная осознанность! Он за всю свою жизнь ни разу не оказывался в глупом, дурацком или беззащитном положении. Этого с ним не бывает и никогда не бывает с теми, кто находится рядом. Не бывает ничего плохого! Это какой-то бред и фантастика! Так ведь невозможно! Ну, там дурацкий анекдот, неловкое слово… Нет! У него не было дурацких шуток и неловких слов. Безупречен.

Я не могла в это поверить, мне захотелось проверить, то есть встретиться с ним еще раз. Я позвонила и назначила встречу. Когда я наконец приняла как факт, с кем меня свела судьба, я осознанно решила влюбиться и объявила ему по телефону, что хочу любить. У него была многолетняя виза от его страны (Украина). А у меня виза заканчивалась. У нас оставалось еще четыре дня. Мы встретились в Дели и, как счастливые молодожены, прожили там чудесные четыре дня. Я поняла, что такие люди бывают, что можно жить хорошо, без проблем: нежно, любовно, счастливо. Утро начиналось с того, что он приносил свежую клубнику и сливки мне в постель, потому что хотел меня обрадовать. Если мы ехали на рикше, он следил, чтобы мои локти не торчали наружу, – вдруг кто-то заденет… Просто такой человек…

Я уехала, мы переписывались, потом поссорились в письмах. Не виделись около четырех месяцев. Но я организовала новую встречу, и мы увиделись в Гималаях, жили там, потом путешествовали вместе еще четыре месяца. И я в нем не разочаровалась. Ну, не было ничего, за что можно было бы сказать ему хоть одно плохое слово… Да и сейчас я могу сказать лишь спасибо…

Потом очередная моя виза кончилась, я уехала. Опять была переписка. А потом он пришел к решению больше не поддерживать со мной отношения. Он потерял ко мне доверие, придумал, что я его обманула и предала.

Я кричала и плакала сутками. Я рыдала везде: в самолете, в аэропорту, дома. Я ничего не помнила и плохо соображала. Болело все, без конца и без начала.

Решив, что работа поможет, я опять устроилась в ресторан поваром. На следующий сезон прошла собеседование в русской туристической компании в Гоа, и вдруг совершенно неожиданно выяснилось, что завтра надо везти двенадцать туристов на два дня в Хампи. Местность я знала очень хорошо, но – по-своему, понятия не имела, в какой последовательности надо показывать достопримечательности. Мне нарисовали план и дали девушку-гида, которая в Индии была впервые. Отдельная сложность заключалась в том, что на рассвете второго дня в полной темноте мы должны были выдвинуться на гору Мадангу. Тропинки туда я не знала (а тропинка рядом с обрывом, и ограждения нет). Но на этой горе один местный житель, мусульманин по имени Радж, придумал бизнес – каждое утро в темноте подниматься на гору, чтобы встретить туристов и напоить их чаем. И вот этот Радж мне, слава богу, в этой тьме и попался, сразу врубился, что я ни хрена не знаю, и нас туда провел. Естественно, все следующие годы на горе Маданге я всегда уговаривала туристов купить чай у этого благородного джентльмена. Через пять лет на заработанные деньги он купил моторикшу и перестал наконец работать чайханщиком, таскать в гору всю эту тяжесть: воду, молоко, сахар, металлические стаканчики, керосинку и керосин.

Работать было очень тяжело, но интересно. Люди каждый день разные, и любой, даже самый маленький населенный пункт в Индии тоже каждый месяц разный. За все время не было двух одинаковых поездок. Были особенно запоминающиеся моменты: знакомство с тиграми или с гигантской малабарской белкой. Я понимала, что сотни тысяч людей, приезжающих в Гоа, никогда таких вещей не видели, не слышали о них и даже не подозревали об их существовании. А я езжу по интересной и любимой мной стране в комфортабельных машинах с кондиционером, ночую в хороших гостиницах, и мне за это еще платят.

Однажды я везла группу на однодневную экскурсию, которая называется «Слоны и водопады». Едут туристы на автобусе, в определенном месте пересаживаются на джипы и по пересеченной местности, преодолевая вброд четыре речки, двигаются в глубь единственного в Гоа почти нетронутого заповедника. Пылит наш джип, поднимая клубы красной пыли. И вдруг – что-то интересное. Стоит индус у дороги. И около него начинают останавливаться джипы, потому что индус держит на руках детеныша гигантской малабарской белки. Во всех заповедниках Индии живут люди, там же и работают, они – потомственные лесничие. Один из них подобрал детеныша, выпавшего из гнезда, выкормил его из соски. Детеныш лежит у него на плече. Гигантская малабарская белка во взрослом состоянии – размером с крупного кролика. Прыгая по деревьям, она пролетает по 5–7 метров! Она красно-черно-коричневая, очень красивая. И даже детеныш – нереального размера! И индус – как папа родной детенышу, рано или поздно он отпустит его на волю. Но пока он, как и любой индус, не прочь подзаработать. Он встал у дороги, туристы хотят сфотографировать животное. И, как это принято в Индии, за каждую фотографию индус, спасший бельчонка, получает 5 – 10 рупий.

Была еще экскурсия в штат Карнатака – там заказник по разведению бенгальских тигров и азиатских львов. При этом заповеднике в огромнейших вольерах, занимающих по несколько гектаров, существовало нечто вроде мини-зоопарка, где тоже была гигантская малабарская белка, которая через решетку брала у меня из рук орешки, и эта ее милая толстая морда… Это все, конечно, фантастика!

Бывали встречи с тиграми. Экскурсия называлась «Книга джунглей». Ехать туда 300 километров. Мы въезжали в Карнатаку, преодолевали серпантин и добирались до места назначения рядом с городком Шимога, где имели возможность познакомиться с 27 слонами (а столько слонов нет во всем штате Гоа), участвовать в их купании. Там же мы посещали заповедник, где вся наша группа пересаживалась в специальный автобус, оплетенный железом – он весь состоит из решеток.

И вот мы на этом автобусе, как в «Парке Юрского периода», попадали туда, где жили в своей естественной среде тигры. Мы ездили по эвкалиптовому лесу, и когда видели тигра, то двери автобуса открывались. Техники безопасности в Индии нет нигде и никогда. Открытая дверь – для того, чтобы туристы могли сфотографировать тигра как можно ближе и без решеток. В автобусе с нами сидел егерь с ружьем, и теоретически он должен был быстро нажать кнопку, чтобы двери захлопнулись, если бы вдруг тигр бросился на автобус. Но я же знала, что мы находимся в Индии! А это значит – или егерь забудет нажать кнопку, или двери сломаются… В такой ситуации видеть огромнейшую морду тигра на расстоянии в метр-полтора – это, конечно, нечто…

А я ведь на работе – бояться мне не положено. Поэтому на ступеньке автобуса всегда стояла я! А вот из-за моего плеча все остальные-то как раз и фотографировали… Но тигр ни разу при мне не бросился на автобус. Тигр молодой, сильный, ему три года, это его территория, и, конечно, он не бросается на автобус, потому что он на него уже много раз бросался. Наоборот, однажды, когда мы закрыли двери и собрались отъезжать, он подошел, поднял лапу и описал колесо. Потому что хозяин – он, это мы у него в гостях.

В том же штате Карнатака с гор Западные Гаты падает самый большой в Азии водопад. Называется Водопад Йогов. Он похож на Ниагарский. После слонов и тигров мы заезжали на смотровую площадку водопада. Там неудобная огороженная тропа, а за ней – пропасть. Мы обычно просто перелезали через заборчик и чуть ли не на четвереньках подползали к краю пропасти, чтобы посмотреть на водопад. Я делала так, как хотели люди. Если им кажется, что опасно, – они остаются на тропинке. Но вдруг в группе оказывается молодой геолог, ему интересно, и мы вдвоем ползем к пропасти. Или полная женщина в шляпе и свободном сарафане говорит, что отсюда ей плохо видно, задирает ногу через колючую проволоку и лезет к пропасти. Да замечательно – я ее только поддержу! Ни разу никто не свалился.

Если говорить о том, что мне запомнилось за многие годы работы гидом (около семи лет), то это – разочарование в русских людях, да и вообще в человечестве. У людей на отдыхе отключаются мозги и способность рассуждать. Они почему-то думают, что за их деньги я обязана исполнять любые капризы и отвечать на самые бредовые вопросы. К сожалению, гидов воспринимают как прислугу. Иногда складывались теплые неформальные отношения с туристами, но это случалось редко. Развития, перспективы в этой профессии нет. Это временная работа для одиноких людей, пока не появятся другие цели.

А последней каплей стала зима 2014 в Гоа, когда полиция начала арестовывать русских гидов. Я не хочу работать там, где меня могут арестовать. Во время трехдневной забастовки таксистов если забастовщики видели, что какой-то индиец везет иностранцев, то вытаскивали шофера из машины и избивали, а гида арестовывали, вызвав полицию.

Условия работы ухудшились, а зарплата не увеличилась. Я не подписывалась работать в военной обстановке! На работу приходилось выезжать в три-четыре утра. Профсоюз таксистов Гоа решил убрать все русские турфирмы из штата. Они хотят, чтобы люди по достопримечательностям ездили на такси, а не на туристических «тойотах», куда помещаются 6 человек, и не автобусами, куда помещаются 40 человек. Они хотят сами возить туристов в аэропорт, по двое в каждом такси, чтобы им больше платили. Поэтому автобусы, ехавшие в аэропорт, тоже останавливали. И люди не знали, попадут они на самолет или нет. Автобус остановлен, шофер избит. В четыре-пять утра раздаются звонки в турфирму: сделайте что-нибудь! Надо тайком подогнать другой автобус, пересадить людей и болотами, кружными путями добираться в аэропорт.

Гидов арестовывали и держали до выяснения ситуации с документами: есть ли лицензия у фирмы, где он работает, есть ли у него бизнес-виза и разрешение на работу? И даже если был полный порядок, то все равно долго, чуть не сутки держали в полицейском участке, в «обезьяннике». Люди не могли умыться, сходить в туалет, поесть, поспать. А мне не 20 лет. Я себя люблю и уважаю. Я не хочу оказываться в таких ситуациях.

Так что эпоха фрилансерства в Гоа, похоже, кончилась.

Я хочу жить. А жизнь и работу в Гоа уже ни жизнью, ни работой не назовешь: бесконечные трудности. Убегать от проблем с родиной и сидеть в Гоа год, еще год, потом еще год – это тупик. А большая часть здешних персонажей экспериментирует с наркотиками или тихо спивается дешевым портвейном, и тупик превращается в скрытую форму суицида, самоуничтожения.

Кто-то думает, что он живет для славы, кто-то – для денег, кто-то – для кайфа. Ерунда. Человеческие существа живут только для любви. Мне довелось пережить максимальное погружение в любовь, полное растворение. Всепоглощающее чувство – как ценность… Это сильнее любого наркотика, и жить без этого совершенно невозможно, как невозможно не дышать. Я чувствовала себя как рыба, которую вынули из воды и положили на сковородку.

Но мы встретились еще раз. При встрече тот, кто когда-то меня любил, не захотел объясниться, но вроде сказал, что подумает три месяца. Я надеялась, что он мне где-нибудь назначит встречу. Но этого не случилось никогда. И на все последующие годы стресс, горе, депрессия из острой фазы перешли в тупую и медленную. Тяготение к этому человеку несколько стихло только через семь лет, хотя я встречалась со многими людьми и впадала в некоторые взаимоотношения с мужчинами… Но это все – суррогат…

А мой возлюбленный давно не выходит на связь. Его нет ни в «Одноклассниках», ни «ВКонтакте», ни на Фейсбуке, ни вообще нигде. Никто не знает, где он. А еще он запретил мне сообщать в книге о нем то, что я знаю, даже пригрозил судом.

Иногда я встречаю похожих на него мужчин. Но чтобы чудо случилось, должно быть счастливое пересечение во времени и пространстве. Например, хороший парень Андрей живет в Гамбурге, ему 25 лет, и у него есть любимая девушка. Может быть, он оказался бы моим человеком, если бы мне было 20 или 25. А так мы ни во времени, ни в пространстве не можем пересечься. По факту он оказался такого же уровня, как мой пропавший возлюбленный: нереальный, фантастический человек. Андрей окончил в Германии Институт востоковедения, говорит на хинди и санскрите, изучает аюрведу, имеет высочайший уровень йоги. И при этом он относится к своим знаниям как к норме, никогда ими не кичится, не хвастается. Живет – как дышит. Он сначала изучал Индию теоретически, а потом ему дали грант на год пребывания там, и он уже мог делать все, что хочет.

Однажды в Москве я встретила престарелого кинорежиссера, от которого шла такая же волна. Человек фантастической глубины, ответственности… Ну и что? Ему уже 70 лет. А другому знакомому мужчине 60 лет, и он знаменитый философ, и у него есть жена. При чем здесь я?

Или вот один раз я встретила поляка, военного журналиста, три дня с ним общалась. Так ему сам Путин запретил приезжать в Россию – в какой точке пространства я с ним могу встретиться?

Конечно, за тем, как жил мой возлюбленный, стояла огромная работа. И сама Судьба, Вселенная помогает таким людям. Они рождаются в хороших, интеллигентных семьях, получают великолепное образование, но не успокаиваются на этом, а ищут что-то еще. В их биографиях обязательно присутствует жертвенность, одаривание людей: или информацией, или плодами искусства. А еще они имеют способность изменять все вокруг себя, влиять на мир. Под них может прогнуться целая страна: законы страны меняются, когда нужно. Помню, у моего любимого в Индии кончился паспорт, он зашел в консульство, и ему на паспорте написали ручкой – продлили документ еще на полгода. Я такого никогда не видела!

В биографиях подобных людей всегда есть что-то фантастическое, нереальное. Старика-кинорежиссера (это известный советский режиссер) в голодные 90-е годы один восточный миллионер нанял кинооператором – снимать торжества, свадьбы и юбилеи в своей семье. Несколько лет он работал на миллионера и содержал свою семью, детей, поддерживал бывших любовниц.

Можно, конечно, порадоваться тому, что такие люди вообще есть. Многие психологи, эзотерики говорят, что любить нужно Бога, себя, не растворяться в другом человеке… Чушь! Существуют ДРУГИЕ люди, в них есть смысл растворяться. Ты нашла своего человека, и вся твоя последующая жизнь – в служении ему. Жена Толстого или жена Достоевского – да, наверное, это отношения такого уровня, и они замешены на безусловной любви.

Индия – это моя жизнь. Но не вся. Это кусок жизни, который, естественно, меня изменил. До Индии я не писала книг, а после стала автором романа «Любовь и другие животные Индии» (и обращена эта книга к моему любимому). И Индия для меня – не снаружи, эта страна пропитала меня насквозь. Для меня нет разницы – находиться в Москве или в Индии. Я свою Индию ношу с собой. Для меня поехать в Индию – как выйти за дверь, как сесть в метро и поехать на Тверскую смотреть новогоднюю иллюминацию и ледовые скульптуры – вообще ничего не стоит. Я там как рыба в воде. Это мой дом. Но раз так, то уже нет необходимости и ездить туда. Можно поехать, а можно остаться.

В первые годы в Индии передо мной действительно открывались все двери. Я даже не знала, что в стране трудности с железнодорожными билетами, что в определенные места их надо заказывать за 2–3 месяца. Я ездила, тыкая пальцем в карту, и билет для меня всегда находился. А потом мне стали говорить: билетов нет, билеты будут через месяц, через два. То есть двери и возможности начали постепенно закрываться (это уже после встречи с моим любимым).

Сейчас я в Москве. И, к сожалению, сейчас в этом городе, в моем возрасте, в моей квартире, со всеми накопленными знаниями я чувствую себя нереализованным человеком. Ни в работе, ни в творчестве, ни в карьере, ни в любви, ни в семье не довелось полностью реализоваться. Я знаю об Индии так много, но кому это нужно?

Сдаю квартиру, оставшуюся мне от покойных родителей, и на это живу. Я не чувствую, что прожила жизнь женщины: любящей, любимой, семейной, беременной, рожавшей. У меня есть взрослый сын, но я никогда не жила с его отцом. Сын – умный, ответственный и любящий человек. Мне повезло с ним.

Но пазл не сложился. Столько шагов, столько знаний, столько усилий: внутренних, внешних, каких угодно, – и неужели все зря?.. Я написала книгу, нашла издательство, заключила с ним договор, дело дошло уже до верстки, но тут случился экономический кризис…

А больше всего мне хотелось бы любить и быть любимой.

* * *

Отрывок из книги Ирины под названием «Лечу смотрю живу» или «Любовь и другие животные Индии» (печатается в сокращении)[26]

Как только я думаю о нем, сначала в памяти возникает его теплая улыбка. Улыбка и мой непальский друг едины – как серп и молот, как джин и тоник, как Ромео и Джульета… Когда Чандан выходит из комнаты, кажется, что улыбка еще долго висит в воздухе. Как улыбка Чеширского кота!

Он появился на свет в феодальной семье состоятельных непальских землевладельцев. БРАМИН – высшая каста – индуист с правом проведения ритуалов. В Непале «время перемен», в которое не дай бог родиться. К власти приходят ставленники Китая – маоисты. И Чандан лишился и родового поместья, и счета в банке. Потерял друзей, с которыми вырос вместе.

Сколько скандалов в детстве он закатил родителям, чтобы ровесника, мальчика-слугу, с которым Чандан играл вместе, сколько себя помнил, отправили с ним в частную школу! Он отказался ходить в школу, пока его родители не оплатили учебу слуге.

Ныне друг детства, успешный дипломированный доктор, живет в Америке и вспоминает Чандана добрым словом.

В семье Чандана было принято давать старшему сыну военное образование. Одно время Чандан служил в армии. Он перепробовал множество занятий. Однажды ему показалось, что хотя он знает, как добиться материального успеха, но душевного покоя и прежнего, как в детстве, счастья ничто не приносит. Раздав деньги и имущество, он стал монахом и в двадцать восемь лет отправился по Индии, как классический бездомный саньяси.

Но, потеряв материальные ценности, в рваной одежде, на пыльных дорогах спокойствия он не нашел, поэтому через два года странствий снова начал с нуля и окончательно осел в Индии… У Чандана получалось организовать рентабельный бизнес: сезонные кафе на пляжах в Гоа.

Вскоре в уединенную бухту Парнем-Бич из Дели приехала Варя, нагруженная невообразимым количеством багажа, посудой, кальянами и дорогим кинопроектором для ресторана. Каждый день, во время общих посиделок, часами Чандан не сводил с нее влюбленных глаз, но, девушка, привыкшая к бесцеремонному напору русских мужчин, а не к робким и нежным взглядам, ничего не замечала до тех пор, пока монтажник-кровельщик Антон, помогавший собирать интернациональный ресторан, не сказал ей прямо о страстной влюбленности Чандана:

– Ты что, не видишь, он же глаз с тебя не сводит!

Вечером четверо хозяев разговорились не на производственные темы, а о любви. Уяснив мнения присутствующих по поводу верной и преданной любви, Варя, когда до нее дошла очередь, приподняла бровь, небрежно махнула изящной ручкой с художественным маникюром: «Ничего не могу сказать про верность!» Не удержалась и прибавила для красного словца: «У меня быть верной надолго не получается».

«Боже, – подумал Чандан, – как же не повезло ей, красивой девушке, рядом с ней никогда не было достойных мужчин, и она вынуждена быть легкомысленной. Я докажу ей, что можно жить по-другому».

И… доказал! Космический пазл сошелся.

Однажды вечером в случайной компании гостей за выпивкой и перекурами затянулся разговор о смысле жизни. Русские мужчины вещали о бизнесе и карьере, о тяжком духовном пути, который плохо сочетается с принятием на грудь спиртных напитков. Дошла очередь до Чандана. Когда ему перевели вопрос, он, не отводя взгляда от Варвары, тихо произнес: «Смысл моей жизни – в том, чтобы моя жена каждый день улыбалась».

У присутствующих девушек погрустнели лица. Они укоризненно смотрели на мужей, с завистью косились на довольную Варвару. Сейчас я знаю, что это не бесплотное намерение и не пустые слова. Ежедневная нежность и забота Чандана полностью изменили и жизнь, и характер Варвары.

В ресторане прижилась чудесная собака по имени Стони. Среднего размера пляжный пес. Они выглядят одинаково – короткая шерсть цвета песка. Приходят ниоткуда, уходят никуда. Сами выбирают временных хозяев и делят территории.

Он обожал Чандана. Чуял за километр и бежал навстречу. Провожал к автобусу, если хозяин ехал в городок Конакону. Непременно в прежней жизни Стони был мудрым философом, практикующим медитацию, но он, наверное, проштрафился перед богами. Бывает.

Приближался конец сезона. Как быть с собакой? Бросить преданного друга Чандан не мог, а везти его с собой в Гималаи на поезде невозможно.

Гита, сводная сестра Чандана, жила недалеко от Парнема, в Агонде. Муж Гиту бросил, а Чандан, выполняя наказ отца, поддерживал сестру и племянников материально. Гита не могла отказать старшему брату в просьбе и оставила у себя Стони.

Стони жил у Гиты, охраняя дом и играя с детьми. В Агонде смелый пес прославился как замечательный охранник и охотник: ему удалось загрызть двух черных клыкастых одичавших свиней, подкапывавших пальмы в саду Гиты.

Стони был счастлив всякий раз, когда Чандану удавалось приехать в гости к сестре. Приплясывая, скакал вокруг, норовя лизнуть хозяина в нос. Он узнавал и Варвару, но проявлял радость не так бурно. Пес старался не выпускать хозяина из виду, пытался пробраться в автобус, который через пару дней увозил Чандана и Варю на вокзал…

Через три года Стони тяжело заболел. Получив известие о болезни собаки, Чандан бросил дела и приехал в надежде вылечить друга. Два дня, оплатив такси, Чандан с собакой на руках ездил по ветеринарным врачам в округе, но медицинский приговор был неумолим. В последней клинике доктор предложил сделать смертельную инъекцию, чтобы облегчить страдания умирающей собаки. Стони скулил и, тоскуя, смотрел на Чандана, ведь умный пес все понимал. Чандан прочитал мольбу в темных глазах и отказался от укола.

Стони умер через два часа на руках хозяина и был похоронен в саду.

ОЛЯ

Олю я впервые увидела в самом начале сезона в полупустом прибрежном ресторанчике и сначала приняла ее за индианку. Молодая беременная женщина, длинные темные волосы уложены в затейливую прическу, на голову накинута тонкая шаль – от солнца. Она сидела за столиком и всему вокруг счастливо улыбалась. Меня поразило тогда невероятно светлое и радостное выражение ее лица. Я никогда не видела таких лиц у беременных в России: обычно на них лежит печать мрачноватого самодовольства. Потом я не раз встречала Олю в Мандреме вместе с мужем, поняла, что они русские. Однажды мы разговорились, и выяснилось, что Оле 27 лет и что она приехала рожать к Злате, нашей гоанской повитухе. Потом вся деревня некоторое время страшно переживала из-за того, что сроки уже прошли, а Оля все никак не родит. Ну а через полтора месяца, когда ее сынок Прохор сладко спал в гамаке на балконе, я записала Олину историю.

Я впервые приехала в Гоа лет шесть назад. Получилось это совершенно случайно. Я собиралась ехать в Непал… Нет, начну по-другому. У меня была одна жизнь, с одними людьми, с одними приоритетами и ценностями, но и другая, новая уже резко подпирала: ничего не идет, все плохо у меня, все не то, не то, не то, не то… Я начала заниматься йогой, и, когда, лежа в шавасане, полностью расслабилась, у меня было такое видение: флажки непальские. И я думаю: накоплю-ка я денег и поеду в Непал.

Училась я тогда на вечернем в Налоговой академии, и мне это вообще не нравилось, я сразу, с первого курса поняла, что это не мое, но родители просили: не уходи, милая! А работала я в отделе кадров менеджером по персоналу – в Институте косметологии и пластической хирургии. Хорошая такая компания, все замечательно у меня там складывалось: и денег много, и карьерный рост прекрасный мне светил…

А тут мне подружка говорит: хочу на море. Я говорю: ну ладно, Индия рядом, давай тогда в Гоа съездим, а потом я одна поеду в Непал. Поехали.

Восемь дней в Гоа у нас получилось. Это был конец сезона, апрель, народу никого. Мы приехали в Арамболь, ничего не поняли. И тут у меня начали происходить абсолютно волшебные события. Сразу же появляется какой-то русский человек, который давно здесь живет. Пойдем, говорит, покажу, где я йогой занимаюсь. У него там дерево такое было типа баньяна[27]. Вот, говорит, приходи, будем вместе заниматься.

В общем, все мне там начало доставаться даром. Не помню, чтобы я вообще тратила деньги. Постоянно кто-то чем-то угощает, все как-то само собой происходит. Сосед, например, приходит: поехали кататься – и возит меня на байке несколько дней. И на меня обрушивается огромная лавина впечатлений… Потом еще в Непал я съездила, там в шоке, в полной тишине ходила по горам…

Никаких умозаключений я не делала, но по возвращении в Москву моя жизнь резко изменилась. Я рассталась с молодым человеком, с которым долго встречалась, и он меня терроризировал, энергию из меня высасывал. Вообще изменился круг общения. Как будто была темная полоса, а началась светлая, стало мне переть по жизни. И какое-то время – лет пять – я не приезжала сюда.

А вот работу я сменила не сразу – прошел год или полтора, и я решила уйти из офиса. Меня довольно долго не отпускали, были очень хорошие отношения с начальством. И тут мне снится сон, что директор мне говорит: «Оль, знаешь, тебя хотят сократить». И у меня в этом сне такой прилив счастья, просто фантастика! И вот я прихожу на следующий день на работу, а директор говорит: твою должность хотят наполовину сократить, на полставки тебя перевести. Я такая: господи боже мой, какое счастье! Мне, говорю, даже сон про это приснился! Он: ну ты же останешься на полставки? Я говорю: нет!

И я, значит, ухожу из офиса. Это было весной. Я сразу же встречаю своего будущего мужа, Прохора, и у нас начинается такой летний отрывон, бесконечное лето в душе, в голове и всюду… Жизнь разукрашивается во все краски, я даже не могу сравнить ее с тем, что было раньше. Работу я даже не искала. Вокруг было очень много друзей, которые помогали. Мне нужны были деньги, например, чтобы поехать тусоваться – и мне кто-то дает карточку на метро или проездной. Кто-то меня кормит… Причем это не нахлебничество, просто все, что мне было нужно, приходило без денег. Зарплаты уже не было, но что я раньше потребляла, то я и продолжала потреблять, нисколечко вообще не обламываясь.

И с того момента я поняла, что вот этого «надо работать» не существует! Вот нравится мне сейчас что-то там из дерева ковырять, – буду ковырять, нравится вязать – буду вязать. Продам – так продам, но и такой цели у меня не было. Я просто поняла, что теперь буду делать только то, что мне нравится. Вот, думаю, флористика: мне это симпатично, и со вкусом у меня вроде ничего: пойду-ка я во флористику. Каждый день в офис ходить я не буду больше никогда в жизни, хоть убейте меня. С утра я вставать не могу, в метро в час пик ездить не могу, уже натерпелась всего этого. И каждый день работать не буду, не хочу этого: доживать до пятницы, а потом в пятницу угореть так, что субботу-воскресенье не помнишь… Сначала ты работаешь: надо, надо, надо, а потом – выплескиваешь это все, делаешь то, что вроде как хочешь, а на самом-то деле от этого маятника удовольствия немного… И я решила, что буду жить теперь все время в удовольствии.

Все, что хотела, я получила. Я устроилась в арт-галерею, прекрасное место, где я работала три дня в неделю, с одиннадцати до девяти, где меня кормили. У меня были такие красивые заказы: цветы, декор, оформление залов под выставки, полностью все по моему вкусу, – в общем, красота!

Институт я к тому времени уже закончила, сдала госы на пятерки, написала великолепный диплом.

Что так сильно изменило мою жизнь? Думаю, я просто наконец-то поверила, что жизнь складывается хорошо тогда, когда ты делаешь все по воле сердца, а не по воле разума и стереотипов. Именно когда на желании на своем прокатываешь… Индия, конечно, повлияла: я поняла, что существует волшебство. Я ведь ничего не планировала, ничего особо там не хотела, просто приехала, у меня там все развернулось само собой, и я поверила, что такое бывает. Ну, и йога, безусловно. Я ею еще раньше начала заниматься, до поездки в Индию. Занималась с большими перерывами. Но все равно йога меня держала в некоей своей философии.

Самое главное – это состояние медитации, остановки ума. Вначале аж до паники тяжело было расслабиться и потерять контроль над своим умом. Когда он переставал говорить, это было страшно, как смерть. Но потом блаженное состояние гармонии, которое при этом достигается, меня вдохновило. Это было, наверное, первым таким маячком: если то, что мы себе придумали, или то, что нам навязали, немножечко остановить, то начинают происходить вселенские дела, которые на самом деле и ведут тебя к тому, что нужно. А дальше я просто начала верить во все эти чудеса.

Расскажу о том, как я во второй раз приехала сюда. (И теперь, надеюсь, мы здесь надолго…) Я к тому моменту уже уверовала в то, что Вселенная мне подает знаки, и в этом расслабленном состоянии я больше доверяю интуиции, знакам души, чувствам, чем голове. И когда я забеременела… Но еще до беременности мне снились сны индийского характера. Индусы там со мной взаимодействовали, какие-то старцы там были, какие-то дети и их дома.

А потом мне приснилось, что мы с мужем стоим около большой реки, она не очень чистая, к ней спускаются каменные ступеньки, и там купаются индусы. А я захожу по колено и говорю: Прохор, поймай мне рыбы, пожалуйста. И все – сон заканчивается. А я знаю эту примету: ловить рыбу – это к беременности.

И действительно, я забеременела! Это вообще-то было возможно, но все равно получилось неожиданно. И первым делом накатил страх, что я не представляю себя вообще никак – беременной или с ребенком – здесь, в Москве, в суете, в холоде. У меня аж прям депрессуха пошла. У меня не радость от этого состояния, а страх перед будущим… А потом я подумала: я же могу сделать так, как хочу (опять у меня это щелкнуло: не так, как надо, а так, как я хочу!). Мы же можем все изменить: хотим, чтобы зимы не было, – не будет зимы! Ведь все возможно! Я рассказала об этом мужу, сказала, что по-другому просто нельзя. А у него даже загранпаспорта не было на тот момент, и у нас даже скандалы случались из-за того, что мы не можем никуда уехать (там с военным билетом была загвоздка).

Но потом мы все-таки решили, что любым способом уезжаем в теплую страну. И тут как-то сразу все у нас получилось. Сделали загранпаспорт. А у мужа работа была серьезная – он работал программистом в одной государственной организации. Решили: увольняться не увольняться, а мы уезжаем. Благо он меня поддержал, у него не было никаких вопросов. И я начала себе представлять, какой хочу видеть свою жизнь.

Естественно, в тот момент я думала в первую очередь о том, как я хочу рожать. А страшно же… Это же болезнь ужасная, невыносимая, это же опасно… Ну, я расслабилась и поискала в Интернете что-то типа «роды в разных странах», нашла про естественные роды на Бали… Думаю: ну, ничего себе, как бывает! Я ведь ни о чем таком никогда не слышала. И я абсолютно расслабилась, ничего больше не искала.

А потом мы поехали на эзотерический фестиваль Тримурти. Приехали за неделю до начала: просто пожить в лесу. Мы устраиваем себе место, и люди, которые уже после нас приехали, заходят к нам на костерок.

И вот в какой-то момент мы отошли собрать дров, и в это время приходит девушка с маленьким ребенком, садится у костра, тут собираются еще какие-то люди и начинают разговаривать про естественные роды. Я думаю: о, надо же, пришли по мою душу, даже просить ни о чем не надо. Так оно обычно на этих эзотерических фестивалях и бывает: только ты запрос отправишь – и все сразу же происходит! Я ведь приехала просто расслабиться, помедитировать, побыть на природе, а тут мне еще и ответили на все мои вопросы! Я люблю, когда ко мне вот так вот все само приплывает… У меня возникло полное доверие к ситуации, я поняла, что иду в правильном направлении.

Потом я уже эту девушку попросила рассказать подробней. Ну, она говорит: вот есть такие-то и такие-то женщины, которые принимают естественные роды. Единственная, кого я запомнила, была Злата Према, которая принимает роды в Гоа. Очень легко запомнить: «према» – это любовь.

Я набрала в Интернете: «Злата Према» – и тут же выскочила статья именно той девушки про роды у Златы, то есть как раз о том, о чем я не успела расспросить: как проходят роды. И даже ссылка на контакты Златы там была. Я сразу же ей пишу, и такой у нас случился коннект по Интернету, что сразу у меня ушли все страхи: а получится ли, а можно или нельзя, а вот страшно очень… А она мне написала пару слов: привет, все будет хорошо, я рада знакомству с тобой, приезжай, да ты что, у нас все детки замечательные, все классно, – и сразу же меня отпустило. Я поняла: это мой человек, я поеду к ней.

При этом я ходила в женские консультации, где меня быстренько опускали, пугали: ой, у вас все там плохо… Если у меня, не дай бог, кольнуло в боку, и я начинаю искать об этом информацию в Интернете, на меня сразу же обрушивается лавина страхов, что может быть то, а может быть это… Я писала Злате, и она сразу же успокаивала какими-то элементарными словами.

Я очень боялась лететь на самолете, у меня всегда начиналась паника – до трясучки, до тошноты, до полуобморочного состояния – прямо паническая атака, конец света, просто умираю… А во время беременности – не дай бог самолет, а если я там рожу, а если еще что… И до самого отлета меня держал этот сильный страх.

И вот мы уже взлетаем, я смотрю в иллюминатор, и тут у меня происходит такое резкое озарение… Это называется, наверное, полная вера, доверие к Богу. Либо ты доверяешь этому состоянию, своему сердцу и тому, что происходит в жизни, и не боишься ничего, либо ты не доверяешь, и тебя сковывает страх.

И вот мы летим уже несколько минут, и мне не верится в мое состояние… Я просто старалась уже держать это, я поняла: вот оно, лекарство-то от всех недугов! Я ведь раньше об этом слышала, но, пока это ощущение внезапно изнутри не придет, не поймешь ничего, сколько бы тебе об этом ни говорили.

А потом мы прилетели – и стало все очень-очень хорошо, спокойно и замечательно. Начало октября, не сезон, никого нет. Есть только я, муж, пустой пляж и вся эта красота. Каждый день снился сон, что меня забирают обратно в Москву по какому-то делу, говорят: вот ты сейчас приедешь, а потом мы тебя вернем обратно. И мне страшно, паника: нет, нет, нет… И обратно я не могу попасть: то самолеты не взлетают, то еще что…

Со Златой познакомилась. Она – человек, рядом с которым все проясняется. Она ничего такого особенного не говорит, не доказывает, экономит энергию, потому что у нее работа сложная. Она очень простой человек, с ней легко. Это потому, что она очень верит в Бога, и ты рядом с ней понимаешь, что все эти твои проблемки – это такое надуманное, такая ерунда… Либо ты веришь, и тебе хорошо, либо не веришь, и тебе плохо. Вот и выбирай. И она мне еще сказала очень важную вещь, что Бог-то – он принимает тебя любым, со злобой твоей, со всеми твоими темными сторонами, которые ты сам никак не можешь в себе принять. Как же так? Мы же должны быть хорошими… А оказывается, у нас есть еще другая сторона, и мы ее всегда глубоко заталкиваем, стараемся не проявлять, и из-за этого получаем болезни и всякие неприятности. А Злата – просто от Бога, такая поддержка, просто как ангел какой-то… Очень духовный человек.

Злата и до родов работает с женщинами. У нас есть йога. Есть замечательная техника – пение. Скорее, звукоизвлечение: в медитативном состоянии, после йоги, в полном расслаблении нужно почувствовать, что у тебя есть как бы труба, в которой – звук. И рождается звук: «а», «о», «у», – и он пробивает всякие блоки, которые у нас в горле, в других местах.

Еще у нас есть театр прикосновений. Это вообще чудесная штука. Женщина, которая уже на сносях, ложится, а вокруг нее садятся все остальные. Она закрывает глаза, расслабляется, и все с разных сторон начинают ее по-разному трогать. Этот процесс полностью обезличивается, ты теряешь понимание, что тебя трогают люди, полностью отдаешься этому. Раньше мне было бы стыдно, если бы какая-то незнакомая девушка дотронулась, например, до моей груди, а тут просто ощущение такое, как будто ты на какой-то планете, а это все твои родные существа, и они тебя все так волшебно поддерживают. Эти ощущения – просто незабываемые, фантастические!

А еще были упражнения в воде – в основном на доверие к мужу: когда большие волны и ты боишься, что тебя захлестнет. Ты – беременная, вся такая трогательная, муж тебя поддерживает, и ты полностью ему доверяешься. И ты понимаешь, что вот там такая стихия бушует, а муж за тобой следит.

Самое важное, что Злата делает в подготовке к родам: она объясняет: вы рожаете сами. Вы не можете полностью переложить на меня ответственность. Она подготавливает нас к тому, чтобы самим возложить на себя ответственность за этот процесс, поверить в себя, понять, что все хорошо: у нас есть Бог, у нас есть мы, у нас никакая не патологическая ситуация, и это нормально и естественно – родить самой, а не с чьей-то помощью.

И вот, когда мой срок уже подходил, все начали звонить, писать: а ты еще не родила? А почему? А ты перенашиваешь… И вся деревня наша беспокоилась: что такое? Может, тебе на точку какую нажать, может, в больницу тебе съездить? Если бы я была в больнице, то, естественно, мне бы там роды стимулировали. А Злата к стимуляции относится плохо, потому что не врачам решать, когда рождаться ребенку. И если женщина чувствует себя хорошо, то, может быть, именно ей нужно поносить подольше.

У меня был перенос 18 дней. А потом все внезапно произошло. Я, конечно, уже так ждала, просто до невозможности: ну когда же? Может, я и вообще не рожу? И вот я проснулась рано утром, случайно пальцем нажала на телефон, набрала маме, прямо сразу ей сказала, что все в порядке. А я еще и не поняла ничего. В итоге оказалось, что уже схватки начались, очень интенсивно, резко. Злате я написала, что у меня, типа, схватки, но ты пока не беспокойся. А у меня эйфория такая… Я думаю: сейчас за кокосовой водой схожу, потом на море пойду, петь там буду, все у меня будет плавно, красиво и замечательно. Спускаюсь вниз и понимаю: нет, никуда я не пойду: как-то все очень сильно.

Приехала Злата, говорит: ну, давай петь с тобой. Я начинаю петь и понимаю, что схватки все сильнее и сильнее, и меня это захватывает полностью и начинает психоделически накрывать: теряется время, теряется пространство, я уже не вижу, что происходит вокруг, мне все безразлично, я просто нахожусь в этом водовороте – даже не боли, а это как волны какие-то непонятные: и вроде страшно и вроде больно – просто тебя накрывает, слегка отпускает и снова накрывает, ты просто вся в этом и уже не ждешь ничего, не хочешь…

Страшно не было. Обычно мы боимся боли. А Злата нам объяснила, что при родах чем больнее и страшнее, тем лучше: это значит, что все разворачивается. Каждая волна схваток, какая бы она ни была страшная и болезненная, она все важнее и важнее, потому что именно она ведет к рождению ребенка. И тут я уже потеряла счет времени, и у меня были такие сильные-сильные, интенсивные-интенсивные, болезненные схватки без перерывов, и это все очень долго длилось: около 13 часов.

Мы постоянно пели. Этот звук спасает реально: расслабляет, вводит в медитацию. Ты и не боишься, потому что ты постоянно занят делом. Иногда я сбивалась, вскрикивала от боли, но слышала, как мой муж и Злата ровно поют этот звук. И я, естественно, подстраивалась, потому что этот звук – ровный, и тебе в нем комфортно. А когда вот эти взвизгивания тебя вверх-вниз кидают, ты еще больше чувствуешь боль.

А потом я, видимо, отключилась. Это как будто ты находишься где-то сверху. Я не сплю, но нахожусь в каком-то замирании между мирами. Как мне потом сказали, полтора часа я спала, лежа на бассейне, но на самом деле я не спала, а пребывала в каком-то промежуточном состоянии. Было выброшено полностью все: страхи, эго, какие-то мысли… Я даже не сказала бы, что я там отдохнула, – нет. Просто замирание полное.

Потом потуги пошли. И тут я понимаю, что у меня вообще не осталось сил. Я не могу сделать глубокий вдох, и нет сил тужиться, а надо… Ведь только я это могу сделать, только я, только я… Я это понимаю, но не могу. Ну, где их брать, силы-то? Что мне куда толкать, если я не могу вообще никак? Мне Злата говорит: все, уже голова выходит. А я ее где-то глубоко чувствую, но понимаю, что сил нет вообще никаких, и Злата начинает уже достаточно жестко со мной разговаривать: давай, только ты можешь это сделать, я уже начинаю переживать…

Она меня взбодрила, немножко даже припугнула. Она говорит: тужься, а я – все, нет сил… Она: тужься! А я – пуф… Она: ты понимаешь, что так мы никуда не уедем, ничего вообще не будет? Ты, и только ты… Вот это ощущение, даже не мысль, что есть только ты – и все… Даже не чувство ответственности, а просто – есть у тебя силы, нет у тебя сил, – это делаешь ты, делаешь – и все… Все зависит только от тебя.

И тут – это реально ощущение, что тебе сверху по капельке кто-то дает: капельку – раз, на вдох, и еще капельку, чтобы ты все это направила, трансформировала в какую-то сильную энергию.

У меня это было все как будто в темноте. Злата держала мою руку, показывала куда, потому что я уже вообще не соображала, куда мне тужиться. Сверху вот эта капелька, и тело, как некий трансформатор, который проталкивает из себя – совершенно волшебно! У меня даже стрелка такая светящаяся рисовалась, куда тужиться…

И потом мы родили… Причем далеко не с третьей, не с четвертой потуги, это было долго. Достает Злата мальчика моего, я его вижу и сразу же понимаю, что все хорошо, что я его знаю уже миллион лет. Нет такого: а что мне с ним делать, а здоров ли он? Нет, все в порядке, я тебя знаю, вообще все хорошо, сейчас я тебя возьму, ты засосешь… Злата там поливает его холодной водой, муж ходит, а у меня все оʹкей.

А потом Злата нас патронировала, приезжала, купала нас, бэби-йогу нам показывала, раны обрабатывала, душила любовью нас по полной программе…

Сейчас я понимаю: те сны, которые мне снились, – что я уезжаю в Москву и у меня там ничего нет, а здесь есть все, – наверное, они означают, что для меня здесь происходит что-то очень важное, что я сама для себя что-то здесь должна пройти, понять и без этого мне нельзя возвращаться. Я понимаю, что мне надо перестать играть во все эти игры эго: нравиться другим, выражать себя. Свою темную сторону надо принять, поверить в Бога, научиться себе доверять, себя слушать, плыть, верить в волшебство, – вся эта тема здесь еще больше, больше и больше должна раскрываться.

Что будет дальше, я не знаю. Но знаю, что все это приводит только к большим и большим облегчениям, что все становится легче и легче, отношения все лучше и лучше, чище и чище, люди все лучше и лучше вокруг, и даже если внезапно окажется, что кто-то не тот закрался в жизнь, то он тебя так учит, что понимаешь: да он просто Богом мне дарован…

Важно, конечно, и то, что муж меня с самого начала во всем поддерживал. Ведь наш отъезд грозил ему увольнением, а дальше-то как жить? Но он абсолютно не боялся этого. Он сказал на работе: ребята, я уезжаю, хотите или не хотите, а я буду четыре месяца там, у меня жена рожает. А так как он у меня такой хороший работник, то они сказали: ну, давай ты на удаленке поработаешь. Здесь, конечно, очень тяжело работать, потому что Интернет плохой и совершенный релакс вокруг, но он полностью выкладывается, работает, может быть, даже больше, чем в Москве. И в итоге они ему разрешили еще здесь остаться, и при этом он не потерял ни копейки заработка.

И все получилось, все срослось, потому что так в общем-то и должно было произойти. Ребенок-то ведь, как Злата говорит, сам выбирает, где ему родиться, у кого и как. И даже если мама думает, что естественные роды – это модно и классно, то ребенок, если он этого не захочет, все равно родится в клинике. Ну а мой дитек выбрал себе такое рождение.

