Анатолий Андреевич Димаров

Его семья

Матери моей — труженице неутомимой

Нине было семнадцать лет, когда она выходила замуж. Тогда она знала лишь одну — светлую сторону жизни, а потому не задумывалась, как будет жить с Яковом. Видела только ласкового, покорного и милого черноволосого паренька с горячими, чуть раскосыми глазами и думала, как радостно стоять рядом с ним: несмело касаться рукой его руки, встречаться любящим взглядом — праздновать расцветшее чувство. И не думала, совсем не хотела думать, что за праздниками всегда приходят будни, без которых немыслима жизнь и из которых рождаются праздники.

Часть первая

I

Сегодня Яков ушел на работу, едва начало светать. Сквозь сон Нина слышала, как он плескался в ванной, гремел тарелками, как поскрипывал паркет под его осторожными шагами. Проснулась с мыслью о том, что ей непременно нужно поговорить с ним: хотела попросить у Якова денег, чтобы купить креп-жоржет на платье чудесного светло-зеленого цвета. Он так понравился Нине, что она уже не могла себе представить, как можно обойтись без него.

Но Яков ушел так тихо, что Нина не заметила этого. Снова уснула крепким утренним сном, и ей приснилось платье из этого креп-жоржета: будто стоит она в нем перед зеркалом, такая ослепительно красивая, какой никогда не была, и кто-то настойчиво твердит ей об этом…

Разбудил ее резкий звонок. Нина быстро вскочила, накинула на себя халатик и, ступая по приятно холодящему полу, побежала открывать.

Пришел сын молочницы. Пока Нина переливала молоко, мальчик напомнил: мать просила уплатить долг.

— Скажи матери, что я на днях отдам, — невольно краснея, ответила Нина.

— Мама просила, чтоб сегодня. Сено для коровы покупать будем…

Нина задумалась. Она могла бы расплатиться за молоко, но не знала, сможет ли Яков достать ей денег на креп-жоржет. А занять у кого-либо не надеялась: она и так уж задолжала всем своим знакомым.

— Хорошо, я занесу сегодня, — наконец пообещала Нина.

Она готовила завтрак, одевала дочек, убирала комнату и думала о муже, который так изменился в последние годы. Думала о том, что с каждым месяцем он приносит домой денег все меньше, все чаще и чаще является пьяным, далеко за полночь, и старается пораньше уйти из дому — вот как сегодня. Он избегает ее, видимо чувствуя свою вину перед нею — и в том, что пьет, и что забросил семью, и что, наверно, уже нашел себе другую, а ее с детьми собирается покинуть…

Нина вспомнила о своем долге молочнице и решила пойти к мужу на работу.

Надела плохонькое платьице — хотела показать Якову, что ей не в чем выйти на люди, взяла с собой дочек. Шла злая и расстроенная, преисполненная жалостью к себе и к детям, горько обиженная на мужа.

Еще в коридоре редакции услыхала громкий смех Якова. Вот он что-то сказал, и Нина остановилась, потрясенная…

Дома Яков уже давно так не смеялся. Был всегда озабочен, угрюм, а когда ссорился с ней, отвечал резко, отрывисто, будто и слов для нее жалел.

Ему здесь весело! Он вовсе не думает о том, что ей не хватает денег, что она вынуждена экономить буквально на всем, только бы дотянуть до зарплаты. А хмурый, озабоченный вид, возмущение ее будто бы ничем не обоснованной ревностью, жалобы на сердце и головную боль — все это притворство, все это лишь для того, чтобы обмануть ее!..

Нина сжимает губы, решительно стучится в дверь.

— Войдите! — доносится до нее веселый голос мужа.

Яков сидит за столом, лицом к двери. При виде жены веселое настроение его сразу же улетучивается, взгляд становится настороженным. Он почему-то поднимается со стула, затем снова садится.

— Что тебе? — спрашивает он уже совершенно другим тоном.

Нина не отвечает. Держа за руки девочек, она ревнивым взглядом окидывает сидящую у стола молодую хорошенькую женщину. Все замечает Нина: и светлое платье, красиво облегающее фигуру посетительницы, и карие глаза, в которых еще искрится недавний смех, и лакированную туфельку на красивой ноге… Разглядывая эту женщину, Нина от души жалеет, что оделась сегодня кое-как. Ведь Яков, сравнивая сейчас эту женщину с ней, безусловно, делает невыгодные для нее, Нины, выводы.

— Я пришла к тебе за деньгами, — умышленно грубо говорит она. — Твоим детям нечего есть…

— Зачем ты это? — густо покраснев, спрашивает Яков. Он подымается, видимо собираясь выйти вместе с ней, но это совершенно не входит в Нинины планы.

— Ты все веселишься! — быстро заговорила она. — Где уж тут про семью думать!.. Пьешь, пропиваешь все, а жена твоя ходит голая и босая!

— Давай выйдем, Нина, — глухо проговорил Яков, сжимая кулаки так, что кожа на косточках побелела.

— Ты выгоняешь нас, да? Мы тебе уже не нужны? — В голосе Нины звучат слезы, но она изо всех сил сдерживает их, зная, что, расплакавшись, не сможет больше говорить. — Зачем же ты тогда женился на мне? Зачем?

Вся краска сбежала с лица Якова. Посетительница, ошеломленная и растерянная, что-то тихо говорит ему и направляется к двери, с опаской обходя Нину.

— Я сейчас принесу тебе денег! — наконец приходит в себя Яков. — Сейчас!.. Но знай!.. Знай!..

Он просто задыхается от злости. С яростью сметает со стола бумаги, выбегает из кабинета.

Нина бессильно опускается на стул. Она уже больше не сдерживает слез. По-детски всхлипывая, дрожит всем телом, а дочки прижимаются к ней, молчаливые и перепуганные, готовые вот-вот расплакаться.

Немного погодя вбегает Яков. Швыряет на стол деньги, резко поворачивается к ней:

— Ну, этого я тебе никогда не забуду!

…Нина возвращалась домой с неясным чувством только что совершенной ошибки. Перед глазами все еще стоял Яков, все еще звучали его последние слова, и она уже не рада была, что пошла в редакцию. Однако стоило ей вспомнить женщину, сидевшую у Якова, и особенно его смех — смех, которым он давно уже перестал смеяться в ее присутствии, — как в Нине с новой силой закипела обида. Ей уже казалось, что слова ее были недостаточно резкими — нужно было больнее уязвить его.

Так начался этот день.

Та «дамочка», как окрестила Нина посетительницу Якова, не выходила из головы. И чем больше думала Нина, тем больше укреплялась в своем подозрении, что здесь дело нечисто.

Она была убеждена, что Яков неприветливо встретил ее лишь потому, что хотел скрыть свое смущение, что та женщина специально для Якова надела красивое платье и эти туфли.

Вот почему он в последнее время так поздно приходит домой! Приходит всегда пьяный, избегает ее, грубо и нетерпеливо разговаривает с ней…

Нине трудно представить себе, что эта женщина — обычная посетительница редакции. Сейчас она совершенно забывает, что ревновала Якова чуть ли не ко всем женщинам, которых заставала у него в кабинете, даже к тем, которые здоровались с ним на улице, в театре, в кино. «Почему ко мне не приходят, почему со мной не здороваются незнакомые тебе мужчины?» — не раз упрекала она Якова, не желая считаться с тем, что он работал в учреждении, где бывает множество людей, а она сидела дома. Нина не могла поверить, что хорошенькая женщина может зайти к ее мужу по каким-либо служебным делам, а вовсе не для того, чтобы любезничать с ним.

А тут еще этот смех… Он так и звенел в ушах, давно забытый ею смех Якова…

Уже после обеда, прибирая в комнате, Нина неосторожным движением сбросила фотографию, висевшую над кроватью. Подняв ее, провела рукой по деревянной рамочке и опустилась на кушетку.

Совсем еще юная девушка и такой же юный паренек весело смотрели на нее с давней фотографии.

…Это был выходной день, вскоре после того, как Нина окончила среднюю школу. Они встретились на улице, и Яков, впервые увидев Нину в новом светло-зеленом платье, забыл обо всем на свете и смотрел на нее покорными, влюбленными глазами.

Боясь прикоснуться друг к другу, они медленно шли по тротуару мимо домов и деревьев, которые качались на своих тоненьких ножках, весело приветствуя их.

Как и всякий раз, когда Нина встречалась с Яковом, ей было легко и радостно. Будто кто-то подменял ее, делал красивее, умнее.

Яков тронул ее за локоть:

— Ниночка, давай сфотографируемся.

Только сейчас она заметила, что они стоят у небольшой витрины, где выставлены фотографии людей, в большинстве своем знакомых им, как это обычно бывает в небольших городках.

Нине тоже захотелось сфотографироваться, тем более, что новое платье (это она знала наверняка!) очень шло ей. И в то же время сомневалась: хорошо ли это — фотографироваться с парнем?

Еще никогда на людях они не сидели так близко, как перед объективом фотоаппарата. Нине было неловко, но вместе с тем какое-то удивительно приятное чувство охватило ее. Может быть, поэтому и получились у нее на снимке такие большие, испуганно-счастливые глаза…

Под вечер они пошли на реку — через луга со стогами свежего сена.

Солнце закатилось за горизонт и, уже невидимое, заливало небосклон багровыми волнами. Деревья на западе казались совсем черными, а вокруг них и над ними словно струился зеленый дымок.

Нина с Яковом медленно шли по лугам, завороженные окружающим покоем, затаенными вздохами земли, готовящейся к отдыху.

Когда дошли до реки, закат уже угас, и ночь глядела на них тысячами звезд, рождавшихся прямо на глазах. Прошелестел легкий ветерок; тихо и несмело, как бы пробуя голос, защелкал соловей — началась ночная жизнь, еле приметная, таинственная, волнующая. Нине казалось, будто чья-то нежная рука как-то особенно настроила все струны в ее душе. Каждое дуновение ветерка, каждый всплеск воды, шелест листвы заставляли эти струны чудесно звенеть…

— Ах!

— Что, Ниночка? — ласково спросил Яков.

— Как хорошо, Яша! — ответила она. — Мне еще никогда не было так хорошо!

Она засмеялась тихо и нервно. И этот смех чистыми, звонкими переливами покатился по воде, затрепетал на серебристой лунной дорожке.

— Как хорошо! — повторила Нина. — Даже плакать хочется…

Яков молча взял ее руки в свои, пожал их. И это пожатие говорило ей больше, чем могли бы сказать слова. Нина думала, что Яков переживает сейчас то же, что и она, что он, как никто, понимает ее, и проникалась к нему все большей нежностью.

— Я устала, Яшенька, — сказала она немного погодя. — Смотри, как далеко мы зашли… И огней не видно…

— Посидим?

Голос Якова как-то странно дрогнул, и она удивленно взглянула на него:

— Что с тобой, Яшенька?

— Мне тоже — ах! — смешно ответил он, указывая на свою грудь.

Все еще смеясь, Нина стояла и смотрела, как он, надергав из стога сена, разбрасывал его по земле. Когда они сели на расстеленный Яковом пиджак, Нина набрала полные руки мягкого сена и уткнулась в него лицом, вдыхая пьянящий аромат привядшей травы и цветов, который, словно настоянный на солнце напиток, все еще таинственно бродил в тоненьких стебельках.

— Как пахнет, Яша!

Яков нагнулся к ее рукам, будто лишь в них могло пахнуть сено. И Нине вдруг показалось, что и от его волос струится тот же волнующий запах, и ей захотелось погладить Якова по голове. Захотелось так сильно, что она даже отвела руку назад.

Потом, охватив руками колени, Нина смотрела на небо. Мягкий свет луны заливал ее лицо, а звезды играли в глазах. Нина почти ощущала их прикосновение… Чувствовала себя хорошей и доброй, хотелось сказать любимому что-нибудь такое, чтоб и ему стало так же хорошо. И, все еще глядя в небо, она мечтательно проговорила:

— Когда я поеду в институт, я буду часто писать тебе. А ты, Яша?

Яков молчал. Нина повернулась к нему и увидела перед собой побледневшее, незнакомо прекрасное лицо. Яков без слов схватил ее в объятия, прильнул к испуганно раскрытым устам долгим поцелуем…

Возвращались домой, когда короткая летняя ночь уплывала на запад, а на востоке уже светлело небо. Нина шла, притихшая, сосредоточенная, напуганная всем случившимся.

На следующий вечер они снова встретились, так как не могли уже оставаться друг без друга. А утром Нину охватывали сомнения, от которых хотелось бежать, а бежать было некуда…

Особенно беспокоила Нину мысль об институте. Она хотела учиться в медицинском, послала туда документы и уже собиралась взяться за подготовку к экзаменам. Теперь все ее планы рушились.

Яков не хотел понимать ее колебаний и сомнений и твердил лишь одно: они должны пожениться. И Нина невольно подчинялась ему, — возле него все казалось таким простым и ясным…

Яков не раз высказывал ей свои взгляды на семью. И хотя Нина не всегда соглашалась с ним — жене он отводил место лишь дома, оставляя за собой и труд и заработок, — ее все же радостно волновало предчувствие той светлой, счастливой жизни, о которой он так увлекательно умел рассказывать.

— Нет, Яшенька, я тоже буду работать. Я хочу учиться, — пыталась возражать Нина.

— Хорошо, — соглашался Яков, — будешь учиться. Но сначала поживем для себя… Ну годик… нет, два! Два года, Ниночка!

…Нина вздохнула, опустив руки. Рамочка с фотографией упала на пол.

II

Они снова поссорились. Нина ходила по комнатам с тем сосредоточенным злым выражением лица, которое так старило ее. Дети, наплакавшись, притихли. Старшая, Оля, любимица матери, очень похожая на нее, обиженно оттопыривая губки, что-то шептала маленькой Галочке. Галочка терла пухлыми ручонками покрасневшие глазки и тихонько всхлипывала, вздрагивая всем телом.

Яков заперся в кабинете — небольшой комнатке в конце коридора, где поселился с тех пор, как ссоры с женой приобрели особенно острый характер. Слышно было, как скрипел под ним стул. Крепкий табачный дым просачивался в коридор и другие комнаты.

Нина вышла в кухню, села чистить картофель, хоть и не собиралась ничего готовить. Чувствовала необходимость что-нибудь делать, чем-нибудь заняться, чтобы отвлечься от нерадостных дум. Однако очень скоро поймала себя на том, что ничего не делает.

Сидела над миской, уронив руки на колени, устремив в одну точку сухие, горячие глаза… Неожиданно почувствовала тупую ноющую боль выше локтя. Отвернув рукав серенькой блузки, Нина увидела большое сине-красное пятно.

«Это он», — вспомнила она, и перед ней возникло лицо Якова: бешеное, чужое, со злыми огоньками в глазах.

Громкий звонок заставил Нину вздрогнуть. Нож упал, жалобно зазвенел, ударившись о железную миску.

Нина сидела в нерешительности. Не хотелось идти открывать, тем более, что это мог звонить кто-либо из товарищей мужа.

Звонок задребезжал снова. Нина услышала, как повернулся ключ в двери кабинета, как щелкнул замок.

Яков хрипло спросил:

— Кто?

— Ниночка дома?

Услышав голос соседки, Нина выбежала из кухни.

При виде Нины Яков насупился и боком отступил к двери кабинета.

— Ниночка, опять? — шепотом спросила соседка, делая испуганные глаза.

Нина молча кивнула головой, ибо чувствовала, что достаточно ей сказать хоть слово — и она не выдержит, расплачется. А плакать при этой женщине, которая (Нина это хорошо знала) забежала больше из любопытства, нежели из сочувствия к ней, она не хотела.

— Он тебя ругал? — жадно допытывалась та. — Ниночка, а ты ему что?

— Пойдем ко мне, — наконец заставила себя сказать Нина. Это было выше ее сил — стоять у двери, за которой притаился Яков…

Соседка Нины — Лата, как она любила называть себя, знакомясь с мужчинами, — была замужем за работником жилищного управления. Она уже достигла того возраста, когда такие, как она, женщины, начинают отдавать предпочтение платьям самой легкомысленной расцветки и становятся ревностными сторонницами косметики. Лицо ее расплылось от жира, довольно бойкие глазки превратились в узенькие бесцветные щелочки, и только длинный, несколько повернутый в сторону нос выделялся на нем с особой выразительностью.

Нос неизменно приводил ее в отчаяние: она была твердо убеждена, что если б не эта досадная игра природы, половина рода человеческого пребывала бы у ее ног.

Пока же у Латиных ног был лишь один представитель этой половины человеческого рода, имевший счастье влюбиться в нее еще двадцать лет тому назад.

Тогда Лата жила в селе и была обыкновенной деревенской девушкой с трехклассным образованием. Шесть лет она ходила в школу, просиживая по два года в каждом классе, и наконец бросила ученье. Жизнь в селе Лата вспоминать не любила и начинала рассказ о себе с того знаменательного дня, когда перевезла свой сундук на квартиру мужа, переменила деревенское имя Лукерья на благозвучное — Лата и стала приобщаться к городской цивилизации.

Приобщалась она к ней, правда, несколько односторонне — через базар, магазины и таких же, как она сама, знакомых женщин. Однако теперь уже поседевший спутник ее жизни не мог пожаловаться, что жена не усвоила всего, что казалось ей достойным подражания.

Лата жила на четвертом этаже, как раз над Горбатюками. Свесившись с балкона, она слушала, как ссорились Яков и Нина. Ей очень хотелось сбежать вниз, но она боялась Горбатюка, который однажды вытолкал ее за дверь и пообещал в следующий раз поступить более решительно. Поэтому она пришла только тогда, когда все уже стихло и Яков, как обычно, заперся в своем кабинете.

— Ну что же, Ниночка? — допытывалась Лата, нетерпеливо ерзая на стуле. — Из-за чего это вы?

— Все из-за того же, — неохотно ответила Нина. Она казалась сама себе беспомощной, беззащитной, все больше жалела себя. — Как он измучил меня! А сегодня бить начал…

— Жаль мне тебя, Ниночка! Мученица ты, — покачала головой соседка, и Нина в самом деле почувствовала себя мученицей.

Выведав все, что хотела, Лата поднялась:

— Нужно идти, а то скоро и мой идол приползет.

В коридоре она остановилась у двери кабинета.

— Ниночка, а что он сейчас делает? — спросила шепотом.

— Это меня не интересует, — сердито ответила Нина.

Но Лата словно прилипла к полу. Быстро оглянулась на Нину, для чего-то встала на цыпочки и, нагнувшись, прильнула к замочной скважине, жестом показывая Нине, что нужно молчать. Нос ее, казалось, еще больше заострился, будто она хотела пробуравить им дверь.

Ей удалось увидеть краешек письменного стола и застывшую на нем руку с погасшей папиросой.

— Сидит, — разочарованно сказала Лата, подходя к Нине, и, поколебавшись, добавила: — Схватился обеими руками за голову и курит… И пишет что-то, — дополнила она созданную ею самой картину.

Прощаясь с Ниной, соседка снова сделала грустное лицо и назвала ее мученицей, точно это слово должно было внести ясность в отношения Горбатюков.

Дождавшись, пока Нина закрыла за ней дверь, Лата еще несколько минут постояла на площадке, прислушиваясь.

Но все было тихо. Тогда она вздохнула, покачала головой и вышла на улицу: спешила к знакомой, чтобы поделиться с ней новостью, которая так и просилась на язык.

III

Яков Горбатюк совсем не ложился спать и до утра просидел в кресле.

Спасаясь от крика жены и плача девочек, он вбежал в кабинет, упал в застонавшее под ним кресло и сжал голову обеими руками.

— Не надо! Не надо! — шептал он, даже не отдавая себе отчета в том, чего именно не надо. Знал только: дальше так продолжаться не может, нужно что-то решить, что-то предпринять. Ему казалось, что эта ссора оборвала последние ниточки, еще удерживавшие его дома.

В голове была страшная пустота. Он сидел, переживая то состояние душевной одеревенелости, которое наступает после чрезмерного возбуждения, напряжения всех сил. Мозг словно омертвел и как бы не реагировал на все, что происходило вокруг.

Звонок, испугавший Нину, заставил Якова прийти в себя. Он вскочил, радуясь тому, что кто-то пришел, кто хоть на время избавит его от мучительного одиночества.

Но это была соседка. Услышав ее сладенький голосок, Яков вернулся в кабинет. Заперев за собой дверь, остановился перед столом, выстукивая пальцем какой-то мотив на его полированной поверхности. Видел перед собой груду недокуренных папирос и никак не мог вспомнить, когда же он курил.

Снова сел, обхватил руками голову… Мысль, что там, за стеной, сидит сейчас жена и выкладывает этому ничтожеству все, что произошло между ними, не давала ему покоя. «Завтра весь город знать будет!» — с отчаянием думал он.

Затем в коридоре послышались шаги и Нинин голос: «Это меня не интересует…»

«Обо мне», — подумал Яков, невольно поеживаясь. Слышал, как что-то зашуршало у двери, понял, что заглядывают в замочную скважину.

Но вот пол снова заскрипел. Послышались приглушенные голоса и слово «мученица», которое повторила Лата, прощаясь с Ниной.

«Хороша мученица!» — иронически усмехнулся Горбатюк.

Он пришел домой под хмельком. Если раньше, в первые годы их совместной жизни, Яков любил свой дом, любил семейный уют, проявлявшийся в каждой мелочи и таивший в себе особую привлекательность, то сейчас собственная квартира казалась ему чужой и враждебной. Он очень любил дочек, но мысль о том, что он снова услышит резкий голос Нины, будет спорить и ссориться с ней, страшила его. Поэтому он и шел после работы в ресторан, заказывал водку, пиво и напивался. Тогда все окружающее представлялось как в тумане, и даже Нинины слова не так больно задевали.

Но то, что случилось сегодня, сразу отрезвило Горбатюка.

«Зачем я пришел? — упрекал он себя, вспоминая, что хотел пойти в редакцию, немного поработать и переночевать там на диване. — Ничего бы не было… А может, это к лучшему? Может быть, теперь все решится, и я покончу с нелепым положением, которое так измучило меня?.. Но что же решится? — спрашивал себя Яков. — Что может решиться, если все, что я строил в течение восьми лет, рассыпалось прахом?.. Да ведь не только со мной такое случается! — пытался он утешить себя, но тут же резко и зло возражал себе: — Какое мне дело до других? Разве мне станет легче, если я буду знать, что и у соседа происходит то же, что и у меня?.. Нет, нужно решить, нужно решить…» — думал он все упорнее, снова зажигал папиросу и снова забывал о ней.

* * *

В этот день Яков провожал свою мать.

Последние два месяца она жила отдельно — снимала небольшую комнату у знакомых. Сначала она пыталась помирить сына с невесткой, а потом обиделась на Якова, когда он однажды прикрикнул на нее, поссорилась с Ниной и ушла от них: «Делайте, как знаете».

Уже давно мать просила Якова отправить ее к старшему сыну, который с семьей жил в Донбассе. А Яков все тянул и уговаривал потерпеть, пока найдет отдельную квартиру, — тогда ей станет с ним спокойнее.

Но вчера мать пришла к нему на работу в слезах, рассказала, что они снова поссорились с Ниной, а затем, как всегда, заговорила об отъезде. Измученному бесконечными семейными дрязгами Горбатюку не оставалось ничего другого, как согласиться.

Купив билет и договорившись о машине, он пришел к матери. Она бродила по комнате, собирая свои нехитрые пожитки и укладывая их в старенький чемодан и большую плетеную корзину.

— Скоро поезд? — спросила она, не глядя на сына.

— Еще успеем, — ответил Яков, стоя посреди комнаты и не зная, что ему дальше делать. — Помочь вам, мама?

— Что тут помогать… Я уж сама… Садись… Может, в последний раз у матери сидишь, — сказала она, все еще не подымая глаз на сына.

«Сердится», — с горечью подумал он.

Смотрел на мать и только сейчас заметил, какая она стала маленькая, сгорбленная, как похудело и потемнело ее лицо, покрылось новыми морщинами. Вспомнил, что в последнее время редко заходил к ней, и острое чувство вины перед матерью охватило Якова.

— Может, вы бы остались, мама, — попросил он, полный жалости к ней.

Мать бросила на стул темненькую кофточку, подошла к сыну и впервые взглянула на него своими измученными, глубоко запавшими глазами.

— У чужих людей жить? — спросила шепотом, словно боясь, что эти чужие люди могут подслушать ее. — Не видишь ты моих слез, Яша, не жалеешь ты меня!

Она шелестела сухими губами, и Якову становилось все тяжелее. Не знал, как загладить свою вину, и стоял перед матерью, опустив голову, а она все говорила, будто старалась перед отъездом излить все, что накопилось в душе.

— Я молчала, Яша, долго молчала. А теперь скажу. Грызни вашей не могу видеть! И слышать такое не хочу! Каково мне слушать все это? Каково? Думаешь, легко мне смотреть на вашу жизнь, на ссоры ваши?..

Горячий шепот матери проникал в сердце Якова, пронизывал его острой болью.

— Разбаловал ты ее, Яша! Ей что: мать и приготовит, и подаст, и приберет. А невесточка — за книжечку да на диван, а то и к подружкам своим. Или за мужем бегать, следить: не гуляет ли где… У нее ничего больше в голове нет. Что она — работала когда, горе какое знала? Небось, если бы покрутилась так, как вот я с вами, забыла б, как мужа к каждому столбу ревновать! А ты, глупый, чуть не молился на нее, ноги ей мыть готов был…

— Перестаньте, мама! — не выдержал Горбатюк. Особенно несправедливым показался ему последний упрек. Разве он когда-нибудь молился на Нину? Ему сейчас казалось, что он и не любил-то ее по-настоящему, так как в последнее время, думая о жене, всегда вспоминал лишь причиненные ею обиды, а не то хорошее, что было когда-то между ними.

— Вот как, вот как, сынок? Уж и слова сказать нельзя?..

У матери мелко задрожали веки, начала дергаться щека. Отошла от него, бросила кофточку в чемодан. Шевелила беззвучно губами, и Якову казалось, что она молится какому-то своему, сердитому богу.

— Если б вы знали, как мне тяжело, — через силу произнес Яков, видя, что мать снова обиделась на него.

Но мать молчала.

— Вот и все, — сказала она, когда чемодан и корзина были упакованы, а под окном засигналила машина. — Присядем перед дорогой…

Села на стул, сгорбившись, и показалась Якову еще меньше, еще сиротливее.

— Мама, — тихо позвал он. И, когда мать обернулась, не выдержал, подбежал к ней, взял ее легкие сухие руки в свои и наклонился, целуя их. — Простите меня, мама… Мне так тяжело…

Когда он поднял голову, она смотрела на него полными слез глазами. Лицо ее как-то обмякло, губы дрожали. Обвила голову сына горячими руками, жадно целовала, и губы ее, тоже горячие и сначала сухие, с каждым поцелуем становились все влажнее.

— Вишь, седой стал, — шептала она, перебирая его волосы. — А тебе ж еще и тридцати нет.

— Тяжело мне, — снова пожаловался Яков.

— Потерпи, сынок, как-нибудь оно устроится, — утешала мать. — Деточек только не забывай. Дети, разве ж они виноваты?

Говорила тихо и ласково, как в далеком детстве, ибо он всегда оставался для нее ребенком, которому нужны утешение и ласка.

— Жаль мне тебя, Яшенька… Думала: счастливее всех будешь. А оно — вишь, как жизнь повернула… Ну, пойдем, сынок…

Она снова была строгой и спокойной, лишь на щеках остались следы слез…

В вагоне Якову все казалось, что он забыл сказать матери самое главное. Старался припомнить, что именно, но пассажиры, сидевшие в купе и смотревшие на них, мешали ему.

— Целуйте там Гришу, племянников, — говорил он, неприязненно поглядывая на пассажиров. — И Лиду целуйте.

— Спасибо, Яша. А ты деточек поцелуй… Ну, иди с богом.

— До свидания, мама! — кричал Яков, идя рядом с вагоном.

Мать часто кивала головой, губы ее снова дрожали.

Он шел, ускоряя шаги, пока можно было идти. И все острее чувствовал, что вот уезжает самый близкий ему человек, которому он мог сказать все, даже самое сокровенное, который никогда не осудит его, так как для матери он был дороже всех на свете…

А когда Яков вернулся домой, Нина встретила его, как встречала теперь постоянно: презрительно скривилась, увидев, что он снова выпивши, отступила назад, будто боялась запачкаться, прикоснувшись к нему.

— Дверь закрой! — приказала резким, неприятным голосом, которым говорила, когда сердилась. — Опять напился…

Яков молчал. Не хотел сегодня ссориться, хоть и видел, что жена добивается этого. Чувствовал себя бесконечно разбитым и желал лишь одного: поскорее добраться до постели и заснуть.

— Дети спят? — спросил он, вспомнив просьбу матери.

— Тебя дожидаются!.. Дожили, что отец пьянчужкой стал…

Яков стоял в нерешительности. Нина не сводила с него глаз, следя за каждым его движением. А он чувствовал себя виноватым. Не перед Ниной, а перед детьми. И желание увидеть дочек становилось все сильнее. Он сделал шаг вперед, пытаясь обойти жену.

— Ты куда? — преградила ему дорогу Нина.

— К детям!

— Не пущу!

— Я хочу детей поцеловать, — с упорством пьяного лез он вперед.

— Целуй свою любовницу!

— У меня нет никакой любовницы! Пусти! — Он снова попытался обойти Нину.

— Убирайся вон! Не смей прикасаться к моим детям!

— Это и мои дети! Пусти, говорю! — уже начинал сердиться Яков. Его особенно возмущало то, что Нина не признавала за ним права на детей.

— Не пущу! — крикнула Нина. — Убирайся отсюда, слышишь!

— Не кричи, детей разбудишь!

— И разбужу! Пусть видят, какой у них отец!

От сильного толчка он пошатнулся, чуть не упал. И этот толчок словно разбил хрупкий сосуд, в котором старался удержать свой гнев Горбатюк. Схватив Нину за руку, он рванул ее от дверей…

Но жена не хотела уступать. Вскочив вслед за ним в комнату, она снова преградила ему дорогу и закричала:

— А-а-а-а!.. Бей! Ну, бей!

От ее резкого голоса у него зазвенело в ушах.

И тогда он ударил ее…

После этого какой-то туман поплыл у него перед глазами. Сквозь туман он видел жену, упавшую на постель, слышал плач дочек.

Этот плач и особенно вид бросившихся к матери маленьких фигурок в белых ночных рубашонках ужаснул его, и он, позабыв, что шел сюда поцеловать их, выбежал из комнаты и заперся у себя в кабинете.

Вспомнив, что ударил жену, Яков вскочил с кресла и начал быстро ходить из угла в угол.

— У-у-у! — стонал он с глубокой душевной болью. Проклинал себя за то, что пришел сегодня домой, за то, что не уступил Нине и не прошел сразу же в кабинет. — Так нельзя больше, нельзя! — повторял он. — Я должен извиниться перед ней, должен…

Это решение немного успокоило Якова. Чувствуя себя опустошенным, бесконечно усталым, он решил лечь, хотя уже начинало светать.

IV

Если бы Нине в начале ее семейной жизни кто-нибудь сказал, что Яков ударит ее, она приняла бы это за злую шутку.

И вот он ударил ее… У нее все больше болела рука; но что значила эта боль по сравнению со жгучей болью сердца, раненного обидой?

За что он ударил ее? Ударил по руке, которую когда-то так нежно ласкал?

На этот вопрос, как и на многие другие, Нина не находит ответа. И сколько она ни раздумывает, для нее ясно лишь одно: Яков разлюбил ее.

От этой мысли Нина до крови кусает губы. Так во время пыток человек кусает собственные руки, чтобы заглушить нестерпимую боль…

Нина тоже не смыкала глаз всю эту ночь, которая показалась ей самой длинной за всю ее недолгую жизнь.

Когда снова уложила дочек и легла сама в холодную, неприветливую постель, ее стало трясти — то ли от холода, то ли от пережитого, — и она, прижав руки к груди, пыталась унять дрожь, ни о чем не думать, чтобы поскорее заснуть. Но мысли набегали, одна страшнее другой, и нельзя было избавиться от них, как нельзя избавиться от собственной тени.

Неожиданно у постели выросла беленькая фигурка, и старшая дочка, быстро юркнув под одеяло, улеглась рядом с Ниной, прижимаясь к ней худеньким тельцем.

— Ты что, Оля? — шепотом спросила Нина, обнимая девочку.

Оля молчала, только еще крепче прижималась к матери.

— Тебе что-нибудь приснилось?

Дочка повернулась к Нине, горячими ручонками обвила ее шею, задышала теплом в ухо:

— Если папа придет тебя бить, я буду кричать…

И только тогда Нина впервые за весь вечер заплакала. Казалось, ласка девочки растопила ледяную плотину в ее душе, и горячие слезы залили лицо. Она сдерживалась изо всех сил, чтобы не всхлипнуть, так как не хотела еще больше расстраивать Олю, но этот немой плач был самым горьким в ее жизни.

Наплакавшись, Нина почувствовала некоторое облегчение, будто вместе со слезами ушла часть переполнявшей ее боли. Она лежала на спине, боясь пошевельнуться, чтобы не разбудить дочку, сладко посапывавшую возле нее, и все думала о Якове.

Сейчас Нине трудно было вспомнить, когда он начал пить. Она помнила только, что сначала он приходил пьяным после очередной ссоры с ней, а затем уж и так, без всяких ссор, а придя домой, всегда старался лечь спать в кабинете, отдельно от нее.

И это его отчуждение являлось в глазах Нины самым большим доказательством того, что он изменяет ей, что он вечерами веселится и пьянствует в обществе какой-то неизвестной женщины.

Нина лежала и вспоминала свою замужнюю жизнь, но на память почему-то приходили лишь обиды и огорчения, которые причинял ей Яков.

Вспомнила, как уже давно, вскоре после замужества, когда повседневные домашние заботы еще не надоели ей, а, наоборот, доставляли искреннее удовольствие, она усердно убрала комнаты, вымыла и выскребла пол во всей квартире.

За окнами сгущались тяжелые осенние сумерки, моросил мелкий дождь, дул пронизывающий ветер, а в доме было тепло и уютно, и пол блестел чистотой так, что Нина даже боялась ступать по нему.

С нетерпением ожидала Якова. Представляла себе, как он приятно будет удивлен, как приголубит, назовет своей милой хозяюшкой…

Нина вошла в кухню подогреть чай, а когда услыхала шаги Якова и вышла навстречу мужу с чайником в руках, то чуть не уронила его: через весь коридор к комнате вели грязные следы его ног…

Потом Яков просил прощения, говорил, что очень торопился, но к Нине уже не могло вернуться хорошее настроение. Досаднее всего было то, что муж не заметил ее целодневного труда, ее стараний…

Нина снова переживает ту давнюю обиду. Теперь ей кажется: не по полу — по всей ее жизни прошелся Яков грязными ногами…

Вспоминала Нина также и свою первую ссору с мужем.

В тот день к ней забежала подруга и в разговоре как-то невзначай упомянула, что ходят слухи, будто Яков ухаживает за корректоршей из редакции. Ничего определенного подруга сказать не могла, но Якова и корректоршу будто бы видели за городом в часы, когда женатый мужчина должен быть со своей женой…

Подруга ушла, утешив Нину: «Возможно, это враки!» Но от этого Нине не стало легче.

Ей уже начало казаться, что муж относится к ней не так, как прежде, что он стал менее внимательным. Припоминала факты, на которые раньше не обращала внимания и которые сейчас приобрели определенный смысл. Однажды он не взял ее под руку, когда они проходили по парку, — не сидела ли где-нибудь поблизости эта корректорша?.. В последнее время, придя домой, Яков не сразу ложится в постель, а сидит над книгой, пока Нина не заснет. Почему это… В один из выходных дней они встретили корректоршу на улице. Здороваясь с ней, Яков почему-то покраснел, а корректорша тоже вспыхнула под внимательным Нининым взглядом…

Ревность обожгла душу Нины.

«Уйду от него! — решила она. — Уйду к родным и не скажу, что у меня должен быть ребенок… И пусть не приходит, не просит вернуться…»

В тот раз Нина не оставила Якова, хоть они и поссорились. Оставляла мужа она позже. Разгневанная, уходила к родителям и оставалась у них до тех пор, пока Яков, не выдержав, приходил за ней и просил прощения…

Из-за окна в комнату доносятся голоса: то приглушенное юношеское бормотание, то девичий смех. Они все больше раздражают Нину, и она подымается с постели.

Почти под самым окном, освещенные мягким лунным светом, стоят парень и девушка. Он — простоволосый, с накинутым на светлую рубашку пиджаком — что-то быстро говорит девушке и пытается обнять ее, а она, уклоняясь от объятий, прислоняется к тоненькой березке и, сама гибкая, как березка, счастливо смеется, легко отталкивая от себя парня. Потом парень снимает с себя пиджак, ловко набрасывает его на плечи девушки, которая словно только и ждала этого, так как сразу же покорно дает себя обнять. И они медленно уходят прочь, пошатываясь, как захмелевшие, и две тени постепенно сливаются в одну, а осиротевшая березка покачивает ветвями, будто порываясь вслед за ними…

Зябко пожимая плечами, Нина с острой завистью провожает их глазами. Она чувствует, как в груди ее подымается и растет тоска по крепким мужским рукам, по большим и теплым ладоням Якова, того Якова, каким он был восемь лет тому назад.

И Нина снова начинает плакать и снова думает, что Яков, видно, действительно разлюбил ее и что она уже до самой смерти останется такой одинокой и всегда будет с завистью смотреть из окна на чужое счастье.

V

— Ты должен извиниться перед ней, — громко и отчетливо произнес кто-то над головой Якова, и он сразу проснулся.

Все вокруг было залито лучами утреннего солнца, и яркий свет особенно подчеркивал царивший в комнате беспорядок. Окурки на полу, куча мусора у печки, посеревшие от пыли книги на этажерке. Жена забрала с этажерки вышитую ее руками салфетку, а тогда Яков уже сам посрывал с окон занавески, скатерть со стола, даже простыню и наволочки с подушек и выбросил все это в коридор.

Сейчас он сидел на смятой постели, смотрел на темневшее в противоположной стене большое прямоугольное пятно (там прежде висел Нинин портрет) и думал, что должен извиниться перед женой. Как ни была виновата в его глазах Нина, он понимал всю возмутительность своего вчерашнего поступка.

«Как это гадко, скверно! — снова и снова мысленно укорял он себя. — Как я мог так забыться!.. А теперь нужно идти унижаться перед ней… Мерзко, отвратительно… Да к тому же весь город будет знать об этом», — вспомнил он вчерашнее посещение Латы, и беспокойная, ноющая боль снова поднялась в нем.

На кухне раздавался голосок младшей дочки. Горбатюк подошел к двери, прислушался. Галочка что-то быстро говорила, захлебываясь словами, и он ничего не мог разобрать. «Да, мама?» — то и дело обращалась она к матери, и Яков вспомнил, что Галочка всегда так спрашивала и его, потешно кивая при этом головкой.

Он отошел от двери, надел измятый, давно не глаженный пиджак, вышел на кухню.

Жена сидела за столом. Лицо у нее было измученное, под усталыми глазами ясно обозначилась синева. «Не спала», — подумал Горбатюк, взглянув на Нину.

С тех пор как между ними начались раздоры, жена возбуждала в нем острое, полное неприязни любопытство. Он не мог понять, как это случилось, что Нина, милая, кроткая Нина, которую он так любил и которая всегда так слушалась его, стала ему почти чужой. Откуда взялся у нее этот резкий голос, крепко сжатые губы, злые огоньки в глазах?..

Нина держала на руках Галочку и поила ее чаем из большой чашки. Оля пила сама. Увидев отца, она нахмурила бровки и взглянула на мать. Галочка сразу же быстро сползла с коленей матери, побежала к отцу.

— Галя, назад!

Девочка остановилась в нерешительности.

— Иди сюда, Галя, — снова позвала Нина, не глядя на мужа и как бы не замечая его.

Галочка повернулась и, оглядываясь на отца, медленно направилась к матери. Она явно недоумевала: почему нельзя подойти к отцу, с которым ей всегда так хорошо и весело?

— Как тебе не стыдно, Нина! — не выдержал Яков. — Дети-то при чем?..

Нина молчала, словно окаменев.

Неприкрытая враждебность жены заставила Якова отказаться от своего недавнего намерения. К чему было извиняться, зная, что она просто не захочет понять его?.. И, ничего не сказав, Яков вышел из дому.

* * *

Накормив детей, Нина стала собираться на рынок. Она долго сидела перед зеркалом, припудривая свои и без того бледные щеки. Видела в зеркале осунувшееся лицо с большими голубыми глазами, обведенными темными кругами. Как ни старалась она скрыть эти круги, ничего не получалось: пудра осыпалась, и под глазами снова проступала синева — свидетельство всех огорчений, которые пришлось пережить Нине.

Ловкими движениями красивых небольших рук Нина распустила тяжелые золотистые волосы и начала заплетать косы. Укладывая их венком, закалывая светло-коричневыми булавками, невольно любовалась ими.

«И всего этого он не замечает. Все это ему не нужно. Нашел лучше меня…»

Булавки выпали из рук, Нина задумалась.

Ревность не давала ей покоя. Нина была убеждена: только из-за другой женщины Яков, когда-то встречавший ее покорными, влюбленными глазами, теперь перестал замечать ее красоту, смотрит на нее холодным, отчужденным взглядом. И мысль о том, что в городе — возможно, где-нибудь неподалеку, возможно, даже рядом — живет женщина, которая, завладев ее мужем, празднует свою победу, которая является причиной всех ее ссор и скандалов, — эта мысль ни на минуту не оставляла Нину и просто доводила ее до безумия.

В последнее время ей казалось, будто она катится с горы, катится с неудержимой быстротой, а Яков изо всех сил подталкивает ее. Как же могла она после этого не ссориться с ним, не встречать его злыми, оскорбительными словами?..

Нина оторвалась от зеркала и вышла в другую комнату, к детям.

Оля укачивала куклу с ярко-голубыми, удивленно раскрытыми глазами на фарфоровом личике. Тоненьким голоском, явно подражая матери, она напевала колыбельную песенку. Галочка, похожая на неуклюжего медвежонка, сосредоточенно строила из кубиков дом, высунув от чрезмерного усердия кончик розового языка.

— Оленька, присмотри за Галей, — приказала Нина. — А ты, Галочка, слушайся Олю. И не напускай воды в ванну. Слышишь?

— Да, мам, — тихо ответила Галочка, подымая на мать темные глаза, такие, как у Якова. Потому ли, что Галочка была похожа на отца, или, может быть, потому, что Нине казалось, будто не по-детски серьезная дочка понимает больше, чем следовало бы понимать ребенку, ее взгляд всегда смущал Нину…

На рынке она встретила Лату.

Соседка ходила между рядами в желтой шляпе с радужным пером, с огромной красной сумкой в руках. Платье, скомбинированное из кусков оранжевого и зеленого цвета, тесно облегало ее тучную фигуру.

Увидев это платье, Нина невольно улыбнулась, а Лата, заметив ее, быстро поплыла навстречу, бесцеремонно расталкивая всех на своем пути.

— Ну как, Ниночка? — спросила она с таким выражением лица, словно Нина была тяжело больна.

— Все так же, — неопределенно ответила Нина. Ей вовсе не хотелось возвращаться к вчерашнему вечеру.

— Не ссорились больше?

— Да нет…

На Латином лице промелькнуло разочарование, но она сразу же замаскировала его сочувственной улыбкой.

— Мученица ты, мученица… Сколько? — вдруг спросила она, бросившись к столику.

— Простите, гражданка, я собираюсь купить…

— Вы собираетесь, а я купила! — огрызнулась Лата, крепко держа в руках большого гуся, отчаянно вертевшего головой. — Гога, держи!

Только сейчас Нина заметила за Латиной спиной ее мужа, нагруженного двумя полными авоськами. Егор Васильевич, или Гога, подставил одну из них, принимая покупку.

— Не так! — командовала жена. — Ты что, подержать не умеешь?

И снова шляпа ее величественно поплыла над базарными рядами…

— Что же ты думаешь делать, Ниночка? — спросила соседка, когда они вместе возвращались с рынка.

— Не знаю, — вздохнула Нина.

— Ну, я б этого так не оставила! Я б с него семь шкур спустила!.. Учить их нужно, учить, Ниночка! — стрекотала Лата, совершенно игнорируя Гогу, пыхтевшего позади под тяжестью авосек. — Ты на него заявление напиши, — там уж его по головке не погладят.

VI

Латин совет не выходил у Нины из головы. Ей уже начинало казаться, что, если она напишет заявление, отнесет в редакцию, если там поговорят с Яковом, поругают и пристыдят его, он опомнится, бросит пить, оставит эту неизвестную ей женщину и станет таким, как прежде.

Соседка предлагала ей свою помощь, но Нина отказалась, сославшись на то, что еще подумает. Хотела посоветоваться с подругой.

…Они познакомились года два назад, в театре, когда Нина и Яков смотрели новый спектакль.

В антракте Яков поздоровался с пожилым человеком, взглянувшим на них светлыми глазами из-под густых, низко нависших бровей. Мохнатые брови придавали его лицу сердитое выражение. Но не это удивило Нину. Ее поразило несоответствие между солидным видом этого человека и его пестрым костюмом, ярко-красным галстуком под светло-синим воротничком. «Будто чужое на нем все», — подумала она.

Еще больше привлекла Нинино внимание девушка, или очень молодая женщина, шедшая рядом с ним. Она выделялась в толпе той яркой, вызывающей красотой, которая заставляет мужчин расправлять плечи, а у женщин вызывает глухую неприязнь. Длинное, со вкусом сшитое бархатное платье темно-вишневого цвета эффектно подчеркивало матовую белизну шеи и обнаженных рук. Пышные белокурые волосы обрамляли прелестное личико. Чуть вздернутый нос придавал ему капризное выражение, зеленые глаза под черными, словно наведенными кисточкой, бровями задорно блестели, а свежие, чуть припухшие губы над мягко очерченным подбородком были полуоткрыты в кокетливой улыбке.

— Кто это? — заинтересовалась Нина.

— Заведующий кафедрой пединститута, профессор, — тихо ответил Яков.

— Ты их хорошо знаешь?

— Да нет… Немного знаком, — неопределенно пробормотал он.

«С обоими?» — хотела спросить Нина, но смолчала и лишь внимательно посмотрела на мужа. В ней зашевелилось глухое подозрение: слишком уж деланным показалось равнодушие, с которым Яков отвечал на ее вопросы.

— С ним — дочь? — наконец спросила Нина.

— Кажется. Я ее впервые вижу.

«Да ты ведь только что сказал, что знаком с ними обоими!» — чуть не крикнула она, но сдержалась: нужно было во что бы то ни стало выяснить, какое место занимает эта девушка в жизни ее, Нининого, мужа.

— Познакомь меня с ними, — потребовала она. И Яков, совершенно не подозревавший о том, что творилось в ее душе, сразу же согласился.

— Сергей Ильич, это моя жена, — остановил Яков профессора, когда они снова столкнулись. — Она хочет познакомиться с вами и с вашей очаровательной спутницей.

Сергей Ильич покраснел, потом быстро, словно сердясь, пожал Нинину руку и представил ей сопровождавшую его молодую женщину:

— Знакомьтесь, моя жена.

— Юля, — назвала себя та.

Она так же непринужденно подала руку Якову, снова назвав себя. И Нина, не спускавшая с них глаз, успокоилась.

Ходили по фойе теперь уже вчетвером, перебрасывались ничего не значащими фразами, нащупывая тему для общего разговора. Юля похвалила Нинины туфли из черной замши, и Нина была искренне рада, так как сегодня надела их в первый раз. «Она очень мила», — сразу же сделала вывод Нина.

— Как вам нравится Васильева-Диденко? — спросила Нина об актрисе, игравшей в спектакле роль молодой героини. Артистка очень понравилась Нине, и она долго аплодировала ей после первого действия.

Юля чуть сощурила свои зеленые глаза.

— Слишком уж она стара для этой роли. И потом… Вы заметили, какая у нее фигура?.. Будто кто-то взял и подпилил ее снизу.

Яков громко рассмеялся, а Юля, уже другим тоном, продолжала:

— Хоть она и способная актриса, очень способная, но никак не может понять, что ей пора отказаться от ролей семнадцатилетних девочек…

Нина села на свое место в партере, немного обиженная за Васильеву-Диденко. Она поискала глазами Юлю и сразу же увидела ее в ложе направо. Та весело беседовала с каким-то красивым юношей, а Сергей Ильич сидел позади, сердито протирая платком стекла бинокля. Когда поднялся занавес, Юля, не поворачиваясь, протянула руку, и он подал ей бинокль.

Началось второе действие. На ярко освещенную сцену, смеясь и подпрыгивая, выбежала Васильева-Диденко в коротеньком светлом платьице, и Нине сразу же бросилось в глаза то, чего она до сих пор не замечала: и куцая, действительно будто подрубленная внизу фигура, и отсутствие какого бы то ни было намека на талию, и дряблая шея. Вся игра актрисы, которой она искрение восторгалась в первом действии, это ее подпрыгивание и этот смех показались теперь настолько несоответствующими внешности Васильевой-Диденко, что Нине стало неприятно за актрису.

Она посмотрела на ложу и сразу же встретилась взглядом с Юлей, которая понимающе улыбалась ей. «А что, разве я не права?» — говорила эта улыбка и еле заметный жест в сторону сцены.

Нину снова поразила Юлина красота. Сергей Ильич казался рядом с ней особенно бесцветным и старым. «Он намного старше ее… Что же она в нем нашла? — удивлялась Нина. — И что это за парень возле нее?»

Встречаясь в следующем антракте, они уже улыбались друг другу, как добрые знакомые, а когда одевались, Юля пригласила Нину и Якова к себе.

— Когда же вас можно застать? — поинтересовался Яков.

— С утра и до вечера, — засмеялась Юля. — Я почти всегда дома и почти всегда скучаю… Так я буду ждать вас, — уже непосредственно к Нине обратилась она.

— Они симпатичные, правда? — уже дома, расчесывая перед сном волосы, проговорила Нина.

— Как тебе сказать…

— Особенно Юля, — продолжала она. — Весело, наверно, живется таким красавицам на свете!.. Ведь правда, она очень красивая? — с самым невинным видом спросила Нина и умолкла, ожидая ответа Якова. Но он лишь сердито дергал галстук, затянувшийся в тугой узел.

— Никак не могу развязать, — наконец произнес он тоном обиженного ребенка. — Ты до сих пор не умеешь как следует завязать галстук!

— Давай помогу…

Но Яков упрямо продолжал дергать узел, и лицо его становилось все более сердитым.

Нине показалось, что он это делает нарочно — лишь бы избежать разговора о Юле. Что это? Боязнь проговориться, выдать себя неосторожным словом? Или в самом деле он равнодушен к новой знакомой? Но ведь Юля так хороша…

И снова ревнивый огонек вспыхивает в душе Нины. Что она знает о Якове? Ведь он почти весь день находится вне дома… Чем он живет, что делает и действительно ли работает все время? А может быть, он многое скрывает от нее… Как это так — быть знакомым с мужем и не знать жены? И почему он ей никогда ничего о них не рассказывал?

На следующий же день Нина пошла к Юле.

…С тех пор прошло два года. Постоянно встречаясь с Юлей, Нина искренне привязалась к ней. И чем больше ссорилась она с мужем, чем мрачнее и безрадостнее становилась ее собственная жизнь, тем чаще забегала она к подруге — забыться хоть на часок в атмосфере беззаботности и довольства, которая окружала Юлю.

Еще в начале их знакомства, когда они (что случалось весьма редко) остались с глазу на глаз, Юля рассказала о себе. Она была единственной дочерью хорошо обеспеченных родителей, которые буквально души в ней не чаяли. «Не чаяли?» — переспросила Нина. «Да, они уже умерли, — с легкой грустью промолвила Юля. — Мама мечтала, что я буду знаменитой артисткой, и всегда говорила мне об этом… Это, возможно, и испортило меня, — полуутвердительно, будто о постороннем человеке, сказала она. — Артисткой я не стала, а вливаться в рабочий класс или прозябать в сельской школе — не захотела. Памятника мне при жизни все равно не поставят, а после смерти он мне и не нужен», — смеялась Юля и щурила свои зеленые глаза, как хорошенькая сытая кошечка, которую всегда хочется погладить и которая об этом знает.

С Сергеем Ильичем Юля познакомилась, будучи студенткой третьего курса педагогического института. Случилось так, что она не могла обойтись без его консультаций и ходила к нему до тех пор, пока профессор сам не почувствовал ежедневной потребности консультировать умненькую и к тому же красивую студентку.

— Он… немного старше вас? — осторожно спросила Нина. Она никак не могла понять, чем же мог Сергей Ильич пленить Юлю.

— Немного? — развеселилась Юля. — Ровно на двадцать пять лет! В том году, когда я родилась, он женился в первый раз… Интересно, что сказала бы его первая жена, если бы кто-нибудь подвел ее к моей колыбельке и сказал ей, кем я стану для Сергея Ильича!

— Вы… ревнуете его к ней? — продолжала допытываться Нина, рискуя обидеть свою новую подругу. Но Юля, кажется, не принадлежала к числу тех, кого можно было обидеть. Она лишь состроила презрительную гримасу на своем хорошеньком личике и молча указала на стол, где лежал запечатанный конверт.

— Вон письмо от нее.

— Они переписываются? — поразилась Нина.

— Да, — равнодушно ответила Юля. — У нее от него трое детей.

Широко раскрыв глаза, Нина смотрела на Юлю. Так спокойно относиться к тому, что Сергей Ильич получает письма от бывшей жены и отвечает на них, даже не пытаться прочесть эти письма — нет, все это просто не укладывалось у нее в голове.

«Она не любит мужа», — решила Нина, хоть эта мысль была ей не очень приятна.

Со временем Нине пришлось убедиться, что Юля действительно совершенно равнодушна к Сергею Ильичу и даже не пытается скрывать это от посторонних. Вообще, Юля никогда, пожалуй, не заботилась о том, что могут подумать о ней люди. Она делала то, что хотела, что ей нравилось, а там — хоть трава не расти. «Один раз живем на свете», — любила повторять она и с жадностью набрасывалась на все, что могло развлечь ее. А Нину все больше и больше влекло к ней, как влечет мотылька к веселому огоньку.

VII

В небольшой гостиной были спущены тяжелые темно-зеленые шторы, полумрак скрадывал очертания предметов, окрашивал их в неясные, изменчивые тона. «У Юли минорное настроение», — улыбнулась Нина, успевшая хорошо изучить подругу.

Каждый раз, когда Нина видела эту комнату при спущенных шторах, она производила на нее неприятное впечатление. Казалось, что здесь уже давно никто не живет, что все здесь поумирали и лишь большие стенные часы, заведенные раз и навсегда, отстукивают никому не нужные минуты.

Нина неоднократно говорила об этом Юле, но та совершенно серьезно отвечала ей, что эта комната — чистилище, через которое должен пройти каждый, прежде чем попасть в рай. «Там остаются грехи всех приходящих ко мне знакомых…»

Юля была в другой комнате, несколько большей, чем гостиная. Сидела в широком кресле, поджав под себя ноги, и читала толстую книгу. Медленно подняла глаза на Нину, молча протянула ей холеную, с узкой ладонью руку.

— Что ты читаешь? — спросила Нина.

— Гюго, — коротко ответила Юля. Мечтательное выражение еще не сошло с ее лица, она все еще переживала прочитанное. — Здесь есть страшная по своей силе сцена… Ты давно читала «Человека, который смеется»?

— Очень давно. Еще до войны.

— Обязательно перечитай, — посоветовала Юля. — Вот послушай.

Открыла книгу, но затем раздумала:

— Нет, это долго читать. Помнишь историю Гуинплена и герцогини? Он — паяц, презренный комедиант, она — властительница мира, полубогиня. Он — урод, она — ослепительная красавица. Но красавица с разными глазами: голубым и черным. Сочетание неба и земли, невинного и греховного, светлого и темного, что живет в каждом из нас…

Заинтересованная Нина на минуту забывает, зачем пришла сюда, и внимательно слушает Юлю, стараясь угадать, к чему она ведет. А Юля, мечтательно щуря глаза, продолжает говорить, медленно и тихо, словно в бреду:

— Она — настоящая женщина, эта герцогиня! Она знала, где сорвать сладчайший плод жизни и как достойно вкусить его. «Ты урод, а я красавица. Ты скоморох, а я герцогиня. Я — первая, ты — последний. Я хочу тебя. Я люблю тебя. Приди…» Отдаться красавцу с напомаженной головой и усиками — это повторить извечную банальность, на которую только и способны ограниченные Евы. А броситься в объятия урода, смешать отвращение с наслаждением, унизить и в то же время возвысить себя — удел немногих, может быть, одной на все поколение…

— И ты мечтаешь об этом? — спросила потрясенная Нина.

Юля серьезно ответила:

— К сожалению, в наше время таких уродов не фабрикуют…

— Ты просто клевещешь на себя!

— А разве тебе никогда не хотелось побродить по лужам? — внезапно спросила Юля.

— Зачем?

— Чтобы потом иметь повод вымыться! — отбрасывая книгу, уже смеется Юля и сразу же становится такой, как всегда: заразительно-веселой, насмешливо-шаловливой.

Она вскакивает с кресла.

— Посмотри, какую чудесную штучку привез один мой знакомый!

Юля приносит из спальни фарфорового уродца — какого-то восточного божка с неестественно большим животом. У этого божка, видно, очень болит живот, так как он страшно выпучил глаза, а мордочка у него сердитая и в то же время несчастная.

— Взгляни, какая прелесть! — любуется Юля, а Нина, внутренне содрогаясь, с отвращением рассматривает уродца и не понимает, как можно восторгаться такой гадостью. А ведь весь туалетный столик у Юли заставлен подобными страшилищами, и она просто дрожит над ними.

— Ты показывала Сергею Ильичу? — лукаво спрашивает Нина. Она не раз уже замечала, как его передергивает от этих рахитичных божков.

— Не успела… Это испортит ему настроение еще на неделю. Несчастными будут его студенты! — засмеялась Юля.

Налюбовавшись божком, она бережно несет его в спальню, а Нина смотрит на ее гибкую, стройную фигуру и переводит взгляд на свои руки: как они похудели! Жилы проступили, как у старухи, хорошо еще, что не сморщилась кожа…

Но разве долго до этого при такой жизни! А ведь ей всего двадцать пять лет, она еще не успела пожить по-настоящему. Пожить вот так беззаботно и весело, как Юля, твердо веря в себя и в свой завтрашний день…

Нине хочется прижаться к кому-нибудь, выплакать свое горе, услышать ласковое, теплое слово.

Только не к Юле. Слишком уж она счастлива, чтобы понять чужую боль.

Но все же, когда Юля возвращается, Нина рассказывает ей о своем намерении написать заявление в парторганизацию редакции. Юля слушает ее и одобрительно кивает головой:

— Ты сделаешь правильно. Нужно проучить его! Если не любит, то пусть хоть боится.

— Он может еще больше рассердиться на меня, — колеблется Нина.

— Но ведь он ударил тебя! — восклицает Юля. — Пусть бы меня кто-нибудь попробовал ударить! — решительно сдвигает она брови. — Ударь и ты его. Пусть знает, что тебя нельзя безнаказанно избивать…

— Ты так думаешь? — спрашивает Нина. Она все еще колеблется, хоть и знает, что напишет заявление, не сможет не написать.

* * *

И Нина написала заявление и отнесла его в редакцию, секретарю партийной организации Николаю Степановичу Руденко.

Николай Степанович, высокий, довольно полный человек, со спокойным, несколько флегматичным лицом, заведовал отделом партийной жизни и уже несколько лет подряд был секретарем парторганизации. Он знал, что Горбатюк плохо живет с женой, несколько раз говорил с ним, а так как беседы эти ни к чему не привели, собирался зайти к Нине. Но сейчас он писал статью, которую должен был сдать в номер. С прямотой человека, привыкшего говорить то, что думает, он сразу же спросил:

— Надолго? А то у меня срочная работа.

— Нет, ненадолго, — подошла Нина к столу. — Мне только заявление отдать.

— Тогда садись, — отложив в сторону карандаш, Руденко медленно поднялся и протянул Нине свою большую руку.

— Я ненадолго, — повторила она, опускаясь на стул. — Я принесла заявление.

— Что ж, давай, — сказал он таким спокойным тоном, словно ему ежедневно приносили заявления жены коммунистов.

Нина подала Руденко аккуратно сложенный лист бумаги. Она внимательно следила за Николаем Степановичем, пытаясь угадать, какое впечатление произведет ее заявление. Ее снова стала бить нервная дрожь, и она не могла оторвать взгляда от небольшого листка бумаги, над которым просидела вчера до поздней ночи и над которым склонилась сейчас голова Руденко.

— Да что он, одурел? — воскликнул Николай Степанович.

— Он ударил меня, — сказала Нина и сразу же вспомнила перекошенное от злобы лицо мужа.

Руденко задумался, то складывая, то развертывая заявление, а Нина настороженно смотрела на него. Его молчание казалось ей подозрительным, и она подумала, что Руденко постарается замять это дело.

— Будете обсуждать? — спросила она, с вызовом глядя на Николая Степановича. — Или мне в горком идти?

— Обсудить оно легче всего… Обсуждать будем, — ответил Руденко. Вышел из-за стола, сел напротив нее, мягко сказал: — Нина, расскажи, как у вас все это произошло. Почему оно у вас так получается?

— Об этом у Якова спросите! — раздраженно ответила Нина.

— У Якова мы спросим, но мне интересно тебя послушать, — настаивал Николай Степанович.

Ну, что ж, если это его так интересует, она может рассказать. Во всем виноват Яков. Не она, а он приходит домой пьяный. А какая жена будет молча терпеть, если муж начнет пьянствовать, забывать о том, что у него есть семья? Но даже с этим можно было бы мириться. Да ведь он к тому же изменяет ей!..

— Откуда ты знаешь? — спокойно спрашивает Руденко.

— Знаю…

Николай Степанович недоверчиво качает головой:

— Я этому не верю.

Нина снова хмурится. Так она и знала: Руденко берет под защиту ее мужа. Все они одинаковы!

— Нина, — снова раздается голос Николая Степановича. — Как ты думаешь, почему Яков стал пить? Не мог же он ни с того ни с сего начать бегать по ресторанам.

— Об этом у него спросите, — сердито отвечает Нина. — Пусть он вам скажет, как издевается надо мной, над детьми. Ему, верно, мало одной, он другую ищет… А что я сделаю? У меня дети на руках, я одна дома…

— Никого он не ищет, — перебивает ее Руденко.

— Почему вы не поговорите с ним, чтобы он бросил пить, бросил за чужими юбками бегать? — переходит в наступление Нина. — Заявления моего ожидали?

— Я говорил с ним…

— Плохо говорили! Он еще хуже стал.

— Видишь ли, Нина, я не раз уже думал о вашей жизни, — сказал Руденко, будто не слыша ее последнего упрека. — И мне хотелось бы понять, почему она у вас сложилась так плохо. Возможно, у вас было бы по-другому, если бы ты где-либо работала…

«Если б работала!» Разве не пыталась она несколько лет назад устроиться на вечерние курсы подготовки учителей! И даже устроилась, посещала их около недели, и ей понравилось там. А потом Яков заявил, что он не для того женился, чтобы самому возиться около плиты или убирать в комнате. Он так настаивал на том, чтобы Нина оставила курсы, что она, обиженная, бросила учебу.

Она хотела рассказать об этом Руденко, но сразу же передумала: все они одинаковы. Сердито молчала, глядя в окно застывшим взглядом.

— Ну, ладно, — немного подождав, произнес Руденко. — Рассмотрим твое заявление.

Нина ушла недовольная, хоть Руденко и взял заявление, пообещав рассмотреть его на партийном собрании. Потому ли, что ее не удовлетворил разговор с Николаем Степановичем, или потому, что подсознательное чувство говорило ей, что ее поступок еще больше отдалит мужа от нее, на душе у нее было тяжело, и ее уже не радовала мысль о предстоящем наказании Якову.

Но потом она опять вспомнила, как Яков приходил домой пьяным, как ссорился с ней, как запирался от нее в своем кабинете, и ей снова стало жаль себя, и неприязненное чувство к мужу с прежней силой вспыхнуло в ней.

VIII

Рабочий день начинался ровно в двенадцать, но большинство сотрудников редакции обычно приходило значительно раньше, чтобы, воспользовавшись отсутствием посетителей и относительной тишиной, готовить материалы для следующего номера.

Этого правила придерживался и Горбатюк.

Сегодня он ничего не собирался писать (да и не смог бы после бессонной ночи), однако в десять часов утра уже подымался по широким ступеням на второй этаж. Пожилая женщина-швейцар, которую все называли просто Васильевна, встретила его обычным: «Здравствуйте, Яков Петрович, как спалось?», произнося это приветствие тоном человека, много лет прослужившего в одном учреждении и поэтому имевшего определенные привилегии по сравнению с другими, более молодыми работниками.

Каждое утро слышал Яков эти слова и привык к ним. Но сегодня ему почему-то показалось, что Васильевна произнесла их совершенно иным, особенным тоном. «И она уже знает!» — подумал, хмурясь, Горбатюк и нехотя поздоровался.

Васильевна удивленно посмотрела ему вслед и покачала головой.

Горбатюк шагал по кабинету, поглядывая на стол, где лежала гора невычитанных статей. Он радовался тому, что сегодня у него много работы, которая поможет хоть на некоторое время забыть обо всем, и в то же время работать не хотелось: слишком свежи были воспоминания о вчерашней ссоре, об утренней встрече с женой. Обычно же у него сразу появлялось рабочее настроение, едва только Яков садился за свой стол.

— Петр Васильевич пришел? — спросил Горбатюк у секретарши, которая зашла к нему в кабинет со свежими газетами в руках.

— Еще не прибыли, — ответила та весело.

«Чему она радуется?» — мрачно подумал Горбатюк. Посмотрел на секретаршу, подшивавшую газеты, на ее собранную, стройную фигуру, которую еще больше подчеркивала черная, тщательно выглаженная юбка, и встретился с ее улыбающимися глазами. «Интересно, ссорится ли она с мужем?» — невольно подумал он.

— Вам что-нибудь нужно, Яков Петрович? — заметила секретарша его внимательный взгляд.

— Нет… Ничего… Благодарю вас, Тоня, — сказал Горбатюк. — Хотя вот что… Когда придет Петр Васильевич, скажите мне.

Тоня кивнула головой и вышла, веселая и счастливая.

«Не ссорится», — решил Яков.

Редактор пришел через час и сразу же вызвал к себе Горбатюка.

Поздоровавшись, Петр Васильевич познакомил его с двумя колхозниками — мужчиной и женщиной, несколько неловко чувствовавшими себя в глубоких кожаных креслах, стоявших перед столом редактора. Мужчина, уже пожилой, в серой куртке из грубого сукна и в таких же брюках, внимательно посмотрел на Горбатюка, словно спрашивая, что он из себя представляет. Женщина, с приятным открытым лицом, кое-где уже изборожденным морщинами, была одета несколько лучше. Она смущенно улыбнулась Якову, осторожно протянула ему сложенную лодочкой ладонь.

— Яков Петрович, вам срочное задание, — обратился к Горбатюку редактор. — Необходимо острое публицистическое выступление. Это — Денис Мартынович Засядчук и Анна Васильевна Юхименко, колхозники артели имени 30-летия Октября. Там у них не все благополучно. В правление пролезли кулаки… Ну, об этом вам расскажут товарищи сами. Позвоните также в управление сельского хозяйства и поинтересуйтесь, почему они не реагируют на письма из этого колхоза… Вам, конечно, придется выехать туда.

Петр Васильевич откинулся на спинку кресла. Глубоко обиженный, Горбатюк смотрел мимо него. Ему казалось, что редактор должен понимать, в каком он сейчас состоянии, и не давать ему такого срочного задания. И хоть ему было совершенно ясно, что Петр Васильевич не мог знать ни о вчерашнем случае, ни о его переживаниях, недовольство собственной жизнью и то угнетенное настроение, которое не покидало его, заставляли болезненно воспринимать слова и поступки окружающих.

— Подождите, Яков Петрович, — остановил редактор Горбатюка, когда тот уже выходил из кабинета, пропуская впереди себя колхозников. — Как с материалом о Стропольском районе?

— У меня его еще нет.

— А с Левчуком придется серьезно поговорить, — сказал Петр Васильевич, имея в виду заведующего сельскохозяйственным отделом. — Скажите там, пожалуйста, чтоб его позвали ко мне.

* * *

Дело было сложное и запутанное. И чем больше углублялся в него Горбатюк, тем меньше тревожили его личные неприятности.

Он видел, что, прежде чем написать критическую корреспонденцию, придется проделать кропотливую и значительно более трудную, чем сам процесс написания статьи, работу, которую в газете называют расследованием и которая требует от того, кто берется за нее, немалой выдержки и настойчивости.

Говорил по большей части Засядчук, а женщина сидела молча и все прятала натруженные руки под серый платок.

Она внимательно смотрела то на Горбатюка, то на своего односельчанина, и подвижное ее лицо то хмурилось, то озарялось скупой улыбкой. Порой и она вставляла несколько слов в рассказ Засядчука, удивляя Якова меткостью своих замечаний. «Толковая женщина», — думал Горбатюк, не забывая записывать в блокнот все интересовавшее его.

Колхоз имени 30-летия Октября был одним из самых молодых в области. Он организовался всего год назад, председателем правления избрали пожилого колхозника из бедняков.

На первых порах председатель, по фамилии тоже Засядчук, охотно взялся за работу, а потом запил, связался с пролезшими в колхоз кулаками, и сейчас кулаки эти вредят, где только могут.

— Засядчук — ваш однофамилец? — поинтересовался Горбатюк.

— Как?

— У вас с ним одинаковая фамилия или он ваш родственник?

— Пускай черт ему будет родней! — рассердился Денис Мартынович. — Это ж такая собака, скажу вам, что тьфу!.. Зальет глаза самогоном да и… А кулаки себе и делают, что захотят. Иван Маслюк, тот, которого на конюшню поставили, недавно вот приказал жеребых кобыл запрягать — навоз возить. «Ты что делаешь, добрый человек? — говорю я ему. — Ты свою коняку когда этак запрягал?» — «Так то ж у себя, а тут должен план выполнять, — смеется он мне прямо в глаза. — Сдохни, а план выполни…» Ну и возили, пока кобылы жеребят не скинули… Так что ж это, скажите, как не козни вражеские? Им бы только наше общее хозяйство развалить, к старому людей вернуть… А Семен Маслюк, тот тоже на сестре Ивана Маслюка женат, так он половину колхозного навоза своим людям поразвозил. На огороды ихние, чтоб село на свою сторону перетянуть.

— А люди что на это?

— Что ж люди… Не все еще соз-на-тельные, — медленно произнес Засядчук новое для него слово. — За свое еще держатся, как вошь за кожух, простите за выражение… Вы ж не забывайте, товарищ редактор, один только год колхоз у нас…

— Они и поле так засеяли, — вмешалась Анна Васильевна.