А вот с моими родителями все было гораздо сложней. У меня папа очень жесткий, а мама много лет была в депрессии, не знали, к каким врачам или к каким колдунам обращаться, и только потом, когда она поверила в мой путь, ей потихоньку стало лучше. Мама сначала испугалась моего выбора, а потом все-таки встала на мою сторону, поняла меня и поддержала, а теперь, когда сын родился, приехала к нам помогать. А папа так меня и не понял, не принял и только сейчас, когда уже все хорошо, сказал: «Ну, может быть, она и правильно сделала».

А в завершение я вот что скажу: меня зовут Грачева Ольга Алексеевна. Инициалы получаются: ГОА!

Злата

Злату я часто видела на пляже вместе с ее беременной командой. Однажды я подошла, попросила об интервью. Злата сказала: «Ох, да я вряд ли что-нибудь интересное вам расскажу…» Но не отказала. Мы встретились ветреным мартовским днем за столиком ресторана «Вайланканни» и пару часов поговорили под развеселую музыку, которую повадились ставить хозяева. Потом я часто вспоминала эту беседу, особенно то ее место, где Злата рассказывает о своих взаимоотношениях с материальными благами. Надо сказать, что после этого у меня почти совершенно прошел страх остаться без денег, хотя я на тот момент не работала и вообще никакого регулярного дохода не имела.

В моей жизни было очень много аспектов, которые совершенно не предполагали, что я окажусь в Индии (а я тут уже 10 лет). Живу я вообще-то не в Гоа, а в ашраме Шри Сатьи Саи Бабы в Путтапарти. Туда меня привел путь, который я начала 20 лет назад с медитации. По образованию я тележурналист, но по специальности работала всего два года. Училась в Москве, закончила журфак МГУ, потом вернулась в Алма-Ату, работала на городском телеканале, в новостях. Мне тогда было неполных 24 года (сейчас 43).

Была очень успешная жизнь, все давалось довольно легко, не было вообще никаких жизненных проблем, кроме ощущения неполноты. Не было удовлетворения от жизни. Однажды пришел красивый молодой человек (мой будущий муж) к нам на канал снимать рекламный ролик про медитацию и кардинальным образом изменил мою жизнь в самую лучшую сторону. Тогда я впервые услышала само это слово: «медитация». У нас завязался роман. Это было поворотным моментом: я тогда бросила работу, уехала с ним на Украину, училась там в Ведическом университете, потом сама обучала людей трансцендентальной медитации. Благодаря мужу стала вегетарианкой.

С мужем мы благополучно развелись через полтора года после рождения доченьки, но если бы этого не случилось, то я бы не была сейчас здесь и не представляла бы собой то, чем я являюсь. И я бы, честно говоря, наверное, ничего не поменяла в своей жизни… Муж сыграл очень важную роль в моей судьбе (и я ему очень благодарна), а потом ушел за ненадобностью. После развода я уехала сначала в Астану, там создавала центр трансцендентальной медитации.

Техника простая, прекрасная. Она дала ту полноту жизни, которой мне недоставало. Эта полнота – она не во внешней стороне жизни человека: не в том, чем он занимается, не в детях, не в мужчинах, не в социальном статусе. Жизнь становится завершенной, только когда ты обретаешь контакт со своим внутренним Божественным началом. Это начало есть абсолютно у всех. Для меня мир – исключительно Божественное творение, и ни в одной части того, что создано Богом, не может быть небожественного, что бы это ни было: свет или тень, добро или зло, с точки зрения человека, – на мой взгляд, это все проявления Божественной энергии.

А потом я услышала от друзей, что на Землю пришел Аватар[28]. У индийцев есть представление о том, что Господь в теле человека 10 раз спускается на Землю. И вот 10-й Аватар Кали-Юги, Шри Сатья Саи Баба сказал, что он является таким воплощением Божественного начала. Это чистое проявление Божественной энергии, но так как ее ни увидеть, ни потрогать, ни понюхать нельзя, а необходимо, чтобы ее восприняли, то нужно прийти в облике, подобном человеку, – тогда люди это воспринимают. И Саи Баба – такой Бог во плоти. В 2002 году я в первый раз поехала в ашрам к Саи Бабе.

Там, в Индии, происходило самое главное. Об этом очень трудно говорить… Мы приехали тогда в ашрам с маленькой дочкой. Многие люди там собираются до сих пор, тысячи и тысячи людей со всего мира. Я даже и подумать не могла, что меня что-то подвигнет остаться: я приехала – ну, как в отпуск, на три недели: побыть, походить на даршан – это когда есть возможность общения со святым человеком: видеть его, разговаривать с ним. То, что там происходит, очень трудно описать. Люди приезжают к Саи Бабе с разными целями: в основном решать какие-то свои личные проблемы, потому что Он исцеляет, Он даже оживляет (был такой случай), Он дарит материальные блага, решает личностные проблемы, – то есть на интервью с Ним можно было попросить все, что угодно, – это все исполнялось и исполняется до сих пор, хотя Он уже ушел из тела. Он не создавал никакой своей религии, к нему приезжали люди с самой разной религиозной основой, там было очень много христиан, мусульман, индусов; в ашраме празднуются абсолютно все праздники: и Кристмас, и Рамазан – все-все. Он всегда говорил: «Неважно, каким именем вы зовете Господа: если ваша молитва искренняя, то Я всегда отзовусь».

Ему можно было писать письма, Он говорил: «Если вы Мне пишете, значит, Я уже удовлетворил все ваши просьбы». А я, впервые услышав о Нем, начала чувствовать какую-то внутреннюю близость и написала Ему письмо. Там у меня был какой-то список просьб к Нему. И мое письмо Он сразу же забрал. Когда Он приходит на даршан, там сидит много-много людей, Он идет по дорожке и собирает эти письма у кого хочет. А у кого не хочет, у того не забирает; считается, что Он обладает полным всезнанием. А я никогда в этом не сомневалась, потому что без Его ведома мне не удавалось в жизни совершить ни одного шага, – ну, вот такой у меня канал связи с Ним, так я Его ощущала…

Саи Баба тогда еще дочку мою вылечил. У нее были проблемы с кишечником – почти с рождения непрекращающийся дисбактериоз. А я Его даже и не просила об этом: Он Сам всегда все знал. Просто мы приехали, и через несколько дней она заболела: температура поднялась и из кишечника начало такое выходить… А потом поправилась – и больше проблем не было.

Меня потрясло то, что там происходило: это был очень глубокий, очень мощный внутренний опыт: опыт радости, опыт любви, опыт близости к Богу, опыт близости к Богу в себе, – то есть это неописуемо…

На следующий год приехала одна, тоже на три недели.

Там было много прекрасных чудес… Очень романтичная поездка. Любовь с Господом: ты о чем-то думаешь – и тут же это проявляется. Идешь, допустим, по улице: хочу роз, соскучилась по розам, – поворачиваешься, и вдруг в индийском городе, где розы никогда не продаются, – розовый букет! Постоянно встречаются люди, дают именно те знания, которые тебе нужны… Такой постоянный фееричный калейдоскоп событий…

На даршане, когда я ожидала Саи Бабу, я все время находилась в состоянии благодарности за то, что все так прекрасно, что я имею шанс Его видеть, все это проживать и чувствовать… Сидела, благодарила: так все хорошо, так все хорошо… И вдруг мне внутренний голос говорит: ну, раз так все хорошо, то оставайся. Это был точно не мой голос: такая мысль в мою голову прийти не могла. Я ужасно испугалась, стала сопротивляться, ругаться: да что Ты, это невозможно, а как же моя дочь, а как же моя работа, и вообще: какая Индия?

Я – очень цивилизованный человек, и хотя я Индию сразу очень полюбила, но это не повод для того, чтобы в ней жить. Но меня никто не послушал, и через полгода мы с дочерью переехали в ашрам. А чисто внешним поводом для меня было образование для дочери, потому что при ашраме есть бесплатные школы и институты, и тот способ, которым там подаются знания, меня очень устраивал. Я очень не хотела отдавать дочку в государственную школу. Это был манипулятивный ход со стороны Бабы: затянуть меня таким способом в Индию.

Я Бабе написала письмо с просьбой разрешить мне остаться. Это была такая форма игры: я приняла Его волю и теперь прошу разрешения. А там такая система: народу очень много, и для того, чтобы иметь к Нему доступ, люди утром занимают очередь, садятся в такие длинные ряды, и первый человек тянет номерок. Если выпадает первый номер человеку, то все, кто за ним, садятся в первый ряд: по дорожке пройдет Баба и будет их видеть. У Него было три ашрама, мы находились в моем любимом, рядом с Бангалором, он очень интимный. Ведь Баба в каждом ашраме по-своему Себя вел. В Путтапарти Он мной воспринимался как учитель, как отец, очень строгий, жесткий; много было болезненных, тяжелых уроков. А в другом ашраме, во Вриндаване, возле Бангалора – там Он был как любящая мать: много нежности, много внимания, много прекрасных чудес, мягких, чудесных трансформаций, много любви…

Как только я написала это письмо, тут же мы попали в первый ряд, и Баба подошел Сам, из моих рук взял это письмо, и у Него было очень счастливое лицо, как у матери, которая долго своему ребенку что-то вталдычивает, а ребенок: нет, нет, не хочу, и когда вдруг ребенок понимает, что надо, и сдается, – так вот, у мамы моей Божественной такое было лицо, как у этой матери: счастливое, Он очень был доволен моим решением. Другого выбора мне все равно никто не дал, но Он был рад, что я это приняла.

– Как вы начали работать с беременными, принимать роды?

– Прежде всего, я сама родила дома. Беременность – это не болезнь, роды – это естественный, физиологичный процесс. В больницах рожают, когда болеют. А здоровые человеческие дети пусть рождаются дома.

Первые роды я приняла у своей знакомой еще в Казахстане, прямо перед отъездом в Индию. Не зря говорится, что акушерками становятся тогда, когда приглашают в роды.

– Что это за система родов, которой вы следуете?

– Движение за естественные роды началось в 60-х годах прошлого века: одновременно везде. Многие открытия совершаются в одно и то же время в разных странах, потому что такова потребность времени. Если брать нашу страну, то еще в начале прошлого века было очень много женщин, которые рожали естественно. Если учесть, что в России первый мединститут в Петербурге был построен около 300 лет назад, то медицинскому родовспоможению не больше 300 лет, а то и гораздо меньше, то есть люди всегда рожали дома. В России столпом движения за естественные роды считается Игорь Борисович Чарковский, врач-физиолог. Уже как минимум 50 лет все это существует, у нас общая база, мы постоянно учимся друг у друга. Выделился так называемый «русский метод», который привнес Игорь Борисович. Это не только роды в воду, но и закаливание ребенка в первые дни жизни: грудничковое плавание с заныриванием и динамическая гимнастика. Когда я родила свою дочку, акушерка принесла нам все это знание, и я с дочкой все это делала.

Теперь я работаю немного по-другому. Для меня, например, самое главное – это подготовить женщину даже не столько к родам, сколько к материнству, потому что культуры родительства у нас сейчас просто не существует. Этому нигде не учат. Семьи стали маленькие, мамы сами выросли в отсутствие маленьких детей, не видели ни как их рожать, ни как воспитывать. Пересохла эта культура, инстинкт задушен, знаний мало.

Моя задача – объяснить мамам, что роды – это абсолютно естественный процесс, в котором они могут быть полностью ориентированы на себя, на свои ощущения, могут сами помочь себе и своему ребенку.

Ну а техники – это дыхание, пение, потому что женщины всегда звучат в родах, такова наша физиология: шейка матки и шея, горло – это один и тот же орган. Насколько зажата шея, настолько зажато и все внизу. Насколько сильно мы сжимаем зубы, настолько и наше влагалище неэластично. Женщине достаточно хорошо расслабиться в родах, чтобы почувствовать свою природу, отдаться ей и жить в ней. Та часть мозга, которая регулирует родовой процесс, – это древний мозг, его называют «мозг рептилии», и это абсолютно инстинктивные реакции: чем меньше в них вмешиваешься, тем беспроблемнее все проходит.

Мы делаем водные упражнения. Когда мы плаваем, мы можем расслабиться, убрать все зажимы из тела, делать упражнения для того, чтобы контакт в парах был максимальным. Залог успеха в родах – это глубокие взаимоотношения, в первую очередь с собой, а потом – со своим партнером и со своими родителями.

Я общаюсь с парой не только для того, чтобы передать им какие-то знания (сейчас все можно найти в Интернете), для меня самое главное в подготовке к родам – это взаимоотношения с парой, взаимное доверие. Если это есть, тогда есть шанс помочь. Я на 90 процентов воспринимаю роды как психологический процесс, а не только физиологический, и, когда мы общаемся, многие вещи можно предугадать, понять, прочувствовать.

– Но ведь бывают же тяжелые, сложные роды, когда требуется медицинское вмешательство. Как вы тут выходите из положения?

– В таких случаях мы просто переезжаем в больницу. А если есть какая-то патология, то желательно об этом, конечно, узнать до родов.

В нашей культуре к вопросам жизни и смерти сейчас относятся по-другому, чем в древности. Мы слишком мало рожаем, стремимся к повышенной комфортности. Все, что для человека дискомфортно, идет под знаком «минус». А это очень вредит человеческому развитию, потому что дискомфорт для нас – всегда источник прогресса: и физического, и душевного. Это не негатив, а возможность достичь чего-то большего. И вопрос о смерти в традиционных культурах всегда был абсолютно нормальным моментом, это вопрос перехода на другой уровень, в другую ипостась, – и это сопровождалось определенными традициями, чтобы прожить, прочувствовать, отпустить, смириться с этим. А у нас сейчас покойников даже не забирают домой, чтобы попрощаться, а отвозят в морг. И у нас повышенно нервозное, взвинченное отношение к предотвращению смерти. Конечно, это страшная утрата, не дай бог это пережить, но это же момент человеческой жизни! Есть вещи, которые мы не можем ни предотвратить, ни как-то изменить.

– А бывало, что вам потом предъявляли какие-то претензии?

– Да, уже появились такие случаи. Но я воспринимаю это как нормальный рабочий процесс. Это еще и моя недоработка, потому что у меня нет опыта приема тысяч родов (я с 2004 года принимаю роды, больше 60 деток у меня родилось, это не так много). И я считаю, что не имею права отказывать женщинам, которые обращаются ко мне за помощью, тем более здесь: в Москве или в Питере можно и других специалистов найти, а в Гоа нас считаные единицы. Поэтому до какого-то времени у меня был безотказный прием. А сейчас уже немножко приходится фильтровать. И теперь я более внимательно отношусь к тем людям, которые приходят. Если они со мной на одной волне, то, как правило, в таких случаях роды проходят просто великолепно.

– А что за люди к вам приходят?

– В основном это так называемые дауншифтеры, которые полгода живут в Азии, полгода в России. Это люди, свободные от социума, находящие другие способы материального обеспечения, помимо работы. Они, как правило, очень открытые, у них большое сердце, широкие взгляды на жизнь, они очень любят жизнь, любят своих детей, понимают, что семья – это ценность, что детей рожают не для того, чтобы сразу же отдать их в общество: в детский садик или в школу. Нет, раз они – родители, то они и ответственны за жизнь, комфорт и счастье ребенка.

У меня есть страничка в Интернете; там, правда, не написано, что я повитуха, но каким-то образом меня находят. Рекламу я себе не делаю. Мне неинтересно количество, важно качество. С каждой парой хочется работать очень глубоко: до родов, во время родов, после. В Гоа мы остаемся на несколько месяцев, встречаемся, смотрим, как растет ребеночек, что ему нужно.

– Сколько вы уже в Гоа?

– Четвертый сезон. Когда в апреле 2011 года Саи Баба ушел из физического тела, я была здесь, принимала свои вторые роды. Раньше мы всегда ездили за Ним, куда бы Он ни перемещался. А у меня с Ним такой коннект, что я сразу поняла: раз Он меня выслал, значит, Он что-то подразумевает. Я поняла: Он хочет, чтобы я продолжала принимать роды. Привязанности к телу уже нет, так что нет необходимости сидеть в ашраме.

Он мне дал напутствие (не буду говорить, каким способом). У него очень много афоризмов, и вот Он меня отправил в люди с такими словами: «Руки, которые помогают, более святы, чем губы, которые шепчут молитвы». И моя мама захотела к нам приехать в Гоа, говорит: не хочу больше в вашу деревню, что мне там делать (это же маленькая индийская деревушка, ни природы, ничего нет, кроме Бога), я, говорит, хочу на море. И я посоветовалась с семьей, говорю: мама хочет на море, хочет приехать надолго, наконец-то: давайте уж поедем в Гоа, может, там роды будут. Не успела я приехать, а тут и роды подоспели. И пошло, пошло, и до сих пор продолжается… Вот сейчас у меня уже есть заказы на следующий сезон.

Самое главное для меня – духовная сторона жизни. Мой истинный позыв – сидеть в храме и медитировать. Это мое подлинное состояние, то, чего мне хочется. Утром мне хочется проснуться, принять душ, надеть сари или другую красивую одежду (в храм ходят нарядными) и пойти по дороге, по которой я ходила много-много лет, где меня знает каждая собака, где я знаю каждый камень, где каждая торговка мне улыбнется и скажет: «С добрым утром!»… Зайти в храм, посидеть там час и потом начать жизнь. Жить в активном социуме, много быть на людях – это для меня немножко… противоестественно.

Дочке сейчас 15 лет. Мы занимались домашним образованием, которое у нас мягко перетекло в анскулинг (это просто ничегонеделание). Я за нее не беспокоюсь, я как-то очень сильно в нее верю. Она умная, красивая, душевная – очень хороший человечек растет. Я хочу, чтобы она была настолько сильной, чтобы ей было все по плечу. А что там ей будет по плечу, она всегда выберет сама. Я ее готова поддерживать на любом этапе: материально, физически. Она любит музыку, слушает ее постоянно, много читает, пишет рассказы: своеобразные, непривычные, на мой взгляд, но это очень красиво. Она рисует. У нее очень славные руки, она научилась делать аюрведический массаж. Я надеюсь, что она моих женщин будет гладить после родов. Их надо гладить, любить, восстанавливать, а у меня же на это не хватает ни физических сил, ни времени.

Я не считаю информативный подход в образовании первичным. Вот я с золотой медалью закончила школу, я – выпускница одного из самых престижных вузов страны, а сижу в Гоа и принимаю роды. Из тех знаний, которые я получила, мне ничего не пригодилось! Так что жизнь – непредсказуемая штука…

Конечно, все пути абсолютно неслучайны. Вот надо было мне, например, поучиться в Москве на журфаке, чтобы потом встретить в Алма-Ате своего первого мужа… Все развивается прекрасно, и нет ничего лишнего в узоре жизни.

Когда я развелась с мужем, я жила очень скудно, аскетично. Но я договорилась с Господом, сказала: это не моя роль – женщины – заботиться о финансах в этой жизни. Ты меня родил, пустил в свет – вот, пожалуйста, и обеспечивай меня материально. Он сказал: хорошо, и с тех пор у меня нет вопросов: я не знаю ни сколько зарабатываю, ни куда трачу деньги. Эти деньги просто у меня есть.

– То есть вы обычно задаете вопрос Богу и слышите ответ?

– Я бы так не сказала. Я не слышу голосов. Это какое-то интуитивное понимание, которое всегда сопровождается чувством радости. На самом деле мы всегда знаем, как правильно и как неправильно, что нам нужно и что не нужно, но очень трудно повернуть в сторону того, что реально нужно, потому что возникает страх. А если мы не боимся, то это всегда сопровождает чувство радости. Если же мы в чем-то сомневаемся, долго решаем – это не то.

– Вы сказали «Я посоветовалась с семьей». Из кого еще, кроме дочки, состоит ваша семья?

– У меня есть муж. Вернее, он на самом деле мне никакой не муж, мы решили не церемониться: он мой возлюбленный – у нас такой статус. Мы познакомились с ним через два года после того, как переехали в ашрам. Вот 7 августа 2001 года я написала письмо Саи Бабе, и ровно через пять лет мы объединились с моим партнером по жизни. Баба исполнил все с течением времени, так что кончилось все присутствием рядом Саши. Он приехал в ашрам на месяц, у него был обратный билет, но больше он из Индии практически не уезжал, только поехал потом в Россию, чтобы собрать вещи и вернуться к нам. Он профессиональный музыкант, закончил училище по классу вокала, музыку пишет с 14 лет, гитарой владеет вообще нереально мастерски, и у него очень красивый голос. Он – три в одном: прекрасный гитарист, пишет свою музыку, и у него тенор просто запредельной красоты. Саша – совершенно уникальный человек. А музыка его – я не могу сказать, что она элитарна, она просто не на широкого потребителя. Но те люди, которые любят не развлечения, а духовную пищу, слушая его музыку, влюбляются в это творчество навсегда. Вот я – одна из них. Я влюбилась сначала в его творчество, а потом уже и в него самого. И мы восьмой год вместе.

– Каковы ваши отношения с официальными религиями? Вы из православной семьи?

– В нашей семье это не поддерживалось строго, мы ходили в церковь только на Пасху, на Крещение. Но иконы у нас дома всегда обязательно стояли, и веру в Бога я переняла от мамы, потому что «так надо». Я знала, что Бог есть и Он может помогать. Однако внутренней связи с Богом у меня не было, и Иисус для меня был просто формой, иконой на стене. И вот к окончанию школы у меня был уже абсолютный диссонанс: я знала, например, что ада не существует, я не могла поверить в страдание как в необходимую форму развития. На самом деле страдание – сейчас я уже это знаю – случается только тогда, когда человек отклоняется от своего пути. Это не как наказание, а как подспорье, чтобы мы не сбивались с пути. Страдания – это милость Господа, чтобы мы не уходили куда-то далеко. Это не основано на страхе. Господь к нам может относиться только с одним чувством – бесконечной Любви. И вот я никак не могла понять, что такое ад, я не чувствовала, что это есть, поэтому христианство я так и не приняла.

Потом я обучилась медитации и получила внутренний опыт общения с Богом. Это невыразимо в словах. Это не описано ни в каких текстах. Просто ты знаешь, что внутри есть Бог, и этот Бог – я, и это все. И тогда индуизм очень легко лег на мое мировосприятие, потому что он очень человечный и очень открытый, естественный. Пантеон богов, который представлен в Индии: я их всех люблю, они – мои друзья, я их чувствую, у меня есть с ними взаимоотношения, я понимаю, что они означают. Это все – ипостаси сознания, просто они обозначены личностью: Шива – разрушитель, Брахма – созидатель, Лакшми – любовь. Ну, это просто чтобы человеку было удобнее общаться с абсолютом. Ведь абсолют – это ничто, пустота. Но когда он в жизни себя проявляет, у него есть определенные грани, как вот у алмаза, – такие сверкающие грани, и у этих граней есть функции, есть названия, так человеку легче. В этом смысле индуизм мне очень близок. Все, что я узнавала от своего Учителя в Ведическом университете, было для меня абсолютно естественно. Мне очень понятно на глубинном уровне, как и почему создавалась и существует Вселенная, потому что эта Вселенная абсолютно неотделима от меня. Я прекрасно знаю, как я создаю миры, – это нормально.

– То есть ваш Бог – это не Бог какой-то конкретной религии?

– Нет. Господь – это Творец. Просто у каждого человека свой путь к этому Творцу, и он проходит уже через определенные ипостаси. А что за ипостаси: Иисус или Саи Баба – это уже частности. Баба говорил: неважно, каким именем вы Меня назовете, Я вас все равно всегда услышу. Господь – Он не тщеславен, для Него самое главное – чтобы человек поверил в свою собственную Божественную сущность, которую Он изначально вложил в нас, чтобы мы не терялись в мелочах, чтобы мы не думали, что «Я» – это просто тело или что это просто мои мелочные мысли. «Я» – это не какие-то мои психи, не какие-то мои устремления, «Я» – это гораздо больше. Это то, из чего все состоит. Все пронизано божественным сознанием: и каждая клеточка, и то, из чего эта клеточка состоит, и пустота в каждой клеточке – это все «Я», это все Бог и Творец.

Митрофан

Я из Москвы, мне 38 лет. Сейчас – инструктор йоги КПП. Образование – незаконченное высшее, экономическое. Но это история не моя, а, скорее, моих родителей. Тогда, в 90-е, все говорили: «Сейчас будет капитализм, надо идти в экономику!» – но мне это было совершенно неинтересно. Я немного работал в разных банках, по специальности – неинтересно оказалось.

В йогу я пришел потому, что не был удовлетворен тем, что со мной происходит. Я 14 лет проработал в клубно-ресторанном бизнесе, от самых низов, от линейного персонала, – и практически до самых верхов: до директора, управляющего, имел в подчинении пару сотен человек. Когда-то я верил в то, что делаю, мне это нравилось. Потом понял, что все это не имеет смысла.

С точки зрения моих родителей, я – абсолютно никчемный ребенок, занимаюсь черт знает чем. Папа – человек строгий, жесткий, он инженер, 35 лет проработал на оборонку. Он не верит ни во что сверхъестественное, ему нужно что-то такое, что можно посмотреть и проверить. Мне жалко, что он, человек умный, эрудированный, образованный, просто немного застрял в своих старых представлениях: время меняется, а он не меняется вместе с ним. Что такое медитация, например? Понятно, что при этом совершенно меняется внутренняя работа мозга, что-то с ним происходит необычное. Может быть, существуют какие-то приборы, которые во время медитации замеряют импульсы мозга? Папе тяжело все это воспринимать. Но сейчас уже есть научно доказанные факты, вышел замечательный фильм «Теория всего»: про работу мозга, про нейроны… И сейчас я уже, ликуя, могу предоставить это своему отцу. Ведь раньше, когда я говорил: у меня есть вот такие-то книжки, он отвечал: я не знаю, что за люди их написали, что это такое и зачем все это нужно, я ни во что такое не верю. А сейчас отцу будет более понятно, по какой дороге я пошел. Ведь он каждый год мне говорит: «Иди работай!» Мое дело он работой не считает. Отец убеждает меня, что надо делать что-то полезное для общества, а не этой ерундой заниматься. А мне это нравится…

Много вопросов приходило мне в голову. Почему это – так, а не этак? Вот вроде бы везде говорят, что все должно быть для людей, но я понимаю, что на самом деле это совсем не так, а стало быть, нас обманывают. Я понял: происходит что-то не то. Мне стало интересно.

В 1992 году я закончил школу, в институт еще не поступил. Лето, полная неопределенность… Все новое, необычное, старый строй сломан, Советского Союза больше нет, на его месте – непонятно что, у папы прикрыли завод, безработица, адский кошмар, что делать, непонятно… Я тут же связался с какими-то бандитами. Но это тогда была нормальная тема: кругом были одни бандиты. «Связался с пиратами, начал играть в орлянку», как в мультфильме про остров Сокровищ. И покатился по наклонной, вниз.

Егор Летов (группа «Гражданская оборона») в одной песне упоминает некоего Кастанеду. Я думаю: так, интересно, кто это такой? И вдруг случайно где-то на книжном развале, у какого-то метро, под мокрым снегом вижу: под полиэтиленчиком – Карлос Кастанеда, первые три тома. Забираю. Начал читать – вот с этого все и началось. Я понял, что жизнь не такая, какой она представляется, все мои сомнения развеялись. Постепенно нашел все книжки: издательство «София». Через «Софию» я узнал и про Сидерского[29]…

Потом я как-то все это благополучно забыл, у меня начались другие жизненные истории. Была, например, длинная история с наркотиками. В Советском Союзе существовал жуткий информационный голод, так что на все новое, блестящее мы набрасывались, как сороки. Почти три с половиной года из своей жизни я выкинул на это.

А потом я постепенно понял, какой это вред для организма, понял, что я абсолютно зависим, не могу без этого… Два с лишним года я каждый день давал себе обещания на следующий день этого не делать – и делал снова и снова. Я пытался понять, почему я, зная, что это приносит мне ужасные страдания, все-таки продолжаю? В чем же ключ, за что я цепляюсь? Я читал у Кастанеды, что любой человек в любую секунду может избавиться от чего угодно в своей жизни. Но однажды у меня случилось озарение, и я понял, почему употребляю эту штуку. И это помогло мне от нее отказаться.

Отказ происходил очень болезненно, но недолго – несколько суток. Очень сильные страдания: и телесные, и психологические. Я знал, что могу сделать всего несколько шагов, взять то, что мне нужно, и избавить себя от мучений. Но я должен их пережить, чтобы избавиться насовсем от этой привязанности.

А потом была новая жизнь. После длительного наркотического опьянения остаются большие психологические пустоты внутри. Я просто знаю, что у меня новая жизнь – и все. А что делать, непонятно…

Была длинная схема хитросплетений судьбы, в результате которой меня занесло в клубно-ресторанный бизнес. И проработал я в этом бизнесе 14 лет, до 2009 года. Но уже в 2005-м я понял, что это тоже – все, достаточно. Все это потеряло смысл.

Был такой показательный момент: мы стояли на вечеринке с подружкой, она говорит: а чего ты такой грустный? Я отвечаю: да вот, все думаю, что не на своем месте нахожусь. Ну, смотри, говорю, что это? Они все тут бухают и все такое… А она мне: да нет, ты же даришь людям радость! Мы стоим на танцполе, где люди пляшут под воздействием алкоголя и наркотиков, а я, «дарящий им радость», думаю о том, что косвенно помогаю им приблизиться к гробовой доске…

В 2006-м меня друзья затащили в Гоа. Я поехал, посмотрел, вернулся и сразу начал вынашивать идею уехать туда. Но с 2006 года по середину 2009-го я никак не мог уйти с работы.

Папа меня учил, что уходить можно только куда-то, что надо подготовить себе пути отхода, какой-то плацдарм. И так как он заложил в меня все это еще в детстве, то я три года сам стоял у себя на горле, работал из-под палки и понимал, что так просто больше нельзя. В конце концов собрал чуть-чуть деньжат, думал: на один сезон мне хватит, а там – будь что будет, все побросал и поехал путешествовать по Азии.

Уехал сначала на Пхукет, где жил один мой друг, потом мы вместе отправились на Бали заниматься серфингом. Но получилось так, что я сломал ребро, а он заболел гайморитом – какой уж тут серфинг… А перед отъездом мне дали почитать книгу: «Новый взгляд на йогатерапию» Свами Шивананды под редакцией Сидерского. И начали мы читать эту книгу. Прочитали про наули[30], попробовали сделать – получилось, очень обрадовались. Начали чистить тело, практиковать шанк пракшалану[31]. До этого я не думал, что могу как-то повлиять на внутренние процессы в своем теле, а тут понял, что они поддаются воздействию. Потом мы скачали в Интернете видео Сидерского «Хатха-йога для начинающих» и начали заниматься два раза в день по полтора часа. Потом нам попалась книжка про «Око возрождения» (это тибетская практика). Занимаемся пару недель – и тут у меня вдруг начинает болеть спина в грудном отделе. Никогда там раньше не болело, хотя я с детства занимался разными видами спорта.

Еще через некоторое время я поехал в Гоа. И пришла ко мне информация о том, что Анатолий Пахомов, президент Киевской школы йоги, собирается провести в Арамболе двухнедельный интенсив. А я где-то читал, что Сидерский с Пахомовым вместе начинали. Я не мог оплатить полную стоимость семинара, объяснил это Пахомову, и он предложил заплатить столько, сколько я могу. Я прошел этот интенсив и понял, что у меня ничего не болит. Рассказал Анатолию свою историю со спиной. Он говорит: это потому, что у нас – КПП, то есть корректный подход к позвоночнику. Хочешь, говорит, лекцию прочитаю бесплатно?

Я нашел площадку, Анатолий прочитал лекцию, и я все понял: и почему у меня заболела спина, когда я начал заниматься, и почему она прошла. Я понял, что попал в хорошие, добрые руки. Это большой подарок судьбы. Анатолию я благодарен максимально, считаю его своим учителем, равняюсь на него. Его стиль жизни, его поведение, его манера реагирования, его мудрость…

А еще раньше я понял, что все преходяще, все постоянно меняется. И единственное, что у меня максимально долго было, – это мое тело, все остальное менялось. Менялись машины, место жительства, подруги, друзья, а тело оставалось. И я понял, что нужно работать с телом. Яркий пример – это Сидерский, который из-за своего телесного недуга начал заниматься и потом превратил это в образ жизни – раз, в помощь другим – два. Он этим живет, этим зарабатывает, и ему не надо бежать на работу пять дней в неделю, а потом урывками заниматься йогой. Нет, он все время ею занимается, преподает, развивается в этом направлении. И я подумал: здорово, вот бы мне так! Я понял, что это направление – очень интересное, доброе, правильное. Но: где я и где Сидерский?

Я решил просто сосредоточить внимание в ту сторону, а там – как пойдет. Мы продолжали общаться с Пахомовым. А потом один мой богатый друг, которого я привез в Гоа, взял и вложился в площадку. Говорит Пахомову: вот, веди здесь свою йогу, это мой подарок, потому что Киевская школа и КПП – это круто. Толик стал вести занятия, мы на них регулярно ходили.

А потом случились инструкторские курсы. Денег у меня не было, но Толик сказал: отдашь, когда появятся. Он во всем шел мне навстречу! И я прошел курсы. Экзамен сначала не стал сдавать, испытывал какие-то сомнения. А тут Толику надо уезжать, он говорит: так, а кто будет вести йогу? Я говорю: да, действительно – кто? А он: вот ты и будешь! Я???!!! Нет!!! Нет!!! Он: а кто ж еще? Ну, и я понимаю, что да: вроде больше некому. Три раза я практику Толику сдавал, чтобы он был уверен, что я могу спокойно вести занятия и никому не причиню вреда. С ним принимали экзамен еще несколько человек, они выписали все мои ошибки, я их все собрал, долго и усиленно над ними работал, вообще не выходил из дома, сидел перед зеркалом, сам с собой разговаривал, записывал себя на диктофон, слушал… Это был шок… Потом Толик уехал, а я еще почти целый месяц вел занятия. И вот уже четвертый год так и веду.

Собственно, йогой мы занимаемся постоянно, то есть осознанность стараемся постоянно практиковать. Ведь осознанность очень важна, с появлением ее кардинально меняется качество жизни: она становится ярче, появляется больше спокойствия, расслабленности. Необходимо сознавать себя, понимать, кто ты есть… Это я вспомнил тибетскую практику махамудры.

Я часто повторяю на занятиях, что йога – это философская система, которая условно поделена на две части: основные практики и второстепенные. Основные – это работа с умом, с вниманием, познание своей истинной внутренней природы (кто я, что я тут делаю, зачем все это). А к второстепенным практикам йоги относятся практики с телом, их цель – избавить тело от застойных явлений, поддержать его в тонусе, в состоянии хорошей работоспособности, чтобы сбои в теле не мешали продвижению по духовному пути. Махамудра помогает второстепенные практики йоги превратить в основные, то есть мы применяем медитацию во время упражнений. Для этого надо полностью все свое внимание направить на то, что мы делаем с телом. Есть йоги, которые считают, что надо научиться сначала правильно вставать в ту или иную асану (потратив на это 5–7 лет), а уже потом встать в нее и медитировать. Наши же учителя говорят: зачем так много времени тратить на это, если можно сразу медитировать? А ведь медитировать можно даже во время похода в магазин…

Во всяком случае, сейчас у меня есть ощущение, что я нахожусь там, где мне нужно находиться, и делаю то, что мне нужно делать. И я счастлив. Конечно, не всегда все получается. Каждый ведь может выйти из равновесия. Так случается часто и по разным поводам, но чем быстрее ты вспомнишь, кто ты и что ты тут делаешь, тем быстрее все это уйдет на второй план. А вообще, вся осознанность, по моим последним наблюдениям, нужна для того, чтобы правильно умереть, чтобы в момент смерти правильно пройти этот путь и переродиться наилучшим образом, так чтобы в следующем воплощении была еще бо́льшая польза для общества.

Катрин

Пустой Мандремский пляж. Октябрь. Самое начало сезона. На соседнем лежаке сидит высокая молодая женщина, миловидная, с теплым и озорным взглядом. Сидит она почему-то спиной к солнцу, явно пряча от него лицо. Вокруг бегает беленький мальчик лет пяти. Мы знакомимся. Оказывается, она – танцовщица, с целой командой других русских девушек танцует для индусов. В Гоа уже 10 лет.

Зовут меня Катрин. То есть изначально это Катя, конечно, Катерина, но здесь меня иначе как Катрин и не знает никто. Родом я из Киргизии, русская. А в Индию попала вот как.

У меня есть очень хороший друг Гоша, и он в какой-то момент решил уехать в Индию (там прожиточный минимум был всего лишь доллар в день). Он достаточно рисковый оказался парень, решил уехать сразу и насовсем. И вот спустя полгода я со своими двумя друзьями прикатила к нему в гости, и он нам показал Индию. Это были три недели какого-то безумного счастья, восторга и радости! Соответственно, когда мы уезжали, я уже обливалась горючими слезами и молила солнышко, чтобы хоть раз сюда вернуться.

Я, наверное, еще в детства подсознательно просматривала информацию о разных странах, думала, где бы я хотела жить. Родилась я в Кыргызстане, горжусь этим и считаю, что мне очень повезло: это прекрасная страна. Я выросла на фруктах, там такое все натуральное… Минус: там все-таки есть зима, мальчишки кидаются снежками, можно поскользнуться и упасть, – в общем, неприятно. И второй момент: там можно купаться только в холодных горных реках либо в грязном городском бассейне. Так что в более зрелом возрасте, когда у меня уже появилась возможность путешествовать, я стала просматривать теплые страны, стандартный набор: Египет там, Турция. Европу немного зацепила, но сразу поняла, что это не мой стиль, я там чувствую себя дискомфортно, вообще не понимаю, в чем радость жизни в таких местах. А Восток мне близок. И вот случилась Индия, и я поняла, что делаю себе подарок на 30-летие, увольняюсь с работы и еду туда отдыхать как минимум на один сезон. Просто перезагрузиться. Устала, на самом деле.

В Кыргызстане я прожила до 17 лет, закончила школу, а потом родители отправили меня в Петербург, к старшей сестре. Я туда приехала и так там дико замерзла! Я даже летом ходила в кожаных перчатках. И вся эта пасмурная погода, и абсолютно другой менталитет… Это для меня была такая шоковая терапия…

Но по итогу все получилось хорошо: началась социальная карьера. Надо было побыть бизнес-леди, топ-менеджером, поработать в крупной компании, чтобы все у тебя складывалось замечательно, и зарплата была хорошая, и работа творческая. Я работала в рекламе, и, в принципе, это было довольно здорово: можно было придумывать всякие интересные штуки. Хватало общения с кучей всякого симпатичного народа, но и напряжения тоже, потому что это большая ответственность, и еще вот этот юношеский максимализм, что все хочется сделать лучше всех, на пятерочку и тра-та-та, – и в итоге меня за шесть лет выжало как лимон. Я поняла, что все: не могу, устала, а тут еще Индия, где такой расслабон и такой кайф, все улыбаются и все кажется волшебным…

Вернувшись с отпуска, я еще три месяца думала, что сошла с ума, что делаю какие-то неправильные вещи. Но потом решила, что на полгодика все-таки могу позволить себе такую шалость: поставить себя на паузу и отдохнуть. А вторые три месяца я вообще уже ни в чем не сомневалась, потому что даже обстоятельства стали так складываться… На работе пертурбации, каких-то конкурентов мне начали подсовывать, и я поняла, что вот уже сама Вселенная тоже согласна с моим выбором. В конце концов все у меня как по маслу пошло: в сентябре я уволилась, а перед тем смогла свалить всю самую неприятную работу на девочку, которая меня типа подсиживала, а сама занималась проектами, которые приносили мне удовольствие и радость. И так потихонечку я сворачивала манатки, копила денежку, а потом – все, купила билет и приехала сюда.

Весь сезон я прожила в полном вообще восторге, радость у меня перла дикая. Я всю жизнь мечтала похудеть, а тут просто растаяла, мое тело стало идеальным. Количество ухажеров резко увеличилось. Ты же тут не тратишь время на то, чтобы ходить на работу, а потом купить продукты, прийти домой, поспать – и опять на работу. Вся жизнь у тебя перед глазами, можешь делать что хочешь. И все вокруг тоже в отдыхательном таком режиме, – конечно, это приятнее, веселее.

Естественно, случались всякие пати… А у меня же были очень строгие родители: никаких сигарет, я ни о чем таком даже и не думала. Когда в Питере работала, тоже была такая деловая колбаса, и все у меня по-правильному. А здесь – такой расслабон! И компания хорошая… Вот так полгода мы и прокуролесили. А потом меня напугали, что вот скоро начнется мунсун и все отсюда уедут. Меня это так расстроило, я стала думать: что же делать? Единственный информационный поток – это что все едут в Непал. «Ну ладно, поеду в Непал», – решила я. Мы поехали целой компанией и еще пять месяцев прожили в Непале, путешествовали там. Но Непал, конечно, мне не так понравился, потому что это уже опять горы, опять совершенно другой климат. И я поняла, что чем больше узнаю мир, тем больше мне нравится Индия.

Спустя полгода я осталась совершенно без денег. И еще у меня произошел такой как бы эмоциональный стресс: я, допустим, встретилась с молодым человеком, который полностью разрушил все мои идеализации относительно мужчин. Я оказалась в шоке, что мужчины вообще такие бывают, что они так могут себя вести, так поступать. И, наверное, именно из-за этого стресса я прямо вся покрылась прыщами. Думаю: боже мой, если я сейчас вернусь домой, мама в обморок упадет, увидев такую красавицу… Нет, наверное, надо пару недель на бережку как-то в себя прийти, успокоиться и потом уже ехать домой.

Прилетаю я, значит, из Непала в Дели. А с этим парнем мы в самолете окончательно разругались. Я сижу с 50 рупиями в аэропорту делийском и думаю, что мне делать, куда идти… Он, видимо, надо мной сжалился, говорит: ладно, пойдем, короче, в отель. И мы жили в итоге: он, непальский мальчик, которого он выдрал из Непала непонятно зачем, и я. И за эти три дня я что сделала? Я сходила на эти 50 рупий в Интернет, написала своему бывшему молодому человеку, что нужно продать всю бытовую шелупонь, которая осталась у меня в Питере. Ну, у меня были там холодильники, телевизоры, стиральная машинка. Когда я переехала к этому молодому человеку, я это все туда перевезла, а сама потом уехала, и это все осталось у него. Он сказал, что с удовольствием все это купит и пришлет мне тысячу долларов. И прислал!

И я, значит, еду опять в Гоа, по дороге в поезде знакомлюсь с узбечками, мы с ними сняли дом совместно, я им там немножко показала что-то, рассказала, они такие все в восторге, – в общем, классно время провели. И я поняла, что не хочу ехать в Россию. Вообще. И что надо просто придумать, на какие деньги здесь жить.

И тут у меня пошла тема общепита. Я соскучилась, например, по вареникам. Попробовала сделать творожок: в Интернете нашла рецепт, поэкспериментировала, и получилось так, что единственный русский ресторан на тот момент – «Баба Яга» – заинтересовался моим творожком. Они попробовали, сказали: «Мужу твоему повезет – такая вкуснятина!» Тут слух обо мне пошел. Потом еще один русский ресторан открылся, на Морджиме – «Главфиш». И вот у меня два ресторана покупают этот творог, а тут еще хозяин третьего предлагает мне взять в аренду половину помещения. А это место около нашего известного Джус-центра[32], я его называю Пуп Земли. Очень популярное место, там все тусуются: и иностранцы, и русские. И я понимаю, что это золотое дно, и не могу от этого предложения отказаться. И тут меня начинает переть еще больше: у меня появляется кафе-творожок, который я назвала «На здоровье». А наши креативные москвичи мне придумали слоган:

Хватит юзать порошок,

Ешьте лучше творожок!

Белый творожок вставляет с первой ложки!