— Ага, ага, засеяли — чтоб их так болячки обсеяли! — закивал головой Засядчук. — Так уж вы, Ганя, расскажите, коли напомнили.

Анна Васильевна аккуратно вытерла губы и, не сводя с Горбатюка серьезных глаз, начала рассказывать:

— Как, значит, обсеялась вторая бригада да начало всходить… сразу же нам в глаза бросилось. На поле Маслюков лен должен был быть, а взошла пшеница…

— Для чего ж они это делают? — удивленно спросил Горбатюк.

— Да уж известно для чего… — замялась женщина. Вопросительно взглянула на Дениса Мартыновича, будто спрашивая: говорить или нет? — Эти, извините за выражение, живоглоты надеются, что колхоз наш развалится. Они и слухи распускают: колхоз, мол, скоро распадется, так нужно, чтоб каждый на своем поле хлеб имел: убирать же раздельно будут. Каждый на своем…

— Хорошенькие дела у вас творятся! А скажите, пожалуйста, там у вас кто-нибудь из района бывает?

— Есть там какой-то… уполномоченный или как его… — неопределенно протянул Денис Мартынович.

— Куда же он смотрит?

— Да все в ту же бутылку, которую мироеды подставляют… Дело известное, парень молодой, они его и обводят вокруг пальца.

— Так, так, обводят, — подтверждает Анна Васильевна. — Кулаки ведь, как бурьян, цепкие. И либо их вырвать, либо землю погубить…

Долго еще беседовал с колхозниками Горбатюк. И чем дольше слушал их, тем чаще брался за блокнот и тем яснее становилась для него необходимость побывать в этом колхозе. Он не сомневался в том, что колхозники рассказывают правду, но у него уже стало правилом: не полагаться ни на кого, самому проверять все, о чем должен писать. Это правило выработалось в течение многолетней работы в газете, и он никогда не отступал от него.

— Что ж, будем писать, товарищи, — сказал Горбатюк, откладывая блокнот.

— Прошу только товарища редактора, чтоб в той статье нас не вспомнил, — попросил Денис Мартынович.

— Не упоминать ваших фамилий?

— Ну да… Оно, знаете, всякие люди есть… Огнем еще побаловаться захотят…

— Пускай пишут, чего там бояться! — вдруг запротестовала Анна Васильевна. Она решительно повернулась к Горбатюку, тыча пальцем в блокнот: — Так и пишите: мы рассказали! Чего их бояться? Пускай они нас боятся! Наша теперь власть, а не кулацкая.

— Да ведь… Ну, уж если так нужно, пусть будет так, — не очень-то охотно согласился Засядчук. — И зачем сердиться, Ганя? Она у нас всегда такая, — уже непосредственно к Горбатюку обратился он. — Молчит — тлеет, а начнет говорить — огнем горит…

Оставшись один, Яков долго перелистывал странички блокнота. В его воображении возникало далекое село, со сложной, запутанной жизнью, и он думал о том, что должен помочь людям разобраться в ней, разоблачить кулаков, засевших в колхозе, а вместе с ними и тех, по чьей вине безнаказанно действовали эти люди.

«Нужно ведь еще поговорить с Дубчаком», — вспомнил он приказ Петра Васильевича.

Прежде чем связаться с начальником областного управления сельского хозяйства, Горбатюку пришлось поговорить с его секретаршей. Девичий голос так упорно допытывался, кто звонит, да откуда, да по какому делу, что Горбатюк, потеряв терпение, поинтересовался:

— Вы что там, анкету заполняете?

Секретарша обиделась и замолчала.

— Давайте Дубчака! — закричал в трубку Яков.

Он услыхал, как тот же голос, теперь уже приглушенный, сказал:

— Хотят говорить с вами, Сидор Михайлович.

— Откуда? — прозвучал начальственный басок.

— Из редакции.

— Скажи, что меня нет.

— Товарища Дубчака нет! — весело прощебетала секретарша.

Яков бросил трубку и выругался.

— Тоня! — позвал он. И когда та вошла, Горбатюк снова снял трубку и подал ей: — Попросите к телефону начальника управления сельского хозяйства. Если спросят, откуда, скажете, что из обкома партии.

Тоня, заговорщицки улыбаясь, вызвала областное управление, а Яков мысленно готовился к разговору с Дубчаком, пытаясь подавить в себе неприязнь к нему.

— Дубчак, — шепнула Тоня, передавая трубку.

— Товарищ Дубчак? Здравствуйте! С вами говорит ответственный секретарь редакции областной газеты Горбатюк… Да, редакции… Для которой вас нет… Скажите мне, пожалуйста, товарищ Дубчак, вот что… — пододвигая к себе блокнот, перешел к делу Яков.

Как он и предполагал, Дубчак долго не мог сообразить, о каком письме идет речь. Яков терпеливо ждал, пока наводили справки по книге «входящих и исходящих». Затем Дубчак сообщил, что письмо было передано одному из заведующих отделом.

— Меня интересует, какие меры уже приняты вами? — настаивал Горбатюк.

Но для Дубчака это было не меньшей тайной, чем для Якова.

— Подождите, пожалуйста, я сейчас вызову заведующего отделом.

С начальником областного управления за эти несколько минут произошло удивительное превращение: начальственный басок стал мягким и предупредительным.

Еще минута была потрачена на то, чтобы узнать, что письмо застряло в отделе.

— Мы немедленно примем все меры, командируем товарищей, — заверял Дубчак.

— Да-а… А не кажется ли вам, товарищ Дубчак, что вы могли это сделать раньше? — не удержался Горбатюк.

Потом Яков пошел к редактору, рассказал о своем разговоре.

— Бюрократы! — рассердился Петр Васильевич. — Нужно будет поинтересоваться, как они вообще реагируют на письма трудящихся. Я больше чем уверен, что подобная судьба постигла не одно письмо.

— Это следовало бы не только у Дубчака проверить…

— Да, дело серьезное… А что, если провести рейд, мобилизовав наших рабкоров-активистов?.. И поскорее, — загорелся редактор. — А вы, Яков Петрович, не мешкайте, поезжайте в колхоз. Эта статья будет иметь большое значение. Мы должны ударить не только по кулакам, но и по тем неисправимым оптимистам, которые не хотят замечать классовой борьбы в деревне, не хотят понимать того, что кулаки по доброй воле никогда не прекратят этой борьбы. Так что не мешкайте, Яков Петрович…

IX

— Зайди ко мне.

«Партийные дела», — усмехнулся Горбатюк, не в первый раз отмечая привычку Руденко вызывать к себе по телефону, если речь шла о партийных делах.

— А ты не сможешь зайти ко мне?

Руденко посопел в трубку и таким же ровным, спокойным голосом ответил:

— Нет. Зайди ты ко мне.

Когда Горбатюк вошел в небольшой кабинет Руденко, Николай Степанович стоял, подпирая своими широкими плечами кафельную печь.

— Рассказывай, что ты там натворил? — сказал Руденко, даже не подождав, пока Горбатюк сядет на стул. — Что у тебя с Ниной?

Яков сразу же полез в карман за папиросами. Вспомнил, что оставил их на столе, и от этого еще больше захотелось курить.

— Дай папиросу, — тихо попросил он Николая Степановича, не глядя на него.

— Нет у меня. Я ведь бросил курить.

— Ага… Тогда я сейчас…

Когда он возвратился, Руденко все еще стоял возле печи.

— Это и есть тот серьезный разговор?

— Да.

— А почему это тебя интересует? — стараясь подавить охватившее его раздражение, спросил Горбатюк. — Почему, собственно говоря, это тебя интересует?

— А почему это не должно меня интересовать?

— Делать вам больше нечего, — повысив голос, продолжал Яков сердито. — Вы что, сговорились без конца напоминать мне об этом, травить меня?

— Кто тебя травит! — досадливо возразил Руденко. — Ты, брат, без истерики…

Горбатюк посмотрел на него прищуренными, потемневшими глазами, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и принялся сосать погасшую папиросу.

— Ты не кричи, — спокойно продолжал Николай Степанович. — Ты думаешь, очень мне интересно разговаривать с тобой об этом?

— Так чего ж ты?.. — перебил его Горбатюк, но Руденко вдруг подошел к столу, выдвинул ящик и подал Якову сложенный вчетверо лист бумаги.

— Что это?

Яков сразу узнал почерк жены. Еще не читая, понял, что в этом листке бумаги таится что-то неприятное для него.

— Обсуждать будете? — бледнея, спросил он.

— Будем, — ответил Николай Степанович. — Что вы там завели у себя? Да еще и пьянствуешь…

— На работе это не отражается, — угрюмо возразил Горбатюк.

— Не отражается? А о том, что коллектив своим поведением позоришь, об этом ты думать не хочешь?

— При чем тут коллектив? Я пью, а не коллектив.

— Пьешь ты, а пятно на весь коллектив ложится.

— Что же мне на колени перед вами становиться?

— Слушай, Яков, брось этот тон! — рассердился Руденко. — Я тебя серьезно спрашиваю: думаешь ты покончить с этим положением или хочешь доиграться, чтоб тебя из партии выгнали?

— Ты меня не пугай, — глухо заговорил Яков. — Из партии меня не за что выгонять. Не за что!.. А что пью, — так не от веселой жизни… Ты прежде видел меня пьяным?

— Нет, не видел.

— А теперь не могу не пить.

— Так кончай с этим, — перебил его Руденко. — Или помирись с Ниной, или разведись, если уж не можешь жить с нею.

— Да-а-а… Как это легко у тебя получается: разведись! А дети? Как же дети без отца жить будут?

— Без такого отца как-нибудь проживут…

— Знаешь, Николай, оставим это! — не на шутку обиделся Яков. — Мне твое остроумие ни к чему. Мне сейчас жить не хочется! Убежал бы куда-нибудь, чтобы ничего не видеть и не слышать…

— От себя не убежишь, — возразил Руденко. — И я серьезно говорю: брось пьянствовать, а то бить будем.

— Что ж, бейте!

— Раньше за тебя нужно было взяться, — словно не слыша последних слов, продолжал Руденко. — Зазнался ты, непогрешимым себя считаешь…

— Обсуждать будете? — еще раз спросил Яков.

Но тот снова будто и не слышал его: молча положил заявление в ящик, повернул ключ в замке. И Якову показалось, что Руденко забрал у него остатки покоя, запер их в ящик вместе с Нининым заявлением.

Задыхаясь от жгучей жалости к себе, считая, что его незаслуженно обидели, он выбежал из кабинета.

«Черствый человек, сухарь, — думал Горбатюк о Руденко. — Интересно, как бы вы вели себя на моем месте? — обращался он уже не только к Николаю Степановичу, а и ко всем, кто примет участие в обсуждении его поведения. — „На работе отражается“! Да я полгазеты тащу на себе!.. Что делали бы вы, попав в такое положение?»

Он думал о том, что его недооценивают. В самом деле, что было бы с газетой, если б он вдруг куда-нибудь исчез? Представил себе растерянного редактора, ошеломленных сотрудников редакции, гору сдаваемых в набор плохо вычитанных статей, а затем — выход в свет газеты, конечно, намного худшей, чем теперь, с недопустимыми ошибками.

Как всякий самолюбивый человек, Горбатюк привык думать, что от него зависит почти все, что именно он в основном решает судьбу дела, над которым трудится много людей. Благодаря занимаемому служебному положению, у него в руках было множество нитей, связывавших его со всеми процессами, от которых зависит выход газеты, и он крепко держал эти нити, зорко следя, чтобы не ослабла ни одна из них. Правда, при этом он забывал, что если б остался один, то как бы ни дергал, как бы ни подтягивал их, — его маленьких сил не хватило бы для того, чтобы привести в движение механизм, слаженную и ритмичную работу которого Яков Горбатюк привык наблюдать каждый день.

Новое задание редактора явилось для Якова новым подтверждением его незаменимости. И он решил как можно скорее произвести расследование, а затем написать хорошую статью, чтобы еще раз доказать редактору, Руденко, всем своим товарищам, что он, несмотря ни на что, работает нисколько не хуже, чем работал до сих пор.

X

Поезд прибыл уже давно. Улеглась суета, все, кому нужно было ехать, уже сидели в освещенных тусклым светом вагонах, встречавшие и провожавшие успели посмеяться и поплакать, приехавшие отправились в город, — а Горбатюк все еще сидел в вокзальном ресторане и пропивал последнюю десятку своих командировочных.

Произошло то, что нередко случалось с ним в последнее время.

Перед тем как идти на вокзал, Яков забежал домой переодеться и опять поссорился с женой. После этого он уже не мог думать ни о чем другом… Возможно, именно поэтому он охотно принял предложение случайного знакомого подождать прибытия поезда в ресторане за кружкой пива. Знакомый этот пришел встречать своего начальника.

Усевшись за круглый стол, Горбатюк заказал по сто граммов водки и по кружке пива. Знакомый хотел заплатить за себя, но Яков отбросил его деньги в сторону, и тогда тот заказал уже по двести граммов водки и еще по кружке пива.

— Не много ли? — заколебался Горбатюк, держа в руках наполненный стакан.

— Что вы, Яков Петрович, в самый раз!

— Ну, если в самый раз, то… будем здоровы! — засмеялся Горбатюк.

Когда прибыл поезд, они пили очередные «сто грамм» и пиво, заказанные Горбатюком, который хотел уравнять счет. Яков оставил недопитое пиво, чтобы идти к вагону, но знакомый так просил его подождать, пока он встретит своего начальника и вернется к столу, будто от того, согласится Горбатюк или нет, зависела вся его дальнейшая судьба. И Яков обещал подождать. Сидел за столом, смотрел на входивших и выходивших пассажиров, и ему уже никуда не хотелось идти.

Собутыльник его не встретил начальника и вернулся в сопровождении двух своих товарищей.

— Знакомьтесь, журналист Яков Горбатюк. Что будем пить, Яша?

— Нет, я уже не пью. Мне на поезд надо.

— Да успеем еще! — убеждал его знакомый. — В крайнем случае ночным поедешь. Это еще лучше — в вагоне отоспишься.

Якову и самому не хотелось покидать ресторан, где было так светло и уютно, и он быстро согласился остаться.

И снова перед ним появились стакан водки и кружка пива. А когда раздался третий звонок, Горбатюк словно плыл в липком тумане, который все плотнее окутывал его.

И все же мысль о поезде продолжала беспокоить Якова. Он несколько раз порывался встать из-за стола, но туман все больше и больше обволакивал его, не давал подняться со стула, и Яков уже никак не мог вспомнить, куда ему ехать, зачем ехать да и вообще нужно ли ехать…

XI

Дети ушли гулять, и Нина могла отдохнуть. Она прилегла на кушетку и почувствовала, как приятная расслабленность овладела всем ее существом.

Сегодня был особенно тяжелый день, полный, на первый взгляд, незаметных, мелочных домашних хлопот, которые так изматывают человека, доводят до умственного отупения.

Рано утром с громким плачем проснулась Галочка. Она сидела в своей кроватке, заливалась горькими слезами и повторяла:

— Отдай зайчика! Дай зайчика!

Галочке приснилось, что она поймала зайца и играла с ним, а Оля подбежала к ней и выхватила его из рук. Девочка никак не могла успокоиться, все время плакала и порывалась стянуть с сонной сестры одеяло; она была уверена, что именно там Оля спрятала зайчика.

Дочка успокоилась только когда Нина пообещала пойти в магазин и купить ей зайца.

— Красненького зайчика, да, мамуся? — щебетала Галочка. — И с голубым хвостиком…

Немного позже проснулась Оля и тоже захныкала:

— Ма-ам, хочу кушать!.. Ма-а…

Дети уже больше не спали, хоть Нина и накричала на них. Галочка перелезла к Оле, и они потихоньку толкали друг дружку до тех пор, пока старшая дочка не покатилась с кровати.

Нет, заснуть уже не удастся!..

Свесив с постели босые ноги, Нина долго сидела, охваченная вялым бездумьем, а затем начала причесываться. Она заплетала косу, и шелковистые волосы, казалось, струились меж пальцев.

— Оля, не ковыряй в носу, — отучала Нина дочурку от дурной привычки. — А то большой вырастет.

— Как у тети Латы? — испугалась Оля.

Галочка, молча водила по комнате любопытными глазенками, думая о чем-то своем.

Не по-детски серьезная, она всегда проявляла определенную самостоятельность. «Я сама», — только и слышала от нее Нина. Галочка не любила играть в куклы, а постоянно носилась с молотком, с какими-то железками, которые неизменно приносила со двора, хотя мать и сердилась на нее за это. Иногда она стучалась к соседям и требовала:

— Дайте что-нибудь.

Ей со смехом выносили коробочки из-под пудры или крема, флаконы из-под одеколона, гладили ее по головке. Хоть Галочка и не любила, когда ее ласкали чужие дяди и тети, она терпеливо выносила их ласку, оплачивая этим полученные сокровища. Приносила их домой, деловито раскладывала на полу и начинала играть. Все хотела рассмотреть, проверить, заглянуть внутрь…

Когда она была немного меньше и только училась говорить, то создавала новые слова при помощи уже освоенных. Она тогда хорошо выговаривала «папа», «мама», «бабуся» и другие слова, означавшие близкие и понятные ей вещи и явления.

Но вот Галочка сталкивалась с новым предметом.

— Что это? — спрашивала она, увидев на картинке большой, разрисованный в радужные цвета парашют.

— Это парашют, — объяснила Нина. — Па-ра-шют.

Галочка долго смотрела на картинку, раздумывая над доселе неизвестным словом.

— Па-ра-шют! — радостно засмеявшись, наконец произнесла она. — Парашют! А что это? — спросила, указывая пальцем на другую картинку.

— Мотоцикл.

Это слово было труднее, и Галочка долго стояла, напряженно морща лобик. Но вот глазенки ее торжествующе заблестели:

— Ма-ма-цик? Мамацик!

Теперь Галочка уже более или менее правильно произносила все слова, но фразы строила по-своему, и они благодаря совершенно неожиданным оборотам получались удивительно комичными…

В последнее время Нина серьезно тревожилась за Олю: девочка похудела, стала нервной, ночью часто просыпалась от кошмарных сновидений. Нина водила ее в детскую поликлинику.

— Она у вас очень впечатлительна, — сказал старенький врач. — Ей необходим покой…

Покой! Его-то как раз и не было в их доме… И мысли Нины снова сошли на проторенную дорожку.

Но она не хотела сейчас думать о Якове, знала, что достаточно ей отдаться этим тяжелым осенним думам, как она уже до вечера не сможет найти себе места.

«Пойти к Юле?» — спросила себя и сразу же ответила: «Нет». Сейчас вид веселой, беззаботной Юли будет раздражать ее. К тому же она чувствовала такую непривычную слабость, что не хотелось двигаться, а только сидеть бы вот так, ни о чем не думая, ничего не желая. «Разве почитать?»

Достала с этажерки книгу, медленно раскрыла ее…

Не читалось. История, изложенная в романе, герои, их поступки, которыми еще так недавно восторгалась Нина, сегодня казались мелкими, незначительными, лишенными глубокого смысла. Она рассеянно перелистывала страницы и думала совсем о другом: о своем заявлении, о том, что поведение Якова будут обсуждать на партийном собрании…

Года два-три тому назад Нина почти не задумывалась над своей дальнейшей судьбой. Была довольна собой, детьми, мужем и не желала для себя другой жизни. Поэтому сейчас она хотела лишь одного: чтобы вернулись прежние счастливые дни, чтоб все снова стало на свое место.

Нина отбросила книгу в сторону. В доме царила тишина, особенно ощутимая после шума, который всегда подымали дети. Только блестящий квадратный будильник поспешно отстукивал секунды, словно куда-то спешил и все никак не мог успеть.

А ей некуда было спешить…

На мягкой кушетке было тепло и уютно. Но ни тепло, ни уют не могли успокоить душевную боль.

Пытаясь с головой уйти в повседневные домашние заботы, Нина подсознательно оберегала себя от мысли о неизбежном «завтра», которое неумолимо надвигалось на нее и угрожало окончательно разбить все еще не угасавшую в ней надежду на лучшее будущее. С упорством человека, который ни за что не хочет отказаться от привычного уклада жизни, Нина продолжала надеяться, что разлад между нею и мужем окажется не таким уж серьезным, что Яков опомнится, снова станет прежним, и возобновятся те хорошие отношения, которые продолжались между ними много лет и без которых она не мыслила своей дальнейшей жизни.

Эта надежда основывалась главным образом на том, что, вспоминая свои стычки с мужем, Нина не видела серьезных, по ее мнению, причин, которые могли бы оправдать разрыв между ними. Если б она изменила ему или совершила другой, не менее позорный поступок, тогда это было бы понятно, и она, возможно, не мучилась бы так. Но ведь их ссоры всегда начинались с мелочей, с неосторожно брошенного слова…

Правда, Яков больше всего свирепеет, когда она начинает ревновать его, позволяет себе хотя бы намек на его неверность. Тогда он приходит в бешенство, кричит, что она глупа, что она, видно, сама такая, если плохо думает о нем. Но при чем же здесь она? В чем ее вина? Лишь в том, что она не может молчать, как хотелось бы Якову? Но разве можно приказать сердцу: «Молчи!», если оно просто разрывается от нестерпимой боли…

Нина сейчас больше всего хотела, чтобы он не уходил от нее, избавил ее от страха перед будущим, который так мучил ее. Даже когда писала заявление и относила его в редакцию, она прежде всего думала об этом…

Нет, нужно гнать от себя все тяжелые мысли! Иначе можно сойти с ума…

Она достает с этажерки другую книгу, листает страницы и находит исписанный, уже пожелтевший листок бумаги. Это было старое письмо от давнишней школьной подруги, на которое она не ответила… Нина долго смотрит на письмо и не может вспомнить, как оно попало сюда.

Но, боже, как она обрадовалась ему сейчас! Была готова целовать его, говорить с ним и плакать над ним, словно перед ней была сама подруга, ее черноволосая, бойкая Марийка, которая никогда не знала усталости, которую ничто не могло довести до отчаяния, даже «неуд» в дневнике…

Марийка, Марийка! Если бы ты знала, как больно, как невыносимо больно твоей подруге! Со свойственной тебе решительностью ты, наверно, бросила бы все на свете, чтобы примчаться сюда.

Нина склоняется над письмом, читает, улыбаясь сквозь слезы:

«Здравствуй, Нинок!

Пишу тебе прямо из аудитории. Все уже разошлись, и я осталась одна. Правда, этой возможности хотел лишить меня один из моих верных рыцарей, но я выпроводила его за двери, приказала стоять и не дышать, пока не закончу это письмо. Видишь, на какую жертву я пошла ради тебя, мой хороший, мой глупенький, мой любимый Нинок!..»

«Марийка, милая Марийка», — растроганно улыбается Нина, на мгновение отрываясь от письма. Но почему чем дальше читает она, тем неприятнее становится ей? Что это: тоска о прошлом, сожаление о несбывшихся мечтах, зависть к институтской Марийкиной жизни, которая, судя по этому письму, была очень интересной, очень содержательной и… недоступной для Нины?

Хватит, хватит! Ведь она решила сегодня гнать от себя грустные мысли…

«Где сейчас Марийка? — думает Нина. — Верно, работает, имеет семью, как всегда, весела, счастливо живет с мужем, не ссорится с ним… Кажется, нет на свете человека, который мог бы долго сердиться на нее!..»

Нина не ответила на это письмо. Почему? Сейчас убеждала себя, что ей, наверно, было некогда, а потом забыла ответить, что… Да разве мало могло быть этих «что» у замужней женщины!

А другая мысль, горькая и беспощадная, пробиваясь из самой глубины Нининого сознания, проникала в самые сокровенные уголки ее души, и эту мысль нельзя было заглушить никакими «что».

«Не ответила потому, что стеснялась. Тебе было неловко… Ты стеснялась подруги, хоть и не хотела признаться в этом самой себе… Что интересного было у тебя? Чем ты могла похвалиться перед подругой? Мужем? Да. А собой, своей жизнью? Ведь именно об этом спрашивала тебя Марийка. Вот почему ты не ответила!»

Нина уже не хочет оправдываться перед собой. Пусть так, пусть. Но виновата ли она, что так сложилась жизнь, что на ее пути встал Яков? Ведь она хотела учиться, так хотела учиться!..

И привычная уже неприязнь к Якову с новой силой пробуждается в ней. Это он ограбил ее, а теперь еще издевается!..

Теплые чувства, вызванные Марийкиным письмом, поблекли, уже не волновали ее сердца.

Нина сложила письмо, спрятала его в книгу. Все же была благодарна ему за воспоминания, которые хоть немного согрели ее! Возможно, и лучше, что их пути разошлись, что она не встретит больше Марийку. Возможно, и лучше…

В коридоре послышался плач Оли. Нина вскочила с кушетки, в тревоге бросилась к дверям.

— Ох! — всплеснула она руками, увидя дочек.

Держа за руки Галочку, Оля горько плакала. Туфельки, чулочки, белое платьице, даже личико младшей дочки — все было в грязи. Лишь черные глазенки, словно блестящие бусинки, выделялись на замурзанном личике.

— Ну где ж это ты так? — чуть не плакала Нина, беря Галочку за руку.

Галочка важно шла за матерью. Оля продолжала реветь, будто подрядилась делать это за сестру.

— Да ты чего? — прикрикнула на нее Нина.

— Ты меня накажешь! — заливаясь слезами, ответила Оля. — Что я Галочку не убе-е-рег-ла… Мамочка, я больше не буду!..

— Не буду наказывать, только замолчи, — пообещала Нина, и девочка моментально перестала реветь.

Нина наполнила ванну теплой водой, а Оля стала рядом и, все еще всхлипывая, рассказывала:

— Мы через лужу прыгали, прыгали, а-а я Гале говорю: «Тебе нельзя, Галочка, ты еще маленькая…» А-а Галочка все-таки прыгала и упала… Тогда мы испугались, вытирали ее, а-а она не вытира-ается. Тогда мы заплакали, а-а Галочка не-е плакала…

Голенькая Галочка сосредоточенно ожидала, пока ее посадят в ванну. А когда уже сидела в воде, устремила на Нину черные бусинки-глаза:

— Ты не будешь наказывать Олечку, да, мам?

— Тебя накажу, — намыливая дочку, ответила Нина.

— Меня? Немножечко, да, мамуся? — торговалась Галочка. — Ой, ма-а, глазы щиплет!..

XII

Горбатюк ночевал в одной из комнат редакционной библиотеки, лежа прямо на полу. Как он попал сюда и что делал до этого, так и не мог вспомнить.

Встал, отряхивая измятый костюм. Страшно болела голова, мучила жажда, и хотелось опохмелиться. Но денег не было, все пропил вчера.

Он ломал голову, где бы достать денег, и вспомнил о Васильевне, у которой как-то взял десятку да так и забыл отдать. «А пускай, отдам заодно!» — наконец решился он.

Васильевна внимательно посмотрела на него, достала старенькую сумку, долго шарила в ней, что-то тихонько шепча. «Свинья я, свинья!» — ругал себя Горбатюк за то, что не вернул ей десятку.

— Может, вам больше нужно? — спросила Васильевна, подавая деньги.

— Спасибо! — поспешно отказался Яков, взяв пять рублей. — Я вам, Васильевна, сегодня же отдам.

«Ох, как нехорошо! — морщился он, вспоминая вчерашнюю пьянку. — И как это я не удержался?.. А тут еще это заявление. Теперь Руденко меня живьем съест. И будет прав… Убить меня мало!»

Вернувшись в редакцию, Горбатюк уселся за стол с добрым намерением немного поработать, а потом дневным поездом выехать в командировку. Но работа не клеилась. Мысли исчезали так же внезапно, как и появлялись, а в голову лезли какие-то пустяки.

То он начинал думать, что ему нужно сшить себе новый костюм; то смотрел на большой и красивый, но давно уже испортившийся радиоприемник и приказывал себе не забыть отдать его в ремонт; то, наконец, вспоминал, что завтра в театре должна состояться премьера и что его приглашали на нее…

Но все эти мысли все настойчивее и упорнее заслоняла мысль о вчерашнем происшествии. И как ни гнал ее от себя, как ни пытался избавиться от нее Яков, она каждый раз возвращалась и беспокоила его все больше и больше. И тут же Горбатюк вспоминал Нину, детей и убеждал себя в том, что он должен наконец разрубить узел, который все туже затягивался на его шее.

Скоро в редакцию начали сходиться сотрудники. В кабинет к Горбатюку быстро вошла невысокая подвижная женщина с такими черными глазами, что Якову всегда хотелось потрогать их. Сегодня в этих глазах так и прыгали веселые чертики.

— Поздравляю вас, Яков Петрович! — торжественно проговорила она, протягивая ему руку.

— Ну, что там? — недовольно спросил он. Ему было сейчас неприятно видеть всегда жизнерадостную Людмилу Ивановну Кушнир, литработника отдела культуры.

— С законным браком!

Людмила Ивановна со смехом упала в кресло, потешаясь над его растерянным видом.

— Так вы, Яков Петрович, ничего не помните? В самом деле, не помните?

— Да говорите же! — прикрикнул на нее Горбатюк.

— Вы ведь вчера явились сюда пьяный как стелька. Ой, Яков Петрович, что здесь было!..

— Что было? — холодея, спросил Горбатюк.

— В любви признавались. Петровой руку и сердце предлагали!

«Этого еще недоставало!» — с отчаянием подумал Яков, а Кушнир после очередного приступа смеха продолжала:

— «Невеста» чуть не умерла от счастья. А Руденко, любуясь вами, последние волосы из своей лысины повыдергивал…

В кабинет начали заходить другие работники редакции, и Горбатюк имел полную возможность убедиться в том, что Людмила Ивановна нисколько не преувеличивала.

Хотя сотрудники и подшучивали над ним, он не мог не видеть, что за этими шутками скрывалось осуждение. Яков еще больше помрачнел и оборвал разговор, всем своим видом давая понять, что сейчас не время говорить об этом, что он старше их по положению и они не должны забывать, над кем можно смеяться, а над кем — нет.

Оставшись один, он снова попытался сосредоточиться, держа в руке карандаш и устремив взгляд на лежащую перед ним статью. Но из этого ничего не получалось, так как он все время невольно прислушивался к шагам в коридоре. Узнав наконец твердую поступь Петра Васильевича, Горбатюк стал тревожно ожидать вызова.

Однако Тоня, через которую редактор обычно приглашал к себе сотрудников, не приходила. Тогда, потеряв терпение, с отчаянием человека, знающего, что ему все равно не миновать беды, Яков сам пошел к Петру Васильевичу.

В кабинете, кроме редактора, сидели его заместитель Василий Иванович Холодов и Руденко. Василий Иванович, тучный человек с болезненно-одутловатым лицом, откинулся на спинку кресла и даже не взглянул на Горбатюка. Руденко тоже не повернул головы в его сторону.

Петр Васильевич сидел на своем месте, положив обе руки на стол. Лицо его, на котором выделялся широкий тяжелый подбородок, было очень сердитым.

— Это черт знает что! — возмущенно говорил он. — Этого нельзя так оставлять…

Он взглянул на Якова, и взгляд его был холоден и презрителен.

— Это черт знает что! — повторил редактор. — Я предлагаю обсудить поведение Горбатюка на партийном собрании.

Яков подошел к столу и стоял, не решаясь сесть.

— Добрый день, Петр Васильевич! — тихо поздоровался он.

Редактор сделал вид, что не слышал его приветствия. Повернувшись к Холодову, он спросил:

— Что мы сегодня даем в номер? — хоть этот вопрос в первую очередь касался Горбатюка как ответственного секретаря редакции.

Василий Иванович начал перечислять прочитанные им и сданные в набор материалы.

Яков стоял, чувствуя себя здесь лишним.

— Петр Васильевич, — заговорил он, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Я… прошу извинения. Я обязательно сегодня выеду и доведу дело до конца.

— Никуда вы не поедете! — резко ответил редактор. — От вас ни дела, ни работы!..

Он нажал кнопку звонка и спросил вошедшую в кабинет Тоню:

— Головенко пришел?

— Сейчас узнаю.

— Попросите его ко мне.

Через минуту в кабинет редактора вошел заведующий отделом писем Виктор Головенко. Невысокий, худой и вихрастый, он казался подростком, несмотря на то, что ему было уже двадцать пять лет.

— Вы меня звали, Петр Васильевич? — спросил он, здороваясь со всеми.

— Да, звал. Вам срочное задание. Заберите у Горбатюка все материалы о колхозе имени 30-летия Октября, поезжайте в район и напишите острую критическую корреспонденцию. Дело там вот в чем…

Редактор начал объяснять, а Яков все стоял и не мог уйти из кабинета, хотя в его положении это было бы самым правильным. Он просто не мог примириться с мыслью, что поручение, данное ему редактором, будет выполнять кто-то другой.

— Петр Васильевич, разрешите мне сделать это, — снова обратился он к редактору, хотя заранее знал, что тот все равно откажет ему, имеет на это все основания…

XIII

Хоть Яков и тешил себя надеждой, что дело не дойдет до партийного собрания, хоть редактор, казалось, перестал сердиться и снова обсуждал с ним редакционные дела, а случай с командировкой начал как будто забываться, вопрос о Горбатюке все же был поставлен на очередном партийном собрании.

Собрание было назначено на семнадцатое, и Яков со страхом посматривал на календарь: время неумолимо приближало это роковое число. В конце концов он махнул на все рукой: «Будь что будет!» — и с головой окунулся в работу, являвшуюся для него тем спасательным кругом, который не давал опуститься на дно отчаяния.

Чрезмерно суровое (как казалось Горбатюку) наказание со стороны редактора, который не только поручил другому написать статью, больно задев этим гордость Якова, но и настоял на обсуждении его поведения на партийном собрании, заставило его задуматься над своим будущим, над тем, что он скажет коммунистам.

«— Товарищи, — скажет он, — я виноват. Я пил, я не выполнил задания редактора. Но я уже начинаю исправляться. Свидетельство этому — мое поведение в последнее время…»

В семье тоже настало затишье, хотя Яков не очень-то доверял ему.

Нина уже не встречала его скандалами, так как теперь он не приходил домой пьяным. Но детям не позволяла подходить к отцу, и Горбатюк не раз испытывал приступы такой ярости, что ему становилось страшно за себя. В такие минуты он удивлялся, что мог когда-то любить эту женщину, каждое движение, каждое слово которой сейчас казались ему фальшивыми.

Вернулся из командировки Головенко и написал хорошую статью. Этого не мог не признать Горбатюк, вычитывавший ее перед сдачей в набор. Об этом же говорил и Петр Васильевич на «летучке».

Статья вызвала подлинную бурю.

Сначала в редакцию позвонили из областного управления сельского хозяйства и сообщили, что в колхоз выезжает специальная комиссия во главе с заместителем начальника. Потом звонили из района и кое-что опровергли. А через несколько дней начали поступать сигналы и из других районов, подтверждая главную мысль статьи. Редактор завел для них отдельную папку, и каждое такое письмо не лежало без движения и часа.

Была напечатана передовая, сделан обзор писем, а еще через день состоялось заседание бюро обкома партии, на которое пригласили и Головенко.

Бюро обкома вынесло специальное решение, в котором говорилось о борьбе с классово враждебными элементами в деревне в связи с организацией и укреплением колхозов, о притуплении бдительности среди некоторых партийных и советских работников, о необходимости повседневной упорной работы по укреплению руководящих колхозных кадров. Районному руководству и начальнику областного управления сельского хозяйства были вынесены партийные взыскания. И все в редакции поняли, что, выступив со статьей Головенко, в которой поднимались вопросы серьезного политического значения, газета сделала большое и важное дело.

Закрытое партийное собрание должно было начаться в восемь часов. Первым вопросом стоял отчет заведующего сельскохозяйственным отделом Левчука.

— Мы с тобой именинники, — сказал ему Яков перед собранием.

Горбатюк сегодня смотрел на своих товарищей, словно видел их впервые.

Если раньше он приходил на партийное собрание с чувством внутреннего равновесия, свойственного человеку, у которого совесть чиста и который знает себе цену, если раньше он просил слова одним из первых и выступал всегда смело, резко, остроумно, а те, о ком шла речь, больше всего боялись именно его выступления, — то сейчас Яков растерянно забился в угол и старался быть как можно незаметнее.

Он смотрел на коммунистов с одной лишь мыслью: будут ли они критиковать или, наоборот, защищать его. Однако часть, которая, как он предполагал, должна критиковать, была значительно больше…

За столом, составляя список присутствующих, сидел Руденко в больших очках. Яков и прежде не раз видел его в этих очках, но никак не мог привыкнуть к ним, и Николай Степанович казался ему в них каким-то чужим.

Петр Васильевич, уступив свое место Руденко, сел рядом с маленькой, средних лет женщиной — литературным работником отдела партийной жизни Степанидой Никитичной Сологуб. Поблескивая живыми, умными глазами, она что-то рассказывала редактору, вероятно очень смешное, так как Петр Васильевич то и дело смеялся, прикрывая ладонью рот, и это придавало его лицу детское выражение.

Головенко примостился возле Холодова, как всегда серьезного и степенного. Левчук устроился неподалеку от Горбатюка и очень волновался. «Как на экзамене», — подумал Яков.

Закончив писать, Руденко медленно снял очки, протер их и положил в футляр. Обвел взглядом коммунистов, постучал по графину карандашом:

— Товарищи, будем начинать!..

Собрание вел Головенко.

Отчитываясь о работе сельскохозяйственного отдела, Левчук говорил долго и путано. И чем больше он говорил, тем яснее становилось, что ему нечего сказать, нечем похвалиться перед товарищами.

Когда Левчук сел на свое место, несколько минут длилось молчание. Большинство коммунистов понимали, что Левчук провалил работу не потому, что не хотел работать, а потому что не знал этой работы, не был журналистом.

Он приехал из межобластной партийной школы с отличной характеристикой, и редактор сразу же назначил его заведующим отделом. Но, как это иногда бывает, Левчук попал в школу и по окончании ее был назначен на ответственную работу в газете только благодаря своим анкетным данным. Товарищи, проводившие прием в школу, а затем направлявшие его на работу в редакцию, не подумали о том, что не каждый человек, даже с самыми лучшими анкетными данными, может быть журналистом.

В другой раз Горбатюк сказал бы Левчуку и всем сидящим здесь, что неоднократно говорил редактору: и для Левчука, и для газеты будет лучше, если он подаст заявление об уходе и поищет себе работу в другом месте.

Но на этом собрании стоял вопрос и о нем, Якове, и он не мог сейчас думать ни о чем другом…

XIV

Был объявлен десятиминутный перерыв, и курильщики поспешили в коридор. Они разбились на группки по три-четыре человека, и как-то случилось так, что Яков не пристал ни к одной из них.

Он ходил от группы к группе, улыбаясь такой принужденной, вымученной улыбкой, что всем было неловко смотреть на него. А ему казалось, что товарищи избегают его потому, что затаили против него недружелюбные, злые намерения.

Он подошел к кружку, который образовался вокруг Головенко и Холодова. Василий Иванович как раз кончил что-то рассказывать, и все взглянули на Горбатюка, как взглянули бы на каждого, кто подошел бы сейчас к ним. Но Яков истолковал это по-своему: они говорили о нем и именно поэтому оборвали разговор при его появлении.

«Ну что ж, пускай… Не буду мешать», — и Горбатюк, обиженно хмурясь, отошел от них.

Сегодня он был словно отгорожен от коллектива глухой стеной и, не задумываясь над тем, кто возвел эту стену, мучительно переживал свое одиночество.

Перерыв закончился. В кабинете редактора снова стоял гул голосов. Снова поднялся Головенко и объявил, что сейчас будет рассматриваться второй вопрос. Руденко снова достал очки.

— Партийное бюро уже заслушивало коммуниста Горбатюка, — докладывал Руденко спокойным, даже несколько равнодушным голосом. — Мы решили вынести этот вопрос на собрание… Мы знали Горбатюка как одного из лучших работников редакции, он был образцом для многих наших товарищей, пользовался заслуженным авторитетом и уважением…

«К чему все это? — с нарастающей неприязнью смотрел на Руденко Яков. — Как на похоронах!»

— Но в последнее время мы видим резкую перемену в его поведении, — продолжал Николай Степанович. — В последнее время он начал пьянствовать, компрометируя себя как коммуниста и члена нашего коллектива…

«А тебе разве не известно, почему это так? Какая неискренность!»

— Горбатюка теперь знают в нашем областном центре не столько как журналиста, сколько как человека, который не выходит из ресторанов, пропивая там не только деньги, но и свой разум, свою партийную совесть.

Холодный тон Руденко действовал на Якова больше, чем содержание его выступления. «Сейчас ты не ответственный секретарь редакции, не просто Яков Горбатюк, мой товарищ, а коммунист, который нарушил служебную и партийную дисциплину, который скомпрометировал себя и должен понести заслуженное наказание», — приблизительно так понял он начало выступления секретаря парторганизации и еще острее почувствовал свое одиночество.

— Недавно, как вы знаете, Горбатюк грубо нарушил не только партийную, но и служебную дисциплину, — продолжал Руденко. — Я имею в виду последний случай, когда он напился до потери сознания…

«Ну, хорошо, я пью, я нарушаю дисциплину. Но почему это происходит? Почему ты об этом ничего не скажешь?» — раздраженно думает Яков.

— Горбатюк ссылается на тот разлад, который произошел у него в семье, — словно угадав мысли Якова, продолжал Руденко. — Оправдывает себя тем, что ссоры с женой выбили его из колеи, что именно из-за этого он стал пить и совершать все свои аморальные, позорные для коммунистов поступки. Но я спрашиваю тебя, Яков: почему ты до сих пор не уладил свои семейные дела? Ты должен был решить: или помириться с Ниной, или развестись, если уж ты не можешь жить с ней. То, что ты делаешь сейчас, — самое худшее, что только можно придумать. Ты не только мучишь себя и жену. Вы оба калечите детей! А кто вам дал право делать такое преступление? Наконец Горбатюк докатился до того, что начал бить свою жену…

— Позор! — выкрикнул Холодов, и Яков съежился, словно его ударили по лицу. Он смотрел на Руденко, читавшего Нинино заявление, на коммунистов, внимательно слушавших его, и уверенность в своей правоте начала покидать его.

А Руденко, дочитав заявление, сказал, что Яков зазнался, не хочет считаться с мнением коллектива, что ему как коммунисту нужно серьезно подумать о своем поведении в семье и на работе.

Хотя Руденко уже сел, коммунисты молчали. Петр Васильевич задумчиво поглаживал рукой подбородок, а Головенко даже забыл, что должен вести собрание. И лишь когда Сологуб, писавшая протокол, легонько толкнула его, он поднялся и спросил:

— Как будем дальше, товарищи? Может быть, послушаем сначала Горбатюка?

— Послушаем.

— Пусть скажет…

— Тогда слово имеет товарищ Горбатюк. Прошу к столу, — пригласил он Якова, заметив, что тот собирается говорить с места.

— Товарищи! — заговорил Яков сразу охрипшим, самому ему незнакомым голосом. Он прокашлялся, но от этого еще сильнее запершило в горле.

Налив в стакан воды, Головенко подал ему. Яков благодарно кивнул головой, начал пить жадными, большими глотками, оглядывая присутствующих.

Он знал их всех, о каждом мог бы сказать многое. Но сейчас они казались ему иными, нежели при будничных встречах и разговорах. Это были уже не просто товарищи по работе, а судьи, которым предстояло решить его судьбу.

Поставив стакан на поднос, Яков встретился взглядом с Головенко. «Жаль мне тебя», — прочел он в его глазах и неожиданно вспомнил, как на бюро райкома исключали из партии одного коммуниста. Яков уже забыл, за что именно исключали, но ему запомнилось жалкое, растерянное лицо этого человека. Все избегали смотреть на него. Да и сам Горбатюк, встретившись с ним взглядом, тоже отвернулся. «Жалкий человек», — бросил тогда кто-то вслед исключенному.

Это воспоминание, мгновенно промелькнув в голове Якова, будто помогло ему взглянуть на себя со стороны, увидеть себя — небритого, с растерянным лицом, в измятом, грязном костюме. И мысль, что и у него сейчас такой же жалкий вид, как у того коммуниста, заставила его выпрямиться, взять себя в руки.

— Товарищи! — сказал он твердо. — Я знаю, что вина моя немалая… За то, что я не выполнил задания редактора, я должен понести партийное наказание…

— Только за это? — спросила Степанида Никитична. Головенко постучал по графину, укоризненно взглянув на нее.

— За это я должен понести партийное наказание, — подчеркнуто повторил Яков, даже не оглянувшись на Сологуб. — Что же касается моих, как сказал товарищ Руденко, семейных дел… Товарищ Руденко тут обвинил меня во всем. Получается так, товарищи: без всяких на то оснований ревнует меня жена — я виноват! Скандалы мне устраивает — я виноват! Дома создались невыносимые условия — тоже моя вина! Так берите и бейте Горбатюка! Добивайте его! Это ведь легче всего…

— Эх, Яков, не то говоришь! — с досадой произнес Руденко.

Горбатюк повернулся к Николаю Степановичу. Он теперь обращался уже непосредственно к нему. Снова чувствуя себя невинно обиженным, хотел рассказать обо всем, что произошло с ним за последнее время, но все больше волновался, и это мешало ему.

Яков повторил, что он заслужил наказание за невыполнение приказа редактора, и почему-то (он и сам не знал зачем) сказал о том, что десять лет работает в газете и за это время не имел ни одного взыскания, что разлад в семье произошел не по его вине.

— Я еще раз повторяю: не я затеваю ссоры, которые привели вот к этому, — указал он на Нинино заявление. — Между мной и женой уже нет ничего общего… Она не хочет понимать меня…

— А вы ее?

Это опять Сологуб. «До чего же въедливая женщина!»

— Я сделал все, что мог. Себя не переделаешь.

— А надо бы…

Горбатюк сел, недовольный своим выступлением, тем, что говорил мало, неубедительно и, пожалуй, совсем не то, что нужно было сказать. И особенно невыносимой показалась тишина, воцарившаяся после его выступления, — тяжелая, гнетущая тишина, от которой как будто даже потемнело все вокруг.

— Кто просит слова, товарищи? — спросил Головенко.

Коммунисты молчали. Холодов, наклонившись к соседу, что-то тихо говорил ему, и тот покачивал головой. «Обо мне», — подумал Яков. Петр Васильевич все поглаживал свой подбородок, словно пробуя, хорошо ли он выбрит, и Горбатюк знал, что он тоже думал о нем.

Выступили почти все коммунисты. Говорили много, горячо, и почти все не укладывались в десятиминутный регламент.

Но больше всего поразило Якова выступление Сологуб. Она все время просила слова, но Головенко каждый раз называл другую фамилию, и Степанида Никитична сердито посматривала на него, а лицо ее все больше краснело.

— Я не согласна с теми товарищами, которые всю вину на Нину сваливают! — начала она свое выступление, стуча крепким кулачком по столу, как бы стремясь вбить в него каждое свое слово. — Поставить бы каждого из вас к плите да к детям, посмотрела б я, что бы вы запели!..

Она глубоко вздохнула, словно ей не хватало дыхания.

— Да, — продолжала Сологуб, переводя сердитые глаза на Якова. — Мало любить детей. Любить — и курица может. Воспитывать их нужно! Воспитывать, товарищ Горбатюк! — с яростью крикнула она, будто Яков возражал ей. — А может ли это сделать Нина, у которой умственный горизонт дальше кухни не простирается? Которая, кроме базара, ничего и не знает?

Стучала по столу кулачком, и ее острые, как гвозди, слова все больнее ранили душу Якова.

— Наши дети — будущие строители коммунизма. Вся их дальнейшая жизнь будет связана с общественными интересами. Эти интересы и будут в первую очередь занимать и волновать их. И мать, находящаяся вне общественной жизни, в наше время не может справиться с трудной задачей воспитания детей. Не может! Вот что, товарищ Горбатюк!.. А кто виноват, что Нина стала такой? Вы, товарищ Горбатюк! Только вы!

— Так уж и я! — не выдержал Яков.

— Да, вы! И вам не отвертеться от этого, что бы вы здесь ни говорили, каким бы несчастненьким не прикидывались. Думаете, я забыла вашу семейную философию? Забыла, как вы говорили, что работающая женщина — не женщина, а синий чулок, что призвание каждой из нас — сидеть дома, создавать мужу семейный уют? Вы и на Нину свою смотрели, как на своеобразную кастрюлю, в которой должен вариться этот ваш уют… Вот и воспитали женушку себе в утешение. И теперь сама жизнь мстит вам. Ибо нельзя в наше время так семью строить. Вот что!.. А теперь вы прикидываетесь невинным ягненком, на жалость нашу надеетесь? Не надейтесь!..

— Я не прошу этого…

— Нет, просите! — возразила Сологуб. — Просите, товарищ Горбатюк! На это и было рассчитано ваше выступление… Бить вас нужно, а не жалеть!..

— Товарищ Сологуб, ваш регламент исчерпан, — предупредил Головенко Степаниду Никитичну.

— Мне еще две минуты.

— Как, товарищи, дадим Сологуб закончить?

— Дать! Дать!

— Я вот что скажу в заключение: Горбатюк морально испортил свою жену, пускай теперь и перевоспитывает ее. Товарищ Руденко говорил здесь о разводе. Очень уж вы умный, товарищ Руденко, — детей делать сиротами! Запретить ему разводиться!.. Я считаю, товарищи, что Горбатюк не достоин высокого звания члена нашей Коммунистической партии. Горбатюк пьянствует. Он не выполнил ответственного задания редактора и тем самым сыграл на руку нашим классовым врагам — кулакам, которые развалили колхоз… Я предлагаю исключить Горбатюка из партии!..

После выступления Сологуб Головенко снова объявил перерыв, но Яков уже не вышел в коридор.

Ход собрания просто ошеломил его.

Идя сюда, он думал, что все дело ограничится обсуждением, что его будут критиковать и придется признать неправильность своего поведения.

Горбатюк был уверен, что в крайнем случае ему вынесут выговор, и, боясь этого «крайнего случая», решил не раздражать товарищей.

Теперь же он убедился, что дело намного серьезнее, чем он думал до сих пор. Выступления показали, что коммунисты возмущены не только фактом нарушения им служебной дисциплины, а и его пьянством, поведением в семье.

«Неужели правда на их стороне? — спрашивал себя Яков. — Неужели во всем виновен я?» Но все его существо восставало против такого вывода. И чем больше критиковали его товарищи, тем больше он убеждал себя в том, что они просто не поняли его, так как он не сумел правильно и ясно выразить свои мысли.

И когда Головенко предоставил ему слово, Горбатюк повторил то же, что говорил раньше. Сказал, что считает себя виновным в том, что нарушил трудовую дисциплину, в том, что пил. И еще сказал, что не может понять, почему коммунисты обвиняют его в семейном разладе. Нет его вины в этом!..

— Пить будете? — спросил редактор.

— Петр Васильевич, — горячо ответил ему Горбатюк, — даю вам слово коммуниста, что больше это не повторится! Я уже после того случая дал себе слово и сдержал его. У меня хватит силы воли…

— С семьей что думаете делать? — перебила Сологуб.

Яков повернулся к ней.

— А с вами, товарищ Сологуб, я не могу согласиться! Не могу! — повторил он, глотая горячий клубок, который подкатывался к горлу. — Я как можно скорее выясню свои отношения с женой. Я не могу помириться с ней. Мы стали чужими друг другу… Я разведусь с Ниной…

Яков постоял, припоминая, чего еще не сказал. Потом махнул рукой и пошел на свое место.

— Товарищи, переходим к предложениям, — снова поднялся Головенко. — Есть два предложения: первое — исключить Горбатюка из партии, второе — объявить ему строгий выговор с занесением в личное дело. Степанида Никитична, вы не снимаете своего предложения?

— Нет! — резко ответила Сологуб. — Горбатюк — мещанин. Ему не место в партии!..

Она крепко сжала тонкие губы, застыла в своей решимости.

— Других предложений нет?.. Тогда перехожу к голосованию.

— Обожди, Виктор, — вмешался Руденко, и Яков с надеждой посмотрел на него. — Нужно сформулировать, за что мы выносим партийное взыскание.

Горбатюк вздохнул и низко опустил голову.

— За нарушение служебной дисциплины, за систематическое пьянство…

— За аморальное поведение в семье, мещанские взгляды на семью…

Яков молчал. Теперь, когда он убедился, что никто не внесет предложения о более мягком наказании, он чувствовал себя в положении человека, которого очень больно, а главное — незаслуженно обидели. Как ребенок, считая, что его понапрасну побили, хочет быть еще сильнее побитым, чтобы чувствовать себя совсем несчастным и иметь право осуждать жестокость и несправедливость родителей, так и Горбатюк сейчас хотел, чтобы прошло предложение Сологуб, а потом все коммунисты почувствовали, как неправильно поступили они, так сурово наказав его. «Пусть бьют, пусть добивают, — мрачно думал он, — но потом пусть уж не подходят ко мне…»

Яков достал папиросу, но курить не мог и вспомнил, что так же не мог курить три года тому назад, когда был тяжело болен.

XV

Как только собрание закончилось, Горбатюк ушел в свой кабинет. Он никого не хотел видеть, ни с кем не хотел разговаривать.

Ему было очень тяжело. Несмотря на то, что почти все коммунисты проголосовали против предложения Сологуб, его все же не оставляла мысль о том, что вынесенное ему взыскание незаслуженно.

«„Аморальное поведение“… „Мещанские взгляды“… — вспоминал Яков. — Неужели они действительно считают, что это так? Почему я мещанин? Потому что все отдавал семье, детям?»

Он представил себе дочек, и ему стало очень жаль их.

«Поймут ли они меня когда-нибудь?» — спрашивал себя Яков, думая о том, что все равно разведется с Ниной и будет жить отдельно. Нина, конечно, не отдаст ему Галочку, хотя бы потому, что он так любит младшую дочку. А как суд? Может ли суд отдать ему Галочку?

«„Мещанин!“ — снова вспоминает он слова Сологуб. — И за что она так ненавидит меня? Что я ей сделал?»

Горбатюк старался припомнить, что плохого он сделал Сологуб. Кажется, ничего. Еще недавно, когда Степанида Никитична принесла не совсем удачно написанную заметку, он вызвал ее к себе и долго сидел вместе с ней, правя написанное. Разве она не благодарила его тогда? А сегодня: «Мещанин!», «Исключить из партии!»

В коридоре ходили, разговаривали, смеялись его товарищи. Он слышал басок Холодова, веселый голос Степаниды Никитичны и чувствовал себя очень одиноким.

Зайдя в кабинет, Яков не зажег света, который сейчас только раздражал бы его. Однако и царившая здесь полутьма не приносила успокоения. Время от времени по улице проезжали машины, отбрасывая на противоположную стену мертвый, неприятный свет, и Горбатюк закрывал глаза, чтобы не видеть его.

— Яков Петрович, можно?

Это Головенко. Он остановился на пороге, и фигура его четко вырисовалась в светлом прямоугольнике двери.

— Что тебе?

— Ты почему в темноте сидишь? — словно не слыша его вопроса, спросил Головенко.

— Так…

— Ты домой не идешь, Яков Петрович?

— Нет.

— А может быть, пойдешь ко мне?

— Нет. Оставь меня…

Головенко немного постоял, видимо не зная, что ему дальше делать. Потом медленно пошел к двери, еще надеясь, что Горбатюк передумает и позовет его. Он так осторожно прикрыл за собой дверь, точно Яков был тяжело болен.

«Начинается! — с насмешкой подумал Горбатюк. — Но от этого мне нисколько не легче».

Дверь снова отворилась, и в кабинет вошел Руденко.

— Ты почему без света? — повторил он вопрос Головенко.

— Вы и так мне насветили! — буркнул в ответ Горбатюк.

— Хо-хо-хо! — добродушно засмеялся Николай Степанович. — Так, говоришь, — насветили? Хо-хо-хо!

Он повернул выключатель и сел в кресло. Умащивался с таким видом, будто собирался век просидеть в нем.

— Вы что, сговорились? — спросил Горбатюк, со злостью глядя на Руденко.

— Кто?

— Вы! Головенко, ты, другие… Что вам еще нужно от меня? Оставите вы меня сегодня в покое?

— Не оставим, — ответил Руденко, спокойно глядя на Горбатюка своими небольшими глазами.

— Что я, ребенок вам?

— Хуже. Ребенок водки не пьет…

Вся злость Якова разбивалась о несокрушимое спокойствие Руденко. Впрочем, он никогда не мог по-настоящему сердиться на этого человека, и нараставшее в нем в течение многих часов раздражение начинало угасать. К тому же он был слишком измучен для того, чтобы сердиться.

— Зачем я тебе? — уже более миролюбиво спросил он.

— Пойдем ко мне.

— Я здесь буду ночевать.

— Здесь нельзя.

— Ну… домой пойду.

— И домой нельзя.

— Почему?

— Потому что опять с Ниной поссоришься.

Руденко умолк, со спокойной уверенностью ожидая, пока Яков согласится пойти с ним. И Яков понял, что он будет сидеть здесь хоть до утра.

— Ну что ты за человек! — сказал он, доставая шляпу. — Ну зачем я тебе сейчас?

Сегодня ему, видно, не суждено было делать то, что хотелось! Собирался обоснованно выступить на собрании — не сумел. Хотел остаться один — не устоял…

«И чего я туда иду? — сердито спрашивал себя Яков, поглядывая на молча шагавшего рядом с ним Руденко. — На экскурсию к себе ведет, или как? В хороший колхоз из плохого?»

Вспомнил Веру Ивановну, жену Руденко. Она работала учительницей в школе, находившейся недалеко от его дома. Он часто встречался с ней, идя утром на работу. Всегда уравновешенная, спокойная, она чем-то напоминала своего мужа и в то же время была по-женски милее и сердечнее.

Но как ни нравилась Якову Вера Ивановна, он не хотел сейчас встречаться и с ней.

— Мы твоей жене спать не дадим, — как бы невзначай заметил он, но Руденко сразу же успокоил его:

— А мы ее и не будем будить. Мы тихонько…

XVI

— Вы не правы были! Не правы! Не я виноват в том, что произошло между мной и Ниной. И я не мог кривить душой — обещать то, чего не собираюсь делать…

Помешивая давно остывший чай, Руденко молчит.

Горбатюку уже кажется, что он соглашается с ним, и ему хочется окончательно убедить Руденко, что прав он, Яков — прежде всего для того, чтобы самому убедиться в своей правоте.

Он первый не выдержал и начал говорить о собрании, хоть Руденко и избегал разговора на эту тему. Как больной говорит лишь о своей болезни, в наивном эгоизме предполагая, что это должно интересовать других не меньше, чем его самого, так и Яков не мог молчать о том, что мучило его.

— Знаешь, давай-ка лучше спать, — сказал Николай Степанович, подымаясь и убирая со стола посуду.

— Ты не хочешь меня слушать? — обиделся Яков.

— Я вот что тебе скажу, Яша, — с необычной теплотой в голосе ответил Руденко. — Тебе сейчас очень тяжело. Но не настраивай себя против товарищей. Не нужно это. По себе знаю.

— По себе? — скептически усмехнулся Яков.

— Всякое, брат, бывало, — просто ответил Руденко. — Давай-ка лучше ложиться…

Они легли в отдельной комнате. Диван был мягкий, свежее белье приятно холодило тело. Яков лежал, вытянув руки вдоль одеяла, как в детстве, и чувствовал, что долго не сможет заснуть. Привык в трудных случаях жизни все обдумывать, анализировать. А сегодня разве мало оснований для подобных размышлений? Разве мало ему наговорили товарищи?

Николаю Степановичу тоже, видно, не спалось. Он все ворочался, и даже пружины стонали под ним.

— Сложная все-таки штука жизнь! — неожиданно сказал Горбатюк. — Вот и с женитьбой. Как в лотерее! Купил билет — и не знаешь: проиграешь или выиграешь…

— Вот видишь, как ты на все смотришь! — с упреком произнес Руденко. — Выиграл, проиграл… Не так нужно на жизнь смотреть.

— А как?

— Знаешь, в чем твоя основная ошибка?

— Уже наслушался сегодня! В том, что Нину к плите приковал, на работу не посылал…

— Вот и опять ты ничего не понимаешь! — услышав насмешливую нотку в голосе Якова, с досадой сказал Николай Степанович.

— Ну, а если я обеспечивал семью? — горячо заговорил Яков, высказывая сейчас все то, что не сумел сказать на собрании. — Если я приносил домой все деньги и хотел лишь одного: чтобы дома у меня всегда был вовремя приготовлен обед, чтобы дети мои были умыты и накормлены, чтобы в комнатах было чисто и уютно… Неужели я не заслужил этого, не имею на это права?

— Имеешь право. А жена?

— Что жена?

— А жена как? Должна только обслуживать тебя, только уют тебе создавать?

— Хотя бы и так! — уже сердясь, ответил Горбатюк.

— И что же вышло из этого?

— Так это ведь случай! Дикий, нелепый случай!..

— А мне кажется, что не случай, — задумчиво ответил Руденко. — Нельзя в наше время строить семью так, как ты строил… Разве только из-за денег должна работать жена? Она прежде всего не должна от жизни, от людей отрываться.

— Да ты ведь тоже свою жену дома оставить хотел, — не удержался, чтобы не уколоть товарища, Яков.

— Было такое, хотел, — подтвердил Николай Степанович. — Да, я говорил ей: «Трудно тебе, Веруся. Бросай работу, я один смогу семью обеспечить…» И знаешь, что она мне ответила? Она спросила меня: «А ты остался бы дома? Бросил бы работу?» — «Нет». — «Так почему же ты хочешь, чтобы я это сделала?» Такой же вопрос сейчас перед тобой поставить нужно. Смог бы ты остаться дома, поменяться с Ниной?

— Ты что, в юбку меня нарядить хочешь?

— А чем Нина хуже тебя? Почему ты лишил ее всего самого интересного, самого содержательного в жизни? Ведь подумать только: восемь лет здоровая, молодая женщина со средним образованием занималась только кухней, хотя имела все возможности учиться или работать. Восемь лет она вертелась в этом колесе, которое ты называешь семейным счастьем, и завертелась до того, что ей уже кажется: за этим колесом и жизни нет.

— А о детях ты забыл? Ведь детей же нужно воспитывать!

— Ну, о воспитании детей тебе сегодня Степанида Никитична правильно сказала… А разве ты не должен воспитывать своих детей? Почему ты все на жену перекладываешь? И, кроме того, для детей работающих родителей ясли, детские сады существуют…

— Знаю я эти сады! На одну воспитательницу детишек, как цыплят…

— Неправда, Яков! Ты не был там, не водил туда своих детей, ну и не болтай глупостей. Там наших детей воспитывают не хуже, чем дома. Там ребенка приучают к мысли, что он такой же, как и все, а не исключительное существо, которому только стоит сказать: «Дай!», как уже папа и мама с ног сбиваются, чтобы удовлетворить это «дай». Там он растет и воспитывается в коллективе, под постоянным разумным присмотром… Я б, например, если бы моя жена даже не работала, все равно отдал бы туда своих ребят… Так-то оно, Яков. Нельзя от жизни отставать. Даже в личном нельзя… Ну, скажи, чем твоя семья отличается от семьи дореволюционного мелкого чиновника? — неожиданно спросил Николай Степанович.

— Что ты говоришь!.. — хотел было возразить Горбатюк, но Руденко, не слушая его, продолжал:

— Чиновник этот работал, а жена у него не больше, чем прислугой, была. То же самое и у тебя. У чиновника жена целиком зависела от мужа. Так же и у тебя… Зачем же было равноправие женщин провозглашать?..

Яков не отвечал. Слова Руденко снова растравили его сердце.

— Вижу, рассердился ты на товарищей, — не унимался Николай Степанович. — Я, конечно, понимаю тебя: кому на твоем месте все это было бы приятно?.. А все-таки нужно думать не только о том, как говорили коммунисты, но и о том, что они тебе говорили… Ведь сказали-то они много полезного для тебя…

— Особенно Сологуб…

— Эх, Яков, как ты не понимаешь одного: да если б я был тебе врагом, поверь — не критиковал бы тебя, а ждал бы, пока ты сам в яму скатишься…

— Я все равно разведусь, — упрямо сказал Горбатюк, ибо ему казалось, что Руденко беседует с ним лишь для того, чтобы уговорить его помириться с Ниной. — Я не люблю ее!

XVII

На следующий день Яков решил встретиться с женой и откровенно сказать ей, что они не могут больше жить вместе, что лучше им развестись.

Подымаясь по лестнице, он все чаще останавливался, прикладывая руку к сердцу. Несколько минут постоял перед дверями, не решаясь позвонить.

Вспомнил, с каким радостным чувством подходил когда-то к этим дверям, как уверенно нажимал кнопку звонка и прислушивался к быстрым шагам жены, бежавшей ему открывать.

Сейчас эти двери стали чужими, как и весь небольшой мирок, притаившийся за ними. Он уже подумал, не лучше ли отложить свое посещение, как этажом выше хлопнула дверь и кто-то стал спускаться вниз.

Тогда Яков позвонил, коротко и несмело.

Стоял в ожидании, и ему казалось, что он не виделся с Ниной уже несколько лет.

Мимо прошел сосед, поздоровался, приподняв шляпу. Горбатюк, не глядя на него, ответил на приветствие, опасаясь, что тот вздумает остановиться, завести с ним разговор. Но сосед прошел не задерживаясь.

«Может быть, нет никого?» Он еще раз позвонил. Теперь в коридоре затопали детские ножки, за дверями послышался тоненький Олин голосок:

— Кто там?

— Оленька, открой!

Оля молчала.

— Открой же, Оля! Ты что, не узнала меня?

— Мама сказала никого не пускать.

— Так ведь это чужих, Оленька, — говорил Горбатюк, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать от обиды. — Оля, открой, я вам шоколадку принес, — продолжал он уговаривать дочку, так как не мог уже уйти отсюда.

Желание получить шоколадку победило страх перед маминым гневом.

Яков не решился зайти в комнаты, сидел в кухне, держа на коленях обеих дочек. Оля все время обиженно поглядывала на отца, и ему было как-то неловко перед ней. А Галочка доверчиво прижималась к нему, лакомясь гостинцем. Она размазала темно-коричневую массу по всему личику, и глазенки ее блестели, как лакированные.

— Папа, а почему ты нас не любишь? — вдруг спросила Оля, глядя отцу прямо в глаза.

Яков растерялся. Он понимал, откуда идет этот вопрос, но не знал, как ответить ребенку.

— Я вас люблю! Я вас обеих очень люблю! — сказал Яков, прижимая к себе девочек.

— А почему ты не хочешь жить с нами? — продолжала допытываться Оля, морща лобик и стараясь, видимо, уяснить себе что-то очень сложное и крайне важное для нее.

Яков опустил на пол дочек, растерянно начал шагать по кухне. Поглядывал на Олю, которая стояла, опустив руку с шоколадом, и упорно смотрела мимо него. Большие, как у матери, глаза ее понемногу наполнялись слезами. «Как ей не стыдно! — подумал он о Нине. — Впутывает в наши ссоры детей, старается настроить их против меня… Перевоспитать? — вспомнил он выступление Сологуб. — Легко сказать! Попробовали бы этакую перевоспитать!..»

Снова взглянул на Олю. Девочка уже горько плакала, не вытирая слез.

— Ну хорошо, Оленька, мы с тобой помиримся. Ты не будешь больше так говорить? Не будешь?

Он снова держал дочек на коленях, хотя Оля и порывалась слезть на пол.

— Почему Оля плачет? — все допытывалась Галочка. — Кушай, Оля, шоколадку, кушай…

Нина задержалась на рынке. И хоть Яков с нетерпением ждал ее прихода и готовился к встрече с женой, он вздрогнул, услышав ее звонок.

— Поди открой, Оленька, — сказал он, не решаясь выйти навстречу Нине.

— Почему это ты плакала? — прозвучал в коридоре Нинин голос.

Яков внутренне весь подобрался, как перед прыжком в воду. Прижимая к себе Галочку, он смотрел на дверь.

Нина была в пестром летнем платье. Оно, как влитое, сидело на ней, обрисовывая девически стройную фигуру.

Увидев мужа, Нина остановилась, нахмурилась.

— Ну? — бросила она резко, глядя на него сухими, недобрыми глазами. — Зачем пожаловал?.. Галя, ступай в комнату!

Галочка послушно слезла с отцовых колен. Яков ее не удерживал. Хотел спокойно поговорить с женой, хоть его и раздражало и это новое платье, и то, что она выглядит так молодо и свежо, когда он совершенно извелся.

А Нина стояла на пороге, выжидательно глядя на него.

— Нина, я хочу серьезно поговорить с тобой, — сказал Яков каким-то чужим голосом. «Не нужно волноваться», — успокаивал он себя, облизывая языком пересохшие губы.

— О чем ты хочешь говорить? — Она вошла в кухню, положила на стол авоську и повернулась к нему; была совершенно спокойна и, казалось, не собиралась ссориться с ним.

«Что это с ней?» — удивился Яков и сказал снова:

— Я хочу с тобой серьезно поговорить.

Это платье, это спокойствие, эта отчужденность… Яков вдруг испугался, что скажет не то, с чем пришел сюда. Его твердая решимость, казалось, исчезла, и он поспешно проговорил:

— Мы так не можем больше жить, Нина…

Он умолк, ожидая ее ответа. Но жена продолжала молчать. Смотрела мимо него застывшим взглядом, будто его здесь и не было.

— Мы калечим своих детей, — повторил Яков слова Руденко, но сразу же поймал себя на этом. Это еще больше рассердило его, и он уже твердо сказал: — Я хочу развестись с тобой.

На какое-то мгновение Нинины глаза испуганно расширились, но потом снова стали прежними.

«Почему она молчит?» — все больше удивлялся Яков. Он был готов ко всему, к плачу, упрекам, только не к такому молчанию.

— Что ты на это скажешь? — спросил он.

— Разводись, если хочешь, — равнодушно ответила Нина. — Я все равно, как разведенная, живу…

«Что с ней случилось?» — все больше удивлялся Яков.

— Значит, ты согласна? — спросил он, чувствуя, что ему не следовало спрашивать об этом, что он поставил себя в смешное положение. Он прочел это и в Нининых глазах, засверкавших веселыми огоньками.

«Чему она радуется? — никак не мог сообразить Яков. — Неужели тоже хочет развода?»

— Я буду настаивать, чтобы мне отдали Галю, — сказал он.

Нина покачала головой:

— Кто ж тебе ее отдаст? Галя останется у меня… Все? — спросила она, видя, что муж почему-то мнется…

— Все, — через силу проговорил Яков. — Да, вот еще что: я хочу переехать отсюда… До развода.

— Еще что?

— Все, — буркнул он, увидев, что жена открыто издевается над ним. Медленно поднялся и направился к двери, прислушиваясь, не скажет ли она еще что-нибудь.

XVIII

Нина молчала потому, что так ей посоветовала Юля.