Вот. Идут чудеса. Я каждое утро наведу порядок, Божеству преподнесу цветы, благовония, у меня там цветочки в вазочке, все тра-ля-ля, я прямо танцую в этом «Творожке». Приходят клиенты, мои знакомые, которые с удовольствием едят это все. А идея была – типа а-ля «Макдоналдс», только «Макдоналдс» – это все дико вредно, а творожок – настолько полезно, что прямо надо этим заниматься. Это было так: ты приходишь, берешь себе творог, сколько хочешь: индивидуальный подход. И к нему были разные-разные топинги: сгущенка там вареная, сырая, шоколад, не шоколад, орехи такие, не такие, изюм замоченный, черный, белый, ваниль… А вот одна подружка – Катариночка ее зовут – она, например, не ест сладкое, и у меня появляется соленая линия специально для таких людей, с травками. Потом мальчишки начали с чесноком что-то мне заказывать. И все это я еще подавала так красиво: шелковые салфеточки, чуть ли не во льду…

Короче, у меня перло дико! И вот, допустим, то количество благодарностей, которое я услышала за три месяца работы этого «Творожка», просто зашкаливало (я его открыла, когда сезон уже шел на спад, и договор у меня был на три месяца). И вот я думаю: господи, в России шесть лет колбасилась, старалась, ночами не спала, ревела… Ведь сплошные нервы, благодарности никакой, одни пистоны получала от начальства. Там люди – ничто, незаменимых нет, механизмы, – на этом все и построено. А здесь все само получается, и люди: «Спасибо, спасибо!»…

С тех пор прошло семь лет, но до сих пор встречаются люди, которые помнят мой «Творожок», помнят, как это было здорово. И до сих пор я считаю эту идею абсолютно рабочей, просто не хватает времени, я другим делом занимаюсь.

Почему еще я приостановила этот момент: я стала поправляться, потому что я сама этого творожка съедала столько – капец! И потом все эти прыщи – может, это от сладкого, от сгущенки? И вот эта история прыщевая – она три года меня мучила. Я ее копала там по-всякому, разбирала. В итоге сделала вывод: это, скорей всего, из-за мыслей, в которые загоняешь себя, как в тупик. Например: «Вот, мне уже тридцать лет, я была топ-менеджером, а теперь я работаю в клубе, скачу на дискотеке»…

Параллельно у меня шла танцевальная история. Мы в ночном клубе с девочкой на пару почти каждый вечер танцевали. Сначала просто – девочки русские танцуют, индусам интересно. А потом я увидела на флаерах: хозяин клуба уже пишет, что это «русский балет», оказывается, у него выступает. Балетом там, конечно, совсем не пахло, но мы жгли, нам нравилось танцевать. И потом уж пошло, пошло…

Моим любимым занятием в детстве были танцы, несмотря на все запреты. Папа, например, не давал мне особо танцевать, чешки мои выкидывал, потому что считал: «Ногами взлягивать – от этого язык длинный». Мама меня всячески поддерживала, но папа был такой диктатор… Несмотря на это, я все равно танцевала. А, например, музыкальная школа, в которую меня устроили, это была просто какая-то черная прорва, черное воспоминание моей жизни.

Танцами я занималась в Доме пионеров, у самой директрисы, соответственно, у нас был высокий уровень подготовки. Мы выступали на всех городских мероприятиях, и там я все время чувствовала себя звездой. У меня все легко и просто получалось, и это приносило кучу восторга, радости и наслаждения. Классика, народные танцы и бальные. А бальные танцы – это просто восторг: все эти костюмы, красивые девушки, а танцевать в парах – мне это казалось просто волшебством… Но это было очень далеко от дома, занятия заканчивались поздно вечером, папа в шоке, дома все время скандалы и разборки…

В 17 лет я поняла, что для бальных танцев я стара, что у меня мозг настроен абсолютно на другие ритмы, плюс мне абсолютно не понравилась атмосфера соперничества, интриги… Разочаровалась я в этом всем, перестала туда ходить. В танцевальное училище не пошла, потому что поняла: я очень высокая, тяжелая, и никакой балерун меня никуда не утащит, к тому же все высокие стоят всегда в задней линии, а стоять сзади мне не шибко интересно. И как бы надо зарабатывать деньги головой, – папа так и говорил.

Так что когда я после школы поехала в Питер, то совершенно не знала, куда мне поступать. Ну, сестра старшая говорит: пойдем в женский, в Текстилку, она же – «Тряпочка» (а сейчас называется Государственный университет технологий дизайна!). И я туда каким-то чудом поступила, на какие-то трояки там что-то посдавала. Но не делала домашних заданий, и в итоге мне сказали «до свиданья» за академическую неуспеваемость. У меня был шок. Потом я закончила какое-то компьютерное училище с красным дипломом, но любви к компьютерам у меня не появилось, я как не хотела к ним подходить, так и не хочу до сих пор. А потом я опять поступала в свою Текстилку, короче говоря, на получение высшего образования я угрохала девять лет. Мама мне это втемяшила: что надо вот эту корочку и так далее, в итоге я получила корочку (диплом – что я какой-то там инженер-технолог) и сказала маме: «А тебе я ее не покажу». Знаний – ноль. Кроме умения исхищряться, извращаться и профессоров надуривать, больше я ничему там не научилась. Друзей я там не поимела, потому что на занятия все равно не ходила, меня все эти здания пугали, и вообще, все это было какое-то чужеродное и не мое.

Был период, когда мы жили в коммуналке, там соседка была певица профессиональная. Она меня пристроила работать на лодках прогулочных, которые катают по Неве иностранцев, и для них выступают фольклорные ансамбли. И вот один летний сезон я там танцевала и сделала вывод, что артисткой быть не хочу, потому что все артисты алкаши. А на этой лодке, когда дубак, ветер, всю там тебя насквозь пронизывает, не выпить сто грамм просто нереально: чтоб хотя бы согреться, не говоря уже о том, что я там в блузочке, в юбочке и колготочках должна счастье изображать, скакать.

А еще до этого я побыла моделью: тоже поняла, что это не моя история. Но на очередном кастинге я встретила своего старого знакомого. Оказалось, что он стал директором рекламного агентства. Мы с ним там «ха-ха-ха, хи-хи-хи», я ему говорю: так и так, Сергей, в общем, я ухожу от своего бывшего молодого человека, жить негде, что делать, не знаю. Он такой: «Ну, приходи ко мне, попробуй…» И тут мне, конечно, очень повезло. Пришла к нему, и он потратил на меня месяц: каждый день час-полтора сидел и рассказывал мне про рекламу. Это у меня был такой экстренный курс на рекламиста (в институтах тогда еще этому не учили). Потом меня прикрепили к ведущему менеджеру, у которого было много заказов и хороших клиентов, я стала с ним ездить на встречи, смотреть, как все делается. А потом я была в роли такого секретаря, и на меня стали переводить заказы, с которыми я могла справиться. За год я поднатаскалась и стала зарабатывать 800 долларов в месяц: мне это казалось чем-то нереальным! До этого я мечтала о трех сотнях, потому что родители не в состоянии были меня шибко спонсировать, они мне давали в месяц тысяч пять рублей, которые кончались в первую же неделю.

Ну а в Гоа потанцевала я в том клубе, потанцевала, а потом появилась такая тема: у индусов в отелях праздник, называется «Карнавал». И кто-то придумал, что белые женщины на этом карнавале в костюмах танцуют. Клиенты за это очень хорошо платили. И нас, русских девочек, стали как фрилансеров иногда приглашать на такую работу. Для нас это было развлечение: мы съездили, потанцевали, и нам еще за это денег заплатили!

Там я встретилась уже с девочками, которые приехали сюда именно работать. Они танцевали беллиданс[33], а это с детства была моя любимая тема. А тут девочки, которые профессионально его танцуют! Ну, и одна из них немножко меня подучила и взяла к себе в напарницы. Стала я танцевать в дуэте с ней, потом сольно. Это был уже второй мой мунсун в Гоа. А перед тем я сказала: «Господи, если Ты есть! Я так не хочу возвращаться в Россию… Пожалуйста, раз моя душа так этому противится, – можно я останусь здесь? Помоги мне тут обустроиться!» И вот мы знакомимся с этой девушкой, и у меня даже в мунсун получается достаточное количество работы, так что я уже начинаю отдавать долги.

Потом у нас еще были заказы а-ля Болливуд – в кино сниматься. То есть мы, например, ехали в командировку на две недели в Ладакх (там прекрасные пейзажи) и снимались уже со звездами. Потом оказалось, что Ладакх – это какая-то буддистская Мекка, множество народу мечтает туда попасть, а я просто, не зная ничего, благодаря судьбе и моему Ангелу-Хранителю, там очутилась.

На тот момент меня буддизм уже интересовал. Ну вот, допустим, солисты сейчас танцуют, а все остальные отдыхают. И я в это время шла в храм. И тогда ко мне пришла богиня Тара, буддистская такая богиня, то есть я как-то очень ею заинтересовалась. И мантра «Ом мани падме хум» мне как-то стала очень ложиться…

Я садилась в медитацию. Там обрыв, над ним терраса, ты на ней сидишь, вокруг тебя – воздух, красота, магия, духовность, все обволакивает. Народ, с которым я танцевала, был намного моложе меня. У них свои темы: там, конкурсы танцевальные, они все профессионалы, а я вот в этой медитации находилась.

Ну, в общем, все классно, весело, и деньги стали нормальные платить. Я приехала, сразу легко отдала две тысячи долларов долга. В общем, у нас как-то так пошло, пошло, пошло, и я поняла, что вот наконец-то я занимаюсь любимым делом, живу в стране, которая мне нравится, и получаю достаточно денег, чтобы здесь находиться. Единственная проблема – это виза. Правда, на тот момент визу можно было продлить, выехав из Индии в любую страну, так что я еще и попутешествовала, съездила на Бали. Это прекрасная страна, чистая, красивая, там очень крупный творческий Е-Грегор, там к чему ни прикоснись, все – красота. Сами индонезийцы гораздо приятнее в каких-то отношениях, чем индусы, но нет там такой свободы, нет вот этого релакса… Там то же самое напряжение, тот же самый западный стиль жизни, парковки платные, огромное количество народу, туристов, все туда прут… Все это – настолько не мое… Я люблю шанти[34], люблю плавать в спокойном море, чтобы меня не накрывало с головой. А на Бали волны сильные…

Каждому – свое. Кому-то там хорошо, кому-то – здесь, но я все больше и больше понимала, что вот Индия – это та страна, в которой я хочу находиться всегда. То есть я уже не думаю о том, вернуться или не вернуться в Россию, я просто каждый день молю Бога, чтобы находиться здесь. Я даже приняла решение, что ребенка могу родить только здесь, а в другой стране не хочу ни рожать, ни растить его, особенно в России: там мне было просто страшно иметь детей.

Здешний ритм жизни меня очень устраивает. В сезон – куча информации, общения, обнимашечек, целовашечек и рассказов, у кого что и как. А в мунсун – абсолютное шанти, то есть ты наконец остаешься сама с собой и у тебя есть время на саму себя: я, например, перечитала кучу духовных книг. Я всегда любила читать только эзотерику и духовную литературу. Мне всегда было интересно покопаться в себе, в каких-то человеческих нюансах. И в тот момент я занималась таким вот духовным ростом: читала книги, выписывала себе аффирмации. Я понимала, что, допустим, в идеале я хочу иметь семью, хорошего мужа, ребенка и так далее… Вот мне уже 30 с лишним лет, а я до сих пор не замужем, почему-то мальчики, которым я нравлюсь, мне не нравятся, а тем, которые мне нравятся, я не очень нравлюсь. Что это за затык, как из этого выбраться? И я постоянно занималась собой, то есть у меня была такая сплошная медитация.

Но чего у меня не было, так это страха. Ведь я из Киргизии, но уже пожила в Питере, то есть у меня уже был навык – из одного корыта в другое, грубо говоря: и разница менталитетов, и разные совершенно люди… Я родилась в городе ОШ, читала книги ОШО, потом я познакомилась с другом, которого звали ГОША, он в итоге стал проводником, и я оказалась в ГОА!!! Такая вот у меня формула родилась.

Ошо я вообще считаю одним из своих ярчайших учителей. Какая бы у меня стрессовая ситуация ни была, именно его книги дают ответ. Ты можешь открыть просто любое место, и там – самое зерно. Он как-то очень глубоко релаксирует, освобождает, и он действительно революционер в духовном мире.

В общем, получается, что в Питере я отыграла эту социальную штуку, и я уже даже натанцевалась, меня уже и пати не интересовали, уже и там я поработала, и сям поработала, и это у меня получается, и то… И я поняла, что теперь моя цель – семья, что я хочу хорошего мужа, хочу родить ребенка. Хочу такую ровную, счастливую семью…

И получается, что я встречаю молодого человека… На тот момент у меня была такая мысль, что внешность – это неважно. А он был ниже гораздо меня ростом, щупленький такой и моложе меня лет на шесть или на семь (или на девять?). Но внешность – ерунда, главное – чтобы душа была красивая. И я вот увидела его неимоверно широкую душу. Он действительно добрый, это не тот человек, который будет какие-то каки делать. И он смог мне запудрить мозг. Вот встретила я человека, который не привык говорить правду, ему легче врать. Изначально все было так обставлено, что он – принц. Я не знала, что он принц просто за счет денег своей мамы. Информационное поле вокруг меня было очень искаженное. Но вот это желание родить ребенка от любимого человека было огромное, и я уже не сомневалась. Мне неважно было, замужем я, не замужем, а именно важна была как бы внутренняя атмосфера в семье. А он очень хорошо за мной ухаживал, был очень внимательный. И я поняла, что да, вот от него я хочу родить. Он оказался не против, сказал, что морально и материально к этому готов. И я тут же забеременела!

Мэджик[35] беременность: он меня возил по святым местам, мы были у Саи Бабы… Правда, скоро это информационное поле стало выравниваться, реальность начала проявляться, но было уже «поздняк метаться». Я, например, узнала, откуда у него деньги: оказывается, он толком никогда сам не работал. Я понимала, конечно, что есть карма, что разные женщины попадают в разные условия: если одной женщине суждено быть с самым крутым, то она будет с самым крутым. А если мне это не суждено, то не стоит выпрыгивать из штанов и чувствовать себя несчастной. Я поняла, что самое главное – это комфорт и атмосфера в семье – любви, принятия, уважения. И все эти вещи он проявлял, потому что, по сути, в нем есть хорошие человеческие качества. Просто по какой-то причине он слабенький, так и не смог вырасти, остался мальчиком при маме… Есть даже книга Некрасова о том, как излишняя материнская любовь забирает силу…

Я попыталась его вырастить, чтобы он все-таки в мужчину созрел. Но он был не готов и выбрал не рост, а тяжелые наркотики. Мне рожать, а он колоться начал… У меня был, конечно, дикий стресс (плачет)… Я поняла: да, я родила от наркомана (плачет)… И это было самое страшное, что могло со мной в жизни произойти… Это произошло… Но, опять-таки, с точки зрения принятия: все, это уже есть, не исправишь… Я какое-то время за него боролась, слушала всю эту лапшу на уши, чего-то там за ним ухаживала – там, с мамой его на коннекте, потому что она за него борется вообще всю жизнь. Оказывается, с 19 лет он в наркоклиниках… И никто мне об этом не сказал заранее…

И вот у меня эта переоценка ценностей, шок и тра-та-та, я начинаю за него бороться и понимаю, что это все впустую. Раз в больницу я его отвезла (ребенку полтора месяца), второй раз я его отвезла, а в третий раз я ему сказала: все, хочешь жить в больнице – это твой выбор, я туда больше ни ногой. Ну а потом я внутренне в какой-то момент просто уже разорвала эту связь. Сначала я предлагала ему: давай ради ребенка будем создавать видимость нормальной семьи. Но это не получилось, потому что он меня постоянно доставал с темой секса, а какой может быть секс в этих обстоятельствах? У меня вообще – не то что ни малейшего желания, а мне было страшно об этом думать. Но я просто физически не могла от него уйти, потому что не работала, а он мне давал деньги на жизнь.

Работать я начала, когда Ванечке было 10 месяцев. Я поняла: все, этот мой принц ни хрена не может и никогда не сможет, и нечего от него ждать, надо уже самой как-то опять брать ноги в руки, у меня же это всегда прекрасно получалось (смеется). Зато хоть беременность я пробыла в полном шоколаде: мне не надо было зарабатывать. У меня был полный релакс: деньги есть, я могу медитировать, заниматься йогой, плавать, читать книги про беременных и так далее. А тут я снова пошла танцевать, причем ездила на работу уже с младенцем на руках, в раздевалках он сосал сиську. За сценой вот так вот первому попавшемуся его сунула, станцевала, прибежала, забрала, убежала. Первое время еще Дениса с собой таскала как няньку, но потом поняла, что это вообще ошибка, что он – мало того что не очень хорошая нянька, так он еще и мозг мне постоянно выносит. И в итоге сосед стал моим бэбиситтером: пять детей в семье, мальчик не пьет, не курит, всегда улыбается, здоровяк, пышет от него здоровьем, счастьем – позитивный человек. Мы приезжали на работу, он прекрасно мог сына отвлечь на тот момент, когда мне надо переодеться, выступить, раздеться, а на обратном пути в машине у меня уже ребенок спит. Вот так мы и трудились…

Гоа – это 150 километров пляжа, вдоль него – отели разного уровня. Основные площадки наши для танцев – это, конечно, отели. Но бывает, что и просто богатые индусы с удовольствием приглашают европейских артистов. И мы не только в Гоа работаем. В Дели, в Бомбей редко ездим, а вот, например, в Бангалор, в Ченнай, в Кералу можно поехать танцевать: на самолетике прилетел, выступил и обратно домой вернулся.

У нас нет никакого агентства, это просто такое слуховое радио. Профессиональный артист – он раз выступил, два выступил, от этого идет такой информационный шлейф и увеличивается количество агентов с индийской стороны. Рынок, правда, поделен: есть крупные компании, которые делают эти праздники, и они нас уже знают. Теперь я и сольно выступаю, и с другими девчонками. Танцуем мы беллиданс, восточные танцы, индийские популярные танцы, плюс всякие там самба-карнавалы. Танцуем в основном для индусов, конечно, но, например, в прошлое католическое Рождество в отелях нашими клиентами были одни европейцы. Сейчас и русских туристов очень много. А в мунсун, когда нет туристов, конечно, это индусы. Они тоже абсолютно разные. Бывают – прямо деревня деревней: из Карнатаки, например, – они вообще белую женщину не видели, так это просто: а-а-а-ах. Дикий такой народ, но это все равно отель, там есть секьюрити[36], с ними договариваются изначально, что они нас не имеют права ни лапать, ни трогать, ничего-ничего. Один, например, человек в порыве радости шлепнул меня по попе. Это был скандал! Он публично просил прощения, стал от страха заикаться, потому что реально его могли избить, конкретно. А бывает публика, наоборот, очень цивилизованная: это в основном бомбейские или делийские семьи богатые, которые путешествуют по миру, по Европе, с прекрасным английским, и они к нам очень уважительно относятся, платят прилично, дают еще сверху – просто чтобы у артистов было хорошее настроение. И покормят, и тортик принесут, – очень интересные люди! В России, мне кажется, таких уже немного.

А с Денисом мы прожили, пока ребенку три года не исполнилось. Я его тащила-тащила, а потом поняла, что все: даже если он и станет положительным героем, все равно я с ним уже жить не смогу.

Сначала нас вынесло на Бали. Еще год мы там жили в этом непонятном состоянии, но там я уже сказала: все, давай просто не будем вместе жить, пожалуйста, приходи к ребенку общаться, а я – сама по себе. А он еще за меня держался. И тогда я поняла: единственное, что меня может спасти в этой ситуации, – это если у него появится другая женщина. И я стала опять молиться. Я просила: Господи, пожалуйста, пошли ему другую женщину, потому что я его счастливым сделать не смогу. И у него появилась! Сначала какая-то японка на каком-то пати очередном, потому что он начал опять бухать… Потом – русская…

А я уже с этого Бали мечтаю опять вернуться в Индию. Полгода об этом молюсь. А мы чего уехали-то: с документами был полный трэш, я со студенческой визой работала, меня вычислили и выслали из страны. И вот я не знаю, смогу вернуться или нет, в блэк-листе[37] я или не в блэк-листе. Я там, на Бали, пытаюсь сделать новую визу, куда-то посылаю свои документы, мне ставят эту визу, а я до конца так и не знаю, реальная она или нет… Я попросила маму Дениса купить мне и Ивану билеты в Индию. В итоге мне дают эту визу, она покупает билеты, и я возвращаюсь сюда. Денис остался на Бали, у него там появилась уже другая русская девушка, и я такая: слава Богу, слава Богу! А тут он ей еще и ребеночка забацал!

А меня после это мужчины просто перестали интересовать как класс. То есть у меня просто такая заточка: вот у меня есть все, что я хотела, – есть ребенок, есть чем заняться, мне абсолютно не скучно. Слава Богу, я в Индии! И это счастье. Я просто танцую, просто занимаюсь своим ребенком, и все у меня хорошо и прекрасно. Где-то внутри, может быть, есть такое единственное расстройство, что ребенок живет без отца. Но он у него все-таки есть, хотя бы по телефону раз в месяц, но все равно ведь есть, не то чтобы он умер или есть, но вообще не любит ребенка. На космическом уровне все равно эти энергии он получает, а я как мать не вправе их обрезать или вести какую-то войну… Пусть: чем больше любви, тем лучше для ребенка. Неважно, откуда она идет: от бабушки, от дедушки, от отца…

А потом уже, в какой-то момент… Очередной мунсун. И в компании… Флюиды, что ли, какие начали работать, а может, энергии выровнялись? После родов ведь женщина какое-то время восстанавливается: может, от стресса я оправилась хоть чуть-чуть… И у меня появился интерес вот к Леше… Но Леша, конечно, вообще персонаж… Я, честно говоря, даже не надеялась, что Бог мне пошлет такого человека. Я боюсь сглазить – тьфу-тьфу-тьфу! – потому что тоже вот в Дениса втюрилась, а потом… Но Леша… Он, допустим, не бизнесмен, не крутой и практически не зарабатывает, но у него есть внутреннее уважение к женщине. То есть вот именно пример моему сыну: как мужчина должен относиться к женщине – это просто идеал! Он покуривает, конечно, но очень хорошо относится ко мне и к Ивану, и он взял воспитательную часть на себя. Мне как матери и некогда, и мое женское сердце не выдерживает и все такое, а вот он именно своим примером и такой строгостью… Но я знаю, что он никогда не поднимет руку на Ивана. Он может его, например, взять за ухо, и то в этом отношении я его ругаю, потому что я лично не могу терпеть никакого насилия. У меня была куча ситуаций, когда я за других женщин дралась с мужиками. Во мне какой-то внутренний воин есть – за справедливость, за правду… В общем, мы третий год уже вместе.

Что касается религии… Да, наверное, я буддистка. А вообще, я считаю, что Бог один, у Него просто разные имена. Все мы – от одного источника…

Ты вот спрашиваешь, как я себе представляю будущее… Это сложный момент. Чем больше я живу, тем больше понимаю, что я совершенно никак не представляю себе будущего. Моя жизнь – это сегодняшний день, вот полнота сегодняшнего дня. И я знаю, что у Бога настолько шире и прекрасней фантазия, что я даже не буду брать на себя эту ответственность что-то там для себя придумывать. Ведь не мечтала же я о том, чтобы отец моего ребенка был наркоманом… Но это произошло. Поэтому сейчас что-то себе планировать, придумывать и напрягать свой мозг – это, мне кажется, вообще бессмысленно. Будет то, что будет, что суждено, то и произойдет. Я только стараюсь вот сейчас, в данный момент делать максимум для того, чтобы моя карма была благостная. Быть более осмотрительной, не торопиться – самое главное. Ведь я очень спонтанная и люблю рубить сплеча, но это тоже, наверное, хорошо, потому что эти поступки – они и двигают меня. Это как бы отсутствие страха, а страх – это основной тормоз вообще по жизни. Спасибо, что я живу там, где хочу, делаю что хочу, и у меня коннект с божественным становится все плотнее и плотнее. И даже если со мной произойдет какая-то ужасная ситуация, я постараюсь сначала ее максимально принять, а потом из нее аккуратненько выйти. А так – просто молюсь, чтобы у всех все было хорошо, и у нас тоже, конечно же, – обязательно.

Многие говорят, что Индия – мама. Мне это близко очень. Это место очень духовное, энергетически сильное, которое манит и тянет. Говорят, что какие-то страны – руки, какие-то – ноги целого организма, нашей планеты. А Индия, мне кажется, это как материнская утроба, она принимает, обволакивает, очень раскрывает и ярко показывает именно внутреннюю душевную составляющую каждого человека. Если ты хочешь хорошо узнать человека, привози его в Индию. А еще она посторонних не пускает. Приезжают люди, происходят с ними какие-то неприятные события, и они быстренько уезжают обратно. Это значит, что у человека или в прошлой жизни, или в этой было что-то наворочено, что-то он неправильно делает, а сейчас вот – чистка не чистка… ну, последствия. И карма здесь очень как-то ускоренно, быстро показывается. Например, перелом, да? – симптоматика: негибкость сознания, какая-то жесткая установка… В России вряд ли при этом поломаешься, а здесь, скорей всего, будет перелом.

Не знаю, мне, наверное, повезло. Хотя, конечно, болячки и эти все трудности – нельзя сказать, что у меня вся жизнь в шоколаде, но здесь я себя чувствую счастливой…

Вита

36 лет. Стройная, симпатичная блондинка. Двое детей: 7 лет и 2 года. После школы сначала с подружкой за компанию пошла в институт, которого даже названия не помнит, через год бросила. Потом поступила в педагогический рядом с домом – уже по настоянию родителей. Закончила его, нашла работу и тут по велению сердца пошла учиться на психолога. Выучилась. Однажды показала подругам альбом со своими фотографиями, они сказали: да тебе фотографом надо быть! Поняла, что заниматься стоит тем, что доставляет максимум удовольствия. Устроилась на работу, накопила денег, купила камеру и пошла учиться. Теперь предлагает желающим фотосессии.

Я уже четвертый сезон в Гоа. У меня старший ребенок в Москве пошел в детский сад и там три раза подряд заболел обструктивным бронхитом. А еще – атопический дерматит и все наши московские болячки. Чтобы избавиться от этой аномалии, я сдала квартиру и приехала сюда.

Первый раз приехала одна на сезон, не зная ничего. Было эйфорично! Меня встретил человек, поселил в шикарных апартаментах за 100 евро в сутки (а он взял с меня 300 рупий), познакомил с самыми лучшими людьми, и в течение 15 минут я нашла дом за 200 долларов в месяц: в Ашвеме, в чистейшем месте, на берегу моря.

– То есть Индия вас приняла хорошо?

– Индия хорошо принимает всех матерей, открывает перед ними все пути, все дороги. Здешние боги очень благосклонны к матерям.

– Да ведь и саму Индию называют матушкой…

– Вообще, считается, что вся Индия – святая земля.

– Старший сын тут ходит в школу?

– Он в школу пошел в Москве, одну четверть проходил, потом мы его сюда забрали. Тут в русскую школу ходил.

– Ну и как тут школа?

– Как и все в Индии: достаточно раздолбайская. Учителя приходят на занятия позже учеников. Занимаются они там в основном историей искусств и стихи учат. Гуманная педагогика: на уроках можно делать все, что хочешь: куда хочешь идти, с кем хочешь разговаривать. Никакой дисциплины! Ребенка могут бить другие дети, а воспитатель будет смотреть, насколько он справляется с этой ситуацией. Такая школа выживания…

– И как вам все это?

– Мне сначала казалось – отлично, но сына каждый день приходилось уговаривать: пойдем в школу, пойдем в школу… Он не хотел. И через полтора месяца я его забрала. Теперь дома занимаемся.

– Каковы ваши самые яркие впечатления от Индии, от Гоа?

– Исполнение всех желаний: в течение суток, часа, – как получится. Вот все, что загадаешь, то и происходит само по себе, сразу. Вот подумаешь: хорошо бы то или это… И тут же, очень быстро: можешь, проезжая по улице, это увидеть или в магазине найти. Или, например, ты потеряла мужа, а на следующий вечер – сидишь с подругами на балконе, поворачиваешь голову, а там сидит один-единственный мужчина, и это – твой будущий муж… А всего сутки прошли с тех пор, как ушел от тебя предыдущий! Вот такие удивительные вещи – все время и всюду. В Индии вообще нельзя ничего плохого загадывать, только хорошее, потому что все исполняется.

– То есть вы вот так встретили своего второго мужа?

– Не второго, а пятого (смеется). Мы с отцом моего младшего сына сюда приехали. Есть люди, которых Индия не принимает, вот его она не приняла: папа наш просто сошел тут с ума. Жестоко себя вел, говорил очень плохие, злые вещи, очень меня унижал, оскорблял, просто уничтожал. А я лежала, не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Были, конечно, какие-то вещи и до этого в Москве, но в Индии просто все усиливается. А потом он уехал, бросил нас здесь. Он забыл рубашку, я ее подожгла, кинула на дорогу, мы с подругой поплясали вокруг нее… И его аура из нашего дома исчезла. А на следующий день я встретила другого человека.

Тут все сбывается. Перед тем как сюда ехать – тоже очень интересная история, – я подруге говорю: хочу там встретить какого-нибудь миллионера. А она: ну почему ты какой-то бред загадываешь? Я говорю: почему же бред? А чего еще желать? Она: надо желать того, что возможно! А я ей: вот желать как раз и нужно невозможного! Она пальцем у виска покрутила. А я в первый же день, приехав сюда в первый раз, встречаю Андрея, у которого – так, на секундочку – золотодобывающий бизнес, и он начинает меня просто облизывать, все для меня делает, все покупает, обустраивает мой дом, встает на колени и вытирает мне ноги… Я такого не видела вообще никогда! Но он сложный человек, мы с ним постоянно конфликтовали. Он говорил: что-то надо, я отвечала, что так не буду, а он: ты просто сумасшедшая, у тебя сейчас есть все, а ты от всего отказываешься. Недолго мы с ним пробыли вместе.

Потом я приехала в Москву из Индии и сказала себе, что хочу мужа – вот такое «русское поле», простого русского мужика, только чтоб не пил. А желания исполняются даже после Индии, в течение трех дней. И вот поехала я покупать скутер, а там передо мной стоит это «русское поле». И не пьет, вообще не пьет, даже бутылку пива не выпьет. Сначала все было прямо так хорошо-хорошо, я думаю: ну надо же! А потом это «русское поле» не полюбило моего ребенка. А как можно жить с человеком, который не любит то, что ты любишь больше всего на свете? Дальше – все хуже и хуже, а потом – моя беременность, спорная: имеет ли смысл с таким человеком заводить детей? Родила. Ну, мы жили, жили. Потом его нелюбовь к ребенку и на меня перекинулась. И в Индию мы с ним поехали уже кое-как, уже почти расставались. Правда, теперь он дает нам деньги: мы сейчас тут живем за его счет! И сын у меня есть! Так что закончилось все хорошо. Вот почему я такая цветущая, позитивная и почему мне так хорошо.

– Что такое для вас Индия?

– Пока – все. Когда я в первый раз в Москву вернулась, у меня так сжалось все, я легла, заплакала… А потом посчитала, сколько месяцев осталось до Индии, – семь, думаю: а, ерунда! Вот и езжу теперь каждый год.

Огород

Михаил Огородников (или, как его зовут в Гоа, Огород) – человек известный. Когда-то вел на российском телевидении программу «До шестнадцати и старше», работал в других телепроектах. В Северном Гоа, где он живет последние 11 лет, его знают уже в ином качестве – как преподавателя йоги, основателя Центра исследования йоги в Арамболе. Я пришла к Мише в самом конце сезона, когда все уже сидели на чемоданах, но все равно в доме собралось множество гостей, и атмосфера была самая расслабленная. Интервью (тоже весьма расслабленное) как-то само собой переросло в беседу обо всем на свете. Я, например, спросила Мишиного совета, что делать с бессонницей, которая мучает меня вот уже несколько месяцев. Он порекомендовал сразу три техники, одну из которых я и начала использовать буквально в тот же вечер. Через три дня позвонила Мише. Ты, говорю, случайно, не святой? Он: «А что такое?» – «Да у меня бессонница прошла…»

Родители у меня много ездили, папа строителем был, и я успел пожить в разных городах и странах. Последний класс школы (это была уже восьмая по счету школа!) мы с приятелем закончили раньше срока, экстерном, пошли учиться в институт на журналистику и одновременно, с 16 лет, работали на телевидении. А потом, уже после того, как на телевидении я поработал плотно… Однажды, помню, выхожу я с монтажа в Останкине. Зима. Машину поймал, домой приехал, поспал, поехал опять на монтаж, выхожу – опять утро, машины идут, и вдруг вижу, что уже не зима, а лето. И я понимаю, что это не вчера было-то, что уже много времени прошло. А ощущение, что – вот, второй день. Потом я задумался и выяснил, что это уже не первая зима с летом мелькнули, это я вот так выхожу просто из года в год и вижу жизнь только на съемках и монтаже. Хорошо, если есть хотя бы съемки! А представь: есть люди, которые на них не ездят, они видят жизнь только глазами операторов.

И как-то мне показалось, что это не то, чего я хочу. А что нужно, тоже не очень понятно. Вот так в 20 лет оказалось, что я уже успел поработать там, где и мечталось, но мечталось, видимо, от ума, поэтому чего-то не хватало.

Потом появилась возможность поехать в Индию. А предшествовало этому очень странное событие. Незадолго до первой поездки мне – ну, скажем так, во сне удалось пообщаться с кем-то, кого я не видел, но это были какие-то божественные сущности. Мне почему-то во сне пришло, что это Шива, и я знал, что это бог. И вот я ему говорю: ну и что мне делать? Он: а чего ты хочешь? Я рассказал, чего хочу в жизни. Он говорит: ну, может, попробуй Индию? Я так удивился: почему Индия-то? Я вообще-то до этого в Германии хотел жить, даже ездил туда и несколько лет жил там. А тут Индия какая-то… Так что я сюда поехал, собственно говоря, по такому глюку во сне. А когда приехал, сразу понял, что ничего не понятно, но это не так, как обычно, и есть перспектива. И эта перспектива привела меня к тому, что в результате я занимаюсь делом, которое мне более приятно.

В 2000 году мы приехали с друзьями в Индию на Новый год: на разведку, на несколько недель. И все стало очевидно. Хотелось примерно такого. Более-менее независимо можно тут чувствовать себя. А деньги роль играют, конечно, но, как оказалось, первичны все-таки не они. Народ, который здесь встречается, безусловно удивительный. И у всех, наверное, общая тенденция, потому что все, пожив своими разными жизнями, в результате получили какое-то неудовлетворение от общего хода вещей. А так как здесь нет никаких ожиданий, то у тебя выстраиваются взаимоотношения с каждым днем здесь и сейчас, без предварительной подготовки. И это дорогого стоит.

Собственно, начиная со следующего года мы с женой тут и начали жить. В первый сезон провели тут пять месяцев, на следующий год – шесть. А потом стало понятно, что, когда проводишь полгода здесь, а потом полгода там, невозможно ни здесь, ни там выстроить какую-то полную жизнь. И все – я на телевидении последний год поработал у Диброва на ночном канале режиссером, немножко подзаработал, уехал, и дальше мы уже три-четыре года подряд не возвращались в Москву, просто уезжали на лето в ближайшие страны, делали там визы и приезжали опять. Полгода здесь, полгода в горах. До сих пор у нас жизнь так и складывается.

Последние 11 лет мы живем вот в этом доме. Огромное количество судеб мимо нас проплывает. Это же гестхаус: люди приезжают, живут тут, занимаются йогой. Многие приезжают из года в год, и есть возможность проследить динамику их изменений. Эта динамика, может быть, не напрямую связана с посещением Индии. Но люди, которые сюда постоянно ездят, находят в себе силы перестать делать то, что получается легко, и начать делать то, что всегда хотелось, находят силы на то, чтобы самим себе признаться: что ж, столько лет мне хотелось учиться музыке, например, а я, как дурак, все время работаю, потому что у меня семья… И вот эти люди с их маленькими победами над собой гораздо интересней, чем сонмы людей, победивших своих товарищей, превзошедших своих родителей – соревнующихся. Все-таки вот эта внутренняя битва гораздо интересней. Ведь это не аскеза, когда люди в пещеру ушли, замуровались и сидят, это жизнь.

Многие ученые уже давно говорят: мы заражены коллективным мнением. Если ты увидел что-то необычное и не нашлось с чем это проассоциировать, то ты сам себя очень быстро убедишь, что это все показалось. А так как здесь норма – видеть то, что необычно, то это вдруг становится приколом, и люди начинают эти вещи развивать. А развивая в себе необычное, ты понимаешь, что всю жизнь ел правой рукой – и левое полушарие развил, а правое как же? И тут ты начинаешь пробовать есть двумя руками. А иногда и без вилки… И все вкуснее, и все меньше хочется еды, но все здоровее…

Биография в этом отношении похожа на лодку. Сначала был капитан, который знал, что он плывет куда-то, а потом оказалось, что само по себе плавание важнее цели. И теперь вопрос стоит, как красиво плыть, не создавая за собой водоворотов и давая возможность в твоей колее проехаться еще кому-то следующему.

Йога – это тоже была, наверное, часть новой жизни. Первой у меня жена оказалась в йоговской среде. Пока я в Москве был в последний раз, она в ашраме изучала йогу. Потом мы решили организовать местечко, где можно было бы встречать людей, а не самим ездить по всему миру. Первые годы приезжали разные люди, мы сами учились, а потом как-то вышло, что постепенно я начал сам йогу вести.

На лето уезжаем сначала в горы. Хорошо перед Москвой так сверху вниз посмотреть: на себя, на то, что было. И там приятная возможность физически подкачать энергии. Здесь все-таки нет такого философского наблюдения за жизнью, какое бывает в горах. Там ничего не происходит, только движение облаков, ну и, понятно, наблюдение за собой, за жизнью – в другом ключе. Так что это очень мощное приключение: здесь у моря, а потом в горах. А потом Москва – еще третье…

– Это уж совсем резкий контраст. Мне, например, тяжело в Москве после Гоа адаптироваться, да и в Гоа после Москвы – тоже. Месяца полтора колбасит по-страшному. А у тебя такое бывало?

– Конечно. Разные ментальности, разные настроения. Даже общаясь с теми же друзьями здесь и там, находишь совершенно разные настроения и все равно зажигаешься темами, которые не свойственны обычному для Гоа расслабленному состоянию. А по чуть-чуть переживания на каждую тему – и в результате складывается какая-то депрессия, все время какое-то выживание… Здесь у тебя наслаждение жизнью. Здесь нет такого тяжелого впечатления от социальных передряг и проблема экономического выживания не так сильно давит. Хотелось бы однажды приехать и понять, что, независимо от того, где ты, у тебя внутреннее состояние одно и то же – ровное, стабильное. Но это не так.

– Меня поразило одно высказывание БГ[38] по телевизору. Дословно не вспомню, но суть в том, что человек, у которого внутри ад, – он себе ад везде устроит, даже в самом райском месте. А тот, у которого внутри рай, благость, – ему везде хорошо. У меня тоже пока так, к сожалению, не получается. Но это ведь еще только самое начало пути…

– Хорошо сказано. А еще получается, что у нас и ад, и рай в течение одного дня постоянно меняются местами. С утра одно настроение, днем – другое, вечером – третье, ночью – четвертое. В йоге есть такое понимание, что наш ум бесконечно меняется и все происходит как глобально по жизни, так и ежеминутно. Так что от ада до рая – фактически одна монетка…

– Что для тебя главное в философской системе под названием йога?

– Факт наблюдения за собой. Это же система самоисправления, в которой ты выстраиваешь отношение к самому себе, потом у тебя создаются ориентиры, по которым можно оценивать свою жизнь и задачи в этой жизни. Ведь это же не религия, в которой есть откровенное служение кому-то, и если все делать правильно, то у тебя грехи спишутся. Здесь нет ничего такого. Понимание есть только одно: что мы много-много раз рождались, и, если до конца все принимать, тогда у тебя складывается ощущение, что за все эти рождения набралось такое количество задолженностей, что уже новые некогда делать, хотелось бы со старыми разобраться, а тогда нужно понять: что такое хорошо и что такое плохо. А это невозможно сделать, если ты не начинаешь думать в философских категориях сегодняшнего времени. Поэтому выходишь каждый раз каким-то образом за границы каких-то программ, и этих в том числе. И «что такое хорошо, и что такое плохо» оставляешь в стороне. И ответственность, и обязательства тоже оставляешь в стороне.

Начинаешь просто наблюдать себя: вот я – человек, у меня складывается постоянная измененка в восприятии этого мира, и она связана с таким набором маленьких мелочей: как я поел, как я поспал, с кем я пообщался, на какие темы. И когда думаешь про то, что в этом мире действительно так мало времени вообще отведено на наблюдение за этим всем, а если это еще так сильно смешивается с зарабатыванием, с ответственностью, с воспитанием детей, с посадкой деревьев, с созданием домов, то и вообще некогда оценить все эти божественные плоды. А йога – это как раз обратное от всего этого строительства. Ты же в йоге ничего не создаешь, ты пытаешься не оставлять следов, а это – разные концепты.

Когда мы говорим о йоге, мы, как правило, имеем в виду какой-то конкретный опыт расслабления, например, или напряжения. Но это лишь маленькая часть того, что в результате становится йогой. В йоге ведь задача какая? Отличить голос ума от голоса сердца. Поэтому амбиции, в том числе, может быть, и справедливые даже на тот день и в том теле, в котором ты есть, – ты их оставляешь. Даже факт наличия или отсутствия денег – он каким-то образом вообще очень тесно связан с твоим пониманием этой жизни, и как только ты понимаешь, что тебе мало надо, то это малое всегда есть. Как только понимаешь, что этого недостаточно, начинается гонка: все время чего-то хочется, хочется, хочется.

Многие, даже самые хорошо оплачиваемые профессии – это ремесленничанье. И это нормально: каждый из нас в социуме должен хорошо делать что-то свое, и это нам приносит некие деньги, на которые мы в этом социуме живем. Просто здесь изначально другой принцип. То, что тебе нравится, не обязательно должно приносить деньги. Карма такова, что уж если ты действительно занимаешься тем, что тебе нравится, то деньги будут. Но ты не должен этого хотеть! Вот это тонкий вопрос, который изначально нужно для себя решить. Здесь все желания сбываются, только когда ты их не хочешь. Это то, что изнутри идет, а не то, что ты озвучил.

Вот, например, у каждого в детстве были какие-то вещи, которые он делал как хобби и которые потом не развил в себе. И вдруг выясняется, что те, кто развил это в себе еще с детства, они этим и продолжают заниматься, и это – самые успешные люди. Почти все профессии, которые мы приобрели, уже находясь в сознательном возрасте, – это профессии от ума. А есть профессии, которые получились потому, что ты всю жизнь, скажем, рисовал или шил костюмы, и так уж вышло, что теперь это покупают, и это дорого. И вот я еще не знаю никого, кто занимался бы своим делом и голодал бы.

Я думаю, главный навык, который ты можешь взять из йоги, – это то, что ежесекундно у тебя два голоса внутри, один – ограниченный голос умишка, а второй – это дух, который смотрит на все это, и ему все равно, через какие формы познавать мир. Соответственно, главная задача духовной практики – дать себе возможность все чаще и чаще бывать в духе. И когда ты это действительно делаешь часто, то у тебя и отношение к самому себе – оно за рамками твоего субъективного. Ты, может быть, и талантлив, но эти таланты не заставляют тебя гордиться. Может быть, ты думаешь, что ты в чем-то плох, но когда ты в духе себя переживаешь, то понятно, что даже самые плохие твои поступки продиктованы какими-то ситуациями, и в другой раз, когда ты в тех же ситуациях оказываешься, ты уже совсем по-другому поступаешь. Сдвигается ожидание своего поведения, своих оценок. Все происходит здесь и сейчас, а завтра может быть по-другому.

Вообще, это опасно. Я думаю, что это в любом случае асоциальная штуковина, в которой ты олицетворяешься как личность и проявляешься как Бог. А для любого социума это, наверное, не очень хорошо, поэтому, скорей всего, не очень правильно, что йогу так популяризируют. Физическая сторона этого занятия, к сожалению, только углубляет эгоизм, самолюбование, и зачастую происходит подмена целей.

В йоге, так же как и в жизни, у тебя есть несколько вариантов: либо врубиться и дальше достигать чего-то, либо расслабиться и смотреть, как эта ситуация через тебя проплывает. Ты перестаешь пролавливать этот мир, а, наоборот, сам становишься этим миром. А это – разные позиции. Поэтому – тупик в результате. Это не приносит того, чего вроде как хотелось, потому что хотелось людям от йоги того же, чего они хотят от любых других социальных программ. А это – асоциальная программа, она тебя, наоборот, должна растворить, а не усилить.