«Не нужно показывать, что ты любишь его, никогда не нужно выдавать себя, — сказала подруга, выслушав Нинины жалобы на Якова. — Чем независимее ты будешь себя вести, тем крепче он будет за тебя держаться».

Разговаривая с Яковом, Нина все время думала о Юлиных словах, и хоть сердце ее разрывалось от горя, она нашла в себе силы сдержаться, не выдала своих истинных чувств.

Она смогла сдержаться еще и потому, что, несмотря ни на что, не верила в серьезность намерения Якова развестись с ней. Не верила, так как очень не хотела этого. «Он не бросит меня, он будет со мной», — говорила она себе.

Нина знала, как любит Яков детей. Знала и то, что если б он действительно задумал разводиться, дочки все равно останутся у нее, а через них она не выпустит из своих рук тех невидимых, но крепких нитей, которые привязывают сердце мужчины к дому, к семье.

Об этом говорила ей и Юля. Под влиянием бесед с подругой Нина еще больше укреплялась в своей уверенности.

Сегодня же, в третий раз услышав вопрос Якова — согласна ли она развестись, Нина окончательно убедила себя в том, что он говорит все это вовсе не потому, что хочет добиться ее согласия, а лишь для того, чтобы вызвать ее на примирение. Поэтому она, помня наказ Юли, с решительным видом ответила Якову, что он может возбуждать дело о разводе, что она не возражает…

Сварив обед и накормив дочек, Нина отправила их гулять, а сама побежала к Юле — рассказать о разговоре с Яковом, посоветоваться, что делать дальше.

Нина очень огорчилась, не застав Юли дома. Но она не могла ждать. Ей просто необходимо было поговорить с кем-нибудь, поговорить немедленно, и она пошла к Лате.

* * *

А у Латы были свои горести.

Она проснулась сегодня очень рано, так как ей приснился страшный сон. Вокруг нее ходили серые коты, и у каждого была голова ее мужа. Коты эти хором мяукали, и с каждым их мяуканьем Лата постепенно становилась кошкой. Сначала у нее вырос хвост, потом вместо рук и ног появились лапы. Туловище покрылось шерстью, и она сердито замяукала на котов, так как уже не могла говорить по-человечески, хоть у нее и оставалась человеческая голова.

Внезапно все коты исчезли, а вместо них появился огромный пес, тоже с головой ее мужа. Забыв, что она уже стала кошкой, Лата хотела прикрикнуть на него, но смогла только мяукнуть. В ответ на это пес злобно зарычал и бросился на нее, и она побежала. Но тяжелый нос мешал ей бежать, и как только она оглянулась, пес схватил ее за кончик носа и с довольным рычанием принялся его жевать. Лата вскрикнула и проснулась.

Она долго лежала, с тревогой думая о том, что может означать этот сон. Потом почувствовала, что у нее болит нос, осторожно провела по нему пальцем и нащупала твердый бугорок.

Она вскочила с постели, подбежала к зеркалу и чуть не лишилась чувств: кончик ее носа украсился большим сизо-красным чирьем.

Окончательно расстроенная, она вышла на кухню.

Было еще довольно рано, и соседи, занимавшие комнату рядом с кухней, — против них Лата вела борьбу по всем правилам кухонной стратегии и тактики — еще не проснулись.

Не переставая стонать, Лата изо всех сил громыхала тазом и крышками, с шумом передвигала стулья. Но у соседей по-прежнему было тихо, лишь Гога громко чертыхнулся.

— Ты что там? — грозно спросила жена.

— Чертова перечница, — глухо промолвил из-под подушки Гога.

Тогда Лата стала в дверях кухни и напустилась на мужа. Она все время повышала голос, в надежде, что проснутся соседи и посочувствуют ей. И они действительно проснулись, так как до слуха Латы донесся тихий стон молоденькой соседки.

— Вот видишь, видишь! Уже и добрые люди жалеют меня! — кричала Лата, совершенно забыв, что еще вчера кляла этих «добрых людей» на чем свет стоит. — И откуда ты взялся на мою голову? Изверг ты, душегуб анафемский! Погубил ты мою молодую жи-сть! — заголосила она. — Отдай мою молодость! Отдай мою кра-а-соту-у-у!

— Ведьма! — крикнул, сбрасывая подушку, Гога. — Сатана в юбке!

— Егор Васильевич, Как тебе не стыдно, — всплеснула руками Лата. — Ведь соседи же интеллигентные, целый день работали, поздно пришли. Им покой нужен, а ты этак ругаешься!

— Ведьма! — не сдавался Гога.

Когда пришла Нина, буря уже улеглась. Егор Васильевич, не позавтракав, убежал из дому, соседи тоже ушли.

Лате уже не с кем было ссориться. Она сидела на кухне с умиротворенным видом и прикладывала к носу мокрый платочек.

— Что с тобой, Лата? — спросила Нина.

Соседка начала подробно рассказывать обо всех перипетиях сегодняшнего утра, а Нина с нетерпением ожидала, пока она закончит. Ей самой хотелось рассказать о своих волнениях, о разговоре с Яковом.

— Не верь! — выслушав Нину, авторитетно изрекла Лата. — Это он с какой-нибудь связался, к ней хочет перебраться. Так и у моего Гоги было, да я его быстро скрутила!

И она начала рассказывать, как заподозрила Гогу в измене, хоть и не могла узнать, с кем именно он изменил ей.

Но Нина почти не слушала ее. Думала о Якове, и хоть у нее не было никаких доказательств, что такая женщина существует, Нина уже не сомневалась в измене мужа. Она перебирала в памяти всех женщин и девушек, работающих в редакции или бывающих там, и никак не могла окончательно решить, кто же из них ее соперница…

XIX

Якова вызвали в высшую инстанцию, и он вынужден был отложить хлопоты о разводе до возвращения из Киева. В юридической консультации, где он все же успел побывать, ему сказали, что дело его весьма сложное и может решиться не в его пользу.

Горбатюк долго колебался, прежде чем обратиться к юристу. Неприятно было думать о том, что придется разговаривать с чужим человеком, посвящать его в самые интимные детали своей жизни.

«Что я ему скажу? — думал Яков. — Чем объясню свое желание развестись с Ниной?»

Только теперь он серьезно задумался: какие мотивы сможет он выдвинуть, чтобы суд удовлетворил его ходатайство? Яков уже понимал, что одного «не хочу» здесь недостаточно, что надо доказать суду необходимость развода.

А ведь до сих пор ему казалось, что невозможность их совместной жизни очевидна. Разве мало того, что они ежедневно ссорятся, что Нина мешает ему работать?..

Ну, а если судья скажет: «Нужны факты, а не ваши соображения», — что он ответит? Снова станет утверждать, что они часто ссорятся? Но как доказать, что эти ссоры затевает Нина, а не он? И разве Нина не сможет сослаться на его пьянство в оправдание своей несдержанности, заявить, что все семейные дрязги были связаны с тем, что он почти всегда являлся домой пьяным?.. Впрочем, у него все-таки был один козырь: Нина не раз прибегала в редакцию и устраивала там скандалы… Но достаточно ли будет этого?

«Должны же они понять, что я не могу больше жить с ней! И какое они имеют право неволить меня, если Нина стала мне чужой?.. Разве такой должна быть подруга жизни у человека, который работает творчески и все свои силы отдает этой работе?..»

Юрист, которому отрекомендовал Горбатюка заведующий юридической консультацией, был весьма популярным и очень занятым адвокатом. Он уже собирался куда-то бежать, укладывая бумаги в большой портфель из черной кожи, и, услышав, что должен принять еще одного клиента, взглянул на часы и задумался.

— Может быть, я в другой раз? — спросил Яков.

— Нет, нет, сидите, сидите! — замахал руками адвокат. — Знаете, бывают ведь такие загруженные дни… — приветливо улыбнулся он Якову, усаживаясь в кресло. — Кажется, и минуты лишней не найдешь, а потом — целый час выкроить удается…

Он говорил несколько приглушенным голосом, с оттенком интимности. Все в нем: и скромный коричневый костюм, и белая в коричневую полоску рубашка, и теплая улыбка, освещавшая худощавое, армянского типа лицо, и гладко причесанные черные волосы — все нравилось Якову. Он уже знал, что сможет говорить с этим человеком без того неприятного чувства принужденности, которое всегда овладевало им при разговоре с незнакомыми людьми.

— Я к вам по такому, так сказать, деликатному делу, — заговорил Горбатюк. — Видите ли, у меня… — он запнулся, но, встретив внимательный, ободряющий взгляд адвоката, решительно выпалил: — Я хочу развестись с женой! — И, сказав это, уже спокойнее начал излагать свою историю.

Адвокат слушал его, вертя в руках красный карандаш.

— У вас дети есть? — после минутной паузы спросил он.

— Есть. Двое. Старшей — семь, а младшей — три года.

— Давно женаты?

— Восемь лет.

— А раньше, в первые годы совместной жизни, у вас бывали ссоры с женой?

— Не было. Нет, были, — поправился Яков. — Но так мы еще не ссорились. И мирились тогда… А теперь примирение невозможно, — быстро прибавил он, видимо, для того, чтобы адвокат понял всю твердость его решения. — Я хочу знать, достаточно ли этого, чтобы развестись с женой?

Адвокат отложил в сторону карандаш, сплел пальцы, и Якова поразила белизна его рук.

— Вы спрашиваете, имеется ли у вас достаточно оснований для того, чтобы добиваться развода с женой? — заговорил он, наклоняясь к Горбатюку. — Видите ли, брак и все, связанное с ним, — очень сложная вещь… Я вам даже признаюсь: не все адвокаты охотно берутся за такие дела. Здесь почти никогда не можешь предугадать, выиграешь или проиграешь…

Опустив руки на стол, адвокат покачал головой, словно осуждая тех своих коллег, которые неохотно берут на себя бракоразводные дела.

— К вашему делу, как и ко всякому другому, необходимо подходить с двух сторон: формально и по существу, — продолжал он тихим, мягким голосом. — С формальной стороны, вы, возможно, имеете право требовать расторжения брака. Однако суд будет рассматривать ваше дело по существу, учитывая интересы обоих супругов, а главное — исходя из интересов детей. Ведь за воспитание детей несут ответственность не только родители, но и все наше общество, наше государство… Далее. Суд обычно пытается выяснить, окончательно ли распалась та или иная семья, стремится установить — нужно ли в данном случае хирургическое вмешательство или достаточно вмешательства терапевта, то есть следует ли отрезать то, что уже невозможно вылечить, или необходимо лечить весь организм, добиваясь его выздоровления.

В нашем законодательстве не предусмотрены все случаи, при которых дается развод и при которых не дается. Наше законодательство учитывает, что семьи не похожи одна на другую и каждый отдельный случай в той или иной семье отличается от других… Вы помните, как замечательно сказал в первой же фразе своего романа Лев Николаевич Толстой: «Все счастливые семьи похожи одна на другую, каждая несчастная семья несчастлива по-своему», — с видимым удовольствием процитировал адвокат. — Несчастлива по-своему… Как прекрасно сказано, не правда ли? — Но взглянув на Горбатюка, который в данную минуту никоим образом не был способен достойно оценить мудрость толстовских слов, принял более официальный вид и продолжал: — Поэтому и суду нашему предоставляется в каждом отдельном случае решать судьбу той или иной семьи лишь после тщательного расследования дела, взвесив все «за» и «против»… Однако в нашей судебной практике за последние годы…

— Аркадий Анатольевич, к телефону! — позвали из соседней комнаты.

Адвокат улыбнулся и развел руками. «Видите, какой я занятой человек!» — должен был означать этот жест.

Он вышел, легко и мягко ступая.

«Как только вернется, попрошу извинения и уйду», — решил Яков. — Но подумав, что ему еще раз придется пойти в консультацию, вспомнив, как неловко было ему заходить сюда, сразу же изменил свое решение.

— В судебной практике определилось несколько обстоятельств, при которых дается развод, — возвратившись, продолжал Аркадий Анатольевич с таким видом, будто никто и не прерывал их беседы. — Первое: длительное лишение свободы одной из сторон. Никто ведь не имеет права заставлять ожидать возвращения мужа или жены пять, десять, а то и больше лет… Второе: хроническое психическое заболевание одной из сторон. Затем бывают случаи, когда между людьми уже не существует фактических брачных отношений в течение многих лет. Хоть брак между ними де-юре еще продолжается, но де-факто давно прекращен; они обзавелись новыми семьями, имеют детей. Здесь суд просто вынужден констатировать распад старой семьи… Суд расторгает брак и в том случае, если муж — алкоголик, бьет детей, издевается над женой…

Горбатюк, до сих пор смотревший адвокату прямо в глаза, опустил голову и покраснел. Но Аркадий Анатольевич, словно ничего не замечая, спокойно продолжал:

— Да, хотя подобные позорные случаи и стали у нас исключением, они, к сожалению, иногда еще встречаются… Затем — измена мужа или жены. И, наконец, распад семьи из-за отсутствия общих интересов, когда между супругами нет больше любви и взаимного уважения. Но для этого необходимы серьезные доказательства…

— А постоянные ссоры — разве это не доказательства?

Адвокат улыбнулся, как улыбаются взрослые, услышав наивный вопрос ребенка.

— К сожалению, недостаточные. Чем вы докажете, что это — правда, а не… м-м… некоторое извращение фактов с вашей стороны? Представьте себе, что ваша жена скажет суду, что любит вас и хочет жить с вами…

— Она сама согласилась на развод, — ответил Яков, вспомнив последний разговор с Ниной.

— Возможно, что и так. Возможно, — согласился адвокат и тут же поставил новую преграду на пути к разводу: — Но есть ли гарантия, что она до суда не изменит своего решения? И к тому же, даже в этом случае, суд будет рассматривать ваше дело, исходя из интересов детей, семьи в целом… Так вот, нужно еще раз взвесить, достаточно ли серьезен разлад в вашей семье, не осталось ли между вами какого-нибудь, хотя бы небольшого, мостика, чтобы вы снова могли сойтись. Подумайте, не будете ли вы сами потом, после суда, раскаиваться в том, что сделали. Может быть, нужно лечить, а не отрезать! Может быть, ваша жена уже хочет помириться с вами. В таком случае, простить ее, вычеркнуть из памяти неприятное прошлое, снова вернуться к семье — будет много разумнее…

— В данном случае это невозможно, — возразил Горбатюк, которого уже начали раздражать уговоры адвоката.

Адвокат помолчал, барабаня пальцем по столу.

— Да, ревность — страшное чувство, — покачал он головой. — К сожалению, мы пока еще умеем только осуждать его в других, забывая о себе. Но вернемся к вашему делу, — поспешно проговорил он, заметив нетерпеливое движение Горбатюка. — Я бы вам все-таки от души посоветовал подумать над моими словами, а потом уже решать. Видите ли, сгоряча можно наделать много непоправимых ошибок… И прежде всего подумайте о детях, о том, как это отразится на них…

— А разве ссоры на них не отражаются? — возразил Яков. — По-моему, и для детей будет лучше, если мы разойдемся и они не будут свидетелями наших скандалов… Жена вооружает детей против меня. Старшая даже разговаривать со мной не хочет…

— Конечно, все это очень нехорошо… Однако советую вам подумать вот о чем: нельзя ли помириться с женой так, чтобы в дальнейшем жить без ссор? Ведь ваша семья еще молода, она еще не распалась окончательно. У вас все еще кровоточит, и, может быть, лучше пожертвовать меньшим, чтобы сберечь большее… Имейте в виду, расторжение брака — очень длительный процесс. Вам сперва придется обратиться в районный суд, но он не станет вас разводить, а будет лишь выяснять мотивы, на которые вы сошлетесь в своем заявлении. Затем — областной суд. Нет, это вовсе не такое легкое дело…

— Я знаю, что нелегкое, — отозвался Горбатюк. — Но я хотел бы у вас узнать: разведут меня или нет?

Адвокат улыбнулся снисходительной улыбкой и беспомощно развел руками.

— Ну, спасибо, — встал с места Яков. — Простите за беспокойство.

— Что вы, это моя обязанность, — поднялся и адвокат. — Если надумаете разводиться, прошу заходить. Поговорим, посоветуемся…

Горбатюк еще раз поблагодарил и вышел из консультации.

Разговор с адвокатом, хоть и был долгим, не удовлетворил Якова. Идя в консультацию, он надеялся, что получит ответ на вопрос, который больше всего беспокоил его. Он хотел узнать, как ему действовать, чтобы ускорить процесс и лишить Нину всех шансов на успех, так как в глубине души не верил, что жена действительно согласна развестись с ним, а поэтому предполагал, что она будет всячески препятствовать разводу.

До сих пор главным доказательством невозможности совместной жизни с Ниной являлось для Якова необычайно сильное ощущение этой невозможности. Теперь же он понял, что может очутиться в положении ребенка, который говорит: «Я хочу!» — и для которого «я хочу» — самый убедительный аргумент. Теперь он знал, что ему придется не только рассказать суду о своих ссорах с женой, но и доказать, что эти ссоры привели к распаду семьи. И Якова очень беспокоила мысль, что суд может не посчитаться с его «я хочу»…

XX

Вызов в высшую инстанцию не был неожиданным для Горбатюка.

Он уже долгое время работал ответственным секретарем редакции, но как-то случилось так, что до сих пор не был утвержден в этой должности. Только месяца два тому назад обком партии переслал все необходимые документы в Киев, и, получив телеграмму, Яков сразу же догадался, зачем его вызывают.

Знакомый инструктор, к которому он зашел, сказал, что с ним хочет поговорить заведующий сектором печати.

Заведующего сектором Яков видел впервые. У него была крупная голова, седые волосы и приятное лицо, а через весь лоб тянулся белый шрам.

Заведующий поднялся ему навстречу и, поздоровавшись, повел в угол кабинета, к креслам, стоявшим вокруг невысокого столика. Предложил Якову сесть, сам уселся напротив, открыл коробку папирос.

— Курите?

— Немножко.

— Пожалуйста!

Он постукивал папиросой по столику и смотрел на Горбатюка чуть прищуренными карими глазами.

— Вы, вероятно, догадываетесь, для чего мы вызывали вас?

— Как будто догадываюсь, — ответил Яков.

— Вот и добренько. А скажите, Яков Петрович, нравится вам газетная работа?

— Конечно, нравится! Я ее ни на какую другую не променял бы.

— Так бы и не променяли? — засмеялся заведующий. — Добренько… Сколько лет вы работаете в газете?

— Десять.

Заведующий сектором помолчал, затем снова взглянул на Якова:

— А что, если мы вам предложим другую работу?

— Какую?

— Заместителем редактора… Областной газеты, конечно. Только в другую область.

— Я что ж… попробую, — запинаясь, ответил Яков. В голове сразу же мелькнула мысль о возможности уехать, оторваться от всего, связанного с Ниной, и он уже твердо сказал: — Я согласен.

— Вот и добренько… — начал было заведующий сектором, но в это время раздался резкий телефонный звонок. — Простите, я сейчас.

Он подошел к телефону, снял трубку и, сказав: «Да, давайте», пододвинул к себе стул.

«Видно, надолго», — решил Горбатюк. Но это нисколько не огорчило его. Все, что не касалось предложения стать заместителем редактора и переехать на работу в другую область, скользило сейчас мимо его сознания, не затрагивая того, что уже стало для Якова основным и самым важным. И это основное все больше захватывало его, излучало радостное тепло, заранее окрашивало его дальнейшую жизнь в новые, радужные тона.

Он уже мечтал, как поедет в другой город, сделает «свою» газету одной из лучших в республике, завоюет уважение и авторитет, утраченные на старом месте.

«А семья? — вдруг подумал он. — „В судебной практике определилось несколько обстоятельств, при которых дается развод“, — пришли на память слова адвоката. — Второе… Что же второе? — пытался припомнить Яков, все время наблюдая, как заведующий сектором то прикладывает трубку к уху, то нетерпеливо стучит по вилке. — Ага, хроническое психическое заболевание одной из сторон, — вспомнил он наконец. Но это было не то, что ему нужно сейчас. — А третье что?.. Ага, если между супругами не существует брачных отношений в течение многих лет. Ну, скажем, трех, пяти, десяти лет. И что тогда?.. Ах, да, „суд вынужден констатировать распад старой семьи…“»

«Констатировать… Констатировать…» — повторял про себя Горбатюк, и неожиданно простой и в то же время чрезвычайно важный смысл этого слова раскрылся ему.

Значит, нужно им с Ниной три года прожить отдельно, и суд будет вынужден констатировать распад семьи. И тогда не придется собирать доказательства, искать свидетелей. Не нужно будет и стоять перед судом…

— Петр Васильевич! — вдруг закричал в трубку заведующий сектором и отвлек Якова от его мыслей. — Здорово, Петр Васильевич!.. Кто говорит?.. Что ж это ты старых друзей не узнаешь? Нехорошо, нехорошо… Ага, узнал! Вот и добренько… Ну, как поживаешь? Спасибо, ничего.

Яков представил себе редактора, сидящего за столом в своем кабинете. Возможно, возле него и Руденко, пытается догадаться, о чем говорят отсюда… Как охотно он, Яков, поменялся бы сейчас с ним местами!

— Так вот что, Петр Васильевич: думаем Горбатюка у тебя забрать… Ну да… Заместителем, конечно. Хватит ему секретарское кресло протирать… Как ты думаешь?

«Что он скажет?» — встревожился Горбатюк. Неприятный холодок пробежал по спине. Видя, как улыбающееся лицо заведующего становилось все более серьезным — словно какая-то невидимая тень надвигалась на него, — Яков вспомнил недавнее партийное собрание.

«Что он там говорит?» — мучился Яков, и ему страшно было признаться себе, что он уже догадывается о содержании разговора.

— Так, так… Но почему же вы не сообщили? — уже сердито спросил заведующий. Слушая ответ, он смотрел на Горбатюка, и лицо его уже не казалось Якову таким симпатичным, как несколько минут тому назад.

— Ну, добренько, до свидания, — медленно, точно колеблясь, положил заведующий трубку.

Несколько минут он смотрел в окно, будто увидел там что-то очень интересное. Потом потер ладонью лоб, отчего белый шрам покраснел, а на виске быстро запрыгал живчик.

— Курите? — снова спросил он, присаживаясь к столику и открывая коробку с папиросами. — Что вы там натворили? Что у вас с семьей?

Запинаясь, боясь, что заведующий сектором не захочет выслушать его до конца, Горбатюк начал рассказывать.

— Вам строгий выговор вынесли? — тихо спросил тот.

— С предупреждением, — уточнил Яков и поспешно прибавил: — Но горком партии еще не рассматривал…

— Так, так, — постукивая пальцем по коробке, задумался заведующий. — Ну, добренько, обождем до завтра…

Выйдя из большого красивого здания, Горбатюк остановился, не зная, куда ему идти и что делать. Он еще с утра собирался походить по музеям, потом достать билет в оперный театр, но сейчас потерял интерес ко всему. Лишь вопрос: утвердят или не утвердят? — был тем единственно важным, что занимало и тревожило его.

Как это бывает с человеком, получившим чрезвычайно заманчивое предложение, сразу же овладевшее всеми его помыслами, Яков не мог сейчас думать ни о чем другом: он видел себя в будущем лишь заместителем редактора, и работа, которую он выполнял до сих пор, уже казалась тяжелой и неприятной, хотя еще полчаса назад ему очень хотелось, чтобы его утвердили ответственным секретарем редакции. Теперь он был уверен, что просто не сможет вернуться на старое место, работать на прежней должности. И Горбатюк то мечтал о своей будущей работе, то впадал в отчаяние при мысли, что его могут не утвердить, и все больше возмущался Петром Васильевичем.

Вспомнил совместную работу с редактором. Яков всегда болел за газету, и Петр Васильевич не раз говорил, что больше всего полагается на него, подтверждая эти слова неизменным своим доверием.

Еще недавно Горбатюк был душой газеты, и сейчас, вспоминая все свои успехи, ставшие успехами газеты, спрашивал себя, за что его так возненавидел редактор. Ибо только ненавистью мог объяснить Яков то, что, рассказав заведующему сектором печати о его поведении в последние месяцы, Петр Васильевич, может быть, лишил его единственной возможности по-новому устроить личную жизнь, выбраться из той душной и темной ямы, в которой не хватало места одному из них — ему или Нине.

Редактор казался ему тем более жестоким, что присутствовал на партийном собрании и слышал, как Яков обещал исправиться и урегулировать свои семейные дела. «Он ведь знал это, знал! — мысленно твердил Горбатюк. — И все-таки рассказал… Жестокий, какой жестокий! Недаром же у него такой тяжелый подбородок!..»

Яков медленно шел по улице, спускаясь к Днепру.

Солнце пекло немилосердно, в синем костюме было очень жарко, но он не решался сбросить пиджак, так как сорочка на нем очень измялась. Шел, обливаясь потом, и от этого еще противнее становилось на душе.

Яков пришел на пляж, чтобы хоть немного освежиться в реке, но пляж был усеян людьми, и ему неловко казалось раздеваться при них. Найдя наконец более или менее уединенный уголок, он торопливо сбросил одежду и, стесняясь своего белого, совершенно не загоревшего тела, быстро побежал в воду.

Долго плавал и нырял с открытыми глазами, рассматривая песчаное дно, похожее на покрытую миниатюрными барханами пустыню. Светлые тени пробегали по дну, вода приятно холодила тело, быстро относя его по течению, и Яков оставался под водой, пока хватало воздуха.

Устав, он выбежал на берег и зарылся в горячий песок, наслаждаясь его теплом.

Горбатюк пробыл на пляже до самого вечера и не заметил, как обжег себе кожу. Уже позже, в гостинице, долго не мог уснуть, страдая от мучительной боли.

XXI

Вагон покачивало, и Яков всем своим существом ощущал скорость его движения.

Он лежал, прислушиваясь к успокаивающему стуку колес, к приглушенному утреннему гомону пассажиров. Потом открыл глаза и сразу же увидел кудрявую голову, широкие черные брови, сросшиеся на переносице, круглое, как у ребенка, лицо. Над верхней губой темнел намек на будущие усы, а подбородок был покрыт нежным пушком. «Совсем еще птенец!» — усмехнулся про себя Яков, наблюдая, как обладатель пышной шевелюры, оттопырив губу, внимательно разглядывал карандаш. «Да это ж мой!» — узнал Горбатюк зеленую головку химического карандаша, купленного им вчера на вокзале.

Паренек, сохраняя серьезный и солидный вид, расстегнул карман куртки и спрятал туда карандаш.

Несоответствие между серьезным, важным видом паренька и его почти детским интересом к обычному карандашу рассмешило Якова, и он закрыл глаза, чтобы не выдать себя. А когда снова приоткрыл их, встретился с радостно сияющим взглядом черных глаз.

— Доброе утро, Леня! — сразу вспомнил Яков имя своего спутника.

— Здрасьте, Яков Петрович! — одним духом выпалил Леня, и глаза его еще больше засияли.

Горбатюк познакомился с ним вчера вечером. Перед самым отходом поезда в вагон влетел невысокий паренек. В обеих руках он тащил по огромному чемодану, а за плечами у него топорщился туго набитый рюкзак с привязанным к нему чайником.

Поставив чемоданы чуть ли не на ноги Якову, парень выбежал из купе.

Вскоре он появился еще с одним чемоданом, сопровождаемый двумя совсем юными девушками.

— Тут будем, — сказал он им и посмотрел на Горбатюка живыми черными глазами. — Товарищ, вы немного подвиньтесь, а вы, девчата, садитесь.

Яков отодвинулся в самый угол, с интересом посматривая то на паренька, то на девушек. Находившиеся в купе пассажиры начали улыбаться.

Парень деловито умащивал чемоданы на верхних полках, а смущенные девушки стояли, не решаясь сесть.

— Садитесь, девчата, здесь за постой денег не платят, — снова пригласил их паренек, устраиваясь возле Горбатюка и сбрасывая серенькую кепку с куцым козырьком, какие только еще начали входить в моду.

Наконец все разместились.

— Леня, — отрекомендовался паренек, когда Яков спросил, как его зовут, и, покраснев, поправился: — Леонид Николаевич Москаленко.

Девушки прыснули, а Горбатюк, сдерживая улыбку, тоже назвал себя и подал ему руку.

Немного позже Яков узнал, что Леня окончил курсы журналистов и теперь получил назначение как раз в ту редакцию, где работал и он.

Москаленко жадно расспрашивал о редакции, о людях, работающих там. Засыпая Якова вопросами, он так торопился, точно боялся, что не успеет обо всем расспросить, а поэтому его иногда даже трудно было понять, и Яков вынужден был то и дело переспрашивать его, к великому удовольствию девушек.

— А вы, девчата, тоже в газету? — обратился к девушкам Горбатюк.

— Они в Киеве педучилище закончили, — ответил за них Леня. — Я им помогал садиться… Знаете что, давайте чай пить! — неожиданно предложил он и, не ожидая согласия, начал отвязывать чайник…

И сегодня, как только Горбатюк слез с полки, Леня, доставая большую жестяную кружку, спросил:

— Яков Петрович, чай будем пить?

Из уже стоявшего на столике чайника валил пар.

— Дай же хоть умыться, Леня! — засмеялся Яков, проникаясь все большей симпатией к этому неутомимому пареньку. — А где же твои девчата?

— Слезли, — коротко ответил Леня и кивнул головой в сторону окна с таким видом, будто девушки вылезли именно туда.

В течение всего дня Леня не отставал от Якова. И, отвечая на вопросы, сыпавшиеся, как из мешка, слушая торопливую речь, Горбатюк был благодарен юноше, что тот не оставляет его наедине с собой. Ведь Якова не только не направили на новую работу, но и не утвердили ответственным секретарем…

— Вот и наш город, Леня, — грустно сказал он вечером, указывая на множество огней, засверкавших вдали.

XXII

Прошло уже несколько дней после возвращения Горбатюка из Киева, а он все не заходил к редактору. Со всеми вопросами, касающимися газеты, Яков обращался к Холодову, а заметив в коридоре несколько сутулую фигуру Петра Васильевича, забегал в первый попавшийся кабинет, лишь бы не встретиться с ним.

Нелегко было Якову примириться с мыслью о потере реальной возможности просто и быстро порвать с Ниной, выехав на работу в другую область, а еще труднее — побороть в себе неприязнь к тому, кто лишил его этой возможности.

Он еще вчера написал заявление об уходе и через Тоню передал редактору.

Горбатюк знал, что Петр Васильевич не захочет отпустить его, так как в редакции не хватало опытных работников. Но вместе с тем Яков настолько сжился с мыслью об отъезде в другую область, что не мог себе представить дальнейшей работы здесь, тем более, что его не утвердили ответственным секретарем.

Поэтому он шел к вызвавшему его редактору с твердым намерением во что бы то ни стало добиться увольнения.

Петр Васильевич был один. Подойдя к столу, Горбатюк остановился, заложил руки за спину.

— Садитесь, Яков Петрович, — пригласил редактор с таким мирным видом, будто между ними ничего и не произошло.

Горбатюк молча опустился в кресло.

— Решили, значит, бежать, Яков Петрович? — спросил Петр Васильевич, взяв в руки его заявление.

— Да, решил.

— А вам не кажется, что вы совершаете большую ошибку?

— Не кажется… Тем более, что мы теперь уже не сможем работать вместе…

— Вы о том разговоре? — нисколько не обиделся редактор.

— О чем же другом…

— Да, я сказал все, что думал о вас, хоть и знал, что вы рассердитесь на меня. Конечно, можно было бы смолчать, тем более, что мы не работали бы вместе… Но я высказал свое мнение. Вас нельзя сейчас посылать на почти самостоятельную работу. Нужно обождать… А скажите мне, Яков Петрович, что сделали бы вы на моем месте?

— Петр Васильевич, я думаю, что после всего этого вам следует просто отпустить меня, — уклонился от прямого ответа Яков. Он уже не раз сталкивался с железной логикой этого человека и знал, что, если разговор будет продолжаться, редактор сумеет переубедить его. Поэтому, чтобы отрезать все пути к примирению, повторил: — Я считаю, что мы не сможем теперь работать вместе…

Редактор вышел из-за стола, пересел поближе к Горбатюку.

— Видите ли, Яков Петрович, — мягко сказал он, — я мог бы наговорить вам сейчас кучу глубоко принципиальных и очень правильных вещей. И о служебном долге, и о партийной совести, и о том, что остаться здесь — дело вашей чести… Да вы и сами не хуже меня знаете все это! Скажу лишь одно: если вы будете настаивать, я, конечно, не стану удерживать вас. Но мне будет очень больно, что вы не поняли меня, что человек, который стал для меня дороже всех в редакции, уехал отсюда моим врагом… Ведь мы хорошо работали с вами, Яков Петрович! Помните, как мы приехали сюда и вдвоем начали выпускать газету?

Задушевный голос Петра Васильевича успокаивающе подействовал на Горбатюка, и раздражение его стало утихать. В нем уже не было обиды, а только та душевная размягченность, которая иногда наступает после крайнего возбуждения.

— А где я теперь буду работать? — спросил он. — Секретарем меня не утвердили… Да я и сам теперь отказался бы, если б даже предлагали остаться…

— Это легко устроить, — повеселел редактор. Он откровенно обрадовался, что Яков уже не настаивает на своем увольнении. — Тем более, что к нам направляют двух выпускников партийной школы. Один из них — довольно способный парень. Попробуем его — в секретари, а вас — на отдел культуры.

— Кушнир там останется?

— Да, останется с вами.

— А куда вы думаете Москаленко? — вспомнил Яков своего попутчика. — Дайте мне. Все равно кому-то нужно будет учить его.

Петр Васильевич подумал и кивнул головой в знак согласия.

Разговор был окончен. Можно было бы и уходить, но Яков все еще сидел. Ему уже казалось, что он слишком быстро согласился на предложение редактора и тот не поверит теперь в искренность его прежнего намерения. Поэтому Горбатюк не забрал своего заявления об увольнении, а лишь сказал:

— Я еще подумаю, Петр Васильевич…

В приемной он увидел Леню, ожидавшего вызова редактора, и не выдержал:

— Будешь у меня работать! В отделе культуры…

Увидев, какой радостью загорелись глаза юноши, Яков окончательно утвердился в своем новом решении.

XXIII

На следующий день Горбатюк пришел на работу в двенадцать часов.

Перед тем он ходил за город, в один из небольших, мало посещаемых парков. Здесь не было ни посыпанных песком дорожек, ни беседок, ни даже скамеек. В парке росли сосны, березы и клены. Было очень рано и очень тихо. В небольших овражках все больше светлели тени, и чистые лучи утреннего солнца пронизывали воздух, пахнущий росой и зеленью. Стыдливые березки, похожие на юных девушек, старались прикрыть тонкими ветвями свои излучающие белый свет стволы. Стройные сосны стремительно тянулись ввысь, купая гордые кроны в прозрачной небесной лазури. Приземистые клены деловито ловили в широкие ладони солнечные лучи и совершенно не замечали своих соседок-берез.

Нигде так не чувствовалось мудрое спокойствие природы, как в этом заброшенном уголке. На фоне этих деревьев, этого воздуха, этой игривой смены теней и солнечных пятен, на фоне спокойной и ласковой тишины все, что волновало и мучило Якова, казалось мелким и несущественным.

Удивительное настроение овладело им. Ему уже казалось, что он — не Яков Горбатюк, а какой-то другой человек. И не был этот человек ни злым, ни добрым, не было у него ни дум, ни желаний, не знал он ни сомнений, ни обид, ни страха, ни разочарований — был спокоен, как эти деревья, и каждым нервом своим воспринимал величественную тишину природы…

На работе же Якову пришлось немало понервничать.

Все началось с проверки почты. Даже не с этого, а с опоздания Людмилы Ивановны. Она прибежала лишь в половине первого, красная и запыхавшаяся, и сразу же упала на стул.

— Ух, и жара же! — замахала она платочком.

Яков ничего не сказал, хоть ему и следовало сделать ей замечание за опоздание.

— Людмила Ивановна, давайте посмотрим, что у вас есть, — предложил он. — В каком состоянии письма?

— Они все у меня, — ответила Кушнир, роясь в небольшой сумочке. — Клименко вообще не занимался письмами, а поручил мне…

— Ладно, ладно… — перебил ее Горбатюк, который вообще не любил, когда при нем кого-нибудь ругали за глаза. — Давайте сюда все письма.

Людмила Ивановна стала еще торопливее что-то искать в сумочке, наконец, вытряхнула все ее содержимое на стол. По столу покатились мелкие деньги, пуговицы, какие-то баночки…

— Ой, Яков Петрович, я ключ дома забыла! — призналась она, смущенно глядя на свое имущество.

— И часто с вами такое случается? — язвительно спросил Горбатюк.

— Часто… Ой, бейте меня, дуру! — с таким растерянным видом воскликнула Людмила Ивановна, что Яков не мог не рассмеяться.

— Бегите сейчас же за ключом, но чтоб это было в последний раз. Ключ, пока вы не приучитесь к большей аккуратности, буду держать у себя.

Леня, который пришел раньше всех, тихо сидел в уголке. Стола он еще не имел, обещали сегодня поставить…

На этот раз Людмила Ивановна прибежала без сумочки, зато с ключом. Быстро открыла ящик, выгребла из него кучу небрежно сложенных, измятых писем.

— Почему вы не завели на них папки? Ведь можно было взять в секретариате! — укорял ее Горбатюк, перебирая письма. — Это что, все неиспользованные?

— Нет, часть уже использована, а часть подготовлена к печати.

— Откуда это видно?

Кушнир не ответила.

— А где те письма, на которые нужно ответить?

— Все тут.

— Покажите, пожалуйста.

Людмила Ивановна отобрала добрый десяток писем и положила их отдельно.

— Послушайте, да ведь они у вас по десять дней лежат без ответа! — возмутился Яков. — Нет, так работать нельзя! — Он сердито закурил папиросу. — Вот что, Людмила Ивановна, так работать нельзя, — немного успокоившись, повторил он. — Мы должны навести порядок. Мы ничего другого не будем делать, пока не разберемся в письмах… Сейчас же возьмите в отделе писем тетрадь: будем регистрировать всю поступающую к нам корреспонденцию. И эти письма тоже зарегистрируйте. Ответьте на них сегодня же. А я займусь остальными…

— А мне что делать? — обиженно спросил Леня.

— Ты, Леня, пока что ознакомишься с порядком прохождения писем. А после обеда я поручу тебе подготовить материал к печати.

В отделе воцарилась рабочая тишина.

Горбатюк внимательно просматривал письма, отбирая те из них, которые можно было использовать в газете. Авторы писем чаще всего жаловались на плохую работу клубов, и он решил подготовить обзор писем по этому вопросу.

«А почему бы не дать целую подборку? — подумал Яков, по привычке представляя себе все материалы уже на макете. — В центре, на четыре или пять колонок, — статья заведующего образцовым клубом о его опыте работы… Конечно, только так и дадим. И непременно — передовую, — решил Горбатюк. — Пошлю Кушнир в район, куда-нибудь недалеко, чтобы сделать это срочно».

Он взглянул на Людмилу Ивановну, сидевшую напротив. Она задумчиво смотрела в окно, держа палец на полном подбородке.

Через минуту он снова посмотрел на нее. Кушнир, не изменив позы, теперь вертела в пальцах ручку.

— Так можно перо сломать, Людмила Ивановна, — заметил Горбатюк. — И вообще у нас с вами сегодня много работы…

Кушнир тяжело вздохнула и склонилась над тетрадью.

— Яков Петрович, — вскоре взмолилась она, — нет у меня сегодня настроения для такой работы. Я завтра с утра сделаю все.

— Нет, вы сделаете это сегодня. А завтра другое задание будет, — как можно спокойнее ответил Горбатюк. — И давайте договоримся: все, что я поручаю, не откладывать ни на какое «завтра».

Но Людмила Ивановна, поработав несколько минут, принялась мастерить из листа бумаги кулек, чтобы напиться воды, хоть рядом с ней стоял стакан.

— Пойду воды свежей выпью. Вам принести?

— Благодарю.

Яков уже начинал сердиться, но сдерживал себя.

Воду Людмила Ивановна пила довольно долго. Яков успел обработать два письма, а Кушнир все еще не было. Наконец она пришла, веселая, с блестящими глазами.

— Ой, Яков Петрович, какой я анекдот слыхала!

Горбатюк не ответил. Склонился над очередным письмом, всем своим видом давая понять, что его сейчас меньше всего интересуют анекдоты.

— Вы все сделали? — спросил он в конце дня.

— Нет.

— Почему?

— Потому что не успела. Я завтра закончу.

— Завтра мне не нужно! — резко ответил Горбатюк. Он понимал, что этого нельзя так простить. — Вы сегодня никуда не пойдете, пока не закончите работу, — приказал он и, не глядя на Кушнир, вышел из комнаты.

Когда Яков через полчаса вернулся обратно, Людмила Ивановна быстро писала ответы. Лицо у нее было красное и сердитое.

XXIV

Прошла неделя. Яков понемногу свыкался со своим новым положением, и оно уже не казалось ему таким безнадежным, как до разговора с Петром Васильевичем. Все эти дни он вместе с Людмилой Ивановной много работал в отделе.

Леня же пока что сидел над правкой писем. Он раз пять переписывал один и тот же материал, так как Горбатюк лишь подчеркивал неудачные места, заставляя его снова подумать над тем, как лучше всего выразить ту или иную мысль. И Леня напряженно думал, засунув пальцы обеих рук в свою пышную шевелюру, и что-то тихонько шептал про себя.

Когда первое письмо было подготовлено, Леня сам отнес его в секретариат и до конца рабочего дня ходил именинником. От души радовался своему первому маленькому успеху и шумел на всю редакцию, рассказывая, какое трудное было письмо, как много он поработал над ним, а главное — что секретариат сдал письмо в набор с двумя правками.

И, глядя на озаренное радостным возбуждением лицо юноши, Яков думал, что из него со временем выйдет хороший журналист…

А судьба семьи, собственная судьба, мысли о будущем не переставали тревожить Горбатюка.

У Якова был еще один разговор с Ниной, и теперь она уже не держалась с тем загадочным спокойствием и самоуверенностью, которые так поразили его недавно. Она плакала, грозила написать еще одно заявление, и Горбатюк убежал, изо всех сил хлопнув дверью.

Вместе с тем он все чаще начинал задумываться над тем, что же привело к отчуждению между ним и женой, доискиваться основной причины распада его семьи. Вспоминал партийное собрание, выступления товарищей и, хоть не соглашался с их мнением, все же не мог не признать, что была в них доля правды. Поэтому, как ни отчитывал его Руденко, как ни срамила Степанида Никитична (она, кстати, даже перестала здороваться с ним после собрания, точно не она наговорила ему резкостей, а наоборот) и как он ни был обижен, — вопреки этой обиде Яков все чаще думал, что, пожалуй, и он кое в чем не прав по отношению к Нине.

Особенно часто вспоминал он — хоть ему и неприятно было это воспоминание, — как Нина собиралась заочно учиться в институте. Это было через два года после того, как они поженились. Когда Нина, блестя глазами, рассказала ему о своем намерении учиться, он сразу же подумал, что ее учеба помешает его работе, так как у них уже была маленькая Оля, требовавшая немалой заботы. Поэтому Яков в душе очень обрадовался, когда Нина через несколько дней сказала, что решила отложить учение до будущего года, пока дочка немного подрастет. Он не отговаривал ее, боясь, что жена передумает, и несколько дней чувствовал себя так, словно в чем-то провинился, был преувеличенно ласков и внимателен к ней.

Теперь ему казалось, что Нина тогда ожидала поддержки от него, надеялась, что он будет настаивать, чтобы она училась. А он смолчал, думал только о себе… «Но ведь я жалел ее, я ни в чем ей не отказывал, — оправдывался перед собой Яков. — Она ни в чем не нуждалась, всегда была хорошо одета…»

Недавно он снова побывал у Руденко, но, придя, не застал Николая Степановича дома — его вызвали в обком партии.

Вера Ивановна обрадовалась гостю и сразу же поставила чай, так как ей почему-то казалось, что Горбатюк всегда ходит голодный. Не хотела отпустить его, не угостив каким-то особенным, как она говорила, печеньем.

— Люблю что-нибудь вкусненькое приготовить, — призналась она. — Беда только — времени свободного мало, все школа забирает.

Но это было сказано так, что Яков невольно подумал: «Любит она свою работу…»

Немного погодя пришел Николай Степанович и сразу же начал рассказывать о своих делах. Вера Ивановна сосредоточенно слушала мужа, и нетрудно было заметить, что эти дела интересуют ее не меньше, чем его самого.

Глядя на нее, Яков вспомнил один случай. Он работал уже не в районной, а в областной газете. Как-то незаметно сдружился с заведующей отделом культуры, пожилой женщиной, бывшей учительницей. Оба они очень любили литературу — он тогда даже пробовал писать стихи, — часто поздно засиживались в редакции, беседуя о той или другой книге, о редакционных делах, о жизни…

Яков несколько раз простодушно похвалил Нине свою новую приятельницу, и жена приревновала его к ней.

— Или я, или она! — заявила Нина, когда он попытался доказать ей всю абсурдность ее ревности.

— Да она ведь вдвое старше меня!

— Однако это не мешает тебе просиживать с ней целые ночи, — не унималась Нина.

— Ты пойми, Нина, что она для меня просто товарищ, — убеждал он жену. — Хороший, чуткий товарищ. Я делился с ней своими мыслями, планами…

— Знаю я это «делился»! — отрезала Нина. — Почему ты со мной мыслями не делишься?.. Не хочу я, чтоб ты с ней встречался! Слышишь, не хочу! Я сама к ней пойду…

Последняя угроза больше всего испугала Якова. Сдерживая раздражение, боясь наговорить грубостей, он снова начал уговаривать Нину. И тут впервые подумал: «Какая она некрасивая, когда злится…»

После этого задушевные беседы в редакции прекратились. Нина была подчеркнуто нежна с мужем, а он еще долго носил в душе обиду на нее. Его возмущала эта безудержная ревность, хотя раньше, в первые годы семейной жизни, он даже гордился тем, что Нина ревнует его. Это льстило его мужскому самолюбию так же, как и общее мнение, что жена просто души в нем не чает.

…Яков не остался ночевать у Руденко. Он не мог спокойно видеть их такого обыкновенного и такого недоступного для него счастья.

Он долго бродил по сонным улицам, под темными окнами домов, и ему было очень грустно. Там, за окнами — тепло и уютно, там живут мужья и жены, живут мирно и дружно, уважают и любят друг друга. Им легко и весело, им незачем ходить в это позднее время по безлюдным улицам, а он бродит здесь, одинокий, забытый и… никому не нужный. Придет сейчас домой («Домой!» — горько усмехнулся Горбатюк), будет красться, как вор, чтобы не проснулась та, которая должна была бы встретить его теплыми от сна объятиями…

Где-то неподалеку послышалась песня. Звонкие молодые голоса ворвались в ночную тишину, и веселое настроение поющих совершенно не вязалось с грустными словами песни, которая почему-то ранила Якова в самое сердце.

Что ты бродишь всю ночь одиноко,

Что ты девушкам спать не даешь? —

спрашивали голоса, и хоть он бродил по улицам вовсе не из-за безнадежной любви к какой-то девушке и никому не мешал спать, Якову казалось, что эта песня написана для него и о нем…

И вот наступил день, когда Горбатюк окончательно ушел из дому. Он нанял небольшую комнатку для себя и Лени, которому тоже негде было жить.

Якову повезло: Нины не было дома, когда он приехал за вещами. Вместе с Леней забирал он свое небогатое имущество. Зайдя в последний раз в опустевшую комнату, почувствовал, что так же опустела и его душа. Страшась этой пустоты, он поспешно сорвал со стены покрытую пылью фотографию детей, стремительно вышел из комнаты и наткнулся на дочек.

Они стояли в коридоре, испуганные, жались одна к другой, словно понимая, что их уже некому будет защищать. У Якова больно заныло сердце. Он схватил обеих девочек на руки, прижимая изо всех сил к себе, начал горячо целовать. Потом опустил их на пол, выбежал на улицу и, отворачиваясь от Лени, сказал, что можно ехать…

XXV

Хоть Яков и мучился неопределенностью их отношений, ему все же было легче, чем Нине.

Ему было легче хотя бы потому, что он работал, что срочные служебные дела, встречи и деловые разговоры забирали много времени, и семейные неурядицы как-то отступали на задний план.

Нина же почти всегда была одна. Даже домашние заботы, свалившиеся на нее с тех пор, как свекровь ушла от них, не отвлекали ее от горестных дум. Она ходила на рынок, возилась у плиты, кормила детей. У нее были заняты руки и ноги, а голова оставалась свободной. Уставали руки и ноги, уставало тело, а мозг продолжал непрерывно работать. А мысли были все одни и те же, и Нине иногда казалось, что она начинает сходить с ума.

Ночью, накануне переезда Якова, Нине приснилось, будто она подымается вместе с Яковом по широкой хрустальной лестнице, а вокруг разливается лучистое сияние. И чем выше они поднимались, тем ярче вспыхивало это сияние и отчетливее слышались нежные звуки — словно тысячи серебряных молоточков ударяли по тоненьким, хрупким льдинкам. Они шли и шли, не чувствуя усталости, так как с каждым шагом их тела утрачивали весомость… И вот они уже плывут над лестницей, а мелодичный звон все нарастает и нарастает, сливается с чарующими вспышками света, пробуждает в них чувство безграничного счастья.

И Нина изо всех сил сжимает руку Якова. А от этого еще радостнее вспыхивает сияние, еще звонче бьют молоточки. Она знает, что это их любовь озаряет все кругом дивным светом, звучит нежной музыкой…

Вместе с тем она знает, что все это ей снится, и просыпается, но, проснувшись, снова идет с Яковом по хрустальной лестнице…

Весь день Нина была под впечатлением этого сна. Ей казалось, что все это приснилось ей недаром, что вот-вот произойдет чудо: войдет Яков с ласковой улыбкой на лице и скажет что-то такое, от чего к ним вернется прежнее счастье… Нина прислушивалась к шагам на лестнице, а сердце ее билось так громко, что она боялась, как бы стук его не заглушил шагов мужа.

И если б в эти минуты действительно появился Яков, она не выдержала бы: бросилась бы к нему и слезами своими, горячими словами растопила ту ледяную стену, которая выросла между ними…

В тревожно-радостном ожидании прошел почти весь день. Под вечер же радость угасла, словно питалась она лишь солнечными лучами.

Нина пошла за молоком, так как заболел сын молочницы. А когда через полчаса вернулась домой и увидела обеих дочек, которые все еще стояли в коридоре, прижавшись друг к другу, сразу поняла, что произошло самое худшее — то, во что она не могла, не хотела поверить.

— Ма-ам, папа уехал… — сказала Оля тоненьким голоском и прильнула к Нине дрожащим тельцем. — Я боюсь, ма-а…

Нина склонилась над дочками, гладила доверчиво прижавшиеся к ней головки, молча глотала слезы…

Лишь через несколько дней она заставила себя зайти в кабинет Якова. Ей почему-то казалось, что муж не все забрал оттуда, что он просто уехал в командировку и скоро вернется обратно. И она не заходила в эту комнату, боясь убить надежду, которая, вопреки здравому смыслу, все еще теплилась в ней.

Но Яков забрал все, безжалостно опустошил комнату. Нине даже жутко стало — таким запустением повеяло на нее…

Вот здесь он ходил, здесь сидел, читал, и она любила приходить к нему, садиться на спинку кресла, прижимаясь к плечу мужа, мешая ему читать. Он в шутку сердился, а потом обнимал ее, и какое это было счастье: чувствовать себя любимой и желанной, такой необходимой ему!

Теперь он уже никогда не будет сидеть здесь, не обнимет ее…

На подоконнике, в простенькой, покрытой пылью рамочке, Нина увидела свою фотографию. Все забрал Яков, только ее не захотел взять с собой.

«Он больше не любит меня, — думала Нина, глядя на свою фотографию. — Он не будет жить со мной. У него есть другая…»

Она всегда ревновала Якова. Но разве можно было сравнить ее прежние волнения с теми муками, которые она переживала сейчас? Она не могла спать по ночам, часто вскакивая с постели при одной мысли, что сейчас, когда она лежит здесь, несчастная и одинокая, ее муж обнимает другую женщину и смеется над ней, Ниной. И самое страшное было в том, что она даже не знала, кто эта женщина…

Узнав, куда переехал Яков, Нина несколько вечеров простояла на улице против окна его комнаты, но так и не смогла ничего выяснить.

Однажды вечером она вместе с Латой возвращалась из кино. Когда они проходили мимо редакции, Лата остановилась, дернула Нину за рукав:

— Ниночка, смотри, целуются!

Нина взглянула на окно кабинета, где работал Яков, и увидела два силуэта, которые четко вырисовывались на фоне белых штор. Не отдавая себе отчета, охваченная единственным желанием — узнать, кто ее злая разлучница, Нина рванула двери и, задыхаясь, побежала вверх по лестнице.

* * *

В этот день Горбатюк долго сидел за своим столом, готовя передовицу о начале нового учебного года. Леня уехал в свою первую творческую командировку и до сих пор еще не вернулся. В отделе работала только Кушнир.

Дописав статью, Яков с наслаждением потянулся, потом подошел к окну.

Уже смеркалось. Потемневшие деревья резко выделялись на светло-розовом фоне неба, и первые робкие тени поползли от них на тротуар.

— Взгляните, Людмила Ивановна, как красиво! — воскликнул Горбатюк. — Когда я вижу такую красоту, мне хочется быть художником!

— Да, изумительно красиво, — ответила Кушнир, тоже любуясь угасающим закатом.

Они уже окончательно помирились. Яков любил разговаривать с этой остроумной женщиной, умевшей находить смешное всюду, куда только проникал ее взгляд. В ней было много юмора, и даже о самых трагических случаях своей жизни она умела рассказывать так, что слушатели невольно смеялись.

— В такие вечера вода особенно теплая, — продолжал Яков. — Приятная-приятная, даже пар от нее идет… Знаете что, Людмила Ивановна, пошли купаться!

— Вы что, с ума спятили? — засмеялась Кушнир. — Да ваша благоверная меня со свету сживет!

— Почему вы так думаете? — спросил неприятно удивленный Горбатюк.

— Потому что знаю, — убежденно ответила Людмила Ивановна. — Она бы вас, Яков Петрович, будь на то ее воля, в авоське купать носила. Чтоб какая-нибудь там не украла… Подошла бы к реке, пополоскала б авоську в воде да и домой: на гвоздик сушиться!

— Ну и язык же у вас! — задетый ее шуткой, отвечал Яков. — И где это вы его так наточили?

— Было где. Думаете, только вы и жили?..

— Что это вы заговорили, как столетняя старуха? — снова рассмеялся Горбатюк.

— Столетняя не столетняя, а молодость, считайте, прошла, — машинально опуская шторы, говорила Кушнир. — Я когда-то таким сорванцом была… — покачала она головой. — Девчонок не признавала, всегда с ребятами…

Она вдруг умолкла, удивленно раскрыла глаза. Услышав, как резко хлопнула дверь, обернулся и Яков.

В дверях стояла Нина.

— Что тебе? — спросил Яков, чувствуя, что сейчас должно произойти что-то невероятное. — Что тебе? — повторил он, шагнув к ней.

Но Нина даже не посмотрела на него. Сузив глаза, она шла прямо на Людмилу Ивановну…

* * *

Совершенно обессилев, Горбатюк упал в кресло и застонал. Людмила Ивановна, раскрасневшаяся и злая, приводила в порядок растрепанные волосы.

— Пойду к редактору, пусть забирает меня отсюда куда-нибудь, — быстро и взволнованно говорила она. — На черта мне эти семейные радости!

— Она вас и там найдет, — утешил ее Руденко.

Он уже подпирал спиной печь с таким видом, будто ничего и не было, будто не он, прибежав сюда на крик, оттаскивал Нину от Кушнир.

— Зачем ты милицию вызвал? — спросил Яков. — Мало мне этого срама?!

— А я и не вызывал. Это я просто, чтоб Нину напугать. Я другой рукой вилку придерживал, — объяснил Руденко.

Кушнир засмеялась. Яков ошеломленно взглянул на нее, стремительно вскочил с кресла:

— Черт вас разберет! Тот спокоен, как китайский божок, а эта смеется!.. Я с ума скоро сойду…

Людмила Ивановна ушла домой. Руденко что-то толковал Якову, но он не слушал его. Решение уже созрело, и он хотел остаться один.

— Пойдем ко мне, — сказал наконец Николай Степанович.

— Хорошо, пойду, — согласился Горбатюк, зная, что Руденко все равно не отстанет от него. — Только я попозже. Мне еще передовую вычитать…

— Смотри же, приходи.

Как только Руденко ушел, Яков пошел к выпускающему и спросил:

— Сегодня объявления о разводе идут?

— Два, Яков Петрович, — ответил выпускающий, который, несмотря на то, что приехал новый секретарь, продолжал относиться к Горбатюку так, словно тот оставался его непосредственным начальником.

— Нужно заменить одно объявление. Сделаешь, Вася?

— А где оно?

— Я сейчас дам. Только принеси, пожалуйста, гранки тех, что должны идти сегодня.

Вася принес гранки, стал за спиной Горбатюка.

— Я сам занесу тебе, — сказал Яков, чувствуя, что при Васе он не сможет написать ни одного слова.

XXVI

Придя на работу, Горбатюк несколько раз перечитал объявление, напечатанное в газете. Потом сидел, машинально водя ручкой по листу бумаги, а когда позже взглянул на него, то увидел, что весь лист исписан одной и той же фразой: «По делу о разводе…»

Кто-то резко рванул дверь. Яков грузно поднялся и увидел Нину.

— Что ты? — бледнея, спросил он. Спросил потому, что должен был что-то сказать.

— Вот… — всхлипнула Нина, протягивая ему измятую, скомканную газету. — Вот…

Но слезы мешали ей, и, швырнув газету на пол, она выбежала из комнаты.

Якову почему-то очень захотелось вернуть ее, но он взял себя в руки. Только шагнул к дверям, поднял валявшуюся на полу газету, которая все же была цела, как ни мяли и ни комкали ее.

Сжимал газету в руке и прислушивался к приглушенным рыданиям жены, стоявшей по ту сторону дверей.

Часть вторая

I

Осень явно задержалась в пути, а лето насмехалось над всеми календарями и прогнозами погоды, предвещавшими похолодание и дожди. Чувствуя свой близкий конец, оно хотело оставить у людей добрую память о себе и каждое утро выводило солнце на чистый горизонт, подметая на небе случайные тучки.

Люди ходили в белых костюмах, в платьях и блузках самых нежных цветов, подставляя солнцу загорелые лица и руки. Каждый вечер в парках гремела музыка духовых оркестров и на танцевальных площадках кружились пары. Девичьи юбки то распускались пышными цветами-колокольчиками, то обвивались вокруг ног партнеров по танцам, туфельки легко скользили по истертым доскам. И нежный румянец, и блестящие глаза были красноречивее любых слов…

А подальше от света, подальше от веселого шума, в темных аллеях, над притихшей рекой — влюбленные пары. Приглушенный девичий смех, ласковый шепот, долгое молчание…

Леня регулярно приходит домой в час или два ночи. Стучится в окно — иногда минуту, иногда дольше, в зависимости от того, очень ли устал за день Горбатюк.

Яков чертыхается, открывает окно. Пока Леня влезает, стараясь не испачкать костюм, Яков грозится пойти в институт — пожаловаться директору на его лаборантку, которая забрала у парня последние крохи ума и скоро сведет его в могилу. А Леня тихонько раздевается и молча ложится в постель.

— Ты уже линять начал!..

Леня предпочитает промолчать.

— Хоть бы познакомил меня с ней, — продолжает Яков. — Может, она и не стоит тебя.

— Не познакомлю, — наконец отзывается Леня.

— Почему?

Леня только вздыхает.

Он быстро засыпает, а Горбатюк уже не может снова заснуть. Зажигает папиросу, подходит к окну.

Да, ночь хороша…

Все стихло, лишь где-то на окраине города не умолкает оркестр. Мелодия вальса, приглушенная расстоянием, плывет над дремлющими деревьями и замирает у каменных стен домов. Кажется, что рождает ее сама темнота, что летит она от звезд, с далекого неба. Будто там кто-то большой и темный, взявшись за голову прозрачными руками, раскачивается из стороны в сторону, грустя о своих побратимах, павших на далеких сопках. Он смотрит огромными глазами на небольшую, ярко освещенную площадку, где кружится одинокая пара, и все тоскует о погибших в бою товарищах.

Вот он качнулся неясной тенью над опустевшей площадкой, растаял в ночной тишине…

Этот вальс всегда навевал на Якова тихую, ласковую грусть. Что-то новое рождалось в нем, плескало в сердце горячими волнами. Он чувствовал себя хорошим, добрым, способным на что-то большое… Хотелось куда-то идти, кого-то утешать. А еще, где-то на самом дне его сознания, возникало жгучее желание вернуть утраченную юность. Чтоб иметь право пойти на площадку, кружиться в вальсе, ходить по тенистым аллеям — рука в руке, слушать голос любимой и потом так же влезать в окно, как влезает этот беззаботный Леня, и сразу же засыпать каменным сном молодости…

Под окном промчалась машина, вспугнув резким сигналом тишину. Прошла группа парней, весело и задорно смеясь. Яков осторожно прикрыл окно и лег в постель.

Он чувствовал себя очень старым. Казалось, что прожиты лучшие годы жизни и все хорошее, если оно и было, давно осталось позади. Счастливец Леня! Полюбил девушку, женится на ней, построит жизнь так же весело и легко, как пишет свои корреспонденции. Его не будут волновать никакие семейные проблемы, ему не нужно будет бежать из своей квартиры, идти в суд…

Да, завтра суд. Сумеет ли он убедить членов суда, что не может жить с Ниной, сумеет ли высказать то, что так ясно и понятно ему и почему-то непонятно другим?..

Завтра суд. Нина, наверно, приведет туда своих подруг и знакомых, чтобы унизить его и опозорить. На это она способна… Выставит их свидетелями, и они будут нести всякую чепуху, какая только придет им в голову, будут клеветать на него, обливать его грязью…

Вчера он просил женщину-судью сделать процесс закрытым. Судья ничего определенного не ответила, лишь предложила написать заявление. Поняла ли она, что ему стыдно, невыносимо больно стоять под любопытными взглядами посторонних людей?.. Нужно будет с утра еще раз зайти к судье. Ведь она знает его, ведь она культурный человек и не захочет устраивать забавное зрелище из его несчастья!

Он вспоминает, как познакомился с ней еще в прошлом году на городской партийной конференции. Они сидели рядом, и Якову понравилась пожилая, уже седая соседка, с ласковым полным лицом и добрыми глазами. Сначала он думал, что эта женщина — учительница, и очень удивился, узнав, что она — судья.

«Ну как она может с такими глазами судить людей? — спрашивал он себя. — Как может приговаривать к пяти, десяти годам заключения даже самых страшных преступников? Вероятно, она плохой судья. Она была бы хорошей учительницей, а еще лучше — медсестрой…»

И вот судьба предоставила ему возможность убедиться, хороший или плохой судья его случайная знакомая.

По правде сказать, он был даже рад, что его дело будет разбирать Евдокия Семеновна. Он надеялся, что она поймет его, поймет, как пожилая, опытная женщина, старый член партии, и посмотрит на его семью глазами человека, для которого интересы государства — выше всего. А это, по мнению Горбатюка, могло подсказать лишь одно решение: дать ему возможность работать как можно производительнее, приносить государству как можно больше пользы, — то есть развести его с женой.

«Я не могу нормально работать, когда мои руки связывает Нина, когда она ходит за мной, выслеживает, плачет, просит вернуться, устраивает скандалы, компрометирует меня… Как она не хочет понять, что стала мне чужой, что для меня легче умереть, нежели вернуться к ней, терпеть эти ссоры и скандалы…

Когда закончится этот процесс и суд удовлетворит мою просьбу, я буду жить один, так как я, пожалуй, просто не способен к семейной жизни… Нина, конечно, никогда не поймет этого, будет думать, что я оставил ее ради какой-то другой женщины. Она ведь и сейчас говорит мне, что я развожусь с ней лишь для того, чтобы снова жениться. Какая же она глупая!..

Я буду жить один. Буду работать, сделаю свой отдел лучшим в редакции, буду писать хорошие фельетоны и очерки. Буду один… Тогда она увидит, что не из-за другой женщины оставил я ее, а потому, что у нас не было общих интересов. Она поймет это, но будет уже поздно… А дети?.. Что ж, дочки вырастут, станут взрослыми, и я позабочусь о том, чтобы они получили высшее образование, приобрели специальность, стали самостоятельными. Кто это сказал: „Дети всегда найдут своего отца“? Они тоже найдут меня и увидят, что я совсем не такой, каким меня будет рисовать перед ними Нина, и сами разберутся, кто из нас больше виноват в том, что наша семья распалась…

А может быть, мне отдадут Галочку? Как хорошо это было бы! Тогда я нашел бы небольшую квартиру, пусть две комнаты с кухней — зачем мне больше? — и вызвал бы к себе мать. Она все простит мне и приедет, как только я ей напишу…»

Яков вспоминает мать, какой видел ее в последние минуты перед отъездом. Сморщенное старческое лицо, дрожащее от еле сдерживаемых слез, небольшая, сгорбленная фигура и высохшие за долгую, трудную жизнь руки… «Как она там? — раздумывает охваченный жалостью Горбатюк. — У Гриши ведь большая семья, ей тяжело там… Нужно забрать ее, непременно забрать…

Я нигде не стану задерживаться и буду приходить домой как можно раньше. Галочка выбежит мне навстречу в светлом платьице, потешно перебирая ножками, и я подхвачу ее на руки, прижму к себе. „Ой, папка, щекотит!“ — будет упираться она ручонками в мой небритый подбородок…

Завтра — суд. Почему же я так спокоен? Разве я уверен, что выиграю дело?

Но какой все-таки хороший человек судья! Как она говорила с нами, стараясь нас примирить… А потом, видно, убедилась, что это невозможно. И, пожалуй, лучше, что она сама убедилась. Значит, она разведет нас…

Правда, районный суд не дает развода, а лишь выясняет мотивы. Но говорят, что от районного суда многое зависит, важно то, в каком свете представит он эти мотивы…

Вот я и волнуюсь… Опять волнуюсь… Как колотится сердце! Не случилось ли чего-нибудь с ним? Неудивительно, если и так: то, что пришлось пережить, хуже самой тяжкой болезни… Но Нина!.. Как она неискренна, непоследовательна! И где ее совесть? Она ведь тогда сама говорила, что я могу разводиться, могу уходить от нее. А у судьи: „Я люблю его, я не могу без него жить…“

Правильно ли я поступил, отказавшись от адвоката? Но еще не поздно. Может, пойти завтра и пригласить того, у которого я был? Как же его зовут? Какое-то редкое имя…

Нет, лучше без адвоката. Что он может прибавить к тому, что скажу я?

Как смешно посапывает Леня! Как малый ребенок. И спит тоже как ребенок…

А Людмила Ивановна боится теперь оставаться со мной наедине. Ходит за Леней как пришитая. И не захотела выступить свидетелем. Дала письменные показания… Что ж, может быть, она и права. Кому приятно идти на такое?..

Нужно скорее уснуть. Ишь как сладко посапывает Леня…

Интересно, как будет себя завтра вести Нина? Неужели она приведет с собой детей? Это невозможно!.. Суд не должен разрешать этого. Ведь Оля уже большая, она все поймет… Уже ходит в школу, такая хорошенькая в форменном платьице с белым передничком… А с каким серьезным видом она поблагодарила, когда я ее встретил и подарил портфель: „Спасибо, папа, я скажу маме“. Будто хотела пожаловаться на меня…

Какая темная ночь… Как приятно лежать в постели. Вытянуть ноги и лежать…

Леня спит. „И паровозик спит, — сказала бы, засыпая, Галочка, — и горшочек спит, и мама спит, и кроватка спит, и папа спит… И Галочка спит…“

Завтра… Что же завтра?..

Как громко тикают часы… Не нужно обращать на них внимания… Галочка уже спит… И паровозик, и Галочка, и папа…»

II

Несколько дней тому назад Нина отвела старшую дочку в первый класс.

Хоть Оле только что исполнилось семь лет, а Яков решительно возражал когда-то против того, чтобы рано посылать дочку в школу, Нина все же решила поступить по-своему.

Она сделала это не только потому, что Оля была очень высокой девочкой и через год могла на целую голову перерасти своих подружек по классу, а прежде всего потому, что этого не хотел Яков. Теперь, когда Нина убедилась, что муж действительно хочет развестись с ней, она делала все наперекор ему. «Ты меня мучишь, мучайся и сам», — примерно так можно было определить смысл всех ее поступков. И если б ей представился случай жестоко отомстить ему, она не колебалась бы ни минуты, пусть бы при этом пострадали ее интересы, даже интересы детей. В ней говорила женщина, которой нанесли тягчайшее оскорбление — сказали, что ее невозможно любить. А какая женщина простит это?..

Вот почему Нина обратилась в суд и принесла в бухгалтерию редакции исполнительный лист, хоть Яков и без этого регулярно передавал ей половину своего заработка.

Она не понимала, что таким поведением только подталкивала Якова к разводу, еще больше озлобляла его против себя. А если б и понимала, то все равно не могла бы поступать иначе. В ней словно засел мстительный чертик, который выставлял свои черные рожки при одной лишь мысли о Якове.

И в то же время она всей душой желала, чтоб Яков вернулся к ней…

А тут, как назло, стояли удивительно теплые дни, и каждый вечер под окном слышалось любовное воркование, и девушка уже не отталкивала от себя любимого, а сама обнимала его. В эти минуты Нина чувствовала себя страшно одинокой, мучительно тосковала по Якову, по его ласковому слову, и тоска ее часто разряжалась плачем — горьким, немым, не приносившим облегчения. Ей казалось, что слезы заливают ее сердце, жгут его…

«За что? За что?» — допытывалась Нина у темной ночи, у тоненькой березки за окном, которую только что покинула влюбленная пара.

Нина старалась меньше думать о Якове, но это было невозможно, и она бежала к Юле, чтобы хоть немного забыться. Ей часто хотелось поговорить с ней по душам, поделиться своим горем, но Юлю было трудно застать одну, а еще труднее — заставить слушать себя. Нине иногда казалось, что подруга просто избегает всего, что может огорчить ее, испортить настроение, что она прячется, как улитка, в свою раковинку, спасаясь от грубых прикосновений жизни. Уже не раз Нина обижалась на Юлину невнимательность, но не могла по-настоящему рассердиться на подругу. Юля была так беззаботно весела, так остроумна, она так умела увлечь какой-нибудь своей очередной затеей, что Нина многое прощала подруге за то, что та отвлекала ее от тяжелых дум…

Накануне первого сентября Нина тщательно разглаживала темно-коричневое платьице с кружевным воротничком и такими же манжетами, туго накрахмаленный белый передничек. Это платьице и этот передничек стоили ей немало нервов. Нина сама шила форму дочке. Хотела, чтоб Оля пошла в школу во всем, сделанном ее руками. Если б она могла, то и туфельки дочке тоже сшила бы сама.