– Ничего себе! Я в первый раз слышу такую трактовку… Миш, а когда ты преподаешь йогу, ты чему в первую очередь хочешь научить людей?

– Как сверхзадача – выйти из описания себя с точки зрения эго. Если это происходит, то в состоянии покоя, когда тебя перестает насиловать собственный ум, ты сам находишь те вещи, которые нужно делать. Ведь, по йоговскому описанию, седьмая чакра, сахасрара, – это как антеннка, и, когда Бог хочет чего-нибудь от нас, Он спускает свои желания с самой верхней чакры на межбровную. И когда этот посыл нас достигает, мы воспринимаем Божественное желание как свое. Вдруг приходит тебе идея, что надо ехать учиться в Петербург. А в другой момент ты вдруг понимаешь, что больше не можешь жить в этой семье и тебе надо уходить. А в третий раз ты решаешь поменять профессию. И каждый раз это решение – оно же твое! Так что Бог, безусловно, общается с нами, но не голосом ангелов или херувимов, а у каждого возникает то, что в йоге называется параматма. Это очень красивое ощущение, когда ты полностью понимаешь мир и слышишь внутренний голос, который тебе говорит, что в этом мире делать. И моя задача, так же как и у других людей в этот период, – научиться все-таки различать голоса внутри.

Марина

Эту красивую, стильную, очень грустную женщину я заметила давно. Она часто проезжала по улицам Мандрема на скутере со своим маленьким сыном. Было видно, что мальчик – индиец: смуглый, кудрявый, темноволосый. Потом Ану Мама как-то обмолвилась в разговоре, что «Марина, русская, потеряла мужа-индийца», и я почему-то сразу поняла, что речь идет именно об этой женщине. А познакомились мы с ней потом на пляже – где ж еще?

Я приехала в Гоа впервые в 2004 году – как нормальный турист: на две недели, с мамой… Мне было 32 года. И как-то меня здесь поднакрыло… Какой-то, естественно, индийский бойфренд у меня появился за две недели… И потом, улетая, я уже в самолете стала рыдать, что-то со мной стало происходить, я уже думала: как это люди пьют водку в самолете? Не знаю, мне как-то стало все это странно… И через три недели я купила опять тур и приехала сюда – узнать, не показалось ли мне все это. Какую-то волну я поймала здесь, что ли… Мне дико понравилось на Ночном Маркете, показалось, что там люди – такие же, как я: не матричные, какие-то все живые.

А я уже к тому времени бросила работу в «Билайне», я там работала с дилерами, зарплату получала – ну, там, соцпакет и все такое, но мне было все это дико скучно. А образование у меня юридическое – сама не знаю, зачем я его получила… До этого училась еще в библиотечном техникуме. Потом я была парикмахером. А жила, кстати, в Уфе. Потом мы с мамой переехали в Питер. Мама работала в «Газпроме», мы, конечно, ни в чем не нуждались, купили две квартиры. А потом, уже после первых поездок в Индию, я еще организовывала праздники, могла в день триста долларов заработать, но эти деньги не приносили радости и все куда-то улетали: просто на какуюнибудь пару сапог, например.

И вот приехала я в Гоа второй раз и убедилась, что мне здесь очень хорошо даже просто сидеть одной. Я засыпала и думала: как же жалко, что день закончился, и как хорошо, что завтра будет новый! Удивительные чувства… А я даже не знаю, что при этом происходило: вроде ничего особенного. Но в России мне все время чего-то не хватало, а здесь…

И на все свои вопросы я получала ответы. Вот, например, на Маркете подхожу я к одной итальянке, которая там вещи продает, и говорю: а как вы думаете, могу ли я сюда приехать жить, работать? Она отвечает: конечно – вы можете, допустим, работать у меня. Если в России на все мои вопросы отвечали: нет, подождите, попозже, то тут мне все время говорили «да». В общем, была полная эйфория, полный полет! Сейчас я, конечно, уже просто здесь живу, а туристом-то быть гораздо симпатичнее.

Раньше, когда сына еще не было, я много путешествовала по Индии. Я обожаю Ришикеш, Дарамсалу, очень люблю Дели. Я здесь, конечно, порхала, у меня было множество историй, невероятных чудес… Например, как-то раз я уезжаю из Ришикеша, еду в автобусе, полном индийских мужчин (я тогда еще не знала, что это очень опасно, но какое-то чувство тревоги у меня было), и вдруг вижу плакат, на котором написано: «Тебя ждут приключения!» (ну, реклама какая-то). А следующий плакат мне говорит: «У тебя есть силы».

И вот я приезжаю на вокзал, и выясняется, что мой поезд ушел сутками раньше. А уже час ночи: куда деваться? В общем, я всю ночь проторговалась с проводниками, которые хотели от меня каких-то огромных денег. А у меня еще и виза закончилась, а адвоката, который должен был мне визу сделать, закрыла полиция. Ну, меня кое-как приютили в одном отеле, чтобы только я выспалась, сказали: поспишь – и сразу уходи, а то нас могут проверить. И когда я проснулась, то поняла, что у меня есть силы со всем этим справиться.

Потом я переночевала у одной своей подруги, где мы спали в девятиметровой комнате вшестером или всемером… А потом я поехала в Бангалор делать визу. Индия – удивительная страна. Я заплатила адвокату деньги за визу, он сказал: я могу тебе сделать только экзит-пермит, то есть разрешение на выезд, но ты должна приехать в Бангалор. Мне было так страшно… И вот я пошла туда, где иностранцам выдают билеты, а оказывается, там всех, у кого виз нет, сразу сдают в полицию. А человек, который там сидел, видел, что у меня виза закончилась, но дал мне билет и никуда не сообщил – это тоже было чудо!

В то же утро я на базаре потеряла деньги, и вдруг маленький мальчик бежит за мной и кричит: мадам, вы потеряли 2 тысячи рупий! То есть там вообще крадут, а тут за мной бежит этот мальчик… В общем, со мной столько чудес здесь происходило… В Бангалоре меня приняла начальник полиции, сделала мне дынный сок, спросила, есть ли у меня дети, что я делаю в Индии… А это такая дама, которую даже мужчины боятся (вообще, в Индии, я заметила, на таких постах очень часто сидят женщины). Ну, дали мне экзит-пермит. А у меня подруга жила в ашраме неподалеку, я потом поехала к ней, побыла в этом ашраме, – в общем, все очень круто… И я уже с экзит-пермитом ехала домой, счастливая, что я посмотрела Бангалор, такой отличный современный город и, в то же время, очень индийский.

Но сначала мне нужно было вернуться в Гоа, а уже оттуда улетать в Питер. А билетов, как всегда, нету. И мне моя подруга Моника, полячка, которая живет в ашраме, говорит: покупай в дженерал-класс – ну, в общий вагон, где все друг на друге сидят, – и садись в поезд. Я покупаю такой билет, иду к проводнику: дайте полку – нет. Я ей звоню, говорю: Моника, я возвращаюсь к тебе, а она: подожди, сейчас Господь все устроит. Я хожу от одного вагона к другому, мне говорят: мест нет, мест нет, а уже ночь, я опять звоню: все, Моника, я возвращаюсь, я в дженерал-классе не поеду. Моника опять: подожди, сейчас Бог все устроит. И тут вдруг ко мне подходит индиец и спрашивает: вы место ищете? Я говорю: да. А он: вы знаете, у нас тут корпоративный тур, и двое моих сотрудников понимают, что они на поезде завтра куда-то не успевают, они сейчас выйдут из поезда и полетят на самолете, так что два места освобождаются: садитесь, и денег не надо. Это ж надо было сесть в поезд, чтобы понять, что не успеваешь… Как будто прямо для меня вся эта ситуация была закручена! И таких чудес у меня в Индии было очень много…

А еще когда я была в Бангалоре на вокзале, вышла индийская девушка и говорит: вот я – индианка, но я не могу доехать одна даже до Дели, а ты сидишь одна на вокзале – как это вообще может быть? И вот я до сих пор задаю себе вопрос: как это я могла? Сейчас у меня ребенок, и я не могу себе такого позволить. Все время в газетах, в Интернете страшные истории об изнасилованиях…

Однажды я даже разбилась в Греции, после Индии. У меня тут был роман: я встретила мужчину, который был просто open mind and open heart[39]. Он иранец, а живет в Канаде. Он честно сказал, что у него было три семьи, что ему уже много лет: мол, ты такая прекрасная, но семью я больше не хочу. И я уехала в Грецию, а там разбилась на скутере (тормоз отказал, и я полетела по камням, в горах). Было две операции: одна в Греции, другая в России, мне просто собрали ногу, которая была полностью раскрошена. Я понимала, сколько мне будет стоить реабилитация в России. И я на одной ноге опять прилетела в Индию, а тут есть такой специальный аппарат, я на нем занималась и с этими упражнениями здесь пошла.

Я Индию очень люблю. Сейчас я, конечно, уже привыкла и, может быть, чудеса стали не столь явными. Но это удивительная страна: такой доброты, сердечности я не встречала больше нигде!

А потом я встретила здесь Бенджамина, будущего папу моего сына, Доминика. У меня здесь был приятель-индус, мы с ним вместе практиковали Ошо-медитации. У него раньше были панические атаки (у меня тоже), и он сказал, что через кундалини-медитацию от них избавился. В какой-то момент он предложил мне у него жить, думал, видимо, что я буду его герлфренд. И хотя мне с ним было очень приятно общаться, но никакого притяжения к нему не возникало. Я говорю: тогда будем друзьями, будем просто вместе жить. А он стал меня выгонять – индусы, они же очень эмоциональные… И тут я вспомнила, что как-то однажды проходила по улице и Бенджамин дал мне свою визитку. И вот, когда этому моему приятелю совсем крышу сорвало, я в восемь утра позвонила Бену. А он как будто только меня и ждал: да, конечно, приходи, у меня есть для тебя комната. Я говорю: ой, мне, наверное, не хватит денег, чтобы у тебя жить. А он отвечает: ты заплатишь столько, сколько сможешь. Нас просто свела судьба. У нас не было такого: ах, ох! – страстей каких-то. А просто – вот мы есть друг у друга, как данность такая, что ли…

Я поселилась у него в отеле, потом мы стали сближаться. Единственное, что мне очень странно было: я видела, что он – такой современный, интересный мужчина, и при этом у него во всех комнатах лежали Библии. Но тогда мне не хотелось об этом задумываться. И он никогда не был женат. Я его расспрашивала, он рассказал, что у него была пара романов с какими-то английскими женщинами. Не знаю, это все очень странно: может быть, он чего-то боялся? За три года до нашей встречи умер его брат – просто в поездке, от сердечного приступа, в 38 лет. Потом умерла сестра. Говорили, что это черная магия, проделки жены другого брата…

В общем, я перекантовалась в отеле у Бена, пока у меня не было визы, затем уехала в Россию, а потом мы вместе поехали в Турцию, встретились в Стамбуле. Мы путешествовали, и совершенно неожиданно для нас обоих я забеременела. И с тех пор меня накрыла, наверное, моя карма… До этого я ведь тут парила, летала. У меня были какие-то головокружительные романы, я ничего не понимала, худела просто вдвое…

Однажды я была в Дарамсале. Все проходили Випассану – там очень хороший медитативный центр. Я говорю: не, я не пойду на Випассану, я не готова. А мне на это мой парень сказал: если ты не будешь чем-то серьезно заниматься, скоро у тебя твоя хорошая карма закончится. Не знаю, так это или не так, но иногда я вспоминаю его слова.

И вот с беременностью пришла дикая депрессия, то есть вообще непонятно было, что происходит, а потом оказалось, что это депрессия. А Бенджамин, как выяснилось, был очень религиозен, он католик, и он был не готов принять меня с ребенком. Он даже сказал: для меня ребенок, зачатый до свадьбы, – это смерть. И в общем-то так оно потом и вышло… А дома оставаться я тоже не могла: семья у меня матричная, меня там не понимали, так что я все-таки снова приехала в Индию, встретилась с Беном, он очень извинился и нас принял.

Я в общем-то понимаю, почему он не хотел на мне жениться: это слишком разные миры – мой и его. Они меня повезли в церковь, говорили, что я должна креститься в католичество, а я этого не хотела, понимала, что из этого вытекает многое: каждую пятницу ходить на мессу, читать каждый день молитвы и так далее. Бен на меня очень злился: он решился на такой шаг, принял меня в свою семью, а тут я еще и креститься не хочу… Они, конечно, все очень серьезно верующие, местные католики, но при этом иногда творят такие дела… Вот про жену его брата говорят, что она делает черную магию, ее тут все боятся. Но зато каждое утро в пять часов заводится мотоцикл, и они едут на мессу. Странная история…

В общем, когда я пришла к нему в дом, все стало по-другому: раньше-то мы и пранаямились вместе, а тут – все очень строго, какие-то католические законы. Жарко тебе или не жарко, а ты должна в марте выходить к гостям в платье с длинными рукавами. Оказывается, он не мог жениться, потому что должен был следовать всем этим законам приличия и понимал, что я этого делать не буду. С одной стороны, он в своей религии не находил ответов, и ему нравилось, как жила я: свободнее, ища свои пути, но оказалось, что дома все по-другому. В общем, мне там было очень сложно, у меня была депрессия, маленький ребенок…

Доминик ведь тут родился. Мне кесарево делали. Ну, и после – депрессия, еще более сильная, вообще кошмар… Бен снял отличные апартаменты с бассейном напротив субботнего маркета, потому что, он говорил, будут все приходить: у них такая традиция – когда ребенок рождается, все в гости приходят, целая толпа. Я оттуда выхожу, ко мне таксисты пристают: мадам, вам куда, а они мне кажутся исчадиями ада, только рогов не хватает, – и я поворачиваюсь, иду в другую сторону. Это все депрессия… Видимо, у меня карма как-то через мужчин отрабатывается.

Потом я все-таки уехала в Россию. Надо же было что-то делать с депрессией… Пока мы с Домиником были в России, заболела и умерла сестра Бенджамина. Мы собирались ехать в Гоа в октябре, и тут мне Бен вдруг сообщает, что у него рак в четвертой стадии, с метастазами почти везде. Ему было всего 46 лет. До этого он никогда ничем не болел, был очень энергичным… Говорили, что, опять же, все это черная магия, дело рук его невестки. Зависть якобы: мать поделила между братьями деньги, и он смог построить рестораны, хороший отель, у него были постоянные клиенты. А у того брата не получилось такого успеха…

А я сижу на антидепрессантах нового поколения, которые мне не помогают, мне все хуже и хуже. Потом мне назначили амитриптилин, с ним я хоть спать могла, но от него я стала весить 100 килограммов. Бен, конечно, ждал от меня помощи, а какая от меня помощь? Я с маленьким ребенком, на трех таблетках амитриптилина в день, я просто физически ничего не могла. При депрессии ты же встаешь, 20 шагов проходишь – и все, больше ни на что нет сил.

А потом Бенджамин умер… Меня здесь не было. Так получилось. В этом-то все и дело… Там был один его друг… Например, днем я с Беном в больнице, когда он на химии, а вечером мне нужно идти к ребенку: мама одна не справлялась. И вот этот друг ему говорил: она такая плохая, как она могла тебя оставить ночью, особенно на Новый год? А какой там Новый год? Я пришла, покормила ребенка (ему было 10 месяцев) и просто легла спать. И Бен перестал со мной разговаривать. К нему приходят друзья, он с ними общается, а я на трех таблетках… Я говорю: слушай, ну давай я хотя бы в Россию поеду… Хоть таблетки сменить… Но перед отъездом я дождалась его анализов. Я думала: если анализы будут хорошие, то я поеду. Мне было очень тяжело: наверное, где-то внутри я понимала, что могу его больше не увидеть. Но он со мной уже даже не разговаривал, он день и ночь разговаривал с тем своим другом. Говорил, что друг для него столько сделал, ты, мол, для меня столько не сделала. Бен вообще не понимал: как это – депрессия? Кто не прошел через это, никогда не поймет… Это все равно что человеку с переломанными ногами сказать: а чего ты не танцуешь-то?

Ну, Бен мне сказал, что анализ хороший, идет улучшение. И я уехала. А тогда действовало такое правило, что между двумя поездками в Индию должно пройти не меньше двух месяцев. И вот, когда мы уже могли вернуться, он сказал, что анализ ни фига не положительный, что там еще и метастазы в кости пошли. То есть он тогда, в первый раз, соврал. Это, конечно, тяжело все очень… У него начались боли…

А мы купили билет, чтобы лететь в Индию, но тут Доминик проглотил камень с острыми краями, и врачи запретили ему лететь. Я целый день ходила, думала: менять или не менять билет, а потом пошла к своей знакомой, она очень знающая, эзотерикой занимается, колет иголки. Она позвонила своему знакомому детскому врачу, и он тоже сказал: нельзя ехать с камнем в животе, потому что там на высоте что-то такое происходит, а ребенок маленький… А эта женщина сказала: значит, тебе это испытание просто не по силам…

Так что мы поменяли билет. И в тот день, когда мы должны были прилететь тем рейсом, на который сдали билет, Бен умер. А потом я уже не видела смысла сюда приезжать, все равно ведь я не успела с ним попрощаться. Я просто понимала, что тут начнется дележка денег. И по сей день там идет какая-то неразбериха. Но у меня есть документы: он Доминика записал на себя в сертификате о рождении. Мне обещали честно все отдать, но никто не отдает, и я уже пошла к адвокату. Посмотрим. Но сейчас я уже могу сыну сделать вид на жительство, чтобы мы могли спокойно тут находиться 15 лет: ведь его отец был индиец и сам он здесь родился. А пока мы делаем обычную туристическую визу и сдаем квартиру в Питере.

Поскольку меня тут не было в момент смерти Бена, то все бумаги оставлены вот этому его другу, который между нами чинил препятствия. И он мне ни один документ не показал. А вообще, на меня тут все так смотрят: типа, как это ты не приехала, когда он умирал? Я объясняю, что произошло: не знаю, понимают они или нет. Если мне удастся отсудить что-то из наследства, я бы тогда купила здесь квартиру. А когда Доминик вырастет, он уже сам решит, где ему лучше жить… Он, кстати, какой-то очень по-индийски неконфликтный, мягкий. Очень похож на отца. Тело, руки, пальцы – вообще все-все-все. Я забыла сказать: его отец был очень сильным и очень храбрым человеком…

Со смерти Бена прошло почти два года. Доминику скоро будет три. Таблетки я уже сейчас почти не принимаю, но с собой их еще ношу. Мне ведь сейчас иногда приходится ездить в те места, где разворачивалась вся эта история… После этого я не могу спать: очень сильные переживания…

Сейчас я просто не могу завести роман. У меня есть какие-то поклонники, но – или какой-то страх, или психической силы не хватает, а еще – ребенок, мама, какие-то, может быть, следы депрессии… Да и времени еще, конечно, мало прошло: ведь еще так недавно умер Бен. Я каждый день его вижу, он у меня где-то все равно все время на бэкграунде, как бы фоном идет…

Сейчас мы с Домиником зиму проводим в Индии. Последнее лето я была в России и больше не хочу. Там очень странные люди: какие-то все очень «укушенные», матричные очень: там, заработать ипотекой… Я слушаю лекции Нарушевича, Торсуновой, они по Ведам читают. И вот я, например, на детской площадке начинаю об этом рассказывать. А там есть одна очень хорошая девушка, она говорит: ой, нет, я христианка, мне нельзя об этом говорить. А потом, за время путешествий у меня там почти не осталось друзей. Я не нахожу теперь с ними общего языка. Видимо, ментал у меня изменился. В Индии ведь очень хорошо: там никого не интересует, что ты делаешь, куда едешь, работаешь или не работаешь, что ешь: сыроед ты, вегетарианец или мясоед. А в России людям до всего есть дело: как ты живешь, почему ты не работаешь или почему так много работаешь, или почему вы не делаете прививки, или не едите мяса… И все это надо объяснять. А я вот мяса, например, лет семь уже не ем, причем никто мне этого не навязывал, просто как-то однажды в Ришикеше я поняла, что не могу, не хочу…

Много друзей у меня теперь здесь, какие-то новые люди. У меня вообще такое впечатление, что я сейчас заново рождаюсь. Вот все предыдущие три года я как будто умирала, а теперь возрождаюсь. В последнее время я занимаюсь танатотерапией – есть тут такая специалистка. Возвращается радость жизни, становится больше спокойствия. И от общения с ребенком много радости. Так интересно: я ведь никогда не хотела детей. А потом – вот как получилось…

Есть версия, что духовные каналы открываются через страдания. Наверное, это мой случай… Может быть, это и дико звучит, но в том, что случилось, я вижу сейчас и какие-то положительные вещи… Это очень мощный опыт, через который я научилась лучше понимать людей, жалеть всех, то есть видеть все как бы через сердце, а не через голову, как раньше. Я до этого встретила одну женщину, у которой тоже в жизни был очень жесткий экспириенс[40], и тоже здесь, в Индии. И я еще думала: как это она такая лояльная, толерантная, терпимая к людям? А оказывается, все дело в этом опыте… Когда такое происходит, ты становишься более сострадательной, перестаешь осуждать людей. Я даже тех, на кого злюсь, потом жалею…

Анатолий

К Анатолию Пахомову я сначала ходила на занятия: в самый свой первый приезд в Мандрем. А через год, когда уже собирала материал для книги, решила взять у него интервью. И тут меня ждала приятная неожиданность. Дело в том, что в Гоа царит повсеместно некое расслабленное и совершенно нерабочее настроение (мне самой стоило огромного труда собрать себя для работы). В связи с этим договориться о деловой встрече крайне трудно, но и факт достижения такой договоренности ничего не значит: люди опаздывают на несколько часов, по много раз переносят встречи, забывают о них… А один преподаватель йоги просто не пришел в назначенный час и даже не позвонил. Анатолий действовал четко: мы с ним сразу же договорились на завтра, он пришел ровно в восемь, как обещал, и беседовали мы ровно час, как я и предполагала. Уже из одного этого факта можно сделать вывод, к кому стоит, а к кому не стоит ходить на йогу… Конечно, о йоге мы в первую очередь и говорили…

Вообще говоря, что такое йога? Это многогранная система. Человек берет ту грань йоги, к которой он готов. В чистом виде йога – это, можно сказать, способ познания реальности.

Объясню по-простому. У детей до трехлетнего возраста существует такое состояние, как недвойственность. Вот, например, учитель показывает ученику две палочки, которые сложены буквой «Т», и говорит: «Что ты видишь?» Он отвечает: «Букву “Т”». А учитель: «Понимаешь, в реальности буквы “Т” не существует. Есть просто две палочки». Мы видим некие образы, додумываем их, поэтому пребываем каждый в своей иллюзорной реальности. А йога – это способ увидеть две палочки, то есть когда что-то происходит, просто что-то происходит.

Есть и другой пример (кстати, дзен-буддизм очень близок к йоге). Приходит ученик к мастеру дзен и говорит: «Расскажи, что такое дзен». А мастер говорит: «Темные тучи закрыли луну – что это значит, как ты думаешь?» Ученик: «Ну, не знаю…» Мастер говорит: «Иди и странствуй несколько лет». Тот странствовал, размышлял. Опять задает тот ему вопрос: «Темные тучи закрыли луну – что это значит?» Ученик говорит: «Вероятно, темные тучи олицетворяют зло…» Мастер: «Стоп! Иди и дальше странствуй». Вот он приходит уже через много лет. И опять тот же вопрос: «Темные тучи закрыли луну – что это значит?» Ученик отвечает: «Темные тучи закрыли луну. Все».

Мир современного человека загроможден огромным количеством символов, и мы просто потеряли связь с реальностью. Есть просто тучи, и есть луна, есть просто две палочки.

Йога – это способ обрести свободу в своем восприятии. При желании мы можем переключаться обратно в двойственное восприятие, во все эти схемы, а при желании – в недвойственность. Свобода выбора – в том, чтобы быть как дети или быть как взрослые. Сознательный выбор между этим и тем – это и есть йога.

Нельзя сказать, что практика недвойственности – это нечто, присущее только йогам. Это есть во многих системах. Йоги используют традиционно два способа. Первый способ – это остановка мысли. Мы прекращаем мыслительную интерпретацию событий и просто видим нечто, подобно ребенку. Недостаток этого метода в том, что человек остается неподвижным, то есть не может быть, скажем, социально активным. Для того чтобы двигаться, нужна мотивация. А нет мысли – нет движения. Но это полезно для того, чтобы немножко перезагрузить систему – свой мозг.

А второй способ – это медитация в недвойственности. Человек просто отказывается от оценок и суждений. Вот я могу прийти к вам и оценивать, насколько дорогая эта ткань на столе, насколько хорошо покрашена решетка на окне или сделаны двери. Это двойственность. А недвойственность: я просто смотрю на дверь – и вижу дверь коричневого цвета. Все.

– Знаете, мне многое запомнилось из того, что вы говорили на занятиях… Например, рассуждения о том, что несчастными нас делает исключительно наша мысль. Если можно, немного об этом.

– В йоге описываются основные причины страданий человека, и, как правило, это не физические факторы, которые на нас действуют, не некие объективные условия, а прежде всего это мысль – мысль о том, что с нами поступают не так, как мы того заслуживаем, или что нас ущемляют. Это все является продуктом мысли и продуктом двойственности. Очень редко мы можем действительно страдать оттого, что… ну, кто-то нам на ногу наступил, или нас, например, толкнули в транспорте, или обидное слово сказали. Мы можем и год страдать после этого: вспоминать, думать: да как они посмели меня… Кого?! Меня! То есть мы создаем некий образ своей личности, и он, естественно, не соответствует реальности, это – иллюзия. Вообще, в йоге считается, что личности как таковой не существует. И конечно же, чем прочнее, чем больше эта личность, которую мы представляем, тем больше страданий это несет человеку. А через остановку мысли человек познает истинную свою природу – природу воспринимающего существа. Есть только зритель, его задача, по сути, наблюдать – и все происходит как-то само собой.

– Для большинства современных людей йога – модный бренд, это прежде всего асаны, гимнастика. Какова роль асан во всем этом?

– Человек, в соответствии со своим развитием, должен брать от йоги то, что он может и готов взять. Это совершенно нормально, если человек считает, что йога – это асаны. Если мы говорим в абсолютном смысле, понятное дело, что это не так. Но можно ли и так относиться к йоге? Почему бы и нет?.. Если это кому-то помогает…

А роль асан очень простая. Вот мы сидим с вами – затекла нога или плечо. Мы взяли и потянулись – это и есть асана. Просто различные виды потягиваний. Если мы рассмотрим исторические аспекты йоги, то увидим, что эти асаны были очень простыми и их было очень немного. Скажем, до нашей эры и в начале нашей эры асан в текстах встречается от 6 до 15. То, что мы наблюдаем на современном этапе, по сути мало имеет отношения к йоге. С одной стороны, это неплохо, что человек, познавая свое тело, создает новые упражнения, но хотелось бы, чтобы к этому был разумный подход. К сожалению, на данный момент то, что придумано человеком, процентов на 50–60 вредно для физического тела.

Вот при Советском Союзе считалось: бег – это хорошо. Никто же не исследовал, сколько живут бегуны. А оказалось, что бег – достаточно травматичный вид спорта. Уже в медицине существует такой термин, как «колено бегуна», например. Если вы бегаете трусцой километр в день, наверное, это никак не повредит. Но если вы пробегаете по 20 километров в день, то, безусловно, это будет вас изнашивать.

Точно так же с йогой, с асанами. Люди в ХХ веке почему-то посчитали, что любая чудаковатая поза – это йога. Но ведь наш организм – это такой же механизм, как и все остальные. Вот стоит лампа. Мы видим, что она должна сгибаться вот так, в определенных точках. Если мы ее будем крутить по-другому, она сломается. Вот такие вещи люди, к сожалению, не понимают, поэтому к асанам я бы рекомендовал относиться умеренно. 80 процентов современных школ йоги дают вперемешку и хорошие упражнения, и вредные. И, уже в зависимости от подготовки человека, он может себе как помочь, так и навредить.

– Вот мы плавно подошли к вашей школе йоги. Расскажите о ней.

– Наша школа ничем принципиальным не отличается, кроме подхода к физическому телу. Философия у нас – это классика йоги: через остановку мысли мы познаем собственную природу. Ничего нового. Единственное, чем мы отличаемся: мы корректно подходим к позвоночнику, к физическому телу, стараясь его сохранить. Мы берем из йоги только те упражнения, которые, согласно пониманию биомеханики, полезны для физического тела. Вот скрутки, например, вредны, стойка на голове вредна, а ведь уже вошло в мифологию, что якобы это йога. На самом деле в Упанишадах вы стойки на голове не найдете. Есть только один случай, когда имеет смысл становиться на голову, – когда западает венозный клапан.

– Больше всего меня интересуют истории людей. Расскажите о своем жизненном пути: как вы пришли к йоге, например…

– Наверное, я заинтересовался йогой, когда увидел фильм «Индийские йоги – кто они?» – такой старый советский фильм. Я жил тогда в Западной Украине, есть такой город Коломыя в Карпатах. Я был маленьким мальчиком, лет семи, увидел в этом фильме упражнения, которые уже сам делал. Я умел, например, делать наули, и меня заинтересовало, что существует целая система – йога, куда входит это упражнение. Бывает, что маленькие дети что-то умеют делать, а откуда они это узнали – неизвестно.

– Из прошлых жизней?

– Может быть. Не буду на этом спекулировать. Меня это заинтересовало, и я начал искать информацию по этому поводу. И уже лет в пятнадцать я нашел первого своего учителя по йоге. Я стал заниматься у него в секции, потом секция как-то не сложилась, и мы просто с ним уже общались. Там было, кроме меня, еще несколько человек. Обучение очень отличалось, скажем, от того, как я преподаю йогу. Могли быть, например, задания по типу «ночной марафон в горах» – 42 километра по пересеченной местности в темноте. Или «медитация на кладбище». Он был очень эксцентричным человеком! Ты никогда не знал, что он выкинет, какое задание даст. И система обучения была достаточно жесткая: если тебя не устраивает такое обучение, если ты не выполняешь заданий – свободен.

Несколько лет мы занимались у этого человека. А потом – мы росли, стали возникать конфликты. Это, кстати, нормальный процесс: когда ученики вырастают, у них, как правило, возникает конфликт с учителем (так же, как у детей и родителей). Это значит, что пора уходить. И тут очень важно отпустить. Нашему учителю, видимо, было сложно отпускать, так что у нас были разногласия. Но в целом я очень благодарен этому человеку, это был очень полезный опыт.

– А откуда он вообще взял йогу, как изучил? По книжкам?

– Думаю, да.

– Я помню, тогда ходили какие-то «слепые» ксероксы… Я тоже в советские годы немного занималась йогой.

– Даже не ксероксы, а фотографии: ксерокса, я так понимаю, еще не было. Всегда, даже на территории Советского Союза, существовали какие-то подпольные йоги по подвалам. И даже в нашем небольшом городке их было несколько. По крайней мере, потом я познакомился через этого учителя еще с несколькими старыми советскими йогами. То есть люди всегда практиковали, ведь все, что запрещено, еще интереснее.

И что удивительно: вот этот первый учитель объяснил мне одно упражнение, которое я потом нашел в тибетской йоге, очень важное, – это дарение плодов практики. А откуда он в те времена об этом знал? Вообще йога была малоизвестна, а уж о тибетской – просто ноль информации! Возможно, что некоторые вещи мы находим интуитивно. В информационном поле же все есть.

– Мне очень нравится это упражнение, когда в конце занятия ты делишься плодами своей практики с кем хочешь: с каким-то близким человеком, например.

– Это очень важный аспект практики, он помогает человеку хотя бы немножко ослабить эгоизм. А эгоизм считается основным препятствием для йоги, потому что это база личности, а личность как раз должна быть разрушена. Я понимаю, что это может пугающе звучать для многих: как это – личность разрушена? Это же кошмар!

– Личность разрушает алкоголизм, например…

– Или наркомания. Но на самом деле выход за норму может быть как в одну, так и в другую сторону. Ведь йоги тоже выходят за пределы того, что считается нормальным. Но при этом искусство йоги отличается, скажем, от наркомании или алкоголизма тем, что человек может сохранить адекватную социальную активность и пользоваться плодами этого ненормального, с точки зрения обывателя, состояния, да еще при этом получать из этого какую-то мудрость.

– Вы несколько лет занимались с учителем. Что было дальше?

– Я поступил в медицинское училище, на фельдшерское отделение, проучился там года четыре. Опять же, искал какого-то соответствия с йогой, пытался найти методы, как помогать людям в плане здоровья. Но в общем-то разочаровался в медицине и не пошел дальше по этому пути, а стал больше заниматься именно йогой. Поступил в итоге в Институт физкультуры в городе Луцке. При поступлении нужно было показать упражнения: подтянуться, «уголочек» сделать, пробежать, проплыть и так далее. И, кроме того, была свободная гимнастическая программа – я показал йогу. Это было нечто необычное. Там меня заметил директор государственной организации по туризму и спорту и прямо с первого курса пригласил к себе преподавателем. Мне выделили зал. Как-то так оно все само складывалось, я не прикладывал особых усилий. Вот сейчас я являюсь президентом Международной федерации йоги КПП, директором Школы киевской йоги, и ведь тоже никаких усилий к этому не прилагал! Как-то само собой все получилось. Ну и все, собственно говоря. До сих пор преподаю. Жил некоторое время в Луцке, потом, 14 лет назад, переехал в Киев.

Сейчас живу по полгода в Индии, а в Киеве провожу около двух-трех месяцев. Все остальное время веду какие-то семинары, меня куда-то приглашают. Поэтому, когда меня спрашивают, где я сейчас живу, я говорю: «Похоже, что в Индии». Ведь здесь я нахожусь больше всего по времени.

– А вот эта школа Ваджра-йоги – как вы к ней пришли?

– Познакомился с человеком, который повлиял на создание Ваджра-йоги, это был мой учитель – Юрий Николаевич Главчев. У него я продолжаю обучаться последние 10 лет. Он народный целитель, костоправ. К йоге он имеет опосредованное отношение, сам йогу как таковую не практикует, кроме остановки мысли. Он человек видящий: видит ауру человека, видит прошлое, будущее. Со всех сторон очень интересная личность. Ему за шестьдесят. Я от него черпаю очень много информации. И именно встреча с этим человеком заставила меня пересмотреть подход к йоге. Под его влиянием я уже начал создавать направление Ваджра-йоги.

– Сейчас это уже большая школа?

– Да, относительно. Если брать Украину, то, наверное, самая крупная школа там – наша. У нас несколько залов в Киеве. Есть представители в разных городах и в разных странах. На данный момент я провожу три инструкторских курса в год. Приезжают люди из разных стран, обучаются и становятся нашими представителями. Опять же, я ничего такого не планировал.

– Когда и как возникла в вашей жизни Индия?

– Наверное, все началось с того фильма: «Индийские йоги – кто они?» Я всегда хотел поехать в Индию, и, когда представилась такая возможность, я, естественно, ею воспользовался. Приехал я сначала в Гоа – году в 2006-м, наверное. В последующие годы я уже предпринимал ряд путешествий: в Гималаи, в Непал. И вот пятый год в Гоа преподаю йогу. И я с удивлением, честно говоря, обнаруживаю, что все полгода приходят какие-то новые люди, все время кому-то это интересно. Здорово! Значит, мы приносим пользу. Значит, так и должно быть.

– Это приносит доход?

– Конечно. Мы ведь живем в материальном мире. Нужно арендовать дом у индусов, строить площадку, навес (только это стоит около тысячи долларов). Мы не рассматриваем это как бизнес-проект, но какую-то прибыль, безусловно, имеем.

– И у вас, кстати, вполне гуманные расценки. Если брать абонемент, то получается 200 рупий за занятие. Чуть больше 100 рублей…

– Да, копейки на самом деле.

– Расскажите о своей семье.

– У меня есть супруга и двое детей: дочке 3 года, а сыну – 2. Они ездят с нами – кто-то еще в животике сюда приезжал… Мне кажется, у детей зима ассоциируется уже с морем и пальмами.

– Как это прекрасно!

– Мы недавно смотрели мультфильм, там кто-то мерз на снегу. И дочка спросила: «А почему они мерзнут?» И я понял: она не очень-то понимает, что такое мерзнуть. Да и как понять, если человек всю свою сознательную жизнь пребывает в тепле?

– Вы – религиозный человек?

– Вряд ли. Скорее нерелигиозный, да. Мне ближе, наверное, научное объяснение мира. Но оно сейчас как раз доказывает наличие «разумного атома». Так что это непростой вопрос. Я признаю, что изначально был «разумный атом». А те религиозные формы, которые существуют, в принципе подходят для многих людей. Я не могу найти себя, скажем, в какой-либо одной религии. Но если бы пришлось, то ближе всего, безусловно, буддизм, потому что в буддизме отсутствует понятие Бога как такового. По какой-то нелепой случайности буддизм причисляют к мировым религиям, но это всего лишь способ работы с умом. Будда Шакьямуни – это человек, который достаточно серьезно повернул йогу в новое русло – в русло психологии. До этого йога представляла собой, наверное, мистически-шаманскую систему, о чем свидетельствуют даже древние тексты. Там были различные магические практики. Будда сказал, что йога должна помогать человеку справляться с его проблемами, побеждать страх, гнев, раздражение и так далее.

– Вам хорошо здесь, в Гоа?

– Мне, наверное, везде хорошо. Я свое «хорошо» как-то с собой ношу, стараюсь делиться с людьми и объясняю, что мы можем быть счастливыми прямо сейчас, нет необходимости откладывать это на потом. Никакого «потом» нет. Есть здесь и сейчас. Когда я приезжаю в Киев, мне там хорошо. А приезжаю в Казахстан – мне и в Казахстане хорошо. И в Москве тоже.

Ирина

35 лет. Родом из Астрахани. Закончила пединститут по экономической специальности. Однажды ей попал в руки роман Паоло Коэльо «Алхимик». Прочитала. Потом подбросила монетку: орел или решка, ехать или не ехать в Москву? Монетка сказала – ехать. Уехала и почти сразу устроилась на работу в клуб, в котором, когда Коэльо приехал, прошла его пресс-коференция.

Среднего роста, спортивная, симпатичная. Открытый, доверчивый взгляд. В Гоа носит байкерский прикид, но в последнее время стала покупать себе красивые платья. Обожает детей, всегда возится с ними. Единственная на всем нашем пляже плавала далеко в море (в Гоа довольно сильные волны, и народ обычно бултыхается у берега или просто стоит в воде). В какой-то момент мы стали плавать вместе. Так и подружились. Следующим летом в Москве даже вместе ездили на Випассану. Однажды Ирка зашла в церковь, подошла к священнику: «Батюшка, благословите в Индию, на Випассану!» «А что это такое?» – «Курс буддистской медитации». – «Нет!!! На такое я тебя благословить не могу!!!!» – «Но ведь Бог един…» – «Иди, иди отсюда…»

– Я давно хотела в Индию попасть. Фотографии нравились, культура буддистская меня привлекала. Поставила себе цель туда поехать. Уволилась с работы и уехала сюда. И после этого жизнь начала меняться как-то прогрессивно.

– А где ты в последнее время работала?

– В ночном клубе – менеджером и плюс концерты там организовывала разные.

– Каковы были твои первые впечатления от Гоа?

– Впервые я сюда приехала в прошлом году – на три месяца. Сначала ходила какая-то странная. Очень много в одиночестве была. И меня совершенно не парило это одиночество, кстати. Особенно хороши прогулки вдоль океана – это как медитация тоже такая. Индия – сама как Випассана: ты тут начинаешь больше вариться в самом себе, осознавать, что в тебе происходит. Есть такое свойство у этого пространства. У всех тут начинает вылезать то, что накопилось за жизнь. А потом появляется чувство благодарности очень большое, причем оно здесь всех накрывает в какой-то момент, все начинают благодарить.

– Кого?

– Мир, Бога… Даже те проблемы, которые у тебя были, они тут уходят, взгляд на них меняется. Отпускает гнев, отпускают обиды. Мудрость приходит…

Йогой я тут занималась. У Миши Огородникова мне очень нравилось заниматься. Мне очень понятно, о чем он говорит на занятиях. Вот ты расслабляешь мозг, тело – и твое тело начинает гнуться, как не гнулось никогда в жизни… А потом – раз – что-то такое вспоминаешь – и оно уже не гнется.

– То есть нам мешает голова?

– Да. Надо с ней дружить, союзничать как-то.

– Что происходило с тобой в Москве после первых трех месяцев в Индии?

– Первое ощущение, конечно, было, что меня, как в телевизоре, переключили с одного канала на другой. Я как в кино находилась: то есть я еще не в нем сама, но я его наблюдала. А потом – ничего, предложили новую работу, и все как-то само собой завертелось… Более плавно все стало идти. Доверия появилось больше – к Богу, к пространству: у меня с этим проблема раньше была. И все само стало складываться в какую-то мозаику. Сейчас вот фотографию осваиваю, учусь. Камеру хорошую купила.

– Хочешь сделать это своей специальностью?

– Скорее это желание делать что-то хорошее людям бесплатно.

– Да, это тоже Индия: здесь ведь очень развиты традиции благотворительности, здесь даже среди бедных принято давать дану…

– Причем это ведь не от головы идет, а от сердца. Это же не для того, чтобы галочку поставить: вот, я сделал что-то хорошее. Ты делаешь людей счастливее – и автоматически сам становишься более счастливым.

– Ты хотела снова поехать в Индию, когда вернулась в Москву?

– У меня были планы поехать на Випассану в Индию. Я понимала, что не хочу просто тупо валяться на пляже и, даже если ходить на йогу, мне будет этого мало, надо что-то сделать серьезное. И вот – Випассана. Там впечатления настолько менялись с каждым днем… 10 дней – как целая жизнь… Вспоминаешь свои вчерашние мысли и понимаешь, что это было такой глупостью… И так – каждый день. Это такое погружение в себя… Ты себя как бы на ладонь ставишь и рассматриваешь с разных сторон. Прокручиваешь всю свою жизнь, вылезают разные моменты подсознательные, мысли всякие приходят. Свое эго, свою страсть, гнев – ты все это осознаешь в процессе, и все это из тебя выходит. У меня больше всего страсть выходила. То есть это – то, что мне мешает в жизни, 100 процентов, и я это знала.

Кстати, чтобы лучше узнать московских людей, я их мысленно представляла в Индии, и они как бы больше раскрывались, я видела, кто они, по сути…

– Медитация Випассана сразу стала получаться?

– Да, у меня довольно легко это проходит.

– Все это трудно выдержать: вставать в четыре утра, по 10 часов в день медитировать, молчать, ни с кем не общаться, есть только растительную пищу – мне, например, тяжело было. А тебе? Приходили ли мысли уехать?

– Нет. Я настроилась так – очень по-боевому. Но подолгу сидеть трудно, больно. Накрывает… Пьешь воду, хочешь, чтобы тебя отпустило, а тебя не отпускает. Даже идти трудно: настолько ум замедляется. Но зато с каждым шагом, когда выходишь из медитационного зала, природа вокруг раскрывается, совершенно необыкновенные краски…

А еще мне там стало понятно, что все страдают. Независимо от рангов, от наличия или отсутствия денег… Может быть, богатые даже больше страдают, чем бедные. Мудрость приходит, начинаешь всем сочувствовать.

Потом – разбор своих мыслей. Понимаешь, откуда берутся корни всего этого. Вот страсть, обиды, например. Просто надо понимать, что все это пройдет, чувствовать, осознавать это внутри. Или тот же гнев, или эгоизм – просто осознавать это, и оно проходит.

– Впечатления от первой поездки в Индию и от второй – насколько они похожи, насколько разные?

– Первая вообще была – как вспышка света такая… в конце туннеля… В первый раз я с индусами очень легко общалась. А во второй раз я приехала – у меня не было этой связи, я даже расстроилась. А после Випассаны – все опять так же пошло, легко.

– То есть удается общаться, несмотря на то что ты не знаешь английского?

– Да. Ты им говоришь по-русски, и они тебя понимают почему-то. Они отвечают по-своему – ты их понимаешь. Как-то это все через сердце идет… От сердца к сердцу.