Она несколько дней сшивала, примеряла, распарывала, снова сшивала и часто сердито швыряла на пол разрезанную материю. Когда же платьице было готово и Оля, сияя глазенками, прошлась в нем по комнате — так осторожно, словно боясь поскользнуться, — Нина радовалась не меньше дочки. Ей казалось, что ни в одном ателье не сумели бы сшить такое замечательное платьице. Для этого нужно было быть матерью и шить для своего ребенка, волноваться и переживать так, как волновалась и переживала она.

Развесив на стульях выглаженное, Нина достала из шкафа новые коричневые туфельки и белые носочки с зеленой полоской и тоже положила на стул. Стояла, любовалась, и ей хотелось, чтобы скорее наступило утро, когда она впервые поведет девочку в школу…

Обе дочки проснулись вместе, как заведенные. Оля сразу же вскочила, а Галочка еще сидела в кроватке, терла кулачками глаза и хныкала: она тоже хотела идти в школу. Сердито поглядывала на сестру, которая одевалась во все новое, не оставляя ей ничего.

— М-а-ам, я тоже хочу в школу… Ма-а-а! — тянула она.

— Пойдешь, только не сейчас, — утешала ее Нина. — Тебе рано в школу, ты еще маленькая.

— Я не маленькая, — сердилась Галя. — Когда пойду, ма-а?

— Завтра.

— Не хочу завтра! — заплакала она. — Пускай Оля завтра!

— Ну, пойдем сегодня, — вынуждена была согласиться Нина. — Пойдем вместе, поведем Олю в школу.

Галочка сразу же начала сползать с постели, задирая длинную, до пят, сорочку.

Нина расчесывала мягкие волосы старшей дочки, заплетала косичку. Косичка вышла маленькая и смешная, с торчащим вверх тоненьким хвостиком. Нина вдруг вспомнила, что в детстве у нее тоже была такая косичка, которую очень любили дергать мальчишки-забияки. И она распустила дочке волосы, завязала сверху большой белый бант.

Теперь Оля была безупречна. Беленький воротничок, манжеты, передничек и этот бант на голове делали ее нарядной и удивительно хорошенькой. Оля держала голову очень прямо — боялась, как бы не упал бант, — и смотрела на мать большими глазами…

Вот они уже идут по залитой солнцем красивой, праздничной улице. Казалось, что дворники особенно тщательно подмели сегодня тротуары, что люди, шедшие им навстречу, были особенно симпатичными и приветливыми.

Оля несла в одной руке пышный букет, а в другой — красивый портфель с букварем и тетрадью. Рядом с ней важно шагала Галочка. Она несла розу, выдернутую из Олиного букета, и старенькую мамину сумку с книжкой-раскладушкой. На ней даже был серенький фартучек, который Нина наспех разгладила по настойчивому требованию Галочки.

Девочки шли молча, молчала и Нина. Она была взволнована видом Оли, которая казалась ей сегодня почти взрослой.

«Как быстро летит время! Просто не верится, что у меня уже такая большая дочка, что мне уже двадцать пять лет…»

Нина ревнивым взглядом окидывает каждую девочку в коричневом и белом. Присматривается, оценивает, сравнивает. Нет, ее дочка лучше всех. Она может гордиться своей дочкой…

В это утро взрослые уступили место на улицах детям. Сегодня их день. Им принадлежат и эти тротуары, и мостовые, и большие светлые здания с длинными коридорами и просторными классами, с новенькими партами и блестящими черными досками. И они идут, юные хозяева города, и все — от семнадцатилетнего юноши до семилетнего мальчика — полны сознанием собственного достоинства.

Школа встретила Нину с дочками веселым шумом и радостной суетой. Небольшой двор был заполнен школьниками, и казалось, будто перед высоким зданием расцвела огромная живая клумба.

Первоклассников можно было узнать сразу. Они стояли у крыльца школы, испуганные и притихшие, держась за руки своих родителей, не менее взволнованных, чем сами дети.

Подталкивая вперед Олю и Галочку, Нина пробралась к крыльцу и сразу же увидела Веру Ивановну.

Одетая в скромное серое платье, учительница стояла перед очень полной и очень важной дамой, державшей за руку худенькую девочку.

— Я прошу вас, Вера Ивановна, — говорила дама, заискивающе заглядывая учительнице в глаза и пытаясь стать так, чтобы оттереть от нее других родителей, — я вас прошу… Моя Риточка такая впечатлительная, такая нервная… Ее так легко обидеть… Я вас попрошу…

— Хорошо, хорошо, — отвечала Вера Ивановна, глядя не на даму, которая, видно, уже надоела ей, а на девочку.

Дама хотела еще что-то сказать, но Вера Ивановна увидела Нину и закивала ей головой.

— Привели? — спросила она, улыбаясь своей ласковой улыбкой.

— Вот, — указала Нина на дочку застенчиво прятавшуюся за мамину юбку. — Так нехорошо, Оля, поздоровайся с Верой Ивановной, — говорила она девочке, забирая у нее портфель.

— Какая она у вас большая! — удивилась учительница. — Ну, Оля, хочешь учиться у меня?

Оля зарделась и смущенно кивнула головой.

Веру Ивановну позвали, и она отошла.

— Вы свою тоже в первый класс? — обратилась Нина к полной даме, которая обиженно умолкла, как только учительница отвернулась от нее.

Дама холодно кивнула в ответ. Но Нина была сегодня так счастлива, что даже эта холодность не могла испортить ей настроение. Хотелось, чтобы всем было так же радостно, как и ей. Кроме того, она чувствовала себя немного виноватой — ведь из-за нее Вера Ивановна не смогла дослушать даму до конца.

— Какая хорошенькая у вас дочурка — как куколка! Вылитая мама.

Нина знала, какую струну затронуть. Дама сразу же оттаяла, приветливо улыбнулась ей.

Между ними завязалась беседа.

— Ах, я так боюсь за свою Риточку, так боюсь! — все вздыхала дама. — Она такая впечатлительная!..

— Не бойтесь, — успокаивала Нина свою новую знакомую. — Вера Ивановна — очень хорошая учительница. Я давно с ней знакома, — не удержалась, чтобы не похвастаться, Нина. — У меня Оля тоже нервная, но я спокойно отдаю дочку в ее руки.

На крыльцо вышла улыбающаяся сторожиха, высоко над головой подняла начищенный до блеска звонок.

Сразу же началось еще большее движение, в котором теперь принимали участие и учителя и которое поэтому стало более организованным. Школьники группировались по классам — и нигде, пожалуй, не могли быть так наглядно продемонстрированы возрасты детей, как на школьном дворе.

У Веры Ивановны было особенно много хлопот. Она собирала своих первоклассников в колонну, которая должна была стать впереди всех. Притихшие дети шли за учительницей, оглядываясь на родителей испуганными глазами.

Оля тоже стояла в колонне. Держа на руках Галочку, которая все время порывалась побежать за сестрой, Нина смотрела на старшую дочку, видела только ее…

Так в семье Горбатюк появилась ученица. Мать сшила ей форменное платьице и передничек, отец подарил портфель. И Оля была очень счастлива, не зная, что еще придется ей плакать от горькой детской обиды, когда какая-нибудь из девочек-одноклассниц, прыгая на одной ноге, будет выкрикивать: «А я знаю, я знаю: отец бросил вас! Ага! Ага!..»

Пока же Оля ходит в школу, а родители ее готовятся к суду.

III

Еще одно событие произошло в Нининой жизни. Оно показалось ей не очень-то значительным, но все же заслуживающим внимания.

Из соседней квартиры выехали жильцы, с которыми Нина не разговаривала. Отношения между ними испортились уже давно. По неписаному, но обязательному для всех жильцов правилу, лестницу своего этажа и площадку между квартирами убирали хозяйки этих квартир. Нинина же соседка упорно игнорировала это правило: она словно не замечала грязных ступенек.

Нина, которую с детства приучили к аккуратности, терпеть не могла никакой грязи. Когда она видела что-нибудь испачканное, невычищенное, ей хотелось взять мокрую тряпку, золу, толченый кирпич и мыть, скрести, натирать, чтобы все вокруг нее радовало глаз, блестело зеркальной чистотой.

Нина вымыла лестницу вне очереди раз, потом другой. Теперь она нарочно возилась до тех пор, пока соседка не вернулась с рынка, и, демонстративно выжав тряпку, подстелила ей под ноги. А соседка спокойно вытерла ноги и прошла в свою квартиру.

Этого Нина уже не могла стерпеть…

Всезнающая Лата посоветовала разделить площадку и ступеньки и мыть лишь свою половину.

Но Нина не могла видеть лестницу грязной, хотя бы и на чужой стороне. Поэтому она не послушалась Лату, а пожаловалась управдому.

Соседка начала мыть лестницу, но перестала разговаривать с Ниной.

Неудивительно, что, узнав о выезде неряхи соседки, Нина искренне обрадовалась и с явной симпатией думала о будущих своих соседях, хоть еще не видела их. Может быть, поэтому они с первого же взгляда показались ей очень милыми.

Это была совсем юная чета, семейная жизнь которой еще была покрыта нежным детским пушком, но уже ступала довольно крепкими ножонками.

Оля была маленькой, полненькой женщиной-девочкой и принадлежала к числу тех счастливых людей, которым никогда не бывает грустно. Даже когда она плакала (что случалось очень редко), и тогда это был скорее освежающий летний дождь, а не хмурый осенний. Она не отличалась особой красотой, но была полна обаяния молодости. Ее серые смеющиеся глаза излучали радость, а неиссякаемый оптимизм заражал каждого, кто сталкивался с ней. Она смеялась так звонко, радовалась так искренне, что даже самые угрюмые люди при виде ее не могли удержаться от улыбки.

Рядом со своим мужем она казалась еще меньше, выглядела совсем миниатюрной. И смешно было слышать, как она называла Игорьком рослого детину, почти вдвое выше себя, с такими широкими плечами, что так и просили взвалить на них какую-нибудь ношу. В дополнение контраста Оля была блондинкой, а у Игоря и волосы, и густые, сросшиеся на переносице брови, и маленькие глаза были совсем темными.

Нине не терпелось познакомиться со своими новыми соседями. Ей понравилась Оля, понравился и Игорь, казавшийся немного смешным, похожим на прирученного медведя, а главное — та веселая энергия, с которой молодожены принялись устраивать свое гнездышко.

Пока Нина раздумывала, как бы познакомиться с ними, Оля сама постучалась к ней. Была она в сереньком, до колен, платьице и поэтому еще больше походила на девочку-подростка.

— Простите, что беспокою вас, — сказала Оля, улыбаясь. «Но вам ведь приятно встретиться со мной, как и мне с вами», — говорила эта улыбка.

— Заходите, заходите, — гостеприимно приглашала Нина, радуясь, что Оля сама пришла к ней.

Оля отказывалась, ссылаясь на занятость и свое грязное платье, но Нина успокоила ее, сказав, что в квартире мужчин нет.

— Ой, как у вас красиво! — воскликнула Оля, зайдя в гостиную. — У вас, в самом деле, очень красиво, — повторила она, словно Нина ей возражала.

Оля внимательно рассматривала комнату, запоминая, как расставлена мебель, а Нина начала рассказывать, когда и где они все это приобрели.

Больше всего понравились Оле гардины. Они действительно были роскошны. В тонкое кружево нежного рисунка мастерски были вшиты голубые ленты. Закрывая все окно, гардины свисали до самого пола.

— Где вы их купили?

— Таких вы нигде не найдете, — гордо улыбнулась Нина. — Я купила в магазине только эти ленты, а остальное связала сама.

— И долго вы их вязали?

— Пожалуй, с полгода.

— Тогда у меня таких не будет, — с сожалением вздохнула Оля.

— А я вас научу, это не так уж трудно, — утешила ее Нина.

Она с каждой минутой проникалась все большей симпатией к своей новой знакомой. Ей нравилось, что Оля с таким неподдельным восторгом любуется ее гардинами, нравилось юное, еще не омраченное никакими заботами лицо, и даже ее старенькое короткое платьице.

— Нет, — засмеялась Оля, с трудом отрывая глаза от гардин. — Я учусь на первом курсе, а первые два года — самые трудные, — сразу став серьезной, объяснила она. — Да у меня и терпенья не хватило бы…

Нина хотела спросить, где она учится, но из соседней комнаты, осторожно ступая, вышла Галочка. Растопырив грязные пальчики, она испуганно прошептала:

— Ма, вода бежит…

— Ой, какая у вас дочурка! — схватила Галочку на руки Оля.

— Смотрите, она запачкает вас, — предупредила Нина, выходя в другую комнату.

На полу, возле большого фикуса, лежала пустая кружка. Фикус был залит водой, которая текла из-под кадки на натертый пол.

Оля, держа на руках притихшую Галочку, звонко смеялась, а Нина, вытирая лужу, бранила дочку.

— Какая она потешная, совсем как плюшевый мишка, — целовала соседка Галочку, пытавшуюся уклониться от непрошеной ласки.

— Это — младшая, — с гордостью сказала Нина. — Старшая уже в школу ходит. Тоже Оля, как и вы.

— Отдайте мне Галочку. Ты будешь меня любить, Галочка?

— Не-ет, — вертела головой девочка, вырываясь у нее из рук.

— Вот тебе на! А это почему же? Я тебе конфеты покупать буду, пряники… Разве можно быть такой букой?.. В самом деле, отдайте ее нам, — не то серьезно, не то шутя продолжала просить Оля.

— Нет, вы уж постарайтесь свою иметь, — засмеялась Нина и, видя, как густо покраснела Оля, подумала: «Какое она еще дитя!» И эта мысль была тоже приятна. Нина почувствовала себя намного старше, опытнее Оли, и ей уже хотелось взять молоденькую соседку под свою опеку.

Наконец та спохватилась.

— Ой, да у меня же там Игорь остался! — воскликнула она, словно Игорь был маленьким ребенком. — Знаете, зачем я к вам пришла? Дайте мне щетку — пол натирать…

— Пожалуйста. Только она слишком тяжела для вас.

— Да это для Игоря.

Вынося Оле щетку, Нина подумала, что Яков никогда не натирал пол. Даже когда она была беременна. Считал это ниже своего мужского достоинства.

— Может, еще что-нибудь нужно?

— Нет, спасибо. Пока ничего. Хотя… Если у вас есть время, зайдите, пожалуйста, взгляните… А то мы впервые устраиваемся, может, что не так…

Нина надолго задержалась у Оли. Помогала расставлять мебель, развешивать фотографии, дешевенькие картины, сама повесила занавески на окна. Оля и Игорь слушались ее, как дети, и по-детски радовались, когда каждая вещь находила свое место и в комнатах постепенно становилось уютнее.

На долю Игоря выпали все тяжелые работы. Он двигал шкаф, пока не поставил его так, как хотели женщины, складывал и раскладывал узкую студенческую койку — на кровать у них еще не хватало денег, — вбивал гвозди и натирал пол с таким усердием, будто хотел протереть его насквозь. Покорно смотрел на женщин, словно спрашивал: «А что еще делать?» — и работы для него хватало.

А когда стемнело, зажгли свет и уселись вокруг стола, накрытого чистой скатертью.

В комнатах явно не хватало мебели, на всю квартиру было только три стула, и Нина советовала, что нужно приобрести в первую очередь, как только заведется лишняя копейка.

Молодожены охотно со всем соглашались, будто это было самое простое дело и им ничего не стоило купить даже целый мебельный магазин.

Они вышли с Ниной на площадку и всё благодарили ее, будто она оказала им бог весть какую услугу.

— Какая вы хорошая! — шепнула ей на ухо Оля, а Игорь так стиснул руку, что даже пальцы слиплись.

Дома, продолжая размахивать рукой, Нина весело улыбалась, а из головы не выходила последняя Олина фраза. Давно уже Нина не слышала ласкового слова и, обрадовавшись ему, действительно почувствовала себя хорошей, способной на добрые дела. Теперь молодожены стали ей еще более симпатичны, казались почти родными.

Поэтому она так охотно отвечала на жадные расспросы Латы, пришедшей к ней рано утром. Нина почти все рассказала ей о своих новых знакомых, выставляя их в самом выгодном свете, но умолчала о том, какое чувство вызвали в ней последние Олины слова.

— Ты меня познакомь с ними. Я тоже буду помогать им налаживать семейную жизнь, — важно сказала Лата.

Но ей не суждено было стать кормчим жизненного корабля молодых соседей.

В обед Оля забежала к Нине попросить у нее консервный нож. На кухне, примостившись у дверей, сидела Лата, и Оля не заметила ее. Она так спешила, что Нина не успела познакомить ее с Латой.

— Не нравится она мне, — сказала Лата, пренебрежительно поджав губы. — Вертихвостка какая-то, несерьезная. И что ты нашла в ней особенного?

И по злым огонькам, загоревшимся в Латиных глазах, Нина поняла, что Оля, сама того не ведая, нажила себе лютого врага. Она хотела было возразить соседке, но вспомнила, что Лата — главный ее свидетель в предстоящем судебном процессе, и промолчала…

Наконец Нину вызвали в суд. Она долго разговаривала с судьей, плакала и жаловалась на Якова, обвиняя его во всем, говорила, что любит его, что хочет жить с ним.

— Я люблю его, люблю! — повторяла она, как заклятие, которое должно было заставить судью стать на ее сторону. — Я знаю, зачем он добивается развода: он хочет жениться на другой! Но ведь у него дети… А он не хочет думать о них!..

— Да, дети, — задумчиво сказала судья, глядя на нее глазами женщины, которая сама имеет детей.

Нина всхлипывала, вытирая мокрым платочком глаза. Ей было очень жаль дочек, но еще больше — себя, забытую, брошенную мужем. А судья сидела, покачивая головой, будто упрекала — кого и за что, Нина не могла понять.

— Вот он жалуется, что вы устраивали ему скандалы, не давали возможности работать. Это правда?

— Ложь! — воскликнула Нина, искренне веря в правдивость своих слов. — Это он выдумывает для того, чтобы развестись со мной… А что я должна была делать, если он каждый день приходил пьяный, пропивал все деньги, оставлял меня и детей голодными? — спросила она, забывая только что сказанное ею. Нравственно совершенно разбитая, Нина уже не владела собой. — Если мне на каждом шагу говорили, что у него есть другая… Что мне было делать?..

Судья задумчиво просматривала материалы, собранные в тоненькой папке. Там было очень мало и очень много — вся жизнь Нины и Якова. Прошлое, настоящее, будущее. И, может быть, именно поэтому так осторожно и долго беседовала пожилая женщина с молодой, терпеливо выслушивала ее жалобы на мужа, на собственную судьбу и пыталась распутать клубок, который все больше и больше запутывала жизнь.

Нина вернулась домой в тяжелом настроении. Из беседы с судьей она не вынесла ничего определенного. То она думала, что суд станет на ее сторону и заставит Якова вернуться к семье, то ей вдруг казалось, что судья предубеждена против нее — слишком уж подозрительно избегала она ответа на настоятельный Нинин вопрос: кто же из них прав? И тогда вспоминала зловещее Латино пророчество: «Подкупит он ее, поверь мне», — и загоралась ненавистью к судье, к Якову, который мог так поступить.

Сейчас она уже не плакала, как у судьи, но легче ей не стало.

Оля пришла из школы и радостно рассказывала о событиях, имеющих немалое значение в жизни первоклассниц. Она уже умеет писать «и» и «ш», и Вера Ивановна похвалила ее.

— Смотри, ма! — показывала Оля тетрадь, где были старательно выведены буквы, сперва неуклюжие (заметно, как дрожала неумелая детская рука), а потом более стройные и твердые, уже похожие на две буквы, написанные красивым, каллиграфическим почерком учительницы.

Галочка тоже тянулась к тетради и требовала показать ей буквы, но Оля, сказав, что та еще мала, важно положила тетрадь в небольшой портфель из желтой кожи.

Ах, этот портфель! Красивый и удобный, он приворожил к себе девочку, а матери все время портил настроение. Он нахально лез в глаза, заявляя о праве отца на Олину любовь и внимание, которые должны были целиком, без остатка принадлежать матери. И Нина ревновала дочку к портфелю, как к живому существу, и ненавидела его, как живое существо. Он напоминал ей о том, что в сердце старшей дочки есть уголок, в котором жив еще отец. Она не могла примириться с этим!.. Ведь он хочет совсем бросить ее, дочек, а это лишало Якова права в ее глазах хотя бы на малейшую привязанность детей.

IV

Пришла ночь, наступило утро. Люди собирались на работу, окунались в свои повседневные дела. А двое из них проснулись с мыслью, что этот день должен решить их судьбу.

Вчера Нина заходила к Юле — просила ее выступить свидетелем. Нина была уверена, что подруга, если захочет, сумеет убедить суд отказать Якову в разводе.

Выслушав Нину, Юля неожиданно спросила:

— Ты действительно так любишь его?

— Я хочу, чтоб он вернулся ко мне, — сказала Нина.

— Зачем?.. — И, не дождавшись ответа от насупившейся Нины, Юля продолжала: — Чтобы снова ссориться, переживать, мучить себя, разводиться?.. Ты прости меня, Ниночка, но я никак не пойму, почему ты так упорно держишься за него? Ну, это было бы понятно, если б ты была некрасивой женщиной… Но ведь ты красивая, а материально он тебя обеспечит… Ты будешь независима, будешь жить, как тебе захочется. А любовь — не обязательно под флагом загса. Ей-богу, под пиратским лучше! — развеселилась от собственной шутки Юля.

Но Нине было не до шуток.

— Я не могу так, — мрачно сказала она. И, как ни трудно ей было, призналась подруге: — Я все еще люблю его…

Хоть Юля в конце концов согласилась выступить свидетелем, но согласилась не очень-то охотно. «Ей абсолютно безразлично, что будет со мной, — подумала Нина. — Она все время занята только собственной персоной».

Лату совсем не нужно было просить прийти в суд, но это не обрадовало Нину. Слишком уж с явным удовольствием, как к интересному зрелищу, готовилась соседка к предстоящему суду…

Нина не могла сказать — спала она эту ночь или нет. Это не был нормальный сон, когда засыпаешь вечером и просыпаешься утром — со спокойной душой и ясной головой; не было это даже тревожным сном с кошмарными сновидениями, после которых просыпаешься среди ночи и прикладываешь руку к трепещущему сердцу, а было что-то среднее между сном и бодрствованием, когда человек не может точно определить, спит он или нет, когда он все падает в темную глубокую яму и в то же время не утрачивает сознания своего бытия. Нина знала, что она не спит. Она даже слышала тиканье часов и, понимая, что это часы, падала в бездонную пропасть, а ужасные мысли не покидали ее, и это было страшнее всего. Нина потом так и не могла вспомнить, что это были за мысли, знала только, что они очень измучили ее.

Рассвет она встретила с открытыми глазами. Долго лежала, не в силах пошевельнуться. Все тело ослабло, будто после какой-то непосильной работы. Ее не радовало ясное, погожее утро. Наоборот, ей было бы легче, если б этот день встретил ее осенним дождиком, если бы небо было затянуто серыми тучами, а солнце не заглядывало так бесцеремонно в окно и не светило так ярко. Поэтому она хмурилась, глядя, как солнечные блики передвигаются по стене все дальше, и чем светлее становился день, тем темнее было у нее на душе.

Оля вскочила с постели вместе с матерью. Девочка очень боялась опоздать в школу и всегда выходила из дому на час раньше, хоть Нина и сердилась на нее за это.

— Уже, мама?

— Спи еще, Оля. Сегодня ты не пойдешь в школу, — грустно сказала Нина.

— Почему, мама?

— Мы сегодня пойдем в суд. — И, видя, что дочка ничего не понимает и готова расплакаться из-за того, что мама не пускает ее в школу, постаралась по возможности понятнее объяснить: — Ты хочешь, чтобы наш папа жил с нами? Чтобы так, как прежде, помнишь?

— Да, мама, — тихонько ответила Оля.

— Так вот, Оля… Ты у меня уже большая и должна понять… Видишь ли, сегодня мы пойдем в суд и будем просить одну тетю, чтобы нам вернули папку…

— А зачем тетю, мама? Давай лучше папу попросим.

— Он не хочет, Оля. А эта тетя очень строгая, ну, как ваша Вера Ивановна, и она прикажет папе вернуться к нам.

— А папа ее послушается?

— Послушается. Ведь ты же слушаешься Веру Ивановну?

— Да… Только Вера Ивановна не строгая… Она хорошая-хорошая…

Вскоре пришла Лата. Она была в новом, недавно сшитом платье, в большой зеленой шляпе.

— Ах, Ниночка, как мне жаль тебя! — вздыхала она, усаживаясь на краешке стула, чтобы не измять платье и покачала головой.

Весь ее вид очень раздражал Нину. Одевая Галочку, она искоса поглядывала на Лату, неохотно отвечала ей. «Ишь, вырядилась как в театр!»

Нина хотела уже спросить, когда она успела покрасить брови, но сдержалась. Ведь Лата будет выступать ее свидетелем, а кто знает, что может сказать эта женщина, если ее рассердить…

Вышли из дому в половине девятого.

День был такой же теплый и солнечный, как и тогда, когда Нина впервые отводила дочку в школу. Но улицы, дома и даже люди сегодня казались другими: на них словно пала невидимая тень, и были они неприветливы и холодны.

«Скоро и осень, — с грустью думала Нина, глядя на заметно пожелтевшую листву деревьев. — Повеют холодные ветры, опадут листья, начнутся дожди, и будет стоять та нестерпимо серая погода, когда даже жить не хочется…

И неужели это я, Нина, еще недавно такая юная и беззаботная, иду разводиться с мужем? Неужели это у меня уже есть двое детей и мне скоро минет двадцать шесть лет? И это я поссорилась с мужем? С тем Яковом, который казался мне самым лучшим на свете и который клялся, что всегда будет любить меня… Как это случилось? Почему?»

* * *

Яков очень боялся опоздать в суд, но не хотел прийти туда и слишком рано. Он знал, что Нина явится, безусловно, не одна, что ее подруги и подруги этих подруг будут глазеть на него с тем жадным любопытством, которое всегда присуще праздным людям и которого он просто терпеть не мог.

Пришел он ровно в десять, но оказалось, было еще рано. Народные заседатели сидели в кабинете судьи и знакомились с делами. Очень молодой и очень озабоченный секретарь суда, немного похожий на Леню, сказал Горбатюку, что не знает, когда именно будет рассматриваться его дело.

— Возможно, первым, а возможно, и последним. Во всяком случае, вы никуда не уходите.

— А когда начнется суд?

— Когда ознакомятся с делами. — Но, заметив, что Якова не удовлетворил такой ответ, секретарь прибавил: — Минут через десять, самое позднее — через полчаса. Вы идите в зал…

Легко сказать: идите в зал! Идти туда, где тебя ждет по крайней мере десяток пар глаз, где будут перешептываться и указывать на тебя пальцем… Нет, лучше выйти на улицу.

— Но смотрите не опоздайте, — предупредил секретарь. — А то ваше дело отложат и будут слушать последним.

Яков отошел от здания суда — ему казалось: если он будет стоять здесь, все поймут, что он пришел разводиться, — и направился к скверику на противоположной стороне улицы. Там стояли скамейки, он сел на одну из них и закурил папиросу. Однако через минуту вскочил. То душевное состояние, в котором находился сейчас Горбатюк, требовало движения, действий, которые могли бы ослабить все нараставшее в нем напряжение.

Яков старался не думать, почему он оказался в этом садике напротив суда, что должно произойти через пятнадцать или двадцать минут. Он пытался сосредоточиться на другом, но это другое лишь скользило по поверхности сознания, и достаточно было ему на мгновение ослабить свою волю, как его снова начинала тревожить мысль о том главном, ради чего он пришел сюда.

Через несколько минут Яков снова заглянул в здание суда и в коридоре столкнулся с Латой. Он так посмотрел на нее, что та отступила и боком прошмыгнула в зал.

Теперь секретарь уже сердито ответил, что члены суда еще знакомятся с делами.

И снова — сквер, бесцельное хождение по посыпанным песком дорожкам и папироса за папиросой. Тяжелое душевное состояние Якова еще усугубила обида на секретаря суда, а через него — и на судью. Евдокия Семеновна уже не казалась ему такой симпатичной, и он мрачно думал, что она — прежде всего женщина, баба, а баба всегда останется бабой, какой бы умной и образованной она ни была.

Теперь Горбатюк решил зайти в суд не раньше, чем в половине одиннадцатого, или даже немного позже и нарочно пошел покупать папиросы за два квартала отсюда, несмотря на то, что магазины были и ближе. Но, получая сдачу, подумал, что суд уже мог начаться, и, хоть часы показывали только двадцать минут одиннадцатого, Яков выскочил из магазина и помчался в суд.

Секретаря в приемной не было. «Началось!» — мелькнула тревожная мысль.

Но суд еще не начался. Увидев на возвышении, за широким, покрытым зеленым сукном столом пустые стулья с высокими, украшенными гербами спинками, Яков с облегчением вздохнул. Шум, стоявший в зале, утих, и Горбатюк, не спуская глаз с возвышения, где должны были занять свои места члены суда, почувствовал: все смотрят на него. А он, словно окаменев, смотрел только вперед, решая, что ему делать дальше. Он уже хотел было повернуться и снова выйти, как заметил направо от возвышения еще один стол, на котором секретарь суда раскладывал бумаги.

«Сейчас начнется, — подумал Горбатюк. — Нужно занять место».

Он заставил себя оторвать взгляд от секретаря, посмотреть в зал и сразу же встретился глазами с Ниной. И такая тоска, такая немая мольба была в ее глазах, что Якову стало жутко. На какое-то мгновение он даже заколебался: не ошибка ли этот суд и его настойчивое требование развода? «Ведь она любит меня…» Но Нина внезапно вспыхнула, словно рассердилась, что раскрыла себя перед мужем, и резко отвернулась. Он нахмурился, решительно прошел вперед, к скамье у самого барьера, отгораживавшего зал от того места, где находился секретарь и где должны были появиться члены суда. Но не успел Горбатюк сесть, как позади него снова зашумели, будто только и ждали, пока он сядет.

— Вот он, папаша, даже к детям не подошел! — сказал кто-то очень неприятным, злым голосом, и Яков сейчас лишь осознал то, что видел минуту назад: Галочку на руках у Нины.

«Она таки привела детей, — подумал он, и недавняя жалость к Нине уступила место привычной неприязни. — Все, все делается для того, чтобы растрогать судей, опозорить меня!»

Он снова оглянулся и снова встретил Нинин взгляд, подстерегавший каждое его движение. Увидел Галочку, а возле нее Олю. Ему очень захотелось подойти к детям, взять их на руки, приласкать, поцеловать, но эта фраза о «папаше» точно приковала его к месту. Он снова повернулся лицом к секретарю и застыл в принужденной позе, ибо, как ни заставлял себя, не мог не реагировать на злые, иногда бессмысленные, но тем более обидные реплики тех, кто сидел возле Нины.

Нина же не спускала с мужа глаз, надеясь еще раз встретиться с ним взглядом.

Придя в суд, она напряженно ждала Якова. Она до сих пор не верила, что этот суд состоится. Ей все казалось, что муж только пугает ее, что в последнюю минуту он подойдет к ней и скажет: «Нина, давай забудем все и пойдем домой…»

Она слушала и не слышала тех, кто окружал ее. Ей сейчас не нужны были ни Лата, ни Юля, которая так и не пришла в суд: Нине нужен был Яков, только Яков… Она несколько раз выходила в коридор, надеясь встретиться с ним с глазу на глаз, и если б это ей удалось, несмотря ни на что, бросилась бы ему на грудь — неужели его сердце не отозвалось бы на ее слезы?..

Но потом прибежала Лата и шепотом, который прозвучал на весь зал, сообщила, что Яков уже приходил в суд и, увидев ее, Лату, сразу же вышел на улицу.

«Он не хочет встретиться со мной до суда, он избегает меня», — в отчаянии подумала Нина.

V

Секретарь вскочил, предложил всем встать. Раздался шум отодвигаемых стульев и скамей, все поспешно поднялись.

— Суд идет!..

За Евдокией Семеновной на возвышение поднялись двое мужчин. Один из них был пожилым человеком, лет за пятьдесят, с седыми волосами и пышными запорожскими усами, в коротеньком пиджачке и заправленных в высокие сапоги брюках военного покроя. Заняв место по левую руку от Евдокии Семеновны, он громко откашлялся, словно собирался выступать, пригладил волосы широкой, потемневшей от металлической пыли ладонью и застыл, спрятав глаза под густыми, низко нависшими бровями. Второй, усевшийся направо от судьи, был еще молод, но совершенно лыс. От его лица, круглого, как наливное яблоко, веяло спокойствием здорового человека. Одет он был значительно лучше пожилого: на нем был темно-серый, дорогого материала, костюм, ярко-красный модный галстук. Яков сразу же узнал его — это был известный в городе мастер стеклозавода, новатор производства.

В зале стояла напряженная тишина. Все смотрели на людей, сидевших на стульях с высокими спинками. Сейчас это были уже не просто люди, знакомые многим присутствующим в зале, с которыми они встречались в кино, в магазине, просто на улице, — не Евдокия Семеновна Таран, не Владимир Петрович Коваль и Федор Павлович Кравченко, а судьи — воплощение того закона, который действует в нашей стране. В этот час в их руках была сосредоточена самая могучая сила — закон, выработанный миллионами людей и добровольно признанный этими миллионами. Его именем они призваны карать, миловать, воспитывать — вершить человеческие судьбы.

Евдокия Семеновна подняла голову, оглядывая присутствующих. Увидела Нину, свидетелей, увидела Горбатюка, который сидел отдельно от всех, бледный и взволнованный, с крепко сжатыми губами. На мгновение задумалась, а затем вытащила из груды лежавших перед ней папок тоненькую синюю папку и открыла ее.

— Яков Петрович Горбатюк? — спросила она, глядя прямо на Якова.

— Есть! — вскочил Горбатюк.

— Займите свое место, — указала судья на один из двух стульев, стоявших за барьером, перед столом суда.

Яков, не подымая головы, сел за барьером.

— Нина Федоровна Горбатюк?

— Я! — откликнулась Нина.

— Займите свое место.

— Дочек возьми, — громко зашептала Лата.

— Это ваши дети? — спросила судья.

— Мои.

Нина уже стояла за барьером, с дочками впереди себя.

— Зачем вы их сюда привели? — строго спросила судья. — Сейчас же выведите детей в другую комнату!

«Молодец, правильно!» — одобрил Яков распоряжение судьи. В эту минуту она казалась ему хоть и не особенно симпатичной, но, во всяком случае, справедливой.

Нина вернулась уже без детей, злая на себя, на судью, на весь мир. Теперь она была убеждена, что судья — на стороне Якова: с самого начала придралась к ней!..

Судебный процесс входил в свою обычную колею. И Горбатюки были уже не только Ниной и Яковом, а прежде всего сторонами в этом процессе.

Объяснив им их процессуальные права, судья спросила:

— Какие ходатайства будут у заявителя?

Яков проводит языком по пересохшим губам, хрипло говорит:

— Прошу рассмотреть мое ходатайство о закрытом процессе. Я коммунист и ответственный работник… «Зачем я это ляпнул?» — тут же с досадой думает он.

Судья достает из папки заявление, читает его вслух. В зале нарастает шум.

— Каково мнение второй стороны?

— Я против!

Судья наклоняется к пожилому народному заседателю, затем — к молодому, что-то шепчет им, и они по очереди кивают головой.

Яков напряженно следит за ними, и ему кажется, что даже по движению их губ он может догадаться, о чем они говорят. «Отказать» — как бы слышит он, и ему становится страшно.

— Суд, посовещавшись, определил: ходатайство заявителя разрешить в ходе судебного следствия, — объявляет судья.

Яков с облегчением вздыхает. Это, конечно, не то, чего хотелось бы, но и не то, чего он боялся. У него еще остается надежда, что позже, когда начнется их допрос, суд выпроводит всех из зала.

Немного успокаивается и Нина. Когда внушенная ей Латой мысль о том, что Яков подкупит судью, казалось, подтвердилась приказанием Таран вывести детей, она поняла, что нужно ждать самого худшего. Поэтому, услышав о ходатайстве Якова, была заранее уверена, что суд удовлетворит его, и прониклась еще большей неприязнью к судье. Теперь же, хотя предубежденность против Евдокии Семеновны и не совсем исчезла, решение суда ободрило ее. Значит, правда на ее стороне, если судья не осмеливается открыто поддержать Якова, и не так уж легко будет выгородить его и свалить всю вину на нее!

У Нины чувства были так же обострены, как и у Якова. Она не только слышала то, о чем говорили члены суда, но и чувствовала, что они хотели сказать, замечала каждый их жест, каждый взгляд и истолковывала все по-своему…

Может быть, потому судьи так спокойны и, на первый взгляд, лишены малейших человеческих слабостей, что в течение шести, восьми, а то и больше часов за ними следят настороженные, внимательные взгляды присутствующих в зале. Может быть, именно потому и была так спокойна, так неприступна Таран, так торжественны и невозмутимы народные заседатели…

Судья снова склоняется над раскрытой папкой и зачитывает заявление Горбатюка. Нина уже знакомилась с заявлением, когда приходила к судье, но сейчас ей кажется, что она слышит его впервые. У нее начинают дрожать губы, и она изо всех сил старается сдержать эту дрожь, боясь расплакаться.

— «…С 1940 года я нахожусь в зарегистрированном браке с гражданкой Горбатюк Ниной Федоровной…» — читает судья.

«Это я — гражданка! Не жена, а гражданка!.. Какое холодное, злое слово! Как он мог написать его! После наших восьми лет…»

— «В браке прожили восемь лет. От совместной жизни имеем двоих детей: дочь Ольгу, 1941 года, и дочь Галину, 1945 года рождения…»

«Да, двух дочек, которых ты хочешь бросить так же, как меня! Да, Оля, а не Ольга, как пишешь ты, родилась в 1941 году. Ты, вероятно, забыл, в каких условиях она родилась, иначе не мог бы написать так холодно и официально. Я родила ее в небольшой сельской больнице за Донцом в те страшные дни… Мы эвакуировались из-под Киева, наш эшелон разбомбили, а вскоре у меня начались родовые схватки… Помнишь, как ты бегал к военным, умолял их дать подводу, как они, ссадив раненых, отвезли меня в ближайшее село, где была эта больница? Ты плакал, оставляя меня там, плакал так, словно не надеялся уже увидеться со мной, а я, несмотря на страшную боль, улыбалась, чтобы успокоить тебя… А потом мы двинулись дальше, уже с маленькой Оленькой, так как фронт находился совсем близко. И каким чутким, каким нежным ты был к нам обеим! Какие это были счастливые часы!.. Что же случилось с тобой? Почему ты так изменился, что я не узнаю тебя?»

— «…В последние годы жена мешает мне нормально работать и жить, — бьют по Нининому сознанию жестокие слова. — Она устраивает мне ежедневные скандалы, без всяких оснований ревнует ко всем женщинам, с которыми мне приходится встречаться по работе, компрометирует меня как работника областной газеты и члена партии. Она создала условия, совершенно исключающие возможность нашей дальнейшей совместной жизни…»

«Это я создала? — искренне возмущается Нина. Она поворачивается к Якову, хочет посмотреть ему в глаза. — Как ты можешь говорить такое? Разве ты забыл, как приходил домой пьяный, как таскался где-то с бабами, стараясь скрыть все это от меня? Ты хочешь развода, ты добиваешься его, чтобы свободно шляться с такими, как эта твоя кривоногая Кушнир! — Нина сейчас твердо уверена, что Кушнир и в самом деле кривоногая. — Вот я сейчас все расскажу! Все!»

— Вы поддерживаете свое заявление о расторжении брака? — обращается судья к Горбатюку.

— Поддерживаю, — быстро отвечает Яков.

— Поясните суду по существу. То есть объясните, что именно привело вас к намерению расторгнуть свой брак с гражданкой Горбатюк, — уточняет судья, заметив, что Яков не понял ее.

Да, он объяснит. Он все расскажет суду…

Говорить почему-то очень трудно. Потому ли, что эти трое так внимательно смотрят на него, или потому, что он чувствует на себе обжигающий взгляд Нины, взгляды сидящих позади людей, — Яков даже не пробует разобраться в этом. Он охвачен одним желанием: доказать суду невозможность его дальнейшей жизни с Ниной.

Она ревновала его почти ко всем женщинам. Достаточно было ему, идя с Ниной по улице, встретить какую-нибудь знакомую, как сразу же — подозрительный взгляд, сердитое лицо, а дома — очередная сцена ревности.

Она не понимает его. Между ними не было ничего общего. Он не мог делиться с ней своими планами, своими мыслями. Ее интересы не выходили за пределы кухни, рынка, цен на продукты и промтовары. Она связалась с таким морально разложившимся человеком, как их соседка Винцевич, превратилась в базарную бабу, которая никогда не сможет понять его.

— Это ужасно, когда не знаешь, о чем говорить с женой!..

Наконец, последний случай, когда она ворвалась в редакцию и избила работника его отдела. До того он еще колебался — разводиться или нет, а теперь понял, что лучшим выходом и для него и для нее является только развод.

Яков умолкает, чувствуя себя совершенно обессиленным. Молчат и судьи. Молчит Нина, молчат присутствующие. И в этом молчании гнетущее раздумье о семье Горбатюков, о судьбе этих взрослых людей, стоящих перед судом, и двух девочек, которые, может быть, играют, а может быть, тихо сидят в соседней комнате под присмотром уборщицы суда.

Первой приходит в себя судья: профессиональная привычка берет свое.

— В каком году вы женились?

— В тысяча девятьсот сороковом, — отвечает Яков, не удивляясь вопросу, хотя судья читала об этом в его заявлении.

— А фактически живете вместе с какого года?

— Фактически? С того же.

— Вы сходились по любви?

— Да, — коротко отвечает Яков и невольно вспоминает реку, луга, теплую ночь и Нинино трепещущее тело, пахнувшее свежим сеном.

Но голос судьи прогоняет воспоминания:

— До какого года вы проживали в браке совместно?

— До того времени, пока между нами не возникли серьезные ссоры.

— Точнее?

— До весны этого года.

— Оставляя свою семью, вы думали о детях? Как они будут воспитываться без вас, как будут учиться?

— Да, думал. Мысль о них и сейчас не покидает его.

— А как вы считаете, если дети в школе спросят вашу старшую дочку: «Где твой отец?» — приятно ей это будет? У вас есть отец? — неожиданно спрашивает судья.

— Мой отец умер, — глухо отвечает Яков. — Мне тогда минуло шесть лет.

— И легко вам было без отца?

Этот вопрос вызывает у Якова рой воспоминаний, и перед ним живо встает одна из картин далекого детства.

Его жестоко избили мальчишки. Он отчетливо видит себя, замурзанного, с расквашенным носом, в изодранной рубашке. Он подбирает с земли измятые книги и не может удержаться от слез, хоть знает, что это не к лицу мужчине. «Вот я скажу!.. Я скажу!..» — грозит он сквозь слезы. Тогда один из мальчишек крикнул: «Нет у тебя отца! Ничего ты не скажешь!» — и все они закружились, заплясали вокруг него, как злые чертенята, выкрикивая: «Нет отца! Нет отца!» Он не выдержал и, стиснув зубы, бросился на обидчиков. Колотил их куда попало и сам уже не чувствовал сыпавшихся на него ударов, ибо слова маленьких обидчиков причиняли ему бо́льшую боль, чем их кулаки.

— Правда, нелегко? — допытывается судья. — А разве легко будет вашим дочкам без отца?

— Я буду им помогать.

— Это им вас не заменит… Плохой вы отец! — жестко говорит судья.

«Не разведут», — думает Яков.

«Лата соврала: судья не подкуплена», — с облегчением вздыхает Нина.

— Вот вы прожили вместе восемь лет. И лишь теперь, после восьми лет, заметили, что жена не подходит вам. О чем же вы раньше думали? Жили, жили, и вдруг — не подходит!

— Не вдруг. Мы давно уже ссоримся, — возражает Яков.

Он сейчас так пришиблен, что даже не может сердиться на судью, которая, как ему кажется, неоправданно жестока. У него такое чувство, будто его загнали в тупик, из которого он никак не может выбраться.

А судья продолжает с неумолимой настойчивостью:

— Неужели вы совсем не любите свою жену? Неужели у вас не осталось ни малейшего чувства к человеку, который когда-то отдал в ваши руки все свое будущее, связал с вами все свои мечты? Вы что, с первого дня начали ссориться с ней?

— Нет, не с первого.

— А когда? Через какое время?

— Я не могу сейчас точно сказать. Но мне кажется, что мы ссоримся с нею всю жизнь.

— Всю жизнь… Хорошо, допустим, что во всем виновата ваша жена. А подумали вы над тем, что она, возможно, хочет исправиться, стать другим человеком, только нужно помочь ей?

Нина не может удержаться от слез. Голос судьи проникает ей в самое сердце. Ей уже кажется, что она в самом деле хотела стать лучше, хоть и сейчас не считает себя плохой, что достаточно было бы Якову поговорить с ней вот так, как говорит судья, — и она действительно стала бы другой. Какой — Нина не представляет себе, но непременно лучше, намного лучше, чем до сих пор…

— Ниночка, не нужно плакать! — восклицает какая-то женщина (Нина даже не знает, кто). — Не стоит он этого!

— Считаете ли вы, со своей стороны, возможным восстановление семьи? — сурово спрашивает судья Горбатюка.

— Не считаю.

— Почему?

— Я уже сказал, почему! — начинает раздражаться Яков и старается овладеть собой. «Не нужно волноваться, так только повредишь себе».

— Хорошо, у меня больше вопросов нет, — говорит судья и по очереди наклоняется к народным заседателям.

Тогда старший из них откашливается и кладет на стол обе руки. Смотрит на Горбатюка, шевелит косматыми бровями, и Якову кажется, что заседатель сердится на него.

— А скажите, гражданин… гм… гм… заявитель, кто виноват в том, что ваша жена стала мещанкой, как вы только что сказали?

И снова — гнетущее ощущение тупика. Это вопрос, который не раз вставал перед ним и на который он не находил ответа. Кто виноват?.. Разве он знает, кто виноват в том, что так нелепо сложилась жизнь? Разве легко ему стоять здесь, перед судом? Ему, может быть, легче было бы примириться с ней, если б только это было возможно…

— Отвечайте на вопрос, — напоминает судья.

Он больше ничего не может сказать…

Яков садится. Устал, словно выполнил невыносимо тяжелую и очень неприятную работу. «Теперь ее очередь», — думает он о жене.

VI

Готовясь к допросу, Нина старалась вспомнить все, что должна была сказать о Якове. Она так сильно волновалась, что никак не могла сосредоточиться, собраться с мыслями. К тому же она должна была одновременно слушать и вникать в ответы мужа, слушать вопросы судьи и думать, как сама ответит на тот или иной вопрос. Мешал ей и голос Якова, и голос судьи, и те внутренние голоса, которые звучали в ней.

Когда судья велела ей встать, она вздрогнула от неожиданности, хоть все время ждала этого.

Нина поднялась, несколько раз глубоко вздохнула. Отвечала на вопросы судьи, и ей все время казалось, что это говорит не она, а кто-то другой. Была словно загипнотизирована; отвечали одни уста, а мозг дремал, переутомленный той работой, которую ему пришлось выполнить во время допроса Якова.

Лишь после того, как судья спросила, признает ли она иск о расторжении брака, мозг ее включился в ход процесса. И Нина начала бороться за свою судьбу — за возвращение Якова, без которого не мыслила своей дальнейшей жизни.

— Не признаю… Никогда не признаю!

— Иск о расторжении брака не признает, — продиктовала судья секретарю и снова обратилась к Нине: — Почему?

— Потому что он должен воспитывать детей… Как же можно воспитывать детей без отца? Ведь они еще маленькие, вы сами видели их, — заплакала Нина. — Он бросил нас… К другой ушел… Я всегда сидела дома, а он приходил ночью пьяный… Каково мне было смотреть на это! Он ругал меня, бил… Я все терпела, я надеялась, что он одумается, вернется ко мне… Как же мы будем жить одни?..

— Скажите, вы устраивали мужу скандалы?

— А что я должна была делать, если он пил, бегал за другими женщинами? Что мне было делать? Ведь он мой муж…

— Ваш-то ваш. Но ведь вы должны были понимать, что постоянные скандалы, сцены, вроде той, какую вы недавно устроили у него на работе, ни к чему хорошему привести не могли. Возможно, что именно из-за всего этого ваш муж и стал добиваться развода. Ведь при таких условиях всякая любовь угаснет…

Нина молчит. Слезы душат ее, ей трудно отвечать. «Я никогда больше не буду скандалить, пусть он делает, что угодно, лишь бы только вернулся ко мне», — хочет сказать она, но вспоминает, как Яков несколько минут тому назад во всем обвинял ее, и не говорит ничего.

— Вы сами видели мужа с другими женщинами?

— Мне говорили…

— Не все то, что говорят, правда… А почему вы не работаете? На какие средства вы живете?

— Муж платит.

— Муж платит на ваших детей. Значит, вы отрываете часть денег у своих детей…

— Я воспитываю их…

— Плохо воспитываете!.. Зачем вы привели сегодня своих детей сюда? Чтобы разжалобить суд? А вы подумали о том, как это подействует на них? Не думали так же, как не думали о том, какими вырастут дети, если будут свидетелями всех ваших скандалов… Закон разрешает нам отбирать детей у таких родителей, как вы, передавать их на воспитание государству. Это и вас касается, заявитель, — взглянула судья на Якова и снова обратилась к Нине: — А почему вы не хотите работать? Вы женщина молодая, физически здоровая, государство затратило большие средства на ваше обучение, у вас были все условия для того, чтобы заниматься общественно полезным трудом, тем более, что до последнего времени с вами жила свекровь… Может быть, тогда бы у вас и скандалов этих не было, и муж с бо́льшим уважением относился бы к вам… Заявитель, у вас есть вопросы к гражданке Горбатюк?

У Якова вопросов нет.

— Садитесь…

Нина садится, глубоко обиженная упреком судьи. «Почему я не работаю?.. Спросите об этом у него. Ведь это он не пустил меня в институт и работать не разрешил, изломал всю мою жизнь!..»

Начинается допрос свидетелей. Нина вспоминает, что Юля не явилась, но так подавлена, что ей уже все безразлично.

— Ваша фамилия, имя, отчество? — спрашивает судья Лату.

— Лата Иосифовна Винцевич.

— Год рождения?

Этот вопрос явно смущает Лату. Она беспомощно оглядывается по сторонам, словно надеется, что кто-то скажет, какого же она года рождения, наконец неохотно отвечает.

— Где вы работаете?

— Я замужем…

— Значит, вы не работаете?

— Не могу же я работать и хозяйство вести. У меня муж не такой, чтобы посылать меня на работу. Я…

— Свидетель Винцевич, предупреждаю: отвечайте только на вопросы суда.

Лата сердито пожимает плечами: она ведь отвечает! А если кое-кто хочет заткнуть ей рот, так при чем же здесь она?..

— Свидетель Винцевич, расскажите суду, что вы видели, когда проходили двадцать второго августа мимо редакции?

— Все видела.

— Что — все? Говорите конкретнее.

— Видела, как они обнимались и целовались.

Нина кивает головой. Именно так рассказывала ей Лата потом, на следующий день после скандала.

— Товарищи судьи, разрешите вопрос? — срывается с места Яков.

— Заявитель, сядьте. Когда будет нужно, мы дадим вам слово.

Но Яков продолжает стоять. Он не может спокойно сидеть на месте, когда эта кобра так бесстыдно клевещет на него.

— Заявитель Горбатюк, какие у вас будут вопросы к свидетелю?

— У меня один вопрос: на окне моего кабинета, когда вы подсматривали, шторы были спущены?

— Да, — после некоторого колебания отвечает Лата.

— Так как же вы могли все это видеть?

— А я тени видела.

— Так вы не видели ни заявителя, ни Кушнир? — спрашивает теперь судья.

— Я видела тени. А что ж еще они могли делать вдвоем в кабинете?

Пораженная Нина смотрит на Лату. Значит, та обманула ее. Она ничего не видела! Значит, там, возможно, и не было ничего…

— Следовательно, это из-за вас произошел скандал двадцать второго августа, — констатирует судья.

— Из-за меня?! — возмущается Лата. — Из-за меня!.. Вы меня, товарищ судья, зазря не обвиняйте!..

— Хорошо, садитесь, — морщится судья и обращается уже непосредственно к Нине: — Видите, что значит верить всему, что говорят.

Нина опускает голову, не решается взглянуть на судью. В ней уже шевелится раскаяние. Но откуда она могла знать, что Лата так бесстыдно лгала? «Может быть, и не случилось бы ничего, не было бы и этого суда», — думает она. Нет, она никогда больше не поверит Лате, будет держаться подальше от нее.

После допроса свидетелей, который, как казалось и Якову, и Нине, тянулся невыносимо долго, судья снова обратилась к Горбатюку:

— Может быть, после того, как вы выслушали вашу жену и свидетелей, вы согласитесь на примирение и заберете свое заявление?

— Нет!

— Чем вы хотите дополнить материал?

— Я прошу развести нас…

— Мы не разводим, — перебивает его судья.

— Я прошу вынести такое решение, которое давало бы мне право развестись с женой.

— Гражданка Горбатюк, встаньте! О чем вы просите суд?

Нина встает, но ничего не говорит. Она только плачет.

— Суд удаляется на совещание для вынесения определения, — забирая со стола тоненькую папку, объявляет судья.

VII

Если Горбатюк думал, что самое тяжелое уже осталось позади, если он почувствовал некоторое облегчение, когда судьи вышли в соседнюю комнату, то через минуту ему пришлось убедиться, насколько относительно человеческое представление о тяжелом и самом тяжелом. Еще минуту назад он переживал такие душевные муки, что ничего более страшного не мог себе представить. А сейчас, не защищенный от жадных взглядов ни судебным ритуалом, ни самим ходом судебного следствия, привлекавшим к себе все внимание присутствующих, он увидел, что может быть еще хуже.

Как только судьи вышли, в зале началось движение. Люди двигались по развернутой спирали, в центре которой находилась заплаканная Нина.

Яков все еще стоял возле стула в нерешительности. Он не знал, сколько времени будут совещаться судьи, через пять или через тридцать минут они выйдут снова, и вообще имеет ли он право оставлять свое место, пока не выслушает определение суда.

В зал на цыпочках вошли Оля и Галочка. Якову снова захотелось подойти к ним, взять на руки Галочку, погладить по головке Олю. Но он лишь смотрел на них, смотрел так напряженно, что даже почувствовал боль в глазах.

Вскоре толпа женщин вокруг Нины поредела, и Горбатюк увидел жену. Она снова горько плакала, но ему не было жаль ее. Яков сам так измучился, что не мог поверить, будто кто-нибудь может быть несчастнее его…

— Ну, пойди к своему папочке, скажи: «Почему ты нас бросаешь, папа?» — громко учила Олю Лата, стараясь подтолкнуть девочку к отцу. Оля сопротивлялась, опустив голову, — она ни за что не хотела отойти от матери.

И Яков все же решил хоть на несколько минут выйти из зала.

Но выйти не удалось. Первый же его шаг привлек к нему внимание женщин, окружавших Нину. Словно до сих пор он находился за невидимой чертой, делавшей его недоступным для них, а теперь переступил эту черту.

Первой к Горбатюку подошла маленькая старушка в очках, подвязанных нитками. Стекла в очках были какие-то необычные, и старушка смотрела на него неестественно большими глазами. Схватив Якова за руку, она стала тащить его к Нине.

— Иди, иди да помирись с ней… Хватит вам… Иди, иди, деточки ждут тебя…

Пока Яков смущенно высвобождал свою руку из рук старухи, его уже окружили другие женщины. Они смотрели на него враждебно, но, пока говорила старуха, молчали. Однако достаточно было ему вырвать руку, как со всех сторон посыпались злые, язвительные реплики:

— Ишь, и смотреть на них не хочет!

— Куда уж ему смотреть: знает кошка, чье мясо съела!

— Да я б такой жене ноги мыла…

— Что ему дети! Из-за таких паразитов и сироты по белу свету ходят!..

— Слушай, молодой человек, — почувствовав поддержку женщин, снова вцепилась в его рукав старушка. — Одумайся, пока не поздно… Одумайся! Пойди к ней да поговорите, помиритесь…

— Зачем вы его уговариваете? Судить таких надо!

— Сломать легко, — не умолкала старушка, — а склеить не склеишь…

— Все они одинаковы…

— Не дадут ему развода. Я вам говорю: не дадут!

— Тебе, молодой человек, еще жить и жить. Деточек в люди выводить… У тебя ж сердце за них должно болеть. Глянь, какие они у тебя, точно ангелочки невинные… — опять заговорила старушка.

— Да у кого вы сердце ищете? Разве сердечный человек потащит свою жену в суд?

— Судить его, судить!

— Я бы всех этаких — в тюрьму!..

Женщины все тесней окружали Якова, и он не знал, как ему спастись от них, не отвечал им, сознавая, что каждое его слово вызовет еще больший поток оскорблений, что они никогда не поймут, не смогут понять его. Но и молчание его стало поводом для новой атаки.

— Видали, молчит…

— Язык проглотил!

— А что ему говорить? Ему б только развестись… А на остальное наплевать ему…

— Не дадут ему развода, не дадут…

— Пусть только попробуют! Мы такое тут устроим…

— Судить его, судить! — гудел низкий женский голос.

Они говорили так, будто Яков был каким-то неодушевленным предметом, который можно брать в руки, рассматривать, ковырять, бросать на пол. И когда женщины, так и не дождавшись от него ни слова, отошли, Горбатюку и в самом деле показалось, что его бросили, как вещь, уже переставшую всех интересовать. Он вздохнул свободнее, хоть еще и не пришел в себя после только что пережитого. Поднял голову, увидел Нину, но даже не подумал подойти к ней.

Во всем, что он перенес в последнее время и особенно сегодня, во всех своих невзгодах и муках Яков обвинял только ее. Но больше всего его возмущало то, что Нина не соглашалась развестись с ним. «Ведь она не так глупа, чтобы не видеть, что я не хочу с ней жить, — негодовал он. — Сколько раз я говорил ей об этом!.. На что она надеется? Как она представляет себе жизнь со мной в будущем? Постоянные ссоры, сцены ревности, скандалы? Нет, с меня хватит! Я сыт этим по горло!.. И как вы ни уговаривайте, — обращался он мысленно к присутствующим, — как ни мучайте меня, я не сойдусь с ней! Потому что не верю ей… Ни ее слезам, ни этому отчаянию…»

Никогда еще, кажется, не чувствовал Горбатюк такой ненависти к жене, как сегодня. Все, что делала и говорила Нина, казалось ему фальшивым, рассчитанным лишь на то, чтобы разжалобить суд, завоевать симпатию публики. Ему казалось, и плакала она неискренне, и голос ее дрожал тоже неискренне. И даже умоляющий взгляд, которым она встретила его в начале суда, был — он не сомневался в этом! — также неискренним.

Яков не верил, что Нина продолжала любить его. Разве можно любить и одновременно писать кляузы в партийную организацию, любить и обращаться в суд, требуя алименты на детей, хоть он и так большую часть заработка отдавал им? Любить и не упускать ни малейшей возможности больно ударить его? Он не мог понять такой странной любви. Это было выше его сил…

Судьи совещались долго, мучительно долго, а потом вошли в зал еще более торжественно, чем в первый раз.

— Именем Украинской Советской Социалистической Республики… — отчеканивая слова, читала Евдокия Семеновна.

Яков напряженно прислушивался к каждому слову, и эта напряженность достигла предела, когда судья зачитала, что стороны не пришли к примирению…

VIII

После суда Горбатюк зашел к редактору и попросил послать его в командировку. Петр Васильевич сразу же согласился. Он даже не давал Якову специального задания и сказал, что если он ничего и не напишет, то пусть не беспокоится. Редактор не расспрашивал Горбатюка ни о суде, ни о его делах, но последнее замечание, брошенное как бы невзначай, глубоко тронуло его.

Поезд, которым Яков собирался ехать, уходил в двенадцать часов ночи.

В его распоряжении оставалось еще пять часов. Сначала Яков хотел поспать, но потом передумал: заснуть вряд ли удастся, а лежание без сна утомит еще больше. И чтоб убить время, решил пойти в кино.

Демонстрировался старый, еще довоенный фильм. Яков от души смеялся и вышел из кинотеатра в бодром настроении.

Он медленно двигался по ярко освещенным улицам, мимо людей, спешивших в театры, в кино, на танцевальные площадки. Казалось, весь город вышел сегодня под огни электрических фонарей. Во всех направлениях сновали машины, и постовые милиционеры, еще не сбросившие белой летней формы, красивыми, четкими жестами регулировали движение этого потока.

Подходя к своему дому, Яков увидел, что окно его комнаты освещено. «Что-то рано Леня вернулся домой! Не поссорился ли он со своей девушкой?»

Яков быстро прошел по коридору, открыл дверь комнаты и застыл на пороге: он увидел Нину.

Она сидела у стола и смотрела прямо на него. Яков незаметно оглядел нарядное синее платье, которое очень шло ей.

— Заходи, чего ж ты? — тихо сказала Нина, будто она, а не Яков был здесь хозяином. И этот тихий, надломленный голос потряс его больше, чем крик, которого он ждал от жены.

Тяжело ступая, Яков прошел на середину комнаты.

— Садись, — как-то невесело улыбнулась Нина. — Стулья ведь у тебя есть…

Он послушно сел по другую сторону стола, боком к ней. Видел лишь синий рукав платья и тонкую руку, на которой просвечивали голубые жилки. «Как она похудела», — подумал Яков. В душе шевельнулась жалость к жене, но он сразу же испугался этой жалости, погасил ее в себе.

— Говори, — отрывисто бросает Яков и достает папиросу. Знает, что должен что-то делать, чем-то отвлечь свое внимание от руки, которая просто гипнотизирует его. — Говори, если пришла.

Нина молчит. Молчит долго, но он чувствует, что она смотрит на него.

— Посмотри на меня, Яша, — наконец говорит она.

Теперь он уже вынужден взглянуть на нее. Видит ее глаза, прекрасные, темно-голубые глаза, нисколько не изменившиеся за восемь лет. Сейчас они полны такой тоски, такой муки, что у него сжимается сердце, а потом начинает биться быстро и неровно. Он смотрит на ее щеки и замечает, как они побледнели… Но вот неестественно красное пятно бросается ему в глаза. Она накрасила губы! Вырисовала их так тщательно, как на картинке. У нее, значит, тогда не дрожали руки, как дрожат сейчас!.. И вера в искренность ее страдания, только что родившаяся в нем, рушится, как глиняный домик под ливнем, тем более, что он уже не смотрит в ее глаза…

— Яша, зачем нам мучить друг друга?

— Кто кого мучит?..

— Друг друга, — упрямо повторяет Нина. — Яша, неужели ты разлюбил меня?.. — голос ее срывается, она вот-вот заплачет.

«Ну как она не понимает, что здесь не в любви дело! Как она не хочет понять этого!»

— Разлюбил, Яша? — допытывается Нина.

— Видишь ли, Нина, я не хочу с тобой ссориться…

Она по-своему поняла эту фразу, ибо, радостно вспыхнув, потянулась к нему. Но он, заметив ее движение, поспешно остановил ее рукой.

— Я не хочу мешать тебе жить, Нина, — поправился он. — Мы не можем жить вместе…

— Почему, Яша?

— Послушай, Нина, мы с тобой взрослые люди, поговорим хоть раз серьезно…

От того, что он часто повторяет слово «Нина», в нем постепенно исчезает враждебность к ней. Он успокаивается. Не потому ли, что чувствует себя сильнее ее?..

— Видишь ли, Нина, мы прожили с тобой восемь лет, — старается Яков говорить как можно проще, чтобы она наконец поняла его. — И вот… когда я начинаю вспоминать все эти восемь лет, на память приходят только наши ссоры. Это страшно, Нина! Прожить вместе восемь лет — и ничего светлого не вынести… Вспомни: к кому только ты не ревновала меня?

— Я не буду ревновать, — быстро перебивает его Нина.

Яков скептически махнул рукой.

— Я не верю тебе, Нина. Я не могу тебе верить. И это — тоже страшно. Жить с человеком, которому перестал верить…

Нина подавленно молчит. «Она начинает понимать», — думает Яков и еще мягче говорит:

— И зачем нам действительно мучить друг друга? Зачем нам превращать свою жизнь в постоянную каторгу? Мы ведь только раз живем на свете… Чего ты? — спрашивает он, заметив бледную улыбку на лице жены.

— Ничего… Я просто вспомнила, что так всегда говорит Юля: «Раз живем на свете…»

Якову неприятно, что Нина сравнивает его с какой-то своей Юлей, но он продолжает:

— Ты молода, тебе только двадцать пять лет. Ты еще можешь найти хорошего человека, намного лучше, чем я. Я плохой… Я, возможно, и не стою того, чтобы жить с тобой. Ведь ты сама об этом говорила! — все же не может он удержаться, чтобы не упрекнуть ее. — Так зачем же нам жить вместе? Разве не лучше разойтись друзьями, чем жить вместе врагами? Ты еще молода, ты сумеешь построить новую семью…

— А ты? — спрашивает Нина, как-то странно глядя на него.

— Что — я? — теряется под этим взглядом Яков.

— Ты… построишь новую семью?

Этого он и сам не знает. Может быть, да, а может быть, и нет. Но чувствует, что так ответить ей нельзя.

— Нет, не построю. Я, кажется, возненавидел всех женщин на свете…

Нина недоверчиво усмехается. Яков начинает сердиться:

— Ты просто не можешь понять, что для меня счастье не только в том, чем живешь ты!

— А в чем же?

— В работе. В моей работе!.. — Он вспоминает, что должен ехать в командировку, но мысль об этом уже не радует его, как час тому назад. Возможно, потому, что здесь с ним Нина…

— Ты меня не любишь? — опять спрашивает она его.

«Да, не люблю», — хочет сказать он, но почему-то не говорит. Что-то мешает ему. Он не хочет задумываться, доискиваться, что именно ему мешает, не хочет заглядывать себе в душу. И он ничего не говорит, а лишь смотрит на нее.

— Ты не хочешь со мной жить? — устало спрашивает Нина.

— Я не могу так жить с тобой, — отвечает он.

— А дети? Дети как же, Яша?

— Что дети! — криво усмехается он. — Разве им лучше будет, если мы всегда будем ссориться?

— Мы не будем ссориться…

— Будем… Ах, Нина, как до тебя не доходит одно: нам вдвоем тесно!

Нина начинает плакать: слезинка за слезинкой все чаще и чаще бегут по ее бледным щекам. Она не вытирает слез, плачет так, будто не замечает этого.

Тогда Яков вскакивает, начинает нервно ходить по комнате. Ему жаль ее, жаль себя, он злится на нее и на себя, но твердо знает: возврата к прежнему нет. «Пусть я буду жесток, несправедлив, пусть все осуждают меня, но я не могу заставить себя снова вернуться к ней, вернуться в этот ад… Но почему она плачет? Зачем она плачет!..»

— Мне нужно идти, Нина…

— Куда, Яша? — всхлипывая, спрашивает она.

— На вокзал. Я должен ехать…

— А я?

Нина встает, подходит к нему. Она уже не плачет, лишь на щеках блестят две мокрые дорожки невысохших слез. Он делает шаг назад и упирается спиной в стену. Тогда Нина припадает к нему всем телом, потемневшими глазами ищет его взгляда.

— Нет, Нина, нет!..

Он отталкивает ее от себя, и Нина, застонав, сгибается, как подломленная. Она теперь уже не смотрит на него. Ей уже, кажется, все безразлично…

Яков вытирает вспотевший лоб, прикладывает ладони к горячим вискам. «Нужно ехать. Немедленно ехать!» — мысленно твердит он себе.

— Нина, я ухожу…

У нее взгляд только что проснувшегося человека. Она ничего не видит, ничего не помнит и мучительно старается понять, что же случилось. Но вот лицо ее искажается гримасой боли, и Нина начинает громко рыдать.

Яков выбегает из комнаты. Пусть она остается, пусть делает, что хочет. С него достаточно. Достаточно, достаточно!..

Он почти бежит по опустевшей улице, а перед глазами — лицо жены…

* * *

Всю вторую половину дня после суда Нина была как в тумане. Ни безумолчная трескотня Латы, продолжавшей изливать свое возмущение судом, ни щебетание дочек не могли вывести ее из этого странного состояния.

Ходила по комнатам, одевала и раздевала детей, даже приготовила ужин и, когда Лата стала настаивать, послушно съела все, что та положила ей на тарелку. Но все движения Нины были механическими, и если бы кто-нибудь дал ей в руки нож и приказал резать собственные пальцы, она, кажется, резала бы их и даже не почувствовала боли.

Под вечер забежала Оля. При виде ее счастливого юного лица, на котором горел здоровый румянец, Нине почему-то стало так больно, что она чуть не закричала…

Дочки захотели спать, и лишь тогда Нина поняла, что уже наступает ночь. Она уложила девочек и легла сама.

Дети скоро уснули, а Нина не могла спать. На стене гулко тикали часы, еще больше подчеркивая окружавшую ее гнетущую тишину. Нине стало страшно. Вдруг показалось, что она сейчас умрет, а часы все будут тикать над ней… Лежала, боясь шевельнуться, прислушиваясь к биению своего сердца — не останавливается ли оно? Постель словно проваливалась в темную бездну, и Нина даже ощущала ее бесшумное движение.

Так прошел час, может быть, два, а может быть, и больше…

Но вот вскрикнула во сне Оля, и Нина встрепенулась. Она вскочила, подбежала к постели дочки и долго стояла над ней, хотя Оля уже опять спокойно спала. Нина боялась вернуться в свою постель, боялась того ужасного чувства близкой смерти, которое ей только что пришлось пережить. Ей казалось, что она поседеет за эту ночь…

Решилась снова лечь только после того, как перенесла в свою постель сонную Галочку. Свернувшаяся теплым клубочком дочка согревала ее, прогнала страх, и Нина стала понемногу приходить в себя.

Теперь она уже могла думать, могла вспоминать прошедший день. Но все ее мысли, все воспоминания почему-то сосредоточились на одном: на последних словах Якова в суде.

«Как он зло сказал: „Я прошу развести нас…“ Да, он ненавидит меня… Но как же я буду жить без него? Что буду делать одна?..»

При мысли о том, что Яков действительно разведется с ней, что она останется одинокой, Нине хочется кричать от отчаяния.

Во что бы то ни стало вернуть его! Уговорить, доказать, умолить… Даже упасть перед ним на колени, чтобы он вернулся к ней!..

«Я пойду к нему», — решает она.

И Нина пошла к Якову…

…Если б Нина знала, как неприятно поразят его накрашенные губы, она, конечно, не накрасила бы их. Но ей так хотелось понравиться ему!.. Лишь для Якова накрасила Нина губы, лишь для него надела свое лучшее платье. И если б могла она помолодеть — полжизни отдала бы тому великому мастеру, который неутомимо работает над нашим лицом, оставляя на нем все новые и новые следы своего неумолимого резца…

IX

Чем дальше отъезжал Горбатюк от города, тем больше успокаивался.

Он любил ездить. Из командировок привозил всегда бодрое настроение, удвоенное желание работать и блокноты, заполненные записями для будущих статей, очерков, фельетонов.

Но эта командировка была, прежде всего, бегством, бегством от Нины, от самого себя, от мыслей о суде.

Он не вернулся в районный суд и не забрал своего заявления, хотя уже не верил в то, что его разведут с женой. Весь ход судебного процесса ясно показал, что закон исходит не из его личных интересов, а из интересов всей семьи: его жены, детей. И хотя Яков считал, что именно этим интересам больше всего отвечало бы удовлетворение его ходатайства, он видел, что люди, сидевшие за столом на возвышении, думали совсем по-другому.

И все же поведение членов суда было непонятно ему, Горбатюк просто не мог представить себе, как после всего, что он сказал на суде, что говорила Нина и даже свидетели, можно было не прийти к выводу, что возвращение его в семью невозможно. Ему казалось, что дело здесь только в нерешительности судей, боявшихся нарушить не так давно изданный новый закон о семье и браке. «Они решили лучше пересолить, чем недосолить… Почему я должен страдать из-за того, что в этом законе не все предусмотрено, не все случаи перечислены? Ведь не может же быть, чтобы закон разрешал заставлять человека делать то, чего он не может сделать! Разве я не стал пить, когда жил с Ниной? Разве мне не угрожало моральное падение?.. Почему же они хотят вернуть меня к прежнему, чтобы я снова избегал своего дома, не знал, где есть, где спать, и с большей охотой ложился бы в редакционном кабинете, прямо на столе, с подшивкой газет под головой вместо подушки, нежели в своей постели? А ведь мой дом стал мне ненавистен лишь потому, что там меня встречала Нина — упреками, ссорами, грязными подозрениями, которые оскорбляли, унижали меня, изматывали мои нервы… Все говорят, будто я виноват в том, что у меня такая жена. Хорошо, пусть я ошибался, пусть не сумел правильно построить семью, пусть во всем виноват я, а она чиста, как первый снег, и является жертвой моего эгоизма. Пусть! Но ведь должны они понять, что это все равно ничего не изменит! Накажите меня за ошибку, но не заставляйте делать то, что для меня невозможно…»

Яков вспоминает приход Нины. Ему жаль ее, чувство какой-то вины шевелится в нем… Он, возможно, был слишком груб с нею. Ведь она тоже по-своему несчастна, по-своему страдает и мучится… Но разве мог он поверить жене, которая сотни раз перед этим обещала не устраивать скандалов и не выполняла своего обещания?

Поезд остановился. И, будто связанные с его движением, оборвались невеселые думы. Яков прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть, что это за станция, узнать, далеко ли он отъехал.

Перрон был освещен несколькими фонарями, на нем царила обычная суета: бежали люди с узлами, чемоданами, мешками, корзинами; шли два железнодорожника, то и дело останавливаясь и размахивая руками; высокий женский голос все звал какого-то Василя, пока мимо вагона не пробежал высокий крестьянин с большой круглой корзиной. «Завтра базарный день», — вспомнил Яков, отрываясь от окна.

В вагоне сразу стало шумно. В купе, где сидел Горбатюк, вошли крестьяне — мужчины и женщины. Яков отодвинулся в самый угол, освобождая для них место на скамье. Он был рад своим новым соседям — теперь не будет так одиноко.

Мужчины тотчас же закурили, а женщины долго умащивались, стараясь поставить корзины так, чтобы их можно было чувствовать под ногами.

Лампочка горела лишь в соседнем купе, и Горбатюк не мог хорошо рассмотреть своих соседей. Более или менее ясно он видел только лицо старика, сидевшего рядом, маленькое и лукавое, с острой бородкой, — на него падал свет фонаря снаружи. Когда же поезд тронулся, в купе стало совсем темно.

— Слышь, Маруся, а мешок мы не забыли? — все допытывался старик.

— Да нет же, — отвечала невидимая Маруся.

— А где ты его положила?

— Возле себя.

— А может, дашь сюда?

— Да успокойтесь вы, никуда ваш мешок не денется! — уже с явной досадой сказала Маруся.

Старик замолчал, но ненадолго. Он, видно, принадлежал к числу словоохотливых людей.

— Федь, а Федь! — позвал он. — Так ты говоришь: не хочет строиться Степан?

— Да не хочет же, — отозвался густым басом Федор.

— Ну, смотрите, не хочет! — удивлялся старик. — И колхоз ему на хату дает?

— Да говорил же вам: дает!

— А он не хочет! — не обращая внимания на то, что Федор ответил совсем уже сердито, продолжал удивляться старик. — И скажите на милость: ему лес дают, а он строиться не хочет! Не дурак ли?

— Дурак и есть! — прозвучал хриплый голос из угла напротив. Обладатель этого голоса яростно раскуривал самокрутку, которая с каждой затяжкой вспыхивала, освещая крупный нос и пышные усы.

— Он, видите ли, еще в ту войну дважды горел да и в эту дважды, — начал объяснять Федор, обращаясь уже к новому собеседнику. — Так вот теперь не хочет строиться. «Дайте мне, говорит, другое место, там и построю хату. А здесь — не хочу!»

— Ты скажи на милость — не хочет! — вмешался в разговор старик. — А на что ему другое место?

— Да была уж такая история… Не сам он, жинка его говорила, будто какая-то захожая ворожка наворожила, что это место заклял кто-то…

— Дурак! — сердито повторил человек, сидевший напротив. — И агитаторы ваши дураки! — сделал он неожиданный вывод.

— А откуда это тебе, мил-человек, известно? — обиженно спросил старик.

— Уж если люди всяким там ворожкам верят, значит, агитаторы ваши — ни к чертовой матери! Вот у нас агитаторы!.. Все люди в новые хаты перешли, хотя тоже в эту войну горели… Я — тоже агитатор, — между прочим сообщил он. — Если бы к нам такая ворожка забрела, мы быстро б — юбчонку на голову да палками из села! Знаем мы этих ворожек. Им наша власть как бельмо на глазу, вот и ворожат… Чтоб им так черти ворожили!..

— Как погорел он, значит, в последний раз, — продолжал Федор, — так и случилось это с ним. Люди от государства помощь получают, лес завозят, хаты себе строят, а Степан выкопал землянку возле пепелища да и сидит в ней, как барсук. Ну, сперва думали, что человек средств не имеет, чтоб построиться, — все в войну потерял. А потом, как колхоз у нас организовался, так председатель его вызвал, говорит — бригадой построим тебе хату, а там понемногу из трудодней за нее будем вычитать. Но Степан — ни в какую. Уперся, как пень. Не хочет — и конец!.. «На другом месте, говорит, хату себе поставлю». — «Да зачем тебе, добрый человек, другое место? — говорит ему председатель. — У тебя тут и сад, и колодец…» А Степан на своем стоит. Тогда председатель ему: «Ладно, если уж ты так хочешь, поставим тебе хату в другом месте. Говори, где желаешь: в селе или над речкой?» А Степан ему и отвечает: «Сейчас не нужно, я еще четыре года обожду…»

— Это почему так? — не выдержал старик.

— Он об том не говорил, — ответил Федор. — То уж жинка его слух разнесла. Проходила, значит, какая-то ворожка через село да и зашла к ним. «Слыхала, говорит, хозяин, что ты горел четыре раза. Это такое место у тебя заклятое… Еще тут построишь, еще гореть будешь. А нужно тебе на другом месте хату ставить. И то, смотри, не сразу, а четыре года подождать должен, только тогда и переходить…» Вот и поверил ей Степан. Сидит теперь в землянке своей, ждет, пока годы эти пройдут…

— А вы что ж там думаете? — сердито спросил мужчина с хриплым голосом.

— А что мы можем сделать? — обиделся Федор. — Дураку ума не прибавишь…

— А я б сделал, — уже спокойнее сказал его собеседник. — Будь я председателем вашим, на том самом месте хату Степану построил бы. Построил бы и сказал: «Если еще сгорит, я сам возмещу тебе убыток». Вот как. И ворожкам тогда перестанут верить…

— А если Степан сам подожгет? — спросил старик.

Все засмеялись. Не смеялся только обладатель хриплого голоса. Погасив самокрутку, он твердо сказал:

— У меня не поджег бы… А так, считай, пройдет четыре года — пускай попробуют тогда ваши агитаторы доказать, что ворожка наврала!.. Вот о чем думать надо!

Горбатюк пожалел, что в купе темно и он не может посмотреть на говорившего. Все с большим интересом прислушивался он к разговору колхозников. Еще не знал, сможет ли использовать только что услышанный рассказ, но думал, что хорошо было бы поговорить с этим незнакомым агитатором, написать о нем очерк; хотелось завернуть и в то село, откуда ехали старик и Федор, познакомиться со Степаном, узнать, чем же закончится вся эта история…

«А что, если написать юмореску? — вдруг загорелся он. — Вывести в ней вот такого Степана, который, веря разным ворожкам, не хочет строить себе хату. Все уже построились, а он еще сидит в землянке…»

Яков и не заметил, как задремал. Спал он недолго, потому что неудобно сидел и затекли ноги, которые нельзя было вытянуть, но проснулся с ощущением душевной бодрости. Сначала даже не мог понять, чем это вызвано, но тут вспомнил недавний разговор, задуманную им юмореску. Он еще не решил, как напишет ее, но был уверен, что она получится удачной, и это еще больше подняло его настроение, заставило забыть об усталости.

Старика, женщин, Федора и агитатора в купе уже не было, но теперь Яков не чувствовал себя одиноким.

X

Нина все больше привязывалась к молодоженам. Да и трудно было не полюбить Олю с ее счастливой способностью видеть во всем лишь хорошую сторону, Игоря, всегда спокойного и очень застенчивого, способного просидеть с незнакомым человеком три часа сряду и не вымолвить ни слова, а только улыбаться своей мягкой, как бы извиняющейся улыбкой. Ей нравился их образ жизни, чистота в доме и то, с какой радостью встречали они появление в своей квартире каждой новой вещи.

Правда, не обходилось здесь и без маленьких огорчений. Однажды Оля прибежала к Нине и потащила ее за собой.

— Вы посмотрите! Нет, вы только посмотрите! — чуть не плакала она, указывая то на растерянного Игоря, то на высокое, с рахитичными ножками сооружение, стоявшее посреди комнаты.

Это был письменный стол, но какой-то странной формы, похожий на высокую парту, с выдолбленными для чернильницы и карандаша ямками, со множеством ящиков, расположенных в несколько ярусов.

— Ну что я с ним буду делать?! — в отчаянии спрашивала Оля, и неизвестно было, к кому относились эти слова: к столу или к Игорю.

— Он дешевый, — смущенно проговорил Игорь, и Нина, глядя на его несчастное лицо, звонко рассмеялась.

Оказалось, что Игорь по дороге домой завернул на базар и за сто рублей, которые были предназначены на покупку стульев, приобрел это сооружение. Теперь он и сам не мог понять, зачем его купил, а тогда оно показалось ему крайне необходимым в их хозяйстве.

Нина, хоть у нее и было туговато с деньгами, забрала этот стол себе. Ей не хотелось, чтобы первый же месяц жизни молодой четы был омрачен из-за такого пустяка. Обрадованный Игорь подпилил ножки, и за этим столом начала готовить уроки Оля маленькая, как теперь стали называть старшую Нинину дочку в отличие от ее взрослой тезки.

После суда и разговора с Яковом у Нины появилось много новых мыслей, заставлявших ее все более внимательно присматриваться к Оле и Игорю, к их жизни, сравнивать ее со своей. Игорь работал на машиностроительном заводе, а Оля училась на первом курсе педагогического института. Нина видела, что они живут дружно, почти никогда не ссорятся, что Оля не проявляет ни малейшего беспокойства, когда Игорь приходит домой далеко за полночь. «С производственного совещания», — спокойно объясняла в таких случаях Оля.

Однажды вечером, когда Нина засиделась у соседей, а Игоря все еще не было, она осторожно спросила, не кажется ли Оле, что ее молодой муж что-то слишком поздно возвращается с этих совещаний. «Не кажется, — просто ответила та. — Я иногда прихожу с комсомольского собрания еще позже, и Игорь тоже ожидает меня».

Нине стало неловко от этого спокойного ответа. Ока подумала, что, совершенно не желая этого, попыталась подбросить немного грязи в чистые отношения молодоженов, зародить в Оле нездоровые сомнения, и долго потом ругала себя, сравнивая с Латой. Она невольно почувствовала уважение к Оле, которая, несмотря на молодость, показалась Нине выше ее — этим спокойствием своим, полным доверием к мужу.

«Неужели это только потому, что она учится, всегда очень занята?» — не раз спрашивала себя Нина, но каждый раз решала, что дело здесь не в этом — просто Оля и Игорь являются счастливым исключением благодаря сходству характеров.

«Как хорошо не знать этого страшного чувства ревности», — думала Нина и проникалась все большей симпатией к молодым супругам. Она сама будто молодела рядом с ними, забывала о своей горькой судьбе.

Девочки тоже полюбили веселых соседей, особенно Галочка. Игорь окончательно покорил ее сердце тем, что каждый раз приносил с собой с завода или испорченную миниатюрную лампочку, или блестящую металлическую трубочку — предмет бурной Галочкиной радости. Она научилась узнавать его шаги — такие тяжелые, что даже посуда в буфете звенела, — и, услыхав их, бросала все и выбегала встречать «дядю Тигора», как окрестила его с первого же дня знакомства.

— Дядя Игорь, — поправила ее как-то Нина.

Галочка немного подумала, посмотрела на Игоря, присевшего перед ней на корточки, потом кивнула головой:

— Дядя Идол, да, мама?

Смотрела на взрослых и никак не могла понять, почему они смеются.

— Пусть уж лучше будет Тигор, — вытирая выступившие от смеха слезы, сказала Оля.

Игорь подхватил Галочку на свою широкую ладонь и поднял под самый потолок. Галочка попискивала от страха и восторга.

— Вы будете хорошим отцом, — сказала Нина.

Игорь, едва не упустив Галочку, покраснел от смущения к величайшему Олиному удовольствию.

Через некоторое время он привел овчарку — огромного, очень сильного и очень добродушного пса, чем-то похожего на своего нового хозяина, и заявил, что это — особенный пес, что на него можно спокойно оставлять квартиру с незапертыми дверями, что он чует воров за целый километр. Но, как видно, воры не подходили к их дому ближе, чем на километр, так как Дунай никого пока что не учуял и не утратил своего добродушия. Был у него единственный недостаток: он любил выходить на балкон и внимательно разглядывать прохожих. Спокойно пропускал несколько человек, а затем заливался таким страшным лаем, что люди, проходившие в эту минуту под балконом, приседали от неожиданности.

Галочка очень любила Дуная. Она играла с ним с утра до вечера, завязывала ему банты, каталась на нем, и Дунай стоически переносил все шалости своей маленькой приятельницы…

Однажды Нина пошла в кино, оставив дочек у Оли. Вернулась возбужденная, разрумянившаяся от свежего воздуха.

— Какая вы красивая! — сказала Оля, внимательно посмотрев на нее.

— Правда? — вспыхнула от удовольствия Нина.

Тогда Оля молча взяла ее за руку, подвела к зеркалу. Оттуда на Нину смотрела очень молодая и очень привлекательная женщина с большими лучистыми глазами, с румянцем на щеках. Нина подумала, что она все еще хороша, может быть, даже лучше, чем полгода назад, и мысль эта очень обрадовала ее.

— Вы очень красивая, — повторила Оля, но вдруг стала серьезной и важно сказала: — Я и Игорь приглашаем вас завтра к себе на новоселье. В восемь вечера…

* * *

Это «завтра» наступило очень быстро и было целиком заполнено хлопотами. Нина сама ходила на рынок и закупила все необходимое для вечеринки. Накануне они долго сидели с Олей, советуясь, что приготовить и что купить. Оля хотела было заказать все в ресторане, но Нина, укоряя ее в непрактичности, отсоветовала: ведь это обойдется намного дороже! Зачем же бросать деньги на ветер, тем более, что они не так уж богаты. И хоть Игорь, боясь, чтобы жена не переутомилась, настаивал на первом варианте, Оля согласилась с Ниной и, отправив Игоря в магазин, вместе с подругой уселась за составление меню.

Решили приготовить винегрет, рыбу и котлеты. Оля, очень любившая сладкое, предложила максимум внимания уделить тортам и печенью, но Нина спросила:

— Кого будет больше: мужчин или женщин?

— Мужчин, — ответила Оля.

— Тогда я испеку один торт и немного печенья — и хватит. Они выпьют — тогда им хоть солому подавай. А вот компота нужно сварить побольше…

Покупая продукты, Нина радовалась каждой копейке, сэкономленной в результате удачной покупки. Радовалась не потому, что была скупой, а потому, что это были Олины деньги, и ей хотелось купить на них как можно больше продуктов, чтобы сегодняшняя вечеринка удалась на славу. А когда не хватило Олиных денег, а ей попались душистые яблоки — антоновка, Нина, не задумываясь, достала свои. На душе у нее стало очень хорошо, и, может быть, поэтому ей было так неприятно столкнуться с Латой.

— Что это ты, Ниночка, бал затеваешь? — спросила та, бесцеремонно заглядывая в корзинку.

— Это не для себя, — уклонилась Нина от прямого ответа. Она до сих пор не могла простить Лате ее ложь, обнаружившуюся на суде.

— А для кого же?

— Для соседей, — неопределенно ответила Нина, но Лата сразу же догадалась, для каких соседей.

— Не нравятся они мне, — презрительно скривив губы, покачала она головой. — Не нравятся!.. А что ты в них нашла?

— Попросили, я и купила, — коротко ответила Нина.

— А я б не покупала, — еще больше скривила губы Лата. — И где они столько денег берут? Спекулянты, наверно… Или крадут…

Нина хотела возразить, заступиться за своих новых друзей, но, хорошо зная Латину натуру, предпочла смолчать, чтобы поскорее отвязаться от нее. Уже потом, когда возвращалась с рынка, подумала, что Лата грязной рукой коснулась чего-то особенно чистого и очень дорогого ей…

Нина еще дожаривала котлеты, а Оля возилась с огромной щукой, украшая ее листочками салата, когда Игорь пришел вместе с первой группой гостей. Он привел их прямо на кухню.

— Бутылки нужно поставить, — пятясь от разгневанной жены, оправдывался он.

— В комнаты несите, в комнаты! — бесцеремонно выпроваживала Оля веселых гостей.

Наспех уложив котлеты, Нина побежала переодеваться. Сначала вынула из шкафа свое любимое светло-зеленое платье, но сегодня оно почему-то не понравилось ей. Поколебавшись, надела темно-синее. Дорогой шелк приятно падал тяжелыми складками, красиво оттенял шею. Вспомнила, как два месяца назад, когда в доме не было денег, хотела отнести это платье в комиссионный магазин, но в последнюю минуту раздумала. Сегодня она была очень рада этому.

Она долго сидела перед зеркалом, расчесывая и укладывая волосы, пудрясь и слегка подкрашивая полные, четко очерченные губы. Думала, что впервые идет на вечеринку одна, без мужа, и ей очень хотелось, чтобы Яков непременно узнал об этой вечеринке и о том, что она была на ней, чтобы ему тоже стало больно и он тоже приревновал бы ее. «Он бросил меня, я ему не нужна, так почему же я должна всегда сидеть одна, сохнуть по нем? Назло ему буду сегодня веселиться, буду улыбаться всем — пусть знает, что я могу обойтись без него!..» Нина вдруг почувствовала себя прежней, юной, когда не она, а Яков бегал за ней. Какой независимой и беззаботной была она тогда, как любила испытывать свою власть над ним! Может быть, именно за эту ее независимость и любил ее Яков?..

Поворачиваясь перед зеркалом, чтобы видеть себя всю, Нина начинает напевать веселую песенку. Сначала тихо и несмело, а потом все громче, все увереннее…

— Ой, мамочка, какая ты сегодня!.. — Оля стоит на пороге, удивленно глядя на мать.

Нина подбегает к дочке, хватает ее на руки, кружится с ней по комнате, но тут вбегает Галочка и ревниво требует внимания к своей особе…

Потом Нина собирала дочек. Она не хотела оставлять их одних и решила взять с собой, устроить в Олиной спальне, чтобы они никому не мешали.

— Смотрите, играйте тихонечко и не смейте выходить отсюда, — приказывала им Нина, и Оля, а за ней и Галочка, которая во всем подражала сестре, согласно кивали в ответ.

Нина стояла в Олиной спальне и, глядя в чуть приоткрытые двери, рассматривала собравшихся гостей. Она узнала молодых людей, которых привел с собой Игорь, потом увидела незнакомого мужчину с пышными, неестественно белыми волосами. «Да он седой!» — присмотревшись, удивилась Нина. Седой мужчина был довольно моложав, на худощавом загорелом лице чуть проступал румянец. Он сидел у маленького столика как раз напротив Нины и что-то рассказывал двум девушкам — наверное, очень смешное, так как те покатывались со смеху, особенно невысокая брюнетка с очень юным лицом. Мужчина оставался серьезным, смеялись только его глаза.

— Ниночка, ну пошли! — потянула ее за руку Оля.

— Подождите немножко, — остановила подругу Нина. Почему-то она волновалась сегодня, будто впервые в жизни должна была выйти к гостям. — Расскажите мне, Оля, кто там у вас? Хоть в нескольких словах.

— Вот эти ребята — товарищи Игоря, — тихонько объясняла Оля. — Они вместе работают на заводе.

— А почему же они одни? — краснея, поинтересовалась Нина.

— Они все еще неженатые… А вон те две девушки мои подруги. Та, что повыше, Оксана, — указала Оля на девушку с пышными каштановыми волосами; ее лицо имело четкие, правильные черты и оставалось серьезным даже когда она улыбалась. — Мы с ней учимся. Она очень умная…

— Она замужем?

— Да. Уже сына имеет. Муж ее сейчас в командировке, поэтому его здесь нет… Они очень любят друг друга, — быстро прибавила Оля. — А вторая — Катя. Работает лаборанткой на кафедре украинской литературы.

Нина присматривается ко второй Олиной подруге. Катя украсила свою темную головку небольшим красным цветком и сама была похожа на свежий лесной цветок, привлекающий внимание своей диковатой красотой. «Умеет одеваться», — оценивает Нина хорошо сшитое темно-бордовое платье.

— Какая же она еще молоденькая!

— Да, — согласилась Оля. — Она закончила учительский и сейчас на втором курсе педагогического. Правда, у нее красивые брови?

Брови у Кати действительно красивые. Не такие ли брови сравнивал поэт с крыльями чайки?..

— Она еще не замужем, — продолжает Оля.

— А где ее парень? — спрашивает Нина, которая никогда не поверила бы, что за такой хорошенькой девушкой никто не ухаживает.

— Я его не знаю. Говорят, кто-то из редакции…

— Из редакции?

Нина еще внимательнее смотрит на Катю.

— А это наш преподаватель, Иван Дмитриевич, — прерывает Нинины мысли Оля. — Они земляки с Игорем, из одного села. Правда, симпатичный? Мы все его любим, он ни капельки не гордый… И очень веселый. Вот увидите…

Нина разглядывала седого мужчину, только что смешившего Катю и Оксану. Он и в самом деле кажется довольно симпатичным, седые волосы даже идут ему. «Они у него, наверно, тонкие и мягкие, — думает Нина. — Интересно, где его жена?» Но она не решается спросить об этом: Оля может подумать, что она заинтересовалась их преподавателем…

— А вон его сестра, Мария Дмитриевна. Она старше его, учительница средней школы…

Только сейчас Нина заметила пожилую женщину, беседовавшую с Игорем. «Она мало похожа на брата, — отмечает про себя Нина. — Наверно, потому, что волосы у нее темные. А почему все-таки он так рано поседел?»

— Ее муж погиб на фронте, еще в сорок втором. У нее трое детей, все уже взрослые. Самый младший ходит в девятый класс…

Нине становится жаль Марию Дмитриевну. Как же ей трудно приходилось одной, без мужа! Лишь она, Нина, может по-настоящему понять ее…

— Нужно идти, — говорит Оля.

Нина в последний раз взглянула в зеркало и вышла вслед за Олей.

Молодые люди, кружком сидевшие у двери и весело о чем-то разговаривавшие, сразу же замолчали и с любопытством посмотрели на нее. Нина по очереди подала им руку, называя себя, и каждый немного задерживал ее руку в своей.

Здороваясь с ними, она почему-то оглянулась на Ивана Дмитриевича и встретила взгляд его внимательных, чуть прищуренных глаз. Сейчас они уже не смеялись, в них было еле уловимое изумление. Нине стало приятно и в то же время неловко, так как ей казалось, что она поступила нехорошо, оглянувшись на Ивана Дмитриевича. Поэтому она холодно поздоровалась с ним и сразу же отошла.

Нина хотела сесть рядом с Марией Дмитриевной, но очутилась возле Ивана Дмитриевича. По другую сторону ее уселся Игорь, торжественно объявивший, что сегодня хочет напиться и поэтому удрал от жены. Нина была благодарна ему за то, что он сел возле нее, так как чувствовала себя немного принужденно среди незнакомых людей.

— Чего вам налить? — обратился к ней Иван Дмитриевич и, не дожидаясь ответа, стал наполнять Нинин бокал красным вином. — Вы, женщины, привыкли пить нашу кровь, получайте, — смешно приговаривал он, следя, чтобы не разлить вино на скатерть. Потом встал, постучал вилкой по тарелке, хоть все и так молчали, высоко поднял свой бокал: — Дорогие наши хозяин и хозяюшка! Позвольте мне провозгласить свой первый и, надеюсь, не последний тост… Пью за то, чтобы наши Оля и Игорь дожили в любви и согласии до золотой свадьбы и чтоб и нас на нее пригласили!

— Ишь хитрый какой — пятьдесят лет еще хочет прожить! — воскликнула Мария Дмитриевна.

— А что ты думаешь, не доживем? Непременно доживем!.. Пейте вы первая, может быть, отравленное, — обратился он к Нине, чокаясь с ней.

Смеясь, Нина выпила. Вино оказалось крепким и сразу ударило в голову. Ей стало весело, все показались милыми и симпатичными, особенно Иван Дмитриевич, начавший смешить ее рассказами из студенческой жизни. Она взглянула на Марию Дмитриевну, и взгляды их встретились. Мария Дмитриевна кивнула ей головой, и от этого Нине стало еще веселее.

Игорь таки добился своего и заметно опьянел. Блаженная улыбка не сходила с его лица, он все порывался петь таким диким голосом, что все, смеясь, затыкали уши.

— Дайте водки — ребенок плачет, — после каждой такой попытки Игоря приговаривал Иван Дмитриевич.

— Ниночка, не давайте ему больше пить! — кричала через стол Оля.

Иван Дмитриевич ответил за Нину:

— Ничего, Оленька, мы его откачаем!

Потом Оле стало плохо. Она побледнела, прижала ладонь к сразу вспотевшему лбу, и женщины, многозначительно переглянувшись, бросились к ней. В спальню ее повели Нина и Мария Дмитриевна.

Здесь было полутемно, тихо и уютно. Девочки уже спали, разметавшись на Олиной постели. Нина хотела перенести их к себе, но Оля запротестовала: пусть спят, незачем их будить… Тогда Нина укрыла их одеялом, присела рядом.

Оля лежала на диване, положив голову на колени Марии Дмитриевны. Она виновато улыбалась бледной улыбкой, а та гладила ее по голове, как малого ребенка.

Чтобы не разбудить детей, они говорили приглушенными голосами, и это сближало их, придавало каждому слову глубокий, таинственный смысл. Разговор вертелся вокруг Олиной беременности; побледневшее лицо будущей матери озарялось чуть удивленной, растерянной улыбкой, словно она не могла поверить тому, что в ней уже началась новая жизнь. Дважды заходил сюда отрезвевший, встревоженный и смущенный Игорь, спрашивая, не нужно ли вызвать «скорую помощь», чем очень смешил женщин. Они выпроваживали его из спальни, и Игорь выходил, почему-то высоко подымая ноги.

Через некоторое время Оля поднялась и пошла к гостям, сказав, что чувствует себя лучше. Мария Дмитриевна захотела посмотреть на Нининых дочек.

— Какие они славненькие! — сказала она, любуясь детьми. Оля спала на спине, а Галочка повернулась на бок, обняв сестру. — Младшая ваша — настоящий медвежонок, — тихо засмеялась Мария Дмитриевна, и Нина благодарно взглянула на нее.

— Вы очень любите детей? — спросила она Марию Дмитриевну.

— А кто ж их не любит? — просто ответила та.

— У вас уже взрослые… — вспомнила Нина Олин рассказ.

— Да, мои уже взрослые, — с материнской гордостью подтвердила Мария Дмитриевна. — Через год последний в институт пойдет, совсем одна останусь… Так оно и есть, Ниночка: растишь, растишь детей, а они оперятся да и разлетятся в разные стороны… — грустно улыбнулась она.

— Ну, ваши вас не оставят, — убежденно сказала Нина.

— Я не об этом, Ниночка… У них свои интересы, свое призвание, своя жизнь. И я не удерживаю их, я никогда не стану им мешать…

— Любите вы детей, — повторила Нина. Чем дальше, тем больше нравилась ей эта женщина, ее мягкая улыбка, ласковые серые глаза. Она напоминала Нине недавно умершую мать, и хотелось прильнуть к ней, как к матери, рассказать о своем горе. Но заговорить с ней о себе Нина не решалась…

Мария Дмитриевна тихонько вздохнула, подняла обе руки, поправляя венком уложенную на голове косу, и это движение тоже напомнило Нине мать в те далекие годы, когда Нина была еще ребенком.

— В какой вы школе работаете? — поинтересовалась Нина.

— В средней.

— Это… на какой улице?

— А это в селе. В семи километрах от города. Я всю свою жизнь прожила в селе, привыкла к нему. У нас на этой почве постоянные размолвки с братом: он хочет, чтобы я с ним жила, а я отказываюсь…

— А он разве… один живет? — осторожно спросила Нина.

— Да, — коротко отвечает Мария Дмитриевна, и глаза ее затуманиваются. — У него тоже была семья… еще до войны… Жена и двое детей…

Нина не решилась расспрашивать больше, догадываясь, что за печальными словами этими кроется какая-то трагедия. «Видимо, потому он и поседел!» — подумала она. Ей стало грустно, и жаль Ивана Дмитриевича, и хотелось сказать ему что-то радостное и хорошее. Вспоминая его шутки, смех, Нина уже не верила в искренность этого смеха, ей казалось, что Иван Дмитриевич скрывал под ним свое глубокое горе.

— Так-то оно, Ниночка, — вздыхает Мария Дмитриевна, но вдруг выпрямляется и словно отгоняет от себя тень прошлых страданий. — Да что ж это я? Вы веселиться собрались, а я тоску навожу!.. Знаете что? Приходите-ка в будущее воскресенье ко мне, увидите, какая у нас красота!.. Река, лес недалеко, сады кругом. Заберите дочек и приходите!

— Если Оля со мной, — колеблется Нина.

— Ну, Оля всегда пойдет, — уверяет Мария Дмитриевна. — Где ж и отдохнуть, как не у нас!..

В это время в дверь осторожно постучали, и в спальню вошел Иван Дмитриевич.

— Маруся, Нина Федоровна, — трагически шутливо зашептал он, — что ж это вы нас, несчастных, бросили? Молодые люди без вас совсем носы повесили… Гуляйте в ту хату, дорогие мои, гуляйте.

— Мы еще поговорим, правда? — спросила Мария Дмитриевна.

Нина молча кивнула головой. Было немного досадно: она как раз собиралась начать рассказ о себе… Но когда вышла в соседнюю комнату и увидела веселых, раскрасневшихся гостей, когда Игорь завел патефон, а один из юношей несмело подошел к ней — Нине снова стало легко и радостно, она почувствовала себя молодой и… почти счастливой. Ее охватило то задорное настроение, когда забываешь, кто ты и сколько тебе лет, когда не думаешь, что скажут о тебе потом, и она танцевала и звонко смеялась, слушая шутки Ивана Дмитриевича, и даже растрепала ему волосы, когда он, изображая пылко влюбленного, упал перед ней на колени.

Устав от танцев, все уселись и начали петь. Сначала никак не могли спеться. Песня, вспыхнув, сразу же угасала, пока Мария Дмитриевна с неожиданно помолодевшим лицом не затянула сильным приятным голосом:

Запрягайте коні в шори, коні воронії,

Та й поїдем здоганяти літа молодії…

Песню легко и слаженно подхватили женщины, потом вступили мужские голоса. Тоскливая мелодия проникала в Нинино сердце и окутывала его тихой грустью. Ей хотелось плакать об ушедшей юности, но вместе с грустью, которая все больше охватывала Нину, к ней приходило какое-то удивительное спокойствие. Словно в песне она выплакала свое горе, поговорила с близкой, нежной подругой, и та утешила ее, согрела своим сочувствием…

Потом все снова сели к столу. В комнате стало тише и спокойнее. Иван Дмитриевич заставил Нину выпить еще рюмку вина, теперь уже золотисто-зеленого, красиво отсвечивающего в хрустальном графине. Он сел возле Нины, и она была немного смущена, хоть и радовалась этому, так как Иван Дмитриевич нравился ей. Он обезоружил всех молодых людей, во всеуслышание заявив, что сегодня только он будет ухаживать за Ниной, и теперь она не знала, серьезно или в шутку принимать все его комплименты.

— Вы, Ниночка, не обращайте на него внимания, он у нас с детства такой, — сказала, улыбаясь, Мария Дмитриевна.

Отойдя от стола, гости уже не пели и не танцевали. Все очень утомились, и каждому хотелось только покоя, внимательных собеседников, негромких разговоров.

Молодые люди вышли покурить. Вместе с ними пошел Игорь, хоть он и не курил. Потом они вернулись, подсели к женщинам.

Нина устало улыбалась, кутаясь в теплый Олин платок: ей стало холодно. Она прислушивалась к разговорам, но сама не вмешивалась в них. Ей казалось, что все говорят о чем-то умном, о чем она говорить не может.

— Эх, молодость! — уже серьезно воскликнул Иван Дмитриевич. — Как подумаешь, что тебе уже скоро сорок стукнет, да посмотришь на этих мальчиков — жаль становится…

— Чего? — спросила Мария Дмитриевна, и в ее глазах Нина заметила насмешливые огоньки.

— Юности, глубокоуважаемая сестричка, юности! Той, которая ни над чем не задумывается, которая самые сложные проблемы решает сгоряча, одним махом, и которая умеет так чисто, так искренне любить!

— Вот так всегда, — с тихим, ласковым смешком заметила Мария Дмитриевна. — Как выпьет, так и в лирику впадает.

— Да, в лирику, — согласился Иван Дмитриевич. — Я бы полжизни отдал, чтобы снова хоть на месяц стать двадцатилетним… Как подумаешь: боже, какой я глупый был! Скольких девушек не поцеловал! — схватился он за голову.

Все засмеялись.

— А я не жалею о своих девичьих годах, — задумчиво сказала Оксана. Она откинулась на спинку стула и, покачиваясь, смотрела прямо на лампу, и в ее глазах тоже покачивалось по маленькой золотистой лампочке. — Мне просто непонятно, а иногда даже досадно: почему чаще всего описывают юношескую любовь? Да, она очень романтична, она розово-голубая, мы все испытали ее. Но после замужества любовь становится намного глубже, полнее, содержательнее…

— Это все потому, что вам, Оксана, только двадцать два года…

— Не знаю, — ответила Оксана. — Не знаю, — уже задумчиво повторила она. — Нет! — встряхнула Оксана своими пышными кудрями. — Нужно жить так, чтобы каждый день был интереснее минувшего. Мы не имеем права обеднять нашу жизнь!..

— Верно, Оксаночка, — согласилась Мария Дмитриевна. — Жизнь обеднять не следует.

«Она счастлива с мужем», — решила Нина, глядя на Оксану. Но ей ближе и понятнее было настроение Ивана Дмитриевича. В ее глазах юность тоже была неповторимо прекрасной.

XI

В районном отделе культурно-просветительных учреждений, куда в первую очередь зашел Яков, ему порекомендовали поехать в глухое полесское село, затерявшееся среди лесов и озер на самой границе Пинских болот.

— Там у нас лучший заведующий клубом, — сказал инструктор отдела. — Очень любопытная девушка.

Узнав, что от районного центра до этого села двадцать восемь километров, Горбатюк сразу же отправился в исполком райсовета в надежде на какой-нибудь транспорт. Но ему не повезло: никого из районного начальства на месте не было, все разъехались по селам.

Выйдя на улицу, Яков остановился. Перспектива потерять целый день совершенно не устраивала его. И хотя Горбатюк давно привык к тому, что в командировке нередко приходится либо ожидать транспорта, либо нужного человека, который, как назло, вздумал именно в этот день куда-то уехать, он все же не мог примириться с тем, что придется ждать до следующего утра.

Немного подумав, Яков решил добираться до села пешком. Хоть было уже за полдень и инструктор предупреждал, что дорога к селу идет через глухой лес и на этой дороге до сих пор еще случаются «бандопроявления», как выразился он, Горбатюк махнул на все рукой, полагаясь на цыганское счастье, всегда сопровождавшее его в командировках.

Уже было совсем темно, когда он, усталый, голодный и страшно злой, подходил к околице села. Сквозь частый дождик тускло мерцали сиротливые огоньки, доносился тревожный собачий лай, и было немного жутко. Яков весь промок, забрызгался грязью и мечтал лишь об одном: поскорее добраться до какой-нибудь хаты, упасть на солому и дать покой ноющему телу. Поэтому, уже не разбирая дороги, проваливаясь в лужи и чертыхаясь, Яков поплелся на ближайший огонек.

Этот огонек светился в колхозной конторе, расположенной на отшибе от села.

В конторе стояли длинный, залитый чернилами стол без ящиков, широкая дубовая скамья под вытертой многими спинами стеной и несколько табуреток. Сторож, впустивший Якова, даже не спросил, кто он и откуда, и молча уселся в угол недалеко от облупленной плиты. Он был бос, в старой шапке и потрепанной, очень грязной шинели, еще польского образца, с такими длинными рукавами, что рук его совершенно не было видно. Давно не бритое, щедро поросшее густой рыжеватой щетиной лицо его было равнодушно-угрюмо. Неохотно отвечая на вопросы Якова, он смотрел не на него, а на свои ноги.

Горбатюк сбросил с себя промокший плащ, спросил, есть ли во дворе солома.

— Полова есть, — равнодушно ответил сторож.

Ложиться на полову Якову совсем не хотелось. Расстелив на скамье свой пиджак и утешая себя тем, что все же под ним не голые доски, а некоторое подобие постели, он лег, подложив под голову бухгалтерскую книгу, лежавшую на столе. Хоть и был очень утомлен, но сразу заснуть не мог.

Сторож тем временем открыл духовку, достал оттуда обвязанный белым платочком горшочек, ложку и большой кусок хлеба. Хлеб и ложка тотчас же исчезли в рукавах шинели, а горшочек был поставлен между колен.

Он начал есть, громко чавкая, не спеша, как едят крестьяне, и только сейчас Горбатюк вспомнил, что, кроме легкого завтрака, он сегодня ничего не успел поесть. Крепко закрыл глаза, но не мог заткнуть уши, а сторож, будто дразня его, жевал все громче и громче. Тогда, посмеиваясь над самим собой, Яков стал украдкой следить за сторожем.

Тот и сейчас не сбросил шапки, будто боялся, что ее могут украсть. Он то наклонялся над горшочком, стуча ложкой, то подносил ко рту левый рукав, — и тогда казалось, что сторож каждый раз кусает свою руку.

Но вот он поел, внимательно осмотрел горшочек и опять словно окаменел, неподвижно глядя на прикрученную лампу. Однако очень скоро и сторож и лампа стали, расплываясь, двоиться в глазах у Якова, и он даже не заметил, как уснул крепким сном физически усталого человека.

Проснулся Горбатюк оттого, что затекла шея и заболела спина, а еще и потому, что рядом с ним разговаривали.

— Кто такой? — допытывался мягкий басок.

— А бог его знает, — ответил сторож равнодушным тенорком.

— Ты хоть бы спросил.

— А зачем?

— Для порядка. Порядка не знаешь!

— Человек, — ответил, помолчав, сторож. — Ходит — пускай себе ходит. Меня то не касается.

Любитель порядка неодобрительно хмыкнул, чиркнул спичкой, задымил едким табаком. Горбатюк, чуть приоткрыв глаза, увидел широкую спину обладателя баса, добротную военного образца шапку на большой голове. «Какое-то начальство», — подумал он и хотел уже подняться, но дремота неодолимо овладела им, и он почувствовал, будто проваливается в темный пуховый сугроб.

Через некоторое время его разбудили те же два голоса. Горбатюку спросонья показалось, что это жужжат мухи: одна — маленькая, слабая, а другая — большая, басистая. Он хотел опять уснуть, но, прислушавшись к разговору, заинтересовался им и забыл про сон.

— Вот ты говоришь, Василь, колхоз тебе не по душе, — говорил обладатель баса. — А ты ж еще не успел в нем и мозолей нажить…

— И так вижу, — угрюмо ответил сторож. — Из своих дыр — да еще в большую!

— Врешь, Василь! — спокойно возразил тот. — Ну, что я до колхоза имел? А теперь?

— Так ты ж бригадир!..

— А это ничего не значит. Бригадир не бригадир, а каждому за труд его дается… Что у меня, руки не такие, как у тебя?

— Да я что ж… Оно известно… — пробормотал сторож.

— Ты вот на том собрании громче всех орал, что хлеба не имеешь, — продолжал бригадир. — А давно ты в колхозе? С лета… Значит, еще новенький, еще ничего за труд свой не получил, кроме аванса… А я привез домой двадцать центнеров зерна, вот и имею кое-что… И одежку эту купил, и детей одел… За один год, Василь! А ты сколько шинельку свою носишь?

— Да… с двадцать седьмого, — неохотно ответил Василь. — Из войска еще…

— Видишь! А теперь скажи, сколько тебе как сторожу на день положено?

— Да по палочке…

— А жене твоей?

— Тоже по одной.

— Так сколько ж это вам за год выйдет?.. Семьсот?.. Вот как будешь хлеб на четыре фуры грузить, я тебя и спрошу: «А куда, Купрейчук, хлеб девать будешь?..»

— Кабы был…

— У меня еще прошлогодний лежит…

— Так мне дай!

— Зачем же? Колхоз и так тебе хлеб дает и деньги выдаст.

— А я против того, чтобы выдавали на руки! — вдруг загорячился Купрейчук. — На что мне деньги? Я через них всю жизнь только горе имел… Я за такую вещь: стать на такой паек, чтобы всего вдоволь было…

— Это уже коммунизм, Василь! — засмеялся бригадир. — Так еще нельзя. А то такие, как ты, сразу на печь позалезают и одно знать будут, что пайковать. Сейчас нам всем за колхоз взяться нужно… Ведь теперь уже легче… Помнишь, как нас в колхозе всего двадцать дворов было? Хлеб скосили, так должны были ночью его сторожить, чтобы не подожгли. Мало я ночей с копнами в обнимку простоял!..

— А, случаем, убили б?

— Если б сам пропал, то еще невелика беда, — ответил бригадир. — А коли б хлеб погиб — весь народ пропал бы…

— Ну, хорошо, а почему несправедливость такая? — снова перебил Купрейчук. — Определили вот меня свиней пасти. Ну, пасу. А они у Параски жито потравили. Параска — в суд. Так за что ж суд присудил, чтоб я два центнера зерна Параске отдал? За что я должен убыток терпеть? Колхозные свиньи? Колхозные. Пускай колхоз и платит!..

— А кто их пас, тех свиней? Колхоз?.. Так почему ж люди должны через тебя убытки нести?.. Ведь если б я это сделал, взял бы ты на себя мой грех?

Яков даже голову приподнял — что скажет Купрейчук? Но тот молчал. Лишь кудлатая тень от его шапки тревожно металась по стене.

— К колхозному добру лучше, чем к своему, относиться нужно, — наставительно продолжал бригадир. — У тебя пропадет — колхоз даст. А в колхозе пропадет — и ты ничего иметь не будешь. Защищать это добро надо!..

— Я и так защищаю, — наконец отозвался Купрейчук. — Вон вчера Настка лампу отсюда в клуб занесла, так я за той лампой, как на войну, шел…

«Настка… Заведующая клубом. „Любопытная девушка…“ Чем же она любопытная?.. И найду ли я что-нибудь интересное в клубе или даром прошелся?» — думал Горбатюк, засыпая. Хотел дослушать, чем закончится беседа между Купрейчуком и бригадиром, но уже не мог пошевельнуться, скованный томительной усталостью.

XII

На следующий день Яков сидел в клубе и беседовал с заведующей.

«Любопытная девушка» показалась, на первый взгляд, ничем не примечательной. Маленькая, худенькая, черненькая, она была недовольна и своей деятельностью, и людьми, с которыми работала, и, пожалуй, всем на свете. Ничто ей не нравилось, кроме одного подмосковного колхоза, куда она ездила прошлым летом на экскурсию. Этот колхоз, а особенно большой, двухэтажный Дом культуры в нем, оставил незабываемое впечатление, и Настенька, как ласково называли ее в селе, теперь сравнивала всю клубную работу с этим Домом культуры, что, конечно, не способствовало улучшению ее настроения.

Глядя на Горбатюка сердитыми глазами, словно он был виноват во всех здешних неполадках, Настенька высказывала свои претензии к председателю колхоза, к районному и областному отделам культурно-просветительных учреждений, к областному Дому народного творчества. Председатель колхоза никуда не годился, так как не хотел дать денег на новые занавески в клуб и до сих пор не сделал стеллажи для библиотеки. Работники районного и областного отделов не умеют работать, иначе они всегда положительно разрешали бы все вопросы, беспокоящие Настеньку. «Вот пианино в районе продавали — как раз бы для нашего клуба. Так вы думаете, дали денег? И в областном отделе не дали! „Вам в этом году не запланировано“, — говорят. А мне что до того, запланировано или нет? Мне пианино нужно!» Областной Дом народного творчества за весь год раз только прислал инструктора. По твердому же Настиному убеждению, в ее клуб должны были наведываться еженедельно, ну, в худшем случае — раз в месяц…

— Репертуара нет, — загибая пальцы и все больше хмурясь, жаловалась она, — грима нет, декораций хороших нет… Ничего нет!

Недовольна была девушка и своей публикой.

— Как неделя, так и новую постановку подавай им. Знать не хотят того, что мы ведь не артисты, чтобы только о спектаклях думать. Да и где я им каждую неделю новую пьесу достану? Репертуара нет…

И сама она очень плохой заведующий клубом — сделала Настенька неожиданный вывод. Ничего у нее не клеится, никто ее не слушает. Она каждый раз, когда бывает в районном отделе, пишет заявление, чтоб ее уволили, а там и слышать не хотят.

«В самом деле, потешная девушка! — смотрит Яков на сердитое Настенькино лицо. — И несчастные, верно, те начальники, которым приходится иметь с ней дело!» — уже совсем весело подумал он.

— А скажите, пожалуйста, клуб ваш давно построен? — вспомнив беглый рассказ инструктора районного отдела, спрашивает Горбатюк.

— В прошлом году. А тот сгорел.

— Как это сгорел?

— Бандеры сожгли, — коротко отвечает девушка. — За пьесу.

Яков молчит, ожидая продолжения рассказа, но Настенька, видимо, решила, что сказала все. Тогда ему снова пришлось расспрашивать.

— Да как было? — с явной неохотой заговорила она. — В позапрошлом году подготовили мы пьесу Петра Козланюка. О националистах. Ну, они и проведали. Записки подбрасывали, что перебьют нас всех, если только пьесу поставим. А когда должен был состояться первый спектакль, они и подожгли клуб…

— Так и не удалось вам поставить пьесу?

— Почему же? — удивленно взглянула на Горбатюка Настенька. — Мы ее на следующий день в овине играли. Только тогда уже парни наши стерегли… Потом по другим селам с этой пьесой ездили. Весь район объездили.

Яков с уважением посмотрел на нее.

— Беда нам с этой пьесой была, — прибавила Настенька и снова умолкла.

— Какая беда?

— Андрея чуть не убили. Он вожака бандитского играл. Так когда его из ямы вытаскивали, Максим его по голове прикладом стукнул. Водой отливали потом.

Яков засмеялся. Девушка посмотрела на него и тоже слегка улыбнулась. И будто на мгновенье поднялся занавес, а из-за него выглянуло хорошее, милое лицо…

— У вас сегодня вечером будет что-нибудь? — поинтересовался Яков.

— У нас каждый вечер бывает, — в тон ему ответила Настенька. Немного подумала и уже сама прибавила: — Лекция будет, о международном положении. Директор школы прочтет. А потом — спектакль. Скоро драмкружковцы сходиться начнут.

— Ну, хорошо, Настенька, я побуду у вас на вечере, — поднялся со скамьи Горбатюк. — А вы мне еще библиотеку покажите.

— Вот и библиотекарши нам до сих пор не дали, — жаловалась Настенька, отпирая дверь в библиотеку. — Сама книги выдаю. Раньше еще ничего было, а теперь — ведь все читают! Тому то дай, тому это, да еще и объясни, почему так написано. А у меня что, сто голов на плечах? Посадить бы сюда тех начальников — узнали б они, как клуб без библиотекаря планировать!..

В библиотеке было так же чисто, как и в клубном зале. Небольшую комнату перегораживал невысокий барьер. По одну сторону его стояли шкафы с книгами, а по другую — квадратные столики с газетами и журналами. На стенах висели портреты писателей и два небольших, написанных на вырванной из ученических тетрадей бумаге, лозунга.

— Книг нам тоже мало присылают. «Поднятую целину» один экземпляр только прислали, зачитали уже до дыр…

— Мы обо всем напишем, — утешил ее Яков. — Дадим статью за вашей подписью.

— Давайте, — согласилась Настенька. — Только вы их там побольше поругайте… Ох, и не любят же они критики! Один раз совсем не хотели мне слово дать. Так я с места говорить начала, должны были уступить… Теперь, хоть и не собираюсь выступать, все равно слово дают, — улыбнулась она.

Вскоре из зала донесся шум и топот многих ног. Настенька сразу же поднялась и, попросив у Горбатюка извинения, вышла, прикрыв за собою дверь. За дверью послышались голоса, потом все стихло — видно, драмкружковцы узнали, кто сидит в библиотеке.

* * *

В ярко освещенное помещение клуба набилось полно людей. Взрослые и детвора, которая контрабандой пробралась в зал и теперь разместилась на полу возле сцены, молодежь и пожилые люди — все нетерпеливо посматривали на сцену, где что-то гремело, стучало и раздавались сердитые, взволнованные возгласы.

Яков уже видел пьесу несколько раз в исполнении лучших артистов Украины, но ему очень хотелось посмотреть ее сейчас. И не только потому, что он любил эту пьесу, не потому, что ожидал от кружковцев какой-то особенной игры, а потому, что в этом спектакле должны были играть Настенька и все эти парни и девушки, с которыми он успел познакомиться, находясь за кулисами во время доклада.

Наконец на сцене все стихло. Раздвинулся занавес, вышла Настенька и объявила, что сейчас будет представлена пьеса Александра Корнейчука «В степях Украины». Радостный гул прокатился по залу. Девушку проводили аплодисментами. Особенно усердно аплодировали ей самые младшие зрители, одетые в отцовские пиджаки и картузы, каждый раз сползавшие им на нос.

За кулисами ударили в большой артиллерийский патрон, заменявший здесь гонг, и спектакль начался.

Уже после первых реплик Якову пришлось пожалеть, что он сел впереди. Драмкружковцы, выходя на сцену, сразу же замечали его, и он гипнотизировал их своим присутствием, как удав. Слова пьесы они произносили, глядя прямо на Горбатюка, словно обращались непосредственно к нему.

— Гражданин, ваша фамилия? — строго спросил у Якова старший милиционер Редька — высокий широкоплечий парень, которому для большей солидности прицепили усы. Усы эти то и дело отклеивались, и парень, поворачиваясь спиной к зрителям, изо всех сил прижимал их к верхней губе.

— Да ты что, угорел, очумел, спятил? — набросился на Горбатюка Чеснок. — Разве ты не знаешь, кто я такой?

— Параска, выноси-ка мой пиджак, — приказал Якову Галушка, сидевший у себя во дворе с обвязанной полотенцем головой.

— Чтоб у тебя на пупе чирей выскочил! — пожелала Горбатюку Параска в ответ на реплику жены Чеснока.

Якову было смешно и неловко. В добавление ко всему зрители, сидевшие рядом, с каждой такой репликой, как по команде, поворачивали головы и смотрели на него.

Только Настенька, выступавшая в роли Катерины, Галиной подруги, не обратила на Якова никакого внимания. Она сердито проговорила слова своей роли, но именно потому, что Катерина по ходу спектакля должна была быть сердитой, решительной девушкой, игра ее произвела большое впечатление.

В антракте Яков не пошел за кулисы, а вышел с директором школы на улицу покурить. Возле клуба, в ярких полосах света, лившегося из окон, стояли подводы; выпряженные кони спокойно хрустели сеном.

— Это — из соседних сел. На каждый спектакль приезжают, — с гордостью объяснил директор. И тут же прибавил: — Мы, конечно, не областной театр, даже не районный. «Ромео и Джульетту» не потянем, но в меру скромных сил кое-что делаем.

— Вы тоже играете? — полюбопытствовал Горбатюк.

— Да… понемножку, — замялся директор. — Знаете, народу маловато, а Настеньке каждую неделю давай новую постановку. Всех учителей моих замучила. Даже детей привлекла…

Дети! Яков не мог спокойно слышать это слово, видеть детей, особенно девочек. Светлоголовые и черноволосые, совсем маленькие или немного постарше, они одинаково напоминали ему дочек, и сердце у него начинало тоскливо щемить. Вот и сейчас звучит в ушах Галочкин голосок, перед глазами возникает нахмуренное Олино личико…

А директор продолжает рассказывать, и Яков заставляет себя сосредоточиться, чтобы понять его.

Во время второго действия Горбатюк сидел уже позади, и драмкружковцы, поискав его глазами, начали играть так, как играли всегда.

Яков с нетерпением ожидал выхода Настеньки. Она все больше нравилась ему: он уже не мог смотреть на нее без теплой улыбки.

Настенька снова вышла на сцену — так естественно, как входила в клуб или в собственный дом. Видно было, что она очень легко и свободно чувствует себя в роли Катерины. И то, что она делала на сцене, даже нельзя было назвать игрой. Вероятно, Корнейчук, создавая этот образ, видел перед собой такую же решительную, смелую и немного сердитую, как она, девушку. И Настеньке совсем не нужно было играть Катерину, а нужно было быть самой собой, говорить и действовать так, как говорила и действовала бы она, попав в подобную ситуацию.

Вот Настенька — Катерина встретилась с Галей — красивой белокурой девушкой. Галя рассказывает, что отец хочет выдать ее за проходимца Долгоносика.

— Мне так хочется избить тебя! — говорит ей Настенька, и таким искренним гневом пылает ее лицо, что у зрителей захватывает дыхание. — Ух, аж рука чешется… И как я могла дружить с тобой, с этаким мешком слез!.. Да перестань, а то от слез твоих у меня уж юбка мокрая!.. — топнула она ногой.

Затем она выпускает из своих рук руки подруги, подходит к рампе. Для нее уже не существует Гали, она — одна, наедине со своим сердцем, со своими самыми сокровенными мыслями.

— Разве это любовь? — презрительно спрашивает Настенька. — Это холодец, кисель. Настоящая любовь, девушка, это пламя, это такой огонь в душе, что в нем выгорает все… Влюбленные не плачут… Вспомни итальянскую девушку Джульетту, — она любила так, словно любовь девушек всего мира слилась в ее сердце… — взволнованно прижала она руку к своему сердцу. Но вот ее глаза подернулись грустью, и она, понизив голос, продолжала: — И ей не повезло, тоже из-за глупых родителей погиб ее милый, а потом и она себя убила, а перед смертью, вспомни, что сказала:

В руке любимого зажата склянка…

Яд, вижу я, причина ранней смерти.

Ох, скряга! Выпил все и не оставил капли,

Чтоб мне помочь. Я губы поцелую,

Быть может, яд еще на них остался,

Чтоб перед смертью подкрепить меня.

— Но яда не было, — с сожалением продолжала Настенька, — и она ударила себя кинжалом в сердце. А ты плачешь… Если у тебя вырвали слово, которое не шло от сердца, то бесчестны Филимон и твои родители. Встань! — крикнула она Гале, и несколько зрителей вскочили на ноги. — Встань, иди сейчас и при нас скажи этому Филимону, плюнь ему в глаза, ударь его по лицу за любовь свою, за любовь итальянской девушки…

* * *

— Настенька, вы сегодня замечательно играли!

Яков с Настенькой стоят у сцены и смотрят на танцующие пары.

Уже давно окончился спектакль, уже гости, поблагодарив артистов, разъехались, а молодежь не покидает клуба. Скамьи сдвинули к стенам, оставили только стул для гармониста, и неутомимые пары кружатся по залу, а раскрасневшиеся девушки, не занятые в очередном танце, обмахиваются платочками, перешептываются, смеются и нетерпеливо посматривают на парней.

Когда же парни подходят к ним, они сразу становятся серьезнее и словно нехотя кладут руки на их плечи.

Настенька не танцует. Она, видимо, считает, что потеряет в глазах «товарища корреспондента» весь свой авторитет, если поддастся общему настроению. Лицо ее, возбужденное и раскрасневшееся во время игры, снова стало замкнутым и сердитым, и даже большие сияющие глаза, которыми встретила она Горбатюка после спектакля, сузились и потеряли свой радостный блеск. Якову снова кажется, что Настенька сердится на него, на танцующую молодежь, даже на гармониста, который то и дело наклонял голову над гармонью, словно прислушиваясь к ней.

— Вы танцуете, Настенька? — спросил Горбатюк. Гармонист как раз заиграл вальс — единственный танец, в котором он чувствовал себя более или менее уверенно.

Та молча кивнула головой.

— Давайте потанцуем.

Она недоверчиво взглянула на него, потом, поняв, что Яков не шутит, стала еще более серьезной и положила руку ему на плечо.

Настенька танцевала легко, грациозно, чуть откинувшись гибким станом на ладонь Якова. Лицо ее покрылось нежным румянцем, глаза снова стали большими, и она смотрела чуть в сторону, через его плечо, приоткрыв розовые с едва заметным влажным отблеском губы. Яков невольно залюбовался ею. И чем дольше танцевал он, тем больше нравилась ему Настенька.

Потом он снова стоял у сцены рядом с Настенькой. С непривычки немного кружилась голова, учащенно билось сердце.

Лишь несколько успокоившись, он взглянул на девушку. Она стояла, так же полуоткрыв уста, и большими глубокими глазами смотрела вдаль. Какая-то мысль овладела ею, озарила ее необычайно похорошевшее лицо.

— Духовой оркестр бы нам… — тихо сказала Настенька и посмотрела на Горбатюка так, что он полжизни отдал бы, чтоб удовлетворить ее желание.

Такой и осталась она в его памяти: озаренная мечтой, светившейся во всем ее облике.

* * *

Горбатюк ночевал у Настеньки. Ему постелили в большой парадной комнате с недавно вымытым полом, по которому хотелось пройти босыми ногами. Яков с опаской поглядывал на широкую деревянную кровать с горой перин, и ему казалось: только ляжешь — обязательно провалишься на дно.

За дверью, в той комнате, где должны были спать Настенька и ее родители, все еще разговаривали приглушенными голосами, слышно было, как лилась вода и гремели горшками. Что-то сказала мать, Настенька ответила, и потом голоса затихли.

Яков сел у окна, раскрыл его и стал жадно вдыхать свежий ночной воздух.

Небо было чистое, усеянное звездами. Ярко светила большая полная луна, заливая притихшую землю неверным светом, скрадывавшим очертания предметов и наполнявшим сад у хаты мягкими тенями. И хотя совсем не было ветра, тени словно шевелились, то увеличивались, то сокращались — сад жил скрытой ночной жизнью.

Тихо стукнули двери, зашелестели осторожные шаги — во двор вышла Настенька. Ступая босыми ногами по густой траве, как по зеленому ковру, она прошла до самого плетня, остановилась, замерла…

Затаив дыхание, Горбатюк смотрел на легкую, словно сотканную из лунного света фигуру девушки, на ее черноволосую головку, на маленькие босые ноги, тускло белевшие в темноте. Он молчал, боясь испугать девушку, которая мечтательно смотрела куда-то перед собой, и чувствовал, что способен сейчас на любую глупость.

А Настенька, вдруг покачнувшись, оторвалась от плетня, закинула руки за голову и засмеялась тихим радостным смехом. И смех этот, казалось, чудесно слился и с садом, и с живыми тенями в нем, и с лунным сиянием.

Горбатюк долго еще потом сидел у окна и смотрел туда, где недавно стояла Настенька…

XIII

Яков вернулся из командировки, чувствуя себя душевно обогащенным. Он долго беседовал с редактором, рассказывая о своих наблюдениях и встречах, и Петр Васильевич освободил его на три дня от работы в редакции, чтобы он мог спокойно писать.

— Только садитесь сразу же, пока не остыли, — сказал редактор.

Нет, он не мог остыть. Он переживал ту необычайную творческую взволнованность, при которой забывают обо всем, кроме будущей работы.

Придя вечером домой, он сразу же отправил Леню гулять, но когда зажег настольную лампу и сел к столу, положив перед собой лист чистой бумаги, внезапная тревога овладела им. Яков не решался обмакнуть перо в чернила, прикоснуться им к бумаге, боялся, что первая фраза получится неудачной и испортит ему настроение, а поэтому, прежде чем написать, десятки раз представлял ее в своем воображении, перечеркивал и снова создавал, пока не нашел нужный ему вариант. И уже не мог остановить мыслей, обгонявших одна другую. Люди, с которыми он встречался, с которыми разговаривал и которых просто видел, как живые, стояли перед ним: если и нужно было заглядывать в блокнот, то только для того, чтобы не перепутать чью-нибудь фамилию или название села.

Он работал до поздней ночи, но совсем не устал. Голова была удивительно ясной, настроение — приподнятое.

Пришел Леня и заставил Горбатюка оторваться от работы. Сказав ему, чтоб он ложился спать, Яков вышел на улицу: хотелось немного подышать воздухом.

Он решил очерк закончить сегодня же, хотя бы для этого и пришлось просидеть до утра, — боялся, чтобы не исчезло творческое вдохновение, чтобы какая-нибудь мелочь не помешала ему, ибо впереди было самое интересное — Настенька.

Яков снова видит перед собой Настеньку: то такой, какой она была в танце, то стоящей у плетня и как бы сотканной из лунного света. Видит ее полуоткрытый нежный рот и большие голубые глаза, слышит ее радостный тихий смех. Его огорчает мысль, что он, возможно, больше уже не встретит эту девушку, что она уже, наверно, забыла о нем…

Вспоминает, как на следующий день после спектакля снова сидел в библиотеке, а Настенька вышла в зал поговорить с какой-то подружкой, забежавшей не столько по делу, сколько из-за непреодолимого девичьего любопытства. Дверь была закрыта неплотно, и Яков, хотел он этого или нет, слышал обрывки их разговора.

Девушка что-то рассказывала Настеньке, и обе тихонько смеялись. Потом Яков уже ясно услышал, как подруга спросила Настеньку о нем, словно она, лукавая, не знала, кто сидит сейчас в библиотеке, и с интересом прислушался — что же ответит ей Настенька? «Корреспондент», — коротко ответила та. «Молодой?» — спросила подруга. Настенька немного помолчала, потом так же коротко ответила, что немолодой.

«Это я — немолодой?» — был неприятно поражен Горбатюк. Ему сразу стало неуютно в небольшой чистенькой библиотеке…

«Да, для нее я уже немолодой, — думает Яков, идя по темной, опустевшей уже улице. — Ей семнадцать, самое большее — восемнадцать, а мне — двадцать девять…»

И все-таки ему очень хочется еще раз повидать Настеньку. В последнее время Горбатюк все чаще испытывал чувство душевного одиночества. Хотелось встретить родного человека, рассказать ему о своих страданиях, раскрыть измученную душу, поговорить, откровенно и искренне, не боясь, что тебя не поймут, а может быть, и засмеют. И чтоб тебя не только слушали, но и жалели, как жалеет мать ребенка, не думая о том, прав он или нет. Хотелось внимания и теплой ласки, на которые способна только женщина…

Он возвратился домой через час, но работать уже не мог. Не очерк, а письмо захотелось ему написать — кому, и сам не знал. Излить все, что тревожило сердце, и пусть даже не будет ответа — только бы знать, что письмо прочтут, поймут и оно взволнует кого-то…

Яков смотрел на спокойно спавшего Леню и завидовал ему, и не понимал, как можно спать, когда где-то недалеко находится девушка, самая родная на свете…

XIV

В жизни Нины внешне все было благополучно: дочки не болели и не приходилось ссориться с мужем, находившимся сейчас в командировке. И все же Нине казалось, что никогда еще она не переживала таких мучительных, полных раздумья дней.

Когда болеет ребенок, очень страдаешь, но твердо надеешься на его выздоровление, тем более, что эту надежду поддерживает в тебе врач. А разве есть такой врач, который мог бы излечить душевное смятение, с необычайной силой охватившее Нину? Нет, его нельзя было излечить, от него нельзя было убежать, как нельзя убежать от самой себя.

Она видела, что Оля и Оксана счастливы в своей семейной жизни. И если счастливую жизнь Оли и Игоря Нина могла объяснить не только счастливым сходством их характеров, но и тем, что они недавно женаты, то с Оксаной было совсем другое дело. Как узнала Нина от Оли на следующий день после вечеринки, Оксана уже четыре года была замужем и имела трехлетнего сына. Она, как и Нина, вышла замуж сразу же после окончания средней школы и, как Нина, должна была оставить мечты о дальнейшей учебе, так как ее муж был еще студентом второго курса.

Оксана пошла работать, чтобы дать ему возможность доучиться. Теперь муж ее преподавал в средней школе, а Оксана вместе с Олей училась на первом курсе педагогического института.

— Они хорошо живут, — выразила Оля свою наивысшую похвалу. — Я бы хотела, чтобы вы ближе познакомились с ними.

Этого хотела и Нина. В последнее время ее внимание привлекали именно такие семьи, как Олина или Оксанина. Если раньше Нина находила утешение в том, что и другие жены ссорятся со своими мужьями, как, например, Лата, или потихоньку изменяют им, как Юля, то теперь она увидела, что можно жить иначе. И она тянулась к Оле, к Оксане, к их знакомым, с острым любопытством присматривалась к ним, стремясь узнать, почему же их жизнь сложилась счастливо.

«Почему они счастливы, а я нет? — спрашивала себя Нина, думая об Оле и Оксане. — Чем я хуже их?»

Сравнивала себя с ними и видела: не хуже. Ни по красоте, ни по характеру.

Кто же виноват в том, что она так несчастна? И всегда отвечала себе: Яков. Разве не он разбил ее мечты об институте, испортил всю ее жизнь?..

А тут еще пришла Вера Ивановна.

Появление ее было совершенно неожиданным, так как Нина, узнав о том, что Яков часто бывает у Руденко, не на шутку рассердилась на Веру Ивановну и, как-то встретив ее на улице, весьма холодно ответила на приветствие. Нине казалось, что жена Руденко, принимая Якова в своем доме, скрашивает его одиночество. А Нина хотела, чтобы Яков чувствовал себя в жизни так же неуютно, как она.

Нина была очень удивлена, что Вера Ивановна разговаривает с ней приветливо и дружелюбно, будто совсем забыла о недавней встрече.

«Зачем она пришла? — спрашивала себя Нина, глядя на неожиданную гостью, спокойно сидевшую на стуле. — Что ей от меня нужно?»

— А где же Оля?

«Ах, она к Оле!» — подумала Нина и сразу же встревожилась:

— Оля что-нибудь натворила?

— Нет, что вы… — успокоила ее Вера Ивановна. — Я просто зашла к своей ученице посмотреть, как она работает дома.

— Она в той комнате, я ее сейчас позову.

— А может быть, лучше мы туда зайдем?

— Пожалуйста!

Нина проводила гостью в комнату, где находилась Оля.

Девочка, вероятно, слышала, что пришла Вера Ивановна, но не решилась выйти к ней. Это несколько удивило Нину, так как обычно ее дочки не боялись гостей.

Оля стояла возле своего столика, опустив руки, и смотрела на свою учительницу радостными глазами.

— Здравствуй, Оля, — ласково сказала Вера Ивановна.

— Здравствуйте, Вера Ивановна, — вспыхнув, ответила Оля и, когда учительница положила ей на голову руку, порывисто схватила ее и прижалась к ней раскрасневшимся личиком.

Теперь Нина уже с большим уважением смотрела на Веру Ивановну. Она знала, как впечатлительна Оля, знала, что достаточно одного неосторожного, резкого слова, чтобы довести ее до слез, возбудить в ней острую ненависть. А это Олино движение показало ей, что девочка очень любит свою учительницу — значит Вера Ивановна хорошо относится к ней.

Маленькая хозяйка небольшого уголка показывала Вере Ивановне свой столик, тетради, учебники. Все у нее было в идеальном порядке. Нина всегда приучала своих дочек к аккуратности.

— Ну хорошо, Оля, мы не будем тебе мешать, — наконец сказала Вера Ивановна. — Продолжай готовить уроки…

И вот обе женщины снова вдвоем, за небольшим круглым столом. Вера Ивановна положила на стол руку, и Нина сразу же заметила на указательном пальце небольшое чернильное пятно.

— Устаете вы, наверное, — улыбаясь, говорит она учительнице. — Мало того, что в школе с ними возитесь, еще и домой к ученикам ходить приходится…

— Нет, почему же, — мягко возражает та. — Ведь я не в один день обхожу своих детей. Сегодня к вам зашла, завтра — к другим…

Вера Ивановна умолкает. Молчит и Нина. Она говорит с ней об Оле, но все время неотступно перед ней стоит Яков. Почему он ходит к ним, о чем беседует там? Нина не может сейчас спросить об этом. То ли ласковая улыбка Веры Ивановны, то ли недавняя сценка с Олей обезоружили ее, но ей не хочется бестактным вопросом обидеть Олину учительницу…

А все же: о чем разговаривает Яков с ее мужем? Что он говорит о ней?..

— Я хочу с вами поговорить, Нина Федоровна, — тихо произносит Вера Ивановна.

«О Якове», — думает Нина, и в ней вспыхивает надежда: может быть, он попросил Веру Ивановну, чтобы та помирила их?

— Я хочу поговорить об Оле, — уточняет Вера Ивановна, и Нина тихонько вздыхает. Но тут же в ней пробуждается тревога: «Оля все-таки что-то натворила в школе!»