– У меня в Германии такое было. Немцы, которые не знают английского, говорят по-немецки, а мне почему-то все понятно. Так бывает, когда ты пространство хорошо чувствуешь, ловишь.

– Да. А после Випассаны ты начинаешь понимать, насколько тонок и чувствителен мир, насколько все хрупко. Понимаешь, что слово, например, может очень сильно ранить человека. Себя сильней чувствуешь, других. Очень тонкая связь со всем.

– Чем ценна для тебя Индия?

– Сюда хорошо приезжать в сложные жизненные моменты. Мы ведь обычно бежим от себя, а сюда приезжаешь, и можно с самим собой поговорить, пообщаться – самое оно. Проработать здесь свои страхи, неуверенность в себе. Здесь надо этим заниматься. Здесь все для этого есть.

Лариса

59 лет. Русская, родом из Казахстана. В прошлом – кандидат в мастера спорта, тренер. Побеждала в международных соревнованиях. Сейчас занимается небольшим семейным бизнесом: вместе с мужем и двумя взрослыми детьми сдает в аренду квартиры в курортном местечке. В Индию приезжает уже пятый год. В Гоа каждое утро совершает часовую пробежку вдоль полосы прибоя, потом еще час плавает. Подтянутая, спортивная, моложавая, носит шорты, майки, яркие рюкзачки. Миловидная. Чуть седоватые волосы заплетены в косу.

Вся моя жизнь была связана с большим спортом. С самого раннего детства я очень любила бегать, прыгать, заниматься гимнастикой и по окончании школы поступила в физкультурный институт. Закончила его. Полюбила там одного парня, который через семь лет наконец-то на мне женился. Я родила ему первого сыночка, потом, еще через семь лет, второго.

Распался СССР. Мы с трудом выживали. Я забросила свою педагогическую деятельность, и мы с мужем пошли на базар торговать: одеждой, всякой всячиной. Когда появились небольшие излишки денег, стали покупать валюту, очень хорошо поднялись на этом. Но однажды наступил момент, когда я поняла: вот денег много, все есть, это же потолок, а счастье-то где? Нет счастья…

У старшего сына были хорошие способности к спорту. Я стала его тренером по лыжам, мы уехали жить в деревню, там я его тренировала. Три Олимпиады он у меня отбежал. Потом и муж к нам перебрался. Мы купили там сначала одну квартиру, потом еще несколько. Сейчас их сдаем в аренду. Это большая, трудоемкая работа: каждый день кого-то принимаем, провожаем.

Однажды я была по делам в Москве. Иду по улице и вижу вывеску: «Секо Асахара. Аум Синрике». Ух ты, думаю, как интересно! Я туда – хлоп! И там впервые познакомилась с буддизмом, с медитациями. Три центра было тогда у них в Москве. Я глубоко во все это ушла, но мне не хватало литературы. И тогда же, в Москве, я купила книгу «Опыт прозрения» (автор – Джозеф Голдстейн). Там как раз давались медитации, советы, как остановить свой ум. Все очень просто: наши беды – оттого, что мы не осознаем своих мыслей. Мысли приходят и уходят, они у нас, как обезьяны, скачут, а мы хватаемся за эту мысль, за ту… И в каждой мысли есть чувства: обида, гнев, ненависть. Мысль пришла – чем быстрее ты определишь, что за чувство за ней стоит, тем быстрее она уйдет. Это действительно сильная книга, она очень мне помогла.

Тут как раз в Японии сектанты отравили людей в метро, Секо Асахару посадили… Конечно, я была очень разочарована, просто в шоке… Но мой путь продолжался, я опять находилась в поиске.

Потом я чуть-чуть отошла от буддизма, пошла в христианство. Я была в православии, ходила в церковь, мне очень нравилось там наблюдать людей: как они думают, как поступают. Ходила к адвентистам 7-го дня (их церковь была прямо напротив моего дома). Их пасторы с тремя высшими образованиями убирали мою квартиру, помогали. Я была у баптистов. Есть еще такое ответвление христианства – «Новая жизнь», ее придумал наш казах, Максим Максимов. Мне это тоже было очень интересно.

Далее я ушла в Кришну. То есть меня интересовали все религии. И даже не столько религии, сколько сами люди: а как они пришли к этому, а действительно ли искренняя у них вера? Вот сейчас мне, например, очень нравится джайнизм. Я буду делать все: ходить голая, заниматься вегетарианством – только бы туда попасть!

Я искала Бога. Но я не находила его ни в христианстве, ни в мусульманстве, нигде.

Неожиданно, лет восемь-девять назад я прочитала одну книгу Ошо. Я жила в деревне, доступ к книгам там ограничен, а скачивать тексты по Интернету тогда еще было нельзя. Но года через два я нашла в Астане магазин «Путь к себе», а там – целые полки Ошо!!! Я начала их покупать и читать. Меня так пробивали его слова! Года три-четыре я читала Ошо. А потом… Вот мы сидим с мужем, и вдруг я говорю: «Слушай, я не могу, я хочу в Пуну. Я поеду…» На следующий день беру билет, делаю визу и через неделю угоняю в Пуну – не зная языка, ничего – это было так страшно…

Долетаю до Бомбея[41], беру такси, вот с такими шарами приезжаю в Пуну и понимаю: хочу обратно, домой! Очень страшно. По Бомбею едешь, видишь, как люди на улицах лежат штабелями, нищета… Это же промышленный город, страшный, грязный… Но мне хорошо помогла одна саньясинка[42], с которой мы там познакомились, она сказала: успокойся, давай сначала найдем квартиру…

В первый раз я там находилась недели две. В Ошо-центре занималась медитациями. Я раньше про них читала, но выполняла неосознанно. А совсем всерьез они меня пробили, только когда я уже в третий раз в Пуну приехала. Я почувствовала, что с их помощью можно действительно поднимать энергию, давать телу катарсис, ведь боль, обиды, ревность – наше тело настолько всем этим пропиталось… Ошо – такой умница, он через свое тело, через медитацию сам все это придумал, он дает катарсис, когда ты просто кричишь, и выходит вся боль, которая у тебя копилась, может быть, еще с детства… Тут можно тотально выразить себя. Это просто бомба!

В Пуне я познакомилась с японкой русского происхождения, и мы с ней на автобусе поехали в Гоа. С тех пор я каждый год сначала еду в Гоа, чтобы отдохнуть от работы, а потом – в Пуну, на медитацию. И так уже пятый год. Вот и сейчас – скоро отправлюсь в Пуну.

Гоа – это исключительное место, здесь идеальный воздух, нет сильной влажности, обалденная вода, солнце… Мне есть с чем сравнить: тут очень хороший климат. Ну и, конечно, Индия – намоленная страна, тут такие мощные энергии, что не чувствовать этого невозможно. Поэтому человек тут быстро разбирается, кто он есть, что ему нужно. Мне нравятся индусы. А грязи я стараюсь не замечать.

Английский учу потихоньку. Чтобы куда-то добраться, дорогу спросить, уже хватает языка. Но меня ведь чувства человеческие интересуют: у кого что и как, а на это знаний не хватает, приходится в основном с русскими общаться. Хотелось бы понять менталитет европейцев. Все-таки люди из пространства бывшего СССР – это одно, а европейцы – совсем другое.

Мужа и детей мне пока медитацией увлечь не удалось. Старший сын надо мной немножко подсмеивается: ну, типа, как там твоя секта? А муж к этому нейтрально относится, нормально, и даже потихоньку заинтересовывается. И младший сынок – тоже. Но мы с мужем по очереди отдыхаем, бизнес нельзя надолго оставлять, так что вряд ли мы сможем сюда вместе приехать.

Хорошо, что у меня есть подруга, которая меня понимает: она еще раньше меня подсела на эти медитации. Мы с ней много разговариваем, обсуждаем, как чувствуем эту жизнь, как нам помогает Ошо. Пока я не разочаровалась ни в одном его слове. Я по-прежнему в поиске Бога, но я нашла своего Мастера, Учителя.

Опыт чтения Ошо, опыт медитации меня очень сильно изменил. Прежде всего, он сохранил мою семью. Я поняла, что в отношениях нужно идти только от себя. Вот не смотреть, какой он, муж, а смотреть, как я все это воспринимаю. Ведь если мы, например, долго прожили в браке, то у нас из прошлого накопилось много обид, которые постоянно возвращаются: «Ах ты, такой-сякой, ты тогда-то сказал то-то и то-то!!!» У меня есть знакомые пары, которые по 50 лет вместе прожили. Они ненавидят друг друга. Да, любовь заканчивается всегда и у всех, но ее можно трансформировать в другие отношения. Надо работать над прощением обид. Не нужно думать, что вот «он такой-сякой, нанес мне такую травму», ведь это – не его, а твоя негативная энергия тут проявилась. Нужно в себе убирать этот негатив, эту обиду.

А еще я стала лучше понимать саму себя. Если я злюсь, то позволяю себе даже орать, но делаю это осознанно и принимаю это в себе. Все негативные качества нужно в себе принимать. Если следовать Ошо, то нужно проживать жизнь здесь и сейчас. Без медитации человек либо живет в прошлом, либо думает о будущем.

Основная идея у Ошо – это поиск Бога, поиск Истины. Не надо никому верить, ты должен сам достигать этого Бога. Ошо говорил: не слушайте никого, не верьте мне, ищите сами.

Во второй раз мы встретились с Ларисой, когда она вернулась из трехнедельной поездки в Пуну.

Пуна есть Пуна. В Пуне я не разочаровалась. И Ошо мне настолько интересен, что каждый год мне открываются какие-то новые грани его деятельности, его масштаба, его интеллекта, его души… Это просто глыба! Это мой Мастер, на которого я равняюсь. Но он советует искать живого мастера. И я решила поехать в Тиру. Мне сказали, что там есть живые мастера, просветленные. И мы с подружкой туда полетели.

Уже через два дня я стала сомневаться, что эти просветленные – действительно просветленные. На конкретные вопросы они не отвечают, говорят какие-то общие слова – то, что им хочется говорить. Оказалось, что там таких «просветленных» – тысячи. У меня от всего этого просто крыша поехала! На восьмой день я встретила там одного русского человека, тоже последователя Ошо, он раньше годами жил в Ошо-центре, а потом ушел в Випассану. И он мне сказал: да, здесь существует духовное шарлатанство (или можно еще сказать – «духовный развод на деньги»). Ты там какуюто сумму жертвуешь на сатсанги (на общие встречи с этими людьми), а если хочешь просветления, то идешь к мастеру и он тебе уже называет конкретную сумму. И вот мне ребята говорили, что просветление стоит до 5 тысяч евро – для европейцев, и около 2 тысяч евро – для россиян. Многие, что называется, «попали». Один парень рассказал, что он вложил большую сумму. Причем все это так хитро делается: там такие медитации, они тебя подводят к тому, что ты чувствуешь, ну прямо вообще – просветление! Но потом это проходит, и начинается депресняк. Так вот, этот парень буквально надавил на мастера, сказал: если ты мне деньги не вернешь, то я залезу в Ютьюб и расскажу всему миру, что это «развод». И она отдала ему деньги.

И все-таки я не могу сказать, что уж совсем разочарована. Это было интересно.

А вообще, сколько я живу, столько, наверное, и будет у меня продолжаться поиск Бога. Сейчас уже, с возрастом, это, наверное, самое интересное в жизни. Ты состоялась в материнстве, в семейных отношениях, в материальном плане. А теперь наступил тот возраст, когда можно чувствовать себя наедине с какой-то духовной истиной. Ты, конечно, понимаешь, что она все равно безгранична… Но ты в поиске, и это – самое интересное.

Надя

С Надей нас буквально свела судьба в Непале. Мы познакомились в Гоа, но жили далеко друг от друга и общались там мало. Надя работала переводчиком у тайваньского доктора Куку, а я была его пациенткой. В конце сезона я случайно узнала, что Надя уехала в Катманду. И вдруг возникла очень четкая мысль: значит, я ее там встречу, ведь я тоже еду в Непал. Вообще-то шансов на это было немного: Катманду – город не такой уж маленький, это не гоанская деревня, где знакомых встречаешь на каждом углу. Но я почему-то была уверена, что мы увидимся.

Гестхаус в Катманду я нашла в Интернете. Списалась с хозяином, и он встретил меня в аэропорту. По дороге сообщил, что у него уже живет одна русская женщина, ее зовут Надя. Так мы и встретились: я приехала прямо в гест, где она жила. Видимо, судьбе было угодно, чтобы я взяла у Нади это интервью. Впоследствии многие непальцы говорили мне о Наде как об одном из лучших гидов по стране. И в тот момент у нее начиналась работа: через два дня после моего приезда Надя уходила на три недели с группой в горный поход, так что времени было мало, но она все-таки нашла пару часов для беседы.

В Непале свет дают по расписанию, часов на двенадцать в сутки. В тот вечер электричества у нас в гесте не было. Надя пришла ко мне в комнату с фонариком, и мы записали интервью при свете свечи.

Мне 47 лет. Я родилась и выросла в Петербурге. По образованию – историк: закончила истфак Герценовского университета. Работала в школе, в разных ипостасях: от учителя до заместителя директора. Потом защитила диссертацию, работала в Академии педагогического мастерства, читала лекции завучам и директорам школ. Затем закончила Восточно-Европейский институт психоанализа в Петербурге, занималась частной практикой. Параллельно продолжала работать в образовательных проектах. Тогда Британский совет организовывал в России крупные проекты, я была координатором.

В 2003 году я со своей подругой случайно оказалась в Индии и попала к истоку Ганги, в Ганготри. Я почувствовала себя там очень хорошо: и физически, и внутренне. Потом были и долина Кулу, и Дарамсала, и другие места. В следующий раз я приехала в Индию в 2006 году с группой друзей. Мы составили маршрут большого путешествия по долине Спити, по Кейнору в штате Химачал-Прадеш, по индуистским, по буддийским местам. А оттуда я прилетела в Катманду: думала, что ненадолго, а оказалось вот – надолго.

– А когда вы начали работать гидом?

– Я не гид. Я довольно долго ходила по Гималаям сама – в Непале и в Индии, смотрела разные места. Как раз в 2006 году в Непале закончилась гражданская война и стали открываться дальние области на западе страны, прежде закрытые гималайские долины. У меня был и исторический интерес, и в горах хотелось быть подольше – вот все это вместе меня туда и водило. Сначала погуляла немного в районе Аннапурны, потом съездила в Лумбини, посмотрела Читван. А затем стала приезжать сюда регулярно и жить подолгу: по полгода, иногда дольше. Здесь хорошие сезоны – осень и весна, но бывало так, что я и на зиму задерживалась. Последние два года я и лето провожу в основном здесь, больше живу тут, чем в Индии и в России.

– У вас есть семья?

– У меня двое взрослых сыновей. А в сентябре я стала бабушкой.

– Как семья относится к тому, что вас почти никогда нет дома?

– Сыновья очень рады. Им больше места в квартире остается.

– Вы водите людей по Непалу. У вас на визитке написано «Путешествия и приключения». И при этом говорите, что вы – не гид. Кто же вы?

– На моей визитке написано, что я являюсь консультантом туристической компании (это одна из крупнейших компаний в Непале). Меня познакомили с ее президентом в 2007 году, и он меня попросил разработать новые маршруты для европейских путешественников. Туризм в Непале существует как минимум полвека, и многие маршруты стали уже избитыми, исхоженными, так что было интересно, какие новые программы может сделать свежий человек. Я стала ходить в те новые районы, которые открылись после окончания гражданской войны, после того как стало безопасно путешествовать по ранее закрытым территориям, по отдаленным районам, вблизи от тибетской границы. Мы делали такие разведывательные походы. Сейчас все эти маршруты уже довольно популярны.

– То есть вы были первооткрывателем этих маршрутов?

– Есть долины, где из русских я была первой, – например, долина Верхний Цзум. Я не получаю зарплату ни в какой компании, не работаю по найму. Я просто помогаю, консультирую. Это не статус, не профессия. В каком-то смысле я – проводник, то есть могу провести людей, но это скорее какой-то совместный интерес, реализация неких общих планов, и это мне больше интересно, чем просто зарабатывание денег в профессии гида. Я встречаю людей из России: тех, кому интересно не просто так сходить в трек, позаниматься физкультурой, а тех, кто приезжает с более точными целями, понимая, что именно ему здесь нужно. Я помогаю организовывать экспедиции для российских ученых, например для Санкт-Петербургского союза ученых: географов, биологов. Вожу по Непалу специалистов по индуизму, специалистов по восточным коллекциям из наших музеев, биологов, которые интересуются гималайской флорой и фауной, и людей, которым интересна религиозная жизнь страны. Регулярные туристы – совсем не мой профиль, я стараюсь избегать работы со сборными группами случайных людей.

– Я от вас слышала словосочетание «эзотерический тур». Вы и такие туры организуете?

– Есть группы, которые проводят ретриты в разных районах Азии. Существуют и у нас такие походы-ретриты по Гималаям. Собираются довольно большие группы людей, человек по двадцать – двадцать пять, они идут в горы в поисках мест, связанных, например, с именами буддийских учителей прошлого, медитируют там, беседуют, прикасаются к этому великому культурному наследию. А в Гималаях очень много сакральных мест, которые известны людям уже несколько тысячелетий, и паломники стремятся хотя бы раз в жизни побывать там.

– Чем все-таки так привлекает вас Непал?

– А здесь все есть, весь мир тут собран. Есть и равнины, и джунгли, и реки, и горы, и теплые места, и ледяные пустыни. Можно за два-три дня переместиться из высокогорной каменистой пустыни в джунгли, к равнинным рекам с крокодилами и пресноводными дельфинами, на равнину со слонами и носорогами. Непал маленький, но вместе с тем огромный, бесконечный, совершенно безграничный.

– Я слышала от вас такую фразу: «Страна у нас небольшая, но прекрасная». Меня поразило вот это «страна у нас», то есть «наша страна». Означает ли это, что Непал сейчас для вас – в большей степени родина, чем Россия?

– Нет. Моя родина – Россия. Это невозможно отменить: я оттуда пришла, туда и вернусь. Просто с Непалом мой мир расширился, из замкнутого пространства открылся в нескончаемый, безграничный мир. И это не вопрос перемещения туда или сюда, это вопрос свободного пребывания везде. Это не бегство, не уход. Я и здесь, и там – везде, где хочу быть.

– Вы довольно много времени проводите в Гоа. Что там вас привлекает?

– Ничего, кроме доктора Куку, меня в Северном Гоа не привлекает. Я люблю Южный Гоа, долго там жила – как раз в те зимы, когда нужно было ехать куда-то греться из Непала. А в Кандолиме, в Северном Гоа, я просто работаю для Куку.

– Что вам дает эта работа? Куку ведь – интересный человек, мастер дзен…

– Мастер дзен Куку ничего не дает, он все отнимает: все иллюзии, все фантазии, все наши бессмысленные блуждания, все наши скачки и прыжки. Просто отсекает все это, освобождает от лишнего.

– Ну, это тоже кое-что…

– Посмотрим, не знаю…

– Скажите, а какие у вас отношения со здешними религиями – буддизмом, индуизмом? Вы сами – какого вероисповедания?

– Я – крещеная, православная, но это не имеет значения. С какой бы стороны ты ни подходил к вопросам собственного бытия, тот путь, который тебе помогает ответить на твои вопросы, который работает, – тот и нужно использовать. Если ты находишься в пространстве буддизма, ты можешь найти для себя какие-то ответы в этом пространстве. В поле индуизма – тоже. Как и в христианстве: в православии или в католицизме. Нет границ, которые разделяли бы отдельные верования или подходы. Важно то, с какими вопросами ты обращаешься и как ты к ним прикасаешься, что ты способен воспринять.

– Вы, пребывая в этом регионе, получили ответы на какие-то свои вопросы?

– Все больше и больше получаю сейчас, когда происходит принятие того, что нет этих границ и все, что угодно, может произойти в любой момент. И вот, как только наступает это расслабление, как только уходит тревога и напряжение по поводу самого поиска, все приходит сразу. Как только ты становишься внутренне спокойным, оказываешься в собственном центре, оттуда все воспринимается, приходят ответы. Знаете, есть люди, которые судорожно ищут ответы на вопросы собственного бытия, на вопросы существования Вселенной, смысла жизни – длинный перечень таких вечных вопросов. И люди очень беспокоятся, что не успеют найти ответы в течение своей жизни или что они движутся по неправильному пути, тревожатся, верного ли учителя они себе нашли и так далее. В этих тревогах они, собственно, и проводят время, перебегая от одной школы к другой, от одного гуру к другому, от одной конфессии к другой. Как только у тебя появляется возможность этот поиск остановить, тревога проходит, и тут же приходит понимание, что не нужно ничего искать: все уже есть внутри. Соприкосновение с внешними вещами может только немного поправить фокус, сместить свой собственный взгляд внутрь себя в правильном направлении – вот и все.

– Вы знаете непальский язык?

– Я понимаю, что говорят непальцы, могу сама говорить о каких-то бытовых вещах. Но я не учила непальский, связно говорить не могу. А еще несколько расслабляет то, что многие непальцы говорят по-английски, так что учить язык необходимости нет. Система образования в Непале неплохая.

– Я очень люблю Непал. Это фантастическая страна. Но в этот приезд я вдруг увидела, что здесь, в Катманду, очень грязно, здесь тяжело дышать, в носу – болячки от здешней экологии, а люди-то здесь живут и этим дышат, ходят в масках, в респираторах, живут очень бедно. И у меня к ним возникла очень сильная жалость… Как вам все это?

– Катманду стал чище сейчас. Город, который за последние пять лет удвоил свое население, не может существовать по-другому, он просто обязан быть таким. 60 лет назад, когда сюда приехал Борис Лисаневич, долина Катманду представляла собой цветущую зеленую долину. Это нам большой урок: мы видим, что люди могут сделать с миром, в котором обитают. Но стоит выйти за пределы центральной части Катманду, оказаться на склонах долины или перейти за северные хребты и оказаться в высоких Гималаях – там все точно так же, как было 300, 500 и 1000 лет назад, мало что изменилось. Не нужно судить о Непале по долине Катманду.

– И все-таки мне очень жалко людей, которые тут живут. Это просто боль моя. Видимо, в Катманду, в отличие от других мест, есть работа, здесь крутятся туристические деньги, это их сюда и привлекает… Но это же такой удар по здоровью…

– Не переживайте за них, они сами себе выбирают такой путь. В Непале около 30 миллионов жителей, а в долине Катманду – около миллиона. Здесь больше 60 разных народностей, они живут в разных частях страны, они очень разные, существуют в очень разных ландшафтах и как-то справляются. Долину Катманду тряханет в скором будущем какое-нибудь большое катастрофическое землетрясение, все это вычистится, и опять тут жизнь заведется чистая, свежая (эти слова Надя произнесла ровно за год до сильнейшего землетрясения 2015 года, когда был разрушен практически весь исторический центр Катманду. – Авт.).

– Непальцы – какие они? Вы ведь много их встречали, наверное, и в совсем диких местностях…

– Нет такого народа – «непальцы». При том разнообразии народностей и этнических групп, которые здесь существуют, можно о каждой из них рассказывать очень долго, и все будут отличаться. Они просто объединены границами страны под названием Непал. Сейчас это федеративная республика. Ландшафты определяют черты характера людей. Горные люди во всех регионах мира немного похожи друг на друга своей независимостью, бесстрашием, открытостью, готовностью прийти на помощь, потрясающим гостеприимством (пришли люди из другой долины, шли пять дней – конечно же, надо их хорошо встретить!). Жители равнинной части Непала больше похожи на народы Индии, которые живут на таких же территориях, они – более общинные люди, в них меньше индивидуализма. Если же попытаться представить какой-то коллективный портрет непальцев (хотя это очень грубо и неверно), то в большинстве своем это люди самодостаточные и независимые, готовые постоять за себя. Непал никогда не был колонией – это довольно важно для понимания того, что здесь происходит. В них есть солидарность, которая не была убита никем, есть ответственность, есть способность к дружбе и к пониманию других людей.

Они не были колонией, но никогда не были и империей, сами никого не подчиняли себе. Они сохранили детскую непосредственность в восприятии событий внешнего или внутреннего мира, но вместе с тем гигантский опыт жизни внутри религиозной традиции (неважно, буддийской или индуистской), внутри касты, четкой и жестко структурированной семьи: большой семьи, родовой семьи, – это определяет их жизнь. Они существенно отличаются от жителей Индии, хотя на первый взгляд европейцам, которые приезжают сюда из Индии, кажется, что непальцы – те же индусы. Они другие. И какие бы трудности они ни встречали в своей повседневной жизни, как бы тяжело им ни было жить, даже здесь, в долине Катманду, они сохраняют достоинство. Даже тот бедняк, который ходит по улицам с мусорным мешком, идет с достоинством, не сетует на свою судьбу, он открыт жизни, встречает ее лицом к лицу, такой, какая она есть, не стремится никуда сбежать.

Хотя, конечно, с проникновением европейцев сюда, за последние 60 лет ум непальцев подвергся этому влиянию, и многие вещи сейчас искажаются, деформируются, подвергаются коррозии. Разрушаются такие мощные, целостные культурные образования, как, например, Верхний Мустанг, некогда закрытое гималайское королевство. Вот сейчас мы наблюдаем, как буквально на глазах, за последние пять лет, из сильного традиционного княжества оно превращается в довольно депрессивный район с какой-то странной торговлей, с какими-то странными перемещениями туристов. Есть территории, которые до сих пор еще не затронуты этим влиянием. А больше всего подверглась изменениям, конечно, долина Катманду. Непонятно, надо ли благодарить Бориса Лисаневича за то, что он открыл Непал миру… Это открытие подтолкнуло процессы проникновения западной цивилизации. Но так уже случилось, так оно и идет…

В последние пять лет сказывается влияние россиян. Непальцев активно развращают русские туристы, они дают очень большие чаевые, практически никогда не торгуются. Такая легенда сложилась о регулярных русских туристах, приезжающих с группами, – что это такой вот необычный подарок. А ведь сейчас туристов из России приезжает все больше и больше, и на глазах растет число людей, которые здесь живут подолгу.

В Катманду есть небольшая русская диаспора, состоящая в основном из женщин, живущих тут постоянно по 20–30 лет. Это люди советских традиций. А вот новое поколение, которое приезжает – оно, конечно, радикально отличается. Они не интегрируются в непальскую культуру, как правило, приезжают в качестве искателей: либо посидеть в буддийских монастырях, либо пройти курс йоги, либо прикоснуться к какой-то части этой культуры, походить по Гималаям, либо открыть здесь туристическое агентство, поработать гидом, либо просто посидеть, покурить где-нибудь в Покхаре. И таких людей становится все больше и больше. Сейчас уже никого не удивишь тем, что ты был в Непале.

– А вот эти люди, которые по 20–30 лет живут в Непале, – кто они, что их сюда привело?

– В основном это «русские жены». Эти женщины еще в советские времена познакомились с непальцами, которые учились в СССР в вузах по медицинской или по инженерной специальности (это были, как правило, знатные непальцы: тогда только люди из богатых семей могли себе позволить учиться в Советском Союзе), вышли за них замуж, у них родились дети, они приехали жить в Непал. Они живут сейчас со своими мужьями, у кого-то уже и внуки родились. Это интересное явление, потому что оно разовое, больше не повторится. Вот эта волна русских женщин, которые оказались в Катманду много лет назад, – она пришла сюда и растворилась, потому что, будучи замужем за непальцами, эти женщины рожали детей, а дети, естественно, непальцы, и этих детей признавали семьи, они оказались в касте, в традиции, и у них уже рождались свои дети, у которых остается четверть, восьмушка, одна шестнадцатая русской крови – все меньше в каждом следующем поколении, и они растворятся потом. Но русскую культуру они сюда привнесли, и говорят в этих семьях, как правило, по-русски.

Многие из этих женщин успешны в жизни. Те, что занимались врачебным делом, вместе со своими мужьями строят здесь больницы, открывают медицинские училища. Вот сейчас, например, в Биратнагаре, на юге Непала, стараниями такой семьи – Ирины и Гьяненры Карки – открывается крупный медицинский институт. Хорошие вещи они делают для страны. То есть это такая нормальная семейная жизнь с хорошей профессиональной мотивацией: что-то делать вместе, что-то давать другим.

– Непалец обычно – хороший семьянин?

– А им деваться некуда, у них традиция такая. Здесь не было института развода, да и сейчас это очень сложно сделать. В Катманду эмансипированные семьи иногда могут себе такое позволить, но это случается крайне редко, и это плохо для обоих разведенных: очень сложно потом выйти замуж или жениться, очень сложно с семьей все эти вещи разрешить. До сих пор здесь браки заключаются родителями. Городская молодежь старается сама, конечно, выбирать себе пару, но все-таки и они прислушиваются к тому, что говорят родители, и уж совсем против воли родителей идут крайне редко.

– Вам никогда не было трудно в этом обществе?

– А я никогда не была в этом обществе. Я всегда где-то рядом. Я не могу войти в эту традиционную систему отношений.

– А в монастырях вы жили?

– Да, конечно.

– Как вам этот опыт?

– Ну, как? Холодно там, высота большая, еда скудная, спать неудобно. Приходилось, перемещаясь по удаленным территориям, там, где нет отелей, останавливаться иногда на ночлег в буддийских монастырях – так, как это делается здесь многие и многие столетия. В монастырях всегда гостеприимно принимают. А находясь там, участвуешь, конечно, в монастырской жизни.

– Почему вы так резко изменили свою жизнь? Что-то не устраивало вас в той, российской действительности?

– Мне просто стало там неинтересно. Развитие застопорилось, появилось множество ограничений – к 2006 году это стало видно невооруженным глазом. Многие проекты, особенно международные, закрылись. Политическая ситуация изменилась. Дети мои выросли, встали на ноги, сами могут о себе позаботиться, родители тоже справляются. Годы моей жизни, которые я отдала развитию образования в Петербурге, уже прошли. Стало понятно, что в нынешней общественной и политической ситуации силы тратятся практически впустую. Многое из того, что было задумано, не удалось реализовать из-за изменившейся ситуации в стране…

В общем, меня не держал там никакой жизненный интерес. Наверное, то, что я могла сделать там, я сделала. А здесь – открылось пространство, через которое я тоже могу что-то делать, потому что сюда приезжают люди из России – те, что продолжают там барахтаться и месить всю эту грязь. Здесь, в Катманду, – одна грязь, там – другая. И кто знает, какая грязь «лучше»?

Не всем нравится в Гоа: Лена, Вася и Максимка

– Лена, почему вы здесь?

– Ну, потому что у меня дочь с детьми сюда приезжает на весь сезон, и, чтобы ей помочь, мы с мужем тоже приезжаем. Она здесь уже сезонов пять, не меньше, а мы – четвертый.

– Что вам нравится и что не нравится в Гоа?

– Ты знаешь, когда я тут первый раз была, то думала, что вообще больше никогда сюда не приеду. Я человек брезгливый, когда эту грязь всю увидела, думаю: господи, это ж большая помойка, ноги моей больше здесь не будет… Но на следующий год все равно приехала. А вот сейчас я уже не смотрю ни на грязь, ни на что, мне просто хорошо. Я ко всему этому просто уже совершенно по-другому отношусь. Это ведь дело привычки. Мне кажется, все, кто сюда приезжают впервые, у них такое вот неадекватное отношение, а потом человек привыкает, и его сюда тянет. Тем более что тут замечательные условия именно для маленьких детей: мне кажется, лучше климата для них нет.

– Что касается твоих внуков: ты видишь какую-то разницу в их поведении в Москве и здесь?

– Да. Мои внуки здесь ведут себя хуже: не слушаются!

– Наверное, здесь царит какая-то атмосфера свободы…

– Да-да-да… Но это еще зависит от ребенка, ведь с малых лет формируется характер: есть такие дети, что все требуют криком. Вот мои такие. А есть детишки, которые, я смотрю, ходят себе и ходят…

Я обращаюсь к мужу Лены, Василию, с просьбой рассказать о своих впечатлениях о Гоа. В ответ он кричит:

– Не буду я ничего рассказывать!!!

– Почему?

– Да потому, что мне здесь не нравится!!!

– Что именно не нравится?

– А здесь делать нечего!

– Лена, вот твой муж говорит, что тут нечего делать. Мне это очень странно слышать: у меня, например, тут нет ни минуты свободной…

– До этого мы с мужем всю жизнь путешествовали. В путешествиях время проходит быстро. А здесь мы с внуками, и больше ничего. Не можем себе ничего позволить: поехать куда-то, что-то посмотреть. Такой сидячий образ жизни, конечно, немножечко утомляет. Где бы мы ни были, муж всюду ищет отель с хорошим тренажерным залом, чтобы заниматься. Ему вот этого тут не хватает. Он – спортивный человек, ему обязательно нужно футбол смотреть, спортивные программы. А здесь этого тоже нет. Он говорит: был бы у меня футбол на русском языке – и больше мне ничего не надо. Утром позагорал, искупался, посидел с внуками, вечером посмотрел спортивную программу… Не может он без спорта!

– Вон сейчас, я смотрю, пошел в волейбол играть…

– Да, он активный человек. Может быть, если бы мы не были привязаны к детям, то и нашли бы себе занятие. А тут – то с одним, то с другим, то с двумя сразу… Я вот, например, устала очень сильно. Я не то что отдохнула, а, наоборот, переутомилась.

– Значит, будете летом отдыхать от этого «отдыха»?

– Да, у нас замечательная дача в Подмосковье.

– Как у вас тут, в Гоа, день проходит?

– Встаем, идем на пляж. После пляжа обедаем, чуть-чуть отдыхаем, занимаемся с Максимом, старшим внуком, чтобы он совсем не отстал от школьной программы. Потом полдничаем и снова идем на море. А вечером или читаем, или смотрим кино какое-нибудь. Еда тут очень вкусная. Покупаем разные продукты, готовим. Просто объедаемся!

– Нет у вас желания йогой, например, заняться?

– Ты знаешь, мы с мужем в Москве уже много лет ходим в фитнес-клуб. Там мы просыпаемся в шесть-семь утра, идем в фитнес, занимаемся там, и уже у нас, как говорится, и силы, и бодрость, и все. А здесь я вообще ничего не могу, устаю. И мы уже до такой степени обленились, что ничего не хочется делать.

Я спрашиваю внука Лены и Васи, семилетнего Максимку, счастлив ли он тут.

– Не очень, – отвечает мальчик.

– А что тебе нужно для счастья?

– Мне нужно для счастья всего лишь: море, солнце и друзья. А еще – хороший Интернет.

– Ну, так тут все это есть?

– Интернет мне тут не нравится…

– А что ты в Интернете-то делаешь?

– Мультики могу посмотреть в любое время. В игру поиграть. Но тут не получается…

– Стало быть, тут есть море и солнце, но нет хорошего Интернета. Лучше в Москве?

– Да.

– Но там ведь нет моря и солнца…

– Зато есть хороший Интернет!

– И он тебе заменяет море и солнце?

– Да!

Андрей

28 лет. Высокий, худой, мускулистый, в очках. Вид немного замкнутый, даже суровый, но все равно видно, что добрый. Однажды на пляже у нас завязался разговор. В конечном счете поговорили о необратимой карме – и я поняла, что надо брать интервью.

Началось все три года назад. Я тогда работал в турагентстве. Образования высшего я не получил: два года проучился в МАИ, потом еще два года в экономическом, понял, что мне ни то ни другое не интересно. Однажды друзья взяли меня с собой путешествовать по Индии: по классическому маршруту: Агра, Варанаси, Ришикеш, Харидвар, Тадж-Махал (который меня, кстати, разочаровал, каким-то пустым показался). Уже вернувшись, я понял, что это эмоции совершенно нового формата. Это просто не укладывалось в голове. Какая-то другая, параллельная вселенная.

Катались мы около месяца, и последним пунктом был Гоа. Мы приехали дико разбитые. Я был вообще эмоционально опустошен, это началось еще в Варанаси. Мне там захотелось спрятаться куда-то, убежать…

И вот мы приехали в Гоа, сели на пляже в кафе, и я начал просто плакать: так устал от всего этого… И понял, что все, приключения закончены, здесь будет полнейший релакс: сейчас поплачу – и все будет иначе. Прикольно: такого неимоверного чувства очищения я больше не испытывал с тех пор.

Так оно и вышло: все успокоилось, пошли какие-то новые люди, разговоры о том, чтобы не суетиться, что все приходит в свое время и, что бы ты ни планировал, все равно все будет так, как нужно. А ведь это началось еще в Москве: мы же собирались сначала на две недели в Гоа, а потом по Индии путешествовать, но обстоятельства сложились иначе, причем очень правильно.

Я понял, что хочу сюда вернуться. Но совершенно непонятно было, как уехать на полгода, не увольняясь с работы. Вернулся в Москву, стал достаточно прилежно, много работать. Заработал денег. Когда наступил октябрь, я написал на большом листе письмо своему генеральному директору: почему мне нужно ехать в Индию на полгода, почему ничего страшного за время моего отсутствия не случится и какие у этого есть плюсы. Я отдал ему письмо и сказал: вы сначала прочтите, а потом поговорим (человек я ответственный, сумел уже на работе это доказать). Реакция моего гена была очень приятная: он сказал, что ему понравился мой подход, я первый человек, кто так сделал, и он согласен пойти на мое предложение.

И я поехал в Гоа. Вот уже третий сезон провожу здесь. Живу на то, что зарабатываю летом в Москве. Но до сих пор мне как-то странно, что это реально происходит со мной. А с другой стороны, это дает ощущение, что все в жизни на самом деле просто. Стоит только захотеть и по-настоящему приложить усилия – и можно, например, заработать, чтобы жить тут зиму на сбережения.

– Чем вы тут занимаетесь?

– Здесь проходит самая грандиозная и сложная работа, которую трудно объяснить и трудно понять тому, кто привык воспринимать работу как нечто фактическое. Это очень мощная внутренняя работа по перестроению себя. Еще – акцент на здоровый образ жизни. Больше фруктов, больше плавать, загорать. Музыкой занимаюсь: ну, непрофессионально, конечно. У меня музыкальные программы в ноутбуке, выписываю все, что накопилось внутри за полгода. В Москве у меня плотный график: встаю в семь, а домой попадаю в первом часу ночи. Ни на что другое не остается времени. А здесь – благодатная почва, особенно если у тебя есть стремление что-то посеять… Читаю книжки, пишу музыку, рисую. Просто думаю, пытаюсь заострить свое внимание на каких-то внутренних вопросах, которые раньше разобрать не удавалось. Еще мне нравится писать – прозу, лирику.

– То есть Индия для вас, как я понимаю, – это пространство внутренней свободы?

– Как минимум.

– А как максимум?

– Здесь очень высокая способность материализации мысли. Я заметил, что здесь все происходит так, как я подумаю, когда представлю, чего бы мне по-настоящему очень хотелось. В Москве на такие вещи уходит полгода-год, а здесь – две недели, например. Происходят абсолютно странные вещи, вплоть до встреч с людьми, которых ты мог бы никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах в жизни больше не увидеть. А тут – ты только об этом человеке подумал – и он окликает тебя на улице. И ты понимаешь потом в общении, что и он о тебе думал. Синхрон такой происходит.

– А как ваша семья отнеслась к тому, что вы по полгода в Гоа?

– Мама меня сначала не хотела отпускать, у нее началась паника. А папа у меня – офицер полиции, 35 лет прослужил. Но ведь я уже был самостоятельным человеком. Постепенно они поняли, что теперь вот так: у меня – своя, другая, взрослая жизнь, которую я строю как хочу. Все попытки поссориться на эту тему я пресекаю. В индуизме есть такая вещь, как необратимая карма. Ни в коем случае нельзя ссориться с родителями, иначе в жизни ничего не будет получаться.

– Йогой или другими практиками занимаетесь тут?

– Нет. Не хочу подходить к этому несерьезно. В Москве я занимаюсь восточными единоборствами. Но все равно это скорее познание жизни через боевое искусство. Я здесь понял: неважно, чем ты занимаешься – архитектурой, живописью, музыкой, – основные принципы все равно соблюдаются в зерне: все – в одном и одно – во всем.

– А как вам местные религии?

– У меня это не вызывает отторжения, я это уважаю. Стараюсь не шутить по поводу индийских богов, хотя их так много и, казалось бы, что это за бред: слоники какие-то? Тем не менее мое сознание допускает это.

– Многие люди говорят, что Индия очень сильно изменила их жизнь. Как вы думаете, почему так происходит?

– Не знаю. Но это действительно происходит. Ты можешь что-то планировать, рассчитывать, но Индия все равно все расставит так, как нужно. И она даст то, что нужно, а не то, что тебе хотелось бы. А многих Индия буквально выплевывает, выдавливает, выкидывает. Приезжал один мой друг. Через несколько дней поехал купить воды, а вместо этого оказался в турагентстве, купил билет и улетел обратно назавтра в пять утра. Собирал сумку, сам не понимая, что происходит, почему ему нужно улетать, но понимал, что нужно. Это работа каких-то очень тонких материй. А если собственные каналы – грубые и тонких ты чувствовать не можешь, то просто, как марионетка, повинуешься тому, что тебе говорит Индия.

– Я слышала историю об одном парне, которому тут все страшно не нравилось, и очень скоро его укусила змея, пришлось уезжать… А у меня вот другая проблема. Меня, как говорится, колбасит. Болячки вылезают разные, спать не могу…

– Очень типичное состояние! Мы с друзьями его в шутку называем огоаниванием. Действительно, вылезают всякие недомогания. У меня каждый год происходят такие вещи: очищение. Рвота бывает, понос, температура поднимается. В эмоциональном плане ломки: смятение, терзания, тревога, постоянные перепады настроений. Это идет внутренняя чистка, настраиваются датчики твоего равновесия, происходит убийство чего-то лишнего в тебе, того, что давно сидит и сопротивляется, тоже хочет оставаться в этом теле. Это абсолютно нормальный процесс, многих здесь очень сильно ломает, буквально крутит. Именно поэтому многие и уезжают неожиданно и больше никогда не возвращаются. Может быть, даже немного обидно было бы знать, что вы не проходили этих процессов, ведь они не у всех бывают. Это скорее означает, что Индия принимает, просто есть какие-то проблемы, нужно работать: над собой, над своим сознанием.

АНЯ

На Мандремском пляже всегда полно беременных и мам с младенцами – целая большая компания. Это женщины, которые приезжают рожать к нашей акушерке Злате. Там, под бамбуковым навесом, я впервые увидела Аню: красивую, крупную, уверенную в себе блондинку с очаровательной новорожденной девочкой-индианочкой. Я знала, что муж Ани – молодой гоанец, официант из местного ресторана. Мы договорились об интервью, и в самом конце сезона я пришла к Ане в гости, в небольшую квартирку в гестхаусе с видом на море.

Мне 32 года. Я родом из Подмосковья. По специальности – переводчик. А еще у меня есть свой магазин в Москве – косметика, парфюмерия. Сюда приехала год назад на весь сезон – заниматься йогой. У меня тогда были серьезные отношения с немцем бразильского происхождения, мы собирались пожениться. Хороший был человек: и щедрый, и умный – все при нем. Я была с ним в Китае, оттуда прилетела сюда. Мы планировали, что на католическое Рождество я полечу к нему в Австрию, мы там покатаемся на сноуборде, а потом я либо вернусь сюда, либо, если захочу, останусь с ним. Но 12 декабря у меня тут завязался роман с Ешвантом. Мы познакомились за месяц до этого – он обслуживал нас с подругой в ресторане. И как-то сразу возникло ощущение, что я дома, что я вообще здесь всегда жила. Наверное, это из-за него. Это первый человек, в глазах которого я увидела Бога.

Недавно произошел такой случай. Я всегда вожу с собой икону Матронушки. И вот вскоре после родов я слышу вдруг ночью какой-то звон: оказывается, она упала, но стекло не разбилось, а просто отлетело, и из-под иконы выпала записка, написанная моей детской рукой. Лет двенадцать мне было, наверное, когда мама впервые отвела меня к Матронушке и я написала эту записку: «Святая Блаженная Мать Матрона, умоли Бога дать мне мужа любящего и богатого! И чтоб я его любила всей душой! Аминь». Ешка, конечно, с материальной точки зрения небогат. Когда мы познакомились, он мне сразу сказал: у меня нет ни одной свободной рупии. Но я думаю, что это – вопрос времени и того, кто рядом с мужчиной. И я посмотрела значения слова «богатый» – оно многозначно! Богатство может быть не только материальным, а и душевным, например. Это и «приносящий удачу», и «находящийся с Богом». И вот Ешка – человек, очень богатый душевно. И мне настолько комфортно с ним! Просто очень хорошо! Я даже физически чувствую себя немного пустой, когда его нет рядом. Это именно близость душ, когда не нужно много разговоров. Конечно, я встречала более образованных, более информационно наполненных мужчин. Вот даже с тем бразильцем, с Патриком, мы все время обменивались информацией, чем угодно, но только не любовью. Конечно, я не сразу это поняла, не сразу приняла решение расстаться с Патриком, некоторое время присматривалась.

В феврале, на День влюбленных я поняла, что Ешванта я люблю – наверное, так, как никого никогда не любила. В тот же день я написала Патрику письмо. А ночью пошел дождь (вообще-то в феврале в Гоа дождей никогда не бывает). Я помню: выхожу ночью на балкон – и у меня ощущение, что начался новый этап в жизни. Я еще не понимала какой. Но я вдруг резко начала хотеть ребенка, чего со мной раньше не случалось никогда, я была к этому не готова. И мы приняли решение не предохраняться.

6 апреля у меня заканчивалась виза. Я улетала домой, и мы не знали, беременна я или нет. Оказалось, что нет. Было ощущение, что меня оторвали от моей половинки, что я уже не целая. И я снова сделала визу и взяла билет на 5 мая. Билет был очень дешевый (не сезон), самолет заполнен только на треть. А Ешка вообще не знал, что я лечу, я хотела сделать ему сюрприз. У меня тут оставалась подружка. Она позвонила Ешке и говорит: у меня для тебя подарок из Москвы – можешь сейчас приехать? Он приезжает – и тут я выхожу… Ой, что было…

Мы разъезжались, все в слезах, потом еще созванивались, и он сказал: ну что ж, я теперь тебя только в октябре увижу? А тут я в мае приехала. Он так рад был… Мы сняли дом в Морджиме и месяц тут жили. Потом мне надо было лететь в Голландию: там был концерт моей любимой группы. Весь этот месяц мы наслаждались жизнью, ездили по Гоа, он мне показывал всякие нетуристические места. Потом я улетела в Голландию, там узнала, что беременна. Сказала ему – тоже большая радость была…

Вернулась я в Гоа только в сентябре. Мы все время общались по скайпу, планировали, когда устроить свадьбу. Он нашел адвоката, который нас распишет, тот объяснил, какие документы нужно привезти. Мы хотели, чтобы свадьба была 23 октября: это 17-е лунные сутки, очень подходящее время. И вот за месяц я прилетела, мы стали готовиться к свадьбе.

И тут его родственники поперли против… Он – сирота, родителей нет, но есть дядя, тетя, четыре сестры, всякие двоюродные братья и племянники. Очень большая семья. И они не приняли его выбор: нет – и все. Ты, мол, позоришь нашу семью, а вот представляешь: она от тебя уйдет, они же, эти гринго, эти иностранки, такие, а кто ж потом за тебя замуж пойдет, и как ты будешь жить? Хотя они прекрасно знали, что мы любим друг друга. А он мне говорит: но ведь это действительно правда: вот индийская женщина замуж вышла – и уже все, а иностранки… Я говорю: я не собираюсь от тебя уходить, и даже если что-то с деньгами у нас будет не очень, это все можно пережить, но если, например, ты начнешь пить или меня бить, то я от тебя уйду. Вот только один раз попробуй поднять на меня руку – и больше меня не увидишь.

Кроме того, дядя, я думаю, переживал за дом. У них два дома – один Ешкин, который от отца ему достался, а другой – дядин. Но семья дяди сейчас живет в Ешкином доме, а свой сдает. А теперь ведь у Ешки семья, им придется переезжать в свой дом, а что они будут сдавать? А как же лишние 20 тысяч рупий? Для них это серьезные деньги. Дядя угрожал чуть ли не физической расправой. А еще у него очень хорошие связи с полицией, меня предупреждали. И он говорил, что может устроить мне тут серьезные неприятности. Я – иностранка, так что это очень легко сделать.

В общем, родственники меня так и не приняли. Мы не общаемся, но меня это очень устраивает. Я с трудом представляю себе, как это можно – проводить все индуистские праздники у них в домах: целый день обычно праздник идет. Я не знаю, о чем мне с этими людьми разговаривать…

Мы до сих пор официально не женаты. Когда мы только начали встречаться, мечтали о семье, Ешка говорил: ой, что ты, нас не примут, осудят, а Джеймс (владелец ресторана, где он работает) меня вообще убьет! И что же? Оказалось, что нас поддержали все! И Джеймс настолько хорошо к нам относится, настолько всегда готов помочь… Мне кажется, он к Ешванту даже еще больше проникся. Так что те, о ком он говорил, приняли нас быстрее и проще, чем его собственные родственники. Но в Индии такое происходит очень часто. Ведь у них тут приняты все эти arranged marriage, браки по договоренности между семьями, когда родители сами выбирают детям пару. Молодежь все чаще и чаще идет против этого, а родителям, конечно, это не нравится.

Когда я сообщила все это своим родителям, папа сказал: я тебя не прошу, я приказываю – вообще никаких действий по поводу свадьбы не предпринимай. Нет – и не надо, ради бога. Ну, я и говорю: Еш, раз такое дело, так давай и не будем пока жениться. Мы сначала думали уехать в Кералу, потом решили все-таки остаться здесь. А расписаться хотим в России: там все проще, и бюрократии такой нет, и легализовать этот брак проще, да и для меня это лучше: поскольку я россиянка, то правовой защиты больше, если свадьба происходит на моей территории.

Ешвант меня уговаривал ехать в больницу, но я хотела рожать дома, со Златой. Я сказала: хочу, чтобы во время родов ты мне улыбался (у него очень обаятельная улыбка). И он действительно все роды улыбался и очень нам помогал, все делал! Он мне потом сказал: «Когда Злата тебе говорила: “Тужься!”, я тоже тужился вместе с тобой». Он вообще достаточно спокойно все это воспринял, без каких-то восторженных возгласов, так, как будто мы просто хорошо сделали общее дело. Он, конечно, видел, что мне больно, все время обнимал меня, целовал, я постоянно чувствовала, что он со мной. Это была такая поддержка… После родов я к нему еще больше прониклась…

У нас родилась девочка. Мы назвали ее Меланьей, а на английский манер – Мелани. Имена детей мы знали еще до момента зачатия. Я сказала, что для девочки мне нравится имя Меланья, а для мальчика – Марк. И Ешка ответил, что ему тоже нравятся эти имена.

С Ешвантом, казалось бы, у нас и культура разная, и даже цвет кожи, а у меня ощущение, что он мне – родной человек и места вот эти наши – родные, как будто я дома…

По России я почти не скучаю, разве что по людям. Ну вот, пожалуй, еще по новогодней атмосфере: здесь она все-таки не так ощущается. Скучаю, конечно, по дому, по родным, но мы же скоро увидимся. Да и скайп сейчас есть, все время общаемся.

Финансовую ответственность мы с Ешвантом делим пополам. Он по индийским меркам неплохо зарабатывает, но у меня доходы, конечно, больше. Его зарплату мы проживаем, от моих денег что-то остается, но это же все равно все – нам, на будущее.

У меня, кстати, изменилось отношение к деньгам, с тех пор как я его встретила. До этого мужчины у меня были обеспеченные. Мне хотелось, чтобы у меня был мужчина, который бы меня обеспечивал. И только сейчас я поняла, что это – навязанные мне с юности стереотипы. Ведь наличие денег вовсе не обязательно предполагает заботу и реальную заинтересованность человека в тебе. А здесь я эту заботу чувствую буквально во всем. И материальная тема как-то отошла на второй план. В общем, я очень счастлива!

Через год я снова встретилась с Аней. Она сообщила, что семья любимого все-таки в конце концов приняла ее с дочкой и они с Ешвантом недавно поженились. Аня продала квартиру в России, и теперь на эти деньги молодожены строят красивый новый дом. А Ешвант уволился из ресторана и открыл собственный магазин в соседнем городке.

Аруна

Об Аруне я много слышала как об очень хорошем поваре: в ресторанчиках Северного Гоа он готовил потрясающие вегетарианские борщи и другие блюда. Иногда размещает в Фейсбуке какие-нибудь фантастические кулинарные рецепты. К вегетарианству пришел в 32 года. Сейчас ему 48. Небольшого роста, скромный. Аруна – это ведическое имя, он его получил от своего духовного учителя. А когда-то его звали Сашей.

Родился я в Сибири, под Братском, в тайге: родители БАМ строили. Жил долго на Урале. Потом, в какой-то момент, я и сам поехал на БАМ. Строил Северомуйский туннель. По образованию я – техник-электрик. Вот по этой специальности и работал: на БАМе, в Сибири, под землей, на земле. Было весело. Но пришел развал Советского Союза, и все поменялось. Потом в Москву приехал.

– Откуда появился у вас интерес к Индии?

– Наверное, вера пришла во что-то более высокое. В какой-то момент понимаешь, что все тебя уже только разочаровывает, и начинается «день сурка», тогда ты начинаешь искать что-то более вечное, неизменное. А вообще-то в аварию я серьезную попал, лежал весь переломанный. И пришли ко мне люди из Международного общества сознания Кришны. Помогли мне очень, рассказали, как и что. Время пришло выбирать, и я выбрал, что лучше с Господом быть, с Бхагаваном. Это вайшнавская традиция. Вообще-то считается, что это не религия, а путь сердца. Мало родиться в человеческом теле, нужно еще и стать человеком. Ведь можно родиться в человеческом теле, а прожить как животное. Нужно развить в себе человеческие качества. А для этого дается определенный путь. И вот я иду по нему.

– А к вегетарианству вы как пришли?

– Друзья мне подсказали (я ведь долгое время не знал, что можно без мяса жить). Я им поверил и решил попробовать. Через пару-тройку месяцев увидел результат, и он меня вдохновил. Самочувствие улучшилось, проблемы с желудком ушли.

Уже 13 лет я вегетарианской кухней занимаюсь. Решил научиться, чтобы радовать себя и других. Учился в Москве, в ресторане «Джаганнат». Потом работал и в других заведениях.

В 2005 году в Индию впервые попал. По милости Божьей. Я сам ничего не делал, просто меня отравили туда из «Джаганната»: в паломнический тур по святым местам. Меня это очень сильно вдохновило. Потом вернулся в Москву, стал работать дальше. Работал долго, пока не устал от Москвы. Какое-то время она мне что-то давала: коммуникабельность, то и се, а потом уставать я от этого стал. Суета сует. Вода отравленная, еда плохая… Люди злые, никто не улыбается. И сам от них заражаешься, таким же становишься. А хочется-то – как в Индии: ходить, улыбаться, быть радостным. Тогда я стал ездить по провинции. Полгода в Индии живу, полгода в России. В Питере жил, в Екатеринбурге. Работал там в разных вегетарианских заведениях. В Индии был в многих городах, но работал в основном в Гоа.

– Что вас тут, в Гоа, привлекает?

– Люди нравятся. Они здесь жизнерадостные. Радость, счастье какое-то. Добрые, мягкие, отзывчивые. А города, особенно в России, они людей черствыми делают. Как бы «я сам себе Бог». Закрылся в скорлупу и сидит себе: не трогайте меня, и я вас не буду трогать.

– Вы по-английски или на местных языках говорите?

– Нет, по-английски – очень скромно, но как-то получается общаться из сердца в сердце. Здесь главное – посыл, интонация. По телефону, конечно, ничего не объяснишь, но когда ты смотришь в лицо человеку, то можешь ему передать, чего хочешь.

– Вегетарианская кухня – она ведь разная бывает. Расскажите о той традиции, которой вы придерживаетесь.

– Некоторые эту кухню называют ведической. В ней используются только продукты растительного происхождения, кроме некоторых овощей, лука и чеснока, например. Готовить нужно по определенным правилам и с определенным настроением. Не допускаются никакие продукты, связанные с гуной невежества. Это одна из красок этого мира. Существуют три краски: гуна невежества, гуна страсти и гуна благости. И вот лук и чеснок как раз разжигают в человеке гуны невежества и страсти, по нижним чакрам работают. Аюрведа советует употреблять их умеренно, только для лечения определенных болезней. А гуне благости способствуют кое-какие специи, молочные продукты, некоторые фрукты: то же манго, например.

– А мясо чему способствует?

– Мясо – это вообще не еда. Это – продукт невежества, смерти, разлагающаяся плоть. Зачем есть этот убиенный продукт, когда существует много волшебных продуктов, поедая которые ты будешь счастлив? И чувствовать себя лучше станешь.

– Вот вы сказали, что готовить нужно с определенным настроением. Что это за настроение?

– Включаешь мантры, чтобы музыка звучала. Обязательно в чистоте держишь тело, чистую одежду надеваешь. Подходить к этому надо очень серьезно и понимать, что в первую очередь ты готовишь не для себя, а для Господа. Когда ты это осознаешь, то и уровень повышается, и вкусовые качества пищи.

– Как вы обрели своего духовного учителя? Это произошло в Индии?

– Нет, в Москве. Он приехал на открытие «Джаганната», там я его в первый раз увидел. У меня в детстве была бабушка, и от нее исходило столько любви, что ее все дети, все родственники обожали, к ней тянулись. И вот когда я его впервые встретил, прямо увидел, как будто это она. Такой же источник искренности, любви, которая от тебя ничего не хочет, а наоборот, хочет тебе что-то дать: что-то такое, чего у других нет. Мне даже показалось, что он физически на нее похож.

Я потом в Индию к нему ездил. Вот как раз тогда, в первый раз, в 2005 году – это было на его день рождения. У него ашрамы по всему миру, в том числе в Москве и в Питере. А зовут его Бахти Сундар Говинда Дев Госвами Махарадж.

Я Бхагавану поклоняюсь. Долгое время сам себе поклонялся, устал. Это приводит в тупиковое состояние, в «день сурка», когда ты понимаешь, что каждый день у тебя одно и то же, одно и то же, одно и то же, и ты знаешь, что завтра будет и послезавтра, и что будет через 10, и через 20, и через 30 лет – ты можешь просто сканировать это по своим родственникам, знакомым… Все катится куда-то в тартарары… А здесь хоть какая-то радость в жизни появляется, надежда, вера, вдохновение какое-то, стремление к чему-то более высокому. Ты не полагаешься на свои силы, а полагаешься на Бхагавана. И, что самое интересное, работает все! Жизнь полностью меняется. Я же долгое время был атеистом. И только когда я понял, что это работает, тогда у меня вера появилась, а раньше-то я все сомнению подвергал.

– А как меняется жизнь? Все начинает хорошо складываться?

– Не факт. Сначала тебя все считают чудаком, потом дураком, потом сумасшедшим. Потом время проходит, они начинают приглядываться: да, вроде неплохо… А потом начинают спрашивать: а что это тебе так прет? Нам вот не прет, а тебе прет. Тогда они начинают задавать вопросы, ты с ними делишься, и люди заражаются твоими идеями. Ну, не все, конечно, кому-то эти идеи по барабану, они привыкли в своем болоте сидеть. Мне вот надоело в какой-то момент, я до 32 лет сидел, а потом время пришло – и решил выбираться оттуда. Как лягушка, которая билась в молоке, взбила масло и выбралась. Теперь вот в Индии сижу. А то сидел бы там, с друзьями пьянствовал – и все.

– Вы счастливы?

– Да.

– Семья у вас есть?

– Моя семья – это мои друзья, мой гуру Дев и его ученики.

Галина Хануман

Мне 68 лет. Я русская, родом из Киргизии. 18 лет тому назад врачи мне поставили диагноз: смерть. Просто жизненной энергии уже не было. Отец меня с ложки кормил. Ну, я стала уринотерапией заниматься, холотропным дыханием… Занималась три года. Потихоньку начала шевелиться, вставать. И встала с постели, у меня тело само поднялось и стало танцевать индийские танцы. И вот я танцевала и пела почему-то: «Хануман, Хануман!» Я не могла рот закрыть, не могла остановить тело.

Мне сказали: лечиться надо, а я в ответ: никогда не пойду на это. Ездила в Москву, в Новосибирск, в Академгородок: остановите мое тело, помогите мне закрыть рот, чтоб я не пела и могла жить по-человечески. А это энергия шла у меня!

Потом я уехала в Надым, там с шаманами в тундре восемь лет прожила. А летом возвращалась в Киргизию, на Иссык-Куль, в горах жила одна, от людей подальше. Так вот пела, танцевала, потом вибрации пошли, потом огненная сила пошла, пальцы гореть стали. Ви́дение у меня было, слышание: голоса я слышала, видела разное. Меня сестра даже в психушку хотела положить… А это трансформация ума шла, сознание менялось.

А потом я поехала в Индию, к Саи Бабе, и там меня увидели святые. Стали мне поклоняться и говорить: «Ты – Хануман!»

– Хануман – это же Бог Обезьян…

– Да, это мощный бог! Я только там, у Саи Бабы, поняла, кто такой Хануман… Вот почему я пою: «Хануман»… Но сначала-то я этого не знала, а когда узнала, обалдела… Оказывается, это у меня была трансформация тела, энергия сама пошла, это новая сила, новое «я». Старое тело умирает, новое появляется. Это страшные боли, недомогания…

– Получается, что ты теперь Бог Обезьян, что ли?

– Да нет, я просто связана с ним.

– А обезьяны как на тебя реагируют?

– Нормально, не знаю… Я как-то даже и не замечала… Мне не до этого, у меня сейчас такие состояния…

С тех пор я в Индию езжу, летом живу в Гималаях, в Непале, а зимой приезжаю в Гоа, подрабатываю: массаж делаю. Меня тут знают: Галина Хануман, поющая женщина… Так вот я зарабатывала, на это жила, ездила, выживала… В прошлом году я была в Таиланде, во Вьетнаме, в Индонезии. Я там с монахами общаюсь, по ашрамам, по монастырям живу. А лечу я только здесь, в Гоа. Беру человека, ложу на спину, и руки мои все блоки, все болезни находят. В это время я пою мантру свою, вот эту, которая идет: «Хануман», ее записывают на мобильный. Люди уезжают, там ее слушают. Потом мне пишут, что с ними происходит, какая реакция идет. А идет понос, идут ломки сильные, ви́дение идет, а у кого-то слышание. Один водитель стал писать, рисовать. Но лечу я мало: два месяца в году примерно, потому что сил мало, энергии мало. А денег беру – кто сколько даст, donation[43]. Некоторые 3 тысячи рупий дают, некоторые две, а некоторые 500 рупий всего… Жадность, конечно, у туристов идет…

– То есть ты руками видишь проблему?

– Нет, всем телом своим. Я вхожу в тело и все вижу. Одно время я покойников видеть стала, роботов, алкоголиков, очень было страшно. А сейчас я уже привыкла.

В Гоа сплю на пляже, потому что мне небо нужно, воздух нужен. Пищу в основном растительную ем: каши, фрукты. Энергия мощная идет. Кто меня три года не видел, поражаются, как тело изменилось. Молодею. В юности я такого тела не имела, как сейчас. В юности оно больное было, а сейчас – невесомое. Я не знаю, что такое болеть, простужаться. По шесть часов в бане парюсь, меня там Дюймовочкой называют. Я морж, в ледяной воде сижу. Это моя наркомания, я не могу без бани и без холодной воды. И так я выживаю.

– Как ты сама определяешь, кто ты: целитель, шаман, экстрасенс?

– Понятия не имею. Я не целитель. Когда мне говорят: «экстрасенс», я обижаюсь. Когда я за столом сижу, ко мне иностранцы или монахи какие-то подходят и мне в лоб так вот прямо нагло говорят: «Шаман!» Я боялась этого слова раньше. Какой я шаман? А они говорят: «Ты – шаман». А я не знаю, кто я. Шаман, наверное, потому что с песней, с бубном пробиваю мощно… Пою я по шесть часов, не могу остановиться. Люди поражаются, как я барабаню и пою, мелодии меняются. На обыкновенной тарелке церковные колокола пробиваю.

Меня никто не знает. Просто я боюсь в Москву, куда-то на публику выходить. Мне не надо славы, не надо денег. С каждым человеком я по-разному работаю. Поле у всех разное, я по-разному пою, диапазон голоса разный. (Поет.)

Тонкиянэ хонаякаманэ тонкиянэ хонэякима

Айя айя айя манэ

Шонаякманэ тонкия

О нае нае онае

О наекаманэ шонкия

Хонуякаманэ тонкиянэ

Хонуякаманэ тонкия

Айя айя айя айя айя

Айя айя айя айя я

Шонаякаманэ тонкимана

Шонаякаманэ тония

Айя айя айя манэ

Шонаякманэ тонкия

Хануякама-а шонэянума-а

Тонаякаманэ тонкия

Хануманэя, ханманья,

Хануманэшони тония…

Но это – энергия, я кручу вот воронкой людей. Люди мне рассказывают, как воронка по ним ходит. Просто ты не чувствуешь.

– Почему же я не чувствую?

– А у тебя энергия очень легкая, ты не зашлакована, не забита. И у тебя связь с Космосом. Я тебя давно заметила, когда ты на пляже сидела: какая-то необыкновенная, я не знаю: и не туристка, и не йога, и не наркоманка…

– Ну, я, конечно, не наркоманка, но и туристка, и йога.

– Ну, не похожа ты на всех. Я же энергию вижу…

– Галь, я чего ж я тогда так себя чувствую плохо?

– А у тебя сейчас энергия меняется. Ну, и поле у тебя слабое. Просто слушай перед сном, что сейчас записала. Понимаешь, я тебя тогда еще заметила: ну, думаю, это, наверное, кришнаиты: много ведь всякого… Потом посмотрела: да нет, непохоже. А вот сегодня я уже не выдержала, подошла к тебе, спросила про квартиры. Мне не нужна квартира, просто хотелось с тобой пообщаться.

– А в бога ты в какого веришь?

– В Иисуса, конечно. Тут много буддистов, кришнаитов. А я все изучаю, мне же все интересно.

В прошлом году я приехала в Индонезию, и меня окружили человек двадцать молодых ребят и вот так руки все протянули. Мы, говорит, тебя знаем: ты не женщина, не человек, ты – волшебница. Ну, и пришлось им говорить, что я о них вижу. У каждого человека – поля, я читаю информацию мощную. Я вообще-то не всех могу лечить, только если у человека сердце открытое, если он стремится к этому, то есть не я нахожу людей, а они меня находят.

Сергей

На вид ему лет пятьдесят. Фигура чрезвычайно колоритная. Если находишься в Мандреме хоть несколько дней, обязательно его встретишь и запомнишь. Огромный, грозный и даже, пожалуй, харизматичный. Ругает все вокруг, особенно индусов, на чем свет стоит. А глаза при этом – добрые. То, что он мне говорил в интервью, пожалуй, в какой-то мере можно считать голосом разума. Другое дело, что голосу разума не всегда хочется верить. Мне, пожалуй, больше нравится жить в выдуманном мире…

– Сборище сумасшедших – вот что такое наше здешнее общество! 90 процентов людей здесь не хотят работать, бегут от действительности. А кто так поступает? Небольшое количество людей, от этой действительности уставших, а остальная масса – просто неудачники. Они социально не реализованы и живут в выдуманном мире. Это же и есть Гоа – жить в выдуманном мире.

– Почему же? По-моему, это мир вполне реален: вот море, вот солнце…

– Ну и что? А мир-то выдуманный! Мир-то состоит из другого. В мире нужно реализовываться, нужно что-то создавать, что-то иметь, к чему-то стремиться. А когда у тебя ничего нет и ты чувствуешь, что не можешь реализоваться, то находишь теплую страну, выдумываешь себе какую-то жизнь… Основная часть гоанцев – это такой нереализованный мир сумасшедших. Они вообще не способны что-либо создавать. Они уже не очень-то здоровые люди. У них какие-то бредовые идеи, они – истина в последней инстанции. Вы посмотрите кругом! Они белиберду несут постоянно, не останавливаясь. Поэтому я с ними могу общаться совсем недолго. Просто ухожу. А они на меня реагируют так: он миллионер, а мы бедные и несчастные, у нас ничего нету.

– А вот вы, как я понимаю, человек реализованный, тем не менее вы довольно много времени здесь проводите – почему?

– Я за здоровьем сюда приезжаю, за хорошей экологией, за постоянным давлением, а самое главное – за спокойствием, чтобы меня не мучили московские проблемы. Тут ведь и солнце не такое активное, как в Таиланде, например… Это совсем другое дело. Таких, как я, может, человек пять на весь Гоа.

– Вы отсюда ведете свой бизнес?

– Нет, я уже детям отдаю его и пытаюсь не работать.

– Но есть же, наверное, какие-то более комфортные места, где круглый год тепло… Те же Канары…

– Вот уж Канары – совсем не комфортное место! Я вам скажу, в чем притягательность Гоа: это в общем-то простая жизнь, деревенская, вне курортных обязательств. Это же не курорт, а просто деревня в тропиках. А все остальные места в мире – это курортный отдых. И даже Бали или остров Панган в Таиланде, места проживания неких эскапически настроенных русских единиц, – они с Гоа не равняются, там некая общность, очень снобски завязанная на какие-то непонятные способности: художники, например, нереализованные. Вообще, в тропиках проживает куча неудачников. Они не способны себя реализовать – вот и уезжают в Гоа, на Панган, на Бали.

– Но они же милые!

– Милые, безусловно. Но не дай бог будет какая-то проблема, они не смогут сдавать свои квартиры, и их жизнь превратится в кошмар. А на что они еще способны? Они сдают свои квартиры или обманывают соотечественников внутри этих тропиков – вот и вся их жизнь на Гоа!

– Как вы впервые сюда приехали?

– Случайно. Мне один товарищ сказал: съезди, новая страна, очень красивая, приятная, теплая. А самое главное (я же бывший спортсмен) – там уже через неделю хочется бегать. И это правда: на Гоа очень хороший климат, очень хорошая природа, очень хорошее давление, оптимальный контраст дневных и ночных температур. Кроме того, здесь достаточно неагрессивная публика.

– Вы занимались какими-то местными практиками?

– Я пытался заниматься всем, но понимаю, что все, что здесь происходит, – поголовное сумасшествие и все эти практики – это такое на полуидиотизме завязанное маниакальное желание все это делать. И потом, это же все на деньги завязано. А когда я такое вижу, то практика становится менее привлекательной. Это вот, знаете, как индульгенции продавали католики: дал денег – грехи отпустим, не дал – ходи грешный. Тут куча сумасшедших. Кто котиков гладит, кто мягкие игрушки с собой носит, кто воет, как чокнутый… И каждый придумывает объяснение, что все это – правильные действия: выть на луну, гладить мягкую игрушку – свою сущность или ползать на четвереньках…

– Может, им все это просто помогает?

– Так я же не против! Ну да, это несчастные люди, и им это помогает жить. Нет, они, конечно, счастливы здесь, но по сути они несчастны, потому что они не правят этой жизнью, а только пытаются за кем-то идти. И постоянно ищут, кто их погладит, кто им поможет стать правильным.

– А вы – счастливый человек?

– Не знаю. Я вообще об этом не думаю.

– Но вам хорошо?

– Мне хорошо. Ну, конечно, бывает хорошо, бывает плохо…

– Как вы относитесь к местному населению: к самим гоанцам, индийцам?

– Да никак я к ним не отношусь. Вот, кстати, одно из главных достоинств Гоа – то, что местное население индифферентно к отдыхающим. Оно не навязывает им свои услуги и свое влияние. Если вы их не касаетесь, они вас не видят. Это очень полезное качество. Ни тайцы, ни балийцы не будут так к вам относиться, они всегда будут вас атаковать. А гоанцы вас не трогают. Но при этом они очень злые, завистливые, жадные и очень мерзкие, на самом деле. Просто вы с ними мало общаетесь и поэтому не знаете их сущности. А я за много лет знаю их сущность. Очень жестокие. Индусы – это вообще злые и жестокие люди. Как только коснется дело финансов, они будут вас бить палками, пока не выбьют все, что возможно.

– Вот, я знаю, вы в прошлом сезоне сыроедением занимались – как оно вам?

– Хорошая штука в качестве временной практики. Все время так жить нельзя, 100 процентов, чего-то не хватит: сколько я вижу сыроедов, они все не очень здоровые. Но как практика очищения – это очень хорошо. Худеешь, лучше себя чувствуешь.

– Как проходит ваш день?

– Гуляю по берегу, готовлю вегетарианскую еду (здесь я вегетарианец, в России ем мясо), а вечером езжу в гости – все!

– Друзья у вас тут есть?

– Есть. И даже русские. В основном киношники.

Алиса

Доктор искусствоведения, в прошлом – преподаватель. Автор книг, исследователь Индии. 65 лет. Седая интересная дама.

Когда-то у меня была большая семья, но четыре года назад я осталась в доме одна. Дети мои разъехались, муж умер. Все это было очень неожиданно и печально. Через четыре месяца я решила, что так больше нельзя. Друзья мне подсказали, что есть такой маленький штат Гоа, где тепло, хорошо и очень приятная атмосфера. Я посмотрела информацию в Интернете и решила: «Ну что ж, поеду туда и перезимую».

Я нашла сайты путешественников, списалась с ними, мне дали контакты живущих там людей. За мной прислали машину в аэропорт. И так в декабре 2009 года я оказалась здесь: прилетела из холодной, заснеженной Москвы, с дубленкой в руках, в теплых сапогах… Меня поселили у одного немца, и в первый же вечер он повез меня на своем мощном мотоцикле туда, где в Арамболе все встречают закат. Когда я увидела всех этих ярко одетых, веселых людей, заходящее солнце, океан, длинный бесконечный берег, – я поняла: да, так жить хорошо…

У меня болели все кости (артриты, артрозы), болело сердце, я привезла с собой кучу лекарств… Но тут я решила потихонечку ходить… Постепенно начала проходить по 6 километров в день и в конце концов про все свои хворобы забыла. Я очень счастливо жила, потому что у меня было занятие: работала на компьютере, писала книги.

У меня появилось много новых знакомых. Весной мы все стали думать, куда деваться на сезон дождей. Я нашла информацию про остров Бали, решила, что поеду туда. Но сначала наша компания решила съездить в Непал. Я там пробыла месяц. В Катманду мне не понравилось, я полетела в Похару, каждый день там плавала на лодке по прекрасному озеру, училась водить маленький самолетик (там есть русский летчик, который дает такие уроки). Потом полетела на Бали. Поездила еще по другим странам. А затем снова поехала в Гоа зимовать. Для меня это стало своего рода климатической эмиграцией. По утрам я хожу вдоль моря, вечером работаю или встречаюсь с друзьями.

А впервые в Индию я приехала еще в 91-м году в составе делегации, две недели нас возили по разным местам: Дели, Варанаси, Джайпур, Агра. Я всегда интересовалась Индией, первые книги об этой стране прочла еще в 19 лет: книгу Юрия Рериха на английском языке о буддизме, книгу Ромена Роллана «Четыре йоги». Ну и, конечно, Рамакришна, Вивекананда, – все это мне стало очень-очень интересно. Потом я увлеклась Ганди. В общем, эта культура прочно вошла в мою жизнь. И, конечно, когда я впервые попала в Индию, я была тронута, очарована и восхищена.

Меня в меньшей степени интересуют тут материальные вещи, в большей – идеи и люди, авторы этих идей. И вот то, что индийцы сохранили свою древнюю культуру, не дали ни исламу, ни христианству эту культуру стереть, – это очень интересно.

– Каков ваш любимый сюжет из индийской истории или мифологии?

– Это сюжет из «Рамаяны» – история про Бхарату. Первая жена его отца, мать Рамы и Лакшманы, умерла, а вторая родила Бхарату. Мальчики очень дружили. Когда пришло время передавать детям это царство, Рама повзрослел, и дело шло к тому, что он будет правителем, но жена добилась от отца, чтобы он согласился с ее решением. Она когда-то спасла ему жизнь. Пришла к нему и сказала: ты мне обязан, так сделай, как я скажу: пусть Рама вместе с братом Лакшманой уйдет в изгнание, а наследником будет Бхарата. Отец был потрясен. Тем не менее он был вынужден отправить Раму в изгнание. И Рама ушел, весь народ его провожал. Но Бхарата сказал: нет, Рама – истинный царь. В годы его изгнания я буду выполнять обязанности правителя, но царем все равно является Рама. И он поставил на трон свои сандалии в знак того, что он на этот трон никогда не сядет. Вот эта верность дружбе меня восхищает.

– А из идей, родившихся в Индии, какая вам ближе всего?

– Конечно, идея ненасилия! Это даже не идея, а инстинкт свободы, который изначально, от рождения есть в человеке. Будда, Махавира Джина… Ведь Ганди, поднявший весь народ, никогда в жизни не сделал ни единого выстрела, никого не ударил и вообще не проявил никакого насилия. Он просто не хотел, чтобы угнетали его народ. Индия без всякого насилия обрела свободу: Британская империя просто ушла отсюда! Конечно, до того были сто лет борьбы, множество восстаний, но потом Индийский конгресс вел уже ненасильственную борьбу. Были только акции неповиновения, забастовки, народ учился всему этому у Ганди, и в конце концов оказалось, что уже невозможно управлять этой страной, и британцы просто вынуждены были уйти.

Виталий, «Гоа Хелп»

Про Виталия я много слышала от знакомых: «Виталик помог тому, Виталик помог этому». Нашел пропавшего в Гоа московского мента, устроил в больницу сошедшую с ума девушку, отправил на родину семью, оставшуюся без денег и документов. Мне стало интересно, я раздобыла его телефон, позвонила. Виталий приехал ко мне домой. Конечно, я его и раньше видела в Мандреме: тут все на виду, – но никогда бы не подумала, что этот круглый бритоголовый мужик с хриплым голосом, разъезжающий по деревне на крутом, по индийским меркам, моте, и есть наш общий Ангел-Хранитель…

В 2005 году один мой товарищ, человек не бедный, сказал, что ему все надоело и он хочет отвезти друзей в Индию. А я в тот момент работал бизнес-помощником у одного из самых богатых людей страны, занимавшего одну из первых строчек в списке «Форбс». Занят я был постоянно, времени для жизни не было совсем. А вообще я всю жизнь провел в ресторанном бизнесе, я специалист по алкоголю, сомелье, учился в Европе, – на этой почве мы и сошлись с тем богатым человеком. И вот приходит ко мне друг и говорит: «Слушай, я везу всех в Индию на десять дней: билеты, жилье – все оплачиваю». То есть я знал только, что в определенный день мне нужно приехать в аэропорт. За день до вылета залез в Интернет и посмотрел, что такое Гоа. Информации – ноль, за исключением того, что там пляжи, красиво, но, впрочем, и другая, противоречащая первой, информация: все плохо, мусор кругом.

Приехали мы в Морджим. Середина октября, народу нет. Я вышел и понял, что я дома. Это, наверное, самое главное ощущение людей, которых принимает Индия (мы ведь с вами знаем, что Индия либо принимает, либо нет).

И вот начиная с того момента я все время думал: как же мне туда уехать? 2006 год пришлось пропустить, не было возможности, слишком много работы. Правда, с той, прежней своей работы я уволился, мне это уже не было интересно, семья стала важнее, дороже.

Дальше – 2007 год. Моя нынешняя супруга (тогда – гражданская жена) мне говорит: «Слушай, может, все-таки женишься на мне, ведь уже седьмой год живем?» Я говорю: «Не вопрос! Но тогда мы едем в Индию». Она до этого отказывалась ехать, говорила, что ей все это не нравится, поехали лучше в Европу, а туда я не хотел. Ну и отправились мы в Индию вместе с нашими друзьями, всего четыре человека: я с будущей женой и мой друг со своей девушкой, мы с ним в 2005 году жили рядом в Морджиме. Они и были свидетелями у нас на свадьбе. И вот по пути в Индию мы на лимузине заехали в ЗАГС, расписались в закрытом ЗАГСе: нас четверо и женщина, которая браки регистрирует. Она поставила печать, мы хлопнули шампанского, сели в машину и поехали в аэропорт. По дороге в ресторанчике немножко выпили.

Потом мы три дня ездили, искали жилье. Это такая удивительная история… Был момент, когда я готов был заплатить 7 тысяч долларов за 16 дней проживания, но что-то не устроило (то есть я не понимал ни цен, ничего). И вдруг – мы едем по Морджиму, я смотрю: такой отель красивый, белый, новый, «Касабланка» называется. Я сначала не хотел туда идти, думал, что там уж совсем дорого. И в этот момент звонят нашему водителю. Он дает мне трубку, и я слышу теперь уже знакомый и любимый, картавый голос Игоряна: «Вы знаете, у нас совсем новый отель, мы открылись только в конце прошлого сезона, у нас сейчас вообще никого нет, цена – 20 долларов за номер». Я спрашиваю: «А где вы находитесь?» Он отвечает: «В Морджиме. Отель “Касабланка”». И я понимаю, что смотрю ровно на него! Думаю: «Господи, быть такого не может!» Вот оно – то, что называется коннекшн[44]! Приходим туда. Хозяева – Игорь и Наташа – люди, которые здесь живут до сих пор. У Игоря есть вид на жительство по факту рождения в Индии (его папа в 60-е годы строил Тамильскую электростанцию). Мы селимся в два номера, больше никого нет. Там были повара-непальцы, которым мы светили фонариком в окно, и они нам приносили все, что угодно. Пустынный пляж, ни одного шека, ничего не было. И мы в таком кайфе провели там свои медовые две недели… А потом вернулись в Москву.

Я часто на нашем сайте пишу новым людям, которые собираются в Гоа: я вам завидую, потому что у нас уже никогда не будет тех ощущений, которые можете сейчас испытать вы. Я помню, как приходил с работы, открывал компьютер, в Яндексе набирал слово «Гоа», и меня выбрасывало на фотографии или на что-то еще, просто – хоть что-то об этом месте почитать, потому что сил не было оставаться тут, никоим образом…

Кризис 2008 года. Закрылся мой ресторан. А потом, в начале января 2010-го, сгорел клуб. Мы к тому времени ездили в Гоа два раза в год: в начале сезона и в конце. И вот, будучи здесь, я получаю СМС, понимаю, что бизнес закончился, деньги потеряны, восстановить ничего невозможно. Когда я летел обратно, начал думать: что делать, как быть? И вдруг родилась идея «Гоа Хелп»[45]. Я приехал в Москву, набрал Митрофана, своего товарища, и предложил сделать вот такую штуку: мы будем заниматься чем угодно, но основная тема, то, чего здесь не хватает, – это помощь людям.

И первый год мы работали абсолютно бесплатно, на любые темы, не разбирая, это emergency[46] или не emergency. Это теперь уже я понимаю прекрасно, что если у человека какая-то срочная серьезная проблема, то как с него можно брать деньги, а если человек способен заплатить и даже хочет это сделать, то – почему нет? Единственное, что все должно быть честно, правильно и хорошо.

И вот два человека, придумав эту историю, решили, что в следующем году они едут на весь сезон. Я жене сказал: Надюх, так и так, я уезжаю на полгода… А она мне потом только, через несколько лет уже, говорит: знаешь, я тогда поняла, что даже если я сейчас скажу «нет», ты все равно уедешь. В общем, она осталась в Москве директором нашего маленького ресторана, два раза в течение того сезона сюда приезжала. А потом мы просто поняли, что все получилось. Идея работала, и было понятно, как с ней двигаться дальше. Уже четвертый сезон мы этим занимаемся.

– Как строилась ваша работа в самом начале, что запомнилось?

– Пришло такое письмо: «Мы – молодая пара, 62 и 78 лет, хотим приехать на сезон в Гоа – не могли бы вы нам помочь тут устроиться?» Женщину зовут Мами, она и сейчас тут. Они из Питера. Были в прошлом году с детьми по путевке, поняли, что очень хорошо тут себя чувствуют. И вот дети их снова отправили. Мы их встретили, помогли. Михалыч, муж Мами, через два года умер. А с ней мы дружим до сих пор. В прошлом году я увидел Мами, едущую на скутере, и совершенно обалдел. А она говорит: ну, что делать, пришлось научиться!

– С какими проблемами обращались другие люди?

– Да все, что угодно. Потеряли документы. Украли деньги. Хотим арендовать байк. Пришлите машину. Как поехать на экскурсию? Отравились. У ребенка высокая температура. Жена (или муж) сошла с ума от приема всяких веществ – это чаще всего. Это называется флипаут[47]. Это же мозг, и он иногда играет такие злые шутки… Кто еще, кроме нас, таким людям будет помогать?

Однажды нам позвонили ребята, сообщили, что одна девушка бегает каждый день по 20 километров по Ашвемскому пляжу, ничего не ест и даже цикл у нее уже прекратился. А девочка очень хорошая, красивая. Мы пытались ей помочь, организовали ее отправку домой, в конце концов. Слава богу, сестра за ней приехала. А через два года я ее увидел, пышущую здоровьем, с красивым мальчиком. Она меня узнала, поздоровалась. Естественно, я не стал подходить, ей наверняка было бы неудобно. Но «спасибо» во взгляде я прочитал. Вот так все и закрутилось, понеслось, так и идет до сих пор, и, надеюсь, прекращаться не будет…

А в этом сезоне самая громкая история была – «мальчик без лица». Хороший парень, пять лет в универе, почти отличник, капитан команды КВН. Мама – начальник реабилитационного центра, папа работал следователем в милиции. Уважаемые люди в небольшом городе, хорошая семья. Да и парень-то нормальный был, что уж тут с ним случилось – фиг его знает…

Вообще-то ему повезло, потому что я нашел байк. Я ехал домой, увидел, что валяется байк, а рядом лужа крови – и понял, что кто-то разбился и что если он отполз куда-то поблизости, то может тут просто умереть. Я стал дергать соседей: что слышали, что видели. Искали его, искали, не нашли. Потом уже через друзей и знакомых стали выяснять. Кто-то сказал: мы знаем, кто это, родители его приезжали. Я говорю: сообщайте родителям, пусть снова приезжают, будем его искать. Оказалось, что парень разбил себе лицо и на фоне очень сильного помутнения рассудка (это тоже был флипаут) даже боли не чувствовал.

В общем, его мама с папой приехали сюда, и мы пытались его сначала найти – с полицией, друзьям звонили… Нашли. Он у друзей сидел, спрятался. На него просто страшно было смотреть, половины лица не было… Открытая рана, сломанная челюсть… Я, если честно, даже фотографии все уничтожил, смотреть на это не хочу. Как-то уговорили мы его сесть в машину, но он по дороге сбежал. Мама реально понимала, что у сына вот-вот может начаться заражение крови… А он еще и паспорт потерял! Ну, в конце концов мы их отвезли в Мумбаи, там обратились к женщине – главе русскоговорящего сообщества, она помогла, отвела его родителей в посольство, а там, как всегда, никто не помогает. Они позвонили, когда родители с мальчиком уже 10 дней были в Москве, сказали: мы рассматриваем вашу просьбу о помощи с вывозом сына. Я знаю, что на данный момент прошло уже две операции, но до пластики еще далеко…

Стараемся делать все возможное в каждом конкретном случае. Ведь мы – дети 90-х, умеем жить в цейтноте. Новому поколению это не всегда доступно. Мне 40 лет, то есть в 90-м году мне было 16, а это – самое становление. Тогда страна перестала быть коммунистической, все стало по-другому. Мы выжили, стали нормальными людьми, не опустились до бандитов. Хотя мне туда была прямая дорога. Московский сосед, мой лучший друг, – вор в законе. Да и бизнес в 90-е был бандитский…

Я могу сконцентрироваться в момент ужаса, не воспринимая его как таковой, и принять взвешенное решение. Это очень сложно, особенно когда рыдает мама, у папы слезы текут, кто-то в обморок падает, а я стою более или менее спокойно. Мне говорят: мы не понимаем, как ты держишься. Я отвечаю: а у меня вариантов нет, если сейчас еще и я расслаблюсь, то что мы все будем делать?

– Сколько народу работает в «Гоа Хелп»?

– Двое: я и Митрофан. А остальные просто нам помогают: друзья, знакомые, родственники.

– Удается ли вам существовать на те деньги, которые платят вам клиенты? И вообще – платят ли они вам?

– В первый сезон мы ни с кого денег и не брали. Да и сейчас наша компания ведет такую политику: если с вами случилась беда, мы помогаем абсолютно бесплатно. А параллельно – у нас есть йога, еще мы сдаем в аренду жилье. Это все уже стоит денег.

В этом году приехал один мужик, которому я помог год назад. Он врезался на скутере в новую дорогую индийскую машину. А он даже по-английски не говорит. Позвонил мне. А я по телефону эту ситуацию быстренько разрулил: поговорил с водителем, сказал, что мы все заплатим, дадим ему денег на ремонт. Тот попросил всего лишь 5 тысяч рупий, но не верил, что русский заплатит. Тогда я попросил знакомого таксиста-индийца ему перезвонить, поручиться за нас. Тот мужик дошел до банкомата, снял деньги, отдал водителю, все в порядке. А в этом году он мне звонит и говорит: ты вот тогда мне помог, я тебе денег предложил, ты отказался. Так я дал денег детскому дому – от твоего имени.

В первые два года у меня еще были денежные запасы, и я, в принципе, мог плюнуть на какие-нибудь 100 долларов, которые мне могут заплатить… Я иногда и сам денег давал, когда понимал, что у людей нет средств: нате. Но потом запасы кончились. И, естественно, со временем пришлось придумывать какие-то дополнительные способы заработка.

– Какие у вас отношения с местными властями?

– Сейчас я пытаюсь зарегистрировать нашу компанию, но в Индии это очень сложно. Я хотел даже от посольства поддержку получить, говорю: вы понимаете, что мы здесь нужны? Они: понимаем, но официальный статус вам дать не можем. А в посольство или почетному представителю России в Гоа дозвониться невозможно. К кому же людям обращаться? В Интернете по запросу «помощь в Гоа» вы попадете только на наш сайт.

Конечно, сейчас я уже на все 100 процентов уверен, что в любой точке мира, где бы это ни было, если там будет хотя бы один русский человек, он поможет другому русскому, попавшему в беду. Есть известная интернет-история: в Камбодже, в Сием-Рипе девушка упала со стены, так люди ей собрали денег на лечение! Или вот в начале этого сезона случилась история. Мама, ее двое детей и ее новый муж приехали рожать на Бали, и вот на девятом месяце у нее случается отторжение плода, умирает ребенок, а потом умирает мать. Страховки не было, денег не было, муж в ужасе. Последний его пост в Интернете был такой: «Я потерял очень многое: ребенка и любимую женщину, но я приобрел веру в человечество». Им собрали денег, причем столько, что потом еще в разные места раздавали. Я, когда об этом рассказываю, до сих пор чувствую радость, что все-таки нормальные люди существуют.

У нас тут есть местные богачи. Мы к ним приходим: надо помочь. Сколько? Куда? Помогают. Люди последнее приносят, говорят: слушай, вот есть 10 долларов. Например, когда мы занимаемся вывозом этих «флипанутых», то тут очень важно, есть ли у них родственники и есть ли у тех деньги, чтобы приехать. Это – уже 50 процентов успеха, дальше мы поможем. А вот когда нет никого… Я знаю нескольких человек, которые сейчас находятся на грани смерти. Это алкоголики, наркоманы. Вот у одного такого наркомана есть мама, но она старенькая, у нее нет денег. Она говорит: ну что делать, как мне его забрать? В самом деле, как? Денег нет, паспорта у него нет… Пока сезон, он еще прокормится, а потом умрет. Так что не всегда можно помочь…

– Какие случаи вам больше всего запомнились в последнее время?

– Вывозили мы отсюда маленького мальчика, год и три месяца. У него мама сошла с ума, папа был в Уфе, и он жил уже у каких-то индусов, они пришли к русским, говорят: не знаем, что делать, у нас маленький ребенок. И мы всем сообществом собирали деньги, чтобы его вывезти. Я несколько раз просил знакомого таксиста то кого-то встретить по этому делу, то кого-то куда-то отвезти, и он тоже проникся этой историей, не брал за это денег. На форуме было много пересудов по этому поводу: а вдруг то, а вдруг это… А я говорю: ребята, вы поймите: неважно, какие у него мама и папа: плохие, хорошие… Давайте мальчика маленького спасем! В общем, сделали ему документы, договорились в посольстве, приехал папа, жену его пока положили в госпиталь, а папу с ребенком через аэропорт Даболим с помощью его начальника отправили из страны.

Еще одна история. Человек физически очень мощный, к тому же агрессивный. Он находится в полном флипе. Чтобы доставить в больницу, его надо как-то скрутить, а с ним три-четыре человека не могут справиться, он дерется. И единственная идея пришла: усыпить его при помощи ружья, из которого стреляют в животных ампулами со снотворным. Мы поехали в Общество спасения животных, говорим: ребята, вы не удивляйтесь, а можно снотворным мальчика усыпить? Они долго смеялись, сказали, что вообще-то это противозаконно, они не имеют права, но идея хорошая. Подсказали нам другой вариант, мы ему в воду подсыпали специальное снотворное, он уснул, и мы его спокойно сдали в госпиталь.

– Бывает, что возникает непонимание с российскими людьми?

– Иногда приходится доказывать, что ты не верблюд. Например, я еду по дороге, вижу аварию, останавливаюсь, представляюсь, сообщаю, что мы помогаем бесплатно. Но у человека в стрессовой ситуации это иногда пролетает мимо ушей. И в какой-то момент я ему говорю: «Слушай, просто поверь мне: в данной ситуации проще отдать тысячу рупий, иначе тебя начнут бить, а я даже сделать ничего не смогу». А он: «Кто ты такой?» Я говорю: «Хочешь, я за тебя тысячу рупий отдам?»

Тут надо действовать очень спокойно. Ведь когда мы живем там, в России, мы никому не верим. Это здесь мы начинаем понимать, что существуют нормальные люди, а там у нас все враги. И вот этот первый момент – очень сложный. Это проблема нашего идиотского общества, которое погрязло в деньгах, и все понимают, что кругом обман, везде видят аферистов. В принципе, я к таким вещам отношусь снисходительно, потому что я сам когда-то жил в России и тоже был такой. Ведь в этом государстве все друг друга пытаются обмануть, и люди вынуждены быть постоянно начеку. А когда ты находишься за границей, это чувство еще больше обостряется, ты в каждом видишь врага. И вот к этому я отношусь снисходительно. Я сам почти в таком состоянии приехал…

– То есть приезжают люди с такой вот ментальностью, а вы-то уже другой. И как вам с ними?

– Тяжело. Реально тяжело. Но переделать всех невозможно. Если совсем уж непонимание возникает, я просто оставляю свою визитку и уезжаю, объяснив, как лучше поступить в конкретной ситуации. Тут у нас была недавно удивительная история, когда двое русских врезались в зад новой «судзуки свифт», которую мой товарищ гнал другу. Они сказали: «Мы не будем платить, мы завтра уезжаем, у нас нет денег». А хозяин просил всего 10 тысяч рупий – это ведь небольшие деньги, а ремонт серьезный, в Москве это стоило бы в 10 раз дороже. Но они платить отказались, сказали, что поедут в полицейский участок. И в итоге в полиции дело закончилось 5 тысячами. Так что не надо бояться и полицию вызывать.

А самая жесткая история в этом сезоне была вот какая. Молодая парочка, муж и жена: мальчик из Питера, девочка из Пскова. В ночь на 13 февраля они прилетели, утром пошли гулять на пляж, выпивали: был День святого Валентина. Пришли в номер, легли спать. Утром он просыпается, а она мертвая. 23 года девочке. Сначала мужа заподозрили в убийстве. Здесь вскрытие показало только, что смерть не насильственная, остальное выяснится уже в России. Удивительно: он мне рассказал, что она так хотела в Гоа, просто рвалась сюда так, как будто это было самое главное в ее жизни – приехать в Индию.

– «Увидеть Париж и умереть»…

– Вот! И я то же самое сказал. А парень, муж ее двадцатисемилетний, – что с ним было… Он уже просто не выдержал, нервы сдали. Мы папу его вызвали сюда. В итоге, как обычно, посольство ничем не помогало, пока я кипиш не поднял: позвонил атташе: ребята, говорю, у вас есть сутки, а дальше я просто по телевидению все это выдам, в новостях, – тогда вы, наверное, проявите активность, вас только так и можно заставить. Но почему надо до этого доводить? Просто помогите человеку, у него такие серьезные проблемы: жена умерла, страховая ничего не делает – вы представляете, что это такое? На опознание его возили, потом вывоз тела – это огромная проблема. Страховая в конечном счете все это взяла на себя, но намучился он…

– Виталий, почему вы все это делаете?

– Не знаю. Сначала мне казалось, что это замануха. То есть мы делаем что-то бесплатно, а за что-то берем деньги. Это было так, когда придумывалось. А когда все уже завертелось, я по-другому стал к этому относиться. У нас есть тема – жилье, и мы недешево его сдаем. Правда, при этом мы четко поддерживаем определенный комплекс услуг. Мне приходилось встречать королей, президентов: я знаю, что такое сервис. И я открыто говорю: да, у нас дорого. Да, это не та цена, которую назначает хозяин дома, но мы его покрасили, полностью привели в порядок, провели горячую воду, купили новые кровати, матрасы, коврики. К тому же вас встретили, привезли, сразу дали сим-карту, дали денег (я с таксистами, встречающими наших туристов в аэропорту, отправляю 10 тысяч рупий, чтобы у людей сразу были деньги). Меня спрашивают: как же вы незнакомым людям даете 10 тысяч? А я говорю: так вы же в Индии – куда вы денетесь? Да, за это я беру деньги и считаю, что это абсолютно правильный, нормальный, человеческий бизнес.

Когда я начинал все это, я понимал, что, конечно, не все знаю про Индию. Но у меня тут огромное количество друзей, и если я чего-то не понимал, то они мне все объясняли. А ведь когда возникает какая-то проблема, то приезжают индусы с палками и начинают орать, это все очень сложно. Но, знаете, есть такая профессия – медиум мэн, переговорщик. Вот, например, вы попали в аварию, а потом приехал я и начал разговаривать, – и к вам больше вопросов нет, все вопросы будут ко мне, теперь я буду отвечать за всю эту историю. И я научился с ними разговаривать, научился понимать их, научился им объяснять, что это так, а это – вот так.

– Вот вы работали у олигарха, зарабатывали, очевидно, неплохие деньги. У вас был свой бизнес, какие-то доходы от него. Сейчас, как я понимаю, вы в деньгах потеряли. Существует такой термин «дауншифтинг». В Москве вы были – о-го-го, а приехали сюда, живете на достаточно скромные средства и при этом счастливы. Согласны ли вы с таким названием – дауншифтинг (то есть понижение уровня)?

– Я это слово понимаю по-другому. Дауншифт – это когда я, например, был умным, а стал глупым. А тут – наоборот, у меня происходит моральный рост, человеческий. Я думать стал по-другому. Я живу более правильно. Я любить свою жену по-другому стал, Индия мне это дала! Когда мы с ней в 2007 году в свадебном путешествии разбились на байке, сломали ей ногу, мы вернулись обратно, и у меня была куча работы, но я позвонил всем и сказал: знаете, ребята, у меня два месяца – выходной, жена со сломанной ногой – все. Семь лет мы с ней к тому времени вместе прожили. Я думаю, что в общей сложности, если посчитать те часы, которые мы находились вместе дома или на выходных за весь этот срок, то, наверное, это была как максимум половина от этих двух месяцев, которые мы прожили вместе: вот каждый день, с утра и до вечера. Я ходил в магазин, готовил, чего раньше не делал никогда, стирал, носил ее на руках в туалет. Все было по-другому. И она поняла, что на меня можно рассчитывать. Это в корне поменяло наши отношения.

Это не дауншифт. Для меня это, наоборот, открытие себя как другого человека. И я вижу людей, которые сюда приезжают. Они в большинстве случаев имеют схожую судьбу. Тот же Бармалей говорит: «Я тут – настоящий». А я был у него и дома, и на работе. Поверьте, это очень богатый человек. Он – в «Форбсе». У него все хорошо. Я говорю: Бармалеич, а чего ж ты так живешь-то, чего ж у тебя домик такой скромный? Он говорит: да я тут и стираю сам. Я дома так не могу, не дадут, а здесь я все сам делаю. Разве это дауншифт? Нет, это поднятие себя как человека на более высокий уровень.

Даша

Высокая, полная, очень красивая. Яркая блондинка с большими светло-серыми глазами. Человек из московской гламурной тусовки. Первым ее мужем был состоятельный англичанин. Есть взрослая дочь, учится в Англии. Мы познакомились почти сразу по приезде в Гоа и подружились. Даже немного путешествовали вместе. Я имела случай убедиться в том, что Даша – добрая, деликатная, прекрасный друг. Любовь Даши и ее индийского мужчины зарождалась и развивалась на моих глазах.

Я много лет работала пиар-директором в шоу-бизнесе. Страшно устала, решила поехать сюда, в Гоа, немного отдохнуть, потому что работа меня просто сводила с ума, мозги уже были набекрень. Я поняла, что не хочу больше работать в шоу-бизнесе. Приехала сюда на месяц, но так не хотелось уезжать, что осталась на второй. За год до этого я месяц провела в Керале, в аюрведической клинике, занималась здоровьем (после этого, кстати, совсем перестала есть мясо и не ем до сих пор). Даже почти не выходя из стен этой клиники, поняла, что Индия – это мое. Меня сюда тянуло. Хотелось именно в Гоа – не знаю почему.

И вот в прошлом году я приехала в Гоа. Было очень хорошо. Был релакс, было ощущение, что это – мое место. Меня тут устраивало все: например, то, что мне не нужно надевать брендовые шмотки, что я могу ходить в одном сарафане и в тапочках… У меня большая нога, и я никогда не могла купить себе хорошие сапоги: они на мне не застегивались, все жало, я вечно ходила со стертыми ногами… А тут можно ходить во вьетнамках или вообще босиком! Я уже два года в одних и тех же тапочках хожу!

Здесь прекрасные люди, их очень много, и они какие-то все – мои… Я думала, что отсутствие Москвы будет выражаться в тоске по друзьям, по людям своего круга. Но оказалось, что здесь люди лучше. Здесь, мне кажется, идет какая-то селекция тех людей, которых я встречала в своей среде. Всех самых приятных людей я встретила именно здесь. Это те, кто, так же как и я, офигел от Москвы и приехал сюда, чтобы быть здесь самим собой.

Тепло, прекрасные люди, свобода – для меня все это очень важно. У меня было ощущение обреченности от Москвы, там всюду какие-то рамки. А тут никаких рамок нет: что хочешь, то сам себе и строишь.

А потом у меня тут случился роман с индийским мужчиной. Существовали представления о том, каким должен быть человек, которого хочешь видеть рядом с собой. И мне сразу стало понятно, что это – мужчина с тем набором качеств, которые мне очень нравятся, которых я искала. Мы, конечно, во многом разные: по возрасту, по весу, по росту, по культурному бэкграунду, но в чем-то очень похожи. Нам нравятся одни и те же вещи, нам хочется одного и того же, и практически нет моментов, которые очень сильно напрягали бы нас друг в друге.

Я росла в благополучной семье, мои родители жили очень дружно. Я безумно любила отца, которого потеряла раньше времени, 14 лет назад, при трагических обстоятельствах. И мне всегда казалось, что он – некая идеальная модель того мужчины, который должен находиться рядом со мной. И мой нынешний любимый тоже обладает всеми этими качествами. Это, прежде всего, умение любить, полное отсутствие эгоизма, полная отдача себя. Очень правильное отношение к родителям, к детям, к окружающим людям. Скромность, отсутствие цинизма и осуждения других. Постоянное желание радовать любимых. Любовь проявляется во всех этих вещах.

Мне всегда этого хотелось, но казалось, что такого в принципе не бывает. Многие говорили, что у меня завышенные требования. А я отвечала: они не завышенные, они нормальные, но я прекрасно отдаю себе отчет, что вряд ли найду такого человека. Если я его не найду – ничего страшного: мне вообще-то и с самой собой хорошо, я прекрасно существую одна. Но мне бы хотелось быть рядом только с таким человеком, с другим мне просто неинтересно. У меня уже был неудачный опыт семейной жизни.

А вот в нем – в моем мужчине – все это есть. Правда, я не сразу в это поверила. Я пыталась отыскать в нем какие-то несуществующие недостатки, устраивала ему мини-проверки, но это ни к чему не приводило: я очень быстро понимала, что это – не более чем моя паранойя, а на самом деле все хорошо.

Я хотела найти именно такого человека. Хотела, чтобы у нас была взаимная любовь. И если он небогат, то это – минимальное зло, к которому я была готова (и мой избранник действительно небогат). Я загадала желание во время одной эзотерической практики – она называется йога нидра – и очень скоро встретила такого человека.

Мы живем вместе с сентября, уже пять месяцев. В конце марта был год, как мы познакомились. Даже когда я на лето уезжала в Москву, мы все равно каждый день много часов общались по скайпу, то есть все-таки были вместе.

Он хочет, чтобы мы поженились. Правда, я еще не разведена с бывшим мужем, сейчас в процессе развода. Хочет купить землю, построить дом, развивать собственный бизнес. Меня эти планы устраивают, но я пока к ним отношусь как к виртуальным планам. Дело в том, что я – натура непредсказуемая, сама еще не знаю, что со мной будет, куда меня занесет. В нем я абсолютно уверена, он действительно хочет прожить со мной до конца своих дней. Мне тоже этого очень хочется, но у меня есть опасения по поводу самой себя.

У нас довольно большая разница в возрасте: он моложе меня на 13 лет. Мне 41 год, а ему – 28. Но меня это не смущает, потому что с ним я чувствую, что мне – 18, а ему – 56. Я даже не знаю, почему у меня в голове возникла именно эта цифра – 56. Но однажды он рассказал, что его родители, едва поженившись, вынуждены были расстаться на 20 лет, потому что родители отца не приняли его жену. И только после смерти родителей они воссоединились и родили двоих детей. И получается, что если бы они его родили сразу, то я бы сейчас как раз и жила с 56-летним мужчиной. Так что я говорю: ты меня младше на 13 лет и старше на 14. Я действительно живу с человеком очень взрослым и солидным в плане жизненной позиции. А он живет с несколько безалаберной восемнадцатилетней девочкой, которая даже еще не совсем нагулялась.

Теперь я понимаю, что раньше любви в моей жизни не было. Когда я в первый раз выходила замуж, наверное, родители на меня повлияли, говорили: парень хороший, серьезный, иди за него замуж, где еще такого встретишь? Но даже тогда я понимала, что не особо его люблю. А сейчас, конечно, мне совершенно ясно, что не любила. Теперь я знаю, что такое любовь, – это когда хочется делать для другого больше, чем для себя. С его стороны это стопроцентно, с моей – очень большой процент. Так и происходит. И это – не для чего-то, не с какой-то целью, это идет изнутри. Какая-то сила подбрасывает меня с кровати утром, когда хочется еще поспать, но я встаю и готовлю ему завтрак, потому что ему пора на работу. С первым мужем у меня этого не было. Он меня, видимо, любил, как умел, но мне этого не хватало. Ему было проще купить мне золотую цепочку или отвезти меня на курорт, но при этом, если меня зажимало в дверях трамвая, он мог повернуться спиной и даже не заметить этого.

Здесь, в Гоа, образуется очень много пар. Европейские женщины выходят замуж за индийцев, русские – за индийцев или за европейцев. Русские тоже друг друга встречают. Наверное, дело в том, что здесь европейские люди становятся самими собой: раскрываются, расслабляются, проявляют свое подлинное «я». В Москве все равно существует некий театр, ты стараешься быть лучше, думаешь, что сказать, подбираешь слова. А здесь проще быть самим собой, проще быть хорошим. В Москве ты можешь общаться с человеком и не знать, какой он на самом деле. А здесь все проще. Я вот среди московских знакомых даже не хочу афишировать своих отношений с любимым человеком. Не то чтобы я чего-то стесняюсь, нет. Просто там – какая-то другая, не совсем комфортная для меня планета. Здесь все прекрасно знают, что мы живем вместе, что у нас большая разница в возрасте, еще в каких-то моментах. А там – ну просто я не хочу, чтобы они своими грязными ручонками трогали то, что для меня свято. Там это все как-то потно и грязно.

А здесь… Как говорится, в бане все равны. Здесь люди разного возраста, разного социального статуса дружат и очень бережно относятся друг к другу. Но эта бережность и доброжелательность идет от самой обстановки, атмосферы. Такое впечатление, что люди сюда едут, чтобы немножко побыть самими собой. И хочется здесь быть более доброжелательным, более услужливым – просто так. А в Москве ты, наверное, двадцать раз подумаешь, нужно ли это кому-то или тебе…

А наша деревня – Мандрем – это вообще, мне кажется, особенное место: и по энергетике, и визуально. Приезжаешь в безумный Арамболь по соседству, и кажется, что ты попал на адову сковородку. Это какая-то мини-Москва: все маленькое, но очень бизнес-ориентированное, все пытаются что-то с тебя поиметь… А здесь – наша деревня, как будто огороженная забором, сюда как будто нет доступа чужим. Здесь действительно особая атмосфера. Утром выходишь и знаешь, что до магазина, который в двух шагах, дойдешь минут через сорок, потому что на протяжении 100 метров ты встретишь множество людей, которые спросят: а куда ты идешь? а как твоя мама себя чувствует? а сыр-то завезли в магазин? а где твоя подруга? Пока остановишься, выпьешь кокос, пока всем встреченным расскажешь, что да как, пройдет немало времени… И это все – нормально, естественно, очень хорошо. Это атмосфера большого общего дома.

Хочется, конечно, глубже проникнуть в Индию. Поездить, посмотреть, походить в индуистские храмы. Мой возлюбленный – хинду, из рода браминов. Мы с ним иногда вместе совершаем религиозные обряды. Мне близок индуизм – настолько, насколько я его знаю, конечно. Мне нравится, что здесь нет такого: а давайте все делать вот так – и больше никак. Тут все-таки речь идет о более тонкой связи с Богом. Индуизм очень многогранен, каждый верит в своего Бога, в свою энергию, в свою силу.

Еще через год родители молодого человека нашли ему невесту из соседней деревни. Он рассказал им о своей любви, но они и слышать не хотели о русской невестке на 13 лет его старше. В индийских семьях, особенно в высших кастах, все это очень серьезно – женят только на своих. Если бедные люди из низших каст даже радуются, отдавая сына или дочь иностранцу, то брамины никогда такого не допустят. В этом случае позор падает на всю семью, ее члены становятся изгоями. Дашин мужчина сказал, что очень ее любит, всю жизнь будет плакать в разлуке с ней, но не может сопротивляться семье. Он уехал домой – жениться. И тут случилось чудо. Он вернулся через четыре дня. Два дня ехал туда и два – обратно. Дома пробыл полчаса. Видимо, нашел правильные слова, объяснил все отцу. И старый брамин сказал: «Ну что ж, мы с мамой уже прожили свою жизнь, живите и вы свою». Он сам позвонил родителям невесты и отменил свадьбу. Летом Даша с любимым вместе поехали в Москву.

Саша

Небольшого роста, мужественный, интересный. 37 лет (жене 29). Два высших образования: одно философское, другое психологическое (работал, в частности, в службе «Телефон доверия»). Сейчас – инструктор по парашютному спорту, совершает прыжки вместе с клиентами. В Гоа приехал с женой по туру. Им тут так понравилось, что, вернувшись домой, сдали квартиру и снова приехали – уже на весь сезон. И тут с ними случилась беда.

Мне в жизни всегда приходилось рассчитывать только на себя.

Работать я начал в 13 лет – сапожником, делал кроссовки в кооперативе. Потом был грузчиком, заправщиком на бензоколонке, сторожем на автостоянке, – вообще никакой работой не гнушался. Потом образование получил. Сам заработал на квартиру, машину.

Мы с женой вместе уже девять лет. Несколько раз пытались съездить за границу. Из Малайзии меня завернули, перед свадебным путешествием в Таиланд я сломал ногу. Потом купили путевку в Италию и Швейцарию, собирались там попрыгать со скал, но мне визу не дали. Правда, я уверен, что кто-то из нас там и остался бы: это очень опасный вид спорта.

И вот мы приехали в Гоа, решили провести здесь сезон. Знаки были, конечно. Перед отъездом я хотел продать машину. Должен был уже подъехать покупатель – и тут в мой автомобиль, припаркованный прямо под агентством горящих путевок, врезается троллейбус и разбивает его с повреждением геометрии кузова, так что продать нет уже никакой возможности. Тем не менее, сказав пару ласковых водителю троллейбуса, я все-таки пошел и купил путевки в Гоа.

Были и другие тревожные сигналы. Я понимал, что жена находится в состоянии психоза. Даже лунатические моменты случались… И я решил, что лучше зиму провести в этом раю, поправить здоровье. Я уже в первой поездке почувствовал, как это полезно: прошли многие болячки, и это при том, что мы злоупотребляли алкоголем и другими вещами.

Мы приехали сюда, сняли дом. Вроде все было неплохо несколько дней. А потом начались странные вещи. Она стала очень активно и тупо приставать к нашему другу – у меня на глазах. Но я не придал этому должного значения. Я рассматривал это как урок для себя, понимал, что я, может быть, законсервировался в каком-то смысле, остановился в плане духовного роста, изменений и развития, потому что мне нужно было решать вопросы семьи, быта, квартир, машин…

Параллельно она злоупотребляла, алкоголем и прочей дрянью. Меня это, конечно, не устраивало, но я не мог на нее влиять, встречал очень жесткую реакцию, и все мои советы выполнялись с точностью до наоборот.

К счастью, этот мужчина, к которому она приставала, оказался человеком чести. Мы с ним стали друзьями, вместе боролись с этой проблемой. Я ей говорил: если ты действительно любишь другого мужчину, ты скажи, давай разведемся тогда. Она отвечала: нет, я люблю тебя, разводиться не хочу.

Потом ее начало клинить. Если поначалу это были просто какие-то истерики и неадекватные реакции, то потом начался настоящий ужас. Она старалась все эти состояния еще больше закидать огромным количеством всякой дряни. Я потом понял, что это уже психиатрия: уровень сознания настолько высокий, что никакие вещества просто не действуют. Параллельно она ударилась в рисование, начала исписывать и изрисовывать стены дома, где мы жили. Она раньше неплохо рисовала, но тут это напоминало детскую мазню, и для меня это тоже стало признаком заболевания.

Потом она зациклилась на мусоре, стала из него делать какие-то инсталляции. В доме был бардак, но она мне запрещала трогать вещи, потому что в их расположении видела некий тайный смысл. Но это не было творчество, это была деградация.

Энергии очень много у нее было, она могла ночью перетаскивать кирпичи, часами бегать… А мы же живем в самом центре деревни, у всех на виду. Я пытался объяснить окружающим, что это психиатрия, но не все понимали…

Она начала нелепо одеваться, практически не спала, очень много пила, курила. Потом стала бегать босиком к дому того мужчины, спала у него под домом. Пыталась с ним общаться путем символов, оставляла ему на пороге какие-то картины, цветы, сочетания предметов. Тут я уже понял, что ситуация критическая, что с ней в этом состоянии уже может случиться что-то плохое. При этом я знал, что если буду ее ловить, то она убежит еще дальше, потому что все это – реакция на меня. Друзья, конечно, помогали, возвращали ее домой, поддерживали. Я понимал, что у нее глубокий экзистенциальный кризис, что она в отчаянии. Я понял также, что мне употреблять что-либо в этой ситуации нельзя, нужно иметь ясный ум, постоянно, 24 часа в сутки контролировать ситуацию. Так что я тоже не мог спать.

Она всегда была растратчицей, но я считал, что для девочки это если не нормальное, то, во всяком случае, частое явление. А тут она просто начала швырять деньги налево и направо, совершенно бессмысленно. Там, где можно было торговаться, она могла переплатить. Делала бессмысленные и нелепые подарки. Дома без конца устраивались так называемые кулинарные вечеринки: люди уже ничего не хотят, а она бежит и покупает самые дорогие продукты… По 100 долларов в день тратила. Пыталась себя шопингом как-то реабилитировать, что ли… Постоянно требовала денег, выливала на меня целые потоки грязи (ну, понятно, накопленные за годы совместной жизни), могла мне хорошенечко врезать, а я даже специально иногда пропускал от нее удары, чтобы ей было легче, чтобы закрыть гештальт.

Я потом понял, что ей свойственно такое подростковое явление – синдром бродяжничества. Ну, вот как дети убегают из дома, причем бегают при этом по определенному кругу: ну, там, школа, кино, мороженое…

Она в последние годы все время от меня требовала поездок, путешествий. Хотела поехать путешествовать автостопом, я ее отговаривал: у нас ведь были две комфортабельные машины. А ее увлечение бейсджампингом (это прыжки со скал с парашютом) я пытался скомпенсировать другим: очень много денег, времени и сил потратил на то, чтобы сделать ее рекордсменкой по парашютному спорту. А я сам очень люблю бейсджампинг, но перестал этим заниматься, чтобы и у нее соблазна не было, то есть я сознательно, для ее блага, ограничивал свою свободу. Но каждый раз, когда я ей давал не совсем то, чего она хотела, ее негатив по отношению ко мне рос. Ей казалось, что я ее обманываю и что обманов накопилось очень много.

Попутно она мне выкатывала очень много претензий, в основном относящихся к 2005 году. Именно тогда я прекратил все другие свои отношения, решил, что мы живем вместе, начал строить семью. А до этого я жил с другой девушкой, это-то и вменялось мне в вину. У меня родители развелись, когда мне был, год, я очень хотел построить хорошую семью и впоследствии был гладким, как яичко, ей придраться было не к чему, именно поэтому она вспоминала такие, мягко говоря, неактуальные события.

Думаю, она просто искала причины своего нестабильного внутреннего состояния, а где их можно найти? Вот он, я, рядом: девять лет не даю ей реализоваться, мучаю ее. При этом она, как сама определила, испытывала патологическую зависимость от меня. Ну а я всегда чувствовал, что какая-то часть личности в ней невероятно незрелая, подростковая. Претензии, демонстративные действия – все это носило настолько мощный и жестокий характер, что я, естественно, понимал, что что-то не так, но сначала пытался все списать на другие причины.

Я противопоставил происходящему здоровый образ жизни, очень много спорта. Бегал, занимался на турнике, стал принимать аюрведические препараты для восстановления нервной системы, для очищения организма. Все это помогало мне эмоционально не реагировать на ее выпады. Ведь если бы я позволил себе такие реакции, то патологическое в ней всякий раз добивалось бы того, чего она и хотела.

Я понимал, что в какой-то момент она должна сама обратиться ко мне за помощью. И это произошло. Мы все время много разговаривали, разговоры были очень сложные, мне приходилось всю эту информацию получать, перерабатывать, принимать и прощать, причем не на словах, а внутри. Я чувствовал каждой клеточкой тела, что если за моими словами не будут стоять реальные внутренние изменения, то ничего не получится. Только так я мог на нее влиять.

Попутно я сознательно «двинул себе крышу», чтобы видеть мир, хотя бы отчасти, так, как видит она. Я просто стал почти как она внутри. Я разобрался в ее системе символов и знаков и в этой системе нашел схему, по которой, когда она убегала из дома, я бежал впереди нее и переставлял, подкидывал ей определенные символы и знаки, чтобы она вернулась домой, хоть чуть-чуть поспала, покушала и хоть немножко была подконтрольна мне… В принципе, это работало.

И вот она обратилась за помощью. Я повез ее на скутере в Багу, в клинику, там пришлось полчаса ждать. Она в это время в местной кафешке так выступала… Индусы сидели с квадратными глазами. Доктор назначил ей лечение, мы начали этим заниматься. Постепенно становилось получше.

Я, конечно, понимал, что надо ехать в Россию. А она наоборот: нет, нет, я все поняла, я хочу от тебя детей и все такое… И получается, что я не могу ей отказать в сексе без предохранения, не могу ее обидеть, а с другой стороны, понимаю: о чем можно сейчас говорить, если всякой дряни в ее организме больше, чем крови? Это, конечно, было жутко. И, если честно, через какое-то время я просто стал импотентом: на нервной почве и из-за того, что она часто меня заставляла, и это все было настолько омерзительно (особенно если она под допингом), что, видимо, весь организм у меня этому сопротивлялся… Ну, не могу – и все…

Психиатрию не победить психологией и любовью.

Мне самому было удивительно, но, несмотря на происходящее, я продолжал радоваться жизни. Я видел красоту природы, видел удивительные отношения с людьми, мы вели невероятно сложные разговоры с друзьями, меня пробило на фотографию: пока она спала, я бегал фотографировать.

А потом началась вторая волна: ее резко сорвало, она начала превращаться просто в животное. Ужас… Опять понеслись претензии, истерики, какие-то невероятные действия. Опять этого мужчину начала атаковать, благо он уже все понимал. Она практически перестала спать, и ничего не помогало. И вот от постоянного недосыпа ее начали уже откровенно глючить разные образы. А параллельно с ее психиатрией случалось еще столько событий дьявольского характера, что мне уже было сложно отделить зерна от плевел и убедить ее, что это не так, потому что это было так… Например, заходим мы в какую-нибудь кафешку покушать вегетарианской еды, и вдруг приходят такие персонажи… Просто мультики – даже не знаю, как объяснить, – и начинают так пронзительно на нас смотреть… И это правда, я ведь тоже это видел, причем через призму абсолютно трезвого сознания! Или просто проходят мимо люди и вдруг произносят какую-то фразу в тему – просто бах! – и разрушают все, что я построил! Это было невероятно… Просто рушилось все, что я строил в плане защит.

И вот она не спит, в голове у нее постоянно говорят голоса… А потом она мне рассказала, как выглядит этот мир, как она его видит, и настолько внутренне непротиворечива была связь между событиями, которые реально происходили… Она говорила: ты пойми: это все – проекция моего сознания, люди вокруг и события – их не существует. Но пока я все это держу в своем маленьком мире, где красная планета – Марс, где перевернутая Луна, где люди совсем другие, где вообще происходит черт знает что, – это Чистилище, это неправда. Мне нужно наложить на себя руки, говорила она, и отпустить их всех, потому что все, кто в этом участвует, – это реальные люди, но они никогда не спят.

Несколько откровенно суицидальных попыток у нее было, причем дело осложнялось тем, что удерживать ее приходилось другим людям, ведь я мог ее только еще сильней спровоцировать. Приятеля однажды запустил ее догонять, он очень хитро отобрал у нее нож, надел ей на голову веночек и говорит: меняемся на нож. Но это было еще в первой волне. А во второй она стала отрицать всех людей, которые в первой были для нее позитивом, теперь они для нее стали просто врагами. Но иногда совершенно неожиданные люди ей помогали, поддерживали: однажды глухой алкоголик помог, который тут у нас неподалеку бродил, они долго разговаривали, он оказался очень непростым человеком.

Это все был ужас и кошмар. Под конец она уже практически полностью потеряла представления о грани между реальностью и бредом, с дикими криками выскакивала голая на улицу… А однажды я понял, что она снова побежала по закольцованному маршруту. И мне нужно было для нее проложить маршрут. Я пошел с ней, пытался делать так, чтобы ее маршрут пролегал по светлым местам. И вот в половине пятого утра на дороге нас останавливают менты и начинают шмонать. Спрашивают: а куда вы, а почему она босиком? Еле я от них отвязался, ведь ее могли и в полицию забрать…

Потом мне соседка дала таблетки, которые, по ее словам, вырубают любого психа в сон на 12 часов. Я ей даю эту таблетку – никак не действует. Организм сжигает себя, она не останавливается.

В общем, я обратился к Виталику («Гоа Хелп»). В тот момент, когда я пошел с ним беседовать, она голая побежала к хозяину дома. Полный бред несет, не узнает меня уже. Мы ее посадили в машину и повезли в клинику. Там ее начали накачивать снотворными, а они не действуют! Ее крючит, гнет… Медсестры мне говорят: если честно, то сейчас нужен священник – то, что мы видим, – это совершенно однозначно не медицина… Им было страшно оставаться с ней в палате на ночь. Но я сам уже очень давно не спал, поэтому поехал домой отдыхать. Правда, все равно часов до трех уснуть не мог, мне было страшно, я понимал, что сам нахожусь на грани.

А ее в больнице начали связывать, но, как бы крепко ни вязали, она все равно освобождалась, вставала, отрывала катетеры, куда-то шла, никто ее уложить не мог. Но все-таки промыли кровь, вымыли всю дрянь, которая в ней сидела, и заставили ее спать. И потихоньку стало лучше, лучше, лучше…

И решил я отправить ее домой. Просил родителей приехать за ней, но выяснилось, что у них нет загранпаспортов. Искал попутчиков, чтобы они могли за ней проследить. Сам я решил остаться: мне нужно было восстановиться. Отправил ее в Россию одну. Сказал, что беру билет на 8 марта. Она в полном ужасе: как это я 8 марта проведу без тебя? Ладно, говорю, беру на 11-е.

Остается несколько дней, и я понимаю, что в эти дни она постарается сделать все, чтобы сорваться. Я слишком долго наблюдал, какие невероятные, изощренные попытки она предпринимала, пытаясь бить по моим больным местам (а она их знает, ведь мы очень долго вместе). И вот эти дни были очень трудными. Чего она только не делала! Постоянно закидывала несколько исключающих друг друга требований, устраивала истерики, что я не выполнил какой-то очередной фигни, которую она придумала. За два дня до отъезда она говорит: значит, так, дай мне выпить и накуриться. Я отвечаю: ты понимаешь, что ты на грани смерти была? Ты понимаешь, что я тебе только что дал мощнейшее снотворное и меня предупредили, что пить тебе нельзя, иначе остановится сердце? И она пытается убежать, чтобы нажраться. Друг дверь на замок снаружи запирал.

В последний день она вытворяла какие-то совершенно немыслимые вещи, я просто считал часы до ее отлета. Она все время меня пыталась вывести из себя, спровоцировать, я держался уже из последних сил. Я ее по-хорошему просил меня не напрягать: я, говорю, в неадеквате, мне самому уже лечиться надо.

В один из последних вечеров мы пошли к Джозефу, это такой учитель, итальянец. И он на этой встрече сказал: я хотел сегодня говорить совсем на другую тему, но ночью мне было видение, и я решил тему сменить. И начинает говорить о семейных отношениях – ну просто в точку, о том, что не измены губят брак, а мелочи. Это был позитивный момент, она очень сильно всем этим зарядилась, и я даже кое-что смог ей объяснить.

Она всегда была нереально неряшлива. Она очень вкусно готовит, но убираться не любит и если, например, чинит карандаш точилкой, то прямо на стол. Я убираю, она опять. Я говорю: вот смотри, ты намусорила, я же ничего тебе не сказал, я молча, несмотря на свое раздражение, подставляю тебе пепельницу, а ты все равно соришь мимо. Вот я сделал шаг тебе навстречу, а ты – нет, и так всегда. И помни, говорю: весь твой треп о любви – это чушь, потому что любовь – это не слова, а поступки. Так вот, за эти три последних месяца я, наверное, что-то сделал, а что сделала ты?

Потом я отвез ее в аэропорт. Дождался, пока она пройдет чуть ли не в самолет, сел в такси. И тут она начинает мне слать истеричные эсэмэски. Мы разворачиваемся, таксист мне сразу втрое повышает цену. Возвращаюсь. Оказывается, что у нее перевес багажа, за который надо заплатить около 150 долларов. А их у меня нет: она же полностью меня выжала.

В общем, все-таки она улетела. И, как это ни удивительно, довольно быстро дома пришла в себя. Чуть ли не на следующий день вышла на работу, вполне адекватно общалась с людьми.

Мы ведь, когда ехали в Гоа, ставили цель разобраться с нашими семейными отношениями. Вот и разобрались… В последние три года я постоянно жил в напряжении. У меня давление постоянно было 160, притом что я спортсмен. Я начал просто разваливаться. Она постоянно, с утра до вечера, долбила меня претензиями, что я не выполняю то, не выполняю это, работаю не пойми на какой работе, хотя я много зарабатывал. Я ведь один из лучших специалистов в своем деле: я и тандем-мастер (катаю на себе людей), я и инструктор: обучаю людей свободному падению, плюс я еще воздушный фото– и видеооператор, снимаю фильмы про свободное падение и жизнь в этом формате. Но мне постоянно сыпались претензии, что я сижу дома и занимаюсь черт-те чем.

Вообще-то я все уже ей простил: издевательства над собой, по сути наглую измену (просто мужчина на это не повелся)… Я всегда очень многое ей прощал, потому что хотел сохранить семью. Только одной вещи не могу простить. Перед тем как лечь здесь в клинику, она мне сказала: прости меня за то, что я алкашка и изменница: я тебе изменяла со своим начальником. Это было несколько лет назад. А я ведь чувствовал тогда, но не пустил это в сознание, потому что не смог бы с этим жить. Если мне любимая женщина один раз изменила – все, закончились отношения. Я ведь простил ей все, что творилось здесь, но это была психиатрия. А та измена – это был обман и предательство, потому что у нас тогда не было серьезных проблем в отношениях. Я спросил ее: ты хотела от меня уйти? Нет. А зачем ты это сделала? Ну, теперь я могу им манипулировать как угодно.

Мы в свое время с родителями купили ей первую машину, я ее одел с ног до головы. Просто модель из нее сделал: нарощенные волосы, солярий… А она вместо благодарности вот так себя «реализовала». Я ведь ей не изменял не потому, что ограничивал себя, а потому, что не хотел, мне это было не нужно.

Я не могу, конечно, отказаться от чувств к ней, потому что это будет неправда, это будет преступление против любви и Бога. Но, во-первых, я всегда это буду помнить, это никуда не денется. А во-вторых, «единожды солгавший, кто тебе поверит?». И жить с ней я больше не смогу. Меня это разрушает. Я не жертва! Не смогу больше всего этого выносить, я ее просто грохну. Мы разводимся – это решено.

Кроме всего прочего, я не хочу повторять историю своих родителей. Папа очень хорошо зарабатывал, мама жила на широкую ногу. Папа постепенно обрастал рогами. Я не хочу повторять этот сценарий, поэтому никаких примирений не будет. По крайней мере, сейчас я так настроен.

И все-таки этот опыт дался не зря – я грандиозно прокачался (это термин из компьютерных игр, когда герой повышает свой уровень). Я говорю о невероятном изменении духовного уровня, расширении сознания, о принятии каких-то вещей, о существовании которых я раньше и не подозревал. Да, это негативный опыт, у меня даже появились седые волосы, но то новое качество жизни, сознания, восприятия, которое я тут приобрел за невероятно короткий срок, – при всем ужасе положения оно того стоит…

Когда Саша рассказывал мне все это, он плохо выглядел: худой, изможденный, глаза недоверчивые… И все-таки семейную жизнь удалось наладить. Через некоторое время супруги встретились в Непале и приняли решения, которые позволили им снова быть вместе. На весь следующий зимний сезон они опять уехали в Гоа. Но теперь им там хорошо. В письме к Саше я предположила, что вся эта история представляла собой нечто вроде кармической чистки – в Индии это обычное дело. И он согласился со мной.

Мика и Антон

Мика занималась вместе с нами йогой у Наты на крыше. Тоненькая, с длинными темными косами, экстравагантная, необычная. И полное имя у нее тоже очень необычное – Лимира. Однажды после занятия к Мике на крышу зашел молодой мужчина в мотоциклетном прикиде, с рюкзаком. Они некоторое время поговорили, держась за руки и глядя друг другу в глаза, как влюбленные. Как же я удивилась, когда узнала, что это муж Мики, Антон, что они уже много лет вместе и у них двое детей!

Кстати, дети в Гоа не плачут, не капризничают и не дерутся между собой. То есть, возможно, они иногда так и поступают, но этого не видно и не слышно, не то что в России: на каждом шагу. Мне стало интересно – почему?

Мика. Мне 31 год, а мужу 37. Я – дизайнер одежды. Первый раз в Гоа попала в 2005 году. Мы с моим будущим мужем прилетели в Бомбей, потом на слипербасе[48] доехали до Гоа. Конечно, я была шокирована уровнем жизни, беднотой, грязью. Мы слышали, что в Гоа хорошо, что это – рай, но больше ничего не знали об этом месте. С нами в самолете летел Джанки, итальянец, у которого был весь паспорт в индийских визах, и он нам сказал одно слово: «Arambol». Туда и поехали. Первое, что я увидела в Арамболе, – там была такая (и до сих пор, кстати, существует) столовка, где сидели одни хипаны, уже достаточно старые, все дредастые, татуированные. Сейчас, конечно, этих чудо-людей здесь уже нет. Арамболь очень сильно изменился.

Месяц мы тут прожили, в Хампи еще ездили, в Гокарну. Поняли, что хотим рожать нашего первого ребенка именно здесь. Я забеременела, и как-то так получилось (возможно, это дети сами так решили), что все девушки из нашей тусовки тоже оказались беременными. 19 человек, и все хотели рожать здесь! Мы сняли дом у моря, и все вместе начали жить такой большой коммуной.

Наш старший сын Мируха (Мирослав) родился в 2009-м. Рожала я у немки, Карины, в Асагао: естественные роды, мягкие, в воду. 36 часов я промучилась, а потом мы все-таки поехали в больницу, и было «кесарево». Два года потом я много чего в себе прорабатывала: начала сыроедить, много заниматься. И в общем-то второго своего ребенка родила сама в ванну, но уже в России – так почувствовала. Его зовут Лука (с ударением на первом слоге), он родился в 2011-м. Домашние роды – это же так здорово! И дети реально рождаются совсем другие.

– Вот ваши сыновья – какие они?

Мика. Добрые оба, они не вредничают, не делают подлостей, как некоторые другие дети. Мне вообще страшно бывает в Москве на детских площадках…

Антон. Там страшно не от детей, а больше от родителей.

Мика. Да, там детей калечат страшным образом, родители их изначально уже встраивают в какую-то матрицу, навязывают им страхи, которые им самим тоже родители когда-то навязали.

Антон. Самое страшное – что их растят взрослые, которые сами живут в состоянии абсолютной неосознанности… Взрослые, которые не сумели переосознать свой мир и определить, что из этого ценно, а что нет, что из этого правда, а что нет, что из этого не навязано им извне, а переосмыслено ими самими и выкристаллизовано внутри, как истина для самого себя… Они живут по накатанному пути, который им дан: работа, условные ценности, стремления… У них все: можно-нельзя, плохо-хорошо – навязано извне: социумом, культурой, средой, в которой они выросли. Мне их очень жаль. Нельзя сказать, что они виноваты в этом. У них просто не было возможности, не было примеров перед глазами, не было такой традиции изначально, чтобы мог возникнуть шанс на осмысление. И очень жалко детей. Дети, которые приходят сейчас, у них есть все эти возможности, у них гораздо шире информационное поле, нежели 20 лет назад. Но с самого раннего детства, когда еще все открыто, все очень тонко, очень восприимчиво, – родители уже в этот момент начинают их прессовать со страшной силой: «можно – нельзя», «могу – не могу», «так или этак». Это жесткое подавление, причем практически никто не осознает этого. Детей очень жалко в городах, особенно в Москве.

– В чем разница между детьми, которые растут здесь, скажем, между вашими детьми, и теми, которых вы иногда видите в Москве?

Антон. Это вопрос очень глубокого исследования. Я этим много лет занимаюсь. Тут нужно поднимать и вопросы питания, потому что мы, так или иначе, состоим из того, что едим. Информация, которую мы получаем из пищи, нас формирует, записывается на генном уровне, на тонком уровне. Дети, которых растят в городе и кормят синтетической пищей, мясом, – они в любом случае по своей структуре другие. Им не хватает определенной энергии, какого-то светлого качества, а потому они вынуждены за эту энергию бороться. И они начинают ее просто отбирать: палкой по голове, капризами, скандалами, агрессией. У наших этого нет. То есть у любого ребенка, конечно, это присутствует, вопрос только, в каких количествах.

– Чем вы кормите детей?

Антон. Они вегетарианцы. В остальном они едят то, что хотят. В основном – фрукты, овощи. Любимая еда – рис, гречка, макароны. Но мы еще добавляем всякие полезные, на наш взгляд, ингредиенты.

– Они никогда не просили мяса? Или они его просто никогда не видели?

Антон. Почему же? Наши бабушки и дедушки все едят мясо и рыбу, и дети это видят постоянно, но просто этого не хотят. Не приучены.

– Со здоровьем у них нет проблем?

Антон. Они не болели вообще ни разу – тьфу-тьфу-тьфу! – и никогда не были у врачей. Первый раз в этом году Мируха попал к врачу: с собакой на пляже играл, она его укусила: на всякий случай стали делать уколы от бешенства. А ведь ему уже пять лет!

– Ничего себе! Да, этим немногие родители могут похвастаться. В Москве все непрерывно болеют.

Антон. Это вопрос культуры питания и культуры сознания. Все очень просто: если дети не едят сыр, творог, кашу на молоке и так далее, то у них нет соплей.

– Точно, молочные продукты дают слизь…

Антон. Да. Белый очищенный рис – тоже. То есть все, что сделано для удобства и комфорта человека, привело к тому, что жизнь стала более трудной и болезненной. Выживать становится все труднее и труднее. А природой все было дано практически в той форме, в которой человеку нужно, и не надо тут особо выпендриваться.

А что касается отличий, то здешние дети отличаются поведением, отношением к пространству вокруг себя, к другим людям, к другим детям. Вот даже сюда к нам приходят дети, приехавшие из Москвы, и это норма, когда он увидел… неважно что – iPad, игрушку, фрукты или что-то еще в руках у другого, – подойти и вырвать. Практически для всех детей, рожденных здесь и живущих в более или менее осознанных, свободных условиях, это – катастрофа, шок. Они никогда сами так не сделают. И сначала, когда наши дети с этим сталкивались, это были глубокие расстройства, а сейчас они потихонечку учатся давать отпор: идет какая-то адаптация к другим видам социальных взаимоотношений. И таких различий в поведении довольно много.

– Антон, кто вы по специальности?

Антон. Это сложно объяснить. Проще сказать, кто я не есть по специальности. Образование первое – техническое, физмат, второе – экономическое. По большому счету, ни то ни другое никогда не пригодилось. Я много путешествовал, много чем занимался. Даже отшельником был в свое время, еще в России. Просто хотелось познавать суть вещей, разобраться с самим собой, найти правду. И другого варианта не нашлось, кроме как остаться одному и пожить несколько месяцев в одиночестве на природе. Это очень интересный процесс.

– А сейчас чем занимаетесь?

Антон. Научно-исследовательскими изысканиями в области души человека, психологии. Сейчас вот понял, что уже пришло время писать.

– Вы, как я понимаю, вообще в Москве не появляетесь…

Антон. Появляемся иногда, вынужденно. Финансовые вопросы надо решать, к тому же бабушки-дедушки хотят видеть внуков.

– Какова материальная база вашей жизни?

Антон. Есть некий запас, который был сделан за время работы в Москве. Еще квартиру сдаем. Есть определенное количество, условно говоря, бизнес-проектов: детское образование, мода и стиль, творчество и здоровье. Сейчас разрабатываем концепцию компьютерного приложения, которое обучает детей иностранным языкам.

– Почему вы живете именно в Индии?

Антон. Я проехал половину земного шара, но нет второго такого места, как Индия. Есть некая матрица сознания, в которой люди пребывают, условно говоря, в западной цивилизации, в том числе и в России. Эта матрица очень сильна. Все финансовые истории, вопросы целеполагания, взаимоотношений мужского и женского и так далее, то есть то, что уже индоктринировано тысячи лет назад, – все это там продолжает вариться.

Когда человек попадает в Индию, у него происходит полное обнуление, потому что здесь принципиально другая матрица. Что для белых – чистое, то для индусов – грязное, и наоборот. То, к чему стремятся белые, индусы от этого шарахаются. Две недели (а иногда и месяц, два) уходят на привыкание, на разрушение стереотипов, а потом наступает счастье, потому что новая матрица еще не создалась, ты еще в нее не встроился, у тебя еще не работают шарики по-другому, а старая уже разрушилась. И ты пребываешь в каком-то состоянии своего, ну, не то чтобы естества, но ближе к правде, ближе к свободе. И здесь действительно свободы очень много. Когда ты погружаешься уже в жизнь здесь, ты понимаешь, что у них точно так же нет этой свободы, это просто другая сторона медали. Но вот этот процесс перехода из одной стороны в другую – прекрасен. Ты оказываешься в состоянии почти невесомости.

Осознанно или неосознанно, мы все стремимся к счастью, просто понимаем его по-разному. И для того, чтобы сбросить с себя всю мишуру, навязанную бабушками, дедушками, школами, культурами, религиями, сверстниками, учебными заведениями и так далее, необходим процесс обнуления. Это обнуление старого для того, чтобы родилось новое.

– Вы ведь все – вегетарианцы? Это из идейных соображений?

Антон. Практически любому человеку, который занимается биохимией и биологией, известно, что мы, люди, – не плотоядные. Существует всего четыре типа питания. Живое существо может быть плотоядным, травоядным, всеядным, и есть еще четвертый тип, к которому как раз относится человек, – «плодоядные». То есть по всему – по строению ногтей, костей, желудочно-кишечного тракта, по кислотности, размеру сигмовидной кишки и всего остального мы – плодоядные. Мы созданы так, что можем переваривать и мясо, и даже траву. Но и в том, и в другом случае это будет для нас, ну, если не фатально, то очень проблематично. Мясо нас очень сильно старит, зашлаковывает и, по сути дела, убивает. Оно дает быструю силу, но очень сильно меняет образ нашей жизни. Индия – вегетарианская страна. Это одна из немногих стран, в которой мясо не ели тысячелетиями, и при этом уровень IQ в Индии считается самым высоким в мире, то есть отсутствие мяса в рационе никак не влияет на умственные способности.

Более того, лет пять назад приезжала русская доктор. Она занималась исследованием, и мой приятель, индус, брамин, попал к ней. Она его протестировала и сказала мне: «Ты знаешь, это второй человек в моей практике (а у меня было больше тысячи пациентов), который абсолютно здоров». А ведь он в своей жизни не то что никогда не ел мяса, он просто никак к нему не прикасался: им по традиции, по касте это запрещено. Он большой, высокий, красивый, занимался спортом, здоровый, светящийся человек, у него все замечательно. И при этом у него ни папа, ни мама, ни дедушка, ни прадедушка никогда в жизни не ели ни мяса, ни рыбы, ни яиц.

– Мика, в чем для тебя особенность здешних мест?

Мика. В свободе. Я здесь нахожусь вместе с природой, я могу ходить босиком, могу ходить куда угодно, не боясь, что что-то со мной случится. Я могу купаться в море, могу растить здесь своих детей с фруктами, с солнцем, в счастье, в свободе, в тепле.

– Как ты воспитываешь детей? Есть какие-то особые принципы?

Мика. Во-первых, я изначально имею в виду, что они – не моя собственность, это абсолютно отдельные люди, которые пришли в эту жизнь со своей судьбой, со своими задачами. А я – только помощник, проводник. Я не вправе им указывать, не вправе им что-то запрещать. Они живут в полной свободе, но я учу их каким-то моментам – допустим, любви, доброте, справедливости, учу их чувствовать себя, чувствовать момент.

Если я чувствую, что ребенок неправ, то я спокойным голосом объясню, кто в чем неправ. Я стараюсь на них не давить, не кричать. Стараюсь им объяснить в словесной форме, что есть причины и следствия, что существуют кармические завязки. Я объясняю, где они, допустим, неправы, где они, например, пожадничали или подумали только о себе.

– И получается объяснить? Многие европейские мамы, русские мамы постоянно сталкиваются с тем, что дети не слушаются, ходят на голове, вообще ничего не хотят воспринимать, делают свое. Вот с этим как удается справляться?

Мика. Это закладывается в первые три года. Я тоже сталкивалась с детьми, и уже со взрослыми, которые ничего не хотят слышать. Значит, как-то не так им объясняли – возможно, через силу, через злость. Возможно, им это втюхивали, а они не хотели. Это внутренний бунт. Почему человек не хочет слышать? Значит, изначально был момент, где ему было больно, и он закрылся. Первые три года – это время, когда родители вкладываются в ребенка по полной, на все 100 процентов. Забивая на себя, на свой эгоизм, просто служишь маленькому человечку, просто отрабатываешь карму.

– Твои тебя слышат?

Мика. Слышат, да. У Мирухи бывает… Он ведь – первый ребенок, и очень скоро пришел второй: может быть, чуть-чуть мы ему недодали. Ну, старший сын, он как первопроходец, на нем мы учились. Как бы метод проб и ошибок. Но ему все можно объяснить. Он никогда не вредничает, не пакостит. Он может раскапризничаться из-за чего-то: не знаю, в детском саду с кем-то поругался или не поняли его. Он вообще борец за справедливость, всегда сражается за правду, за честность, – может быть, даже чересчур. Если в детском саду Монтессори такие правила – нельзя приносить игрушки, то он будет четко блюсти эти нормы. И если кто-то принесет игрушки, он подойдет и скажет: игрушки приносить нельзя. Конечно, ему будет сложно в жизни с этим качеством. Но я думаю, оно чуть-чуть смягчится: может быть, он с опытом и мудростью переосмыслит какие-то свои перегибы. Но я всегда ему могу что-то объяснить, и он даже потом извиняется, если понимает, что был неправ, говорит: «Мама, я все понял».

Я стараюсь это делать мягко. Конечно, у меня тоже накипает порой: ведь их двое, и мне бывает с ними реально сложно чисто психологически. Но я стараюсь находить в себе силы, мудрость и любовь. Стараюсь объяснить и поддержать. Ведь пока они маленькие, им нужно давать. Конечно, всякие философские рассуждения – это круто, но если они без любви, то вырастает просто холодная логическая машина. А если с любовью, если мягко, если согреть, отлюбить, то я думаю, что это и есть какая-то середина, к которой мы все стремимся.

– Вот российские мамы кричат: «Ты будешь слушаться или нет?!» То есть они исходят из того, что дети должны им подчиняться беспрекословно. Меня совершенно поразило, когда я услышала, как американская мама, моя русская подруга, которая там много лет живет, говорит десятилетнему сыну: «Ты будешь сотрудничать или нет?!» Вот если в таких категориях определять, то какие у тебя отношения с детьми: это сотрудничество, служение или что-то еще?

Мика. Сотрудничество, конечно. Я не тираню их. И даже, возможно, если исходить из российской нормы, слишком халатно к этому отношусь. Но они – мальчики, и я не хочу, чтобы они были «комнатными растениями». В городах, в «каменных джунглях» ребенок живет в квартире, ему это нельзя, то нельзя, это опасно, то опасно… Я стараюсь, чтобы они все познавали на своем опыте. Они, конечно, понимают какие-то моменты, которые опасны для жизни, а так, в принципе, я им позволяю полностью проявлять свободу. Испачкал одежду – ну, испачкал, я не ругаю, мне проще постирать или купить новую. Я, конечно же, объясню: «Смотри, ты испачкал свои любимые штаны, и их можно уже выкидывать». Но в то же время я не навязываю им свой опыт, а позволяю им учиться на своих опытах, пробах. Вот я знаю, что если что-то сделаю, то мне будет больно. Я это могу им, конечно, рассказать, но есть какие-то моменты, которые они должны прожить сами.

Была такая тетенька, исследовательница, которая прожила 17 лет в африканском племени. Она наблюдала, как там общаются с детьми. Их вообще не «пасут». У них сидит маленький ребенок спиной к достаточно глубокому рву, и никто не подбежит и не будет переживать, что он упадет. У него просто срабатывает инстинкт самосохранения, который уже изначально есть у человека. Такой внутренний момент, когда есть «глаза на спине». И если это блокировать, как в основном делают у нас – по лестнице за ручку, это не делай, тут палец прищемит, тут попу оторвет, – то инстинкты атрофируются. Я стараюсь в этом быть более спокойной, потому что мой страх может только спровоцировать что-то плохое. А в том племени дети вообще практически не плачут, они менее капризные, чем европейские. И там важно, чтобы ребенок искал маму, а не мама – ребенка. У него есть инстинкт выживания, он сам ищет маму, и тем самым ему легче по жизни.

Мы, конечно, не в племени живем, а все-таки в социуме, но кое-что тут можно перенять. Есть очень много мам, которые держат своих детей в «сыночках» до 35 лет. Это тоже крайность. Если мама не может отпустить своих детей в свободное плавание, то она же калечит им судьбу, да и себе тоже. Сын не может реализоваться, потому что он все время у мамы за пазухой, и сама мама реализоваться не может. Я считаю, что чем раньше их отпустишь, тем более свободным и раскрытым будет их дух.

Конечно, пока ему 5 лет, я кормлю его, одеваю, но я не переживаю сильно, что он где-то упадет. Если он принял решение что-то сделать, то я ему позволяю это сделать – сходить на крышу, где нет ограждения, посмотреть, что там. Конечно, у многих мам есть такая паранойя, даже у моих подруг: «Не ходи туда!!!» Это наши собственные страхи, которые мы переносим на детей, из-за этого и у них появляется этот страх. Мы очень часто проецируем свою жизнь на них – и это наша ошибка.

Часть 3

Сказки про крота

Сказки про крота

Индия меняет нас, раскрывает творческие возможности. Муж одной знакомой, всю жизнь проработавший на оборонном заводе, после десятидневного пребывания в Гоа начал делать потрясающей красоты витражи. Подруга Мила стала рисовать акварели. Саша Махараджа – вновь, после большого перерыва, писать рассказы. А я в Гоа вдруг, ни с того ни с сего, написала несколько сказок про Крота. Собственно, Кротом звался мой муж, который со мной поехать не смог, сидел всю зиму в Подмосковье, и вот для его увеселения я и написала первую сказку. А потом – затянуло. Мне понравилась необыкновенная легкость, с которой пишутся сказки: придумываешь все, что угодно, любую ерунду, лишь бы было весело – и ведь что-то даже получается в результате!

Сказка номер один: про рыбок

Жил-был Крот. Он был толстый и красивый, с длинным черным носиком и круглыми блудливыми глазками. Хвостик – небольшой, толстенький, пуговкой. Лапки коротенькие, он на них переваливался, как утенок. И очень он любил рыбок.

Вот однажды пошел Крот гулять. Уже зима началась, все снегом запорошило, лед на реках встал. Идет Крот, мерзнет. Вдруг слышит – кто-то его зовет. Глядь – а это рыбка в полынью высунулась.

– Помоги, – говорит, – Крот, у нас тут так холодно, как бы нам с подружками совсем не околеть! Боюсь, не доживем до весны…

Жалко стало Кроту рыбок. Пошел он искать, во что бы их закутать. Но в лесу ничего подходящего не нашлось. Тогда Крот поехал в город, на рынок. Купил там всяких досок, утеплителя, пакли, ваты, тряпочек. Притащил все это в лес, настелил на лед: рыбкам потеплей стало. А еще он купил много-много маленьких валенок, дубленок, шерстяных носок и меховых шапок, покидал в полынью. А еще – самовар и связку баранок. Обрадовались рыбки, нацепили теплые одежки, попили чайку с баранками и медом (меда им еще осенью пчелы натащили) и сразу согрелись. И зажили счастливо, в тепле и согласии.

– Спасибо! – кричат рыбки в полынью. – Спас ты нас, Крот, от лютой неминучей гибели!

А потом, уже по весне, они Кроту на берегу пруда памятник прижизненный поставили. Стоит там теперь этакий Кротик: толстый, черный, глазастенький, с коротким хвостиком, и лапку вперед вытянул: вперед, мол, рыбы, к светлому будущему!

И пошел по лесу слух о Великом-Кроте-Спасителе-Рыбок. А вскоре узнал про это Рыбий Патриарх – и вообще причислил Крота к лику святых – и тоже при жизни, просто небывалое дело!

И дали Рыбьи Власти Кроту стипендию почетную – триста миллионов долларов в месяц. Но он ни копейки из этих денег на свои нужды не потратил! Сразу купил грузовик и поехал на рынок закупать материалы для утепления других прудов и рек, чтобы все-все на свете рыбки счастливы были…

Сказка номер два: про любовь

Жил-был Крот. Жил себе, не тужил, рыл подземные ходы, ловил червячков, грыз корешки в огороде. А в свободное время смотрел телевизор. И вот увидел он в одной передаче удивительного крота. Вместо носа у него – как будто розовый цветок с длинными тонкими лепестками. Жил этот Крот в Индии. И назывался красиво – Звездонос. Очень сильно понравился этот Звездонос нашему Кроту, и решил он на нем (ну, то есть на ней, конечно, на Звездоносихе) жениться. Написал письмо по электронной почте: так, мол, и так, неизвестный мне пока Звездонос, хочу, мол, на тебе жениться, и чтобы у наших кротят были такие же носики, как у тебя.

Долго ли, коротко, приходит ответ. «Ишь ты, чего захотел, – пишет Звездонос, – жениться! Думаешь, это так просто? Невеста я завидная, ко мне вон и Таракан недавно сватался, и Длинная Мышка Чуга. Короче, любовь мою надо заслужить. Давай так: приезжай сюда. Найдешь меня в Индии – выйду за тебя замуж. А не найдешь – пеняй на себя! Но учти: до самой смерти жалеть будешь…»

Видит Крот: невеста попалась строптивая. Хоть и неохота ему было в Индию тащиться, но – что поделать? – пришлось. Купил билет на самолет и наутро оказался в Индии. Но как Звездоноса искать? Индия-то большая. Пошел он сначала на берег океана. Видит: летит красивая, яркая птичка Кингфишер.

– Привет! – кричит ей Крот. – Ты не знаешь, случайно, где Звездонос живет?

Ничего птичка не ответила, только дико пискнула, покружила-покружила над Кротом, накакала ему на голову и улетела.

«Ничего себе, – думает Крот, – ну и нравы тут у них!»

Зашел он в воду – птичкины какашки смыть. Глядь: ковыляет высокая витая раковина на ножках, а из нее клешня торчит.

– Ой, – испугался Крот. – Привет. Ты кто?

– Кто-кто? Конь в пальто! – ворчливо отвечает раковина. – Я – Рак-Отшельник. Сам, что ли, не видишь?

– Ох, извини, Рак-Отшельник, – говорит Крот. – Я, знаешь, Звездоноса ищу…

– А чего его искать-то? – удивился Рак-Отшельник. – Он все время тут ошивается!

Обрадовался Крот: почти нашел свою невесту! Но не тут-то было. Не видать Звездоноса. Гулял Крот, гулял по океанскому берегу, глядел во все глаза – не видать. Тогда решил он в джунгли податься: уж если, думает, Звездонос где и хочет от меня спрятаться, так уж точно там.

Заходит Крот в джунгли, а навстречу ему – Мангуст. Хвост пушистый, глаз горит хищным огнем.

– Привет! – говорит Крот. – Не знаешь, где Звездоноса найти?

– Че-го?!!! – рявкнул Мангуст. – А Жопохвиста тебе не надо? Убирайся-ка подобру-поздорову, пока я тебя пополам не перекусил!

Крота как ветром сдуло. Он часто смотрел телевизор и знал, что Мангуст не шутит: если уж он змей ядовитых ест, то с кротом-то уж как-нибудь справится… Отбежал Крот подальше, отдышался, видит – бежит Длинная Мышка Чуга. Тело – как сосиска, узкий носик по ветру, глазки-бусинки.

– Привет, Длинная Мышка Чуга! – говорит Крот. – Ты Звездоноса не видела?

– А зачем это тебе Звездонос понадобился? – спрашивает Длинная Мышка Чуга.

Тут вспомнил Крот, что Мышка-то и сама к Звездоносу сваталась, и прикусил язык.

– Да так, – говорит, – решил я с ним опытом обменяться, узнать, как в индийском климате подземные ходы ковыряют.

Не поверила Длинная Мышка Чуга. Подозрительно посмотрела на Крота и говорит:

– Ладно, иди прямо, а потом направо поверни. Увидишь большую кучу сухих пальмовых веток: под ними и живет Звездонос.

Крот радостно побежал в указанном направлении. Нашел пальмовую кучу и давай кричать:

– Звездонос! Звездонос! Выходи! Я тебя нашел.

Но вместо Звездоноса из кучи выполз огромный Питон.

– Чего, – говорит, – орешь? Какой тебе еще Звездонос? Я тут живу.

– А… Звездонос где?

Вместо ответа Питон широко разинул пасть, явно собираясь проглотить несчастного Крота. Тот со всех ног пустился наутек. Насилу удрал он от Питона: лапы-то у Крота короткие, да и бегать он не привык. Свалился без сил под пальмой. «Какие они тут все… нелюбезные…» – подумал Крот. Сам он был очень вежливым кротом, всегда говорил «спасибо», «пожалуйста» и «будьте здоровы», желал спокойной ночи, а на прощание – всего доброго.

Вдруг слышит Крот откуда-то сверху смех. Поднял голову: ба! – Звездонос собственной персоной на пальме сидит и хохочет-заливается. И такой симпатичный – даже лучше, чем по телевизору!

– Привет, Крот! – говорит. – С приездом!

Крот от такой неожиданности смутился, носик спрятал в сухие листья и пробормотал:

– Драсьт…

– Здорово ты меня искал! – со смехом продолжает Звездонос. – Мне отсюда, с пальмы-то, все видно! И Кингфишер тебя обкакал, и Мангуст чуть пополам не перекусил, и Питон чуть не сожрал… Хорош жених, нечего сказать!

Крот еще глубже зарылся носом в опавшие листья.

– Ну да ладно, – сменил гнев на милость Звездонос. – Дам тебе еще одно задание. Если его выполнишь, так и быть, выйду за тебя замуж.

– А чего делать-то? – пискнул Крот.

– Надо вырыть подземный ход отсюда – и до Бомбея. Сроку тебе – до завтрашнего утра. Выроешь – поженимся, и детки у нас будут с носиками как у меня. А не справишься – вали тогда обратно домой, другого жениха найду.

– Я… Я сейчас… Мигом! – заторопился Крот и буквально вгрызся в землю. Сухая красная глина так и полетела из-под его мощных лап. Он уже весь было скрылся под землей, но вдруг выскочил снова: – Звездонос! А в какой стороне Бомбей-то?

– Тьфу, дурак! – фыркнул Звездонос. – Пойди да в Интернете посмотри.

Делать нечего – побежал Крот в интернет-кафе. И что же? Оказалось, что до Бомбея три тысячи километров! Далеко… И времени уже пять часов вечера. Не успеть до утра…

Сел Крот на берегу океана, пригорюнился. Что делать? Как быть? Непонятно.

И вдруг – буря поднялась на океане, вихрем взметнулись волны, солнце померкло в небе… И прямо перед Кротом соткалась из водяных брызг огромная серая фигура удивительно знакомой формы, с толстым брюшком, коротким хвостиком и лапками-лопатами, да как завоет:

– У-у-у-у-у!!!! Здра-а-а-авствуй, Кро-о-о-т! Чего-о-о-о приун-ы-ы-ыл?

– Ты… кто??? – пискнул Кротик.

– Я – Кроти-и-и-иная Фе-е-е-я-я-я!

– А почему ты так воешь?

– А чтоб боя-я-я-лись!!! А то – совсе-е-е-м стра-а-а-ах потеря-я-я-яли… Но ты – не печ-а-а-алься-а-а – а, Кро-о-о-о-т, я тебе помогу-у-у-у!!!

– Как же мне не печалиться? – заплакал Крот. – Не хочет Звездонос за меня замуж выходить, велел мне подземный ход до Бомбея прорыть за одну ночь…

– Э-э-это го-о-о-оре – не беда-а-а-а!!! – снова завыла Кротиная Фея (сокращенно ее обычно звали Кротофея). – Созов-е-е-ем крото-о-о-о-в со всего-о-о-о света-а-а-а – они тебе помогу-у-у-т…

И как вдруг засвистит, как затрещит Кротофея… Кроту аж уши заложило. Зажмурился он от страха… А как открыл глаза, глядь, а перед ним на берегу океанском – целая армия кротов: и обычных, и с цветком на носу, и со звездой, и черных, и серых, и белых, и даже серо-буро-малиновых в крапинку… Весь берег так и кишит кротами. И все радостно лапками машут и пищат:

– Не горюй, Крот! Поможем тебе рыть туннель до Бомбея!

– А чтоб быстрее-е-е-е-ей копа-а-а-лось, – воет Кротофея, – купи-и-и-и еще-е-е-е экскава-а-а-аторов штук сто-о-о-о!!! Держи-и-и-и!!!

И что-то кидает Кроту. Поймал он, видит, а это – кредитная карточка, Платиновый Американ Экспресс.

Побежал скорей Крот в интернет-кафе, заказал сто штук самых лучших экскаваторов – через час их привезли на огромном-преогромном пароходе. Самые квалифицированные кроты, с высшим кротиным образованием, сели в кабины экскаваторов, прочие сзади пристроились – и закипела работа. К шести утра туннель был готов.

Только взошло солнце над джунглями, слез Звездонос с пальмы – работу принимать. Видит: туннель получился на славу, придраться не к чему.

– Ладно, – говорит, – Крот, делать нечего, придется за тебя замуж выходить. Но это даже хорошо, потому что ты мне сразу понравился. Парень ты скромный, звезд с неба не хватаешь, но, когда надо, можешь постараться…

Обрадовался Крот. Сорвал душистый желтый цветок и подарил Звездоносихе. Пошли они в интернет-кафе, выбрали красивое свадебное платье, а Кроту – фрак. Кредитка-то безлимитной оказалась! А потом сели в экскаватор и поехали по новому туннелю в Бомбей, где жил Кротиный Пастор, духовный отец Звездоноса. Он-то их и обвенчал. И кротята у них родились с симпатичными розовыми звездочками на носу. А Кротофею пригласили крестной. На крестинах она очень страшно завывала, но никто ее не боялся, потому что все уже знали, что она добрая.

Сказка номер три: щедрый крот

Крот очень любил денежки. Он их собирал, разные-разные: доллары, евро, рубли, турецкие лиры, египетские фунты, тайские баты, индийские и непальские рупии. А добывал он их честным трудом, продавая на базаре излишки червячков и корешков, которые рыл под землей. Когда случался урожайный год, Кроту удавалось набрать довольно много денежек. Они хранились у него дома в кладовке, в красивых баночках и коробочках: отдельно – доллары, отдельно – индийские рупии, отдельно – рубли. Когда у Крота было плохое настроение, он шел в кладовку и начинал пересчитывать денежки. И настроение сразу улучшалось. «Вот! – думал Крот. – У меня есть уже триста пятьдесят пять долларов семьдесят четыре цента! Я что угодно могу себе купить! И куда угодно поехать могу!» И тут Крот начинал мечтать. Ему грезились горы пастилы и рахат-лукума, душистые экзотические фрукты, новый айпад, золотая цепочка с красивой монеткой-талисманом и прекрасные дальние страны. Но ничего этого Крот никогда не покупал и никуда не ездил. Ему было жалко тратить денежки. «Ведь если я их потрачу, то уже не смогу пересчитывать, и настроение у меня не будет так безотказно улучшаться», – думал Крот. Так что денежек скапливалось все больше и больше, а тратить их Крот не спешил.

Друзья-кроты говорили ему: «Слушай, ну ты и чудила! Купи ты себе хотя бы новую кровать в норку или электромясорубку – котлеты из червячков делать!» Но Крот только головой качал: «Не надо. Кровать у меня еще хорошая, а червячков я и так съем». «Никто меня не понимает, – думал он. – А между тем я – самый хитрый. Они все свои денежки профукают и останутся ни с чем, а у меня – вон сколько уже набралось! И еще больше будет!» Крот бежал в кладовку, открывал баночки и коробочки, и сердце его переполняла кипучая радость. Иногда друзья, уже все профукавшие, начинали выпрашивать у Крота деньги на свои нужды, но он был непреклонен и денег им не давал.

Но однажды Крот влюбился и (не без приключений!) женился на индийском Кроте-Звездоносе, у которого на носу был красивый розовый цветок-звездочка. И тут случилось чудо. Кроту вдруг захотелось все-все, что у него было, отдать своей Звездоносихе. Он привел ее в кладовку и сказал:

– Вот. Это все – твое. Я всю жизнь копил денежки, и теперь понимаю зачем: чтобы все это подарить тебе.

Но Звездоносиха засмеялась русалочьим смехом, зазвенела браслетами, поцеловала Крота в смешной черный носик и ответила:

– Что за дурачок ты у меня! Ну зачем мне твои деньги? Это неинтересно. Давай лучше сделаем так: я буду тебе каждый день говорить, чего моя левая пятка хочет, а ты будешь мне тут же это покупать. Так ведь веселей, правда?

Крот с радостью согласился. Он на все был готов для своей любимой.

В тот же день левая пятка Звездоносихи захотела роликовые коньки. Крот побежал в магазин «Спортмастер», купил ей ролики (и себе заодно), и они весь вечер катались по дорожкам ближайшего парка, пока Крот не свалился и не расквасил себе нос. Назавтра левая пятка потребовала самый лучший домашний кинотеатр. И весь вечер семейство смотрело фильмы под названием «Крот-Терминатор» и «Тайны кротиной норы». На третий день левая пятка решила, что ей срочно нужны тибетские поющие чаши. Пришлось Кроту ехать в Тибет и тащить оттуда огромное количество разных чаш, зато в следующие три дня Звездоносиха ничего не просила, а сидела тихо и извлекала из этих чаш удивительные звуки. В конечном счете покупка оказалась выгодной: Звездоносиха так здорово насобачилась играть на чашах, что стала Мастером Поющих Чаш и начала показывать свое шоу по всему миру, а также обучать этому делу всех желающих.

Крот, разумеется, ездил вместе с женой и с удовольствием разделял ее славу. Правда, все денежки, которые зарабатывала Звездоносиха, она сразу же отдавала на благотворительные нужды: на платьица, штанишки и конфеты для кротят-сирот (ведь она была родом из Индии, а там очень сильны традиции помощи бедным). Но через некоторое время Звездоносихе надоело мотаться по миру с кучей тяжеленных чаш, и ее левая пятка тут же потребовала шестисотый «мерседес». Крот полез в кладовку, три дня считал денежки, менял на рубли фунты, доллары и тайские баты и в результате понял, что денег не хватает даже на половину автомобиля.

Пришлось обращаться к Кротиной Фее. Она немедленно прилетела на огнедышащем драконе, три часа выла, как зимняя вьюга, ругала Звездоносиху за дурной вкус и барские замашки, но «мерседес», тем не менее, тут же появился во дворе.

А все денежки кроты потратили на новую норку, которую обставили по последнему слову моды, в стиле техно, купили и мясорубку для червячков, и соковыжималку для корешков, и даже электрический веник. А Звездоносиха подарила Кроту золотую цепочку с монеткой-талисманом – точно такую, о какой он когда-то мечтал. И, что самое удивительное, Кроту ни разу за все это время не было жалко тратить денежки. Оказывается, на самом деле он вовсе не был жадным. Просто он раньше никого не любил по-настоящему.

Сказка номер четыре: кротойога

Однажды Кроту попала в лапы книжка под названием «Индийские йоги – кто они?». На одной из картинок был изображен крот, завязавшийся в какой-то сложный узел. С удивлением узнал наш Крот, что йоги могут ходить по раскаленным углям и даже летать. Он понял, что очень хочет научиться всему этому.

Крот тут же попробовал завязаться узлом. Сначала ничего не получалось. Потом ему с горем пополам удалось закинуть заднюю лапку за голову и даже зацепить ее другой задней лапкой. Крот радостно пискнул и… понял, что обратно развязаться не может: лапы заклинило за головой. Сидеть так было очень больно, и Крот пронзительно запищал: «Би-би-биииииии!!!» На писк прибежали соседи: Енот и Барсук, долго качали головами, пытались раскрутить Крота обратно, но ничего не получалось. Тогда Енот и Барсук вызвали Кротиную Скорую Помощь. Прибывшие на место происшествия кроты в белых халатах смазали нашего Кротика каким-то специальным маслом, которое у них было припасено для таких случаев, помассировали ему задние лапки и постепенно вытащили их из-за головы. Потом отругали Крота как следует, сказав, что если он хочет заниматься йогой, то должен найти себе хорошего учителя, а не корячить лапы за голову безо всякого соображения.

Задумался Крот. Залез в Интернет, стал читать про йогу, про разных учителей. По всему выходило, что надо ехать в Индию. Но время было неподходящее, самый сезон охоты на червячков, так что уехать Крот никак не мог. И тут кротиное внимание привлекла реклама: «Обучу йоге за три дня!» И подпись: Кротойог. Крот немедленно позвонил по указанному в рекламе телефону. Секретарша бодро ответила, что, как только Крот внесет предоплату в размере полутора тысяч червячков, Кротойог сразу же его примет и проведет с ним первое занятие. Крот аж присвистнул: полторы тысячи червячков – ничего себе! Где ж их взять-то столько?

Но делать нечего: пошел он червячков ловить. Больно уж хотелось ему йоге научиться. Неделю ловил, складывал в морозилку, наконец пересчитал: готово! Положил червячков в сумку-холодильник и помчался к Кротойогу.

Видит – сидит Кротойог в просторном зале на белой подушке, и сам во все белое одет. Только нос черный из белой мантии торчит. И такой весь важный-преважный… Крот аж оробел. Стыдно ему стало своего толстого животика: вон Кротойог-то какой подтянутый, и как только у него это получается?

– Скажите, – пискнул Кротик. – А вы меня и летать можете научить за три дня?

– Конечно, – важно ответил Кротойог. – Садись в позу лотоса и давай медитировать.

– А… как это – лотоса?

– Ты что – в лотосе сидеть не умеешь? – грозно спросил Кротойог. – Чего ж ты пришел?

– Я думал, вы меня научите…

– Ну, знаешь ли… Я – очень серьезный Учитель, к тому же Просветленный, я не могу такими пустяками заниматься. Иди учись азам, потом возвращайся. Как научишься в лотосе сидеть и на голове стоять, так и приходи. Эй, а червячков-то куда потащил? Оставь, они мне пригодятся.

Вернулся Крот домой, стал опять по Интернету лазить, других учителей искать, не таких важных, как Кротойог.

И тут раздался телефонный звонок. Звонила жена Крота, Звездоносиха: она в то время находилась на гастролях в Новой Зеландии со своими поющими чашами. Крот рассказал жене о своих злоключениях.

– Совсем ты с ума съехал, старый глупый Крот! – реагировала Звездоносиха. – Ну, кто ж в России йоге учится? Погоди, я вернусь, и осенью мы с тобой поедем в Индию, там и будешь учиться.

Осенью Звездоносиха в самом деле отвезла мужа в очень известный ашрам на севере Индии, где обучали йоге. Через полгода Крот уже умел сидеть в позе лотоса, стоять на голове и завязываться в сложные узлы. Правда, летать он так и не научился: оказывается, для этого нужно посвятить йоге всю свою жизнь, тогда, к глубокой старости, может, и полетишь. Зато здоровье у Крота стало отменное: он похудел, подтянулся, перестал есть червячков, полностью перешел на растительную пищу. Вернувшись домой, он не только сам продолжил практику, но даже набрал небольшую группу, стал обучать других кротов хатха-йоге.

А Кротойога вскоре разоблачили как шарлатана. В подвале его дома обнаружили огромные морозильные камеры, битком набитые червячками, которых приносили ему доверчивые ученики. Всех червячков реквизировали и раздали в кротиные детские дома, а там накрутили из них котлет для кротят-сирот. Самого же Кротойога на некоторое время посадили в тюрьму, но он там так пищал, что над ним сжалились и выпустили, запретив ему в дальнейшем заниматься обучением. Кротойог выучился на повара и теперь работает в православном монастыре, попутно замаливая грехи.

Сноски

1

На тот момент за 1 доллар давали 61–62 рупии.

2

О, это индийское время! (англ.)

3

Шек – маленькое кафе у океана.

4

В США это слово обозначает женский половой орган.

5

Несчастный случай (англ.).

6

Добро пожаловать в Катманду! (англ.)

7

Игра слов: «cat» по-английски означает «кошка», а «dog» – «собака».

8

Пуджа (санскр. – «поклонение», «молитва») – религиозный обряд в индуизме, предложение скульптурному образу божества пищи, воды, благовоний, цветов и других элементов.

9

Бхагван Шри Раджниш, индийский духовный лидер.

10

Так гоанцы называют сезон дождей.

11

Уходи! (хинд.)

12

Party – вечеринка (англ.).

13

«Хинглиш» или «хиндиш» – так русские, живущие в Гоа, называют индийский вариант английского языка.

14

Close – близкий (англ.).

15

Accident – здесь: происшествие, неприятный случай (англ.).

16

Baby yoga – йога для детей (англ.).

17

Busy – занятый (англ.).

18

Connect – связь, связи (англ.).

19

Гуна – санскритский термин, который в буквальном переводе означает «веревка», а в более широком смысле – «качество, свойство».

20

Дословно: свободный от детей (англ.).

21

«Роял энфилд» – индийская марка мотоцикла.

22

Русские, живущие в Индии, именно так называют реку Ганг – Ганга.

23

Ночной рынок – очень известное место в Северном Гоа.

24

Sunset Point – дословно: «точка заката» (англ.) – участок Арамбольского пляжа, где собирается местная публика и с музыкой, танцами, под грохот барабанов встречает закат.

25

«Possible» – возможно, «impossible» – невозможно (англ.).

26

Книга должна выйти в издательстве «Центрполиграф».

27

Баньян, или фикус бенгальский, – дерево семейства тутовых, которое, разрастаясь в ширину за счет воздушных корней на ветвях, может занимать до нескольких гектаров.

28

Аватар – так в индуизме называют бога, низошедшего в материальный мир с определенной миссией.

29

Андрей Сидерский (Киев) – преподаватель йоги, переводчик эзотерических текстов, художник, создатель медитативных видеозарисовок и аудиопроизведений, подводный видеооператор, автор специальных методик дыхательной гимнастики.

30

Наули – упражнение в йоге.

31

Шанк пракшалана – очистительная процедура.

32

Джус-центр – популярные в Гоа кафе, где подают множество сортов свежевыжатых соков.

33

Беллиданс – восточный танец живота.

34

Шанти – «покой» (санскр.). Употребляется также в смысле «тишина, гармония».

35

Magic – волшебная, чудесная (англ.).

36

Security – охрана (англ.).

37

Black list – черный список (англ.).

38

БГ – Борис Гребенщиков.

39

Человек с открытым умом и с открытым сердцем (англ.).

40

Experience – опыт (англ.).

41

Мумбаи – город на западе Индии, административный центр штата Махараштра. Ранее назывался Бомбей. В Индии его называют и так, и так. В этой книге – тоже.

42

Саньяса – в индуизме – этап в жизни, который характеризуется отказом от материальной жизни и сосредоточением на духовном.

43

Пожертвование (англ.).

44

Connection – соединение, подключение, связь (англ.).

45

Goa Help – помощь в Гоа (англ.).

46

Emergency – экстренный, неотложный случай (англ.).

47

Flip out – сленговое выражение, переводится как «отреагировать на что-либо чересчур эмоционально, взволнованно, вести себя нерационально, кричать и т. д.» (англ.).

48

Слипербас – междугородный автобус со спальными местами.

Content

Вероника Боде
Доктор Гоа

Симпл Ливинг

Часть 1 Здесь живет любовь

Предисловие автора

У нас в Мандреме

Ану Мама

Мани-мани-маниш…

Нирванка с харипремкой

Бебинка

Собака

Пиписечка

Исследование

Маратик

Мой индийский сын

Здесь живет любовь

На пляже

Вылет из реальности

Дрищ, сын бобика, и его друзья

Пусси

В Непале есть столица Катманду

Катманду, второй сезон

Целительница

Маленький принц

Часть 2 Гоанские портреты

Гоанские портреты

Айрин

Василий Караваев

Наташа

Роман Комаров

Анастасия

Махараджа (Александр Борисов)

Арчена (Махарани Борисова)

Ирина Гид

ОЛЯ

Злата

Митрофан

Катрин

Вита

Огород

Марина

Анатолий

Ирина

Лариса

Надя

Не всем нравится в Гоа: Лена, Вася и Максимка

Андрей

АНЯ

Аруна

Галина Хануман

Сергей

Алиса

Виталий, «Гоа Хелп»

Даша

Саша

Мика и Антон

Часть 3 Сказки про крота

Сказки про крота

Сказка номер один: про рыбок

Сказка номер два: про любовь

Сказка номер три: щедрый крот

Сказка номер четыре: кротойога

Сноски