— Вы простите, Нина Федоровна… Но я — Олина учительница и несу не меньшую, чем вы, ответственность за то, чтобы она выросла хорошим человеком…

Тон у Веры Ивановны уже немного официальный, и лицо ее совсем серьезно. Нина растерянно смотрит на нее: «Что случилось?»

— Я однажды слыхала, как Оля, поссорившись с подругой, сказала очень грубое слово. Она могла услышать его, возможно, здесь, в семье…

Нина чувствует, как ей становится жарко. У нее пылают щеки, она не смеет взглянуть на учительницу… Да, она знает, что Оля слышала ее ссоры с Яковом. Разве мало их было с ним! Не до того было в те минуты Нине, чтобы думать, слышат ее дочки или нет. Но она не может признаться в этом Вере Ивановне…

— Оля не могла научиться дурному в моей семье, — возражает она и сердито хмурится, чтобы скрыть свое замешательство. — Я очень строго накажу ее.

— Очень строго не надо, — спокойно возражает Вера Ивановна. — Она и так у вас нервная. Вы лучше спокойно поговорите с ней. Я именно потому и пришла к вам, что вы сами, как мать, должны все разъяснить ей…

Краска снова заливает Нинино лицо. Вера Ивановна, как видно, считает дело законченным и не хочет больше к нему возвращаться. Она спрашивает:

— А где же ваша маленькая?

— На улице.

— И вы не боитесь одну ее выпускать!

— О, она у меня вполне самостоятельная! У нее характер, как у мальчишки… А как Оля учится? — после паузы спрашивает Нина.

— Учится хорошо. Оля очень прилежная девочка. Только нервная…

— Да, нервная, — соглашается Нина. — Да и как не быть нервной при такой жизни!..

— Детей нужно оберегать от всего, — замечает Вера Ивановна. — Ведь детская душа — нежный лепесток. Малейшая несправедливость может нанести ей тяжелую рану…

— Ах, Вера Ивановна, легко вам говорить!.. Вы бы лучше ему об этом сказали! — не выдерживает Нина.

— Вашему мужу? — нисколько не смущаясь, спрашивает Вера Ивановна. — Да, он бывает у нас…

Нина, опустив глаза, молчит. Вот снова зазвучала струна, по которой жизнь безжалостно водит своим грубым смычком и заставляет ее стонать этой бесконечной песней отчаяния… Не лучше ли было б, если бы она совсем оборвалась, пусть даже очень больно ранив сердце?..

И вдруг в ней просыпается гордость: она не хочет, чтобы Вера Ивановна рассказала Якову, что она, Нина, убивается о нем.

— А мне неплохо и без него, — с вызовом говорит она. — Если он думает, что я жить без него не могу, то очень ошибается. Я еще не такая старая, как он думает… Вы знаете, Вера Ивановна, недавно я была у соседей на вечеринке… Такие милые соседи! — не глядя на учительницу, с деланной веселостью продолжает она. — И там был один преподаватель из института… неженатый… Такой славный!.. Он так смешно ухаживал за мной… Даже руку поцеловал…

— Зачем вы мне об этом рассказываете, Ниночка?.. — тихо спрашивает Вера Ивановна. — Яков во многом виноват перед вами… Но не такой уж он плохой…

— Ах, не говорите мне о нем, не говорите! — внезапно разражается горьким плачем Нина. Она злится на себя за эти непрошеные слезы, но не может остановить их…

Она успокаивается уже на кушетке. Рядом с ней сидит Вера Ивановна.

— Я очень несчастна, — всхлипывает Нина. — Мне так тяжело… Я скоро с ума сойду от этих ужасных мыслей. Целый день одна… Только с дочками и забудешься немного…

— Ниночка, а какое у вас образование? — неожиданно спрашивает Вера Ивановна.

— Среднее.

— И вы хорошо учились?

— Отличницей была, — отвечает Нина.

— Отличницей, — повторяет Вера Ивановна, и Нине кажется, что она чего-то не договаривает.

— Я покажу вам сейчас аттестат…

Нина достает из кучи документов, хранящихся в ящике, пожелтевший, сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Она уже и сама не помнит, когда разворачивала его.

— Я училась в железнодорожной школе. Это была лучшая школа в нашем районе, — рассказывает она. — У нас были очень требовательные учителя: даже средние ученики неплохо сдавали экзамены в институт.

— Вы бы могли прекрасно учиться, — говорит Вера Ивановна и кладет Нинин аттестат на стол. — Ну, мне пора… Заходите к нам, не чурайтесь…

Потом Нина еще долго сидела над своим аттестатом. Перечитывала названия предметов, оценки, вспоминала, как всегда волновалась перед экзаменами, как недосыпала ночей, листая страницы учебников. Для чего? Зачем? Разве теперь не все равно, какие у нее были оценки? Кто ее спросит об этом, кого это интересует? И какое значение имело в течение этих восьми лет, училась ли Нина когда-либо, имела ли среднее образование или начальное?..

Вспомнила учителей, подружек, товарищей. Где они? Что с ними? Кто из них жив, а кто погиб в вихре войны?

Нине грустно, снова хочется плакать о своей ушедшей юности, о тех далеких, хороших днях…

Но жизнь брала свое. В воскресенье утром прибежала Оля и стала торопить Нину, словно боялась, что куда-то исчезнет и погожий день, и яркое солнце. Помогала ей одевать дочек в светленькие платьица, умыла и причесала Галочку. Нина тоже надела легкое светлое платье и красные босоножки.

Ее тревожило лишь одно: как будет с Галочкой? Ведь до Марии Дмитриевны было все-таки семь километров. Но Оля успокоила ее:

— Что вы, Ниночка, дойдем — не заметим. Пойдем берегом до самой школы. А устанет она — мужчины понесут.

— Ах, мы должны еще и за Иваном Дмитриевичем зайти! — будто только сейчас вспомнив об этом, сказала Нина.

— Он понравился вам? Правда ведь, милый?

Эта бесцеремонная Оля любого заставит покраснеть! Нина отвернулась от нее и с деланным безразличием ответила:

— Да, он довольно симпатичный…

И все-таки она немного волновалась. И совсем не потому, что Иван Дмитриевич так нравится ей! Разве мало встречается мужчин, которые нравятся?.. Нину смущает другое; она не может забыть, как кокетничала с ним и даже растрепала ему волосы.

«Что он подумал обо мне?» — беспокоилась Нина, ибо ей казалось, что после этой вечеринки Иван Дмитриевич мог считать ее очень легкомысленной женщиной. «А все вино виновато. Никогда больше не буду пить!..»

Вспомнила, как тогда, после вечеринки, она, вместо Оли, которая снова почувствовала себя плохо, вышла немного проводить гостей. Иван Дмитриевич взял ее под руку и шел уже молча, а лицо его было совсем не веселым. Он будто устал смешить гостей, отвечал на вопросы скупо и неохотно. «О чем он думает?» — украдкой посматривала на него Нина. Ей было жаль его — и за семью, которую он потерял во время войны, и за седые волосы, и за эту внезапную грусть, затуманившую его глаза.

Но сегодня она встретила Ивана Дмитриевича, уже ожидавшего их на улице, холодно, почти враждебно. А он, словно не заметив этого, весело поздоровался с ней, подхватил Галочку на руки и пошел впереди всех.

День был чудесный. Стояло тихое бабье лето, и все вокруг было залито прозрачным золотом. Солнце не обжигало, как летом, а ласково грело, воздух был особенно чистый — невольно хотелось вдыхать его полной грудью. Медленно проплывали серебристые паутинки, одинокие желто-красные листочки отрывались от ветвей и, тихо покачиваясь, бесшумно падали на землю. Река притихла, казалось, что воды ее, сгустившиеся и потемневшие, вот-вот остановятся, застынут до будущей весны.

Спокойное и прекрасное умирание природы порождало тихую грусть, легкой дымкой окутывавшую сердце. Все шли молча, даже дети притихли, чувствуя настроение взрослых.

— Да, хороша все-таки матушка природа, — задумчиво произнес Иван Дмитриевич, нарушив общее молчание. И Нине почему-то очень захотелось рассказать о своей жизни, рассказать не для того, чтобы вызвать сочувствие, а чтобы ее просто слушали, выслушали именно эти люди и именно в эту минуту.

— Отчего это вы, Ниночка, пригорюнились? О чем задумались?

Иван Дмитриевич, видимо, решил взять ее под свое покровительство.

Нине и приятно, что он с таким вниманием относится к ней, и вместе с тем неловко, так как ей уже кажется, что Оля как-то особенно поглядывает на нее, а Оксана прячет лукавую улыбку.

— Так, — говорит она.

— А все-таки?

— Да ничего! — с еле заметной досадой отвечает Нина.

— Вот и поговорили, — торжественно подытоживает Иван Дмитриевич, и все начинают смеяться.

«Нет, он просто невозможен! — не может удержаться от улыбки и Нина. — Но почему он не женился во второй раз? Ведь такие нравятся женщинам…»

Они дошли до села, совершенно не утомившись. Мария Дмитриевна сразу же повела гостей в большой, запущенный сад, спускавшийся от дома к реке. Оля заставила Игоря влезть на дерево и нарвать больших, краснобоких яблок. Они с Оксаной стояли под яблоней и звонко смеялись, наблюдая, как осторожно ставит Игорь ноги на ветви, боясь обломать их. Оля и Галочка сразу же бросились в глубь сада, и Нина с беспокойством посматривала на светленькие платьица, мелькавшие между деревьями.

Потом все сидели за простым сосновым столом, на котором стояли горячие пирожки с яблоками и две глубокие тарелки с янтарным медом. Нина чувствовала себя сейчас такой же молодой и веселой, как Оксана и Оля. Ей захотелось во всем быть похожей на них: иметь столько же лет, учиться в институте, жить интересно и весело. Она даже не смогла умолчать об этом и сказала:

— Счастливые вы, девчата! Молоды, учитесь…

— А кто вам мешает иметь такое же счастье?

— О чем вы?

— Быть молодой, учиться.

— Быть молодой — годы, учиться — дети…

— Ну, здесь вы не правы! Дети — не препятствие, — сразу же возразила Оксана. — Мне ведь не мешает…

— Так у вас один…

— Вот возьму и нарожу десяток! — рассердилась Оксана.

— Только для того, чтобы Нину Федоровну переубедить? — спросил Иван Дмитриевич.

Но Оксана не была расположена шутить.

— У вас тоже не десятеро! — обратилась она к Нине. — И вообще, если человек захочет, ничто не может помешать ему добиваться своей цели…

— Да хватит вам, а то пирожки остынут! — вмешалась в разговор Мария Дмитриевна. — Кушайте, Ниночка…

Пирожки были очень вкусные и напоминали Нине далекое детство: в доме у матери были такие же. Их пекли на кленовых листьях, большие, румяные — одним можно наесться…

— Какой предмет вы больше всего любили? — немного погодя спросил Нину Иван Дмитриевич.

— Литературу. Я очень любила читать. Да и сейчас люблю.

— А ваш аттестат сохранился?

— Да. — Нина сразу же вспомнила, как показывала его Вере Ивановне. — У меня аттестат с отличием.

— А у меня по тригонометрии было посредственно! — весело объявила Оля. — Всегда синусы с косинусами путала…

Она сидела, опершись спиной о дерево, и лакомилась медом, макая кусочки пирожка в густую сладкую массу. Глаза ее блаженно щурились и, казалось, тоже приобрели золотистый оттенок.

— Я сейчас ни на кого не сержусь, — без всякой связи с предыдущим продолжала Оля. — Я сейчас намедованная. Вот только на Игоря сержусь — он хочет тарелку забрать…

Игорь, беспокоившийся о здоровье жены, действительно хотел потихоньку забрать у нее мед. Услышав Олины слова, он, под общий хохот, испуганно отдернул руку.

— Вам необходимо учиться, Нина Федоровна, — сделала категорический вывод Оксана. — Хотя бы в нашем институте.

— Ой, как бы это было хорошо! — воскликнула Оля. — Мы вместе на лекции ходили бы…

— Я так любила школу, — говорит Нина. — Это были самые счастливые годы моей жизни… Но… — Нина умолкла, подыскивая слова. Все внимательно смотрели на нее, и это было приятно ей. — Но сейчас… У меня двое детей, и я не имею возможности ходить на лекции. Вот пусть подрастет Галочка, тогда я, возможно, и подумаю об учении…

— А я бы на вашем месте обязательно училась! Вы же среднюю школу окончили, вам это легко… — проговорила Оксана.

Нина беспомощно оглянулась на Марию Дмитриевну, но та склонилась к Галочке, что-то рассказывая ей, и ничего не слышала. Ее выручил Иван Дмитриевич.

— Не так сердито, дорогая Оксаночка, — сказал он добродушно. — А что касается лекций, Ниночка… У нас ведь есть заочное отделение, есть и экстернат…

— Я же забыла все на свете…

— Это вам только кажется. Возьметесь за книги — все вспомните!

— А вступительные экзамены?

— На экстернат вступительных не нужно сдавать. Да и Иван Дмитриевич вам поможет… — говорит Оксана.

— Конечно, помогу!

Но Нина колебалась. Все это так внезапно, так неожиданно, что она должна подумать, взвесить. Ей уже хотелось согласиться, но она сомневалась, сможет ли сейчас учиться. Ведь, что ни говори, а восемь лет — это восемь лет, многое забылось. Может быть, лучше подождать до будущего года, а тем временем подготовиться, повторить все…

Потом Нина очень много думала об этом разговоре. А думая, все больше убеждалась, что ей действительно нужно учиться. Убеждалась не только потому, что в ней проснулось подавленное в годы семейной жизни стремление к учению, желание стать самостоятельным человеком, — проснулось с такой неожиданной силой, что она просто удивилась этому, — но и потому, что учиться ей советовали очень хорошие и милые люди, которые (а не видеть этого Нина не могла!) были намного счастливее ее. Ей очень хотелось, как Оля, возвращаться каждый день из института в компании веселых девушек-однокурсниц, размахивая небольшим чемоданчиком — символом беззаботной студенческой жизни, — Нина уже тайком от всех заходила в магазин и рассматривала чемоданчики, выбирая, какой из них купила бы себе, — быть такой рассудительной и уверенной в себе, как Оксана, такой прекрасно-гордой, как она… И… может быть, тогда Яков оценит ее по-настоящему, может быть, тогда поймет, кого он бросил, кого рискует потерять навсегда…

XV

Кажется, еще никогда газета не пахла так приятно, как пахнет эта. Яков осторожно разворачивает ее, впивается глазами в третью страницу. Как хорошо, что ему сейчас никто не мешает!

Еще раз перечитывает очерк, и ему кажется, что это совсем не тот материал, который он писал позавчера, диктовал машинистке, носил к редактору, а потом в секретариат, где спорил из-за каждой вычеркнутой строки. Это уже было нечто иное, частичка его собственного «я», которая, отделившись от него, начала свою самостоятельную жизнь. Сейчас он перечитывал очерк, как читатель, и не посмел бы сегодня править его так, как правил позавчера, даже вчера вечером, когда ему принесли гранки. Ибо очерк теперь не был только его собственностью, с которой он мог делать, что хотел, а принадлежал уже многим — каждому, кто выписывал или покупал газету.

Очерк прочтет и Настенька. И этот, и следующий, и тот, который он посвятит ей одной. У нее, безусловно, будет серьезное, даже сердитое выражение лица, и она, пожалуй, останется недовольна «товарищем корреспондентом», который недостаточно покритиковал всех, кого нужно критиковать.

Милая Настенька! Если б ты знала, как согрела сердце этого «товарища корреспондента», может быть, не таким сердитым было бы лицо твое, не так сурово нахмурены брови! Но и такая ты дорога ему, как воспоминание юности, как надежда на лучшую личную жизнь, по которой тоскует сердце даже у «товарищей корреспондентов»…

И Настенька, и десятки других людей, о которых написал и собирался еще писать Яков, стали для него не просто героями серии очерков, а хорошо знакомыми, очень близкими людьми. Он как бы сроднился с ними, ему снова хочется поехать к ним, снова увидеть их, узнать, как изменились они, что произошло с ними за это короткое время…

Уже перед обеденным перерывом к Якову забежала Тоня.

— Яков Петрович, танцуйте!

— Что там такое?

— Танцуйте, говорю! — пряча за спину руки, стояла на своем Тоня.

Яков вышел на середину комнаты и несколько раз притопнул ногой. Но секретарша была неумолима.

— Гопака! — требовала она.

Только после того как Горбатюк под громкий хохот Людмилы Ивановны несколько раз присел, Тоня торжественно протянула ему письмо.

«Письмо! От кого бы это?»

Яков так давно не получал никаких писем, кроме служебных, что не на шутку взволновался. Долго перечитывал обратный адрес: Харьковская область, какой-то Кравченко. А когда разорвал конверт, оттуда выпал исписанный аккуратным мелким почерком листок бумаги.

«Яша, это вы? Неужели это вы? — спрашивала женщина, скрывавшаяся под незнакомой ему фамилией. — Когда я услыхала о Якове Горбатюке, который работает в редакции, я сразу же подумала: это вы! Это, должно быть, только вы! Ведь я помню наши долгие разговоры, вашу мечту стать журналистом. А вы, помните ли вы все это, Яша?..»

Что-то знакомое, удивительно знакомое было в этих строках. Такое знакомое, что у Якова даже перехватило дыхание. Он еще не мог вспомнить своего неожиданного корреспондента, но не сомневался, что писал очень близкий ему, родной человек, и уже не мог читать дальше, взглянул на подпись и сразу же узнал ее.

Валюшка!..

Он склонился над столом и прикрыл глаза ладонью, боясь выдать себя перед Людмилой Ивановной. Еще никогда ее присутствие не мешало ему так, как сейчас. «И чего она сидит? Неужели не может куда-нибудь выйти?..» Ему уже кажется, что она нарочно, назло ему, остается в кабинете.

— Если кто спросит меня, скажете, что вышел на полчаса, — говорит он, не глядя на Людмилу Ивановну, которая, вероятно, и не подозревает, предметом какой жгучей ненависти она сейчас является…

В сквере тоже было не лучше. Люди словно сговорились и заняли все скамьи, а Якову хотелось найти свободную, чтобы сесть отдельно от всех.

Он быстро шел по дорожкам, держа руку в кармане, и письмо трепетало в его руке, как живое. Еще издали заметил свободную скамью и почти побежал к ней, боясь, что кто-нибудь опередит его.

«Яша, это вы? Неужели это вы?» — снова прочел он, и глаза его наполнились слезами. Теперь, уже не отрываясь, читал взволнованное, нежное письмо, проникнутое юным, чистым чувством и еле уловимой грустью.

«Когда я узнала о вас, то будто вернулась в нашу молодость, в наши школьные годы. Я припоминала, припоминала, припоминала и… даже поплакала немножко. Видите, какой сентиментальной старушкой стала бывшая ваша подруга!.. Мне так захотелось увидеться с вами и знаете — где? В нашей школе, в нашем классе… Чтобы никого-никого не было, а только мы с вами, и чтобы мы сидели за партой и говорили, говорили без конца. Как бы это замечательно было!

Видите, как я расписалась. Сижу вот за письмом, допишу фразу и думаю: буду заканчивать. И… не могу оторваться, и снова пишу…»

Яков закрывает глаза, хочет вспомнить, какой была Валя, хочет представить себе ее. Но как ни напрягает он память, перед ним возникает лишь неясный образ черноволосой веселой девушки, и, кроме взволнованной нежности к ней, он ничего в себе не находит. Но — странное дело! — образ Вали почему-то сливается в его душе с образом Настеньки, а от этого Валя становится ему дороже…

Неожиданно вспоминает, что у него должна быть групповая фотография выпускников десятого класса. Там есть и Валя — он это хорошо помнит, даже то, что Валя сидит в первом ряду, возле директора школы.

Прибежав домой, Яков вытряхнул из ящика все фотографии, перевернул все книги, но этой фотографии так и не нашел. Никак не мог ясно представить лицо Вали и злился на себя за это.

«А почему она ничего не написала о себе? Как живет, что делает? Замужем она или нет?»

Якову почему-то хочется думать, что Валя осталась такой, как была, что она никого, кроме него, не любила, и сейчас ждет его. Хочется думать, что та далекая девушка-десятиклассница, которую он полюбил первой робкой любовью семнадцатилетнего юноши, пронесла сквозь все эти годы свое чувство к нему и обращалась сейчас к нему не только как к товарищу школьных лет…

Он снова перечитывает письмо, стараясь отыскать в нем подтверждение этого. И ему уже кажется, что каждое слово Валиного письма дышит любовью к нему.

— Валюша, — говорит он, нежно глядя на письмо, — как мне хочется встретиться с тобой, Валюша!..

Вспоминает Нину, судебный процесс, думает обо всем, что так мучило его в последние годы, и ему еще больше хочется встретиться с Валей. Только она одна сумеет до конца понять, пожалеть и не осудить его…

* * *

Весь день прошел в мыслях о Вале, в воспоминаниях. Вспоминал школу, учителей, ребят и девушек — своих товарищей, и, как ни странно, даже события, когда-то неприятные для него, теперь радостно волновали и умиляли. И во всем, что оживало в его памяти, неизменно присутствовала очень милая, очень дорогая ему девушка, которая через столько лет отозвалась таким чудесным, ласковым письмом…

В тот же вечер он написал ей.

«Здравствуй, Валя!» — начал было Яков, но сразу же скомкал бумагу и выбросил ее. Снова начинал, и снова летели на пол измятые листки.

«Валюшка, дорогая моя, милая подружка!» — написал он наконец и уже не мог сдержать горячего чувства, которое с удвоенной силой ожило через многие годы.

«Если б ты знала, как ты сейчас нужна мне! Как мне хочется встретиться с тобой!.. Ибо только ты, одна ты поймешь меня. Ведь ты не забыла того немного сумасшедшего Якова из восьмого, девятого, десятого класса „б“, который так часто дергал тебя за косы… лишь потому, что не мог выразить иначе свою любовь к тебе?

Помнишь, Валя, нашу последнюю встречу на перроне, когда ты уезжала в институт, а я пришел проводить тебя? Ты тогда обиделась на меня, так как я пришел с товарищами и старался показать им, что пришел просто так, что лишь случайно встретил тебя на перроне. Как ты тогда посмотрела на меня!.. До сих пор стоят передо мной твои глаза, полные слез… А когда поезд тронулся, мне захотелось побежать вслед за ним, чтобы догнать, обнять тебя… Почему я тогда не сделал этого! Почему? Может быть, наши судьбы не разошлись бы на десяток лет, может быть, мы оба были бы более счастливы, чем теперь… Неразумная, легкомысленная, самоуверенная молодость!.. Мне тогда тоже хотелось плакать, и я, пожалуй, заплакал бы, если б не эти чертовы ребята!..»

«Валя, я очень несчастен в семейной жизни!» — написал Яков и испугался этих слов. А вдруг она подумает, что он просто хочет разжалобить ее?

Перечеркнул фразу, тщательно замазал ее и написал иначе: «Мне не повезло в личной жизни, дорогая моя подружка». Так будет лучше. Проще и по-мужски.

Письмо получилось длинное, слишком длинное. Но ему так не хотелось отрываться от него…

«Пиши о себе, пиши как можно больше и как можно подробнее. Я хочу знать о тебе все. Ты понимаешь — все! Это очень важно для меня…»

Яков вложил письмо в конверт, отнес на почту. Мог бы отдать письмо секретарше, чтобы сдала вместе с редакционной корреспонденцией, но боялся, что та потеряет его или забудет отправить.

Отправил заказным, с уведомлением о вручении, и все не отходил от окошечка, пока возмутительно равнодушная девушка не проштемпелевала его письмо и не бросила на груду других конвертов.

Часть третья

I

В этом году Яков еле дождался отпуска.

Если прежде он довольно спокойно смотрел на календарь, без особого восторга уезжал куда-нибудь и уже с половины месяца начинал думать о газете, от души обижаясь на товарищей, которые не писали ему о редакционных делах, то в этом году он считал не только дни, но и часы, оставшиеся до отпуска. Он ждал теперь от своего отпуска так много, что иногда ему даже страшно становилось за судьбу этого ожидания.

Он был уверен, что вернется совсем другим, что за этот месяц произойдет такая перемена, которая все поставит на свои места, все разрешит — и дальнейшая жизнь его покатится по прямым и гладким рельсам, а не будет тащиться, вихляясь из стороны в сторону, по каменистой, ухабистой дороге.

За это время Яков получил от Вали несколько писем и каждое мог бы пересказать наизусть. Приносили они ему и радостное волнение, и тревогу, ибо Валя как-то слишком скупо и неохотно сообщала о себе, и Яков чувствовал, что она чего-то не договаривает, что-то скрывает от него, а может быть, и от самой себя.

Горбатюк уже знал, что Валя перед войной, будучи на втором курсе университета, вышла замуж. По получении этого письма несколько дней он ходил злой на весь мир, так как ему казалось, что Валя жестоко обманула его. Муж ее погиб на фронте, писала она, есть у нее семилетний сын, она заведует районной библиотекой и живет с матерью, которая все еще продолжает учительствовать.

«Ты помнишь, Яша, мою маму?»

«Еще бы не помнить!» — усмехнулся Яков, прочтя эту фразу.

Высокая и строгая, она выходила к ним, когда Вале удавалось затащить к себе своего товарища, и Яков каждый раз начинал думать о своих стареньких, заплатанных брюках и давно не чищенных ботинках-обносках, доставшихся ему от старшего брата. Он краснел и нахохливался под ее внимательным взглядом, ему казалось, что даже волосы у него на голове становятся дыбом, а Валя, еле сдерживая смех, лукаво поглядывала на своего товарища и потом, когда мать уходила, неизменно уверяла его, что мама у нее очень хорошая и что они с ней очень дружно живут.

«…Она и сейчас продолжает учительствовать, хоть уже старенькая и получает пенсию. Я все время уговариваю ее оставить работу, но она и слушать меня не хочет, кричит на меня, что я еще не доросла, чтоб учить ее… Это я не доросла, в свои двадцать восемь лет!»

Странная женщина! Почти в каждом письме она напоминает о своих годах, словно хочет подготовить его к будущей встрече. Но даже это бесхитростное лукавство нравится ему.

Интересно, очень ли изменился он с тех пор, как не виделся с Валей? Найдет ли она в нем хоть что-нибудь от того Якова, который приходил когда-то на вокзал провожать ее в университет?

Якову хотелось бы сейчас взглянуть на себя, но какие зеркала могут быть в стареньком вагоне, отстукивающем своими колесами уже не первую сотню тысяч километров?

Еще вчера Горбатюк сдавал редакционные дела и вчера же после обеда сел в поезд. Имел плацкарту на среднюю полку, но уступил свое место молодой крестьянке с грудным ребенком и всю ночь продремал, зажатый между стенкой вагона и твердым, будто кирпичом набитым, вещевым мешком своего соседа. Сосед Якова — молодой старшина, весь увешанный орденами и медалями, все время падал на него, клевал его в плечо твердым козырьком своей фуражки, смачно причмокивая во сне губами. Он поднялся раньше всех и весело, будто бог весть какую новость, сообщил:

— О, уже солнце!..

И громко скомандовал:

— Подъем!..

Люди зашевелились спросонья, засмеялись и заговорили полувесело, полусердито: «Ох, и неугомонный же!», «Совсем как петух!» А он, статный и сильный, радостно улыбался солнцу и всему миру, так как возвращался на свою родную Полтавщину после четырех лет войны и еще нескольких лет военной службы в чужих краях.

— Вот и отслужил, — рассказывал вчера вечером старшина, то и дело отбрасывая назад пышный молодецкий чуб, спадавший на черные смеющиеся глаза. — Полсвета на пузе облазил и на весь наш район погребов накопал. Товарищ гвардии старший лейтенант не раз, бывало, смеялся: «У тебя, Васюта, спереди кожа наросла, как у танка броня. И пуля не возьмет!» Да и не брала. Или то уж такая судьба мне была, что в самом деле всякая дрянь от меня отскакивала, а только за всю войну ни разу в госпитале отдохнуть не привелось. Я вроде как живая история в нашем полку был, всех знал и все меня знали…

Хоть он уже демобилизовался, но все еще жил своим полком, воспоминаниями о своих друзьях-однополчанах, и видно было, что ему еще непривычно просыпаться не среди солдат, которыми нужно было командовать, и офицеров, команду которых нужно было выполнять, а среди глубоко штатских, далеких от военной службы людей.

На одной из больших станций пассажиры бегали умываться, потом не спеша закусывали, кто чем богат, деликатно отказываясь от угощения щедрого старшины. А через некоторое время между пассажирами слово за слово завязалась беседа — неторопливая беседа людей, которым некуда спешить, так как все равно не перегонишь колеса, которые катятся и катятся по бесконечным рельсам.

Как и вчера, больше всех говорили пожилой колхозник с пышными, унаследованными еще от какого-то запорожского предка усами и демобилизованный старшина. Пряча насмешливые серые глаза под густыми кустиками бровей, пожилой колхозник все время вызывал старшину на словесный поединок, подбивал его на спор, умышленно отрицал все, что говорил старшина. Но демобилизованный был преисполнен добродушия — его просто распирало от радости, вызванной предчувствием недалекой встречи с родным селом, с родителями и родственниками, а главное — с девушкой, о которой он говорил: «Та й лучшая з усих на свити!»

— Разве ж вы знаете наших девчат! — искренне жалея присутствующих, так много из-за этого потерявших, восклицал старшина. — Да к нам парни со всей Полтавщины свататься ездили!

— А вы, значит, для них своих девчат берегли? — ехидно ввертывает колхозник.

— Я в эту войну где только не побывал, — не обращая внимания на язвительное замечание колхозника, продолжал старшина. — И в Румынии, и в Венгрии, и в Австрии, и в Германии… Ну, не без того, чтоб на какую-нибудь там дивчину раз-другой взглянуть. Нечего хаять, хорошие девчата бывали. А все-таки не то, что наши…

— А ваши что, медом мазаны?

— Медом не медом, а наша как пройдет мимо тебя, ты уж и ног под собой не слышишь. Стоишь и не дышишь: соседка это Марина или парижская артистка из театра оперы и балета? А она как взглянет на тебя, как поведет плечом, — пишись, парень, в нестроевую да начинай на звезды вздыхать… Куда бы тебя после этого ни занесло, что бы на твою голову ни свалилось, а она так и будет стоять у тебя перед глазами. Умирать будешь — о ней вспоминать станешь… А уж если обнимет!.. Мать ты моя родная! — даже схватился старшина за голову. — Обо всем на свете забудешь, а на душе у тебя так, будто тебя взяли да сразу в генералы произвели! Идешь потом домой и сам себе удивляешься: что ты за цаца такая, что тебя такая дивчина обнимала!..

Все слушали веселого старшину и смеялись, любуясь им.

От всей души смеялся и Яков. Чувствовал какую-то удивительную легкость на сердце, будто остались за дверями вагона все недодуманные мысли и нерешенные проблемы, будто вдохнул он полной грудью необычайно чистый и свежий воздух, сразу же вернувший ему ощущение давно забытой молодости…

И поэтому проникался все большей симпатией к жизнерадостному старшине.

— А что вы станете делать, когда домой приедете? — полюбопытствовал Яков.

— Женюсь, — не задумываясь, ответил старшина. — На другой же день.

— И хорошая девушка?

— Хорошая ли? — удивленно переспросил старшина. — Та й лучшая з усих на свити!

— А как ее зовут?

— Не знаю… пока что, — искренне вздохнул старшина.

— Да видал ли ты ее когда, друг любезный? — даже зашевелил усами колхозник.

— Еще не видал…

Все прыснули со смеху.

— Так откуда ж ты знаешь, что она лучше всех? — возмутился колхозник. — Может, на ней там воду возят!

Но старшину не так-то легко было привести в замешательство.

— Та, что за меня пойдет, и будет лучшая… За то время, что я воевал, сколько в нашем селе девчат подросло!..

— И все тебя ожидают, — насмешливо пробормотал кто-то наверху.

Яков вместе со всеми посмотрел вверх. С третьей полки свешивалась лохматая голова с острым птичьим носом и сизым выбритым подбородком. Прямо на него смотрели неопределенного цвета глубоко запавшие глаза.

А голова зашевелилась, раскрыла тонкие губы:

— Жениться? А ты знаешь, что такое — жениться? Как женился, так, значит, бери в свои руки вожжи да погоняй…

— Ты смотри, какой кучер нашелся! — от души удивился колхозник. Но реплика его будто и не дошла до пассажира третьей полки.

— Видали, у него будет лучше всех!.. Красота, она что — на тарелке режется? Нужно, чтоб жена хорошей хозяйкой была. Если жинка — хорошая хозяйка, то дашь ей рупь — она два сделает. Если уж ведешь, мужик, во двор корову, так нужно, чтобы молоко давала. А не дает молока, то жаль и веревки…

— Слушай, солдат, божьего человека да бери корову: хоть мычать будет, зато молока вволю попьешь, — с насмешкой посоветовал колхозник.

Голова что-то буркнула и под общий хохот спряталась на полке.

Колхозник некоторое время смотрел вверх, очевидно надеясь, что «божий человек» не оставит так интересно начатого спора, а потом снова нацелился прищуренным глазом на старшину:

— А скажи, товарищ солдат в запасе, вот ты в Германии бывал — американских буржуев там видел?

— Приходилось…

— А какие они из себя? Очень страшные?

— Да нет…

— Что-то они очень уж про войну новую да про бомбы атомные кричат…

— Не может сейчас войны быть, — ответил старшина. — Воюет кто? Народ, простые люди, а не те, кто про войну кричат. А народы не хотят воевать, хотят в мире жить. Они ею, проклятой, во-он как сыты, — провел он ладонью по шее. — Я вот еду домой не для того, чтобы завтра опять винтовку в руки брать… Я хочу свой колхоз видеть таким, как до войны, а то и еще лучшим. А вы знаете, какой был наш колхоз? Первый на всю область! Какие урожаи, какие фермы… А кони какие у нас были!..

— Разве теперь кони? Вот когда-то у моего деда кони были…

— За воротником? — поднял вверх уже сердитое лицо старшина. — Которых ногтем бьют?..

Не выдержал и колхозник:

— И чего ты, божий человек, раскаркался? Залез на полку, как на ветку, да и кар! кар! кар! на головы людям. Слазь сюда, если уж такой разумный! Или на штаны еще не заработал?

— Мне твою глупость и отсюда хорошо видать…

Беседа то угасала, то вспыхивала живыми огоньками, а колеса стучали и стучали, и за окном проплывали люди, села, поля — необозримый простор, который так любил Яков Горбатюк. Где-то в этом просторе затерялся небольшой районный городок, в котором он отроду не бывал и в котором живет женщина, овладевшая всеми его мыслями. Она такая же юная, как и когда-то, у нее большие ласковые глаза и мягкие теплые руки, которые ласково лягут ему на плечи. И пусть тогда не слышат под собой ног все старшины на свете — он и не подумает завидовать им!..

Какой ты стала теперь, Валя? Как изменилась за эти годы?

Прижавшись горячим лбом к стеклу, Яков мечтательно смотрел вдаль.

II

Поезд исчез во тьме: небольшой мирок, замкнутый в четырех стенах вагона, покатил дальше, оборвав случайные знакомства и беседы, которыми так богата дорога. Еще под Полтавой сошел веселый старшина, которого в самом деле встречала целая стайка звонкоголосых девчат. Они окружили его, начали тараторить, радостно смеясь и лаская его сияющими глазами. В вагоне долго еще потом шутили, вспоминая красное, ошеломленно-счастливое лицо старшины. «Да, трудновато ему будет жениться», — задумчиво поглаживая усы, сказал колхозник. «Ничего, она сама его найдет!» — утешил «божий человек», но никто даже не взглянул на него.

Через некоторое время сошел и пожилой колхозник, сердечно со всеми попрощавшись и пригласив каждого к себе в гости: «Если, может, будете когда в нашем селе, то спросите Панаса Тимофеевича… Так и спрашивайте: Панаса Тимофеевича, — любой человек вам дорогу укажет…» Покидали вагоны и другие пассажиры, старые и молодые, молчаливые и словоохотливые. Одни выходили, и о них сразу же забывали, будто стоял здесь чемодан, а потом его вынесли, других же еще долго вспоминали и улыбались теплой улыбкой.

И Яков, стоя на перроне и следя за красным огоньком, который убегал вдаль, спрашивал себя, будут ли вспоминать его так, как старшину или колхозника, и ему очень хотелось, чтобы при воспоминании о нем лица расцветали такими же искренними, хорошими улыбками: вот ехал, мол, еще один славный человек и оставил по себе светлый след в душе. Провожая огонек глазами, пока он не растаял во тьме, Горбатюк думал, что все-таки хорошо жить на земле, хорошо даже тогда, когда приходят невзгоды, — только для этого нужно верить в лучшее так, как верил он сейчас.

Яков вздохнул, поднял с земли чемодан и огляделся вокруг. Немногочисленные пассажиры уже разбрелись кто куда, станционные служащие тоже покинули перрон. В серой предутренней мгле тускло горели фонари, только из одного раскрытого окна станционного помещения вырвался сноп яркого света, и где-то далеко-далеко стонали рельсы. Может быть, по ним уходил тот поезд, которым приехал Горбатюк, а может быть, приближался другой, и раздольная степь посылала вперед весточку о нем.

Здесь, на крайнем юге Украины, еще удерживались теплые ночи, лишь рассветы приносили прохладу…

Где-то совсем недалеко спит Валя. Горячим румянцем пылают щеки, улыбаются во сне полуоткрытые уста, неясно белеют в темноте нежные руки.

Он не придет сейчас, не постучит, не нарушит ее сон. Пусть спит, чтобы встала она свежая, как утро, — такой он хочет увидеть ее. Поэтому он придет вместе с солнцем, а пока что посидит в парке, тем более что небо совсем уже побледнело и ждать придется не очень долго.

Из Валиных писем Яков знал, что райцентр находится в полутора километрах от станции, а поэтому не задерживался больше на перроне. Он шел по вымощенному неровным крупным камнем шоссе прямо на приветливо мерцавшие вдали огоньки.

Парк, о котором писала ему Валя, раскинулся направо от шоссе, под самым городком. Яков свернул на тщательно расчищенную, посыпанную белым песком дорожку.

Было уже почти совсем светло. Звезды исчезли, небо стало высоким и холодным, а восток уже согревали бледные еще огни. Огни все разгорались и разгорались, озаряя перистые облака, такие яркие, словно они были выкованы из тонкого серебра.

А здесь, в молодом парке, на густую невысокую траву, на скамейки и листья оседала щедрая роса. Покрывая все сплошной мокрой пленкой, она напоминала об осени, как и чуть поблекшая листва. Может быть, поэтому весь парк казался сейчас Горбатюку холодным и неприветливым, и он даже не решался сесть на скамью, чтобы немного отдохнуть.

Яков все шел и шел, сворачивая с аллейки на аллейку, пока не забрел в самый глухой уголок парка и не остановился, затаив дыхание: в нескольких шагах от него на скамье сидела совсем юная девушка…

Она была прекрасна именно этой своей юностью. Может быть, у нее было самое обыкновенное лицо, может быть, в другое время Яков заметил бы и чуть вздернутый нос, и раскосый разрез черных, как угольки, глаз, но сейчас она цвела наивысшей в его глазах красотой — красотой любви. Девушка повернула к востоку нежно розовеющее лицо и будто замерла, — лишь пальцы ее шевелились, перебирая светло-русые волосы юноши, положившего голову ей на колени. Обняв ее тонкий стан, юноша спал, а девушка сидела неподвижно, оберегая покой любимого и то свое большое счастье, которое сейчас сосредоточилось для нее в этой доверчиво прижавшейся к ее коленям голове. И парк, и раннее утро, и весь окружающий мир, существовавший и совершенствовавшийся миллионы лет, казалось, были созданы лишь для того, чтобы пасть в эту неповторимую минуту к ее обутым в простые туфельки ногам.

Яков стоял очарованный, не в силах отвести взгляд и уйти отсюда. Девушка, вероятно, почувствовала его присутствие, повернула голову и посмотрела прямо на него. Она не испугалась, ее не смутило его присутствие, она вряд ли даже сознавала, что перед ней — чужой человек, видящий ее в объятиях любимого. Блестящие глаза ее смотрели на Якова так, как смотрели бы на скамью, на траву или на пылающий небосклон.

Взошло солнце, тысячами самоцветов засверкала мертвая до этого роса, затрепетали листья и травы, и весь парк словно вздохнул затаенным дыханием счастья. Он уже не казался Якову таким холодным и неприветливым, как минуту назад, и девушка, ради которой росли эти деревья и травы, щебетали птицы и всходило солнце, девушка, которая впервые полюбила и на коленях которой лежала голова любимого, была царевной из давней сказки, слышанной Горбатюком в детстве.

И внезапно все сомнения, все тревожные и беспокойные мысли, преследовавшие его неотступно, — о Нине, о детях, о Вале, о том, что будет с ним завтра, послезавтра, — куда-то исчезли. Пришла уверенность, что все, все будет хорошо, что жизнь улыбнется ему так же, как этой переполненной своей первой любовью девушке.

Яков повернулся и быстрыми шагами пошел по аллее, направляясь к выходу из парка…

Улица, на которой жила Валя, находилась на окраине и была типичной для маленького городка. Одноэтажные домики прятались за деревянными, почерневшими от времени и непогоды заборами: почти за каждым виднелись сады и огороды; тротуаров не было, а вместо них пролегли широкие протоптанные тропки, окаймленные густым зеленым подорожником.

Было уже девять часов утра, но во дворах копошились люди. «Сегодня ведь воскресенье», — подумал Горбатюк. Редкие прохожие бросали на него любопытные взгляды — видно, все тут хорошо знали друг друга и каждый новый человек привлекал внимание.

Будничный вид заборов и домишек так не соответствовал радостному и взволнованному настроению Якова, что он даже остановился и огляделся по сторонам. Когда он ехал сюда, когда думал о Вале, перед ним возникала какая-то особенная улица, не похожая ни на одну улицу в мире.

Еще издали, посчитав дома, увидел Яков домик, в котором жила Валя. И он тоже показался ему очень будничным, похожим на другие: такой же одноэтажный, под красной черепицей, с деревянным крылечком на улицу. Горбатюк шел, не отрывая глаз от крыльца, от высоких некрашеных дверей с начищенной до яркого блеска бронзовой ручкой. Он ждал, что двери вот-вот откроются и оттуда выйдет Валя. Ему очень хотелось, чтоб она увидела его и выбежала навстречу — будто из далеких школьных лет.

Но двери не открывались, и Яков, поставив чемодан на густую траву, быстро оглядел себя. Серый, недавно сшитый костюм совершенно не измялся в дороге, так же хорошо выглядела и голубая рубашка из искусственного шелка. Горбатюк провел рукой по гладкому подбородку — он побрился вчера на одной из станций — снял светло-серую шляпу и вытер вспотевший лоб.

Ну что ж, можно идти.

Чувствует, что очень волнуется, но это не мешает ему замечать каждую мелочь: и свежевыкрашенную калитку, и добела вымытое крыльцо с влажной тряпкой на нижней ступеньке, и простенькие занавески на окнах, и даже большой ржавый гвоздь, для чего-то вбитый в левую половинку двери. Оставив на крыльце чемодан — ему кажется, что так нужно, хоть он никак не смог бы объяснить, почему именно, — Горбатюк приоткрывает дверь и заглядывает в коридор. Потом, вспомнив, что следует постучать, прикрывает…

В крайнем окне поднялась занавеска, мелькнуло чье-то лицо, и через минуту дверь открылась. На пороге стояла Валина мать. Яков сразу узнал ее, хоть она очень постарела и сгорбилась. Перед ним было то же строгое лицо, те же холодные — не Валины — глаза, спокойно, без всякого удивления глядевшие на него.

— Вам кого?

«Она не узнала меня. Неужели я так изменился?»

— Здравствуйте, Надежда Григорьевна, — тихо здоровается он.

Седые брови подымаются, теперь она уже удивленно смотрит на него, и в глазах исчезает холодный блеск.

— Яша?

— Да, я, Надежда Григорьевна.

— Боже, как вы изменились!

Она все еще смотрит на него, будто не веря, что этот высокий, широкоплечий мужчина с уже седеющими висками и мужественным, чуть суровым лицом и есть тот Яша, которого когда-то приводила к ним в дом ее дочь.

— Как вы изменились, — повторяет старая учительница, а он хочет спросить о Вале, но вместо этого говорит:

— А я вас сразу узнал, Надежда Григорьевна…

— Ах, годы, годы! — с заметной грустью качает она головой. — Растут дети… Да что ж это я, заходите! Заходите, Яша!

Яков идет вслед за ней.

— А чемодан? — останавливается Надежда Григорьевна.

«Да, чемодан…» Но какое это имеет значение, когда сейчас он увидит Валю!

Все же он послушно возвращается за чемоданом, а Надежда Григорьевна молча ждет его, придерживая дверь. Она снова спокойна и уравновешенна, как несколько минут назад.

— Это Валина комната…

Держа в руках чемодан, Яков останавливается. «Но где же она?»

— Валя придет в два часа, к обеду.

«К обеду? Сегодня ж воскресенье!.. Ах, правда, она ведь работает в библиотеке! Значит, она сегодня на работе…»

И радостное настроение вмиг улетучивается.

— Садитесь же, Яша!

Надежда Григорьевна пододвигает к нему стул, и Яков, небрежно поставив свой чемодан, садится. Лишь сейчас чувствует, как устал за дорогу, понимает, какое у него должно быть несвежее лицо.

— Ну, как же вы, Яша? Это ничего, что я вас так называю?

— Что вы, Надежда Григорьевна! — живо возражает он. — Ведь мы с вами старые знакомые… Но… простите, Надежда Григорьевна… где мне у вас умыться? — немного поколебавшись, спрашивает он.

— Боже, да вы ведь с дороги! — всплескивает она руками. — А я со своими расспросами! Сейчас приготовлю вам воды. А вы сбросьте пока пиджак!

Сутулясь, она выходит в другую комнату. «Как все-таки она постарела! — смотрит ей вслед Яков. — И куда девалось смущение, всегда овладевавшее мной в ее присутствии?»

Горбатюк подымается, чтобы снять пиджак, и застывает на месте: ведь это Валина комната! Здесь она живет, на этой узенькой кровати спит, а за этим столом писала ему письма. Вот и беленькая чернильница-невыливайка, и ученическая тоненькая ручка с надгрызанным кончиком — он живо вспоминает Валину привычку кусать кончик ручки или карандаша. Яков рассматривает аккуратные занавески на окнах, чистый темно-желтый крашеный пол, небольшую этажерку с книгами, вешалку на стене с накрытыми простыней платьями. Светлая и веселая комната, каждая мелочь в ней, кажется, дышит Валей…

— Идите умываться, Яша! — зовет его Надежда Григорьевна.

Яков неохотно покидает эту комнату: еще бы минутку постоять здесь, помечтать о Вале…

— А тут живем мы с Вадиком… Познакомься, Вадик, это друг твоей мамы…

Белокурый мальчик с остреньким подбородком и неестественно большими голубыми глазами боком подходит к Якову, застенчиво протягивает худенькую руку.

— Здравствуй, Вадик, — наклоняясь к нему, здоровается Горбатюк.

— Здравствуйте! — покраснев, шепотом отвечает Вадик.

— Он у нас маленький дикарь, — говорит Надежда Григорьевна, с любовью глядя на внука.

Вадик без улыбки смотрит на бабушку, изредка моргая глазами, и Якову кажется, что при каждом взмахе длинных ресниц мальчика по комнате пробегает легкий ветерок. «Он совсем не похож на Валю», — отмечает про себя Горбатюк. Внезапно вспоминает своих дочек, и в голове мелькает страшная мысль, что в эту минуту, когда он держит за руку чужого ему мальчика, которому может стать отчимом, там, за сотни километров отсюда, стоит такой же чужой для его девочек мужчина и берет их за ручки, готовясь заменить им отца. И эта внезапная мысль вызывает в нем такую дикую вспышку ревнивой обиды на Нину, что у него даже начинает кружиться голова.

Незнакомое ему темное чувство, до сих пор таившееся где-то в самой глубине его души, лишь на мгновение овладело им. Потом Яков немало удивлялся такому острому приступу ревности и думал, что если бы теперь жил с Ниной и она продолжала ревновать его, он, возможно, не так нетерпимо относился бы к этому…

Но сейчас он не мог задерживаться на мыслях, не связанных с Валей, с предстоящей встречей с нею. Он умывался над большим эмалированным тазом, тер в руках небольшой кусочек мыла, приятно пахнущего земляникой, вытирался чистым, со свежими складочками полотенцем и думал о Вале. Его искренне удивляло и поражало, что Надежда Григорьевна рассказывает не о Вале, а о других, будничных, посторонних, безразличных ему вещах. Только для того, чтобы не обидеть ее, он заставлял себя прислушиваться, делал вид, что ему все это очень интересно.

Но вот Надежда Григорьевна произнесла имя своей дочери… Яков встрепенулся.

Они сидят за столом и пьют чай. Вадик, отпросившись у бабушки, побежал на улицу.

— Он очень любил Валюшу, — говорит Надежда Григорьевна, глядя на Горбатюка такими строгими глазами, будто он в чем-то провинился перед ней. Яков, склонившись над стаканом, усердно размешивает ложечкой сахар, он старается не пропустить ни одного слова. Ему очень хочется побольше узнать об этой неизвестной, но такой важной для него стороне Валиной жизни, и в то же время неприятно слышать, что Валя могла любить кого-то, кроме него, что кто-то другой, а не он, Яков Горбатюк, мог называться ее мужем, обнимать ее — ту, к которой он когда-то не смел даже прикоснуться. Не потому ли такой девственно чистой всегда представляется ему Валя?

— …Они жили очень счастливо, и если б не война…

Надежда Григорьевна не договаривает, но Яков догадывается, что хотела она сказать. Если б не война, они и сейчас жили бы так же счастливо, и, возможно, он, Яков, не приехал бы сюда… Что ж, Валина мать успела стать матерью и Владимиру; она имеет право так думать…

— Когда началась война и Володю призвали в армию, Валя тоже пошла в военкомат, — продолжает Надежда Григорьевна. — Она тогда сказала мне: «Мама, я не смогу перенести, если с ним там что-нибудь случится без меня!..»

— Да, много горя принесла война…

— Потом, когда Володя погиб и Валя вернулась, я все время ходила за ней, глаз с нее не спускала, — говорит Надежда Григорьевна, словно не слыша Горбатюка. Большая усталость залегла в морщинах, избороздивших ее лицо и особенно резко заметных у старчески поблекших губ. — Я боялась, как бы она чего-нибудь не сделала с собой…

— Она так любила его?

— Любила? — переспрашивает Надежда Григорьевна. — Она не могла без него жить! Только Вадик и спас ее. Ведь он так похож на отца!..

Она выходит в Валину комнату и приносит оттуда фотографию, наклеенную на белый картон.

— Это они фотографировались на фронте, незадолго до Володиной гибели.

Яков внимательно рассматривает карточку. Они стояли где-то в лесу, на фоне густого орешника. Взявшись за руки, оба улыбались ему, и видно было, что они счастливы уже тем, что стоят рядом.

Лицо Владимира показалось Горбатюку знакомым: те же большие, с длинными ресницами, глаза, заостренный книзу подбородок, и стоит он так же чуть боком, как и его сын. «Вот мы и познакомились с тобой, — с горечью думает Яков. — Она не могла жить без тебя, как уверяет ее мать. Но ведь ты уже не живешь, ты ушел из жизни…»

Крепко держа Валю за руку, Владимир загадочно улыбается. А Валя стоит рядом с ним, в военной, без знаков различия, гимнастерке, в грубой армейской юбке и в больших сапогах. И она тоже улыбается, радостно и счастливо, и рука ее доверчиво лежит в его руке…

«Она обрезала косы!» — присматривается неприятно пораженный Горбатюк. Ему уже кажется, что Валя обрезала косы лишь потому, что он так любил их, — чтобы избавиться вместе с ними от воспоминаний о нем, Якове.

— А как же вы, Яша? Как ваши дети?

Яков внутренне съеживается: «Сейчас она спросит о Нине…» Но Надежда Григорьевна лишь выжидательно смотрит на него. «Значит, она уже знает — Валя все рассказала ей. А возможно, она читала мои письма. Что ж, тем лучше… Тем лучше для меня».

— Благодарю. Дочки здоровы, старшая уже ходит в школу…

— Как и Вадик. Они, вероятно, однолетки?

— Почти, — говорит Яков и умолкает. Этот разговор утомляет его сейчас. Не хочется рассказывать о себе никому, кроме Вали, даже Валиной матери. Ведь и она не сможет понять его так, как поймет Валя, которой он раскроет всю свою душу…

Надежда Григорьевна, видимо, поняла его состояние, так как больше уже не расспрашивает его, а молчит улыбаясь, как улыбаются малознакомому человеку, когда не знают, о чем с ним говорить. Тогда Яков подымается и благодарит за чай.

— Может быть, вы в сад пойдете? — спрашивает она. — Или отдохнете? Я сейчас приготовлю постель.

Яков, поблагодарив, отказывается: он совсем не устал да к тому же хочет пройтись, познакомиться с городом.

И тогда Надежда Григорьевна осторожно спрашивает:

— Вы… у нас остановитесь?

Его нисколько не удивляет этот вопрос: она — мать, и не хочет, чтобы был малейший повод для излишних разговоров о ее дочери. Что ж, он пойдет ей навстречу.

— Я устроюсь в гостинице. А чемоданчик… пусть постоит у вас, я его потом заберу.

— Вы не обижайтесь, Яша, вы же понимаете… — смущенно смотрит на него Надежда Григорьевна.

— Все понимаю, милая Надежда Григорьевна, — пожимает он ей руку. — Вы правы, так будет лучше…

— Вы только… Вале не говорите… — Она просительно заглядывает ему в глаза, и лицо у нее, как у маленькой провинившейся девочки.

Якову становится жаль ее. Такова уж извечная участь матерей — переживать втройне горе своих детей, тревожиться и беспокоиться о них больше, чем тревожатся и беспокоятся они сами о себе…

Он вспоминает свою мать, которая живет сейчас в Донбассе, обиженная невесткой и сыном. Может быть, она сейчас думает о нем, и разрывается от боли ее сердце, способное все забыть, кроме одного — что оно когда-то поило своею кровью маленькое тельце, которое потом стало дышать собственными легкими, жить собственной жизнью, но которое никогда не перестанет быть ее ребенком, самым дорогим для нее…

Думая о своей матери, Яков словно заглядывает в душу этой седой, чуть сгорбленной женщины в темном платье и искрение жалеет ее, проникается к ней сыновней нежностью.

— Все будет хорошо, Надежда Григорьевна, — как можно ласковее говорит он. — Все уладится самым лучшим образом.

Она ничего не отвечает, только вздыхает. Молча провожает его и уже у калитки, будто между прочим, говорит:

— Библиотека — в центре. Идите прямо по нашей улице в самый конец. Там свернете направо и попадете как раз на центральную…

Надежда Григорьевна уже ушла в дом, а Яков все еще стоит у калитки, задумчиво разминая пальцами папиросу. Он теперь не спешит, ему хочется растянуть это тревожно-радостное предчувствие встречи с Валей.

— Это наш дядя, — услышал он громкий шепот.

Яков быстро обернулся и увидел несколько пар любопытных глазенок, сверкавших сквозь щели забора. Но глаза мгновенно исчезли, и послышался удаляющийся топот босых ног.

— Наш дядя, — повторил Яков. — Что ж, пусть будет ваш! — уже совсем весело согласился он.

Горбатюк сдвинул шляпу на затылок и бодро зашагал вдоль широкой улицы.

III

Наконец наступил день, когда Нина отнесла в институт свой аттестат, автобиографию и заявление на имя директора и стала с тревогой ожидать решения своей судьбы. Хоть Иван Дмитриевич успокаивал ее, что все будет в порядке, что он уже переговорил с директором и приказ о ее зачислении появится сразу же, как только директор вернется из Киева, Нина не могла не волноваться. Теперь, когда она после долгих раздумий и колебаний решила начать учиться, ей было просто страшно подумать о том, что это ей не удастся. Осуществлялась давнишняя ее мечта, и будущее уже не казалось таким мрачным и безнадежным, как прежде. Поэтому она и старалась убедить себя, что ее примут в институт, не могут не принять!..

Но как ни занята была Нина мыслями об институте, о своей будущей учебе, она ни на минуту не забывала о Якове. «Он бросил меня, он сказал, что я не нужна ему, что я — конченый человек, — Нине почему-то казалось, что именно это говорил ей Яков при последней их встрече, — а я докажу ему, что я совсем не такая, какой он меня считает», — не раз думала она.

Нине хотелось получше рассмотреть институт, увидеть его преподавателей и студентов, и однажды, взяв с собой Галочку, она отправилась туда.

Институт находился в отдаленном, но зеленом и красивом районе города. Центральные улицы пролегали в стороне, и здесь было сравнительно тихо — машины проезжали редко, меньше встречалось прохожих, и это была в большинстве своем молодежь, с чемоданчиками и книгами в руках.

Фасад большого четырехэтажного здания института был увит сплошным ковром дикого винограда, доходившим до третьего этажа. На нем не было ничего лишнего, никаких скульптурных украшений, словно архитектор рассчитывал на то, что самым лучшим украшением этого монументального здания будет молодежь, которая наполнит его светлые аудитории веселым шумом, звонкими голосами, радостным смехом.

Перед институтом, за решетчатой оградой, росли невысокие деревца с шарообразными кронами, зеленела аккуратно подстриженная трава, желтели ровные дорожки из кирпича. По ним в одиночку и парами прохаживались студенты: одни — сосредоточенно о чем-то думающие, другие — оживленно беседующие, но все одинаково молодые, все, как казалось Нине, очень счастливые.

Как хотелось ей быть среди них, стать такой же, как они! Как хотелось невозможного — чтобы колесо времени сделало несколько оборотов назад и вернуло ей юность. О, сейчас все было бы совсем по-другому…

Лишь теперь Нина по-настоящему поняла, как легкомысленно и бездумно растеряла все, что щедро дарила ей молодость, замкнувшись в узких рамках своего семейного мирка. Но она найдет в себе силы для того, чтобы исправить то, что казалось ей до сих пор непоправимым…

Нина вернулась домой, твердо решив взяться за книги сразу же, как только ее зачислят в институт. И теперь даже собственная квартира показалась ей более веселой и приветливой: ведь скоро Нина будет в ней не только спать, убирать, готовить, стирать — вертеться в однообразном кругу домашних забот, но и учиться, заниматься интересным делом.

Однажды в полдень, когда Нина возилась на кухне, к ней ворвалась Оля, радостная и задыхающаяся так, словно бежала, не останавливаясь, от самого института.

— Ниночка, есть! Ниночка!..

Она схватила ее в объятия, закружилась с ней по кухне.

— Приказ есть, Ниночка!

— Фу, как ты меня напугала! — опустилась на стул Нина. — И разве можно тебе так прыгать! — начала она укорять подругу. — Ты ж не должна забывать…

Но Оля была в таком приподнятом настроении, что вовсе не хотела думать о себе. Она смеялась, дергала Нину за руку, допытывалась, рада ли та, что наконец есть приказ, рассказывала, что чуть со ступенек не скатилась, прочтя среди других фамилий Нинину, и не давала подруге вымолвить слова.

Немного угомонившись, она села рядом с Ниной на стул.

— Ну, что?

— Что — что? — улыбнулась Нина.

— Почему ты такая спокойная? — возмутилась Оля. — Я бежала сюда как сумасшедшая, а ты — хоть бы что!..

В тот же день Нина пошла в деканат, и Иван Дмитриевич рассказал ей, какие предметы придется сдавать в течение первого года обучения. Ее ошеломило большое их количество, но Иван Дмитриевич успокоил: в этом году, если будет трудно, можно сдать не все, важно начать, втянуться в учебу.

Потом Нина ходила по книжным магазинам. Многих книг нельзя было достать, и она нервничала. Хоть Оля и предлагала пользоваться ее учебниками, все же хотелось иметь свои.

Вспомнила, что Юля до замужества училась в пединституте, и подумала, что, может быть, у нее сохранилось кое-что. Но идти к Юле не хотелось.

После суда Нина окончательно охладела к своей приятельнице. Сначала ждала, что Юля зайдет к ней, будет извиняться, предполагала, что та заболела и, возможно, потому не смогла прийти в суд, но Юля все не являлась. «Хоть бы поинтересовалась, что со мной, чем закончился суд, — с горечью думала Нина. — Она совсем равнодушна ко мне! И как это я раньше не замечала, что Юля занята только собой, а до других ей нет никакого дела…»

Если бы Нина не познакомилась за это время с Олей, Оксаной, с Иваном Дмитриевичем и его сестрой, она, пожалуй, не выдержала бы и сама пошла к Юле, — слишком уж одинокой чувствовала себя… И, пристыдив Юлю, наверное, помирилась бы с ней. Теперь же Нина сердито подумала: если она не нужна Юле, то Юля ей — и подавно, и даже хорошо, что она, хоть и поздно, но все же узнала истинную цену Юлиной дружбы.

«Буду пока что брать учебники у Оли», — решила Нина.

IV

«Помнишь, как мы когда-то подрались с тобой? Еще в седьмом классе, на большой перемене? Из-за чего мы тогда сцепились? Кажется, я что-то отбирал у тебя, а ты не давала. Вырываясь, ты больно ударила меня по носу, и я, разозлившись, так толкнул тебя, что ты упала на спину и ударилась головой об пол. Ты поднялась, красная и сердитая, а я, боясь, что ты пойдешь жаловаться директору, и в то же время стараясь показать, что это меня нисколько не беспокоит, говорил: „Ну, и иди! Ну, и распускай нюни!“ — „Никуда я не пойду! — сердито крикнула ты, и в голосе твоем дрожали слезы. — А ты — дурак, дурак!“

Ты даже топала ногой, выкрикивая это обидное, „дурак“, а я, ошеломленный, даже не подумал рассердиться на тебя…

Может быть, с тех пор и начал я искать тебя глазами среди твоих подруг…

А может быть, меня потянуло к тебе с того дня, когда через год, пробегая по коридору, я споткнулся и, ухватившись за тебя, чтобы не упасть, ощутил под ладонью твердую, как камешек, грудь твою?..

Как ты рассердилась тогда на меня! Как презрительно вздернула плечо, проходя мимо моей парты, когда я, сгорая от стыда, боялся встретиться с тобой взглядом. Как я украдкой, когда был уверен, что ты этого не заметишь, смотрел на тебя и как много уроков проплыло мимо меня, не оставив в памяти никакого следа…

Лукавая! Ты все видела, все замечала и однажды первая подошла, заговорила со мной, будто ничего между нами и не произошло. Я стоял перед тобой, багровый, жевал слова, сердился на себя и еще больше на тебя, так как глаза твои смеялись, и я знал, что ты смеешься надо мной.

Как ты любила потом дразнить и мучить меня! Не потому ли, что я не был безразличен тебе?..

Я тоже был хорош! Явился на вокзал в тот последний наш день со своими ребятами и старался показать, будто и не думал провожать тебя, а вышел на перрон так просто, от нечего делать. Но как больно защемило сердце, когда ты взглянула на меня полными слез глазами…

Что ж, мы квиты, Валюшка, мы квиты. И все-таки… Чего б только я не отдал, чтобы повторились те чудесные дни!..

А сейчас — здравствуй, Валя!..»

И Яков осторожно стучит в дверь.

— Войдите!

Голос женский, но он не похож на Валин. Горбатюк снова смотрит на табличку, — нет, это ее кабинет.

— Входите же!..

Теперь Яков уже слышит знакомые нотки. «Только не волноваться!» — приказывает он себе и открывает дверь.

У стола стоит молодая женщина и смотрит прямо на него. Синий, строгого покроя костюм придает ей официальный вид, и в первую минуту Яков даже колеблется: Валя это или нет? Но вот она, слегка расширив глаза, подняла пальцы к виску, и от этого давно знакомого жеста сердце его заливает горячая волна.

— Валя, — тихо говорит он. — Валюша!

— Яша!..

Схватившись рукой за стол, она смотрит на него удивительно блестящими глазами.

Потом, когда Яков подошел к ней и взял за руку, они оба сразу же заговорили, перебивая и не слушая друг друга, и так же одновременно умолкли и засмеялись… Что он говорил Вале в эти минуты, Яков так и не смог никогда вспомнить.

— Как же ты, Яша, выбрался? — будто все еще не веря в то, что он здесь, спрашивает Валя.

— Вот так и выбрался, — широко улыбается он.

— Ну, как ты?.. Ах, что ж это я! — снова поднимает Валя руку к виску. — Это ведь так неожиданно: работа, самый обычный день и вдруг — ты…

— Почему же — вдруг?..

Они снова умолкают и смотрят друг на друга. Жадный, пристальный взгляд его ищет в ней черты школьной Вали, и эти черты постепенно проступают, будто приближаются к нему. Уже не говоря о глазах, у нее тот же маленький носик и та же привычка лукаво морщить его, те же чуть припухшие, полуоткрытые губы и та же узенькая, ослепительно белая полоска зубов.

Но в ней много и незнакомого. Это и прежняя Валя, и в то же время совсем другая, новая. Якову трудно сейчас отделить первую Валю от второй, так как та расплывается в нежной розовой дымке, а эта стоит перед ним, живая, полная женственности. Валя будто выросла, пополнела и утратила девичью хрупкость, и все же она очень хороша…

«А какие у нее чудесные блестящие глаза! Какая откровенная радость светится в них! Она рада мне, рада…»

— Валя, можно тебя поцеловать? — тихо спрашивает Яков.

Она вспыхивает и испуганно оглядывается на дверь. Потом протягивает ему руку, ладонью кверху, и Яков отчетливо видит тоненькую синюю жилку на ней.

— Ты мне даешь только руку? — с шутливой обидой спрашивает он.

Ласково глядя на него, Валя кивает головой.

Яков прижимает к губам мягкую теплую ладонь, пахнущую земляникой, и не отрывает от нее губ до тех пор, пока Валя, слегка сжав ему лицо, не забирает руку.

— Ты рада мне, Валя? — спрашивает он.

«Разве ты не видишь?» — отвечают Валины глаза.

* * *

— Валя, где тут у вас гостиница?

— Зачем тебе? — удивленно подымает она брови.

— Я хочу остановиться в гостинице.

— Ты будешь жить у нас…

Они возвращались из библиотеки уже к вечеру. Солнце стояло совсем низко, и чем ниже оно опускалось, тем длиннее становились тени домов, деревьев, людей. Они уже совсем закрыли улицу, лишь верхушки деревьев и крыши домов жарко пламенели, и ярко блестели стекла в окнах, обращенных на запад.

Яков почти весь день пробыл в библиотеке, хоть Валя и отсылала его домой отдохнуть. «Ты ведь утомился в дороге. Я совсем не хочу, чтобы ты вечером клевал носом!» — лукаво смеялась она. Но Горбатюк не мог уйти. Он столько думал о ней, так мечтал об их встрече, что сейчас не хотел ни минуты быть без Вали.

— Ты занимайся своими делами, я не буду мешать тебе, — сказал он и поставил для себя стул в самом дальнем углу кабинета. — Здесь меня никто не заметит. Я буду читать, а ты не обращай на меня внимания.

Не обращай внимания!.. Он и сам хорошо знал, что это невозможно, так как за все время, пока сидел здесь, не перевернул ни одной страницы в книге, которую дала ему Валя. «Очень интересная книжка, увлекательная», — сказала она. Но разве могло его сегодня интересовать что-нибудь другое, кроме Вали? Ему хотелось смотреть на нее, подмечать каждое движение, ловить каждое ее слово, пусть даже не обращенное к нему. Важно было не то, что она говорила, а как произносила слова…

В кабинет то и дело заходили люди, преимущественно работники библиотеки. Они называли ее Валентиной Михайловной, и Якову немножко смешно, непривычно было слышать это «Михайловна», так как для него она оставалась только Валей, Валюшей… Валя что-то отвечала им, часто выходила куда-то, каждый раз ласково взглянув на него, и он, согретый этим взглядом, потом еще долго чувствовал его тепло и невольно улыбался.

Яков попробовал было читать, но немногие прочитанные им фразы показались лишенными какого бы то ни было смысла, так как они совсем не относились к Вале…

Вместе с тем, оставаясь вдвоем, они большей частью молчали, словно приберегая все разговоры к тому моменту, когда никто уже не будет мешать им. И это молчание еще больше подчеркивало их волнение.

Уже перед самым обедом резко зазвонил телефон. Валя взяла трубку, и Яков, не пропускавший ни одного ее движения, заметил, что она чем-то недовольна. Бросила на него огорченный взгляд, немного помолчала, потом коротко ответила в трубку:

— Хорошо, сейчас иду.

«Куда это она?» — забеспокоился Яков, даже не заметив, что поднялся вместе с ней.

— Мне нужно в райисполком, Яша, — сказала Валя. — А ты иди домой обедать.

— Без тебя? — Он не понимал, как может куда-нибудь пойти без нее.

— Я не успею. Там приехало какое-то областное начальство… Я постараюсь поскорее освободиться.

Проводив Валю до райисполкома, находившегося в нескольких десятках метров от библиотеки, Яков пошел бродить по городу, хоть Валя еще раз велела ему идти домой обедать. И если до этого он не замечал, как летело время, то теперь стрелки часов будто прилипли к циферблату.

Немного погодя — ему казалось, что прошло не меньше часа — Горбатюк зашел в библиотеку и спросил, не вернулась ли Валя.

— Валентина Михайловна еще не пришла, — ответила ему молоденькая девушка с большим синим бантом в русой косе. Она почему-то засмеялась, потом стала неестественно серьезной, а он, насупившись, вышел из библиотеки.

Яков подошел к зданию райисполкома, постоял, глядя на окна, потом решил еще походить. Он снова кружил вокруг библиотеки, как маленькая планета вокруг солнца, и все с бо́льшим нетерпением посматривал на часы, так как решил, что вернется туда не раньше, чем через полчаса.

На этот раз Валя уже была там. Узнав, что Яков так и не ходил обедать, стала укорять его за это, а он и не думал оправдываться, ибо глаза ее говорили другое: она счастлива, счастлива даже этим непослушанием, этой возможностью ласково отчитать его!..

Сейчас они вдвоем идут домой, и Якову кажется, что никогда в жизни ему не было еще так хорошо. Он не отрывает жадного взора от ее лица, замечает каждую гримасу, упивается ее голосом, — и если сейчас ей чего-нибудь недостает, чтобы быть той Валей из далекой юности, то в своем воображении он щедро наделяет ее всем необходимым для этого.

— Слышишь, Яша, ты останешься у нас, — повторяет Валя.

— Хорошо, Валя, но…

— Никаких «но»!

Яков не может сразу согласиться, слишком еще свежо воспоминание о разговоре с Валиной матерью.

— Видишь ли, Валя, это будет неудобно… Нет, ты подожди, выслушай меня! — замечает он ее нетерпеливый жест. — Видишь ли, если я буду жить у вас, могут возникнуть всякие нежелательные сплетни…

— Яша, ты говорил об этом с мамой?

Он вспоминает свое обещание ничего не рассказывать Вале. Но это свыше его сил — скрывать от нее правду, когда она смотрит ему в глаза, и Яков предпочитает молчать.

— Я так и знала, — вздыхает Валя. — Но ты все равно будешь жить у нас! Я поговорю с мамой.

Что ж, он не возражает. Ему нелегко было бы каждый вечер покидать уютный Валин домик и уходить в гостиницу.

— Вот мы и пришли…

Валя берется за ручку дверей, но не открывает их, а поворачивается к нему:

— Как все-таки хорошо, что ты приехал, Яша!

Она благодарно смотрит на него, и при свете заходящего солнца ее чудесно помолодевшее лицо розовеет так же нежно, как у девушки в парке, державшей на своих коленях голову любимого…

Надежда Григорьевна встретила их так, словно они каждый день приходили домой вдвоем. Поинтересовавшись, почему не пришли обедать, она снова вернулась к плите, где на сковородке жарились золотистые блины.

Из соседней комнаты вихрем вылетел Вадик и, обхватив Валины ноги, уткнулся покрасневшим лицом в мамину юбку. Валя, положив руку на голову сына, быстро оглянулась на Якова, и в ее глазах он прочел какой-то вопрос. Или, может быть, это ему только показалось?

— Ты расскажи маме, как ты сегодня бабушку не слушался, — ласково сказала внуку Надежда Григорьевна, наливая на сковородку очередную порцию теста.

Вадик приглушенно смеялся, вертел головой и ни за что не хотел оторваться от маминых коленей. Якову были видны лишь худенький затылок с высоко подстриженными волосами и потешно оттопыренные уши.

— Как тебе не стыдно, Вадик? Значит, ты не любишь свою бабушку? — укоряла сына Валя, но ее лицо никак не соответствовало строгому тону, и Вадик, бросив на мать быстрый взгляд, снова спрятал личико в ее юбке и весь затрясся от неудержимого смеха.

— Ну, хватит, Вадик, хватит!

Валя, снова оглянувшись на Горбатюка с тем же загадочным выражением, мягко отвела от себя руки Вадика.

— Это мой сын, Яша, — тихо сказала она.

Вадик серьезно посмотрел на Якова, потом перевел пытливый взгляд на мать. Он, видимо, не понимал, что нужно здесь этому незнакомому дяде. Под этим детским взглядом Якову стало как-то не по себе, и он погладил мальчика по жесткому хохолку.

— Мы уже знакомы. И, конечно, станем друзьями. Правда, Вадик?

— Ну, будем умываться и есть, — скомандовала Валя. — Потому что мы кушать — ой как хотим, хотим, все поедим! — запела она и снова стала веселой и беззаботной Валей с откровенно счастливыми глазами.

Когда все уже уселись за стол, Яков вспомнил о привезенной им бутылке вина.

— Это я оттуда привез, — проговорил он, раскупоривая бутылку и наливая в обыкновенные чайные стаканы густое темно-красное вино.

Валя подняла свой стакан, и рубиновая тень легла на ее руку.

— Красивое какое, даже пить жаль…

— Смотря за что, — возразил Яков.

— Да, — согласилась с ним Валя и серьезно посмотрела на него. — За что же мы выпьем, Яша?

«За нашу любовь!» — хотел ответить Яков, но взглянул на молчаливую Надежду Григорьевну, которая, казалось, не спускала с них внимательного взгляда, и предложил:

— Выпьем за нашу юность! За чудесные, неповторимые годы нашей молодости!..

Они сидели друг против друга, пили вино и смотрели друг другу в глаза. Ее лицо пылало горячим румянцем, темные глаза еще больше потемнели и стали удивительно глубокими. Отставив пустой стакан, она все еще смотрела на Якова, а на губах ее, как живая, переливалась крохотная рубиновая капелька вина. Валя быстро слизнула ее кончиком розового языка и засмеялась:

— Я, кажется, уже опьянела!

— Не нужно было все пить, — заметила Надежда Григорьевна. Она только пригубила свой стакан и теперь осуждающим взглядом смотрела на дочь.

— Когда же, мамуся, и выпить? — встряхнув черными кудрями, с веселым вызовом повернулась к ней Валя. — Пусть хоть раз в жизни опьянею!.. Ну, не сердись, мамулька, ты ж у меня хо-о-рошая… Ты только притворяешься сердитой. Ну, засмейся, ну…

Валя ласкалась к матери, терлась щекой об ее плечо, а Надежда Григорьевна улыбалась, легонько отталкивая от себя дочь.

— Ну, что ты, Валя, хватит! Видите, она все такая же…

Валя весело посмотрела на Якова. «Тебе хорошо? — спрашивали ее глаза. — А мне хорошо! — говорили они. — Я рада, что ты здесь, возле меня, и я сейчас ничего больше не хочу, — пусть только все остается так, как есть».

Яков, смеясь, откровенно любовался Валей. Придя домой, она переоделась и теперь была в коротеньком белом платье с красным воротником и пояском. Горбатюк сразу же вспомнил, что в таком платье видел ее десять лет назад, на выпускном вечере, когда они танцевали до самого утра, а потом, вместо того чтобы разойтись по домам, шумной, веселой толпой пошли на речку. «Неужели она все годы берегла это платье и специально для меня надела его сегодня?» — думал Яков, и ему очень хотелось, чтобы это было именно так.

— Я сейчас продемонстрирую один фокус, — объявила Валя, бросив на Якова лукавый взгляд.

— Да угомонишься ли ты наконец? — смеясь, спросила Надежда Григорьевна. — Что это сегодня с тобой?

Валя, не ответив матери, быстро вышла в соседнюю комнату и уже оттуда позвала:

— Яша, иди сюда!

— Зачем?

— Так нужно! — капризным тоном приказала она и даже топнула ногой.

Смеясь и пожимая плечами — ему было немного неловко перед Надеждой Григорьевной, — Яков вышел из-за стола.

Валя стояла за дверью с совершенно незнакомым ему выражением лица и, когда он остановился, несколько раз шевельнула губами, будто хотела что-то сказать. А он стоял и изумленно смотрел на нее.

— Ну, — прошептала Валя, и на глазах ее неожиданно заблестели слезы. Она порывисто обняла его и поцеловала горячими, словно пересохшими от жажды губами. — Я не могла иначе, — вздохнула она, слегка отталкивая его от себя.

А когда Яков, забыв все на свете, весь потянулся к ней, Валя, словно защищаясь, выставила вперед обе руки и быстро вышла из комнаты.

— Где же твой фокус? — полюбопытствовала Надежда Григорьевна, внимательно глядя на дочь.

— Не удался, мама, — устало ответила Валя. — Пусть уж в другой раз… Давайте лучше чай пить.

Она уже больше не шалила, не шутила. Казалось, выдохлась вся в этом поцелуе и теперь сидела, притихшая и сосредоточенная, углубленная в себя, и даже не смотрела на Якова. Легкие морщинки набежали на ее лоб — и лицо сразу стало утомленным и даже постаревшим.

«Что с нею? — удивлялся Яков, украдкой, чтобы не заметила Надежда Григорьевна, поглядывая на Валю. — Я ее мало знал прежде, а теперь уже совсем не понимаю… Как узнать, что творится у нее на душе?.. А может быть, она вспомнила мужа? — ревнивым огоньком вспыхнула внезапная мысль. — Может быть, ее мучат угрызения совести за этот поцелуй, за ту радость, которой она вся только что светилась?..»

У него тоже испортилось настроение, и жизнь уже не казалась ему такой привлекательно веселой, как несколько минут тому назад.

Прямо перед ним, на стене, над Валиной головой, висел портрет Владимира — почему-то лишь сейчас заметил его Яков — и мертвый смотрел на него с портрета живыми глазами, будто хотел узнать, зачем он приехал сюда и что принесет его близким, которые жили да и сейчас живут воспоминаниями о нем, их Володе. А Яков, рассматривая гимнастерку с кубиками в петлицах, искренне жалел, что не был на фронте, что болезнь помешала ему в те годы находиться в одном строю с Валей и Владимиром.

— Ну, пора, пожалуй, спать, — поднялась Надежда Григорьевна. — Раздевайся, Вадик.

— Да, мне пора в гостиницу, — подымается и немного обиженный на Валю Яков.

— Никуда ты не пойдешь! — встрепенувшись, возражает она. — Мама, мы будем спать вместе с тобой и Вадиком, а Яша в этой комнате.

— Может быть, все-таки лучше в гостинице… — нерешительно говорит Горбатюк.

— Нет, Яшенька, оставайтесь уж тут, — неожиданно поддерживает дочь Надежда Григорьевна. — Куда ж вы пойдете, на ночь глядя?

Яков сразу же сдается:

— Ну, тогда я выйду покурить.

— Курите здесь. Володя тоже любил курить.

Что это — намек, примирение с мыслью о его будущем месте в этой семье? Но почему же лицо ее так спокойно?..

— Спасибо, но я люблю покурить на свежем воздухе.

Яков выходит на крыльцо. Стоит, опершись на перила, задумчиво мнет в руках папиросу. Ему грустно и как-то не по себе, хоть он и не знает, почему это…

Вокруг — тишина. Большая красная луна поднялась над деревьями и будто застыла, удивленно глядя на Горбатюка.

Вскоре на крыльцо вышла Валя. Кутаясь в большой белый платок, она остановилась рядом с ним и показалась Якову такой маленькой и беззащитной, что ему захотелось взять ее на руки и утешить ласковыми словами, убаюкать, как ребенка… Потом пришло другое желание, более острое и более сильное: захотелось обнять ее и замереть, чувствуя, как горячо бьется сердце…

Но он не смеет пошевельнуться. Его охватывает такая робость, словно ему сейчас семнадцать лет и рядом стоит юная семнадцатилетняя девушка, которую еще никогда в жизни никто не обнимал…

— Чудесно, правда? — Валя задумчиво смотрит на него, и лицо ее кажется ему прекрасным.

— Да, чудесно, — тихо отвечает он, так как Валя продолжает смотреть на него. Луна уже оторвалась от деревьев, и чем выше она поднимается, тем заметнее из красной превращается в серебряную, и таким же серебряным, сказочно ярким становится все вокруг. — Вот только соловьев нет…

Валя молчит. Потом зябко поводит плечами и медленно, будто нехотя уходит в дом…

Раздевшись, Яков долго лежал с открытыми глазами. Он был очень недоволен собой, своей внезапной робостью, овладевшей им на крыльце, когда рядом стояла Валя. Возможно, она и вышла вслед за ним в надежде, что он как-то поможет ей избавиться от всех колебаний и сомнений, от тревожных, тяжелых дум.

Яков прислушивается, затаив дыхание, но слышит только размеренное тиканье часов.

Ведь она ждала его! И поцеловала сегодня!.. Он до сих пор еще чувствует прикосновение ее горячих губ…

Мысли постепенно угасают, закрываются глаза, и ласковая дремота незаметно сковывает все тело.

V

Иван Дмитриевич обещал прийти в пять часов.

И впервые за всю свою замужнюю жизнь Нина собиралась принять у себя человека, который должен был прийти не к Якову, а к ней, и поэтому не могла не волноваться. Минутами ей казалось, что посещение Ивана Дмитриевича вызовет лишние разговоры. Особенно она боялась Латы, всегда являвшейся незваной гостьей — ведь ее бойкие глазки замечали не только то, что было в действительности, но и то, чего никогда не бывало. Нина теперь с запоздалым раскаянием думала, что, пожалуй, не всегда была права, осуждая знакомых и незнакомых ей людей…

Вспомнила Нина и о том, как подозрительно встречала каждую женщину, приходившую к Якову, как ревниво прислушивалась к их разговору — не только к тому, что говорилось, но, прежде всего, к тому, как говорилось, и думала, что, возможно, бывала не права в своих подозрениях и что если бы Яков сейчас был дома и приревновал ее к Ивану Дмитриевичу, она, вероятно, тоже обиделась бы на него.

Но что прошло, того уже не вернешь. И Нина, отогнав от себя неприятные мысли, стала готовиться к встрече с Иваном Дмитриевичем.

Еще с утра она до зеркального блеска натерла пол, то и дело выпроваживая в соседнюю комнату Галочку, которая путалась у нее под ногами, обучая плюшевого медвежонка «делать так, как мама», накрыла стол чистой скатертью, постелила дорожку — и комната приобрела праздничный вид. Потом Нина, освободив верхнюю полку этажерки, поставила там учебники, которые успела достать за эти дни. Она хотела, чтобы Иван Дмитриевич заметил их…

А уже позже, после обеда, когда Оля, придя из школы, убежала к подружке, а Галочка занялась своими куклами, Нина присела к зеркалу.

Она укладывала косы, пудрилась и немного подкрасила губы вовсе не потому, что хотела понравиться Ивану Дмитриевичу — если бы кто-нибудь сказал ей об этом, она искренне обиделась бы. Нина сейчас не способна была думать ни о чем другом, кроме занятий. Ожидание приема в институт, беготня, связанная с розысками учебников, разговоры с Олей, Оксаной, Иваном Дмитриевичем о будущих занятиях так увлекли Нину, наполнили жизнь таким множеством новых впечатлений, что в последние дни в ее душе не оставалось места для чего-нибудь другого. Даже мысли о Якове как-то потеряли свою остроту, и бывали минуты, когда она совсем забывала о нем.

Теперь у Нины не так часто вспыхивала беспричинная злость, от которой страдали не только дети, но и она сама. И ей становилось страшно, когда ее снова охватывали сомнения, когда казалось, что эта увлеченность подготовкой к занятиям пройдет: достаточно будет сесть за книги, как она сразу убедится в своем бессилии.

Именно поэтому с таким волнением, словно готовясь к экзамену, ждала Нина Ивана Дмитриевича, который должен был прийти проверить, что она знает, посоветовать, за что браться, с чего начинать. И именно поэтому у нее так дрожали руки, когда она открывала дверь, и таким незнакомо серьезным и важным показался ей Иван Дмитриевич. Она чувствовала себя сегодня школьницей и не посмела бы даже подумать о том, чтобы держаться с ним как равная, как не посмела бы это сделать когда-то со своим школьным учителем, и ответила на его приветствие таким неожиданно тонким голосом, что он с удивлением посмотрел на нее.

— Что это с вами, Нина Федоровна?

— Ах, просто так! — нервно засмеялась она, прикладывая кисти рук к пылающим щекам. — Мне почему-то показалось, что я в школе, а вы — мой учитель…

Иван Дмитриевич принес с собой разбухший портфель, и Нина боязливо поглядывала на него.

— А где же Галочка? — поинтересовался он.

Галочка не заставила себя долго ждать. Услышав голос Ивана Дмитриевича, она сразу же явилась и тоже взглянула на портфель, только иными, чем у матери, мгновенно загоревшимися глазами.

— Ну, здравствуй, Галка! — наклонился к ней Иван Дмитриевич.

— Ну, здравствуй, — солидно отозвалась Галочка и протянула ему измазанную ручонку.

«Когда это она успела!» — ужаснулась Нина.

— А что ты мне принес?

— Вот это мне нравится! — засмеялся Иван Дмитриевич.

— Как тебе не стыдно, Галя? Так нехорошо… И дяде нужно говорить вы, а не ты.

— Оставьте, Нина Федоровна, мы ведь с ней друзья. А сейчас — закрой, Галочка, глазки.

Галочка прикрыла один глаз.

— Э, так не выйдет! Ты оба закрой.

— Они не хотят закрываться, — пожаловалась Галочка.

— Вот беда! А ты их пальчиками прижми и не отпускай, пока я не посчитаю до трех… Ну, раз…

Иван Дмитриевич быстро раскрыл портфель и достал большую нарядную куклу.

— Два, три! Отпусти руки, Галочка!

Галочка, радостно взвизгнув, схватила куклу, прижала ее к себе. Черные глазки стали совсем маленькими и блестели, как лакированные.

— А она живая, да? Ее раздевать можно?

— Ну, зачем вы ее так балуете? — ласково укоряла Нина Ивана Дмитриевича. Она видела эту куклу в витрине и знала, как дорого она стоит. — Галя у нас и так балованная…

— Ничего, Нина Федоровна, ничего. Пусть лучше балованная…

Он не договорил, и лицо его страдальчески передернулось. Нина вспомнила о его погибшей во время войны семье, и в душе ее шевельнулось чувство какой-то вины перед этим седым человеком. И, пожалев Ивана Дмитриевича своим женским сердцем, она уже не боялась его, чувствовала себя уже не школьницей, а почти матерью в этой своей душевной размягченности…

— Счастливая вы, Ниночка, имеете детей, — с глубокой тоской в голосе произнес Иван Дмитриевич.

— Вам очень тяжело?..

— Тяжело? — переспросил он. — Не то слово… Но что ж это мы? Давайте приступим к делу!

И Иван Дмитриевич начал поспешно выкладывать на стол тетради, избегая смотреть на Нину.

— Я принес вам, Нина Федоровна, конспекты по введению в языкознание. — Он развернул толстую тетрадь с четко выделенными полями. — Этот курс вел у нас Алексей Алексеевич Ведерников — большого ума человек. Любил пофилософствовать, а хитрый был, как бес! Но и хитрость эта — от ума… А экзамены как принимал! — вспоминает Иван Дмитриевич, и в уголках его глаз собираются ласковые морщинки. — Раздаст нам билеты, а сам выходит из аудитории: «Вы, деточки, готовьтесь, а я пойду подышу воздухом». «Деточки» и готовятся: тот книгу из-под стола вытаскивает, тот в конспекты заглядывает. А Алексей Алексеевич уж тут как тут. Садится за стол, светит лысиной, как дед-водяной: «Ну, деточки, готовы? Давайте начнем». Идешь к нему петушком этаким, билет подаешь, а он и откладывает его в сторону: «Этот вопрос вы и так хорошо знаете, а вот скажите мне, молодой человек…» И спросит. Такое спросит, что если во всем предмете не разобрался как следует, до конца дней своих просидишь над этим вопросом. А он прищурит этак хитренько глазки и скажет ласково: «Что ж, придется нам с вами еще разок встретиться…» Бывали среди нас такие, что по шесть раз с ним встречались…

— Вам-то хорошо было, — завидует Нина, — вы на стационаре учились.

— Да, на стационаре лучше, — соглашается Иван Дмитриевич. — Но и так, как вы, экстерном, тоже можно высшее образование получить. Вы даже не представляете себе, Нина Федоровна, сколько людей у нас заочно учатся! И еще как учатся!.. Тут только захотеть нужно.

— Я очень хочу! Мне даже кажется иногда, что я только сейчас окончила десятый класс. И у меня совершенно такое же настроение, как тогда, когда я вышла из средней школы и собиралась в медицинский институт. Правда, странно?

Иван Дмитриевич внимательно слушает ее, и снова в уголках его глаз собираются ласковые лучики.

— Когда-то я мечтала быть врачом, — продолжает Нина, — и непременно детским… Когда мне было семь лет, я заболела плевритом и меня положили в больницу. И все врачи в белоснежных халатах казались мне необыкновенными людьми. Я немножко боялась их, так как мне все время казалось, что они вот-вот начнут меня колоть, но вместе с тем они буквально приворожили меня. Я часто выходила в коридор и следила за ними…

Нина говорит сегодня так складно, как никогда, кажется, не говорила. Она это понимает — и по тому, как внимательно слушает ее Иван Дмитриевич, и по тому, как легко и непринужденно льется речь.

— А теперь мне немного страшно. Не из-за того, что будет трудно, — поспешно уточняет она, замечая протестующий жест Ивана Дмитриевича. — А что если, взявшись за книги, я вдруг увижу, что… что у меня ничего не выходит?..

— Почему же, Нина Федоровна? — мягко возражает Иван Дмитриевич. — Ведь вы способный человек, хорошо учились когда-то. Значит, вам будет не труднее, чем другим…

Нина недоверчиво качает головой. Ей кажется, что последние годы, когда она ссорилась с Яковом, отняли у нее все — силы, ум, даже способность учиться. И если она сказала Ивану Дмитриевичу, что не боится трудностей, то сама не очень-то верила в это.

Когда Нина оставалась наедине с собой и думала о своих повседневных домашних заботах, об уборке и стирке, стряпне и мытье посуды, о всякой другой, будничной и неблагодарной работе, когда вспоминала, сколько времени отнимают у нее дочки, она просто не представляла себе, как сможет выкроить несколько часов, необходимых для занятий.

— Мне будет очень трудно. Вам, мужчинам, намного легче…

— Да, нам легче, — соглашается Иван Дмитриевич.

— С чего же мне начинать?

— Вот так-то лучше! — сразу повеселел Иван Дмитриевич. — Я бы советовал вам, Нина Федоровна, не браться одновременно за все предметы. Лучше взять один-два и довести их до конца.

— А какие взять лучше?

— Я бы посоветовал вам еще вот что, — словно не слыша Нининого вопроса, продолжал он. — Сейчас в институте начинают читать курс введения в языкознание. Это такой предмет, в котором трудно разобраться самому… Вам бы стоило походить, послушать.

— На лекции? — удивляется Нина.

— Конечно. Это не так уж много — часов десять в неделю.

— А дочка как же? Мне ведь не на кого ее оставить…

— Да, Галочка, — озабоченно трет лоб Иван Дмитриевич. Смотрит на дверь комнаты, где играет девочка, потом, уже с прояснившимся лицом, на Нину. — А почему бы вам не отдать ее в садик?

— В садик? Но я не знаю, как там…

— Там будет хорошо девочке! — убеждает он. — Вот увидите, она так привыкнет там, что вы уже не удержите ее дома!

«И отвыкнет от меня», — думает Нина.

Сейчас, когда Яков совсем ушел от нее, она, кажется, еще больше полюбила дочек, как-то болезненно привязалась к ним. Здесь была и острая жалость к детям, которые, может быть, навсегда потеряли отца, и жалость к самой себе, и потребность заполнить мучительную пустоту в своем сердце.

Нина до сих пор не могла привыкнуть к тому, что полдня нет дома Оли и что эти полдня старшая дочка живет уже своей, отдельной от нее жизнью. Она внимательно следила за Олей, и любовь дочки к Вере Ивановне, дружба с девочками-одноклассницами радовали ее и одновременно вызывали в ней ревнивое чувство. А теперь остаться еще и без Галочки? Сидеть одной в этих трех комнатах, ставших такими большими, такими пустыми с тех пор, как ушел Яков?..

— Ну, пора и честь знать! — подымается Иван Дмитриевич.

— Никуда я вас сейчас не отпущу! — задерживает его Нина. — Будем чай пить. Я специально для вас баночку малинового варенья открыла.

— Ну, вы совсем меня обезоружили! — снова садится Иван Дмитриевич. — Мое любимое варенье! Только давайте большую ложку…

Он ходил за Ниной, забирая все из ее рук и относя на стол, и снова был таким же, как на вечеринке у Оли и потом в селе, у Марии Дмитриевны. Но эта его веселость казалась теперь Нине неестественной, как и все его шутки. «Он смеется и смешит других, чтобы забыть свое горе, — думала она. — Он, вероятно, очень гордый, не хочет, чтобы его жалели…»

Выпив два стакана чаю, Иван Дмитриевич откинулся на спинку стула, блаженно отдуваясь и по-детски вытянув губы трубочкой.

— Вот спасибо, Нина Федоровна! Давно такого не пил… Теперь если б еще закурить…

Нина молча кивает головой. Все в нем нравится ей: и седина, и умное, чуть насмешливое выражение серых глаз, и его неторопливые, размеренные движения. «Он очень добрый, он, наверно, никому не может причинить зла. Жаль, что ему так не повезло в жизни».

Скоро Иван Дмитриевич прощается, и она уже не удерживает его.

— Ниночка, можно?

Неслышно ступая, в комнату входит Лата. Ошеломленная Нина неприязненно смотрит на нее. У нее даже возникает подозрение, что соседка ожидала на лестнице, пока выйдет Иван Дмитриевич. «И как это я раньше не замечала, что она такая противная? — удивляется Нина. — У нее глаза совсем как у морской свинки».

— А я иду и вижу: от тебя какой-то мужчина выходит…

Слово «мужчина» она произносит подчеркнуто, с масляным блеском в глазах.

— О, да ты его чаем с вареньем поила! — сразу заметила Лата. — Малиновое? Я так и не успела сварить: мой идол не позаботился о том, чтобы малину достать. Как оно у тебя?

Хочешь не хочешь, а Нине пришлось угощать Лату.

Соседка успевала и чай пить, и варенье есть, и расспрашивать о госте.

— Где он работает?

— В институте, — неохотно ответила Нина.

— Ученый? Ученые много денег имеют! Ты только смотри, чтоб непьющий был, не как тот твой, прости господи…

— Да что ты говоришь, я ничего такого и не думаю! — испугалась Нина. «А что, как начнет сплетничать по всему городу?» Но Лата только покачала головой: знаю, мол, знаю…

— А может, у него где жена на стороне есть и алименты платит? — продолжала соседка. — Смотри не попадись… Давай я про него справки наведу.

Нина решительно возражает. Она просит не вмешиваться в ее дела, тем более, что Иван Дмитриевич — обыкновенный знакомый и никем другим для нее никогда не будет.

Услышав это, Лата считает нужным обидеться. Губы ее растягиваются в тонкую ниточку, а глаза становятся колючими, как бурав.

— Что ж, как знаешь! Куда уж нам, глупым, советы давать!.. А той, белесой, передай, что я ей глаза выцарапаю. Я ей покажу ведьму! Сегодня проучила, а еще встречу — не так проучу!..

И разгневанная Лата выплыла из комнаты.

«Какая ведьма?» — ничего не понимает Нина. Грубые слова, резкий тон Латы так не вяжутся с недавним ее настроением… И вдруг она вспоминает, что рассказала одной общей знакомой, как Оля, недавно увидев Лату, растрепанную, в халате, сравнила ее с ведьмой.

«Боже, боже! — в отчаянии схватилась Нина за голову. — И почему я такая несчастная? Как я теперь посмотрю Оле в глаза?»

При мысли, что Оля рассердится на нее, расскажет обо всем Оксане и Ивану Дмитриевичу, что оборвется их такая хорошая дружба, Нина громко застонала.

VI

Яков проснулся, но еще не открывал глаз, так как ему приснился очень приятный сон, который он сразу же забыл и сейчас старался вспомнить.

Но вот в носу что-то защекотало, он чихнул и, приоткрыв глаза, увидел рябенькое перышко, а затем руку, усыпанную мукой.

Валя стояла над ним с раздувшимися от еле сдерживаемого смеха щеками. Потом она не выдержала и звонко рассмеялась, а Якову показалось, что вместе с ней засмеялся и солнечный луч, падавший прямо в лицо. И сразу возникло праздничное настроение, радостное ожидание чего-то удивительно хорошего.

— Подымайся, ленивец! Ведь я сегодня выходная. Сегодня наш день!

На Вале поверх вчерашнего платья надет беленький фартучек, от нее вкусно пахнет земляникой и пирогами.

— Ну, вставай же! — весело требует она.

— Ты мне снишься, Валюша? — спросил Яков, блаженно щурясь.

Валя снова засмеялась, потянулась перышком к его носу.

Тогда он, изловчившись, поймал ее руку, прильнул губами к горячей ладони. Она испуганно отдернула руку, отошла от его постели. И опять, как и вчера, он заметил в ее глазах тень какой-то тревоги.

Но сегодня Яков не хотел задумываться над этим, и когда Валя побежала на кухню спасать подгоравшие пироги, он все еще продолжал лежать, заложив руки за голову, и весело чему-то улыбался.

Вспомнил вчерашнее недовольство собой и даже засмеялся, — таким пустым показалось оно ему рядом с этим щедрым солнцем и чудесным пробуждением.

Как хорошо вот так спокойно лежать, когда знаешь, что близко, за открытой дверью, находится дорогая тебе женщина, когда знаешь, что достаточно позвать ее, и она появится в дверях, и можно будет смотреть на нее, сколько хочешь…

«А что делает сейчас та девушка? — вспоминает Яков вчерашнее утро в парке. — Может быть, она тоже улыбается этому яркому солнцу и так же радуется ему?

Вчера Валя поцеловала меня…

А тебя, старшина, целовала ли уже девушка, которую ты считаешь „лучшей з усих на свити“? И возвращался ли ты домой, удивляясь сам себе и не понимая, что ты за цаца такая? Или, может быть, ты уже справляешь свою свадьбу, сидя рядом с молодой, которая под веселые возгласы „горько!“ покорно поворачивает к тебе свое лицо, подставляя прохладные, как лепестки только что распустившегося цветка, губы? Тебе завидуют старые и молодые, — особенно молодые, которые завороженно смотрят на твою любимую: „Или я слеп был, что не заметил ее!“ — а ты пьешь и за нее, и за себя, готовый чокаться со всеми людьми на земле, и ни капельки не пьянеешь, потому что другой хмель горячит твою кровь.

Пей, старшина, пей и целуй свою молодую, чтобы не было горько добрым соседям твоим!..»

— Валя! — негромко зовет Яков и, когда она появляется в дверях, смущенно говорит: — Я хотел посмотреть на тебя…

Валя делает нетерпеливый жест…

— Я уже встаю, Валюша, — торопливо обещает он.

— Вот это лучше!

Но Яков еще лежит. Ему очень хочется, чтобы Валя подошла к нему, присела на постель, склонилась над ним. Что ему какие-то там пироги!..

— Яша, ты долго еще думаешь валяться?

— Уже, Валюша!

Он соскакивает на чистый, нагретый солнцем пол и идет умываться.

Вернувшись, он видит, что Валя уже кончила возиться у плиты и, сбросив фартучек, поправляет волосы перед небольшим зеркалом.

— Зачем ты обрезала косы, Валя? — спрашивает Яков.

Она оборачивается и серьезно смотрит на него. Не ответив, старательно закалывает густые непокорные волосы.

— Я помню твои косы. Какие они были чудесные! Ты обрезала их, когда… познакомилась с Владимиром?

— Нет, когда поступила в университет, — совершенно спокойно отвечает Валя. — Подруги уговорили, я и пошла в парикмахерскую, а потом проревела всю ночь… Да разве мало глупостей делали мы в молодости! А ты, — помнишь, как ты отпускал усы? — засмеялась она. — Они были такие реденькие, коротенькие, а ты, сидя на уроках, украдкой пощипывал их, будто надеялся вытянуть их хоть немножко…

— Ну, это уж неправда! — возражает Яков.

— Как неправда? — возмущается Валя. — Да все ребята потом на усах свихнулись! И продолжалось это до тех пор, пока Семен Васильевич не высмеял вас… Ты помнишь Семена Васильевича? Он и сейчас в нашей школе преподает. Старенький такой, поседел и ходит с палочкой…

Валя стоит перед Яковом, оживленная, согретая воспоминаниями, все еще поправляя волосы. Короткие рукава упали на плечи, обнажив полные, немного загорелые руки.

— Ты чего так смотришь? — улыбается она и вдруг становится серьезной, такой же, как несколько минут назад. Отрывает руки от головы, но не успевает опустить их; Яков, быстро обняв ее, крепко прижимает к себе. А когда Валя, избегая его поцелуя, откидывается назад, он припадает губами к ее теплой, нежной шее.

— Яша, не нужно!.. Яша, пусти!

Яков чувствует, как трепещет, бьется горячее Валино тело, как упирается она руками в его грудь, пытаясь вырваться, у не может заставить себя выпустить ее из своих объятий.

Наконец Валя вырывается. Стоит, красная и задыхающаяся, поправляя платье. Но вот глаза ее встретились с его глазами. Она улыбнулась какой-то жалкой, растерянной улыбкой и вдруг заплакала.

— Валя, я не хотел обидеть тебя!.. Валя!..

Он берет ее за плечи, ведет к стулу, а Валя, опустив голову, покорно идет впереди него.

— Ничего, Яша… ничего… Это так… Это пройдет, — шепчет она сквозь слезы.

Яков совершенно не ожидал этих слез и поэтому не знает, что ему сейчас говорить, что делать. Ему и жаль Валю, и немного досадно на нее. «Что я такого сделал? Она вчера сама поцеловала меня!..» Яков ничего не понимает и тихо говорит:

— Валя, я ничего плохого не думал…

— Я знаю…

— Я просто не мог иначе… Я не хотел тебя обидеть!

— Какой ты чудак! — сквозь слезы смеется Валя.

Она уже не плачет, и глаза ее, омытые слезами, кажутся еще больше, еще глубже, но в них уже нет прежней светлой радости.

Валя подымается, подходит к зеркалу и, отвернув воротничок, рассматривает красное пятно на шее.

— Сумасшедший!.. Ну, что мне теперь делать? — с неподдельным отчаянием спрашивает она. — Как на люди выйти?

Он молчит. Пусть лучше ругает, пусть кричит на него, только не плачет…

— Видишь, переодеться нужно, — продолжает Валя. — Жди теперь!

Яков провожает ее ласковым взглядом: Валя не сердится на него.

Но отчего она избегает его? Почему этот испуг, эта еле уловимая тень тревоги в глазах, как только она замечает, что он хочет обнять ее? И почему эти слезы?

Горбатюк подымает глаза и снова встречается с пристальным взглядом того, кто когда-то любил Валю. И ему снова кажется, что Владимир удивляется, почему в этой комнате появился незнакомый ему мужчина и предъявляет свои права на его жену.

«Неужели она плакала из-за тебя?» — мысленно спрашивает Яков и вдруг, пораженный, останавливается; он обнимал Валю, целовал ее здесь, перед этим портретом. Им овладевает такое смущение, словно он делал это при живом человеке, и ему по-детски хочется повернуть портрет лицом к стене.

«И почему она не сняла его? Ведь она знала, что мне будет неприятно все время видеть его перед собой!» — с досадой думает Горбатюк, забывая, что он ведь приехал, никого не предупредив.

Его мысли прерывает голос Вали:

— Будем завтракать. А то ты скоро умрешь с голоду…

Уже за столом, полный неясной обиды на Валю, Яков спрашивает:

— Ты очень любила своего мужа? — и напряженно следит за выражением ее лица.

Звякнула ложечка, выпавшая из руки, испуганно встрепенулись брови. Валя в упор посмотрела на него чистыми, правдивыми глазами, и он, не выдержав ее взгляда, опустил глаза.

— Зачем ты об этом спросил?

Яков молчит. Он и сам не знает, зачем, так как сейчас не в состоянии понять, что творится у него в душе.

— Я ведь не спрашиваю, очень ли ты любил свою жену…

«Вот я и добился своего», — с горечью думает Горбатюк. Он уже зол на себя, на свою невыносимую привычку все анализировать. Будто нельзя принимать жизнь такой, как она есть, и радоваться, не спрашивая, откуда эта радость!.. Ведь так хорошо началось сегодняшнее утро, так хорошо прозвучали Валины слова «наш день» — и вот одного необдуманного вопроса было достаточно, чтобы испортить все. И за что он мучит Валю!

Яков берет ее безвольно опущенную руку и, слегка сжимая, мягко говорит:

— Ну, не сердись, Валюша… Я совсем не хотел сделать тебе больно. Просто у меня такой уж характер…

А сам думает, что еще немало мучительных вопросов они будут ставить друг другу и на эти вопросы придется отвечать…

VII

Нина чутко прислушивалась. В квартире напротив скрипнули двери, щелкнул замок, потом на лестнице послышались быстрые шаги. И снова воцарилась тишина.

Она так и знала: Оля не зашла к ней! Раньше, убегая на лекции, Оля обязательно стучала к Нине, и Нина привыкла каждое утро видеть свежее и веселое лицо подруги. Встреча с Олей согревала ее, создавала хорошее настроение, а теперь она почувствовала себя страшно одинокой и с отчаянием думала, что навсегда потеряла Олину дружбу.

Вчера Нина долго плакала, напугав дочек своими слезами. Оля, придя от подружки и застав мать в слезах, сразу же нахмурилась, худенькое личико ее искривилось, а Галочка подошла к матери, внимательно посмотрела на нее серьезными глазами Якова и положила ей на колени свою новую куклу.

— Ма, ты плачешь?! На куклу, ма, на! Поиграй!

Попытка дочки утешить ее еще больше расстроила Нину, и она никак не могла удержать слез, хоть и улыбалась дочкам, чтобы успокоить их. Тогда Галочка, оглянувшись на сестру, которая уже всхлипывала, тоже расплакалась.

Нина сразу опомнилась:

— Чего ты, Галя?

— Ты плачешь… Оля плачет… и я, — глядя на мать полными слез глазами, объяснила девочка.

Нина невольно рассмеялась, и Галочкино личико тоже засияло улыбкой. С этой улыбкой сквозь невысохшие еще слезы она оглянулась на старшую сестру, словно приглашая ее посмеяться вместе с ней и мамой.

— Мои вы родные! Мое вы утешение, счастье мое единственное! — обнимала дочек растроганная Нина. — Вы любите маму? Вы никогда не бросите ее?..

Она весь день провела с детьми: расспрашивала Олю о школе, забавляла Галочку и все прислушивалась к шагам на лестнице — не возвращается ли из института Оля.

Оля вернулась, но и теперь не зашла к ней. «Значит, действительно рассердилась», — подумала Нина, и мрачные мысли снова овладели ею. Ей почему-то казалось, что теперь, поссорившись с Олей, она не сможет учиться. Снова потянутся серенькие, неинтересные дни, похожие один на другой, как истертые копеечные монеты. Вот так по копейке, по копейке — и разменяет она свою жизнь, а потом, когда подойдет старость, с сожалением оглянется назад: для чего она жила? Для Якова, который отбросил ее, как надоевшую игрушку? Или для дочек? Но они вырастут, выйдут замуж, будут иметь своих детей, которые станут для них дороже матери… Да, она будет рада, если вырастит дочек хорошими людьми и ее поблагодарят за них другие.

И все-таки ей этого мало. Теперь, когда она начала мечтать о том, чтобы приобрести какую-то специальность, когда она, пусть еще в мечтах, начинала жить по-иному, Нина уже не могла примириться с мыслью, что все останется по-старому.

Как ненавидела она сейчас Лату, как кляла себя за тот случайный разговор! «Я никогда-никогда не буду разговаривать с ними!» — решила Нина, но и от этого решения на душе легче не стало.

«Я, верно, в самом деле очень плохая», — с отчаянием думала она и все прислушивалась, еще надеясь, что вот откроются двери и раздастся милый Олин голос.

Двери действительно открылись, и в коридор зловещей тенью вползла Лата.

Она была вся в черном, начиная от шляпы и кончая туфлями, и так многозначительно поджимала губы, что Нина удивленно уставилась на нее: не умер ли кто-нибудь? Лата кивнула головой в сторону комнат:

— Там никого из посторонних нет?

— Я одна, — все больше удивляясь, ответила Нина.

— Так пошли, поговорим…

Нине не оставалось ничего другого, как пойти вслед за нежеланной гостьей.

Лата села у стола, положив на скатерть чистенький узелок, который принесла с собой.

— Я пришла к тебе, потому что ты женщина честная, — заговорила она, доставая из рукава лист бумаги. — Заявление принесла.

— Какое заявление?

— А ты прочти. Там все описано. Прочти и подпиши.

Нина пробежала глазами заявление. Все написанное в нем было настолько невероятным и диким, что она сперва не поверила своим глазам и прочла еще раз короткие неграмотные фразы, все как одна заканчивавшиеся восклицательными знаками.

— Не может быть! — воскликнула Нина.

— Может. Это ведь я написала, — Лата подчеркнула слово «я».

— Но ведь я знаю, что они всегда держат Дуная в квартире и не выпускают одного! — горячо продолжала Нина. Она сейчас, как никогда, хотела избавить подругу от новой неприятности.

— А с балкона я гавкаю? — возразила соседка. — Я уже порок сердца от этого получила. И утром нарочно выпускают собаку, чтобы она оправляться ко мне бегала… У меня и вещественное доказательство есть, я его вместе с заявлением в милицию передам…

И Лата с угрожающим видом подняла вверх узелок. Держа его в одной руке, другой она подсовывала Нине заявление:

— Вот здесь подпишись. Я же свидетельствовала за тебя.

Задрожав от омерзения и гнева, Нина тихо сказала:

— Вон!

— Что? — не поняла Лата.

— Убирайся вон! — повторила Нина. В ней вдруг словно что-то оборвалось, сердце забилось с бешеной скоростью, в висках застучало. — Вон отсюда! — уже громко крикнула она и была, вероятно, очень страшной, так как Лата, не сказав ни слова, втянула голову в плечи и быстро выбежала из комнаты.

«И я могла с ней дружить!» — всхлипывала Нина, стараясь унять нервную дрожь. Взгляд ее упал на стол, на то место, где только что лежал Латин узелок, и мутная волна отвращения снова подступила к горлу. Сорвав со стола скатерть, Нина смяла ее, швырнула на пол и долго мыла руки мылом и горячей водой.

Вспомнив, как удирала Лата, она невольно засмеялась, и смех принес ей облегчение. Подумала, что должна непременно пойти к Оле и попросить у нее прощения.

На следующий день, охваченная жаждой деятельности, Нина еще с утра принялась убирать в доме, переставляла мебель, выбивала ковер, половики — к великой радости Галочки, которая усердно помогала матери, подкатываясь ей под ноги веселым клубочком. Нина решила зайти к Оле в обед, когда та вернется из института, а пока что навести порядок в комнате, где раньше жил Яков.

После отъезда Якова она больше не заходила сюда. Ее останавливало какое-то странное чувство.

Иногда ей чудилось, что в этой комнате кто-то тихо ходит, шуршит одеждой (это чаще всего бывало ночью), и она, замирая, ожидала, что вот повернется ключ в замке, послышатся шаги Якова и он придет к ней и шепнет самое хорошее, самое нужное ей сейчас слово — «люблю». И она боялась, что если зайдет сюда, мечты ее сразу разобьются и Яков никогда уже не вернется к ней.

А иногда, когда она проходила мимо этой комнаты, ей становилось жутко, казалось, что там, за дверью, лежит покойник. Холодные мурашки пробегали по спине, и Нина, объятая ужасом, готова была бежать к Якову даже поздней ночью, чтобы убедиться, что он жив, что с ним ничего не случилось. И только воспоминание об их последней встрече, когда она так хотела помириться с ним, а он ее оттолкнул, останавливало Нину…

Она стояла у двери, все еще не решаясь войти, потом вставила в замочную скважину ключ и дважды повернула его.

Затхлой сыростью и запустением сразу же повеяло на нее. Казалось, что здесь долго-долго никто не жил, даже солнечные лучи боялись заглянуть сюда. На полу, у печки, лежала покрытая пылью груда окурков, а посреди комнаты — одна, только прикуренная и сразу же брошенная папироса, несколько спичек с надломленными головками.

Удивляясь своему спокойствию, Нина нагнулась, взяла в руки папиросу, немного подержала ее и отбросила к печке. Потом еще раз внимательно осмотрела комнату, но, кроме окурков и тоненького слоя соломенной трухи на том месте, где стоял диван, ничего больше не заметила. И Нина пошла на кухню за веником и тряпкой.

Прежде всего она раскрыла окно и смахнула паутину, которую успели соткать за это время в углах комнаты неутомимые пауки, потом вымыла пол один раз, другой… В раскрытое окно лился свежий, чистый воздух и уносил отсюда затхлый запах запустения, встретивший ее на пороге.

«„Буду здесь заниматься“, — решает Нина, прикидывая, где лучше поставить стол. — Поставлю его у окна, а рядом — этажерку, чтобы удобно было доставать книги». Она подумала, что одной ей тяжело будет передвинуть массивный письменный стол, и сразу же вспомнила, что должна зайти к Оле.

Что ж, она пойдет. Она все расскажет — и Оля простит ее.

* * *

— Я никогда не думала причинить тебе неприятность. Я и сама не пойму, зачем рассказала!..

— Ну, хватит об этом!

— Я ведь знала, что такое Лата!.. — упорно продолжает бичевать себя Нина, словно не слыша Олиных слов. Самые тяжелые минуты, когда трудно, почти невозможно было смотреть подруге в глаза и начинать неприятный разговор, уже остались позади. Они сидят обнявшись, и Нина понемногу успокаивается. — Когда я узнала, что она ругала тебя, я готова была язык себе откусить!..

— Ох, и ругала же она меня! — рассмеялась Оля. — Я даже не заметила, как в квартиру влетела. А она клянет меня, а Дунай из-за дверей лает — не разберешь, с кем она ругается: со мной или с Дунаем…

— Она на вас заявление написала, — вспоминает Нина.

— Пускай пишет, — равнодушно отмахивается от этого разговора Оля.

Нина с уважением смотрит на подругу. Оля кажется ей умнее ее, и прежнее чуть покровительственное чувство к ней, как к младшей, окончательно исчезает.

— Приходил ко мне Иван Дмитриевич, — рассказывает Нина. — Принес конспекты, а Галочке — дорогую куклу, советовал отдать ее в детский садик. Говорит, что будет лучше, я смогу выкроить больше времени для занятий. Но… я не знаю, что делать.

— Ты уже начала читать? — спрашивает немного погодя Оля.

— Нет, — помолчав, отвечает Нина и краснеет.

Хотя было твердо решено, что Нина сразу же начнет заниматься и в первую очередь возьмется за изучение античной литературы, она никак не могла заставить себя сесть за учебники. Все это время ей что-нибудь мешало, подворачивалась та или другая работа, и Нина откладывала занятия на утро, потом на вечер, а затем и на завтра, боясь признаться себе, что ее просто пугает и объем учебника по античной литературе, и количество предметов, которые ей предстоит изучать. Она как бы стояла перед большим полем с маленькой тяпкой в руках и знала, что это поле ей все равно придется прополоть, что никто не сделает этого за нее, но его величина угнетала ее.

— Так нельзя, Нина! — возмущается Оля. — Так ты до смерти будешь топтаться на одном месте! Вот я Ивану Дмитриевичу скажу…

— Нет, нет, не нужно! — быстро перебивает ее Нина. — Сегодня же начну.

— Давай сюда учебник, — вот он. Я буду отмечать тебе задание на каждый день, — настаивает Оля.

Нина не возражает. Может быть, в самом деле так будет лучше.

Оля берет в руки объемистую книгу и перебрасывает сразу около сорока страниц.

— Это на один день? — пугается Нина.

— До завтра.

— Нет, я не смогу столько…

Подумав, Оля уменьшает задание на несколько страниц.

— Знаешь, Оля, нелегко начинать учиться таким, как я, — беря у нее из рук книгу, говорит Нина.

— Но нужно же когда-нибудь начать!

— Да, нужно…

И снова привычно сжимает сердце тоска об утраченной юности: о том, что она уже не сможет так беспечно, как вся студенческая молодежь, бродить по зеленым аллейкам институтского парка, посещать все лекции, жить в общежитии; просиживать до поздней ночи над конспектами, а потом идти встречать солнце; делать тысячи веселых глупостей, которые веселы именно тем, что это глупости; о том, что уже не сможет смотреть на жизнь, как на ласковую мать, которая всегда отдает все лучшее тебе, а худшее оставляет для себя; не сможет быть беззаботно, беспричинно счастливой — счастливой ощущением своего юного, будто невесомого тела, нецелованных губ, блестящих глаз, горячего румянца на щеках…

— О чем ты думаешь, Ниночка? — осторожно трогает ее за руку Оля.

— Ничего, я так… Просто так, — вяло улыбается Нина. — Оля, ты очень любишь Игоря?

Оля молча кивает головой, и лицо ее расцветает счастливой улыбкой.

— Люби его, Оля, — с неожиданными слезами в голосе говорит Нина. — Да, люби! Крепко люби!..

VIII

До обеда они никуда не выходили, хоть Яков и предлагал пойти прогуляться. Валя хотела дождаться Надежду Григорьевну и Вадика.

— В выходной день мы всегда вместе садимся к столу. И Вадик привык обедать с мамой…

«Мама…» Как странно слышать, что Валю кто-то называет мамой!

— Я много мечтал о нашей встрече, Валюша, — говорит Яков, а Валя, подперев ладонью мягко очерченный подбородок, задумчиво смотрит на него. Ему кажется, что Валя все время чего-то ищет в нем, чего-то от него ждет, и Яков хочет быть правдивым с ней, хоть это не так легко. — Просто удивительно, но я почти не вспоминал тебя все эти годы, пока не получил твоего письма. А теперь мне кажется, что я всегда только и думал о тебе… И то, что я тебе в первом своем письме написал, было лишь тысячной долей того, что переполняло меня тогда. А потом твои письма…

Он вспоминает последние Валины письма и нерешительно смотрит на нее.

— Валя, ты не рассердишься, если я о чем-то спрошу тебя?

— Спрашивай, Яша. — Облокотившись на стол обеими руками, Валя мечтательно говорит: — Знаешь, мне сейчас очень хорошо — сидеть так, смотреть на тебя, слушать тебя. Так уютно-уютно на душе…

Он благодарно усмехается и уже смелее спрашивает:

— Валя, скажи мне, почему ты писала мне такие скупые письма?

— Скупые? — переспрашивает она. — Знаешь, Яша, я все письма тебе писала за этим столом. Этой ручкой, — взяла она в руки тоненькую ручку, — на этой бумаге… Сидела там, где ты сейчас сидишь, и думала. Я много думала, Яша… Никто мне не мешал, так как я садилась к столу, когда мама и Вадик уже спали. Было тихо-тихо, и я была только с тобой, и каждая написанная фраза звучала для меня так, будто я произносила ее вслух… Я очень любила разговаривать с тобой, Яша!

Валя слегка разглаживает рукой скатерть, потом начинает водить по ней пальцем, ласково глядя на него.

— Что бы со мной ни случилось, я всегда буду вспоминать эти часы, — продолжает она. — Хоть иногда у меня было не так уж легко на душе… Знаешь, Яша, то, что прожито нами за эти десять лет, не сбросишь с себя, как изношенное платье, не вычеркнешь из жизни… И вот часто я думала: ну хорошо, ты одна, тебе никто не связывает руки, а у него — жена. Ведь она тоже живой человек! Я не знала тогда, что вы не живете вместе и что судились, — быстро прибавляет Валя. — Но… хоть бы и знала, не смогла бы, пожалуй, думать иначе. Я думала: у него жена, дети… Каково будет им, если ты заберешь у них того, кто для них дороже всех в мире? Нет, Яша, я вовсе не собираюсь упрекать тебя! Сейчас мне кажется, что ты поступил так, как должен был поступить. Ты не мог больше так жить — и кто осудит тебя? Но у меня несколько иное положение, хоть я тоже, может быть, имею право на счастье…

Лицо ее печально, и Якова тоже охватывает грусть, и ему уже хочется, чтобы Валя замолчала и только водила пальцем по скатерти, чертя на ней какие-то таинственные знаки, которые не прочесть ни ей, ни ему.

— Яша, — отрывает она взгляд от стола. — Я тоже хочу у тебя кое-что спросить. Но ты тоже не сердись на меня…

— Разве я могу на тебя сердиться, Валюша?

— У тебя есть фотография твоей жены?

Этот неожиданный вопрос явно неприятен Якову.

— Я все вернул ей, — холодно отвечает он. — И… зачем она тебе?

— Я хотела бы посмотреть на нее…

И немного погодя, устремив взгляд куда-то в сторону, Валя снова спрашивает:

— Она… очень красивая?

— Вот мы и ревнуем! — засмеялся Яков, а Валя сердито вспыхнула. — Ну, не сердись, Валюша, я пошутил… Ты для меня сейчас красивее всех женщин на свете!

— Ты это так говоришь, словно хочешь утешить меня, — с горечью усмехается Валя.

— Ну, давай не будем ссориться, — он берет ее теплую руку в свою. — Ведь это наш день, Валя!

— Да, наш, — покорно соглашается она. — И мы пойдем сегодня за город… А помнишь, как мы когда-то ходили за город? Ты, я и Наташа?

— Наташа?

— Наташа, Сверчевская. Неужели ты забыл? — удивляется Валя.

— А, это тот бутончик?

— Вот-вот, так ты дразнил ее, — весело подтверждает Валя. — А помнишь, как ты все время шел и удивлялся, почему у нас руки сжаты в кулак?

— Вы даже когда прощались, кулаки подавали, — вспоминает он.

— И ты тогда хотел расцепить мои пальцы. Я сердилась, а Наташа помогала мне отбиваться от тебя… А ты знаешь, почему все это было?

— Откуда же мне знать! — смеется Яков.

— Потому что мы с Наташей сделали маникюр. Шли мимо парикмахерской, и вдруг Наташа говорит: «Давай сделаем маникюр. Чтоб, как у взрослых…» И мне очень захотелось положить свою руку перед маникюршей. А потом, когда мы вышли из парикмахерской, казалось, будто все только на наши пальцы и смотрят. И стыдно было. Боже, как стыдно! Особенно, когда встретили тебя…

— Как же я этого не заметил? — удивляется Яков. — Ведь не ходила же ты все время со сжатыми кулаками!

— А я в тот же вечер счистила лак. Часа два возилась. Боялась, как бы мама не заметила маникюр…

— Да, счастливые времена! Если бы можно было вернуть их назад, чтобы снова было семнадцать, а опыт житейский остался таким же, как теперь, и не было бы тех ошибок, которые сделаны…

— Тебе было бы очень скучно жить, — возражает Валя.

— Зато я тогда не побоялся бы поцеловать одну девушку, которая, кажется, ждала этого…

Валя краснеет и грозит ему пальцем.

Якову сейчас хорошо, он отдыхает душой и телом от недавних ссор, от злых, тревожных мыслей. Теперь все это осталось далеко позади, и перед ним сидит Валя — ласковая и добрая…

«И почему мы тогда так глупо разошлись в разные стороны? — искренне удивляется он. — Ведь мы созданы друг для друга. И кому нужно было, чтобы на ее пути встретился Владимир?»

Якову кажется, что десять лет назад между ним и Валей была не полудетская робкая влюбленность, а более глубокое и серьезное чувство, которое уже тогда связало их на долгие годы и помогло найти друг друга после длительной разлуки.

— Валя, ты рада, что я приехал к тебе? — снова спрашивает Яков, потому что ему нужны все новые и новые подтверждения того, что он не безразличен Вале.

— А разве ты не видишь?

— И ты сможешь полюбить меня по-настоящему?

В ответ Валя только беспомощно пожимает плечами. «Зачем спрашивать об этом?» — так понимает Яков ее движение и поэтому продолжает допытываться:

— Ты сможешь так полюбить меня, чтобы забыть обо всем? Так, будто у тебя до этого никого не было и чтобы тебе казалось, что ты только меня любила всю жизнь?

Ресницы ее тревожно вздрагивают, а глаза гаснут, словно этим вопросом он дунул на огонек, освещавший их изнутри.

— Ничего я не знаю, — покачивая головой, отвечает она. — Не знаю…

— Но почему же, Валя? — снова допытывается Яков. — Отчего такая неуверенность? Ты мне нужна, Валюша, я хочу забрать тебя с собой.

— Ах, Яша, об этом еще рано говорить, — возражает Валя. И, чисто по-женски пытаясь загладить причиненную ему неприятность, кладет свою руку на его, предупредительно заглядывает ему в глаза. — Я могу тебе пообещать лишь одно: я всегда буду с тобой искренна… и с собой также…

— Хорошо, Валя, — сдается Яков, хоть он и не вполне удовлетворен ее ответом.

Валя молчит, вся уйдя в себя. Она словно прислушивается к тому, что делается в ее душе, и совершенно не замечает его. Яков тоже растерял нужные слова и с облегчением вздыхает, когда из кухни доносятся голоса: пришли Надежда Григорьевна и Вадик.

Как и вчера, Яков сидит за столом напротив Вали. И, как вчера, ловит на себе пытливые взгляды Надежды Григорьевны. Он чувствует себя еще более неловко, чем вчера. Наконец Надежда Григорьевна переводит свой взгляд на дочь, которая задумчиво опускает ложку в тарелку, и с видом врача, желающего поставить диагноз, говорит, обращаясь только к Горбатюку:

— Что это случилось с нашей Валей? Ведь она терпеть не могла этой красной блузки с высоким воротником!

Валино лицо приобретает цвет блузки, а Якову становится жарко.

— Она понравилась Яше, мама, — невинно отвечает Валя, с явным удовольствием наблюдая его смущение.

— Ты куда-нибудь собираешься?

— Мы хотим немного пройтись.

— Может быть, Вадика возьмешь?

Валя не торопится с ответом. Яков напряженно прислушивается, ожидая, что же она ответит.

— Мы далеко пойдем, — после паузы отвечает Валя. — Вадик может устать. Пусть лучше побегает здесь.

«У нее удивительно спокойный голос. Будто она уже все решила и все для нее ясно», — думает Яков.

— Ну, как знаешь, — недовольно говорит Надежда Григорьевна. — Ты уже взрослая, тебе виднее…

— Я готова, Яша!

Валя стоит в дверях, веселая и такая свежая, словно она только что проснулась и умылась холодной водой. Яков с восторгом глядит на нее и тихо, чтобы не услыхала Надежда Григорьевна, говорит:

— Какая ты красивая, Валюша!..

Она протягивает ему руку, будто приглашает, забыв обо всем, идти за нею, — и снова начинается сказка, которую оба они создали в своих мечтах…

Потом, когда Яков думал об этом, он никак не мог вспомнить, куда они ходили и что видели, так как все заслонял собою образ Вали. И у него всегда сладко щемило сердце, и было немного грустно, как бывает, когда мы вспоминаем о том, что потеряли в жизни и уже не найдем никогда…

* * *

Яков лежит, вытянув усталое тело. Ему совсем не хочется спать, хоть уже давно перевалило за полночь. Неяркий свет луны льется в окно, рисует на полу большой прямоугольник и еще больше подчеркивает тишину.

Он уже жалеет, что они с Валей так рано вернулись домой. Ходить бы сейчас где-нибудь в степи, в чудесном серебристом просторе, обнимая Валю за плечи, прижимая к себе ее, единственную в мире…

А Нина?..

«Она тоже несчастна, Яша. Как я понимаю ее!»

Валя сказала это сегодня, когда он стал жаловаться ей на Нину. Потом умолкла и долго шла молча, сосредоточенно думая о чем-то и сдвинув по старой привычке брови на переносице.

— Но разве я должен из-за этого отказываться от своего счастья?! — воскликнул он, задетый за живое ее замечанием: ему показалось, что Валя осуждает его.

— Если это будет настоящим счастьем, — задумчиво ответила Валя, — а не его тенью…

«Что она хотела этим сказать? — раздумывает Яков. — Неужели это намек на то, что она никогда не сможет полюбить меня?.. Но — хватит! Лучше сейчас не думать ни о чем, закрыть глаза и заставить себя спать».

Но сон не приходит. Очень тяжело держать веки опущенными, — кажется, будто под ними есть пружинки, которые поднимают их снова…

Яков открывает глаза, и сердце его начинает колотиться так, что, кажется, его удары наполняют грохотом всю комнату: в дверях стоит Валя.

Она в длинном, до пят, халате, а поэтому кажется очень высокой. Стоит, прислонившись к дверному косяку, и словно прислушивается к чему-то.

Широко раскрыв глаза, Яков смотрит на нее, и ему уже кажется, что это — сон, игра возбужденного воображения, что достаточно ему пошевельнуться, громко вздохнуть, как исчезнет все — и Валя, и колеблющийся лунный свет, и прозрачная тишина.

Осторожно ступая, будто плывя над полом, Валя делает шаг вперед и останавливается в нерешительности.

— Валя… — одними губами произносит он.

Валя ступает на светлое лунное пятно на полу, в комнате сразу темнеет, и серебристые искорки вспыхивают у нее в волосах…

IX

— Ма-ам, что это: пи-и-и! Пи-и-и! Пи-и-и!

— Не знаю.

— Ну скажи: это, Галочка, радио!

Нина бросает быстрый взгляд на часы: в самом деле, уже двенадцать. Сейчас за ней прибежит Оля, а она до сих пор не собралась.

— Мы в школу пойдем, да? — спрашивает Галочка.

— Ты еще маленькая в школу ходить, — одевая дочку, отвечает Нина. — Подыми ножку!.. Ты в садике будешь.

— Там деревца растут?

— Растут.

— А как они растут?

— Так, как ты растешь. Вот ты бегаешь и растешь, так и деревце растет.

— А как деревце бегает?

— Галя, ты можешь хоть минутку помолчать? — уже сердится Нина. — Дай мне одеть тебя!

— Я уже помолчала, — отвечает Галочка. Ее любопытные глазенки так и бегают по комнате — вероятно, она придумывает, о чем бы еще спросить маму.

Ох, уж эти вопросы! Они могут довести до исступления. «И в кого она такая удалась? — раздумывает Нина. — Несчастная будет та воспитательница, к которой она попадет!»

Наконец Галочка готова. Нина в последний раз одергивает коротенькую юбочку, надетую поверх красного вигоневого костюмчика: на улице уже прохладно, и Нина боится, как бы дочка не простудилась. «Отчего это Оля задерживается? Может, зайти за ней?» — думает она.

Весь вчерашний день Нина бегала по городу, собирая необходимые справки. Она даже не подозревала, что для того, чтобы устроить ребенка в детский сад, нужно собрать столько всяких бумажек. Водила Галочку к врачам, заходила в редакцию, чтобы взять справку о зарплате Якова. Там она узнала, что он сейчас в отпуске. Хотела спросить, уехал ли Яков куда-нибудь или отдыхает в городе, но удержалась. Он не интересуется ею, он даже детей навестить не хочет, так почему же она должна интересоваться?..

Потом Нина беседовала с заведующей детским садом, и та сказала, что с местами очень трудно — нужно идти к заведующему городским отделом народного образования за разрешением. И сейчас Нина собиралась пойти туда.

Нина с Галочкой вышли на площадку, и в ту же минуту открылись двери в квартире напротив.

— Я опоздала? — спросила Оля. — Я всегда так, — попеняла она на себя и сразу же засмеялась: — Ох, как сегодня Игорь кашу варил!..

— Как? — полюбопытствовала Нина.

— Поднялся спозаранку, когда я еще спала, и задумал задобрить меня. Было у нас молоко, так он поставил его на огонь, а сам пошел гимнастикой заниматься. Ну, и махал гирями, пока все молоко не сбежало. Тогда он удрал. Даже не дождался, пока я проснусь…

— А что ж ему, бедному, делать, если у него жена такая соня! — смеялась Нина.

Потом Оля занялась Галочкой, которая важно шагала между ними.

Прежде чем попасть к заведующему городским отделом народного образования, Нине пришлось долго просидеть в приемной.

Здесь было много женщин, пришедших с детьми, как видно, по тому же делу. У дверей, за большим столом с двумя телефонами, сидела секретарша с ярко накрашенными ногтями. Она с пренебрежением посматривала на женщин и милой улыбкой встречала мужчин, то и дело проходивших в кабинет. Пока Нина сидела в очереди, она успела люто возненавидеть эту секретаршу.

Когда Нина вошла в кабинет, навстречу ей поднялся худощавый человек небольшого роста, с простым усталым лицом. Он был в военном кителе, на котором темнели следы снятых погон.

— Садитесь, пожалуйста. — Заведующий городским отделом народного образования указал рукой на кресло перед столом и внимательно посмотрел на Нину.

Она опустилась в мягкое кресло, поставив перед собой дочку так, чтобы ее видел заведующий: по своей материнской наивности она считала, что никто не сможет отказать ей, увидев Галочку.

— Я хочу устроить дочку в детский сад, — сказала Нина, подавая справки.

Заведующий просмотрел их.

— Вы не работаете?

— Я учусь в педагогическом институте.

— А где справка из института?

— Видите ли, я недавно оформилась на экстернат, — объясняла Нина. — Но мне все равно придется посещать лекции.

Заведующий пододвинул все справки к Нине.

— К сожалению, я не могу удовлетворить вашу просьбу.

— Почему?

— У нас еще слишком мало детских садов, — устало объяснял он. Видимо, не одной Нине он вынужден был это говорить. — В первую очередь мы принимаем детей одиноких матерей…

— Я тоже одинокая, — перебила его Нина. — Муж оставил нас…

— Работающих матерей, — уточнил заведующий. — Затем — детей тех родителей, которые оба работают и не имеют дома никого, кто бы присмотрел за детьми. Такое положение, конечно, временное, — словно оправдываясь перед Ниной, прибавил он. — Пройдет некоторое время, и мы сможем удовлетворить всех родителей, обращающихся к нам. А пока что… — и он беспомощно развел руками.

Нина сидела насупившись. Какое ей дело до того, что будет через некоторое время! Ей сейчас, сегодня, немедленно нужно устроить дочку.

До того как она начала собирать справки, особенно до той минуты, когда заведующий городским отделом народного образования отказал ей, Нина не очень-то хотела, чтобы Галочка посещала детский сад. Но теперь, когда потрачено столько времени и нервов, ее не могли удовлетворить никакие объяснения. Что ей до того, что в городе не хватает детских садов и что этим весьма озабочен заведующий? Она привела сюда Галочку, которой никто не имеет права отказать, и Нина сумеет добиться своего!

— Вот так, — сказал заведующий, подымаясь и давая понять, что разговор окончен.

Нина вспоминает о женщинах, ожидающих под дверью, и больше не задерживается здесь.

— Ма, мы уже в садик идем? — все время допытывается Галочка, еле поспевая за матерью.

— Мы пойдем туда завтра, Галя, — отвечает Нина, размышляя, к кому бы обратиться за помощью. К Ивану Дмитриевичу? Нет. Он столько сделал для нее, что уже просто неудобно лишний раз беспокоить его. В самом деле, будто нет у него других забот, как заниматься ее делами! К тому же неизвестно, сможет ли он помочь ей в этом вопросе.

«Пойду к Руденко, — решает Нина, вспомнив, как Николай Степанович говорил о том, что ей нужно работать. — Он говорил, пускай теперь помогает… И, может быть, узнаю у него что-нибудь о Якове».

Возле редакции она остановилась. Вспомнила, что Вера Ивановна приглашала ее к себе, и подумала, что будет лучше, если она зайдет к ним вечером, застанет Николая Степановича дома и там поговорит с ним, попросит его помощи. Вечером будет дома и Вера Ивановна, которая поддержит ее, — в этом Нина нисколько не сомневалась.

«Так будет лучше», — уверяла себя Нина.

До вечера Нина не выходила из дому. Взялась было за учебник, прочла несколько страничек, но увидела, что только зря теряет время — ничего из прочитанного она не запомнила. «Пусть уже завтра», — отложила она книгу, хоть и знала, что Оля снова будет упрекать ее. Утешала себя лишь мыслью о том, что и Оля на ее месте тоже не очень-то многое вычитала бы, ожидая возможной встречи с мужем.

Она еле дождалась, пока начало смеркаться, и, взяв с собой обеих дочек, быстро, чтобы не встретиться с Олей, вышла на улицу.

У Руденко все были дома. Вера Ивановна проверяла ученические тетради, а Николай Степанович, в стареньком костюме с заплатками на локтях, распиливал пилой-ножовкой длинную доску. Ему помогал младший сын, мальчик лет десяти, вылитый отец.

— Наконец-то вы собрались к нам, — дружески улыбаясь, встретила Нину Вера Ивановна. — Даже дочек привели…

— Я ненадолго, — ответила Нина, невольно оглядываясь.

— Э, нет, мы вас скоро не отпустим! — запротестовала Вера Ивановна. — Попьем с вами чайку…

— Я сейчас поставлю чайник, Веруся, — сказал Николай Степанович, торопливо собирая инструменты. — Вот взялись с сыном стеллажи мастерить, — объяснил он. — Книг завелось до черта, а ставить некуда…

«Его здесь нет», — подумала Нина. Она почувствовала некоторое облегчение, так как все время слишком напряженно готовилась к встрече с Яковом, и в то же время была разочарована. «Неужели он уехал? И куда?»

— Садитесь, пожалуйста, чего вы стоите! — приглашала Вера Ивановна, пододвигая стул к большому квадратному столу.

Нина села. Дочки, как приклеенные, стали по обе стороны стула. Оля не спускала глаз со своей учительницы, а Галочка, засунув палец в рот, внимательно следила за стенными часами, на циферблате которых был нарисован серый кот, водивший глазами направо и налево.

Все еще улыбаясь, Вера Ивановна села рядом с Ниной. Милое, приветливое лицо ее сейчас особенно нравилось Нине, и она пожалела, что прежде не приходила к Руденко.

— Вы простите, что я так… — начала было Нина, но Вера Ивановна перебила ее:

— Мы давно должны были бывать друг у друга. Я очень рада, что вы наконец надумали сегодня прийти к нам!

— Я поступила на экстернат, — говорит Нина, и ей кажется, что это слово никогда не потеряет для нее особого значения. — И вот… я решила устроить Галю в детский сад, чтобы иметь возможность учиться, — продолжает она.

— И очень хорошо сделаете, Нина Федоровна.

— Но ее не принимают! — с неожиданными слезами на глазах добавила она.

— Как не принимают?

— Говорят, что я не работаю, а потому не имею права отдавать туда Галочку…

Нине уже кажется, что заведующий городским отделом народного образования отнесся к ней несправедливо, обидел ее.

— Ну, это глупости! — энергично возразила Вера Ивановна. — Галочку нужно отдать в детский сад уже хотя бы потому, что там ей будет лучше… Да… здесь нужно что-нибудь придумать… Николай Степанович! — позвала она мужа.

— Готово! — донесся до них радостный возглас Руденко, и тут же послышалось шипение примуса.

Николай Степанович вышел к ним, очень довольный своими хозяйственными успехами, и Нина должна была повторить при нем все, что рассказала Вере Ивановне.

Лицо Руденко сразу стало серьезным, он задумался и для чего-то постучал пальцами по столу, будто испытывая его прочность.

— И много там было матерей?

— Много. А у дверей сидит настоящая мегера и никого не пропускает, — вспомнила Нина секретаршу.

— Нужно помочь, Коля! — горячо сказала Вера Ивановна.

— Подожди, Веруся, тут нужно не одной Нине помогать… Я, конечно, постараюсь вашу Галочку устроить, — успокоил он Нину. — Так, говоришь, много матерей? — переспросил он задумчиво.

— Очень много, — подтвердила Нина, но Руденко, кажется, уже не слушал ее. Лишь когда Нина стала его благодарить, поморщился:

— За что благодарить? Это наша общая вина, что до сих пор еще людям приходится обивать пороги в разных бюрократических инстанциях и просить о том, на что они имеют полное право, а когда их законное требование выполняется, еще и благодарить за это. И не благодарность здесь страшна, а то, что выслушивают ее как должное! Как будто то, что они делают, эти заскорузлые души, — их добрая воля, а не прямая обязанность…

Николай Степанович взволнованно зашагал по комнате. Нина с удивлением следила за ним. До этого он казался ей немного черствым человеком, слишком уж уравновешенным и спокойным, умеющим скрывать от посторонних взглядов все движения своей души.

— Да, садись же, Коля, чего ты, как маятник!.. — не выдержала Вера Ивановна.

Взглянув на жену, Руденко виновато улыбнулся, и лицо его стало мягким и немножко наивным, как это бывает у очень добрых людей. Нина, глядя на него, от души позавидовала Вере Ивановне, и ее снова обожгла мысль о Якове. Разве он когда-нибудь смотрел так на нее, разговаривал так с нею?..

«А где же Яков? Неужели куда-нибудь уехал?.. Но зачем он мне? Почему я все время думаю о нем!» — даже рассердилась на себя Нина.

— Значит, ты решила учиться?

Положив большие руки на стол, Николай Степанович одобрительно смотрит на нее.

— Да, решила.

— Это очень хорошо — учиться… Когда я смотрю на своих сыновей, мне даже завидно становится.

— Так уже водится на белом свете, — улыбнулась Вера Ивановна.

— Водится! — недовольно повторил Николай Степанович. — Мало ли что на белом свете водится!.. А вот придет к нам Нина через пять лет да и спросит: ну вы, разумники, много ли знаете по сравнению со мной?

— Так уже и спрошу! — засмеялась Нина. — Тут дай бог начать?..

— Трудно?

— Нелегко, — вспомнила Нина груду учебников.

— Мне тоже было трудно, — признался Руденко. — Я, Нина, в двадцать лет поступил в вуз. И не имел, как ты, среднего образования. Веруся знает, она первым моим консультантом была, — кивнул он головой в сторону жены. — Но из-за того, что трудно на первых порах, бросать не стоит…

— Я и не собираюсь бросать, — говорит Нина.

— Нина, ты встречаешь его? — неожиданно спрашивает Николай Степанович. — Он очень изменился в последнее время.

Нина, нахмурясь, молчит. Тогда в разговор вмешивается Вера Ивановна:

— В четверг у нас будет родительское собрание. Обязательно приходите, Нина Федоровна!

— Хорошо, я приду, — отвечает Нина.

Она чувствует благодарность к Вере Ивановне, которая спасла ее от неприятного разговора о Якове. Та последняя встреча с ним, когда он, оттолкнув ее, выбежал из комнаты, бросив ее одну в слезах, была самым болезненным ее воспоминанием, и Нина понимала: что бы ни случилось, ей никогда этого не забыть.

Она думает: сколько раз бывал здесь Яков и, может быть, жаловался на нее, говорил злые, обидные слова, и Руденко так же сочувственно слушали его, как слушают сейчас ее. Нина вспомнила Олю, Оксану, Ивана Дмитриевича — тот необычайно светлый и уютный мирок, в котором она нашла пристанище и сочувствие, где поняли и полюбили ее такой, как она есть. И ее охватило непреодолимое желание зайти сейчас к Оле — послушать ее беззаботную болтовню, наблюдать за молчаливым Игорем, поглаживать мягкую спину Дуная, который всегда кладет тяжелую голову ей на колени, щуря от удовольствия умные коричневые глаза. А Руденко, как они оба ни хороши и как ни тепло отнеслись к ней, все же они — друзья Якова, а не ее, и Нинина душа никогда не могла бы так оттаять в беседе с ними, как даже в пустячном разговоре с Олей.

X

Хоть Яков и рассчитывал пробыть у Вали весь месяц, он уехал от нее через несколько дней. И когда, подъезжая к родному городу, увидел знакомые места, его охватило такое невыносимо тяжелое чувство, что он даже схватился за сердце.

В растерянности стоял Горбатюк на просторном, уже обезлюдевшем перроне, не зная, куда идти, и чувствовал себя бесконечно одиноким.

Резко прогудел паровоз, заскрежетали тормоза; сперва медленно, словно не решаясь двинуться, а потом все быстрее и быстрее поплыли мимо пустые вагоны, холодно поблескивали затуманенными стеклами. В душе у Якова тоже была пустота. Все мечты, недавно переполнявшие его, разлетелись вдребезги, и мелкие обломки их нужно было выбросить вон.

Подошел носильщик, предлагая свои услуги. Яков отказался, поднял чемодан и вышел на привокзальную площадь. Найдя такси, сел в машину, откинулся на спинку заднего сиденья, устало закрыл глаза.

…После той ночи Якову все время казалось, что Валя избегает оставаться с ним наедине. А когда он пробовал обнять ее, она почему-то вздрагивала, словно ей было это неприятно, и мягко, но решительно отводила его руки.

— Не нужно, Яша…

— Но почему?..

Валя не отвечала, только как-то испытующе смотрела на него. Эти взгляды раздражали, он уже начинал сердиться, но всячески сдерживал себя.

— Мне кажется, что ты обнимаешь меня не потому, что тебе это приятно, а потому, что считаешь, будто без этого уже нельзя, — наконец призналась она.

После того Яков уже больше не пытался обнимать Валю. Каждый раз, когда приходило такое желание, он вспоминал ее слова, и ему уже самому начинало казаться, что он заставляет себя обнимать ее.

«Что это со мной? — удивлялся Яков. — Ведь Валя очень нравится мне! Она прекрасная женщина, и лучшей жены для себя я не желал бы…»

Как-то он рассказал Вале о том, как встречал утро в парке и видел девушку с любимым, спавшим у нее на коленях. Яков умел хорошо рассказывать, и Валя слушала его, полуоткрыв уста, а лицо ее, побледневшее за последние дни, снова покрылось нежным румянцем — она снова напоминала ту Валю, которая встретила его сияющим взглядом больших, глубоких глаз.

— Хочешь, пойдем в парк, я покажу тебе это место, — предложил Яков, надеясь, что прогулка развеет возникшее между ними чувство неловкости и даже какой-то вины друг перед другом.

Валя охотно согласилась, хоть был уже поздний вечер.

— Вот здесь она сидела, — показал на скамейку Яков, — а вот тут лежал парень. Она держала его голову на своих коленях, и это было для нее самым великим счастьем на свете…

Рассказывая, он снова ясно увидел перед собой и девушку, и юношу, и восход солнца, и совершенно отсутствующий взгляд незнакомки, для которой не существовало в мире ничего и никого, кроме любимого. Как завидовал Яков тому юноше!.. И, обманывая себя, будто в шутку, чтобы показать, как все было, усадил Валю на скамью, а сам лег рядом, положив голову ей на колени, а ее руки — на свою голову. Вот он сейчас уснет, а Валя будет сидеть неподвижно, как сидела та девушка, и будет оберегать его покой, а потом тоже встретит восход солнца невидящими, углубленными в себя, в свое счастье глазами.

Валя, притихнув, сидела на скамье, а он долго лежал, не шевелясь, но заснуть не смог, так как отлежал себе бок и заболели колени согнутых ног. И вдруг Яков ясно увидел себя — взрослого, солидного мужчину в этой нелепой позе, понял всю фальшь своей затеи, этой попытки искусственно создать то, что приходит само собой, чему нельзя подражать и для чего совершенно необязательно лежать вот так на скамейке…

Яков резко поднялся, и Валя не удерживала его. Ему было очень стыдно, — казалось, будто он оскорбил ее.

«Спектакль устроил, дурак набитый! — клял он себя. — Боже, что она сейчас обо мне думает!..»

Придя домой, он боялся поднять на Валю глаза, а она относилась к нему с каким-то преувеличенным вниманием, точно к больному. И у Якова еще больше портилось настроение, и он никак не мог простить себе ни этих неискренних объятий, ни злосчастной скамейки, ни этого дурацкого лежания на ней.

На следующее утро после путешествия в парк Валя вышла к столу с помятым, несвежим лицом, с глазами, обведенными темными кругами. Когда встревоженная Надежда Григорьевна спросила, что с ней, она пожаловалась на головную боль и покорно проглотила таблетку пирамидона.

И Яков, и Валя избегали смотреть друг другу в глаза, обоим было одинаково неловко.

— Яша, ты проводишь меня?

Идя рядом с ней, Яков думал о том, что вчера он обидел ее, и ему хотелось утешить Валю, загладить свою вину перед ней, избавиться от какого-то неприятного чувства, которое не покидало его.

— Валя, — сказал он, — мы должны все оформить…

Она вздрогнула и ускорила шаг, словно хотела убежать от него. И Яков лишь сейчас понял, как грубо прозвучали его слова…

— Я не хотел сказать… — попытался оправдаться он, но Валя умоляюще сжала его руку, горячо и взволнованно заговорила:

— Яша, я очень прошу тебя, не нужно этого… — Голос ее сорвался, и она отвернулась. — Яша, я хочу попросить тебя… — снова обернулась она к нему. — Только ты ни о чем не спрашивай, не удивляйся, а сделай то, что я попрошу…

— Чего ты хочешь, Валя?

— Это очень важно для меня! И как это ни тяжело, а нужно сделать…

— Я сделаю все, что ты прикажешь, — покорно отвечал Яков.

— Я этого и ожидала, — благодарно говорит Валя. — Яша, — она остановилась. — Ты должен уехать, уехать сегодня же. Так нужно, Яша!.. Мне необходимо побыть одной… Я хочу собраться с мыслями… Меня мучит какое-то беспокойство, странное чувство, будто я делаю не то, что нужно, и не так, как нужно… Ты не думай, что я раскаиваюсь, — она покраснела, сказав эти слова. — Но я должна сама разобраться во всем…

— Если ты хочешь, я уеду сегодня же, — покорно соглашается он.

— Спасибо, Яша! Я знала, что ты меня поймешь…

— За что тут благодарить! — горько усмехается Яков. — Я, Валя, самого себя не понимаю…

— Мы потом встретимся, Яша… Встретимся… — говорит Валя, и ему кажется, что она убеждает не столько его, сколько себя.

— Да, встретимся, — повторяет Яков. Смотрит на бледное, измученное Валино лицо и уже искренне жалеет, что между ними встала та ночь, которую нельзя вычеркнуть из жизни, о которой нельзя забыть.

«Какова все-таки жизнь! — размышляет он. — К чему-то стремишься, чего-то добиваешься, и то, к чему стремишься, кажется необычайно хорошим, радостным, а достигнешь своей цели — появляется неудовлетворенность, разочарование…»

Поезд отходил в полдень, и Валя пришла проводить Якова на вокзал. Они стояли молча, так как им не о чем было говорить, — только смотрели друг на друга и принужденно улыбались.

— Видишь, как шутит с нами судьба: когда-то я тебя провожал, а теперь — ты меня…

Валя улыбается одними губами, а глаза ее серьезны, и Яков видит в них затаенную боль и вместе с тем удивление, словно она не может понять чего-то…

Раздается резкий свисток паровоза. Вокруг засуетились, забегали, закричали и замахали руками люди; громко ругая кого-то, мимо пробежал железнодорожник в красной фуражке.

— Ну… — сказал Яков.

Валя порывисто обняла его:

— Пиши, Яша!

— Я жду тебя! Слышишь, Валюша!..

Она кивала головой и шла за вагоном, понемногу отставая…

— Гражданин, прошу в вагон! — дергает Якова за рукав проводник.

Раздраженно отмахнувшись от него, Горбатюк все еще смотрит назад, хоть здание вокзала уменьшилось до размеров спичечной коробки, а людей, стоявших на перроне, уже давно поглотила серая степная мгла…

— Товарищ, приехали!

Водитель такси удивленно посмотрел на Якова, а он беспомощно озирался по сторонам, потирая лоб ладонью: «Ах, да, приехали!.. А зачем?»

— Вам помочь?

У него, вероятно, такой вид, что шофер явно обеспокоен.

— Благодарю! — отказывается Горбатюк и, достав из кармана все оставшиеся у него деньги, машинально отдает их удивленному шоферу. Тот долго благодарит и сигналит ему вслед.

— Приехали, — произносит Яков. — Вот и приехали!..

Он заходит в свою комнату, медленно осматривает ее, словно впервые попал сюда.

Над узенькой Лениной кроватью, покрытой серым солдатским одеялом, появилась фотокарточка в свежей дубовой рамке. Черноволосая девушка с большим цветком в волосах, исподлобья глядя на Якова, улыбается ему немного лукаво и смущенно.

— Здравствуй, лаборанточка! — здоровается с ней Горбатюк, снимая шляпу. — Ты еще не успела забрать у меня Леню?

К его постели никто не прикасался с тех пор, как он уехал. Даже подушка, которую он сдвинул в сторону, доставая чемодан, так и осталась лежать там.

А может, он никуда и не ездил? Может, он только сейчас собирается ехать и впереди — тревожно-радостное ожидание встречи с Валей?

Яков горько улыбается и, засунув чемодан под кровать, подходит к столу. Перед чернильницей лежит синий конверт с несколькими штампами на марках и с надписью «авиа» в верхнем углу.

«Мне? — удивленно читает он адрес. — А почему же нет обратного?.. От кого это?»

Он садится на стул и машинально разрывает конверт. На стол падает несколько листков бумаги, написанных знакомым Валиным почерком.

Яков снова берет в руки конверт и присматривается к круглым штампам — там ведь должно быть выбито число.

Теперь все ясно: письмо отправлено на следующий день после того, как он уехал от Вали. Он жадно хватает исписанные листки и начинает быстро читать:

«Яша!

Пишу тебе это письмо, а ты все еще у меня перед глазами: стоишь на ступеньках вагона и машешь рукой. Мне так хотелось сказать тогда, чтобы ты остался, но что-то остановило меня, и я долго стояла, глядя вслед увозившему тебя поезду.

Сейчас три часа ночи, мама думает, что я давно сплю. А я все сидела за столом и думала, думала, и спрашивала себя: что же случилось?

И когда мне показалось, что я кое-что поняла, я сразу же взялась за перо. Помнишь, когда ты спросил, смогу ли я полюбить тебя, я пообещала, что буду всегда искренна с тобой? Вот я и выполняю свое обещание…»

Яков отрывается от письма. Тревога, закравшаяся в его сердце при виде Валиного почерка, не покидает его. Видно, недаром Валя напоминает о своем обещании быть искренней с ним.

«…Я вспоминала эти два дня, припоминала минуту за минутой, вплоть до той ночи, — продолжает читать он. — А потом — долгую бессонную ночь, когда я не спала до утра да и ты вряд ли уснул. Я ведь слышала, как ты выходил на крыльцо…»

«Почему же ты тоже не вышла? — с упреком думает Яков. — Эх, Валя, Валя!»

«Яша, мы любили друг друга когда-то, больше десяти лет назад, совсем еще юными, почти детьми. И когда я нашла тебя, когда мы начали переписываться, то я думала о тебе, а ты — обо мне, как о семнадцатилетних, а не взрослых людях. Мы так много ожидали друг от друга, что не могли не обмануться в своих ожиданиях.

Как бы я хотела сейчас ошибаться, Яша! Может быть, ты сможешь убедить меня в обратном?»

«Зачем же убеждать, Валя!» — с горечью думает он и чувствует себя бесконечно усталым. Эта усталость, внезапно овладевшая им, угнетает его, тяжело давит на сердце. Ему хотелось бы лечь, закрыть глаза, забыться. Даже не хочется читать письмо дальше, ибо ничего хорошего оно ему не принесет…

«Ах, Яша, если бы мы встретились теперь впервые! Если бы до того мы не знали, не любили друг друга! Чтобы прошлое не встало между нами, чтобы ты был для меня лишь таким, какой есть сейчас, и больше никаким. Может быть, тогда мы смогли бы полюбить друг друга… А так — не вороши погасшей золы, пусть даже в ней еще и вспыхивают одинокие искорки. Огня все равно не добудешь.

Если б ты знал, как тяжело мне писать эти слова! Я чувствую себя сейчас такой старой, словно мне уже нечего ожидать от жизни. А может быть, это и так?..

Напиши мне, Яша, что думаешь ты. Сразу же напиши! И… прости за то, что я не смогла дать тебе ту радость, на которую ты имеешь право. Ты найдешь ее — только не со мной.

Не смею уже поцеловать тебя, так как зачем себя обманывать…

Валя».

А ниже, уже другими чернилами, было дописано:

«Я прочла все, что написала ночью, уже сегодня, на работе. Сейчас утро, я сижу одна, и мне никто не мешает. Сегодня я спокойнее, чем вчера, хоть от этого на сердце не легче.

Знаешь, Яша, мы могли бы быть либо хорошими друзьями, либо мужем и женой. После того, что произошло, мы потеряли право на дружбу. Мужем же и женой нам никогда не быть…

И не пиши мне, Яша. Я вчера не была до конца искренна, я еще сомневалась и надеялась, что твое письмо сможет сделать то, чего не сделал твой приезд. А теперь я вижу, что мы никогда не сможем по-настоящему любить друг друга. Это будут лишь подогретые воображением воспоминания…

Прощай, Яша! Может быть, встретимся еще когда-нибудь, когда будем совсем старыми и ничто уже не будет волновать нас».

«Вот и все», — выпускает Яков листки из рук. Они бесшумно падают на пол, как осенние листья с дерева. Он хочет наклониться, чтобы подобрать их, но большая душевная усталость мешает ему.

Сколько он просидел, бездумно устремив глаза в пол, Яков не мог бы сказать. Однако, вероятно, сидел долго, так как, поднявшись, почувствовал боль в спине. Но что значила эта боль по сравнению с болью сердца!..

И все же он удивительно спокоен. Или уже выбился из сил, или, в самом деле, права Валя, и раздутые им самим искорки прошлого чувства, мгновенно вспыхнув, погасли навсегда. Якову уже кажется, что Валя, поездка к ней и даже та ночь — все это было давно-давно, так давно, что уже успело покрыться серой пылью. И еще ему кажется, будто жизнь вдруг замерла и если выйти сейчас на улицу, то и там будет так же пустынно и мертво, как и у него в душе.

Яков берет шляпу и выходит на улицу. И люди, живые, веселые люди, заполняющие тротуары, проходят мимо него и как бы смывают — частичку за частичкой — душевное омертвение, овладевшее им.

Он и не заметил, как дошел до редакции. Остановившись перед большими, такими знакомыми ему дверями, вдруг почувствовал, как дорог и мил ему небольшой мирок, замкнутый в стенах высокого здания с широкими блестящими окнами.

Яков поднимается по лестнице, потом идет по длинному, непривычно безлюдному коридору и останавливается перед своим кабинетом. Слышит Ленин басок, веселый смех Кушнир. Он представляет себе, как завопят они оба, увидев его, как от души обрадуются ему, и думает, что жизнь и на мгновение не остановилась из-за того, что какого-то там Горбатюка постигла катастрофа.

Он взволнованно нажимает ручку и открывает дверь — навстречу знакомым, радостным голосам.

XI

Прошло три дня. Яков никуда не захотел больше уезжать, хотя ему и предлагали путевку в дом отдыха. То душевное состояние, которое вызвала неудачная поездка к Вале, требовало не отдыха, а напряженной повседневной работы, отвлекавшей его мысли от пережитого.

С головой уйдя в редакционные дела, Горбатюк всячески загружал себя работой. И новая, свежая рана его начала понемногу заживать.

Яков все больше убеждался, что Валя была права. Своим женским чутьем она раньше, чем он, почувствовала фальшь в их отношениях и не побоялась откровенно и честно сказать об этом.

Он жалел, что так случилось, что навсегда потерял ее, так как лишь теперь понял, какое у Вали чистое и благородное сердце. Но вместе с сожалением о неосуществившихся мечтах он чувствовал и облегчение, будто понимание причины боли уже само по себе успокаивало боль. Образ Вали постепенно расплывался в его памяти, терял свою отчетливость, так как он помнил ее не сердцем, а умом. Иногда Якову требовалось некоторое напряжение, чтобы вспомнить Валину улыбку, ту или иную черту лица или сказанные ею слова, хоть слова вспоминались легче. Он знал, что все, происшедшее между ним и Валей, было в действительности, но никак не мог избавиться от странного чувства, будто та ночь просто приснилась ему. И если бы снова пришлось встретиться с Валей, неизвестно — осмелился ли бы он обнять ее.

На четвертый день, разбирая почту, пришедшую из отдела писем, Горбатюк заметил письмо со знакомой резолюцией редактора: «Яков Петрович! А может быть, для фельетона?» Петр Васильевич всегда так писал, — не приказывал, а как бы советовал, но еще не было случая, чтобы кто-нибудь из сотрудников не прислушался к его совету.

Яков вспомнил, как после приезда от Вали зашел к редактору, как Петр Васильевич обрадовался ему. Они долго разговаривали — о редакционных делах, о событиях международной жизни, и в беседе их чувствовалась та сердечность, которая возникает только между самыми близкими людьми.

Чуть прищурив свои умные серые глаза, Петр Васильевич слушал его, тихо посмеиваясь и потирая подбородок. А потом, в конце рабочего дня, по существующей в редакции традиции, в кабинет редактора один за другим начали сходиться заведующие отделами и литературные сотрудники.

Пришли Руденко и Холодов, даже Леня пристроился в уголочке. И начались разговоры на самые разнообразные темы, часто без всякой связи с предыдущим, воспоминания, споры, смех — внеочередная летучка, как сказал однажды Николай Степанович.

Глядя на знакомые, изученные за годы совместной работы лица товарищей, Горбатюк думал, что все они очень хорошие люди и что очень хорошо работать в таком коллективе, душой которого является чуткий, образованный и умный человек.

«И я когда-то сердился на него!» — удивлялся Яков, все еще рассматривая резолюцию редактора, улыбнулся и покачал головой.

Письмо, переадресованное ему Петром Васильевичем, подписал добрый десяток женщин. Писала его, очевидно, учительница, судя по каллиграфическому почерку и по тому, что все запятые, точки и знаки восклицания стояли там, где им и положено быть.

Женщины жаловались на своего соседа, который почти каждый вечер возвращается домой пьяным, часто бьет жену и детей, скандалит с соседями, а недавно перекопал часть цветника перед домом, ссылаясь на то, что весной посадит там морковь, так как врачи будто бы прописали ему ежедневно пить морковный сок.

«Он отравил всем нам жизнь. Мы не можем спокойно смотреть, как он издевается над своей женой и детьми. А поэтому просим редакцию помочь нам изжить это родимое пятно капитализма», — так заканчивалось письмо.

«Интересно, где работает этот тип?» — было первой мыслью Якова, когда он прочел письмо.

Изложенные факты заинтересовали Горбатюка. Он еще не знал, напишет ли фельетон или публицистическую статью, но что напишет — знал наверняка.

Дом, в котором жил этот человек, был обычным трехэтажным домом из шести квартир. Подымаясь по лестнице, Горбатюк думал о том, сколько случается в каждом таком доме интересных событий, невыдуманных историй, сколько человеческих судеб скрыто за их стенами и как сравнительно редко приходится сталкиваться журналистам с будничной, повседневной жизнью. Вот он идет, незнакомый человек к незнакомым людям, которые ждут его — Яков с утра позвонил на квартиру одной из женщин, подписавших письмо, и договорился о встрече — и верят, что он поможет им, и Яков приложит все силы, чтобы действительно помочь, ибо он сейчас не просто Яков Горбатюк, а представитель той великой силы, которая называется партийной печатью.

В просторной комнате, на стульях и кушетке, стоявшей у окна, сидело много женщин. Все они с нескрываемым любопытством посмотрели на него, и Яков растерялся.

— О, да тут у вас целый митинг! — преодолевая смущение, засмеялся он. — И все, вероятно, авторы письма?

Женщины зашевелились, заговорили, приветливо заулыбались, и он, подумав, что сразу сумел им понравиться, почувствовал себя более уверенно. Седая женщина с простым добрым лицом, которая ввела его в комнату, сочла необходимым отрекомендовать Горбатюка.

— Это товарищ корреспондент. Ну, а кто мы, — улыбнулась она ему, — вам уже известно.

Яков сел к столу, а женщины окружили его. Среди них были преимущественно пожилые и лишь три — молодые, одна из которых — черноглазая красавица с толстой косой, переброшенной через плечо поверх белой блузки, — сразу же привлекла его внимание. Но еще больше заинтересовала его женщина лет пятидесяти, с суровым волевым лицом, высокая и по-мужски широкоплечая. От нее веяло женской силой и мудрым спокойствием.

— Редакция получила ваше письмо, и оно очень заинтересовало нас, — заговорил Яков, доставая и развертывая письмо. — Но для того, чтобы написать статью, необходимо кое-что уточнять, дополнить…

Он умолк, собираясь с мыслями. Женщины тоже молчали и внимательно смотрели на него.

— Вот я и пришел к вам. Расскажите мне подробно, что и как…

— Бьет он ее!..

— Да разве только бьет?

— А что с нашей клумбой сделал!

— Да разве только с клумбой…

— Подождите, соседка, так мы только собьем с толку товарища корреспондента, — властно сказала широкоплечая женщина и развела руки, будто освобождая место для собственных слов. Все сразу умолкли: видно, здесь давно привыкли слушаться ее. — Как же оно так получается, товарищ корреспондент? — глядя прямо на Якова, сердито спросила она. — Живем мы при Советской власти, читаем Конституцию, где ясно написано, что женщина у нас не рабыня, а сами должны этакое терпеть? Сидит у нас под боком такой вот мерзавец, и что ему ни говори, он себе и в ус не дует, на советские законы, за которые наши отцы и мужья кровь свою проливали, поплевывает. Как же можно терпеть это? Разве с таким пакостником коммунизм построишь? Да с ним и в социализме стыдно быть!..

— Конечно, конечно, — соглашается Горбатюк. — Но за что он свою жену бьет? Чем объясняет? Вы говорили с ним?

— Чем объясняет? — гневно спросила она. Яков узнал, что ее зовут Варварой Николаевной. — А разве можно найти этому какие-нибудь объяснения? Да он же издевается над ней, как только хочет!.. И вы думаете, не говорила я ему, не пугала его? Эй, говорю, смотри: поймаем тебя все вместе да затянем на кухню — до новых веников не заживет!..

Женщины засмеялись. Только черноглазая красавица оставалась серьезной.

— И что же он? — пряча улыбку, спросил Яков.

— Разве ж черную душу мылом отмоешь? — в свою очередь спросила Варвара Николаевна. — Правда, сперва притих было, а потом опять за свое взялся. Да еще угрожать нам стал! «Нет, говорит, таких законов, чтобы вы в мою личную жизнь носы совали…» Вишь, и законы вспомнил! А по какому такому закону ты над женой издеваешься, нам спокойно жить не даешь? Ты где живешь? Среди людей или между волками?.. И вы должны нам помочь, товарищ корреспондент, а то, ей-богу, мы с него когда-нибудь шкуру спустим! — снова вызвав общий смех, сказала Варвара Николаевна. — Ему, видите ли, морковного соку захотелось, так он клумбу нашу перекопал!..

— А как он сарай себе строил!.. — подсказала одна из женщин.

— Ага, сарай… Он и Плюшкина переплюнул сараем этим. Общего ему уже мало стало, решил свой завести… Вот там, недалеко от нас, школа строится, так он по кирпичику оттуда, когда с работы возвращался, тащил. Завернет кирпич в газету и несет, как хлеб. А потом увидел, что школу скорее построят, чем он на сарай насобирает, ну, и нанял мальчишек, чтоб те ему тачкой привезли. А милиция проследила и забрала весь кирпич обратно.

Яков долго еще беседовал с женщинами. Они разговорились и припоминали все новые и новые подробности о человеке, который отравлял им жизнь. И когда Горбатюк поднялся, все они благодарили его так, будто он уже написал эту статью.

— Когда он приходит домой? — спросил Яков.

— Его еще нет, где-нибудь в ресторане сидит, — успокоили его женщины. — Да вы не бойтесь, они, такие, — трусливы, как зайцы…

— Нет, мне просто нужно с его женой поговорить. Кстати, как ее зовут?

— Татьяна Павловна.

— Только ничего она вам не скажет: очень уж она запугана.

— Их двери на первом этаже, налево…

Женщины смотрели через перила вниз, указывая ему дорогу, и не уходили, пока он не нажал кнопку звонка. За дверью послышались торопливые шаги, тихий женский голос спросил: «Это ты, Жорж?», и Яков не успел еще ответить, как дверь открылась.

— Ах! — Испуганная женщина отступила назад, увидев перед собой незнакомого человека.

— Простите, я к вам, — вежливо проговорил Яков.

— Ко мне? — растерянно спросила она. — Вы, вероятно, с электростанции?

— Нет, я из редакции. Можно войти?

— Пожалуйста… Только моего мужа нет дома.

— Татьяна Павловна, я как раз и пришел по делу, касающемуся вашего мужа.

У нее тревожно взметнулись брови, и она чуть приподняла руку, как бы заслоняясь от Якова. Об ее тяжелой жизни и крайней измученности говорили и худое, иссеченное преждевременными морщинами, но еще красивое лицо, и старенькое из серого сатина платье, и какой-то страх, застывший в больших померкших глазах. «До чего все-таки можно довести человека!.. И каким негодяем нужно быть!..» — с нарастающей враждебностью к ее мужу думал Горбатюк.

— Женщины, написавшие письмо в редакцию, утверждают, что ваш муж не совсем хорошо обращается с вами, — как можно осторожнее продолжал Яков. — Так ли это, Татьяна Павловна?

Теперь ее глаза уже смотрели на него настороженно.

— Какие женщины?

— Ваши соседки.

— А какое им дело до того, бьет меня муж или нет? — с неожиданной злостью спросила Татьяна Павловна. — Кто их просит писать письма?

Она нервно мнет короткий рукав платья, а левая щека ее начинает часто дергаться. Якову становится не по себе.

— Я их просила, что ли? — все громче говорит она. — Они сами виноваты во всем: раздражают его, а мне достается…

Это неожиданное заступничество просто ошеломило Якова. «Какой же надо быть забитой, чтобы так говорить! Как она боится его!»

— Татьяна Павловна, они ведь искренне жалеют вас, — все еще пытается убедить он женщину. — Поймите, что мы не можем проходить мимо подобных явлений.

Но все уговоры, все доводы его наталкиваются на глухую стену непонимания, и когда Горбатюк уходит, Татьяна Павловна жалобно и заискивающе умоляет его:

— Не пишите! Пожалуйста, не пишите!..

И Якову кажется, что она вот заплачет…

— Ну, что, поговорили?

Горбатюк даже вздрогнул от неожиданности. Со второго этажа не спеша спускалась Варвара Николаевна. Сейчас, когда он смотрел на нее снизу, она казалась еще массивнее.

— Не хочет, чтобы печатали ваше письмо, — признался Яков.

— Так я и знала! — презрительно бросила Варвара Николаевна. — Он для нее и царь и бог: «Хочу — тысячу дам, хочу — на голодный паек посажу…» Эх, женщины, женщины, — осуждающе покачала она головой. — Сами себе петельку завязывают, сами в нее и голову всовывают! Хуже птицы глупой — та хоть крыльями машет…

XII

В запущенном парке, который так любил Горбатюк, уже воцарилась осень. С деревьев золотым дождем падали желтые листья, и так приятно было ступать по шуршащему мягкому ковру их и собирать каштаны.

Яков насобирал их полный карман, а потом высыпал на листья в одну небольшую кучу. Пусть наткнется какой-нибудь малыш — вот обрадуется!..

Не так давно он собирал каштаны и приносил домой. Рассыпал их по полу, радуясь восторгу дочек, выхватывавших коричневые шарики друг у друга. А в выходной день приходил сюда вместе с дочками. Увидев каштан, они каждый раз счастливо взвизгивали, а он ворошил листья ногой и звал дочек: «Вон каштан, Галочка! Вот здесь, Оля!»

Как он любил ходить с детьми в парк!..

Яков и не заметил, что снова набрал каштанов полный карман. Он хотел уже высыпать их, но вспомнил, что ему нужно идти на родительское собрание, и передумал. Он не бывал раньше на таких собраниях и не знал, приходят ли туда только родители или, может быть, и школьники тоже. Вот он и высыплет в Олин портфель все эти каштаны: пусть отнесет их домой и поделится с Галочкой.

Школа, в которой училась Оля, находилась недалеко, и Яков вышел из парка, когда до восьми часов оставалось пять минут.

В классе уже было полно людей. Родители, устроившись за маленькими, тесными для них партами, сидели боком, выставив наружу ноги.

Вера Ивановна стояла у своего столика, разговаривая с высоким худым мужчиной в больших, в черной оправе, очках. Она сразу же заметила Якова, приветливо закивала ему головой, поманила рукой к себе.

— Пришли-таки, — сказала она, подавая ему руку. — А к нам до сих пор не заглянули! Забываете старых друзей…

— Все некогда, Вера Ивановна, — оправдывался он. — Вот в воскресенье непременно приду.

— Смотрите же, приходите… А сейчас, пока не собрались все родители, познакомьтесь с тетрадями своей дочки.

Вера Ивановна повернулась лицом к классу, ища кого-то глазами, и Яков, посмотрев в том же направлении, встретился глазами с Ниной. Она сидела за третьей партой в среднем ряду. Нина сразу же отвернулась, насупившись, и стала очень похожа на старшую дочку, когда та сердилась.

Яков прошел к этой парте, сел, еле пролезая в узенькое пространство между спинкой и крышкой.

— Вот Олины, — услышал он Нинин голос и увидел ее руку, пододвигавшую ему тоненькие тетради.

— Спасибо, — ответил Яков, беря тетради так, чтобы не коснуться Нининой руки.

Он положил их перед собою, Ольга Горбатюк, первый класс «а», — прочел на обложке написанное рукой Веры Ивановны. «Ольга! — усмехнулся Яков. — Ольга… Так вот и не оглянешься, как она станет взрослой… Ну, что же вы тут написали, Ольга Яковлевна?»

Яков раскрыл тетрадь и увидел простенькие примеры, решенные дочкой. Три плюс один равно четырем… Сколько сидела она, складывая эти три и один! Сколько раз морщила лобик, пока вывела эти цифры!

Ему очень захотелось увидеть дочку, посидеть рядом с ней, когда она выполняет домашние задания, посмотреть на милое, озабоченное личико, на покрытый первыми морщинками лобик, за которым напряженно работает мысль, решая сложную задачу про три и один… И все же она вывела — четыре, а он, ее взрослый отец, не может ни сложить, ни вычесть, даже знак равенства написать у него не хватает силы.

К какой учительнице обратиться, чтобы она сказала ему, что делать с этими тремя и одним?..

Рядом с ним Нина, а он не решается взглянуть на нее. Встретился взглядом, как с незнакомым человеком, и сразу же отвел глаза. Нет, неправда! Возможно, незнакомым человеком он бы заинтересовался, стал бы рассматривать его лицо, а тут сумел взглянуть так, что увидел только Нинины глаза.

«Что она сейчас обо мне думает?» — не дает ему покоя неожиданная мысль, хоть он и старается убедить себя, что это ему совершенно безразлично. Но сидеть рядом, пусть даже отвернувшись, и вздрагивать при каждом ее движении, убеждая себя, что ты абсолютно равнодушен к ней, — приятное ли это состояние?

И Яков с облегчением вздыхает, когда Вера Ивановна, повернувшись к классу, говорит:

— Пожалуй, начнем!

По классу пронесся шорох, послышалось скрипение парт: родители умащивались поудобнее.

— Товарищи!..

Лицо Веры Ивановны стало торжественно-строгим — так, вероятно, обращалась она в начале урока к своим ученикам: «Дети!», и Яков сердито оглянулся на какого-то лысого мужчину, под которым как раз в эту минуту заскрипела парта.

— Скоро закончится первая четверть учебного года. Я хочу коротенько рассказать вам, что мы успели сделать за эти два месяца…

Вера Ивановна рассказала, как учится класс, сколько отличных, хороших, удовлетворительных и плохих оценок получили дети и что делает она для того, чтобы привить им любовь к книге, приучить их быть внимательными на уроках.

От неудобного положения начала ныть спина, затекла нога, но Яков терпеливо сидел, стараясь не пропустить ни слова, и от души удивлялся, как можно держать в руках три десятка непоседливых, подвижных мальчиков и девочек — учеников первого класса. Впервые за все годы их знакомства он подумал о Вере Ивановне не только как о милой, симпатичной женщине, своей близкой приятельнице, но и как о человеке, делающем чрезвычайно важное дело и заслуживающем большого уважения.

— А теперь разрешите мне дать краткую характеристику каждому ученику в отдельности…

Родители снова зашевелились и заскрипели партами, а Яков продолжал сидеть неподвижно, не решаясь взглянуть на жену. Подавляя в себе желание повернуться к Нине, он с преувеличенным вниманием слушает Веру Ивановну.

Учительница называет неизвестную ему фамилию, сдержанно хвалит какую-то девочку, и Яков с завистью посматривает на ее мать, которую можно сразу же узнать по радостным глазам, по раскрасневшемуся, счастливому лицу.

— Оля Горбатюк, — неожиданно говорит Вера Ивановна, глядя прямо на Якова.

Он внутренне вздрагивает, словно сам является сейчас учеником и Вера Ивановна неожиданно вызывает его к доске.

— Учится только на отлично, — продолжает Вера Ивановна, — дисциплинированна, очень аккуратна… Но она очень впечатлительная, нервная девочка. Отцу и матери необходимо позаботиться о том, чтобы создать для ребенка самые благоприятные условия…

Неприятно пораженный, Горбатюк сердито хмурится. «При чем здесь я? Ведь Нина забрала у меня обеих дочек, лишила меня даже права посещать их!..» Он снова хочет посмотреть на Нину, но уже другими, холодными глазами — дать ей понять, что в их отношениях ничто не изменилось и не может измениться. И с равнодушным, даже немного скучающим видом Яков поворачивается к ней.

Но она не смотрит на него. Склонившись к женщине, сидящей на передней парте, Нина что-то тихо говорит ей, и Яков видит лишь часть щеки и небольшое розовое ухо, прикрытое золотистыми завитками волос. Заслонившись рукой, чтобы она не застала его врасплох, он внимательно, как на незнакомого, но интересного для него человека, смотрит на Нину.

«Она поправилась и даже помолодела», — отмечает про себя Яков. Но не эта перемена в Нине беспокоит его. В жестах, в словах ее он не смог не уловить чего-то нового, доселе незнакомого. Нина стала значительно спокойнее; это спокойствие можно было прочесть и в ее глазах. В них уже не только не сверкали злые, бешеные огоньки, но исчезло и недавнее жалкое, просящее выражение. Таким жалким, умоляющим взглядом смотрела она на него во время последнего их разговора перед его отъездом в командировку, такие же глаза он видел несколько часов тому назад, у той женщины, Татьяны Павловны, когда она просила его не писать о муже.

А родительское собрание продолжалось. Вера Ивановна уже покончила с характеристиками своих первоклассников и сейчас отчитывала полную, богато, но безвкусно одетую даму, сидевшую направо от Горбатюка, за то, что она неправильно воспитывает свою девочку. Дама обиженно встряхивала кудряшками, пожимала толстыми плечами и каждый раз перебивала учительницу, вызывая осуждающие взгляды других родителей.

— Вы напрасно придираетесь ко мне! — тоном избалованного ребенка говорила она. — Моя Риточка такая слабенькая…

— Вы ее слишком балуете, — возразила ей Вера Ивановна. — Наряжаете, как куклу, — бантики да кружевца, а заставить ребенка уши вымыть — до этого у вас руки не доходят.

— Не могу же я разорваться! — побагровела дама. — У меня еще и муж есть!

— А как же успевают те, у кого пять человек детей? — нисколько не повышая голоса, спросила Вера Ивановна. — Да еще сами работают наравне с мужьями… Хоть дети у них одеты, возможно, беднее, чем ваша Риточка, зато — аккуратно, чисто, ничего лишнего…

Дама сердито молчала.

— В заключение у меня еще одна просьба к вам, — обратилась к родителям Вера Ивановна. — Вы должны показывать своим детям, что вас интересуют не только оценки, которые они приносят из школы, а и все, чем они здесь живут. Поинтересуйтесь, о чем рассказывала учительница на уроках, что они делали на переменах, в какие игры играли, кто из детей нравится вашей дочери или сыну, а кто нет, — и почему, какие друзья у ваших детей. Приучайте ребенка к тому, чтобы у него не было от вас секретов, чтобы он видел в вас не только отца или мать, но и старшего, умного товарища, который может и посочувствовать, и посоветовать, а когда нужно — и сказать, что так не следует делать.

Вера Ивановна умолкла, и тогда сразу заговорили родители, перебивая друг друга. Крикливо одетая дама, вцепившись в высокого, в очках, мужчину, что-то говорила ему — видимо жаловалась, а он неохотно отвечал ей и смотрел поверх ее головы скучающим взглядом.

Горбатюк все еще сидел, нахмурясь, чувствуя себя чужим среди этих людей, которые казались ему счастливыми уже тем, что их дети — с ними.

«Зачем я пришел сюда? — думал он. — Как я могу расспрашивать дочку об ее школьной жизни, когда не вижу ее?.. И для чего позвала меня Вера Ивановна? Неужели она не понимает, что я здесь лишний, что мне неловко и тяжело сейчас? А может быть, ее попросила Нина? Может быть, это ее очередная попытка наладить наши отношения?»

Яков сразу же поворачивает голову: он хочет убедиться, так ли это в действительности. Но Нины рядом уже нет. Исчезли и Олины тетради.

Поискав ее глазами, Горбатюк увидел Нину возле Веры Ивановны.

«Нет, Вера Ивановна не пошла бы на это. Да и Нина не отходила бы от меня».

Но что случилось с Ниной? Почему она так спокойна, так уверена в себе и… так равнодушна к нему?..

Яков задерживается возле школы, делая вид, что никак не может раскурить папиросу. Стоит до тех пор, пока из дверей не выходят Вера Ивановна и Нина.

— О, а мы думали, что вы удрали! — весело восклицает Вера Ивановна. — Вы проводите нас? — спрашивает она и берет Якова под руку.

Они идут по улице — посредине Вера Ивановна, а по бокам — Яков и Нина.

«Как чужие», — думает Яков, украдкой поглядывая на Нину, серьезную и чуть грустную. Или это тень от фонаря на ее лице?.. Разговаривают они только с Верой Ивановной, осторожно подбирая слова, чтобы не коснуться ненароком чего-либо общего для них.

Наступает минута, когда Вера Ивановна прощается, и они остаются вдвоем.

Идут по краям тротуара, словно им тесно рядом, и молчат. Молчание угнетает обоих, но и заговорить тоже нелегко.

— Как дети? — наконец выдавливает из себя Яков.

— Спасибо, хорошо, — коротко и отчужденно отвечает Нина.

— Оля здорова?

— Да, здорова.

— А Галочка?

— И Галочка тоже… Она теперь ходит в детский сад, — помолчав, прибавляет Нина.

— В детский сад?

— Да. Я ведь теперь учусь, вот и устроила ее…

Возле своего бывшего дома Яков останавливается.

— Будь здорова!

— Будь здоров! — эхом отзывается Нина.

Яков медленно шел по улице, все еще надеясь, что Нина не выдержит, позовет его. Но она молчала. Она стояла и смотрела, как он уходит, немножко сутулясь, и обиженно думала о том, что он даже не захотел посмотреть на дочерей.

XIII

Готовясь к встрече с Георгием Борисовичем Нанаки, Горбатюк представлял себе человека с несвежим, истрепанным лицом, в такой же несвежей, поношенной одежде, ибо из беседы с женщинами он знал, что Нанаки почти ежедневно приходит домой в нетрезвом виде. Фамилия этого «героя» напоминала Горбатюку что-то восточное, и он думал, что у Нанаки должен быть крупный, с горбинкой нос и черные усики над тонкими, крепко сжатыми губами.

Усики у Нанаки действительно были, хоть и не черные, а светлые; были у него и тонкие губы, так пренебрежительно поджатые, будто он давно уже решил, что ничего хорошего от людей не дождешься. Все остальное в нем являлось полной противоположностью тому, что рисовало воображение Горбатюка.

Нанаки был очень прилично одет — в бежевом макинтоше и такого же цвета шляпе. На третьем пальце правой руки блестел массивный золотой перстень. Лицо у него было выхоленное и свежее, с равномерно розовой, как у хорошо выкупанного поросенка, кожей, уши — маленькие, толстые, приплюснутые к черепу. Брови и ресницы, как и усики, были светлые, почти бесцветные и такими же светлыми, бесцветными и холодными глазами смотрел он на Горбатюка. «Он очень жесток, — подумал Яков. — И, вероятно, избивает свою жену с таким же спокойствием и методичностью, как и бреется».

— К нам поступила на вас жалоба, — заговорил Яков. — Мы и пригласили вас в редакцию, чтобы поговорить по этому поводу.

Нанаки, не мигая, смотрел на него, и лицо его было таким же неподвижным, как и до этого.

— Прошу показать мне эту жалобу.

Горбатюк протянул ему копию письма без подписей женщин.

Нанаки осторожно взял лист бумаги и начал читать. И чем дольше читал он, тем чаще моргал глазами, а щеки его покрывались красными пятнами. «Допекло-таки!» — злорадно подумал Яков.

Нанаки прочел письмо раз, потом просмотрел еще раз и лишь после этого сказал:

— Наглая ложь!

— В чем же ложь?

— Я знаю, кто это написал, — не отвечая, продолжал тот. — Они готовы меня со свету сжить, они завидуют мне!..

— А то, что вы бьете свою жену, — тоже ложь?

— Я считаю ниже своего достоинства отвечать на этот оскорбительный для меня вопрос, — напыщенно ответил Нанаки, заморгал веками и сжал губы так, что их уже совсем не стало видно.

«Он, безусловно, бьет ее», — подумал Горбатюк. В нем все с большей силой нарастало раздражение против этого человека, но по профессиональной привычке он сохранял спокойное, даже приветливое выражение лица.

И Нанаки попался на эту нехитрую удочку.

— Я никому не позволю компрометировать себя! — с апломбом продолжал он, стуча ребром ладони по копии письма. — Я буду жаловаться в обком партии, я требую назвать фамилии тех, кто написал этот грязный пасквиль…

— Мы не имеем права сделать это, — тихо ответил Яков.

— Вот так всегда! — презрительно усмехнулся Нанаки. — Тебя оклевещут, обольют грязью, а ты даже защищаться не можешь!

Горбатюк молчал. Это хорошо, что Нанаки разговорился. Пусть говорит побольше, раскрывается перед ним.

— Но я знаю, кто это писал, — снова поджал губы Нанаки. Лицо его стало еще более холодным и жестоким. — Они вмешиваются в мою семейную жизнь, рады залезть своими грязными лапами в то, что я считаю святыней… Да, святыней! — выкрикнул он, словно боялся, что Яков не поверит ему. — Они стараются восстановить против меня мою жену, подбивают ее, чтобы она шла на работу, разрушают мой семейный очаг…

— А ваша жена когда-нибудь работала?

— Она закончила техникум культпросветработы, — небрежно бросил Нанаки. — Но это не имеет значения… Она — моя жена и должна воспитывать моих детей сознательными строителями коммунизма. Я материально обеспечиваю семью, и она должна, согласно разумному разделению труда, вкладывать свою долю в наше общее дело. И, наконец, имею я право, работая как вол, материально обеспечивая свою семью, находить в ней уют, благоприятную атмосферу для отдыха? — уже раздраженно спросил он. — Имею я право защитить свою семью от баб, которые возненавидели меня только за то, что я одеваюсь лучше, чем их мужья, и стою на более высокой ступени культурного развития?

Нанаки говорил так, будто читал лекцию. Но несмотря на то, что он несколько раз повышал голос, поджимал губы и обиженно моргал глазами, несмотря на красные пятна на щеках, от всех фраз веяло холодком, и они вовсе не убеждали Якова. Вот сидел перед ним, казалось бы, приличный, даже благообразный человек, но за этой внешней оболочкой скрывалась фальшивая, подлая и низкая душонка, которую лишь иногда выдавал скользкий взгляд бесцветных глаз, как бы вопрошавший: «Удалось мне тебя обмануть или нет?»

Горбатюку казалось, что он уже не в первый раз слушает Нанаки, и чем дальше тот говорил, тем больше овладевала им странная уверенность, что они уже когда-то встречались и беседовали на эту тему. «Но я ведь никогда не видел его!» — удивлялся Яков, не спуская глаз с Нанаки, который все говорил и говорил, жестикулируя небольшой, усеянной рыжими веснушками рукой.

«Этой рукой он бьет жену», — снова подумал Горбатюк, и ему захотелось грубо оборвать Нанаки, сделать что-нибудь неприятное этому типу. Но он сдержал себя и только спросил:

— А что там было у вас с клумбой?

Нанаки умолк, рука повисла в воздухе, — видно, Яков нарушил ход его мыслей.

— Ничего незаконного! — наконец проговорил он. — Я их еще с лета предупреждал, что намерен воспользоваться участком, который по праву принадлежит мне. У нас шесть квартир, и я отмерил себе ровно шестую часть. Если хотите убедиться, можно создать комиссию и перемерить…

— Вы читаете лекции?

— Да, читаю. Меня считают лучшим лектором. И кажется, не без оснований… Вы можете затребовать служебную характеристику.

— Хорошо…

Яков не знает, о чем говорить дальше. Для него уже совершенно ясно: перед ним закоренелый эгоист. Теперь Яков понимает, почему с первого взгляда почувствовал такую неприязнь к Нанаки, с таким предубеждением разглядывал его… «Но откуда у меня это чувство, будто я где-то встречался с ним?» — не дает ему покоя недоуменный вопрос.

— Я вам больше не нужен? — прерывает молчание Нанаки.

— Благодарю. Простите, что побеспокоил.

Горбатюк подымается и выжидающе смотрит на Нанаки. Но тот не спешит. Медленно надевает шляпу, долго возится с макинтошем, а когда задерживаться больше уже нельзя, подымает на Якова свои бесцветные глаза.

— Вы что-то хотели добавить? — спрашивает Горбатюк.

— Да… Собственно, нет, не хотел… — мямлит Нанаки. — Вы, конечно, не будете печатать этот пасквиль?

И тут Яков не выдерживает. Хоть он хорошо знает, что в практике журналистов не принято рассказывать о своих намерениях, но отвращение к этому человеку, желание поколебать его эгоистическую самоуверенность берут в нем верх. Глядя в глаза Нанаки, он твердо говорит:

— Будем. — И жестко прибавляет: —В ближайшем номере!

* * *

После разговора с Нанаки все сомнения и колебания — писать ли статью — исчезли. Теперь Яков был убежден, что для жены Нанаки было бы хуже, если б он послушался ее и не дал этот материал в газету. «Как часто мы бываем слепы к тому, что нас непосредственно касается, — размышлял он. — И как хорошо, что есть на свете такие женщины, как те, которые написали это письмо, что есть люди, которые не пройдут равнодушно мимо, когда человек в беде, и поспешат на помощь, иногда даже вопреки твоему желанию… Да, многого мы часто не понимаем! Не так ли мы иногда стонем и вырываемся из рук хирурга, несмотря на то, что он, возможно, спасает нас от смерти?

И как хорошо, что обо мне тоже подумали люди! Может быть, хорошо и то, что состоялось партийное собрание, был звонок Петра Васильевича в высшую инстанцию и даже строгий выговор?.. Кто скажет, что было бы со мной сейчас, если бы меня вовремя не остановили!..»

И вдруг Яков понял, почему при разговоре с Нанаки ему все время казалось, что они где-то уже встречались. Ведь то, что говорил Нанаки о семье — о «разумном» разделении труда, согласно которому муж получает широкий простор для общественной деятельности, а жена должна заниматься только кухней, домашним хозяйством, совсем недавно говорил и он, Горбатюк.

Разве не выступал он на партийном собрании, отстаивая свое право на семейный уют, право, оплачиваемое ценой человеческого достоинства жены, которая якобы обязана создавать ему этот уют? Разве не прикрывал он, как и Нанаки, это свое эгоистическое желание высокопарными фразами о воспитании детей?

«Значит, я виноват в том, что Нина стала такой, что мы постоянно ссорились и что я… выпивал? — с ужасом думает Яков. — Значит, моя вина и в том, что наша семья в конце концов распалась?»

И как ему ни тяжело, у него хватает сейчас сил для того, чтобы быть честным с собой до конца. Может быть, даже честным до жестокости. Потому что перед ним стоит выхоленное лицо Нанаки с холодными бесцветными глазами, и он ни за что не хочет быть похожим на него.

Да, он виноват. Виноват в том, что не дал Нине возможности учиться, оторвал ее от жизни. Виноват в тех взглядах на женщину, которые были у него прежде… «А искренне ли твое признание? — точит его червь сомнения. — Не позируешь ли ты сам перед собою даже сейчас?»

Но Горбатюку кажется, что это — искренне. Так же искренне, как и его нежелание быть в чем-либо похожим на Нанаки, которого он уже ненавидит как своего личного врага.

«Я помещу в газете письмо женщин, а под ним — „От редакции“», — решает Яков. Вспоминает жену Нанаки, ее жалкое «не пишите!» и думает, какими горькими слезами зальется она, прочтя это «От редакции», какими глазами посмотрит на мужа, который будет бегать по комнате, яростно расшвыривая стулья. И Горбатюк многое дал бы, чтобы Татьяна Павловна поняла, как искренне он желает ей добра.

«Ты жалеешь ее, чужую тебе женщину. А где же твоя жалость к своей жене?» — кольнула его внезапная мысль.

Да, Нина очень изменилась, стала просто неузнаваемой… Что вызвало в ней эту перемену?..

«Как быстро летит время, — думает он, — а мы и не замечаем этого. Интересно, какими стали Оля и Галочка? Подросли, наверное…»

Якову кажется, что он не видел дочек уже несколько лет. Как бы хотелось ему побыть сейчас возле них, прижать их к себе, приласкать! Неужели он потерял право обнимать их?..

«Она очень впечатлительная, нервная девочка…» — вспоминает он слова Веры Ивановны об Оле. «Нервная девочка», — повторяет он про себя, и вдруг перед ним возникает ужасная сцена, когда он ударил Нину и громко закричали обе дочки…

Горбатюк, до сих пор лежавший на кровати поверх одеяла, вскакивает и начинает быстро ходить по комнате, как ходит человек, у которого очень болят зубы. «Я виноват. Я очень виноват», — твердит он, и в нем растет недовольство собой и вместе с тем жалость к себе.

Потом, нащупав рукой выключатель, он зажигает свет и садится к столу. Перед ним — конверт с Валиным письмом, лежащий здесь с того времени, как он получил его. Яков берет в руки конверт, но письма не вынимает, лишь задумчиво постукивает им по столу.

«А поехал бы я сейчас к ней, если б она написала другое письмо и позвала меня?» — спрашивает он себя. Ищет в себе хоть капельку того чувства, которым был переполнен, когда ехал к Вале, но, кроме легкой грусти, ничего не находит. Ему уже кажется, что встреча с Валей произошла не неделю тому назад, а очень, очень давно. И единственный след ее — неясное чувство своей вины и этот конверт с письмом, которое он, неизвестно, прочтет ли когда-нибудь во второй раз…

За окном раздаются размеренные удары городских часов. «Одиннадцать? — удивляется Яков. — Что ж, пора ложиться. Леня, видно, сегодня опять задержится».

Яков встает со стула и потягивается всем телом. Потом поворачивается к портрету Лениной невесты, которая не устает улыбаться ему.

— Такие-то дела, лаборанточка! — доверительно говорит он ей. — Неважные, прямо скажем, дела… Не так-то легко разгрызать твердые орешки, которые любит преподносить нам жизнь. Или ты надеешься на свои крепкие зубки?..

XIV

Сегодня — день озеленения города.

Накануне дворники до позднего вечера ходили по квартирам — приглашали всех взрослых выйти утром на улицу расчищать от битого кирпича пустыри, копать ямки для посадки молодых деревьев, садить их… И мало было таких, кто отказывался. Людям было приятно думать, что завтра исчезнет еще один след разрушений, что там, где еще сегодня лежат кучи почерневшего кирпича и виднеются иссеченные осколками стены, скоро вырастут деревья, цветы, станут играть дети — будет все, ради чего стоит жить на земле.

Нина, к которой тоже зашел дворник, сказала ему, что она обязательно выйдет на воскресник, только вместе со студентами института, о чем они еще вчера договорились с Олей.

В конце концов она все-таки взялась за ученье и с радостью убедилась, что это не так трудно, как ей недавно казалось. Теперь Нина каждое утро просыпалась с приятным чувством ожидания чего-то хорошего, что должен принести ей новый день.

И только одна глубокая, незаживающая рана жгла ее сердце: Яков…

Встреча с ним на родительском собрании оживила в ее душе подавленную тоску по нем, и Нина, как заклятие, мысленно повторяла, что любит, любит, любит его.

Ах, если б он тогда, когда они шли вместе, взял ее за руку! Если б хоть шаг сделал к ней, хоть малейший намек на то, что хочет помириться с нею!..

Несмотря на то, что сегодня воскресенье и девочки не должны были идти в школу и садик, Нина проснулась очень рано: боялась, не успеет приготовить завтрак и накормить детей, — ведь Оля сказала, что нужно выйти из дому не позже восьми часов.

Вместе с Ниной проснулась и Галочка. Открыла заспанные глазенки и сразу же села в своей кроватке.

— Уже в садик, да, мам?

— Спи, ты сегодня выходная, — успокоила ее Нина.

— И ты выходная?

Галочка все еще сидела, глядя на мать, и полненькие щечки ее горели ярким румянцем.

— А это что у тебя, Галочка? — заметила Нина густые красные пятнышки на ее левой щеке.

— Это? — Галочка коснулась ручкой щеки, задумчиво посмотрела на мать: — Это ежик поколючил.

— Какой ежик?

— Ежик, в садике, — неохотно объясняла Галочка. — Щеточка такая. А Витя говорит: «Пускай это будет ежик…» Он меня и поколючил…

Дочка еще что-то щебетала, как неутомимая ранняя пташка, но Нина, занятая на кухне, уже не слушала ее…

Взяв с собой обеих дочек, Нина вместе с Олей большой пошла в институт.

День был изумительно хорош. Неярко светило осеннее солнце, воздух был свеж и чист, и деревья в парке, мимо которого они проходили, казались удивительно красивыми. Еле заметно пожелтела листва на дубе, пламенели клены и березы, роняли на землю кусочки чистого золота развесистые липы и каштаны; только сосны стояли, будто нетронутые дыханием осени, хоть и они уже не зеленели светлой весенней зеленью. А над парком плыл голубой дымок, такой же прозрачно-чистый, как и воздух.

И все вокруг было напоено бодрящим холодком — не тем, от которого поеживаешься, дуешь на застывшие пальцы, а тем, который приятно освежает, заставляет сердце биться веселее, быстрее гнать кровь по всему телу.

Раскрасневшаяся Оля большая глубоко вдыхала воздух, с нескрываемым удовольствием глядя на деревья, на людей, шедших им навстречу с лопатами в руках, и подставляла свое лицо солнцу, словно стремясь поймать возможно больше его лучей.

Возле института уже строились колонны студентов. Небольшой группой стояли преподаватели, тоже вышедшие на воскресник.

— Оля! Нина!.. — Из колонны им махала рукой Оксана, звала к себе. Рядом с ней стояла Катя и приветливо кивала Нине и Оле.

Немного стесняясь, Нина встала в один ряд с ними, и Галочка мгновенно очутилась на руках у Оксаны.

— Девчата, не подкачайте! — проходя мимо них, крикнул Иван Дмитриевич. — Чтобы с песней!..

В ответ ему засмеялись, закричали что-то неразборчивое, но, вероятно, веселое, и когда впереди прозвучала команда: «Шагом марш!», колонна колыхнулась, двинулась вперед и высокий, сильный девичий голос зазвенел:

Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся советская земля!

И не успел еще затихнуть этот голос, как сотни молодых, бодрых голосов, сливаясь в едином дыхании, подхватили припев:

Ки-пу-чая,

Мо-гу-чая,

Никем не по-бе-ди-мая,

Стра-на моя,

Мос-ква моя,

Ты — са-ма-я лю-би-ма-я…

Нина смотрела на Катю, вдохновенно певшую, на Оксану, которая гордо несла свою красивую головку, на оживленную Олю и, окрыленная песней, бодро шагала в колонне.

Обгоняя их, мимо пробежал Иван Дмитриевич. Он встретился взглядом с Ниной, еще раз оглянулся на нее, и она улыбнулась ему, еще глубже вдохнула воздух, чтобы подхватить слова песни, летевшей над колонной.

Место, отведенное институту, было уже расчищено от битого кирпича, и студенты должны были лишь выкопать большую яму для будущего фонтана и рыть траншеи для труб. Подъехало несколько машин с носилками и лопатами… Все принялись копать.

Нина снова поддалась общему настроению и работала с увлечением. Рядом, помогая маме, возились дочки, и Галочка уже успела выпачкаться, вытирая грязной ручкой озабоченное личико.

Хохот и веселый шум не затихали ни на минуту. Кто-то уже засунул кому-то за воротник увесистый кусок кирпича, кто-то удирал от кого-то, выхватив лопату, — все вокруг дышало беззаботной молодостью.

Вдруг Оля выпрямилась, внимательно посмотрела вперед, заслонившись от солнца ладонью, и с лукавым видом толкнула в бок Катю:

— А смотри-ка, кто идет!

Катя мельком взглянула в ту сторону, и по тому, как она покраснела, как просияло ее лицо, Нина поняла, что приземистый кудрявый парень с густыми, сросшимися на переносице бровями и детским круглым подбородком, уже подходивший к ним, и есть тот Леня из редакции, которым не раз дразнила подругу Оля.

Рядом с ним шел фотокорреспондент редакции, высокий, уже лысеющий человек, со штативом в руке и с фотоаппаратом через плечо. Нина знала его, так как он однажды был у них в гостях вместе с женой, а потом фотографировал их, хоть так и не сделал фотографии. Сегодня ей почему-то была неприятна встреча с ним.

Подняв клетчатую кепку над своей пышной шевелюрой, Леня громко поздоровался и с официально строгим лицом повернулся к своему угрюмому спутнику:

— Здесь будет лучше всего…

— Но ведь там тоже землю копали! — недовольно запротестовал тот. Видно было, что он сердился на Леню. — И нужно же было ради этого через весь город бежать!..

Катя еще больше покраснела. Оля прыснула и отвернулась, давясь смехом, и только Оксана спокойно и серьезно смотрела на Леню.

Фотокорреспондент узнал Нину и поздоровался с ней.

— И вы тоже здесь работаете? — спросил он, кисло улыбаясь.

— Как видите, — не очень приветливо ответила Нина.

Фотокорреспондент все еще улыбался, вероятно не зная, что говорить дальше, а Нине захотелось стукнуть его лопатой — и за это неуместное «тоже», и за то, что он приплелся именно сюда и портит ей настроение.

Позади раздался смех, и Нина повернулась к подругам, обрадовавшись возможности избавиться от неприятного собеседника.

Удерживая одной рукой Ленину руку, Катя другой старалась схватить его кепку, и когда это ей удалось, изо всех сил дернула козырек вниз, натянув кепку на лицо юноши до самого рта.

Леня смешно замотал головой, вытянул руки вперед, чтобы поймать Катю, но схватил лишь воздух, так как Катя уже успела отскочить в сторону и заливалась веселым смехом. Тогда он потянул кепку вверх. Но та никак не хотела поддаваться назад, как ни дергал ее Леня, и рот у него беспомощно кривился, словно он собирался расплакаться.

Испуганная Катя бросилась помогать ему, но из этого ничего не получилось. А Оля хохотала так, что на глазах у нее выступили слезы.

— Может, разрезать? — посоветовала Нина.

Леня повернул голову на ее голос, но Катя запротестовала, заявив, что кепка ведь совсем новая…

Наконец, общими усилиями Леня был освобожден. И, взглянув на его красное, растерянное лицо, Нина тоже засмеялась, а за ней засмеялись Оксана и Катя, а потом и сам Леня, — ибо что ему оставалось делать?..

Уже в два часа дня бассейн для фонтана был выкопан, траншеи прорыты и вся земля отнесена в сторону. Нине даже не верилось, что за такой короткий срок можно было столько сделать. Не верилось и потому, что она почти не устала. Теперь она подумала, как приятно ей будет через два-три года прийти сюда с детьми — посидеть у фонтана.

— Знаете что, давайте пройдемся к реке! — предложила Оксана.

Катя и Оля охотно поддержали ее.

— Пошли, Ниночка!..

Нина колебалась — нужно идти укладывать Галочку спать. Но сегодня у нее было такое настроение, такой особенный день, что хотелось провести его как-то иначе. И она, взглянув на веселую, совсем не сонную Галочку, согласилась пойти вместе с подругами.

За городом было еще больше простора и воздух казался еще более чистым. Далеко-далеко протянулись луга, серебристо блестела река, а на горизонте пламенели леса, обожженные осенью.

Они шли по высокой дамбе, которая защищала город от весеннего паводка и одновременно служила дорогой к реке. Этой весной вешние воды снесли дамбу, ее снова построили, и между большими, редко положенными камнями проросла густая трава. Сейчас дамба была совершенно пустынна и имела такой вид, славно по ней никогда не проезжали машины, не громыхали колеса подвод, не цокали копыта лошадей. Ласковое солнце, зеленая и сочная трава, весь этот чудесный простор почему-то напомнили Нине далекую весну. Ей захотелось в легоньком платьице с тонкой косынкой на шее бежать по лугам, сверкая загорелыми коленями, придерживая рукой трепещущую косынку, как это было когда-то…

Когда они, возвращаясь домой, проходили мимо сквера, Галочка неожиданно потребовала:

— Хочу на детскую площадку!

— Сначала пообедаем, тогда пойдем, — пообещала Нина и обратилась к своим спутницам: —Оксана, Катя, Оля, пошли ко мне обедать! А потом — в сквер, хорошо?

— Я бы с охотой, но меня ждут мои, — ответила Оксана. — Пусть Катя с Олей идут.

Но у каждой были свои дела, и они отказались.

— Так вы хоть в сквер приходите. Ну, пожалуйста! — уговаривала их Нина, которой не хотелось расставаться ни с одной из них.

XV

В этот выходной, после обеда, Яков возвращался из библиотеки, куда заходил просмотреть свежие номера журналов. Он не знал еще, что будет делать дальше — пойдет ли в кино на новый фильм, который ему очень хвалили и на который именно поэтому не очень-то хотелось идти, так как в этом случае ждешь от картины чего-нибудь особенного и всегда бываешь немного разочарован, — или отправиться за город, чтобы побродить в одиночестве.

За городом, сидя где-нибудь у реки, он любил смотреть на небо, наблюдать, как рождаются звезды — вначале бледные, еле заметные, а потом яркие и блестящие. Там он иногда обдумывал будущие статьи, — после таких далеких прогулок они получались у него особенно удачными. И, как правило, находясь вдалеке от городского шума и суеты, размышлял о своей жизни, размышлял спокойно, как посторонний человек. Тогда ему казалось, что все у него еще впереди, потому что звезда его жизни, которая, по преданиям, должна угаснуть вместе с ним, горела в небе удивительно ярко.

Но пока, ничего не решив, Яков медленно шел по улице.

Возвращаясь домой с работы или с прогулки, он всегда немного уклонялся в сторону, чтобы заглянуть в центральный сквер, на детскую площадку, наполненную веселой суетой и детскими голосами. Он любил издали наблюдать за детьми, которые то копались в песке, то катались на карусели, то на коврике спускались с деревянной горки; любил смотреть на них, любоваться их оживленными личиками, на которых, как в зеркале, отражались все их многообразные ощущения. Когда он подходил к площадке, в нем всегда теплилась надежда увидеть там и своих дочек…

Сегодня судьба, видимо, решила смилостивиться над ним: еще издали Яков заметил Галочку, которая, присев около большой кучи песка, с деловым видом копала ямку.

Он стоял, растроганный до слез, счастливый уже тем, что видит дочку, и, не отрываясь, смотрел на Галочку, даже не подозревавшую о его присутствии. Яков не спрашивал себя, почему она здесь одна, куда девалась Нина, которая обязательно должна была быть с дочкой, — Галочка перед ним, и он может смотреть на нее!..

— Галочка! — тихонько позвал он, и, когда дочка обернулась, Яков мгновенно схватил ее на руки, прижал к своей груди маленькое тельце. — Галочка, доченька моя!..

Он целовал ее лицо, шейку, холодные ручонки, вцепившиеся в ведерко и лопаточку, и никак не мог выпустить ее из своих рук. А Галочка сидела у него на руках, притихшая и чуть испуганная.

— Ты здесь одна, Галочка?

— И Оля, и мама, — шепотом ответила она, кося от волнения глазами.

— Где же они, Галочка? — Он готов был без конца повторять ее имя.

— За конфетками пошли…

Яков опускает Галочку на землю. Какой же он недогадливый!..

— Галочка, ты побудь тут, я тебе много-много конфет принесу. Только никуда не уходи. Слышишь, Галочка?

Девочка кивает головой и смотрит на него блестящими черными глазенками. Он не выдерживает и снова целует ее…

Когда Яков вернулся в сквер с целой кипой свертков в руках, он уже не застал там Галочки. Видно, Нина опередила его и увела дочек домой.

Все же не желая верить этому, он несколько раз обошел площадку, обегал все дорожки сквера, но нигде их не нашел…

Вернувшись домой, Яков долго, до позднего вечера оставался один и был рад тому, что ему никто не мешает.

Когда же пришел Леня, Горбатюк взглянул на него, как на чужого, и быстро вышел на опустевшую, притихшую улицу.

А еще позже Яков снова был на улице, где жила Нина. Ступая осторожно, крадучись, подошел он к дому, остановился. Два окна уже были темными, лишь в третьем, в бывшем его кабинете, теплился свет.

Яков еле удержался от мальчишеского желания взобраться на карниз и заглянуть внутрь комнаты. Медленно поднялся по лестнице, все замедляя и замедляя шаги. Вот и дверь.

Его вдруг охватил страх: он хотел и боялся увидеть Нину. «Только не волноваться», — приказывает сам себе Яков, теснее прижимая к груди пакеты.

Несколько раз он то поднимал, то опускал руку, пока отважился наконец постучать — так осторожно и несмело, что Нина вряд ли могла услышать его.

Подождав немного, постучал снова…

«Кто б это?» — удивилась Нина: ведь в квартире звонок.

Отложив книжку, бесшумно вышла в коридор. За дверью кто-то тяжело дышал. Нине стало страшно.

В дверь снова постучали, и голос Якова позвал:

— Нина…

От внезапной слабости у нее подогнулись ноги. Чтоб не упасть, Нина прижалась к стене. Смотрела на дверь, а он все стучал и стучал, как стучит мотылек, налетая из темноты на осветленные окна.

— Нина…

Какая-то сила сковала ее, приказала замереть, прижавшись к стенке. Не могла ни пошевельнуться, ни поднять руки, чтобы открыть дверь. И снова так же невыносимо заболело в груди, как и тогда, когда она в последний раз пришла к Якову. Она могла бы сейчас только застонать, и потому молчала, чтобы не вырвался этот стон.

Потом он ушел. Медленно, будто надеясь, что она все же позовет его. Шаги звучали все глуше и глуше, пока не затихли совсем.

Только тогда Нина оторвалась от стены. У нее не было ни обиды, ни сожаления, только огромная усталость. И еще хотелось плакать: вот так, молча, без слов, чтобы вместе с теми слезами ушло все темное и горькое, которого так много было в ее жизни с Яковом.

Content

Анатолий Андреевич Димаров
Его семья

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV