Кристи Агата

Том 2

ЗАГАДКА СИТТАФОРДА

Глава 1

Ситтафорд-хаус

Майор Барнэби натянул сапоги, застегнул поплотнее ворот шинели и взял с полки у выхода штормовой фонарь. Он осторожно отворил дверь своего маленького бунгало[1] и выглянул наружу.

Картина, представшая перед ним, была типичным английским пейзажем, как его изображают на рождественских открытках или в старомодных мелодрамах. Повсюду лежал снег – глубокие сугробы, не просто снежок в дюйм-два толщиной. Снег шел по всей Англии в течение четырех дней, и тут, на краю Дартмура[2], покров его достиг нескольких футов. По всей Англии домовладельцы жаловались на лопнувшие трубы, и иметь знакомого водопроводчика – или даже кого-нибудь знакомого с водопроводчиком – было самой завидной привилегией.

Здесь, в крошечном селении Ситтафорд, и всегда-то далеком от мира, а сейчас почти полностью отрезанном от него, зима стала довольно серьезной проблемой.

Однако майор Барнэби был невозмутим. Пару раз хмыкнув и разок ругнувшись, он решительно шагнул в снег.

Путь его был недалек: несколько шагов по извилистой тропке, потом – в ворота и вверх по дорожке, уже частично расчищенной от снега, к внушительных размеров дому из гранита.

Ему открыла опрятная горничная. Она приняла у майора его шинель, сапоги и почтенного возраста шарф.

Двери были распахнуты настежь, и он прошел в комнату, которая как-то неуловимо преобразилась.

Хотя еще едва минуло половина четвертого, занавеси были задернуты, горело электричество, а в камине вовсю пылал огонь. Две нарядно одетые женщины вышли навстречу старому вояке.

– Майор Барнэби! Как хорошо, что вы к нам зашли, – сказала старшая из них.

– Да что вы, миссис Уиллет, что вы! Вам спасибо за приглашение. – И он обеим пожал руки.

– Мистер Гарфилд собирается прийти, – продолжала миссис Уиллет, – и мистер Дюк, и мистер Рикрофт сказал, что придет, но вряд ли мы дождемся его: возраст, да еще такая погода. Она уж слишком отвратительна! Чувствуешь себя просто обязанной предпринять что-либо, чтобы взбодриться. Виолетта, подбрось еще полешко в огонь.

Майор галантно поднялся выполнить просьбу:

– Позвольте мне, мисс Виолетта.

Он со знанием дела подложил дров и снова сел в определенное ему хозяйкой кресло. Стараясь не показать виду, он бросал быстрые взгляды по сторонам. Удивительно, как две женщины могут изменить облик комнаты, даже не совершив ничего такого, на что можно бы указать пальцем.

Ситтафорд-хаус был построен десять лет назад капитаном в отставке Джозефом Тревильяном по случаю его ухода с флота. Человеком он был состоятельным и сильно привязанным к Дартмуру. Он остановил свой выбор на маленьком местечке Ситтафорд. Расположено оно было не в долине, как большинство деревень и ферм, а на краю болота, недалеко от ситтафордского маяка. Он купил большой участок земли и выстроил дом со всеми удобствами, с собственной электростанцией и электронасосом, чтобы не вручную качать воду. Затем, для извлечения дохода, построил шесть маленьких бунгало вдоль дороги, каждое на четверти акра земли.

Первое, у самых ворот, было предназначено старому другу и товарищу капитана Джону Барнэби, остальные постепенно были проданы тем, кто по необходимости или по доброй воле хотел жить практически вне мира. Само селение состояло из живописных, но обветшалых коттеджей, кузницы и расположенных в одном здании почты и кондитерской. До ближайшего города Экземптона было шесть миль, и на крутом спуске пришлось установить столь часто встречающийся на дорогах Дартмура знак: «Водитель, будь осторожен, сбавь скорость!»

Капитан Тревильян, как уже упоминалось, был человеком с достатком. Несмотря на это или, может быть, именно из-за этого, он чрезвычайно любил деньги. В конце октября агент по найму и продаже недвижимости в Экземптоне письменно запросил его, не хочет ли он сдать Ситтафорд-хаус: есть желающие снять дом на зиму.

Сначала капитан решил было отказать, но, поразмыслив, затребовал более подробную информацию. Оказалось, домом интересуется некая миссис Уиллет, вдова, с дочерью. Они недавно приехали из Южной Африки, и им был нужен на зиму дом в Дартмуре.

– Черт бы их всех подрал, женщина, должно быть, не в себе! – сказал капитан Тревильян. – Ну, Барнэби, ты-то что думаешь?

Барнэби думал то же самое и выразился на этот счет с таким же чувством, как и его друг.

– Ты же все равно не собираешься сдавать, – сказал он. – Пусть эта дура отправляется куда-нибудь в другое место, если ей охота померзнуть. И это после Южной-то Африки!

Но тут в капитане Тревильяне заговорила любовь к деньгам. И шанса из ста не представляется сдать дом посреди зимы. Он поинтересовался, сколько будут платить.

Предложение платить двенадцать гиней[3] в неделю решило дело. Капитан Тревильян поехал в Экземптон, снял там маленький дом на окраине за две гинеи в неделю и передал Ситтафорд-хаус миссис Уиллет, затребовав вперед половину арендной платы.

– Дуракам закон не писан, – пробормотал он.

Однако Барнэби, взглянув сегодня украдкой на миссис Уиллет, подумал, что она не похожа на дуру. Эта высокая женщина с довольно несуразными манерами, судя по лицу, была скорее хитра, чем глупа. Она, по-видимому, любила наряжаться и говорила с колониальным акцентом. Казалось, она совершенно удовлетворена сделкой. Несомненно, дела ее обстояли благополучно, и от этого, как не раз отметил Барнэби, сделка казалась еще более странной. Она не относилась к тем женщинам, которые бы с радостью заплатили за уединение.

Как соседка она оказалась на удивление приветлива. Приглашения посетить Ситтафорд-хаус раздавались направо и налево. Капитану Тревильяну постоянно говорилось: «Считайте, что мы и не снимали у вас дома». Однако Тревильян слыл женоненавистником. Поговаривали, что в юные годы он был отвергнут. Он упорно не отвечал на приглашения.

Прошло два месяца, как поселились Уиллеты, и возбуждение, вызванное их появлением, прошло.

Барнэби, по натуре молчаливый, совершенно забыл о необходимости поддерживать беседу – он продолжал изучать хозяйку. «Прикидывается простушкой, а сама не проста», – таково было его заключение. Взгляд его остановился на Виолетте Уиллет. Хорошенькая, тощая, конечно, да все они теперь такие. Ну что хорошего в женщине, которая не похожа на женщину? Газеты пишут, причуды моды повторяются, как витки спирали, времена тоже… Он заставил себя включиться в беседу.

– Мы боялись, что вы не сможете прийти, – сказала миссис Уиллет. – Помните, вы говорили, что не сможете? Мы так обрадовались, когда вы сказали, что все-таки придете.

– Пятница, – доверительно сказал майор Барнэби.

Миссис Уиллет была озадачена:

– Пятница?

– По пятницам я хожу к Тревильяну. По вторникам он приходит ко мне. И так уже много лет.

– А! Понимаю. Конечно, живя так близко…

– Своего рода привычка.

– И до сих пор? Он ведь живет теперь в Экземптоне…

– Жалко расставаться с привычками, – сказал майор Барнэби. – Нам бы очень не хватало этих вечеров.

– Вы, кажется, участвуете в конкурсах? – спросила Виолетта. – Акростихи[4], кроссворды и прочие штуки.

Барнэби кивнул:

– Я занимаюсь кроссвордами. Тревильян – акростихами. Каждому – свое. – И, не удержавшись, добавил: – В прошлом месяце я получил приз за кроссворды – три книжки.

– О, в самом деле? Вот замечательно. Интересные книжки?

– Не знаю. Не читал. По виду не скажешь.

– Главное, что вы их выиграли, не так ли? – рассеянно сказала миссис Уиллет.

– Как вы добираетесь до Экземптона? – спросила Виолетта. – У вас ведь нет машины.

– Пешком.

– Как? Неужели? Шесть миль.

– Хорошее упражнение. Что такое двенадцать миль? Быть в форме – великая вещь.

– Представить только! Двенадцать миль! Но вы с капитаном Тревильяном, кажется, были хорошими спортсменами?

– Бывало, ездили вместе в Швейцарию. Зимой – зимние виды спорта, летом – прогулки. Тревильян был замечателен на льду. Теперь куда нам!

– Вы ведь были чемпионом армии по теннису? – спросила Виолетта.

Барнэби покраснел, как девица.

– Кто это вам сказал? – пробурчал он.

– Капитан Тревильян.

– Джо следовало бы помалкивать, – сказал Барнэби. – Слишком много болтает. Как там с погодой?

Чувствуя, что он смущен, Виолетта подошла за ним к окну. Они отодвинули занавесь. За окном было уныло.

– Скоро опять пойдет снег, – сказал Барнэби. – И довольно сильный.

– Ой, как я рада! – воскликнула Виолетта. – Я считаю, что снег – это так романтично. Я его никогда раньше не видела.

– Какая же это романтика, если замерзают трубы, глупышка! – сказала мать.

– Вы всю жизнь прожили в Южной Африке, мисс Уиллет? – спросил майор Барнэби.

Оживление исчезло, девушка ответила, будто смутившись:

– Да, я в первый раз уехала оттуда. И все это ужасно интересно.

Интересно быть запертой в деревне среди болот? Смешно. Он никак не мог понять этих людей.

Дверь отворилась, и горничная объявила:

– Мистер Рикрофт и мистер Гарфилд.

Вошел маленький сухой старик, за ним румяный энергичный юноша. Юноша заговорил первым:

– Я взял его с собой, миссис Уиллет. Сказал, что не дам умереть в сугробе. Ха, ха! Я вижу, тут у вас – как в сказке. Рождественский огонь в камине.

– Да, мой юный друг был столь любезен, что проводил меня к вам, – сказал мистер Рикрофт, церемонно здороваясь за руку. – Как поживаете, мисс Уиллет? Подходящая погодка. Боюсь, даже слишком.

Он направился к камину побеседовать с миссис Уиллет. Рональд Гарфилд принялся болтать с Виолеттой.

– Послушайте, здесь негде покататься на коньках? Нет поблизости прудов?

– Я думаю, единственным развлечением для вас будет чистка дорожек.

– Занимался этим все утро.

– О! Вот это мужчина!

– Не смейтесь, у меня все руки в мозолях.

– Как ваша тетушка?

– А все так же. То лучше, говорит, то хуже. По-моему, все одно. Паршивая жизнь, понимаете. Каждый год удивляюсь, как это я выдерживаю. Так куда денешься! Не заедешь к старой ведьме на Рождество, ну и жди, что оставит деньги кошачьему приюту. У нее их пять штук. Всегда глажу этих тварей, делаю вид, что без ума от них.

– Я больше люблю собак.

– Я тоже. Как ни поверни. Я что имею в виду: собака – это… ну, собака есть собака. Понимаете?

– Ваша тетя всегда любила кошек?

– Я считаю, что этим увлекаются все старые девы. У-у, гады, терпеть не могу!

– У вас замечательная тетя, но я ее очень боюсь.

– Понимаю, как никто другой. Снимает с меня стружку. Считает меня безмозглым.

– Да что вы?..

– Ой, да не ужасайтесь вы так сильно. Многие парни выглядят дурачками, а сами в душе только посмеиваются.

– Мистер Дюк, – объявила горничная.

Мистер Дюк появился здесь недавно. Он купил последнее из шести бунгало в сентябре. Этот крупный спокойный мужчина увлекался садоводством. Мистер Рикрофт, который жил рядом с ним и был любителем птиц, взял его под свое покровительство. Он был из тех, кто утверждал, что мистер Дюк, несомненно, очень хороший человек, без претензий. А впрочем, так ли это? Почему бы и нет, он был раньше по торговой части, кто знает?..

Но никто не собирался его расспрашивать. Ведь, зная лишнее, ощущаешь неловкость, и в такой небольшой компании это, конечно же, все хорошо понимали.

– Не идете в Экземптон по такой погоде? – спросил он майора Барнэби.

– Нет. Да и Тревильян вряд ли ждет меня сегодня.

– Ужасно, не правда ли? – с содроганием произнесла миссис Уиллет. – Быть погребенным здесь, и так из года в год – как это страшно!

Мистер Дюк бросил на нее быстрый взгляд. Майор Барнэби тоже посмотрел с любопытством.

Но в этот момент подали чай.

Глава 2

Известие

После чая миссис Уиллет предложила партию в бридж.

– Нас шестеро, двое могут примазаться.

У Ронни заблестели глаза.

– Вы вчетвером и начинайте, а мы с мисс Уиллет присоединимся потом.

Но мистер Дюк сказал, что не играет в бридж.

Ронни помрачнел.

– Давайте выберем такую игру, в которой все примут участие, – предложила миссис Уиллет.

– Или устроим сеанс спиритизма, – сказал Ронни. – Сегодня подходящий вечер. Помните, мы на днях говорили о привидениях? Мы с мистером Рикрофтом вспомнили об этом сегодня по дороге сюда.

– Я член Общества психических исследований[5], – объяснил мистер Рикрофт, который во всем любил точность. – Мне удалось убедить молодого человека по одному или по двум пунктам.

– Чушь собачья, – отчетливо произнес майор Барнэби.

– Но это очень забавно, правда? – сказала Виолетта Уиллет. – То есть я хочу сказать, что никто в это или во что-то подобное не верит. Это просто развлечение. А вы что скажете, мистер Дюк?

– Как вам будет угодно, мисс Уиллет.

– Свет надо выключить, найти подходящий стол. Нет, нет, не этот, мама. Уверена, этот слишком тяжел.

Наконец, ко всеобщему удовольствию, все было приготовлено. Маленький круглый полированный стол был принесен из соседней комнаты. Его поставили перед камином, и все расселись. Свет выключили.

Майор Барнэби оказался между хозяйкой и Виолеттой. С другой стороны рядом с девушкой сидел Ронни Гарфилд. Циничная усмешка тронула губы майора.

Он подумал: «В юные годы это называлось у нас „Ап Дженкинс“.» И попытался вспомнить имя девушки с мягкими пушистыми волосами, руку которой он долго продержал под столом. Да, хорошая игра была «Ап Дженкинс».

И вот пошли смешки, перешептывания, посыпались незамысловатые шуточки:

– Далёко духи.

– Долго им добираться.

– Перестаньте. Ничего не получится, если мы не будем серьезными.

– Ну, пожалуйста, успокойтесь.

– Конечно же, сразу ничего не получится.

– Когда вы только угомонитесь?

Через некоторое время шепот и разговоры смолкли.

– Никакого результата, – с негодованием заворчал Ронни Гарфилд.

– Замолчите.

Крышка стола задрожала. Стол начал качаться.

– Задавайте ему вопросы. Кто будет говорить? Ронни, давайте.

– Э-э, послушайте… что же мне его спрашивать?

– Дух здесь? – подсказала Виолетта.

– Эй, дух здесь?

Резкое покачивание.

– Значит, «да», – прокомментировала Виолетта.

– Э-э, кто вы?

Ответа нет.

– Попросите, чтобы он сказал свое имя по буквам, – подсказала Виолетта.

– Как это?

– Мы будем считать качания.

– Мгм, понятно. Пожалуйста, скажите свое имя по буквам.

Стол стал сильно качаться.

– А… Б… В… Г… Д… И… Послушайте, это И или Й?

– Спросите его: это И?

Одно качание.

– Да. Следующую букву, пожалуйста.

Имя духа было Ида.

– У вас есть для кого-нибудь из нас сообщение?

– Да.

– Для кого? Для мисс Уиллет?

– Нет.

– Для миссис Уиллет?

– Нет.

– Для мистера Рикрофта?

– Нет.

– Для меня?

– Да.

– Дух с вами хочет говорить, Ронни. Продолжайте и попросите сказать по буквам.

Стол сказал по буквам: ДИАНА.

– Кто такая Диана? Вы знаете кого-нибудь по имени Диана?

– Не знаю. По крайней мере…

– Смотрите. Он знает.

– Спросите ее, это вдова?

Забава продолжалась. Мистер Рикрофт снисходительно улыбался. Пусть молодежь веселится. В яркой вспышке пламени он увидел лицо хозяйки. Какая-то забота была на нем, отрешенность. И кто знает, где были ее мысли?

Майор Барнэби размышлял о снеге. К вечеру опять собирается снег. Он еще не помнил такой суровой зимы.

Мистер Дюк подошел к игре серьезно. Духи, увы, к нему не обращались. Видно, сообщения у них были только для Виолетты и Ронни.

Виолетте было сказано, что она поедет в Италию. И кто-то поедет с ней. Не женщина. Мужчина. По имени Леонард.

Опять засмеялись. Стол назвал и город. Русское сочетание букв – ничего похожего на итальянский.

Пошли обычные обвинения.

– Виолетта! (Мисс Уиллет вздрогнула.) Это вы толкаете!

– Нет. Смотрите, я убираю руки со стола, а он продолжает качаться.

– Я предпочитаю стук. Я хочу попросить его постучать. Громко.

– Должен быть стук. – Ронни повернулся к мистеру Рикрофту: – Обязательно должен быть стук, не так ли, сэр?

– В зависимости от обстоятельств. Вряд ли это у нас получится, – сухо заметил мистер Рикрофт.

Наступила пауза. Стол не двигался. Он не реагировал на вопросы.

– Ида ушла?

Один вялый наклон.

– Вызываем другого духа!

Ничего…

И вдруг стол задвигался и стал сильно качаться.

– Ура! Это новый дух?

– Да.

– Вы хотите что-то сказать?

– Да.

– Мне?

– Нет.

– Виолетте?

– Нет.

– Майору Барнэби?

– Да.

– Майор Барнэби, к вам обращается. Пожалуйста, по буквам.

Стол начал медленно качаться.

– Т… Р… Е… В… Вы уверены, что это В? Не может быть. Трев… – бессмыслица какая-то.

– Тревильян, наверное, – сказала миссис Уиллет. – Капитан Тревильян.

– Речь идет о капитане Тревильяне?

– Да.

– Известие для капитана Тревильяна?

– Нет.

– Тогда что же?

Стол начал медленно, ритмично качаться. Так медленно, что было очень легко высчитывать буквы.

– М… (Пауза.) Е… Р… Т… В…

– Мертв.

– Кто-то умер?

Вместо «да» или «нет» стол снова закачался, пока не дошел до буквы Т.

– Т… – это Тревильян?

– Да.

– Это что же? Тревильян умер?

Очень резкий наклон.

– Да.

Кое у кого перехватило дыхание. За столом произошло легкое замешательство. Голос Ронни, когда он повторял свой вопрос, прозвучал на другой ноте – ноте страха и благоговения.

– Вы хотите сказать… капитан Тревильян умер?..

– Да.

Наступило молчание.

И в тишине стол закачался снова.

Медленно и ритмично Ронни произносил букву за буквой:

– У… Б… И… Й… С… Т… В… О…

Миссис Уиллет вскрикнула и отдернула от стола руки:

– Это ужасно! Я больше не хочу!

Раздался голос мистера Дюка. Он задал вопрос:

– Вы хотите сказать, что капитан Тревильян убит?

Едва он произнес последнее слово, как тут же последовал ответ. Стол качнулся так сильно, что чуть не опрокинулся. Только один раз.

– Да.

– Знаете ли, – сказал Ронни, убирая руки со стола, – по-моему, это глупые шутки. – Голос у него дрожал.

– Зажгите свет, – попросил мистер Рикрофт.

Майор Барнэби встал и зажег свет. Все сидели с бледными вытянутыми лицами и недоуменно смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

– Все это, конечно, чушь, – неловко усмехнувшись, произнес Ронни.

– Глупость, бессмыслица, – сказала миссис Уиллет. – Нельзя устраивать такие шутки.

– О смерти… – сказала Виолетта. – Нет, нет, это не для меня.

– Я не толкал, – сказал Ронни, чувствуя немой упрек в свой адрес. – Клянусь.

– То же самое могу сказать я, – присоединился мистер Дюк. – А вы, мистер Рикрофт?

– Никоим образом, – вкрадчиво произнес мистер Рикрофт.

– Ну уж не думаете же вы, что я способен устраивать подобные шутки? – прорычал майор Барнэби. – Возмутительное безобразие.

– Виолетта, дорогая…

– Нет, нет, мама. Ни в коем случае. Я бы никогда не могла себе такое позволить.

Девушка чуть не плакала.

Все были смущены. Веселье сменилось неожиданным унынием.

Майор Барнэби резко отодвинул стул, подошел к окну и приоткрыл занавесь. Он стоял ко всем спиной.

– Двадцать пять минут шестого, – сказал мистер Рикрофт, взглянув на стенные часы. Он сверил их со своими, и все как-то ощутили значительность момента.

– Ну-с, – произнесла миссис Уиллет с напускной веселостью, – я думаю, нам надо выпить по коктейлю. Нажмите кнопку, мистер Гарфилд.

Внесли все необходимое для коктейлей. Ронни доверили их смешивать. Атмосфера немного разрядилась.

– Итак, – сказал Ронни, поднимая стакан, – выпьем!

Остальные присоединились. Все, за исключением молчаливой фигуры у окна.

– Майор Барнэби! Ваш коктейль.

Майор вздрогнул, медленно повернулся.

– Спасибо, миссис Уиллет. Не буду. – Он еще раз посмотрел в окно, в темноту, затем вернулся к сидящим у камина: – Премного благодарен за приятное времяпрепровождение. Спокойной ночи.

– Неужели вы собрались уходить?

– Боюсь, что надо.

– Так рано, да еще в такой вечер!

– Простите, миссис Уиллет… но это необходимо. Вот если бы телефон…

– Телефон?

– Да… если говорить прямо, я… мне бы хотелось… надо бы удостовериться, что с Джо Тревильяном все в порядке. Естественно, я не верю этой дурацкой чепухе, глупое суеверие и так далее… Но все-таки…

– Но ведь во всем Ситтафорде нет телефонов, вам неоткуда здесь позвонить.

– Вот именно. Раз нет телефонов, то и приходится отправляться.

– Отправляться!.. Да ни одна машина не пройдет по такой дороге! Элмер не поедет в такую погоду.

Элмер был единственным обладателем автомобиля в округе. У него был старый «Форд». Его нанимали за довольно высокую плату те, кому нужно было добраться до Экземптона.

– Нет, нет, никаких машин, миссис Уиллет. Я на своих двоих.

Все зашумели.

– Майор Барнэби, это же невозможно! Вы сами говорили, что вот-вот пойдет снег.

– Это через час-полтора. Доберусь, ничего страшного.

– Да что вы! Мы вас никуда не пустим.

Миссис Уиллет не на шутку встревожилась и расстроилась.

Доводы и уговоры не помогли. Майор Барнэби был неколебим, как скала. Он был упрям, и, если уж принимал решение, никакие силы не могли заставить изменить его.

Он решил пойти пешком в Экземптон и убедиться, что его друг цел и невредим. И он повторил это чуть не десять раз.

В конце концов им пришлось уступить. Он надел свою шинель, зажег штормовой фонарь и шагнул в ночь.

– Забегу домой за фляжкой, – бодро сказал он, – а потом прямиком туда. Тревильян оставит меня на ночь. Уверен, напрасно переполошились. Наверняка все в порядке. Не волнуйтесь, миссис Уиллет, снег не снег, я там буду через два часа. Спокойной ночи.

Он ушел. Остальные вернулись к огню.

Рикрофт посмотрел на небо.

– А снег все-таки собирается, – пробурчал он мистеру Дюку. – И пойдет он гораздо раньше, чем майор доберется до Экземптона. Дай бог, чтобы все с ним было в порядке.

Дюк нахмурился:

– Да, да. Чувствую, надо было мне пойти с ним. Кому-то надо было с ним пойти.

– Я так боюсь, Виолетта, – сказала миссис Уиллет. – Чтобы я еще когда-нибудь занялась этой ерундой! Боже мой, а если майор Барнэби провалится в сугроб или замерзнет! В его возрасте неразумно так поступать. А с капитаном Тревильяном наверняка ничего не случилось.

И словно, эхо все подтвердили:

– Наверняка.

Но и теперь они продолжали чувствовать некоторую неловкость. А если все-таки что-то случилось с капитаном Тревильяном?

Если…

Глава 3

Пять – пять двадцать

Два с половиной часа спустя, почти в восемь часов, майор Барнэби, со штормовым фонарем в руках, наклонив голову навстречу слепящей метели, пробился к дорожке, ведущей к дверям «Орешников», маленького дома, который снимал капитан Тревильян.

Примерно с час назад огромными белыми хлопьями повалил снег. Майор Барнэби запыхался – это была тяжелая одышка вконец утомленного человека. От холода он окоченел. Потопав ногами и отдышавшись со свистом, он приложил несгибающийся палец к кнопке.

Раздался пронзительный звонок.

Барнэби подождал. Прошло несколько минут, никто не ответил. Он снова нажал кнопку.

Опять никаких признаков жизни.

Барнэби в третий раз позвонил. На этот раз не отрывая пальца от кнопки.

Звонок звенел, а в доме все никто не отзывался.

На двери висело кольцо. Майор забарабанил им, загрохотал.

В маленьком доме сохранялась гробовая тишина.

Майор задумался, потоптался в нерешительности, потом медленно отправился за калитку. Он вышел на дорогу, которая привела его в Экземптон. Сотня ярдов – и он у небольшого полицейского участка.

Минутное колебание, наконец он решился и вошел.

Констебль Грейвз, прекрасно знавший майора, привстал от изумления.

– Господи, сэр, в такое время!

– Вот что, – перебил его Барнэби. – Я стучал и звонил капитану, но в доме никто не отозвался.

– Ничего удивительного, сегодня пятница. Уж не хотите ли вы сказать, что в такой вечер пришли из Ситтафорда? – спросил Грейвз, хорошо знавший привычки друзей. – Конечно, капитан и не думал вас ждать.

– Ждал он меня или нет, я пришел, – вспылил Барнэби. – И, как уже сообщил, не мог попасть в дом. Звонил, стучал – никто не отвечает.

Какая-то тревога, казалось, передалась и полицейскому.

– Странно, – нахмурился он.

– Конечно, странно, – подтвердил Барнэби.

– Я думаю, вряд ли он ушел куда-нибудь в такой вечер.

– Конечно, вряд ли ушел.

– Действительно странно, – снова сказал Грейвз.

Барнэби раздражала его медлительность.

– Вы собираетесь что-нибудь предпринять? – резко спросил он.

– Что-нибудь предпринять?

– Да, что-нибудь предпринять.

Полицейский задумался:

– Вы полагаете, с ним что-то стряслось? – Лицо его прояснилось. – Попробую позвонить.

Телефон был у него под рукой, он снял трубку и назвал номер.

Но и на телефонный звонок, как и на звонок в дверь, капитан не отвечал.

– Похоже, с ним все-таки что-то стряслось, – сказал он, положив трубку. – И совершенно один в доме. Надо бы захватить с собой доктора Уоррена.

Дом доктора Уоррена был в двух шагах от полицейского участка. Доктор с женой только сел обедать и не очень-то обрадовался вызову. Однако, поворчав, согласился отправиться с ними, надел старую шинель, сапоги и замотал шею вязаным шарфом.

Снегопад продолжался.

– Чертова погода! – бурчал доктор. – И что это вообще за сумасбродство! Тревильян здоров как бык. Никогда ни на что не жаловался.

Барнэби молчал.

Добравшись до «Орешников», они снова звонили, стучали, но ничего не добились.

Тогда доктор предложил подойти к дому с другой стороны, к одному из окон:

– Легче взломать, чем дверь.

Грейвз согласился, и они зашли с тыла. По дороге они попытались открыть боковую дверь, но она тоже была заперта, и они прошли на заснеженную лужайку под окнами. Вдруг Уоррен изумленно вскрикнул:

– Окно кабинета открыто!

И верно, окно, французское окно[6], было открыто. Свет из комнаты падал тонким желтым лучом. Кому придет в голову открывать окно в такой вечер? Они ускорили шаг.

Трое мужчин одновременно достигли окна. Барнэби зашел первым, констебль – следом за ним.

Войдя, они так и замерли, а бывший солдат издал какой-то сдавленный звук. В следующий момент рядом был Уоррен и увидел то, что видели они.

Капитан Тревильян лежал на полу лицом вниз. Руки широко раскинуты. Комната была в беспорядке: ящики бюро выдвинуты, бумаги разбросаны по полу. Окно было расщеплено в том месте, где его взламывали, у замка. Около капитана Тревильяна лежал рулон зеленого сукна дюйма два толщиной.

Уоррен бросился вперед. Встал на колени перед распростертым телом.

Минуты было довольно. Он поднялся, лицо его побледнело.

– Мертв? – спросил Барнэби.

Доктор кивнул. Потом он повернулся к Грейвзу:

– Теперь вам решать, что делать. Мне остается только заняться трупом, да и с этим лучше подождать до прихода инспектора. Причину смерти я могу сообщить и сейчас: перелом основания черепа. Думаю, не ошибусь и в оружии. – Он показал на рулон зеленого сукна.

– Тревильян всегда подпирал им двери от сквозняков, – сказал Барнэби, голос у него был хриплый.

– Да… своего рода мешок с песком… и весьма эффективен.

– Боже мой!

– Так что же тут?.. – вмешался констебль, суть дела начинала доходить до него. – Вы считаете, убийство?

Полицейский подошел к столу, где стоял телефон.

Майор Барнэби приблизился к доктору.

– У вас есть какие-нибудь предположения? – спросил он, тяжело дыша. – Давно он убит?

– Часа два назад, а возможно, и три. Это примерно.

Барнэби провел языком по сухим губам.

– А можно сказать, – спросил он, – что его убили в пять – пять двадцать?

Доктор с интересом посмотрел на него.

– Если уж говорить поточнее, да, что-то, пожалуй, около этого.

– Господи боже мой! – произнес Барнэби.

Уоррен уставился на него.

Майор ощупью, словно слепой, добрался до стула, неловко уселся на него и с застывшим от ужаса лицом забормотал себе под нос:

– Между пятью и пятью двадцатью… Господи боже мой, ведь все это оказалось прав-дой!..

Глава 4

Инспектор Нарракот

На следующее утро в маленьком кабинете «Орешников» стояли двое.

Один из них, инспектор Нарракот, осмотрелся, слегка нахмурился.

– Да-а, – задумчиво произнес он. – Да-а.

Удача часто сопутствовала инспектору. Он обладал выдержкой, рассуждал логически и уделял особое внимание деталям, что приводило его к успеху там, где другие, может быть, ничего бы и не добились.

Это был высокий неторопливый человек с задумчивым взглядом серых глаз и медлительным мягким девонширским выговором.

Его вызвали из Эксетера специально по этому делу, и он прибыл утром на первом поезде. Машины, даже с цепями, не могли преодолеть заносов, а то бы он был здесь уже вчера. И вот он в кабинете Тревильяна. Только что завершил обследование. С ним был полицейский из Экземптона, сержант Поллак.

– Да-а, – сказал инспектор Нарракот.

За окном светило бледное зимнее солнце. Лежал снег. В ста ярдах от окна был забор, за ним крутой склон покрытого снегом холма.

Инспектор Нарракот еще раз наклонился над телом, которое ему оставили для осмотра. Будучи сам не чужд спорта, он отметил атлетическое сложение, широкие плечи, узкие бедра и развитую мускулатуру. Голова небольшая, острая морская бородка аккуратно подстрижена. Он определил, что капитану было шестьдесят лет, хотя на вид больше пятидесяти одного – пятидесяти двух ему было не дать.

– О-о! – произнес сержант Поллак.

Инспектор повернулся к нему:

– Что это вы там увидели?

– Что? – Сержант Поллак почесал в затылке; он был человеком осторожным и не любил без надобности забегать вперед. – Да вот что… – сказал он, – как я понимаю, сэр, человек подошел к окну, сломал запор и принялся шарить по комнате. Капитан Тревильян, я полагаю, находился наверху. Несомненно, взломщик думал, что дом пуст…

– Где расположена спальня капитана Тревильяна?

– Наверху, сэр, над этой комнатой.

– В это время года в четыре часа уже темно. Если бы капитан Тревильян был наверху в своей спальне, там бы горело электричество, взломщик бы увидел свет, когда подходил к окну.

– Вы думаете, он бы дожидался…

– Ни один нормальный человек не станет ломиться в освещенный дом. Если кто-то взломал окно, он сделал это потому, что считал, что дом пуст.

Сержант Поллак почесал в затылке.

– Это немного странно, я согласен. Но это так.

– Что ж, давайте на минуту допустим это. Продолжайте.

– Итак, предположим, что капитан Тревильян слышит внизу шум. Он спускается, чтобы узнать, в чем дело. Грабитель слышит, как он спускается. Он хватает эту штуковину вроде валика, прячется за дверь и, когда капитан входит в комнату, ударяет его сзади.

Инспектор Нарракот кивнул:

– Да, это похоже на правду. Его ударили, когда он был лицом к окну. Но все-таки, Поллак, мне это не нравится.

– Не нравится, сэр?

– Нет. Я уже говорил, что не верю во взломы домов, которые происходят в пять часов вечера.

– Ну а допустим, ему представился удобный случай…

– Какой же случай – забрался, потому что увидел, что окно не заперто на задвижку? Но мы же имеем дело с преднамеренным взломом. Посмотрите на беспорядок повсюду. Куда бы отправился грабитель в первую очередь? В буфетную, где держат серебро.

– Что ж, пожалуй, вы правы, – согласился сержант.

– А беспорядок, этот хаос, – продолжал Нарракот, – выдвинутые ящики, переворошенное содержимое их? Ба-а! Чепуха это все…

– Чепуха?

– Посмотрите на окно, сержант. Окно не было закрыто, и, значит, его не взламывали! Оно было просто прикрыто. Тут лишь пытались создать впечатление взлома.

Поллак тщательно обследовал задвижку, удивленно хмыкая при этом.

– Вы правы, сэр, – с уважением в голосе заключил он. – Кто бы мог сейчас догадаться!

– Нам хотели пустить пыль в глаза – не получилось.

Сержант Поллак был благодарен за это «нам». Подобными мелочами инспектор Нарракот достигал расположения подчиненных.

– Тогда это не ограбление. Вы считаете, сэр, что это совершил кто-нибудь из своих?

Нарракот кивнул.

– Да, – сказал он. – Хотя самое любопытное, что убийца, я полагаю, все-таки проник через окно. Как доложили вы и Грейвз и насколько я могу еще видеть сам, здесь есть влажные пятна – снег был занесен на ботинках убийцы. Следы только в этой комнате. Констебль Грейвз совершенно уверен, что ничего подобного не было в холле, когда он проходил там с доктором Уорреном. В этой комнате он заметил следы сразу. Тогда выходит, что убийцу впустил через окно капитан Тревильян. Следовательно, это был кто-то знакомый ему. Сержант, вы здешний, скажите, капитан Тревильян не из тех людей, что скоро наживают себе врагов?

– Нет, сэр, я бы сказал, что у него и в целом мире не нашлось бы врага. Пожалуй, был падок на деньги, немного педант, терпеть не мог нерях и невеж, но, боже упаси, его уважали за это.

– Никаких врагов, – задумчиво произнес Нарракот.

– То есть никаких здесь.

– Совершенно верно, мы не знаем, каких врагов он мог нажить во время морской службы. По опыту знаю, сержант, что человек, который имел врагов в одном месте, приобретает их и в другом, и я согласен, что нам не следует совершенно исключать такую возможность. Теперь мы логически подошли к следующему, самому обычному, мотиву любого преступления – нажива. Тревильян был, как я понимаю, богатым человеком?

– Говорят, очень богатым. Но скупым. У него трудно было раздобыть денег.

– Так-так, – задумчиво сказал Нарракот.

– Жаль, что шел снег, – заметил сержант. – Он замел все следы…

– Больше никого не было в доме? – спросил инспектор.

– Нет. Последние пять лет у капитана Тревильяна был только один слуга, знакомый ему бывший моряк. Когда он жил в Ситтафорде, уборку у него ежедневно делала приходящая женщина, а этот слуга Эванс готовил для хозяина и обслуживал его. С месяц назад он, к превеликому неудовольствию капитана, женился. Я полагаю, что это одна из причин сдачи Ситтафорд-хауса южноафриканской леди. Капитан не допустил бы, чтобы в доме поселилась какая-нибудь женщина. Эванс с женой живет теперь на Фор-стрит, сразу за углом, и каждый день приходит сюда стряпать. Я вызвал его. Он утверждает, что ушел днем, в половине третьего: капитан в нем больше не нуждался.

– Да, надо его увидеть. Может быть, от него мы узнаем что-нибудь полезное.

Сержант Поллак посмотрел на старшего офицера с любопытством: что-то необычное прозвучало в его голосе.

– Вы думаете?.. – начал он.

– Я думаю, – медленно проговорил инспектор, – что это дело таит в себе гораздо больше, чем кажется с первого взгляда.

– В каком смысле, сэр?

Но инспектор уклонился от ответа.

– Вы говорите, что Эванс здесь?

– Он ожидает в столовой.

– Хорошо, там я с ним и поговорю. Что он собою представляет?

Сержант Поллак был больше специалистом по отчетам, чем по характеристикам.

– Бывший моряк. Опасный, я бы сказал, в драке человек.

– Пьет?

– Насколько мне известно, такого за ним не замечали.

– А что вы скажете о его жене? Не приглянулась ли она капитану или что-нибудь в этом роде?

– Ну что вы, сэр! Такое о капитане Тревильяне! Он не тот человек. Его, пожалуй, считали даже женоненавистником.

– А Эванс?.. Вы думаете, он был предан своему хозяину?

– Таково общее мнение, сэр. И если бы не так, было бы известно: Экземптон – небольшой городок.

Инспектор Нарракот кивнул.

– М-да… – произнес он. – Здесь делать больше нечего. Я задам несколько вопросов Эвансу, осмотрю остальную часть дома, и мы сходим в «Три короны», повидаемся с этим майором Барнэби. Его замечание о времени очень интересно. Пять двадцать, а? Должно быть, ему известно и еще кое-что. Как бы иначе он так точно определил время совершения преступления?

Оба направились к двери.

– Подозрительное дело, – сказал сержант Поллак, оглядываясь на разбросанные вещи. – Похоже, это сработано под кражу со взломом.

– Меня не это удивляет, – сказал Нарракот. – При определенных обстоятельствах такое возможно. Меня удивляет окно.

– Окно, сэр?

– Да. Зачем убийце понадобилось идти к окну? Предположим, что это был какой-то знакомый Тревильяна и тот пустил его без всяких разговоров, но почему бы не идти к парадной двери? Подойти к этому окну с противоположной от дороги стороны в такой вечер, как вчера, нелегкое дело, да еще по такому глубокому снегу. Должна быть на то какая-нибудь причина.

– Может быть, человек не хотел, чтобы с дороги видели, как он входит в дом, – предположил Поллак.

– Вчера тут его вряд ли бы кто увидел. Все вчера с полудня сидели по домам. Нет, причина здесь в чем-то другом. Что ж, в свое время она, может быть, обнаружится.

Глава 5

Эванс

Эванс ожидал в столовой. При их появлении он учтиво поднялся.

Это был коренастый мужчина. Свои очень длинные руки он по привычке держал с наполовину сжатыми кулаками. Чисто выбритый, с маленькими поросячьими глазками, он имел вид жизнерадостного и готового услужить человека, что несколько компенсировало его бульдожью внешность.

Инспектор Нарракот мысленно сгруппировал свои впечатления: «Умен и практичен. Выглядит взволнованным». Затем он заговорил:

– Значит, вы Эванс?

– Да, сэр.

– Имя?

– Роберт Генри.

– Та-ак. Что вам известно по этому делу?

– Совершенно ничего, сэр. Меня это просто ошарашило. Представить только, кэптена убили!

– Когда вы в последний раз видели хозяина?

– В два часа, пожалуй, это было, сэр. Я убрал со стола после ленча и накрыл, как вы видите, для ужина. Кэптен сказал, что тогда мне не надо будет возвращаться.

– А как вы обычно поступаете?

– Обычно около семи я возвращаюсь на пару часов. Не всегда, правда. Случалось, кэптен говорил, не надо приходить.

– Значит, вы не удивились, когда он сказал, что вечером вы больше не понадобитесь?

– Нет, сэр. Я и позавчера вечером тоже не возвращался. Из-за погоды. Очень деликатный джентльмен был кэптен, конечно, если не увиливаешь от работы. Уж я-то его знал, его характер мне был известен.

– Что же именно он вчера сказал?

– Он выглянул в окно и говорит: «На Барнэби сегодня никакой надежды. Нечего и удивляться, – говорит, – если Ситтафорд совсем отрезан. С мальчишеских лет не помню такой зимы». Барнэби – это его друг по Ситтафорду. Всегда приходил по пятницам. В шахматы играли они с кэптеном. Разгадывали акростихи. А по вторникам кэптен ходил к майору Барнэби. Постоянен был в своих привычках кэптен. Потом он сказал мне: «Ты теперь можешь идти, Эванс, и не понадобишься до завтрашнего утра».

– Он не говорил, что ждет кого-то еще, кроме майора Барнэби?

– Нет, сэр, ни слова.

– Не было ничего необычного в его поведении?

– Нет, сэр, я ничего не заметил.

– Та-ак. Я слышал, Эванс, вы недавно женились.

– Да, сэр. На дочери миссис Беллинг из «Трех корон», два месяца назад.

– И капитан Тревильян не слишком-то радовался этому?

Еле заметная усмешка скользнула по лицу Эванса.

– Что верно, то верно. Возмущался капитан. Моя Ребекка – прекрасная девушка, сэр, и хорошо готовит. Я надеялся, что мы сможем у кэптена работать вдвоем, а он… он и слушать не захотел. Сказал, что не бывать в его доме женской прислуге. Так что, сэр, дело зашло в тупик, а тут как раз появилась южноафриканская леди и пожелала снять на зиму Ситтафорд-хаус. Кэптен арендовал этот дом, я приходил сюда каждый день обслуживать его и, не скрою от вас, сэр, надеялся, что к концу зимы кэптен одумается и мы вернемся в Ситтафорд с Ребеккой. Да ведь он даже бы и не заметил, что она в доме. Она торчала бы на своей кухне и постаралась бы никогда не попадаться ему на глаза.

– Как вы думаете, отчего у капитана Тревильяна такая неприязнь к женщинам?

– Ерунда это, сэр. Просто причуда, вот и все. Я знавал и раньше подобных джентльменов. Если уж вам угодно, сэр, вроде застенчивости какой-то, что ли. Даст им в молодые годы от ворот поворот какая-нибудь юная леди, вот и появляется у них эта блажь.

– Капитан Тревильян не был женат?

– Разумеется, нет, сэр.

– Кто у него есть из родственников? Вам неизвестно?

– Мне кажется, сэр, у него есть в Эксетере сестра, и, помнится, он как-то упоминал племянника или племянников.

– Никто из них не навещал его?

– Нет, сэр. Я думаю, он в ссоре со своей сестрой.

– Вам известно ее имя?

– Кажется, Гарднер, но я не уверен.

– Адреса ее не знаете?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Ну, мы, несомненно, обнаружим его, когда будем просматривать бумаги капитана. Теперь, Эванс, скажите, что вы делали вчера после четырех часов дня?

– Я был дома, сэр.

– Где ваш дом?

– Тут за углом, Фор-стрит, восемьдесят пять.

– Вы совсем не выходили из дома?

– Что вы, сэр! Снегу-то навалило, попробуй выйди.

– Да, да. И кто-нибудь может подтвердить ваше заявление?

– Простите, сэр?

– Кто-нибудь знает, что вы были дома все это время?

– Моя жена, сэр.

– Вы с ней были одни дома?

– Да, сэр.

– Ну, хорошо, у меня нет оснований сомневаться. Пока с вами все, Эванс.

Бывший моряк медлил. Он переминался с ноги на ногу.

– Не нужно ли что-нибудь, сэр… может быть, прибрать?

– Нет, пока все должно оставаться на своих местах.

– Понятно.

– Впрочем, лучше подождите, пока я все осмотрю, – сказал Нарракот. – Возможно, у меня будут к вам вопросы.

– Хорошо, сэр.

Инспектор Нарракот занялся осмотром комнаты. Допрос происходил в столовой. Здесь был накрыт ужин: холодный язык, пикули[7], сыр стильтон, печенье, а на газовой горелке у камина – кастрюля с супом. На серванте подставка для графинов с вином, сифон с содовой водой, две бутылки пива. Тут же целый строй серебряных кубков, а рядом с ними, явно не к месту, три с виду совершенно новеньких романа.

Инспектор Нарракот исследовал один, другой кубок, прочитал надписи на них.

– Капитан Тревильян был неплохим спортсменом, – заметил он.

– А как же, – сказал Эванс. – Он всю жизнь занимался спортом.

Инспектор прочитал вслух названия романов:

– «Любовь поворачивает ключ», «Веселые люди из Линкольна», «Узник любви». Хм, по-видимому, капитан не обладал особым литературным вкусом, – заключил он.

– О, сэр! – засмеялся Эванс. – Это не для чтения. Это призы, которые он выиграл на конкурсе подписей к железнодорожным картинкам. Десять решений капитан послал под разными именами, включая и мое. Он считал, что Фор-стрит, восемьдесят пять, – адрес, которому наверняка дадут приз. Чем обычнее имя и адрес, говорил капитан, тем больше вероятность получить приз. И действительно, я получил приз, но не две тысячи фунтов, а всего лишь три новых романа, и, по-моему, из тех, которые никто не покупает в магазинах.

Нарракот улыбнулся и, еще раз попросив, чтобы Эванс подождал, продолжил осмотр. В одном из углов комнаты находился внушительных размеров шкаф. Он и сам-то походил на маленькую комнату. Здесь были небрежно увязанные две пары лыж, пара весел, с десяток клыков гиппопотама, удочки, лески, различное рыболовное снаряжение, сумка с клюшками для гольфа, теннисная ракетка, высушенная и набитая чем-то ступня слона, шкура тигра. Было ясно, что, позволив занять Ситтафорд-хаус, капитан Тревильян забрал самые дорогие для него вещи, не доверяя их женщинам.

– Смешно везти все это с собой. Дом ведь был сдан всего на несколько месяцев?

– Совершенно верно, сэр.

– Не лучше ли было бы запереть эти вещи в Ситтафорд-хаусе?

И еще раз ухмыльнулся Эванс.

– Разумеется, самое верное дело, – согласился он. – И ведь там множество шкафов. Кэптен сам вместе с архитектором проектировал дом, и только женщина в состоянии оценить его гардеробную. Оставить вещи там, сэр, было бы самое разумное. Тащить все это сюда – это, скажу я вам, была работа, и еще какая! Но куда там, кэптен и мысли не мог допустить, что кто-то дотронется до его вещей. А запри их, так женщина, говорил он, обязательно найдет способ до них добраться. Это, говорил он, любопытство. Лучше уж не запирать, если не хотите, чтобы их трогали. Но самое правильное – забрать их с собой, тогда уж будешь уверен, что с ними все в порядке. Ну вот мы их и забрали сюда, да… непросто это все было, да и недешево, но ведь эти штуки для кэптена – они словно его дети.

На большее Эвансу уже не хватило дыхания, и пришлось сделать паузу.

Инспектор задумчиво кивнул. Был еще один вопрос, который его интересовал, и он счел момент подходящим, чтобы ненавязчиво перейти к новой теме.

– Эта миссис Уиллет, – небрежно бросил он, – она что, приятельница или просто знакомая капитана?

– Ну что вы, сэр, они совсем не были знакомы.

– Вы уверены в этом? – быстро спросил инспектор.

– Уверен?.. – Бойкость инспектора сбила с толку бывалого моряка. – Вообще-то, кэптен не говорил об этом… Да нет же, я точно знаю.

– Я спрашиваю, – пояснил инспектор, – потому что время для найма дома довольно необычное. Но, если эта миссис Уиллет была знакома с капитаном Тревильяном и знала дом, она могла написать ему и договориться об аренде.

Эванс покачал головой:

– Это же агенты от «Вильямсона», они написали, сообщили, что у них есть запрос от леди.

Инспектор Нарракот нахмурился. Сдача Ситтафорд-хауса представлялась ему очень странной.

– Я полагаю, что капитан Тревильян и миссис Уиллет все-таки встречались? – спросил он.

– Конечно. Она приезжала посмотреть дом, и он ей все показывал.

– И вы совершенно уверены, что они до того не встречались?

– Совершенно, сэр.

– А они… – Инспектор приостановился, соображая, как бы поделикатнее сформулировать этот щекотливый вопрос: – Они ладили друг с другом? Были дружески настроены?

– Она – да. – Легкая улыбка скользнула по губам Эванса. – Была, можно сказать, внимательна к нему. Восхищалась домом, интересовалась, не по его ли проекту построен. Можно даже сказать – слишком уж была внимательна.

– А капитан?

– До такого еще не дошло, чтобы подобные дамы своими излияниями хотя бы немного растопили лед. Вежливость – и ничего более. И не принимал приглашений.

– Приглашений?

– Да, сэр. Она говорила, считайте, что вы и не сдаете дом, и в любое время заглядывайте. Так она и сказала – заглядывайте. А будешь тут заглядывать, когда живешь в шести милях!

– Она, кажется, была не прочь почаще видеться с капитаном?

Нарракот заинтересовался. Не связана ли с этим аренда дома? Не предлог ли это просто, чтобы познакомиться с капитаном Тревильяном? Не уловка ли, в самом деле? Она могла рассчитывать, что он переселится в один из маленьких бунгало, например к майору Барнэби.

Ответ Эванса мало что разъяснил ему.

– Очень уж она, говорят, гостеприимная леди. Каждый день у нее кто-нибудь то на обеде, то на ужине.

Нарракот кивнул. Больше тут ничего не добиться. Надо как можно скорее побеседовать с миссис Уиллет. Выяснить все о ее неожиданном приезде.

– Ну вот, Поллак, теперь наверх, – сказал он, и, оставив Эванса в столовой, они пошли на второй этаж.

– Думаете, все в порядке? – шепотом спросил сержант и мотнул головой через плечо в сторону закрытой двери в столовую.

– Кажется, так, – сказал инспектор. – Но кто знает? Он не дурак, этот парень, кто угодно, только не дурак.

– Да, видать, смышленый малый.

– То, что он говорит, – продолжал инспектор, – похоже на правду. Все четко, не крутит. И тем не менее кто знает…

С этими словами, столь соответствующими его осторожному и подозрительному складу характера, инспектор приступил к осмотру верхнего этажа.

Три спальни и ванная. Две спальни – явно необитаемые, ими, очевидно, не пользовались несколько недель. Третья – спальня капитана Тревильяна – в полном строгом порядке. Инспектор походил по ней, открывая ящики и шкаф. Все находилось на своих местах. Это была комната аккуратного до фанатизма человека. Закончив осмотр, Нарракот заглянул в примыкавшую ванную комнату. И тут все было на месте. Он бросил последний взгляд на аккуратно разобранную кровать с приготовленной, сложенной пижамой.

– И здесь ничего, – сказал он, покачав головой.

– Да, все как будто в полном порядке.

– В кабинете, в столе, есть бумаги. Лучше займитесь ими, Поллак. А Эванса мы отпустим. Я могу потом зайти к нему домой.

– Хорошо, сэр.

– Тело можно убрать. Между прочим, надо будет повидаться с Уорреном. Он ведь живет тут неподалеку?

– Да, сэр.

– В направлении «Трех корон» или в другую сторону?

– В другую сторону.

– Тогда я сначала зайду в гостиницу. Ну давай, сержант.

Поллак отправился в столовую отпустить Эванса. Инспектор вышел через парадную дверь и быстро зашагал к «Трем коронам».

Глава 6

В «Трех коронах»

Инспектору Нарракоту удалось увидеть майора Барнэби не раньше, чем он завершил длительную беседу с миссис Беллинг, полноправной владелицей гостиницы. Миссис Беллинг была толста и впечатлительна, к тому же весьма многословна: не оставалось ничего другого, как терпеливо слушать ее, пока не будет исчерпана тема.

– И в такой-то вечер, – говорила она. – Кто бы мог подумать!.. Бедный, милый джентльмен. И все эти грязные бродяги. Сколько раз я говорила и еще раз повторяю: терпеть не могу этих грязных бродяг. А кто их любит? У капитана даже собаки не было, чтобы защитила его. Не выносил собак, бродяги тоже не выносят. А впрочем, никогда не знаешь, что делается у тебя под носом.

– Да, мистер Нарракот, – продолжала она, отвечая на его вопрос, – майор сейчас завтракает. Вы найдете его в столовой. И что за ночь он провел, без пижамы и прочего… Даже и представить себе не могу. Говорит, все равно, мол, ему… Такой расстроенный, странный… Да и не мудрено, ведь лучшего друга убили, очень уж приятные джентльмены они оба; правда, считают, что капитан денежки сильно любил. Ну и ну, всегда думала, что в Ситтафорде, в глуши, страшновато жить, и вот вам – ухлопали капитана в самом Экземптоне. В жизни случаются такие вещи, каких и не ждешь совсем, правда, мистер Нарракот?

Инспектор сказал, что, несомненно, так оно и есть, потом спросил:

– Кто у вас вчера останавливался, миссис Беллинг? Были приезжие?

– Сейчас, дайте сообразить. Мистер Морсби и мистер Джоунз – это коммерсанты – и еще молодой джентльмен из Лондона. Больше никого. Да в это время года больше и не бывает. Зимой здесь очень спокойно. Да, был еще один молодой джентльмен, приехал последним поездом. Я его назвала «носатый молодой человек». Он еще не поднимался.

– Последним поездом? – переспросил Нарракот. – Тем, что прибывает в десять часов? Не думаю, что нам стоит из-за него волноваться. А вот по поводу другого, что из Лондона? Вам он знаком?

– В жизни не видела. Но уж не коммерсант, нет, пожалуй, благороднее. Не припомню сейчас его имени, но можно посмотреть в книге записей. Сегодня утром уехал первым поездом в Эксетер, и все. В шесть десять. Очень интересно. Хотелось бы знать, что ему здесь понадобилось?

– И он ничего не говорил о своих делах?

– Ни слова.

– А из дому он выходил?

– Приехал в обед, ушел около половины пятого, а вернулся примерно в двадцать минут седьмого.

– И куда же он выходил?

– Ни малейшего представления, сэр. Может быть, просто прогуляться. Это было еще до того, как пошел снег, но день для прогулок все равно был не слишком приятный.

– В четыре тридцать ушел и в шесть двадцать вернулся… – задумчиво произнес инспектор. – Довольно странно. Он не упоминал капитана Тревильяна?

Миссис Беллинг решительно покачала головой.

– Нет, мистер Нарракот, никого он не упоминал. Было ему, видно, только до себя. Ничего молодой человек, приятной наружности, но какой-то, можно сказать, озабоченный.

Инспектор кивнул и отправился познакомиться с книгой записей.

– Джеймс Пирсон, Лондон, – сказал он. – Это нам ничего не говорит. Придется навести справки о мистере Джеймсе Пирсоне.

Инспектор двинулся в столовую в поисках майора Барнэби.

Майор был там один. Он пил смахивающий на бурду кофе, перед ним была развернута «Таймс».

– Майор Барнэби?

– Это я.

– Инспектор Нарракот из Эксетера.

– Доброе утро, инспектор. Что-нибудь новенькое?

– Да, сэр. Полагаю, есть кое-что. Даже могу сказать об этом с уверенностью.

– Рад слышать, – сухо отозвался майор, нисколько ему не веря.

– Так вот, есть тут некоторые обстоятельства, о которых мне нужна информация, – сказал инспектор. – Надеюсь получить ее от вас.

– Чем смогу, помогу, – сказал Барнэби.

– Как по-вашему, были у капитана Тревильяна враги?

– Ни единого в мире, – не задумываясь, ответил Барнэби.

– А этот человек, Эванс, вы считаете, он заслуживает доверия?

– Полагаю, да. Тревильян, я знаю, доверял ему.

– Не возникло ли между ними неприязни из-за его женитьбы?

– Неприязни? Нет. Тревильян был раздосадован: он не любил менять привычки. Старый холостяк, понимаете.

– Кстати, о холостяках. Капитан Тревильян не был женат, вы не знаете, он не оставил завещания? И если нет, как вы думаете, кто унаследует его имущество?

– Тревильян сделал завещание, – не замедлил ответить Барнэби.

– Вот как… вам это известно?

– Да. Он назначил меня душеприказчиком. Так и сказал.

– А как он распорядился деньгами?

– Этого я не знаю.

– По-видимому, он был хорошо обеспечен?

– Тревильян был богатым человеком, – подтвердил Барнэби. – Я бы сказал, он был обеспечен гораздо лучше, чем это можно предположить.

– У него есть родственники?

– Есть сестра, племянники, племянницы. Я никогда не видел никого из них, но, по-моему, в ссоре они не были.

– А его завещание? Вам известно, где он его хранил?

– «Уолтерс и Кирквуд», здешняя адвокатская контора. Там оно и составлено.

– Тогда, может быть, вы, как душеприказчик, сходите со мной сейчас к «Уолтерсу и Кирквуду»? Мне бы хотелось как можно скорее иметь представление об этом завещании.

Барнэби встревоженно взглянул на инспектора.

– Что это значит? – спросил он. – При чем тут завещание?

Но инспектор Нарракот не был расположен раньше времени раскрывать свои карты.

– Случай не так прост, как мы полагали, – сказал он. – Между прочим, у меня к вам есть еще вопрос. Как я понял, майор Барнэби, вы спросили доктора Уоррена, не наступила ли смерть в пять – пять двадцать?

– Ну да, – хрипло произнес майор.

– Почему вы назвали именно это время?

– А что? – спросил Барнэби.

– Наверное, что-то вы при этом имели в виду?

Последовала значительная пауза, прежде чем майор собрался с ответом. Инспектора Нарракота это еще больше насторожило. Значит, Барнэби и в самом деле пытается что-то скрыть. Наблюдать за ним при этом было прямо-таки смешно.

– Ну а если бы я сказал пять двадцать пять, – вызывающе спросил майор, – или без двадцати шесть, или четыре двадцать? Какое это имеет значение?

– Да, вы правы, сэр, – миролюбиво сказал Нарракот: сейчас ему не хотелось вступать с майором в спор. Но он дал себе слово, что еще до исхода дня докопается до сути. – Есть еще одна любопытная деталь, – продолжал он.

– А именно?

– Это касается сдачи в аренду Ситтафорд-хауса. Не знаю, что об этом думаете вы, но мне все это представляется весьма странным.

– Если вас интересует мое мнение, – сказал Барнэби, – чертовски странное дело.

– Вы так считаете?

– Все так считают.

– В Ситтафорде?

– И в Ситтафорде, и в Экземптоне. У этой дамы, должно быть, не все дома.

– Ну, о вкусах не спорят, – заметил инспектор.

– Чертовски странный вкус для такой дамочки.

– Вы с ней знакомы?

– Знаком, ведь я был у нее в доме, когда…

– Когда что?.. – спросил Нарракот, потому что майор вдруг замолчал.

– Ничего, – сказал Барнэби.

Инспектор Нарракот пристально посмотрел на него. Очевидное смущение, замешательство майора Барнэби не ускользнули от него. Он чуть было не проговорился. А о чем?

«Всему свое время, – сказал себе Нарракот. – Сейчас не стоит раздражать его».

– Так вы, сэр, говорите, что были в Ситтафорд-хаусе. Давно эта дама живет там?

– Около двух месяцев.

Майору очень хотелось сгладить впечатление от своих неосторожных слов. Это стремление сделало его более разговорчивым, чем обычно.

– С дочерью?

– Да.

– Как она объясняет выбор своей резиденции?

– Да вот… – Майор задумался и потер нос. – Она из тех женщин, что очень много говорят – красоты природы… вдали от остального мира… что-то вроде этого. Но…

Наступила неловкая пауза. Инспектор Нарракот пришел ему на помощь:

– Вас поразила неестественность ее поведения?

– Да, похоже, что так. Она – светская женщина. Одевается весьма изысканно, дочь – изящная, красивая девица. Естественным для них было бы остановиться в «Ритце», или в «Кларидже», или еще в каком-нибудь большом отеле. Вы представляете себе в каком?

Нарракот кивнул.

– В общем, они не из тех, что держатся особняком, так? – спросил он. – Не считаете ли вы, что они, скажем, скрываются?

Майор Барнэби решительно замотал головой:

– Нет, нет! Ничего подобного. Они очень общительны, даже, пожалуй, слишком общительны. Я считаю, что в таком маленьком местечке, как Ситтафорд, ни к чему слишком частые встречи, и когда приглашения так и сыплются на вас, то немного неловко. Они чрезвычайно сердечные, гостеприимные люди, но, по английским представлениям, по-моему, чересчур.

– Колониальная черта, – сказал инспектор.

– Думаю, да.

– У вас нет оснований считать, что они раньше были знакомы с капитаном Тревильяном?

– Решительно никаких.

– Вы убеждены в этом?

– Джо бы мне сказал.

– А вы не думаете, что тут могло иметь место стремление познакомиться с капитаном?

Это была, несомненно, неожиданная для майора идея. Он размышлял над ней несколько минут.

– Да-а, такое мне никогда в голову не приходило. Конечно, они были очень приветливы с ним. Но этим они ничего не добились от Джо. Впрочем, это их обычная манера держаться. Чрезмерная приветливость присуща жителям колоний, – добавил этот истый защитник Британии.

– Ну ладно. Теперь относительно дома. Как я понимаю, его построил капитан Тревильян?

– Да.

– И никто в нем никогда больше не жил? Я хочу сказать – он раньше не сдавался?

– Никогда.

– Тогда не похоже, чтобы интерес проявили именно к дому. Загадка. Почти наверняка дом не имеет никакого отношения к этому случаю, и справедливо заключить, что это случайное совпадение. А дом, который занял капитан Тревильян, «Орешники», он кому принадлежит?

– Мисс Ларпент, дама средних лет. Она уехала на зиму в пансион в Челтенхем. Каждый год уезжает. Дом обычно запирает. Или сдает, что удается нечасто.

Здесь, кажется, ничто не подавало надежды. Инспектор обескураженно покачал головой.

– Вильямсоны, как я понимаю, были посредниками? – спросил он.

– Да.

– Их контора в Экземптоне?

– Рядом с «Уолтерсом и Кирквудом».

– А! Тогда, если вы не против, зайдем по пути.

– Не возражаю. Кирквуда все равно не застанете в конторе раньше десяти. Вы же знаете, что такое адвокаты.

– Значит, отправляемся.

Майор, который уже давно покончил со своим завтраком, кивнул в знак согласия и поднялся.

Глава 7

Завещание

В конторе Вильямсонов навстречу им услужливо поднялся молодой человек:

– Доброе утро, майор Барнэби.

– Доброе утро.

– Ужасная история, – бойко заговорил молодой человек. – Подобного в Экземптоне давно не случалось.

Майор только поморщился.

– Это инспектор Нарракот, – сказал он.

– О! – восторженно произнес молодой человек.

– Мне нужна информация, которой, я думаю, вы располагаете, – сказал инспектор. – Насколько мне известно, вы занимались наймом Ситтафорд-хауса?

– Для миссис Уиллет? Да, занимались.

– Пожалуйста, сообщите мне подробности о том, как это происходило. Дама обратилась лично или письменно?

– Письменно. Она написала… Дайте вспомнить… – Он выдвинул ящик, порылся в картотеке. – Да, из Карлтон-отеля, Лондон.

– Она упоминала Ситтафорд-хаус?

– Нет, в письме просто говорилось, что она хочет снять на зиму дом и что он должен находиться в Дартмуре и в нем должно быть по меньшей мере восемь комнат. Близость железнодорожной станции и города не имела значения.

– Ситтафорд-хаус значился у вас в списках?

– Нет. Но он оказался единственным домом, который соответствовал этим требованиям. Дама упомянула в письме, что она может платить до двенадцати гиней. Это обстоятельство окончательно убедило меня, что надо написать капитану Тревильяну и спросить, не захочет ли он сдать дом. Капитан ответил утвердительно, и мы порешили дело.

– И миссис Уиллет даже не смотрела на дом?

– Нет. Она дала согласие и подписала договор без предварительного осмотра. Позднее она приехала сюда, добралась до Ситтафорда, встретилась с капитаном Тревильяном, договорилась с ним насчет столового серебра, белья и всего прочего и осмотрела дом.

– Она осталась довольна?

– Она пришла и сказала, что восхищена.

– А что думаете по этому поводу вы? – спросил инспектор Нарракот, пристально глядя на него.

Молодой человек пожал плечами.

– Бизнес с недвижимостью учит ничему не удивляться, – заметил он.

На этом философском заключении они и расстались. Инспектор поблагодарил молодого человека за помощь.

– Не за что, право, одно удовольствие, уверяю вас.

И он, вежливо улыбаясь, проводил их до дверей.

Контора «Уолтерс и Кирквуд», как и говорил майор Барнэби, была по соседству. Когда они явились туда, им сказали, что мистер Кирквуд только что прибыл, и провели к нему в кабинет.

Мистер Кирквуд был человеком почтенного возраста с кротостью во взоре. Уроженец Экземптона, он унаследовал от отца еще дедовскую долю в фирме.

Он поднялся, изобразил на лице печаль и за руку поздоровался с майором.

– Доброе утро, майор Барнэби, – сказал он. – Это страшное потрясение. Очень страшное. Бедный Тревильян.

Он пытливо взглянул на Нарракота, и майор Барнэби в двух словах объяснил его появление.

– Вы ведете это дело, инспектор Нарракот!

– Да, мистер Кирквуд. Я пришел к вам, так как по ходу следствия мне потребовались от вас определенные сведения.

– Я буду счастлив дать их вам, если мне надлежит это сделать, – сказал адвокат.

– Речь о завещании покойного капитана Тревильяна, – сказал Нарракот. – Я слышал, оно у вас тут, в конторе.

– Это верно.

– Оно было сделано давно?

– Пять или шесть лет назад. Я не ручаюсь сейчас за точность даты.

– Мне бы очень хотелось, мистер Кирквуд, поскорее ознакомиться с содержанием этого завещания. Возможно, оно имеет важное значение для дела.

– Вы так думаете? – сказал адвокат. – Ну да, конечно, мне бы надо сообразить, что вам, разумеется, виднее, инспектор. Так вот, – и он взглянул на второго посетителя, – майор Барнэби и я, мы оба, являемся душеприказчиками по завещанию. Если он не имеет возражений…

– Никаких.

– Тогда, инспектор, я не вижу причин для отклонения вашей просьбы.

Взяв трубку телефона, стоявшего на столе, он сказал несколько слов. Через две-три минуты в комнату вошел клерк, положил перед адвокатом запечатанный конверт и тут же удалился. Мистер Кирквуд взял пакет, вскрыл его ножом для разрезания бумаги, достал внушительного вида документ, прокашлялся и принялся читать:

– «Я, Джозеф Артур Тревильян, Ситтафорд-хаус, Ситтафорд, графство Девон, сегодня, августа тринадцатого дня тысяча девятьсот двадцать шестого года, объявляю свою последнюю волю:

1. Я назначаю Джона Эдварда Барнэби, коттедж № 1, Ситтафорд, и Фредерика Кирквуда, Экземптон, моими душеприказчиками.

2. Я завещаю Роберту Генри Эвансу, который долго и преданно служил мне, сумму в сто фунтов стерлингов, свободную от налога на наследство, в его собственное распоряжение, при условии, что он будет у меня на службе в момент моей смерти и не получит предупреждения об увольнении.

3. Я завещаю названному выше Джону Эдварду Барнэби в знак нашей дружбы, а также моего расположения и любви к нему все мои спортивные трофеи, включая коллекцию голов и шкур зверей, кубки первенства и призы, которыми меня наградили за достижения в разных видах спорта, а также прочую принадлежащую мне охотничью добычу.

4. Я завещаю все мое движимое и недвижимое имущество, по-иному не размещенное этим завещанием или каким-либо дополнением к нему, моим душеприказчикам под опеку, чтобы они истребовали его, продали и обратили в деньги.

5. Я уполномочиваю моих душеприказчиков оплатить похороны, расходы по завещанию и долги, выплатить соответствующие суммы наследникам по этому моему завещанию или каким-либо дополнениям к нему, все пошлины, связанные со смертью, и иные денежные суммы.

6. Я уполномочиваю моих душеприказчиков остаток этих денег или средств, обращенных на время в ценные бумаги, переданный им под опеку, разделить на четыре равные части, или доли.

7. После упомянутого выше раздела я уполномочиваю моих душеприказчиков выплатить одну такую четвертую часть, или долю, опекаемого моей сестре Дженнифер Гарднер в ее полное распоряжение.

Я уполномочиваю моих душеприказчиков остающиеся три такие равные части, или доли, опекаемого выплатить по одной каждому из троих детей моей покойной сестры Мэри Пирсон, в полное распоряжение каждого из них.

В удостоверение чего я, вышеназванный Джозеф Артур Тревильян, к сему приложил свою руку в день и год, означенные в начале изложенного.

Подписано вышеназванным завещателем, как его последняя воля, в присутствии нас обоих; и в это же самое время, в его и наше присутствие, мы учиняем здесь свои подписи как свидетели».

Мистер Кирквуд вручил документ инспектору:

– Заверено в этой конторе двумя моими клерками.

Инспектор задумался, пробежал глазами завещание.

– «Моя покойная сестра Мэри Пирсон», – сказал он. – Вы можете что-нибудь сказать мне о миссис Пирсон, мистер Кирквуд?

– Очень немного. Она умерла, мне кажется, лет десять назад. Ее муж, биржевой маклер, умер еще раньше. Насколько мне известно, она никогда не приезжала сюда к капитану Тревильяну.

– Пирсон, – повторил инспектор. – И еще одно: размер состояния капитана Тревильяна не упоминается. Какую сумму, вы полагаете, оно может составить?

– Это трудно точно сказать, – ответил мистер Кирквуд, испытывая, как и все адвокаты, удовольствие от превращения простого вопроса в сложную проблему. – Это связано с движимым и недвижимым имуществом. Кроме Ситтафорд-хауса, капитан владеет кое-какой собственностью неподалеку от Плимута, а различные капиталовложения, которые он делал время от времени, изменились в стоимости.

– Я просто хочу получить приблизительное представление, – сказал инспектор Нарракот.

– Мне бы не хотелось брать на себя…

– Самую грубую оценку, ориентировочную. Ну, например, двадцать тысяч фунтов. Как вы считаете?

– Двадцать тысяч фунтов? Почтеннейший сэр, состояние капитана Тревильяна составит, по крайней мере, вчетверо большую сумму. Восемьдесят или даже девяносто тысяч фунтов было бы гораздо вернее.

– Я вам говорил, что Тревильян богатый человек, – напомнил Барнэби.

Инспектор Нарракот поднялся.

– Большое спасибо вам, мистер Кирквуд, за сведения, которые вы мне дали, – сказал он.

– Вы полагаете, они вам будут полезны?

Адвокат, несомненно, сгорал от любопытства, но инспектор не был расположен тут же удовлетворить его.

– В подобных случаях все приходится принимать во внимание, – уклончиво сказал он. – Между прочим, нет ли у вас адреса этой Дженнифер Гарднер да и семейства Пирсон? Кстати, как их по именам?

– Мне ничего не известно о Пирсонах. Адрес миссис Гарднер – «Лавры», Уолдон-роуд, Эксетер.

Инспектор записал его к себе в книжку.

– Этого достаточно, чтобы двигаться дальше, – сказал он. – А вы не знаете, сколько детей оставила покойная миссис Пирсон?

– Кажется, троих. Две девочки и мальчик. Или два мальчика и девочка. Не могу точно вспомнить.

Инспектор кивнул, спрятал записную книжку, еще раз поблагодарил адвоката и откланялся.

Когда они вышли на улицу, он вдруг повернулся к своему спутнику.

– А теперь, сэр, – сказал он, – выкладывайте мне правду об этой истории с двадцатью пятью минутами шестого.

Майор Барнэби покраснел от возмущения.

– Я вам уже говорил, что…

– Вы меня не проведете. Утаиваете сведения – вот что вы делаете, майор Барнэби. Что-то ведь побудило вас назвать доктору Уоррену именно это время. И я даже представляю себе, что именно.

– Если вы знаете, зачем же вы меня спрашиваете? – заворчал майор.

– Надо полагать, вы были осведомлены, что определенное лицо условилось встретиться с капитаном Тревильяном примерно в это время. Разве не так?

Майор Барнэби вытаращил глаза.

– Ничего подобного! – огрызнулся он. – Ничего подобного!

– Поосторожнее, майор Барнэби. А как же насчет мистера Джеймса Пирсона?

– Джеймса Пирсона? Джеймс Пирсон, кто это? Вы говорите об одном из племянников Тревильяна?

– Я считаю – вероятный племянник. У него ведь был один по имени Джеймс?

– Понятия не имею. У Тревильяна были племянники, я знаю. Но как их зовут, не имею ни малейшего представления.

– Молодой человек, о котором идет речь, вчера вечером был в «Трех коронах». Вы, наверное, узнали его?

– Я не узнал никого! – заревел майор. – Да и не узнал бы: в жизни не видел никого из племянников Тревильяна.

– Но вы же знали, что капитан Тревильян ждал вчера днем племянника?

– Нет! – проорал майор.

Люди на улице оглядывались и смотрели на него.

– Черт побери, вы же хотите знать правду! Так я не знаю ничего ни о каких встречах. А племянники Тревильяна, может быть, они где-нибудь в Тимбукту, откуда я знаю о них?

Инспектор Нарракот был несколько обескуражен. Яростный протест майора был явно непритворным.

– Тогда что это за история с двадцатью пятью минутами шестого?

– А-а! Ладно, пожалуй, лучше уж рассказать. – Майор несколько смущенно откашлялся. – Но предупреждаю вас, все это ужасная чушь! Чепуха, сэр. Ни один нормальный человек не поверит в подобный вздор!

Инспектор Нарракот казался все более и более удивленным. А майор Барнэби с каждой минутой выглядел все более сконфуженным и словно бы стыдился самого себя.

– Вы знаете, что это такое, инспектор? Приходится участвовать в таких вещах, чтобы доставить удовольствие дамам. Конечно, я никогда не считал, что в этом что-то есть.

– В чем, майор Барнэби?

– В столоверчении.

– В столоверчении?

Чего только не ждал инспектор Нарракот, но уж такого не ожидал! Майор продолжал оправдываться. Запинаясь и без конца отрекаясь от веры в эту ерунду, он рассказал о событиях предшествующего вечера и об известии, которое избавляло его от неловкого положения.

– Вы хотите сказать, майор Барнэби, что стол назвал имя Тревильяна и сообщил вам, что он умер, убит?

Майор Барнэби вытер лоб.

– Да, именно это и произошло. Я не верил в это. Естественно, не верил. – Он выглядел пристыженным. – Ну вот, а была пятница, и я подумал: надо удостовериться, пойти и убедиться, что все в порядке.

Размышляя о том, как трудно было пройти шесть миль по глубоким сугробам, инспектор подумал, что только сильное впечатление от сообщения духа могло заставить майора Барнэби проделать этот нелегкий путь, да еще в предвидение сильного снегопада. Странно, очень странно, раздумывал Нарракот. Такого рода штуку никак и не объяснишь. В конце концов, что-то в ней, может быть, и есть. Это был первый вполне достоверный случай, с которым ему пришлось столкнуться.

В общем, очень странная история, но, насколько он понимал, она, хотя и объясняла позицию майора Барнэби, практически все-таки не имела отношения к делу, которым он занимался. Он исследовал явления материального мира, и телепатия тут была ни при чем.

Его задача была установить убийцу.

И чтобы решить ее, он не нуждался в руководстве спиритических сил.

Глава 8

Мистер Чарлз Эндерби

Взглянув на часы, инспектор сообразил, что если поторопится, то как раз успеет к поезду на Эксетер. Он очень хотел как можно скорее побеседовать с сестрой покойного капитана Тревильяна и получить у нее адреса других членов семьи. И вот, поспешно распростившись с майором Барнэби, он помчался на вокзал. Майор Барнэби возвратился в «Три короны». Едва он перешагнул порог, с ним заговорил энергичный молодой человек с лоснящимися от помады волосами и пухлым мальчишеским лицом.

– Майор Барнэби? – спросил он.

– Да.

– Ситтафорд, коттедж номер один?

– Да, – ответил майор Барнэби.

– Я представляю «Дейли уайер», – сказал молодой человек. – И я…

Договорить он не смог. Как военный истинно старой закалки, майор Барнэби взорвался.

– Ни слова больше! – заревел он. – Знаю я вашего брата. Ни тебе порядочности, ни сдержанности. Стаями слетаетесь на убийства, как коршуны на трупы. Но вот что я вам скажу, молодой человек: от меня вы ничего не услышите. Ни слова. Никаких сенсаций для вашей чертовой газеты! Если вы хотите что-нибудь разузнать, идите и спрашивайте полицию. Имейте хоть немного такта: оставьте в покое друзей умершего!

Молодого человека это, кажется, ничуть не поколебало. Напротив, он еще больше расцвел в улыбке.

– Послушайте, сэр, я вижу, вы меня неправильно поняли. Я ничего не знаю об этом убийстве.

Строго говоря, это была неправда. Никто в Экземптоне не мог заявить, что не знает о событии, потрясшем тихий городок среди вересковых пустошей.

– «Дейли уайер» уполномочила меня, – продолжал молодой человек, – вручить вам чек на пять тысяч фунтов и поздравить вас. Вы единственный, кто прислал правильное решение нашего футбольного конкурса.

Майор Барнэби был прямо-таки ошарашен.

– Я не сомневаюсь, – продолжал молодой человек, – что вы еще вчера утром получили наше письмо с этим приятным известием.

– Письмо? – сказал майор Барнэби. – Да вы знаете, молодой человек, что Ситтафорд на десять футов завален снегом? Как же можно говорить о регулярной доставке почты за последние дни?

– Но вы, вероятно, прочитали утром в «Дейли уайер», что объявлены победителем?

– Нет, – сказал майор Барнэби. – Я не заглядывал сегодня утром в газеты.

– Ах да. Конечно… Эта трагическая история. Убитый был вашим другом, понимаю…

– Моим лучшим другом, – сказал майор.

– Ужасная участь, – сказал молодой человек, тактично отводя взгляд; затем он достал из кармана небольшой сложенный листок розовато-лиловой бумаги и с поклоном вручил его майору Барнэби.

– Примите поздравления от «Дейли уайер», – сказал он.

Майор Барнэби ответил единственно возможным в таких обстоятельствах предложением:

– Выпьем, мистер, э…

– Эндерби, мое имя Чарлз Эндерби. Я приехал вчера вечером, – пояснил он. – Навожу тут справки, как добраться до Ситтафорда: мы уделяем особое внимание личному вручению чеков победителям, даже публикуем небольшое интервью, ну а мне говорят, что об этом и речи быть не может – такой идет снег, что нечего об этом и думать, и вот, по счастливой случайности, я узнаю, что вы, оказывается, здесь, остановились в «Трех коронах». – Он улыбнулся. – Никаких хлопот с установлением личности. В этой части света все, кажется, знают друг друга.

– Что будете пить? – спросил майор.

– Мне пива, – сказал Эндерби.

Майор заказал два пива.

– Весь город словно сошел с ума из-за этого убийства, – заметил Эндерби. – Говорят, довольно загадочная история.

Майор что-то пробурчал. Он был в несколько затруднительном положении. Его мнение в отношении журналистов не изменилось, но человек, только что вручивший вам чек на 5000 фунтов, конечно, требует уважительного отношения. Ему ведь не скажешь, чтобы он отправлялся ко всем чертям.

– И никаких врагов? – спросил молодой человек.

– Никаких, – ответил майор.

– И полиция, я слышал, не считает, что это грабеж? – продолжал Эндерби.

– Откуда вы это знаете? – спросил майор.

Мистер Эндерби, однако, не указал источника информации.

– Я слышал, что именно вы и обнаружили тело, сэр, – сказал молодой человек.

– Да.

– Это, должно быть, вас страшно потрясло.

Разговор продолжался. Майор Барнэби хотя и не был настроен что-либо рассказывать, однако явно уступал предприимчивости мистера Эндерби. Последний изрекал утверждения, с которыми майор вынужден был соглашаться или не соглашаться и таким образом давать информацию, которой добивался молодой человек. Он настолько корректно себя держал, что процесс этот не был мучительным и майор Барнэби даже не обнаружил, что почувствовал расположение к изобретательному молодому человеку.

Вскоре мистер Эндерби поднялся, заметив, что ему надо сходить на почту.

– Могу я попросить с вас, сэр, расписку в получении этого чека?

Майор прошел к письменному столу, написал расписку и вручил ему.

– Великолепно, – сказал молодой человек и сунул ее себе в карман.

– Я полагаю, – сказал майор Барнэби, – вы сегодня отправитесь обратно в Лондон?

– О нет! – ответил Эндерби. – Я хочу сделать несколько фотографий: ваш коттедж в Ситтафорде, как вы кормите свиней, или сражаетесь с одуванчиками, или предаетесь еще какому-нибудь вашему любимому занятию. Вы не представляете себе, как наши читатели любят подобные штуки. Потом мне хотелось бы заполучить от вас несколько слов на тему «Что я собираюсь сделать с пятью тысячами фунтов». Читатели будут разочарованы, если им не поднести что-нибудь в таком роде.

– Да, но добраться до Ситтафорда в такую погоду невозможно никаким транспортом. Снегопад был исключительной силы. Пройдет не менее трех дней, прежде чем все как следует растает.

– Знаю, – сказал молодой человек. – Это действительно трудно. Что ж, поневоле придется развлекаться в Экземптоне. Кормят в «Трех коронах» довольно прилично. Итак, сэр, до скорой встречи!

Он вышел на главную улицу Экземптона, отправился на почту и сообщил в свою газету, что благодаря необыкновенной удаче он сможет дать пикантную, исключительную информацию об убийстве в Экземптоне.

Потом он обдумал свои дальнейшие действия и решил побеседовать со слугой капитана – Эвансом, имя которого майор Барнэби неосторожно упомянул в разговоре.

Не нужно было долгих расспросов, чтобы попасть на Фор-стрит, 85: слуга убитого был сегодня важной персоной, и всякий был готов указать, где его дом.

Эндерби громко забарабанил в дверь. Открыл мужчина, типичный бывший моряк, не оставалось сомнений, что он и есть Эванс.

– Эванс, не так ли? – бодро спросил Эндерби. – Я только что от майора Барнэби.

– Заходите, сэр, – после минутного замешательства сказал тот.

Эндерби принял приглашение. Миловидная молодая женщина, темноволосая и розовощекая, стояла поодаль.

Эндерби заключил, что это новоявленная миссис Эванс.

– Скверная история с вашим покойным хозяином, – сказал Эндерби.

– Ужасная история, сэр, ужасная.

– И кто, вы думаете, это сделал? – спросил Эндерби с наигранной простодушной любезностью.

– Кто-то из этих грязных бродяг, больше некому, – сказал Эванс.

– Ну нет, любезнейший! Это предположение полностью отвергнуто.

– Как так?

– Все это фальсификация. Полиция сразу же разгадала.

– Откуда вам это известно, сэр?

Эндерби сообщила это горничная из «Трех корон», сестра которой была законной супругой констебля Грейвза, но он ответил:

– У меня сведения из центра. Версия ограбления была инспирирована.

– На кого же они думают? – спросила миссис Эванс, выходя вперед: взгляд у нее был испуганный и пытливый.

– Ну, Ребекка, да не волнуйся же ты так, – сказал ей муж.

– Полицейские эти совсем сдурели, – сказала миссис Эванс. – Сперва арестовывают, а потом уж начинают рассуждать. – Она быстро взглянула на мистера Эндерби: – Вы, сэр, не имеете отношения к полиции?

– Я? О нет! Я из газеты «Дейли уайер». Я приехал к майору Барнэби. Он только что выиграл в нашем футбольном конкурсе пять тысяч фунтов.

– Что? – вскрикнул Эванс. – Черт побери, значит, все это в конце концов правильно?

– А вы думали, тут что-нибудь не так? – спросил Эндерби.

– Ну да, сэр, в нашем-то грешном мире. – Эванс немного сконфузился, чувствуя, что его реплика была не слишком тактична. – Я слышал, что много в этих делах надувательства. Еще покойный капитан, бывало, говорил, что приз никогда не отправят в добропорядочный адрес. Вот почему он время от времени пользовался моим.

И он простодушно рассказал, как капитан выиграл три новых романа.

Эндерби умело поддерживал разговор. Он видел, что из Эванса можно сделать неплохой рассказ. Преданный слуга, морской волк. Только вот немного странно, что миссис Эванс так нервничает. Впрочем, решил он, подозрительность свойственна невежеству ее класса.

– Вы найдете негодяя, который это сделал, – сказал Эванс. – Говорят, газеты многое могут.

– Это был грабитель, – сказала миссис Эванс, – вот кто.

– Конечно, грабитель, – подтвердил Эванс. – Никто в Экземптоне не поднял бы руку на кэптена.

Эндерби поднялся.

– Ладно, – сказал он. – Мне надо идти. Если смогу, как-нибудь забегу поболтать. Раз уж капитан выиграл в конкурсе «Дейли уайер» три романа, то теперь наша газета будет считать преследование убийцы своим кровным делом.

– Лучше и не скажешь, сэр. Нет, нет, лучше, чем вы, не скажешь.

Пожелав им всего доброго, Эндерби удалился.

– Интересно, кто на самом деле убил беднягу? – пробормотал он себе под нос. – Не думаю, что наш друг Эванс. Скорее действительно грабитель. Ничего особенного, если так. Вроде и женщин тут никаких не замешано, а жаль. Нужно какое-то сенсационное обстоятельство, а то история скоро заглохнет, и тогда плакала моя удача… Нет, надо проявить себя, это же впервые я наткнулся на такое дело! Чарлз, дорогуша, у тебя есть шанс! Выжми из него все! Наш вояка, я вижу, скоро станет совсем ручным, если я, конечно, буду к нему достаточно уважительным и не буду забывать говорить ему «сэр». Интересно, не имел ли он отношения к Индийскому мятежу[8]? Нет, конечно, нет: недостаточно стар для этого. Но вот Южно-Африканская война[9] – это подходит. Порасспрошу-ка его о Южно-Африканской войне, это сделает его совсем ручным.

Размышляя обо всем этом, Эндерби медленно направился назад, в «Три короны».

Глава 9

«Лавры»

От Экземптона до Эксетера поездом ехать примерно полчаса. Без пяти двенадцать инспектор Нарракот звонил в парадную дверь «Лавров».

Это был несколько обветшавший дом, несомненно нуждавшийся в срочной покраске. Сад вокруг него был запущенный, калитка криво висела на петлях.

«Не очень-то тут располагают деньгами, – подумал про себя инспектор Нарракот. – Очевидно, в трудном положении».

Он был довольно беспристрастным человеком, а расследование свидетельствовало: маловероятно, что капитан убит каким-то своим врагом. С другой стороны, как он понял, четыре человека получали значительные суммы благодаря смерти старика. И передвижение каждого из этих четверых должно быть тщательно изучено. Запись в книге регистрации гостиницы наводила на размышления, но, в конце концов, Пирсон – фамилия распространенная. Инспектор Нарракот не собирался делать слишком поспешных выводов и наметил себе как можно быстрее и шире провести предварительное следствие.

Небрежно одетая горничная открыла дверь.

– Добрый день, – сказал инспектор Нарракот. – Пожалуйста, мне миссис Гарднер. Это в связи со смертью ее брата, капитана Тревильяна. – Он намеренно не вручил горничной своей официальной карточки, зная по опыту, что человек становится скованным и косноязычным, когда ему известно, что он имеет дело с офицером полиции. – Она получила сообщение о смерти брата? – как бы между прочим спросил он, когда горничная отступила, пропуская его в прихожую.

– Да, она получила телеграмму. От адвоката, от мистера Кирквуда.

Горничная провела его в гостиную – комнату, которая, как и наружная часть дома, остро нуждалась в том, чтобы на нее потратили немного денег, но тем не менее обладала какой-то атмосферой очарования, конкретизировать которую инспектор был не в состоянии.

– Должно быть, удар для вашей хозяйки, – заметил он.

Девушка, казалось, не слишком внимательно отнеслась к его словам.

– Она редко с ним виделась, – ответила она.

– Закройте дверь и подойдите сюда! – Инспектор решил испытать эффект внезапной атаки. – В телеграмме было сказано, что это убийство?

– Убийство! – Девушка широко раскрыла глаза, в них были и ужас и восхищение. – Он убит?

– Да, – сказал инспектор Нарракот. – Я так и полагал, что вам это неизвестно. Мистер Кирквуд не стал усугублять неприятность для вашей хозяйки. Вот так, милочка. Как вас зовут, между прочим?

– Беатрис, сэр.

– Так вот, Беатрис, сегодня об этом все равно сообщат вечерние газеты.

– Ну и ну! Убит! Страх-то какой! – сказала Беатрис. – Голову ему проломили, или застрелили, или еще как?..

Инспектор был удовлетворен ее интересом к деталям и как бы невзначай проронил:

– Я слышал, что ваша хозяйка ездила вчера днем в Экземптон.

– Ничего я об этом не знаю, сэр, – сказала Беатрис. – Хозяйка выходила днем за покупками, а потом пошла в кино.

– Когда она вернулась?

– Около шести.

Таким образом, миссис Гарднер исключалась.

– Я плохо знаком с этой семьей, – продолжал он тем же небрежным тоном. – Что, миссис Гарднер – вдова?

– Нет, сэр. Есть хозяин.

– Чем он занимается?

– Он ничем не занимается, – изумленно взглянув на инспектора, сказала Беатрис. – Он не может, он инвалид.

– Ах, инвалид, да. Простите, я об этом не знал.

– Он не может ходить. Он все время лежит в постели. Держим сиделку в доме. А уж не всякая станет работать в доме, где торчит больничная сиделка. Таскай ей тут подносы да заваривай чаи.

– Да, тяжело, – мягко сказал инспектор. – Теперь, будьте добры, пойдите к хозяйке и доложите ей, что я прибыл от мистера Кирквуда из Экземптона.

Беатрис удалилась, спустя несколько минут в комнату вошла высокая женщина. Осанка у нее была весьма начальственная, лицо поражало широким разлетом бровей, черные, тронутые у висков сединой волосы зачесаны назад. Она посмотрела на инспектора.

– Вы от мистера Кирквуда из Экземптона?

– Не совсем, миссис Гарднер. Так я представился вашей горничной. Ваш брат, капитан Тревильян, вчера был убит, а я – окружной инспектор Нарракот и занимаюсь этим делом.

Какой бы ни была миссис Гарднер, нервы у нее были, несомненно, железные. Она прищурила глаза и, указав инспектору на стул и усаживаясь сама, сказала:

– Убит! Как странно! Кому вздумалось убивать Джо?

– Вот это я и стремлюсь установить, миссис Гарднер.

– Ах вот оно что! Конечно, я бы, может, и помогла вам, но вряд ли что из этого получится. Последние десять лет мы с братом очень редко виделись. Я не знаю ни друзей его, ни связей.

– Вы меня простите, миссис Гарднер, а вы не в ссоре с братом?

– Нет, мы не в ссоре. Я думаю, «разошлись» было бы более подходящим словом для определения отношений между нами. Не хочу вдаваться в семейные тонкости, но брат был очень недоволен моим замужеством. Братья, по-моему, редко одобряют выбор сестер, но, мне кажется, большинство из них проявляют это неодобрение не так заметно. У брата, как вы, вероятно, знаете, было большое состояние, доставшееся ему по наследству от тетки. А мы с сестрой вышли замуж за людей небогатых. Когда муж после контузии на войне стал инвалидом, даже небольшая финансовая помощь была бы очень кстати, дала бы мне возможность заплатить за дорогой курс лечения, которое иначе было нам недоступно. Я обратилась к брату, но он отказался помочь нам. С тех пор мы виделись очень редко и почти не переписывались.

Все это было изложено четко и сжато.

Инспектор задумался. Прямо в тупик ставит эта миссис Гарднер. И почему-то никак ее до конца не поймешь. Держится она неестественно спокойно для такого случая, столь же неестественна и ее готовность невозмутимо излагать факты. Отметил он и то, что, несмотря на всю неожиданность для нее драматического события, она не интересовалась никакими его подробностями. Это очень поразило его.

– А вы не хотите узнать, что, собственно, произошло в Экземптоне? – начал он.

Она нахмурилась:

– Нужно ли мне это выслушивать? Мой брат был убит. Безболезненно, я надеюсь?

– Я бы сказал, совершенно.

– Тогда, пожалуйста, избавьте меня от отвратительных подробностей.

«Противоестественно, – подумал инспектор, – явно противоестественно».

Словно прочитав его мысли, она произнесла слово, которое он твердил про себя:

– Вы полагаете, инспектор, что это противоестественно, но я уже достаточно наслушалась ужасов. Муж мне наговорил всякого во время одного из своих самых страшных припадков… – Она содрогнулась. – Я думаю, вы бы поняли меня, если бы лучше знали мою жизнь.

– Да, да, несомненно, миссис Гарднер. Я, собственно, приехал, чтобы узнать от вас некоторые подробности о семье.

– Да-а.

– Вам известно, сколько еще у брата родственников помимо вас?

– Из близких только Пирсоны. Дети моей сестры Мэри.

– И кто это?

– Джеймс, Сильвия и Брайан.

– Джеймс?

– Он самый старший. Работает в страховой конторе.

– Сколько ему лет?

– Двадцать восемь.

– Он женат?

– Нет, но обручен, и, по-моему, с очень славной девушкой. Я с ней еще не познакомилась.

– А его адрес?

– Юго-Запад, три, Кромвель-стрит, двадцать один.

Инспектор записал.

– Я слушаю, миссис Гарднер.

– Затем идет Сильвия. Она замужем за Мартином Дерингом, возможно, вы читали его книги. Он пользуется некоторым успехом.

– Спасибо. А их адрес?

– Уимблдон, Суррей-роуд, «Уголок».

– Я слушаю.

– И самый младший – Брайан, но он уехал в Австралию. Боюсь, не отыщу его адреса, но либо брат, либо сестра обязательно его знают.

– Спасибо вам, миссис Гарднер. И чистая формальность: как вы провели вчерашний день?

Она выразила удивление.

– Дайте припомнить. Я купила кое-что… Да, потом пошла в кино. Вернулась домой около шести и прилегла у себя до обеда: картина вызвала у меня головную боль.

– Благодарю вас, миссис Гарднер.

– Что-нибудь еще?

– Нет. По-моему, мне больше не о чем вас спрашивать. Теперь буду связываться с вашим племянником и племянницей. Не знаю, уведомил ли вас мистер Кирквуд, но вы и трое молодых Пирсонов являетесь наследниками капитана Тревильяна.

Краска проступила на ее лице от сильного волнения.

– Это замечательно, – спокойно сказала она. – Настолько было тяжело, так тяжело… Все время что-то выкраиваешь, экономишь, а столько всего хочется…

Она быстро поднялась со стула, когда сверху донесся раздраженный мужской голос:

– Дженнифер, Дженнифер, иди сюда!..

– Простите, – сказала она.

Едва она открыла дверь, как опять, еще громче и нетерпеливее, прозвучало:

– Дженнифер, где ты? Иди сюда!

Инспектор прошел за ней к двери. Он остановился в прихожей и смотрел, как она побежала вверх по лестнице.

– Иду, дорогой, иду! – крикнула она.

Больничная сиделка, которая спускалась вниз, посторонилась пропустить ее.

– Пожалуйста, пройдите к мистеру Гарднеру, он очень возбужден. Вам всегда удается его успокоить.

Инспектор Нарракот поневоле оказался на пути сиделки, когда она спустилась с лестницы.

– Можно с вами поговорить минутку? – спросил он. – Наша беседа с миссис Гарднер прервалась.

Сиделка с готовностью направилась в гостиную.

– Больного расстроило известие об убийстве, – объяснила она, поправляя жесткую крахмальную манжету. – Беатрис, глупая девица, прибежала и тут же все выложила.

– Сожалею, – сказал инспектор. – Боюсь, это моя вина.

– Что вы, откуда же вам было знать! – кокетливо сказала сиделка.

– Мистер Гарднер опасно болен?

– Печальная история, – сказала сиделка. – Хотя у него, собственно говоря, нет ничего серьезного. Он потерял подвижность конечностей исключительно из-за нервного шока… И никаких внешних признаков инвалидности.

– А вчера днем у него не было какого-нибудь потрясения? – спросил инспектор.

– Что-то я не знаю, – с некоторым удивлением ответила сиделка.

– Вы были с ним весь день?

– Должна бы весь день, только вот капитану Гарднеру понадобилось поменять книги в библиотеке, а жене сказать он забыл, она ушла. Я и отправилась выполнять его поручение. Потом он попросил меня купить кое-какие пустяки, подарки для жены. Такой заботливый он у нас. И сказал, чтобы я выпила за его счет чаю в «Бутс», вы, говорит, сиделки, не можете без чая. Это у него шуточки такие… Я не выходила до четырех, а ведь магазины, знаете, так переполнены перед Рождеством, то да се, и вернулась я только после шести. Но бедняжка чувствовал себя вполне удовлетворительно. Собственно, он даже сказал мне, что почти все время спал.

– Миссис Гарднер к этому времени уже возвратилась?

– Да, кажется, она прилегла.

– Она очень предана мужу, не так ли?

– Она обожает его. Клянусь, эта женщина готова сделать для него что угодно. Очень трогательно и не похоже на те случаи, с которыми мне приходилось сталкиваться. Вот только в прошлом месяце…

Но инспектор Нарракот искусно парировал угрожающую ему сплетню прошлого месяца. Он взглянул на часы и громко воскликнул:

– Боже милостивый! Опаздываю на поезд. Далеко ли до вокзала?

– Сент-Дэвис – в трех минутах ходьбы, если нужен Сент-Дэвис. Или вам Квин-стрит?

– Надо бежать, – сказал инспектор. – Извинитесь за меня перед миссис Гарднер за то, что я не попрощался. Очень признателен вам за беседу.

Сиделка была весьма польщена.

«Довольно приятный мужчина, – заметила она про себя, когда за ним захлопнулась дверь. – Довольно приятный. И так хорошо воспитан».

И, слегка вздохнув, она отправилась наверх к своему пациенту.

Глава 10

Пирсоны

Следующим действием инспектора Нарракота был доклад своему непосредственному начальнику суперинтенданту Максвеллу.

Тот выслушал его с интересом.

– Похоже, дело нашумит, – задумчиво сказал он. – Газеты будут писать о нем под крупными заголовками.

– Согласен с вами, сэр.

– Наша работа должна быть четкой. Нельзя совершать ошибок. Но я полагаю, вы на верном пути. Нужно как можно быстрее добраться до этого Джеймса Пирсона и выяснить, где он был вчера днем. Вы говорите, что это довольно распространенная фамилия, но ведь есть еще имя. То, что он записался под своим именем, свидетельствует о непреднамеренных действиях. Иначе надо быть идиотом. Мне представляется, что могла произойти ссора, последовал неожиданный удар. Этот Пирсон должен был услышать о смерти Тревильяна в тот же вечер. Ну а если это его дядя, почему же он, не сказав никому ни слова, улизнул утром шестичасовым поездом? Неважно это выглядит. И тут не просто совпадение. Надо уточнить все как можно скорее.

– Именно об этом я и думаю, сэр. Пожалуй, я отправлюсь в город поездом час сорок пять. И еще я хочу переговорить с женщиной, которая сняла дом у капитана, с этой Уиллет. Там тоже что-то непросто. Но сейчас до Ситтафорда все равно не доберешься: дороги завалило снегом. Да она и не может иметь прямого отношения к убийству. Они с дочерью в момент совершения преступления занимались столоверчением. И между прочим, произошла довольно странная вещь… – И инспектор пересказал историю, которую услышал от майора Барнэби.

– Подозрительно! – глухо сказал суперинтендант. – Считаете, старина говорил правду? Такие истории скорее сочиняют постфактум те, кто верит в привидения и прочую чертовщину.

– Я думаю, не сочинил он, – с усмешкой сказал Нарракот. – Мне пришлось немало потрудиться, прежде чем я услышал это от него. Уж он-то не верит, скорее наоборот: старому солдату претит вся эта чепуха.

Суперинтендант понимающе кивнул.

– Да, странно, но это нам ничего не дает, – заключил он.

– Так я еду в час сорок пять в Лондон?

Максвелл отпустил его.

По прибытии в город Нарракот сразу же отправился на Кромвель-стрит, 21. Ему сказали там, что мистер Пирсон в конторе и будет около семи часов.

Нарракот небрежно кивнул, словно эти сведения не представляли для него никакой ценности.

– Я зайду еще, если смогу, – сказал он. – Ничего особенного. – И ушел, не сообщив своего имени.

Он не пошел в страховую контору, вместо этого он отправился в Уимблдон побеседовать с миссис Мартин Деринг, в девичестве Сильвией Пирсон.

«Уголок» не имел признаков запущенности. «Но хотя и новый дом, а дрянной», – отметил Нарракот.

Миссис Деринг была дома. Развязная горничная в лиловом платье провела его в изрядно заставленную гостиную. Он попросил передать хозяйке свою официальную визитную карточку.

Миссис Деринг с его карточкой в руке вышла почти сразу.

– Я полагаю, вы по поводу бедного дяди Джозефа, – приветствовала она его. – Это какой-то ужас! Я сама страшно нервничаю из-за этих бродяг. На прошлой неделе я поставила еще два запора на дверь черного хода, а на окна – новые специальные задвижки.

От миссис Гарднер инспектору было известно, что Сильвии Деринг двадцать пять лет, но выглядела она далеко за тридцать. Роста она была невысокого, светленькая, анемичная, с озабоченным, беспокойным лицом. В речи ее все время звучала нотка какого-то недовольства, более всего неприятная в человеческом голосе. Все еще не давая инспектору ничего сказать, она продолжала:

– Я, конечно, с удовольствием помогла бы вам в чем-нибудь, но ведь дядюшку Джозефа мы, собственно, почти не знали. Он был не очень-то приятным человеком, не из тех, к кому понесешь свою беду. Вечно придирался, ворчал. И не из тех, кто бы имел хоть какое-то представление о литературе. Успех, истинный успех, не всегда измеряется деньгами, инспектор.

Наконец она сделала паузу, и инспектору, у которого ее высказывания вызвали определенные предположения, представилась возможность заговорить.

– Вы довольно быстро узнали о трагедии, миссис Деринг.

– Тетушка Дженнифер прислала мне телеграмму.

– Понятно.

– Должно быть, об этом напишут в вечерних газетах. Какой ужас!

– Как я понял, за последние годы вы не видели своего дядю?

– Я видела его лишь дважды за время замужества. В последний раз он был чрезвычайно груб с Мартином. Конечно же, он во всех отношениях был заурядным обывателем, увлекался спортом. И никакого, как я уже сказала, уважения к литературе.

«Муж попросил у него в долг денег и получил отказ» – так прокомментировал про себя ситуацию инспектор Нарракот.

– И чистая формальность, миссис Деринг. Не скажете ли, что вы делали вчера во второй половине дня?

– Что делала?.. Странно, что вы это спрашиваете, инспектор. Большую часть времени я провела за бриджем, потом зашла подруга, и мы вдвоем провели вечер, потому что муж отсутствовал.

– Отсутствовал? Его вообще не было дома?

– Литературный обед, – с достоинством пояснила миссис Деринг. – Ленч у него был с американским издателем, а вечером – этот обед.

– Понимаю. (Более чем достаточно!) Ваш младший брат, миссис Деринг, кажется, в Австралии? – продолжал инспектор.

– Да.

– И у вас есть его адрес?

– О, я могу его отыскать, если хотите. Такое необычное название, никак сейчас не вспомнишь. Где-то в Новом Южном Уэльсе.

– А ваш старший брат, миссис Деринг?

– Джим?

– Да. Мне нужно связаться с ним.

Миссис Деринг поспешила снабдить его адресом, тем самым, что ему уже дала миссис Гарднер.

Чувствуя, что ни той, ни другой стороне сказать уже больше нечего, инспектор перестал задавать вопросы. Он взглянул на часы: пора идти, в город он вернется к семи, когда Пирсон уже будет дома.

Та же самодовольная средних лет женщина открыла ему дверь дома номер двадцать один. Да, мистер Пирсон сейчас дома. Джентльмен желает пройти к нему?

Она проводила его, постучала в дверь, вкрадчивым, извиняющимся голосом произнесла:

– Вас хочет видеть джентльмен, сэр, – и отошла в сторону, уступив дорогу инспектору.

Посредине комнаты стоял молодой человек в смокинге. Он был приятен на вид, даже красив, если не обращать внимания на безвольное очертание рта и нерешительный взгляд.

Он взглянул на вошедшего инспектора.

– Инспектор сыскной полиции Нарракот, – представился тот.

С глухим стоном молодой человек рухнул на стул, оперся локтями о стол и, обхватив голову руками, пробормотал:

– Боже мой! Началось…

Через две-три минуты он поднял голову и сказал:

– Ну что же вы, продолжайте…

Вид у инспектора был крайне растерянный.

– Я расследую дело о смерти вашего дяди, капитана Тревильяна. Разрешите спросить вас, сэр, что вы можете сообщить по этому поводу?

Молодой человек медленно поднялся из-за стола и сказал неестественно низким голосом:

– Вы пришли меня арестовать?

– Нет, сэр, нет. Если бы я пришел вас арестовать, я бы предъявил ордер на арест. Я просто прошу вас рассказать, что вы делали вчера во второй половине дня. Вы можете и не отвечать на мои вопросы, если сочтете нужным.

– Не отвечать на ваши вопросы не в моих интересах. Да, да, знаю я ваши приемчики. Значит, вам известно, что я был там вчера?

– Вы записались в книге регистрации гостиницы, мистер Пирсон.

– Да, отрицать бессмысленно. Я был там. А почему не быть?

– А почему были? – негромко спросил инспектор.

– Я приехал повидаться с дядей.

– Вы договорились?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, вашему дяде было известно, что вы к нему едете?

– Я… нет… Он не знал. Это так… неожиданно вышло.

– И никакой причины?

– Причины?.. Нет… Почему обязательно причина? Я… я просто хотел увидеть своего дядю.

– Согласен с вами, сэр. И вы видели его?

Наступила пауза, очень долгая пауза. Лицо молодого человека свидетельствовало о нерешительности. Инспектор даже пожалел его в душе. Неужели мальчишка не понимает, что с головой выдает себя?

Наконец Джим Пирсон глубоко вздохнул:

– Я… я полагаю, что лучше мне чистосердечно признаться. Да. Я виделся с ним. На вокзале я спросил, как добраться до Ситтафорда. Мне сказали, что об этом и речи быть не может. По дорогам невозможно проехать. А я говорю, что мне срочно надо.

– Срочно? – удивился инспектор.

– Да, я… я очень хотел повидаться с дядей.

– Допустим, сэр.

– А носильщик только качает головой: невозможно, и все. Тут я назвал дядино имя, и лицо его прояснилось. Оказалось, что дядя как раз в Экземптоне.

– В котором часу это было, сэр?

– По-моему, около часу. Я пошел в гостиницу, в «Три короны»… Снял там комнату, перекусил немного. А после этого… после этого я пошел повидаться с дядей.

– Так сразу и пошли?

– Н-н-нет, не сразу.

– Который был час?

– Ну… я, пожалуй, не могу сказать определенно.

– Половина четвертого? Четыре? Половина пятого?

– Я… я… – Он стал запинаться еще больше. – Я не думаю, что могло быть так много.

– Миссис Беллинг, хозяйка, сказала, что вы вышли в половине пятого.

– Да? Я думаю… думаю… она ошибается…

– Что произошло дальше?

– Я отыскал дом дяди, поговорил с ним и вернулся в гостиницу.

– Как вы попали в дом?

– Я позвонил, и он открыл мне дверь.

– Он не удивился, увидев вас?

– Да, да… очень был удивлен.

– Как долго вы оставались у него, мистер Пирсон?

– Минут пятнадцать-двадцать. Но послушайте, он же был, что называется, в полном порядке, когда я уходил! В полном порядке, могу поклясться.

– И в котором часу вы ушли от него?

Молодой человек опустил глаза. И снова неуверенность прозвучала в его голосе.

– Я точно не знаю.

– Я думаю, знаете, мистер Пирсон.

Твердый тон оказал свое действие. Пирсон тихо произнес:

– Было четверть шестого.

– Вы вернулись в «Три короны» без четверти шесть. От дома вашего дяди до гостиницы не более семи-восьми минут хода.

– Я не сразу пошел назад, я еще побродил по городу.

– В такую стужу, в снегопад?

– Снег тогда не шел. Снег пошел позже.

– Понятно. И какого же характера у вас был разговор с дядей?

– Да так… Ничего особенного… Просто захотелось поговорить со стариной… увидеть его. Вот и все, понимаете?

«Врать не умеет, – подумал инспектор Нарракот. – Я бы, пожалуй, придумал что-нибудь более складное». Вслух он сказал:

– Очень хорошо, сэр. Могу я теперь поинтересоваться, почему, услышав о смерти вашего дяди, вы покинули Экземптон, не обмолвившись о своем родстве с убитым?

– Я испугался, – откровенно признался молодой человек. – Я понял, что его убили примерно в то время, когда я ушел от него. Это могло испугать кого угодно, ведь верно? Я перетрусил и удрал на первом попавшемся поезде. Вы знаете, бывает, нервы не выдерживают. И у любого не выдержат нервы в такой ситуации.

– И это все, что вы можете мне сказать, сэр?

– Да. Да, конечно.

– Я надеюсь, вы не откажетесь пройти со мной, чтобы записать ваши показания. Потом вы прочитаете их и подпишете.

– И все?

– Очень может быть, мистер Пирсон, что вас придется задержать до выяснения обстоятельств.

– Боже мой, – взмолился Пирсон, – ну кто мне теперь поможет?

В этот момент раскрылась дверь и в комнату вошла молодая женщина.

Это была, как сразу про себя заметил инспектор, совершенно исключительная женщина. И не то чтобы она была необыкновенно красива, но лицо у нее было какое-то особенно привлекательное, такое лицо, которое, увидев однажды, уже нельзя забыть. В нем было и чувство здравого смысла, и то, что французы называют savoir faire, и неукротимая решимость, и подающее напрасные надежды очарование.

– Джим! – воскликнула она. – Что случилось?

– Все пропало, Эмили, – сказал молодой человек. – Они думают, что я убил своего дядю.

– Кто это так думает? – требовательно спросила Эмили.

Молодой человек указал на своего посетителя.

– Это инспектор Нарракот, – сказал он и, изображая официальное представление, мрачно добавил: – Мисс Эмили Трефусис.

– О! – произнесла Эмили Трефусис.

Она изучала инспектора внимательным взглядом карих глаз.

– Джим, – сказала она, – ужасный идиот, но он не убивает людей.

Инспектор промолчал.

– Я уверена, – сказала Эмили, поворачиваясь к Джиму, – что ты наговорил тут самых невероятных глупостей. Если бы ты, Джим, почаще читал газеты, ты бы знал, что с полицейским нельзя разговаривать, пока рядом с тобой нет порядочного адвоката, который смог бы достойно ему ответить. Что тут происходит? Вы арестовываете его, инспектор?

Инспектор юридически грамотно и корректно объяснил, что именно он делает.

– Эмили! – закричал молодой человек. – Ты же не поверишь, что я такое сделал, ведь не поверишь?

– Нет, дорогой, – кротко произнесла Эмили. – Конечно нет. – И добавила задумчиво: – Духа у тебя на это не хватит.

– Нет у меня, нет ни единого друга на свете, – захныкал Джим.

– Как это нет! – сказала Эмили. – У тебя есть я! И не вешай голову, Джим. Посмотри только, как сияют бриллианты в кольце на безымянном пальце моей левой руки! Вот твоя верная подруга. Отправляйся с инспектором, а остальное предоставь мне.

Джим Пирсон поднялся. С лица его все еще не сходило выражение растерянности. Он взял со спинки стула пальто, надел его. Инспектор Нарракот подал ему шляпу, которая лежала на бюро рядом. Они двинулись к двери. Отдавая дань вежливости, инспектор произнес:

– Всего доброго, мисс Трефусис.

– Au revoir, инспектор, – томно произнесла Эмили.

И если бы он знал мисс Эмили Трефусис лучше, он бы понял, что в этих трех словах – вызов.

Глава 11

Эмили принимается за дело

Коронерское следствие[10] проводилось в понедельник утром. Перенесенное почти сразу же на следующую неделю, оно утратило характер сенсации для широкой публики. Однако суббота и воскресенье принесли Экземптону известность. Сообщение о том, что племянник взят под стражу по подозрению в убийстве своего дяди, превратило строки заметки для последней страницы газеты в огромные заголовки. И в понедельник репортеров в Экземптон наехало немало. А мистер Чарлз Эндерби имел основание еще раз поздравить себя с преимущественным положением, которое он получил из-за счастливой случайности с призом в футбольном конкурсе.

Журналистская интуиция подсказывала ему не отставать от майора Барнэби. Под предлогом фотографирования его коттеджа он рассчитывал получить интересную информацию об обитателях Ситтафорда и их отношениях с покойным.

От внимания Эндерби не ускользнуло, что во время ленча маленький столик у окна оказался занят весьма привлекательной девушкой. Его заинтересовало, что она делает в Экземптоне. Одета она была добротно: просто и пикантно и не походила на родственницу покойного. Еще менее ее можно было причислить к праздным зевакам.

«Долго ли она тут пробудет? – задумался Эндерби. – Как жаль, что сегодня в полдень мне отправляться в Ситтафорд. Вот не везет! Что ж, за двумя зайцами не погонишься…»

Но вскоре после ленча мистер Эндерби был приятно удивлен. Он стоял неподалеку от «Трех корон», наблюдая за быстро тающим снегом и радуясь нежарким лучам зимнего солнца, как вдруг услышал голос, совершенно очаровательный голос, обращенный к нему:

– Прошу прощения, но не могли бы вы мне посоветовать, что можно осмотреть в Экземптоне?

Чарлз Эндерби сразу оказался на высоте:

– Я слышал, тут есть замок, и не слишком далеко. Вы не позволили бы мне проводить вас туда?

– Это было бы очень любезно с вашей стороны, – сказала девушка. – Если вы, конечно, не слишком заняты…

Чарлз Эндерби тотчас отогнал мысль, что он занят. Они отправились вместе.

– Вы ведь мистер Эндерби, не так ли?

– Да. А как вы это узнали?

– Миссис Беллинг показала мне вас.

– А-а, понятно.

– Меня зовут Эмили Трефусис. Я хочу, чтобы вы помогли мне, мистер Эндерби.

– Помочь вам?.. – удивился Эндерби. – Что вам сказать на это? Конечно, я… но…

– Понимаете, я обручена с Джимом Пирсоном.

– О! – произнес мистер Эндерби, и его журналистское воображение было поражено представившимися возможностями.

– А полиция собирается его арестовать. Я это точно знаю. И я знаю, мистер Эндерби, что Джим не совершал этого. Я и приехала сюда, чтобы доказать, что он тут ни при чем. Но мне нужна помощь. Невозможно добиться чего-нибудь без мужчины. Мужчины обладают такими познаниями, они умеют столь многочисленными способами получать информацию, что женщины не идут с ними ни в какое сравнение.

– Что ж, я полагаю, вы правы, – самодовольно произнес Эндерби.

– Я видела сегодня утром всех этих журналистов, – продолжала Эмили. – И у большинства из них, по-моему, такие тупые лица. Я остановила свой выбор на вас как наиболее достойном.

– Послушайте, право, я не могу принять этого всерьез, – сказал мистер Эндерби еще более самодовольно.

– Я хочу предложить вам своего рода сотрудничество, – сказала Эмили Трефусис. – Здесь обе стороны будут в выигрыше. Вы, как журналист, легко можете помочь мне. Я хочу…

Тут Эмили немного замешкалась. Ведь на самом-то деле мистеру Эндерби в ее планах отводилась роль частного детектива. Ей надо было, чтобы он ходил, куда она скажет, задавал вопросы, которые она захочет задать, – словом, превратился бы в ее раба. Но она понимала, что сформулировать такое предложение надо весьма деликатно, чтобы выглядело оно лестно и заманчиво. Суть же сводилась к одному: она должна была быть хозяйкой положения.

– Так я хочу, – сказала Эмили, – полностью положиться на вас.

У нее был такой очаровательный голос, произнесла она эти слова с таким выражением, что в груди у мистера Эндерби сладко защемило. Еще бы, это милое, слабое существо отдается под его покровительство!

– Вам, должно быть, очень тяжело, – сказал мистер Эндерби и, взяв ее руку, с жаром пожал. – Но, понимаете, – продолжал он с изворотливостью журналиста, – я полностью собой не располагаю – ведь мне приходится отправляться туда, куда посылают, ну и все прочее.

– Да, да, – сказала Эмили. – Я подумала об этом, и тут, вы увидите, я тоже смогу быть полезной. Без сомнения, и я для вас то, что вы называете сенсацией. Вы можете брать у меня каждый день интервью, можете услышать от меня все, что, по вашему мнению, понравится читателям: «Невеста Джима Пирсона!», «Девушка, которая уверена в его невиновности!», «Воспоминания о детстве Пирсона!» То есть на самом-то деле я ничего не знаю о его детстве, – добавила она, – но какое это имеет значение!

– Да вы просто чудо! – сказал мистер Эндерби. – Настоящее чудо!

– А потом, – сказала Эмили, закрепляя свой успех, – у меня, естественно, есть доступ к родственникам Джима. Я могу провести вас к ним в качестве своего друга, а так там перед вашим носом просто захлопнут дверь.

– Неужели вы думаете, я не понимаю этого! – с чувством произнес мистер Эндерби, вспоминая кое-какие прошлые свои неудачи.

Перед ним раскрывалась великолепная перспектива. Ему везло тут во всех отношениях. Сначала – счастливая случайность с футбольным конкурсом, а теперь вот Эмили.

– Что ж, это дело! – горячо заверил он.

– Вот и хорошо, – сказала Эмили, оживляясь и тут же проявляя деловитость. – Итак, что же мы предпримем для начала?

– Я сегодня отправляюсь в Ситтафорд.

Он рассказал о случае, который свел его с майором Барнэби: «Не забудьте, он из тех стариканов, которые смертельно ненавидят газетчиков. Но не мог же он выставить за дверь малого, только что вручившего ему пять тысяч фунтов?»

– Да, это было бы неудобно, – согласилась Эмили. – Ну а раз вы едете в Ситтафорд, я еду с вами.

– Прекрасно, – сказал мистер Эндерби. – Правда, я не знаю, найдем ли мы там где остановиться. Насколько мне известно, там есть Ситтафорд-хаус и несколько небольших коттеджей, принадлежащих таким, как Барнэби.

– Устроимся как-нибудь, – сказала Эмили. – Я уж обязательно что-нибудь найду.

Мистер Эндерби мог быть уверен, что человек с таким характером успешно преодолеет все препятствия.

Так они подошли к разрушенному замку, но, не уделив ему нисколько внимания, уселись на обломке стены, на не слишком палящем солнышке, и Эмили продолжала развивать свои идеи:

– Я отношусь к этому делу без всяких сантиментов, совершенно серьезно. И для начала должна вам заявить, что Джим не совершал убийства. И это не потому, что я люблю его или хочу сказать, что у него замечательный характер или еще что-нибудь в этом роде. Просто жизненный опыт. Видите ли, я с шестнадцати лет жила совершенно самостоятельно. С женщинами я, собственно, не стремилась к дружбе и очень мало знаю их, зато я знаю мужчин. А если девушка не может правильно оценить мужчину и понять, что ее ожидает, она не преуспеет в жизни. Я преуспела. Я работаю манекенщицей у «Люси» и должна вам сказать, мистер Эндерби: чтобы добиться такого места, нужно немалое искусство.

Так вот, я утверждаю, что знаю мужчин, и могу определенно сказать, что Джим – человек слабохарактерный. Возможно, – сказала Эмили, забыв о своей роли поклонницы сильных мужчин, – поэтому-то он мне и нравится. Я чувствую, что могу расшевелить его, чего-то от него добиться. И я могу себе представить много всякого рода поступков, на которые сумела бы толкнуть его, даже на преступление. Но убийство! Нет! Да он бы просто не смог оглушить человека этим предметом. Он бы наверняка стукнул его не так, если бы даже и стукнул. Не сумел бы. Он слишком нежное создание, мистер Эндерби. Он не переносит даже, когда убивают ос. Он всегда пытается выпустить их из окна, не трогая, и они обычно его жалят. Впрочем, хватит об этом. Вам надо только прислушаться к моим словам и исходить из того, что Джим невиновен.

– Вы считаете, что кто-то умышленно пытается обвинить его? – спросил Чарлз Эндерби в сугубо журналистской манере.

– Нет, не думаю. Видите ли, никто не знал, что Джим едет повидаться с дядей. Конечно, с уверенностью сказать нельзя, но я отношу это на счет совпадения и невезения. Что нам надо найти, так это еще кого-то, у кого есть мотив для убийства капитана Тревильяна. Полиция уверена, что это дело рук «своих» и никакой это не бродяга, а окно сломано для отвода глаз. Оно ведь было не закрыто.

– И это все вы узнали в полиции?

– По сути дела, да, – ответила Эмили.

– Что это значит – по сути дела?

– Горничная в гостинице рассказала мне, а ее сестра замужем за констеблем Грейвзом, так что ей, конечно, известно, что думает полиция.

– Хорошо, – сказал Эндерби. – Значит, не грабители. Работали «свои».

– Верно, – подтвердила Эмили. – И полиция, вернее, инспектор Нарракот, а он, по-моему, очень здравомыслящий человек, начал выяснять, кому выгодна смерть капитана Тревильяна, а тут Джим торчит, словно гвоздь, так что они теперь и не подумают как следует разобраться с другими вариантами. Вот ими-то нам и придется заняться.

– Вот бы была сенсация, если бы мы с вами обнаружили настоящего убийцу! «Криминалист из „Дейли уайер“» – вот бы какой я получил титул. Впрочем, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – уныло добавил он. – Такие вещи происходят только в романах.

– Глупости, – сказала Эмили. – Такие вещи происходят со мной.

– Вы восхитительны! – снова не удержался Эндерби.

Эмили вытащила маленькую записную книжку.

– Теперь систематизируем информацию. Джим, его брат, сестра и тетя Дженнифер получают равные суммы после смерти капитана Тревильяна. Сильвия – это сестра Джима, – она и мухи не обидит, но я не сказала бы этого о ее муже, это мерзкое животное. Творческая, видите ли, натура. Отвратительный тип, имеет любовниц и все такое прочее. Похоже, что с деньгами у него туго. Деньги, которые им предстоит получить, фактически принадлежат Сильвии, но это не имеет никакого значения. Он сумеет быстро их выманить у нее.

– Похоже, чрезвычайно неприятная личность, – сказал мистер Эндерби.

– Да. Но интересен и весьма смел в некотором отношении. Женщины так и липнут к нему. Зато мужчины, настоящие мужчины, его не переносят.

– Значит, это подозреваемый номер один, – сказал мистер Эндерби, тоже делая пометку в блокноте. – Выяснить, где он побывал в пятницу, легко, под предлогом интервью с популярным романистом в связи с убийством. Как вы находите, а?

– Замечательно, – сказала Эмили. – Затем идет Брайан, младший брат Джима. Он как будто в Австралии, но ведь мог и вернуться. Людям свойственно иногда совершать поступки без предупреждения.

– Может быть, ему телеграфировать?

– Телеграфируем. Ну а тетя Дженнифер, я полагаю, к этому отношения не имеет. Судя по тому, что я о ней слышала, человек она удивительный и с характером. Однако она ведь была все-таки в Эксетере, не так уж и далеко… Она могла приехать навестить брата, а он мог сказать что-нибудь неприятное о ее муже, которого она обожает, и она могла прийти в ярость, схватить эту штуку и ударить его.

– Вы и в самом деле так думаете? – с недоверием спросил мистер Эндерби.

– Нет, не думаю. Но, впрочем, кто знает?.. Потом, конечно, идет этот ординарец. Он получает по завещанию только сто фунтов и, кажется, доволен. Но опять же – кто знает?.. Его жена – племянница миссис Беллинг. Вы знаете миссис Беллинг, что содержит «Три короны»? Пожалуй, поплачу-ка я по возвращении у нее на плече. Кажется, это такая добрая, романтическая душа. Она, конечно, пожалеет меня – ведь моему возлюбленному предстоит отправиться в тюрьму, и у нее может сорваться с языка что-нибудь полезное для нас. Ну и потом, есть еще этот Ситтафорд-хаус. И знаете, что меня удивляет?

– Нет. А что?

– Эти дамы. Ну те, что сняли дом капитана посреди зимы. Чрезвычайно странное обстоятельство.

– Да, необычное, – согласился мистер Эндерби. – И в основе его может быть что-то такое, что имеет отношение к прошлому капитана Тревильяна. А история со спиритическим сеансом тоже довольно подозрительна. Я думаю, не написать ли мне о ней в газету? Получу суждения на этот счет сэра Оливера Лоджа и сэра Артура Конан Дойла[11], каких-нибудь актрис, других читателей.

– Что за история со спиритическим сеансом?

Мистер Эндерби тут же изложил ее во всех подробностях. Ведь все связанное с убийством было ему уже так или иначе известно.

– Странно, не так ли? – закончил он. – Я позволю себе сказать, наводит на размышления. А может быть, что-то и есть в этом. Я впервые по-настоящему сталкиваюсь с подобным случаем.

Эмили слегка поежилась.

– Терпеть не могу всякую чертовщину, – сказала она. – Только, похоже, действительно в этом что-то есть. Но какой ужас!

– В этом общении с духом я не вижу практического смысла. Если дух сумел сообщить, что капитан мертв, что же он не сказал, кто его убил?..

– Я чувствую, что именно в Ситтафорде должен быть ключ к разгадке, – задумчиво сказала Эмили.

– Да, нам нужно там как следует все разузнать, – сказал Эндерби. – Я нанял машину и еду туда примерно через полчаса. Вам лучше отправиться со мной.

– Обязательно, – сказала Эмили. – А майор Барнэби?

– Он пошел пешком, – сказал Эндерби. – Сразу после коронерского следствия. Знаете, приглашал и меня составить ему компанию. И охота тащиться по такой грязи!

– А машина пройдет?

– Да. Сегодня как раз первый день, когда уже можно проехать на машине.

– Ну что ж, – сказала Эмили, поднимаясь. – Пора возвращаться в гостиницу. Я уложу чемодан и немного поплачу на плече миссис Беллинг.

– И пожалуйста, особенно не расстраивайтесь, – довольно глупо напутствовал ее мистер Эндерби. – Полагайтесь во всем на меня.

– Именно это я и решила сделать, – сказала Эмили, полностью противореча своим намерениям. – Так прекрасно, когда есть на кого положиться!

Эмили Трефусис в самом деле была весьма искушенной молодой женщиной.

Глава 12

Арест

По возвращении в «Три короны» Эмили посчастливилось наткнуться на миссис Беллинг, которая стояла в коридоре.

– Ой, миссис Беллинг! – воскликнула она. – А я сегодня днем уезжаю.

– Понимаю, мисс. Поездом четыре десять в Эксетер?

– Нет, я еду в Ситтафорд.

На лице миссис Беллинг отразилось крайнее любопытство.

– Да, я хотела спросить у вас, не подскажете ли, где бы я могла остановиться?

– Вы собираетесь там задержаться? – Любопытство возрастало.

– В том-то и дело. Ой, миссис Беллинг, не могли бы мы где-нибудь здесь с вами поговорить? Уделите минутку.

Явно обрадованная, миссис Беллинг повела ее в свой кабинет, небольшую уютную комнатку с топящимся камином.

– Разумеется, вы ведь никому ничего не скажете? – предупредила Эмили, прекрасно зная, что подобное начало только усиливает любопытство. И вызывает сочувствие.

– Конечно, мисс, ни в коем случае, – заверила миссис Беллинг, и в темных глазах ее загорелось нетерпение.

– Видите ли, мистер Пирсон, это…

– Молодой человек, который останавливался у меня в пятницу и которого арестовала полиция?

– Арестовала? На самом деле арестовала?

– Да, мисс, полчаса назад.

Эмили сильно побледнела.

– А вы не ошибаетесь?

– Ну нет, мисс. Наша Эми слышала от сержанта.

– Какой ужас! – сказала Эмили; она, конечно, ждала ареста, но от этого не легче. – Видите ли, миссис Беллинг, я обручена с ним. И он не преступник, нет. О господи, как я боюсь! – И Эмили расплакалась.

Вот ведь только что она объявляла о своих намерениях Чарлзу Эндерби, а сейчас сама удивилась, с какой легкостью появились на глазах слезы. Плакать по заказу не такая простая задача. Но тут слезы оказались что-то уж чересчур настоящими. Это испугало ее. Нет, нет, ей ни в коем случае нельзя распускаться. Нужно держать себя в руках ради Джима! Решительность, логика, ясная голова – вот какие качества необходимы в этой игре. Разведение сырости еще никому никогда не помогало.

И в то же время она почувствовала облегчение, дав волю своим чувствам. В конце концов, поплакать входило в ее намерения. Слезы, несомненно, вызовут сочувствие миссис Беллинг, желание помочь. Так почему бы не поплакать от души, раз она все равно собиралась это сделать? Пореветь по-настоящему, так, чтобы пропали в этом реве все ее сомнения, волнения, страхи…

– Ну-ну, дорогая, успокойтесь, возьмите себя в руки, – сказала миссис Беллинг; она обняла Эмили большой материнской рукой за плечи, похлопала слегка по спине. – Разве я не уверяла с самого начала, что он не мог этого сделать! Такой славный молодой джентльмен. А в этой полиции – сплошные болваны, я всегда это говорила. Скорей всего, тут какой-нибудь бродяга. Ну не расстраивайтесь же, моя хорошая, все обойдется, вот увидите.

– Я страшно люблю его.

Дорогой Джим, милый беспомощный мальчишка, витающий в облаках Джим! Оказаться в такой ситуации из-за того, что сделал не то, что надо, и не тогда, когда надо! Какие же у тебя шансы против непоколебимого, решительного инспектора Нарракота?

– Мы должны его спасти, – всхлипнула она.

– Обязательно, обязательно, – успокаивала ее миссис Беллинг.

Эмили решительно вытерла глаза, всхлипнула последний раз и судорожно сглотнула. Подняв голову, она быстро спросила:

– Где можно остановиться в Ситтафорде?

Миссис Беллинг задумалась.

– Есть только одно место остановиться… Там есть большой дом, который построил капитан Тревильян, он сдан теперь даме из Южной Африки, и шесть коттеджей он построил. Так вот, коттедж номер пять занимают Куртис, что был садовником в Ситтафорд-хаусе, и миссис Куртис. Она сдает летом комнаты – капитан разрешал ей. Больше вам негде остановиться, это уж точно. Кузнец – у него жена ждет восьмого, там и угла свободного не найдется. Есть еще почта, так у Мэри Хиберт своих шестеро, да еще золовка живет с ними. Ну а как вы думаете добираться до Ситтафорда, мисс? Вы машину нанимаете?

– Я еду с мистером Эндерби.

– Ах так! А где же он остановится?

– Наверное, ему тоже придется устроиться у миссис Куртис. У нее ведь найдутся комнаты для обоих?

– Не знаю, не знаю… Прилично ли это для молодой леди, – сказала миссис Беллинг.

– Он мой двоюродный брат, – сказала Эмили.

О, она хорошо почувствовала, что затронуть нравственные принципы миссис Беллинг – значит настроить ее против себя.

Лицо хозяйки прояснилось.

– Ну тогда ничего, – нехотя согласилась она. – А если не подойдет, если у миссис Куртис вам окажется неудобно, вас устроят в большом доме.

– Простите меня за то, что я была такой идиоткой, – сказала Эмили, еще раз вытирая глаза.

– Это так естественно, моя дорогая. И вам от этого легче.

– Да, – подтвердила Эмили, не покривив душой. – Мне намного лучше.

– Наплакаться да выпить хорошего чая – нет средства лучше, а чашку чаю, моя дорогая, я вам мигом устрою, пока вы не отправились на этот холод.

– Ой, спасибо, но мне совсем не хочется.

– Ничего, что не хочется, – сказала миссис Беллинг, – обязательно надо выпить. – И, решительно поднявшись, она двинулась к двери. – И скажите от меня Амелии Куртис, чтобы присматривала за вами, следила, чтобы вы как следует ели и не расстраивались.

– Вы так добры, – сказала Эмили.

– А я уж буду держать ухо востро, – сказала миссис Беллинг, отдаваясь во власть романтического настроения. – Я тут слышу много такого, что и не доходит до полиции… И все, что мне станет известно, я сообщу вам, мисс.

– Правда?

– Ну еще бы! Да не волнуйтесь вы, моя дорогая, вызволим мы скоро вашего голубчика.

– Мне надо пойти уложить вещи, – сказала, поднимаясь, Эмили.

– Я пришлю вам чай, – сказала миссис Беллинг.

Эмили пошла наверх, уложила в чемодан свое немногочисленное имущество, умылась холодной водой, слегка попудрилась.

«Тебе надо выглядеть прилично, – сказала она сама себе, глядя в зеркало; потом добавила пудры, чуть подрумянилась. – Любопытно, – заметила она, – мне и в самом деле стало легче. Стоило немного поступиться и внешностью».

Она позвонила. Тотчас явилась горничная (сочувствующая, сестра жены констебля Грейвза). Эмили вручила ей фунтовую бумажку и попросила не забывать направлять к ней информацию: любую, какую только ей удастся заполучить от полицейских. Девушка кивнула.

– К миссис Куртис в Ситтафорд? Обязательно, мисс. Все, что только раздобуду. Мы все вас так жалеем, мисс, я не в состоянии это передать. Я только и твержу: «Ты попробуй представь себе, что это случилось бы с тобой и Фредом!» Я бы с ума сошла, это уж точно. Все, все, что услышу, все передам вам, мисс.

– Вы ангел, – сказала Эмили.

– На днях купила у «Вулворта» шестипенсовик[12] «Убийство Сиринга» – такая похожая история. И вы знаете, мисс, что помогло найти настоящего убийцу? Просто кусочек обыкновенного сургуча. А ваш джентльмен очень красивый, ведь верно, мисс? Совсем не то, что на фотографии в газетах. Ну, конечно, я сделаю все, что смогу, ради вас, мисс, ради него.

И вот центр романтического притяжения – Эмили покинула «Три короны», разумеется приняв предписанную миссис Беллинг чашечку чаю.

– Между прочим, – сказала она Эндерби, когда старенький «Форд» рванулся вперед, – не забудьте, что вы мой двоюродный брат!

– Как так?

– Очень просто, – сказала Эмили, – нравы в поселке таковы, что это будет лучше.

– Замечательно! В таком случае я буду называть вас просто Эмили, – не растерялся Эндерби.

– Хорошо, кузен. А как тебя зовут?

– Чарлз.

– Хорошо, Чарлз.

Машина катилась в Ситтафорд.

Глава 13

Ситтафорд

Вид Ситтафорда привел Эмили в восторг. Примерно в двух милях от Экземптона они свернули с шоссе и ухабистой дорогой поехали в гору по зарослям вереска, пока не достигли расположенного справа на краю торфяника селения. Они миновали кузницу, почту, совмещенную с кондитерской, и узенькой дорогой проехали к веренице недавно построенных маленьких гранитных бунгало. У второго шофер по собственному почину остановился и объявил, что тут-то и проживает миссис Куртис.

Миссис Куртис оказалась маленькой, худенькой, седой женщиной, энергичной и говорливой. Она была взбудоражена сообщением об убийстве, которое достигло Ситтафорда только сегодня утром.

– Да, да, конечно, я приму вас, мисс, и вашего кузена тоже, если только он подождет, пока я приберу комнату. Надеюсь, вы не откажетесь и столоваться у нас? Ну кто бы мог подумать! Капитан Тревильян убит, а теперь расследование и всякое такое! С пятницы, с утра, мы отрезаны от мира. А сегодня утром пришло это известие, и меня просто ошеломило. «Капитана убили, – говорю я Куртису, – вот и доказательство, что зло в мире еще существует». Но что же это я угощаю вас тут разговорами, мисс! Проходите же, проходите. И молодой человек – тоже. Чайник у меня стоит, сейчас выпьете по чашечке чаю: вы, должно быть, замерзли в дороге, хотя сегодня, конечно, уже теплее. А снегу тут у нас было до десяти футов.

Под эту болтовню Эмили и Чарлзу Эндерби было показано их новое жилье. Эмили досталась маленькая чистая квадратная комнатка с видом на склон холма с ситтафордским маяком наверху. Комната Чарлза оказалась узкой, как щель, зато на фасадной стороне дома, с окном на улицу. В комнатушке этой помещались только кровать, крохотный комод и умывальник.

«Большое дело, что мы именно здесь! – заметил он себе, когда шофер, положив на кровать его чемодан, получил соответствующую мзду и удалился. – Я готов съесть свою шляпу, если за следующие четверть часа мы не узнаем необходимых подробностей о каждом живущем в Ситтафорде».

Десять минут спустя они сидели внизу, в уютной кухне, были представлены Куртису, довольно строгому на вид пожилому седому человеку, и угощались крепким чаем, хлебом с маслом, девонширскими сливками и яйцами вкрутую. Они ели, пили и слушали. В течение получаса им стало известно все необходимое о жителях маленького селения.

Первой была мисс Персехаус, которая жила в коттедже номер четыре: старая дева неопределенных лет и характера, приехавшая сюда лет шесть назад, по словам миссис Куртис – умирать.

– Но, хотите – верьте, хотите – нет, мисс, воздух Ситтафорда такой целебный, что она стала значительно здоровее, чем когда приехала. Чрезвычайно полезный для легких воздух. У мисс Персехаус есть племянник, который иногда навещает ее, – продолжала она. – Он и сейчас вот приехал, находится у нее. Боится, чтобы деньги не ушли из семьи, вот зачем прикатил. Довольно унылое для молодежи время года. Но есть много способов скоротать время, и его приезд стал прямо спасением для молодой леди из Ситтафорд-хауса. Бедное юное создание, подумать только, привезти ее в этакий домище среди зимы! Вот какие эгоистки бывают матери. А ведь эта молодая леди прехорошенькая. Ну, мистер Рональд Гарфилд и старается бывать там почаще, не забывая при этом и о своей тетушке.

Чарлз Эндерби и Эмили обменялись взглядами. Чарлз помнил, что Рональд Гарфилд упоминается как один из участников столоверчения.

– Коттедж с другой стороны от моего, под номером шесть, только что снял джентльмен по имени Дюк, – продолжала миссис Куртис. – Если, конечно, его можно называть джентльменом. Впрочем, какая разница! Народ теперь все равно не очень-то разбирается – не то что раньше. Ему любезно разрешили распоряжаться участком. Застенчивый такой джентльмен. По виду вроде как из военных, только манеры у него не те. Не то что майор Барнэби. На него-то только взглянешь, сразу видно: военный.

Номер три – это мистера Рикрофта, маленького, почтенных лет джентльмена. Говорят, он ездил раньше в заморские страны за птицами для Британского музея[13]. Натуралист он. Нисколько не сидит дома, все бродит по болоту, пока погода позволяет. И у него замечательная библиотека. Весь коттедж заставлен книжными шкафами.

Номер второй – это инвалида, капитана Вайатта, со слугой-индусом. Бедняга, как он мерзнет! Это я о слуге, не о капитане. Еще бы, он же из теплых краев, ничего удивительного. Жару они у себя нагоняют – просто страх. Как в печку попадаешь.

Номер первый – майора Барнэби. Живет один, сам по себе, я хожу к нему по утрам убираться. Очень он аккуратный, можно даже сказать – дотошный. С капитаном Тревильяном они были неразлучные друзья. И у обоих по стенам понавешены одинаковые заморские головы.

Что касается миссис и мисс Уиллет, вот уж кого никак не понять. Денег у них полно. Амос Паркер из Экземптона ведет их дела, так тот говорит, что счетов у них за неделю больше чем на восемь-девять фунтов. Вы не поверите, если сказать, откуда доставляют в этот дом яйца! Представьте себе, горничные возят их из Эксетера! И слугам все это не нравится, и я понимаю их и не осуждаю. Миссис Уиллет посылает их в Эксетер по два раза в неделю, да на автомобиле, и вот от такой-то хорошей жизни они хотят избавиться. И не спрашивайте, не спрашивайте меня! Странное это дело – такой интересной леди, как она, прятаться в этакой глуши. Ну ладно уж, ладно, вижу, чаю попили, надо мне убирать.

Она глубоко вздохнула, вздохнули и Чарлз с Эмили. Поток информации, вылившийся на них с такой стремительностью, прямо переполнил их.

Чарлз осмелился задать вопрос:

– Майор Барнэби уже вернулся?

Миссис Куртис остановилась с подносом в руках:

– Да, сэр, конечно. Как всегда, пришел пешком примерно за полчаса до вашего приезда. «Вы ли это, сэр? – крикнула ему я. – Неужели пешком из Экземптона?» А он так это невозмутимо в ответ: «Почему бы нет? Если у человека есть две ноги, ему не нужны четыре колеса. Так или иначе я, как вам известно, миссис Куртис, проделываю это раз в неделю». – «Да, сэр, но теперь – другое дело. Такое потрясение: и убийство, и следствие. Удивительно, как вы нашли в себе силы для этого». Он только буркнул что-то и отправился дальше. Тем не менее выглядел он неважно. И это же чудо, что он проделал такой путь в пятницу вечером! Смело, можно сказать, в его-то возрасте. Такая прогулка, да еще мили три уже по снежной буре. Можете говорить что угодно, но нынешняя молодежь и в подметки старикам не годится. Этот мистер Рональд Гарфилд никогда бы такого не сделал, и еще я считаю, и миссис Хиберт, что на почте, – то же и мистер Паунд, кузнец, – все мы считаем, что мистеру Гарфилду не следовало отпускать его одного. Ему надо было идти с ним. Если бы майор Барнэби пропал где-нибудь в сугробах, вина за это пала бы на мистера Гарфилда. Это уж точно. – И она с победоносным видом под звон посуды исчезла в мойке при кухне.

Мистер Куртис задумчиво переложил старую трубку из правого уголка рта в левый.

– Женщины, – произнес он, – много болтают. – После некоторой паузы он ворчливо добавил: – А сами и половины того, о чем болтают, по-настоящему не знают.

Эмили и Чарлз приняли это заявление в молчании. Однако, убедившись, что за этим ничего больше не последует, Чарлз одобрительно пробормотал:

– Вы совершенно правы, совершенно.

– А-а, – сказал мистер Куртис и погрузился в приятное созерцательное молчание.

Чарлз поднялся.

– Я, пожалуй, пройдусь, навещу старика Барнэби, – вздохнул он. – Скажу ему, что фотографированием мы займемся завтра утром.

– Я пойду с тобой, – сказала Эмили. – Я хочу знать, что он думает о Джиме и какие у него соображения по поводу преступления.

– У тебя есть что-нибудь на ноги, резиновые сапоги, например? Ужасная слякоть.

– Я купила какие-то веллингтоны[14], – сказала Эмили.

– Ну до чего же ты практична, обо всем подумала.

– Увы, это не очень-то помогает выяснить, кто убийца, – вздохнула Эмили. – Но могло бы помочь совершить убийство, – задумчиво добавила она.

– Ну, меня не убивай, – сказал Эндерби.

Они вышли. Миссис Куртис тотчас вернулась в кухню.

– Они решили прогуляться к майору, – сказал мистер Куртис.

– А-а, – сказала миссис Куртис. – Ну и что ты об этом думаешь? Чем не парочка? Правда, говорят, для брака плохо двоюродное родство. Глухие потом родятся, немые, слабоумные всякие. Он-то в нее влюблен, сразу видно. А вот она – она тонкая штучка, вроде моей знаменитой тети Сары Белинды. Знает, чего хочет, и знает, что нужно мужчинам. Интересно, чего она сейчас добивается? И знаешь, что я думаю, Куртис?

Мистер Куртис что-то пробормотал.

– Этот молодой джентльмен, которого полиция задержала из-за убийства, он-то и есть предмет ее воздыханий, я убеждена в этом. И она явилась сюда поразведать, что-нибудь разузнать. И помяни мое слово, – сказала миссис Куртис, громыхнув посудой, – если уж тут можно что-то узнать, она обязательно узнает.

Глава 14

Мать и дочь

В тот самый момент, когда Чарлз и Эмили отправились навестить майора Барнэби, инспектор Нарракот сидел в гостиной Ситтафорд-хауса и пытался уяснить себе, что такое миссис Уиллет.

Он не мог встретиться с ней раньше, потому что по дорогам до сегодняшнего утра проехать было нельзя. Он по-разному себе ее рисовал, но такого, во всяком случае, не ожидал. Миссис Уиллет, а не он, оказалась хозяйкой положения.

Она энергично вошла в комнату: деловитая, подготовленная к встрече. Перед ним предстала высокая женщина, узколицая, с внимательным взглядом. На ней был замысловатый костюм из шелкового трикотажа, тонкие шелковые чулки, лакированные туфли на высоком каблуке. На руках – дорогие кольца, на шее – нити искусственного, но хорошей выделки жемчуга. Все это никак не вязалось с деревенской жизнью.

– Инспектор Нарракот? – сказала миссис Уиллет. – Мне понятно, что вы пожелали посетить этот дом. Такая трагедия! Просто невозможно поверить. И понимаете, мы узнали об этом только сегодня утром. Мы страшно потрясены. Не присядете ли, инспектор? А это вот моя дочь, Виолетта.

Он было и не приметил сразу девушку, которая вошла вслед за ней, высокую и довольно симпатичную, белокурую, голубоглазую девушку.

Миссис Уиллет села.

– Если бы только я могла вам помочь, инспектор! Я так мало знаю о бедном капитане Тревильяне, но если вам что-нибудь такое придет в голову…

– Спасибо, мадам… Несомненно, никогда не знаешь, что может пригодиться, а что – нет, – медленно проговорил инспектор.

– Я вас понимаю. Может быть, в доме и найдется что-нибудь, что сможет пролить свет на это ужасное событие, но я сильно сомневаюсь в этом. Капитан Тревильян увез все свои личные вещи. По-моему, он боялся, что я трону его рыболовные снасти. Славный он был человек. – Она слегка улыбнулась.

– Вы не были с ним знакомы?

– До того, как я поселилась в доме? Нет! А потом, потом я приглашала его несколько раз, но он так и не приехал. Ужасно застенчивый был, бедняжка. В этом-то и все дело. Я знала немало таких мужчин. Их называют женоненавистниками, говорят о них всякие глупости, а на самом деле всему виной постоянная застенчивость. О, если бы я только добралась до него, – решительно заявила миссис Уиллет, – я бы преодолела весь этот вздор. Такие мужчины требуют внимания.

Инспектор Нарракот начинал понимать оборонительную позицию капитана Тревильяна, занятую им по отношению к своим жильцам.

– Мы обе его приглашали, – продолжала миссис Уиллет. – Ведь правда, Виолетта?

– Да, да, мама.

– В сущности, в душе он простой моряк, – сказала миссис Уиллет. – А женщинам нравятся моряки, инспектор.

Получалось так, что разговор пока всецело вела миссис Уиллет. Инспектор Нарракот убедился, что она чрезвычайно ловкая женщина. «Судя по ее поведению, она тут ни при чем, – подумал инспектор. – С другой стороны, может быть, и виновата?..»

– Вот о чем бы я желал получить информацию… – сказал он и задумался.

– Я слушаю вас, инспектор.

– Майор Барнэби, как вам, несомненно, известно, обнаружил тело. Толчком для его открытия послужил случай, который произошел в этом доме.

– Вы хотите сказать?..

– Да, я имею в виду столоверчение. И вы простите меня…

Девушка слабо вскрикнула.

Он резко повернулся.

– Бедная Виолетта, – сказала миссис Уиллет. – Она была так расстроена. Конечно, и все мы были расстроены. Просто непостижимо! Я не суеверна, но тут уж в самом деле что-то совершенно необъяснимое.

– И это действительно произошло тогда?

Миссис Уиллет широко раскрыла глаза:

– Произошло ли? Конечно, произошло. Я подумала, что это шутка, очень жестокая шутка, дурного пошиба. Я подозревала Рональда Гарфилда…

– Что ты, что ты, мама! Я уверена, что это не он. Он поклялся, что он тут ни при чем.

– Я говорю, что подумала в тот момент, Виолетта. Чем же это могло быть, как не шуткой?

– Любопытно, – сказал инспектор. – И вы были очень расстроены, миссис Уиллет?

– Мы все были расстроены. Мы ведь просто дурачились, без всяких задних мыслей. Вы же знаете, как это бывает. Так приятно повеселиться зимним вечером. И вот неожиданно – это! Я была очень рассержена.

– Рассержена?

– Конечно. Я же подумала, что это кто-то нарочно пошутил.

– А теперь?

– Что теперь?

– Что вы думаете теперь?

Миссис Уиллет растерянно развела руками:

– Не знаю, что и думать. Это просто что-то сверхъестественное.

– А вы, мисс Уиллет?

– Я? – Девушка вздрогнула. – Я… я не знаю. Я никогда этого не забуду. Мне это по ночам снится. Я никогда больше не решусь заниматься столоверчением.

– Я думаю, мистер Рикрофт станет утверждать, что тут не могло быть никакой фальши, – сказала мать. – Он верит в подобные штуки. Правда, я склонна и сама верить. Чем это еще можно объяснить, как не посланием духа?

Инспектор Нарракот потряс головой. Разговор о столоверчении он завел, чтобы отвлечь внимание. Его следующим шагом было как бы случайное замечание:

– И не скучно вам здесь зимой, миссис Уиллет?

– О, здесь замечательно! Для нас такая перемена. Мы же, знаете, южноафриканцы.

Ее тон был живым и бесхитростным.

– Ах вот как? Из какой же вы части Южной Африки?

– Из Кейпа[15]. Виолетта никогда еще не была в Англии. Она очарована ею. Снег для нее – романтика. А дом этот и в самом деле очень удобен.

– И что же заставило вас забраться в такой далекий угол?

В его голосе прозвучало как бы неназойливое любопытство.

– Мы много читали о Девоншире, особенно о Дартмуре. Нам и на пароходе попалась одна книга – все о Видекомбской ярмарке. Я так мечтала посмотреть Дартмур!

– Почему же вы остановились на Экземптоне? Это ведь небольшой, малоизвестный городок.

– Ну, мы вот читали книжки, как я говорила, а потом на пароходе оказался молодой человек, который много рассказывал об Экземптоне. Город ему так нравился!

– Как же звали молодого человека? – спросил инспектор. – Он родом из этих мест?

– Как же его звали? Каллен, по-моему. Нет, Смит. Да что это со мной? И в самом деле не могу вспомнить. Вы же знаете, инспектор, как это бывает: знакомитесь на пароходе с людьми, собираетесь встречаться с ними, а сойдете на берег и неделю спустя уже не можете вспомнить их имен! – Она засмеялась. – Такой был замечательный мальчик! И не особенно красивый – рыжеватый, но премилая улыбка.

– И под впечатлением всего этого вы решили снять дом в здешних краях? – улыбнулся инспектор.

– Разве это такое уж сумасбродство с нашей стороны?

«Разумно, – подумал Нарракот, – весьма разумно». Он начал понимать приемы миссис Уиллет. Она старалась отвечать попреком на попрек.

– Значит, вы написали в агентство по аренде и навели справки о доме?

– Да, а они выслали нам сведения о Ситтафорде. Это оказалось как раз то, что мы хотели.

– Не согласился бы жить здесь в такое время года, – усмехнулся инспектор.

– Надо сказать, и мы – тоже, если бы жили раньше в Англии, – ответила миссис Уиллет.

Инспектор поднялся:

– Как вы узнали имя агента в Экземптоне, его адрес? Это, наверное, было нелегко?

Наступила пауза. Первая пауза в разговоре. Ему показалось, что он уловил досаду в глазах миссис Уиллет. На этот вопрос у нее не было готового ответа. Она повернулась к дочери:

– Как, Виолетта? Я что-то не могу припомнить.

В глазах девушки было иное выражение. Она выглядела испуганной.

– Ах да! – сказала миссис Уиллет. – Делфридж. Информационное бюро. Оно совершенно необыкновенно. Я всегда там навожу обо всем справки. Я попросила их назвать мне самого надежного агента, и они сообщили.

«Находчива, – подумал инспектор. – Очень находчива, но одной находчивости недостаточно. Я вас поймал, мадам».

Он произвел беглый осмотр дома. Не было ни бумаг, ни закрытых ящиков, ни запертых шкафов. Миссис Уиллет сопровождала его и бодро поддерживала беседу. Он поблагодарил ее, откланялся и направился к выходу. И тут, оглянувшись, увидел за ее спиной лицо девушки. Выражение его было вполне определенно – страх! Когда никто не наблюдал за ней, лицо выражало страх!

Миссис Уиллет продолжала говорить:

– К сожалению, у нас есть одно досадное обстоятельство. Домашняя проблема, инспектор. Слугам не нравится здесь, все грозятся в скором времени уехать. А весть об убийстве, кажется, их совсем всполошила. Не знаю, что делать. Наверное, придется взять в услужение мужчин. Именно это советует бюро по найму прислуги в Эксетере.

Инспектор что-то машинально ответил. Он не слушал ее болтовни. У него не выходило из головы выражение лица девушки. Да, миссис Уиллет, конечно, не откажешь в сообразительности. Но одной сообразительности тут мало. Если эти женщины не имеют ничего общего с капитаном Тревильяном, что же так встревожило Виолетту?

Он уже было переступил порог, продолжая размышлять над этой загадкой. И тут он использовал свой последний патрон.

– Между прочим, – сказал он, обернувшись, – вы ведь знакомы с молодым Пирсоном?

Последовала пауза. Потом миссис Уиллет заговорила:

– Пирсон?.. Что-то не припоминаю…

– А-ах! – раздалось в комнате позади нее, и послышался звук падения тела.

Инспектор моментально перешагнул порог и вошел в комнату.

Виолетта Уиллет лежала в обмороке.

– Бедная девочка! – расплакалась миссис Уиллет. – Все это напряжение, и еще такой удар… Это дурацкое общение с духами, потом убийство… Она такая слабенькая… Я благодарю вас, инспектор… Да, да, пожалуйста, на диван. И если бы вы еще позвонили прислуге… Нет, думаю, больше вы ничем не сможете помочь. Большое вам спасибо…

Инспектор шагал по дорожке, угрюмо сжав губы. Он знал, что Джим Пирсон обручен с той очаровательной девушкой, которую он видел в Лондоне. Почему же Виолетта Уиллет падает в обморок при одном лишь упоминании его имени? Какая тут связь?

Выйдя за ворота, он в нерешительности остановился. Потом он вытащил из кармана маленькую записную книжку. В ней был список обитателей шести бунгало с краткими заметками против каждого имени. Похожий на обрубок указательный палец инспектора Нарракота остановился на записи против коттеджа номер шесть.

«Да, – сказал он себе. – Надо теперь заглянуть к нему».

Большими шагами он бодро двинулся вниз по дорожке и, взявшись за дверное кольцо, постучал решительно в дверь бунгало номер шесть, где проживал мистер Дюк.

Глава 15

Визит к майору Барнэби

Подойдя к парадной двери майора Барнэби, мистер Эндерби весело забарабанил в нее. Дверь тотчас распахнулась, и майор Барнэби с раскрасневшимся лицом появился на пороге.

– Ах, это вы? – сказал он без особого энтузиазма и собрался было сказать еще что-то, но взгляд его остановился на Эмили, и выражение лица его изменилось.

– Это мисс Трефусис, – представил ее Чарлз таким тоном, словно извлекал козырного туза. – Ей очень хотелось познакомиться с вами.

– К вам можно? – спросила Эмили с любезнейшей улыбкой.

– О, несомненно! Конечно, заходите! – запинаясь, сказал хозяин.

Попятившись в гостиную, он принялся зачем-то передвигать столы и стулья.

Эмили, по своему обыкновению, сразу приступила к делу:

– Видите ли, майор Барнэби, я обручена с Джимом, с Джимом Пирсоном. Естественно, я волнуюсь за него.

Двигая стол, майор так и остановился с открытым ртом.

– О господи! – сказал он. – Плохо дело. Я даже не в состоянии выразить, как я об этом сожалею.

– Майор Барнэби, скажите начистоту, сами-то вы верите, что он виновен? Если да, так и скажите. Я предпочитаю, чтобы мне не лгали.

– Я не считаю, что он виновен, – громко и уверенно произнес майор Барнэби; раз-другой он энергично хлопнул по мягкому сиденью стула и сел лицом к Эмили. – Славный, славный малый. Но не забывайте, он может оказаться и слабовольным. Не обижайтесь, если скажу, что повстречайся на его пути соблазн, и он легко может свернуть в сторону. Но убийство – нет. И поймите, я знаю, что говорю, через мои руки прошло немало подчиненных. Теперь принято подшучивать над отставниками, но кое в чем, мисс Трефусис, мы все-таки разбираемся.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказала Эмили. – Я вам очень благодарна за эти слова.

– Не выпьете ли виски с содовой? – предложил майор. – Боюсь, что больше ничего нет, – сказал он извиняющимся тоном.

– Спасибо, майор Барнэби, нет.

– Может быть, просто содовой?

– Спасибо, не надо, – сказала Эмили.

– Мне бы предложить вам чаю, – задумчиво произнес майор.

– Мы уже пили, – сказал Чарлз. – У миссис Куртис.

– Майор Барнэби, – сказала Эмили, – и кто же, вы думаете, это сделал? Какие у вас на этот счет предположения?

– Нет, будь я проклят, если на кого могу подумать! – сказал майор. – Совершенно ясно, что туда вломился какой-то фрукт, ну а полиция теперь уверяет, что такого не могло быть. Впрочем, это их дело, значит, им лучше и знать. Говорят – никто не забирался, так, стало быть, никто и не забирался. Но только это невероятно, мисс Трефусис. Насколько я знаю, у Тревильяна в целом мире не было ни единого врага.

– И уж вам было бы известно, если бы кто-нибудь такой был? – проговорила Эмили.

– Ну конечно. Я-то уж знал о Тревильяне, наверное, побольше, чем многие его родственники.

– А не можете ли вы вспомнить что-нибудь такое… ну такое, чтобы хоть как-нибудь помогло?.. – спросила Эмили.

Майор потеребил свои коротенькие усы.

– Догадываюсь, догадываюсь, о чем вы. Это как в книжках. Должно существовать какое-то незначительное обстоятельство, которое мне надлежит вспомнить, и чтобы оно оказалось ключом. Но нет, простите, ничего такого нет. Тревильян вел обычную, нормальную жизнь. Писем получал очень мало, а писал еще меньше. Инцидентов с женщинами у него в жизни не было, я уверен в этом. Нет, я озадачен, мисс Трефусис.

Все трое смолкли.

– А как насчет его слуги? – спросил Чарлз.

– Они вместе много лет. Абсолютно предан.

– Он недавно женился, – заметил Чарлз.

– Женился на очень скромной, приличной девушке.

– Майор Барнэби, – сказала Эмили, – простите, если что не так скажу, но разве вы не испугались, узнав… о нем?

Майор потер нос, вид у него был смущенный, как и всегда, когда речь заходила о столоверчении.

– Да, не стану отрицать. Знал, что все это совершенная чушь, и все же…

– Все же каким-то образом почувствовали, что здесь что-то не так, – помогла закончить Эмили.

Майор кивнул.

– Вот это-то меня и удивляет… – сказала Эмили.

Мужчины выжидающе смотрели на нее.

– Я, может быть, не сумею точно выразить то, что хочу, – сказала Эмили, – но дело в следующем: вы говорите, что не верите в столоверчение, и все же, несмотря на ужасную погоду, несмотря на кажущуюся вам абсурдность всего происшедшего, вами овладело такое беспокойство, что вы решились отправиться и самолично убедиться, что с капитаном все в порядке. А вы не думаете, что это могло получиться из-за того… из-за того, что в атмосфере присутствовало нечто такое… Ну, я хочу сказать, – отчаянно продолжала она, не обнаруживая признаков понимания на лице майора, – хочу сказать, что у кого-то в голове, как и у вас, тоже было что-то. И это «что-то» вы каким-то образом почувствовали.

– Ну уж я не знаю, – произнес майор и снова потер нос. – Конечно, – услужливо добавил он, – женщины, вот они действительно воспринимают подобные вещи всерьез.

– Женщины! – воскликнула Эмили, а себе под нос тихо добавила: – Да, кажется, от этого никуда не денешься. – Она резко повернулась к майору: – А что представляют собой эти дамы Уиллет?

– О, они… – Майор порылся в памяти. Он был не мастак давать характеристики. – Они, знаете ли, очень любезные… отзывчивые, ну, словом, в таком вот роде…

– И что это им вдруг потребовался такой дом, как Ситтафорд-хаус, да еще в это время года?

– Представления не имею, – ответил майор. – Да и никто этого понять не может, – добавил он.

– И вам не кажется это слишком странным? – не отступалась Эмили.

– Несомненно, это странно. Однако вкусы бывают всякие. Так и инспектор сказал.

– Глупости это, – сказала Эмили. – Люди не совершают беспричинных поступков.

– Ну, не знаю, – осторожно возразил майор Барнэби. – Некоторые не совершают. Вы, мисс Трефусис, не совершите. А некоторые… – Он вздохнул и покачал головой.

– Вы уверены, что они не были раньше знакомы с капитаном Тревильяном?

Майор отверг это предположение. Тревильян обязательно сказал бы ему об этом. Нет, нет, он и сам был удивлен, как и всякий другой.

– Значит, и он находил это странным?

– Конечно. Я вам только что сказал, что все мы были того же мнения.

– А как миссис Уиллет относилась к капитану Тревильяну? – спросила Эмили. – Старалась избегать его?

У майора вырвался легкий смешок.

– Что вы, ни в коем случае. Прямо проходу ему не давала, все приглашала посетить их.

– О! – задумчиво протянула Эмили, помолчала немного и снова заговорила: – Так она могла, и это вполне возможно, могла снять Ситтафорд-хаус с целью познакомиться с капитаном Тревильяном.

– М-да… – задумался и майор. – Полагаю, могла. Пожалуй, дорогой способ осуществлять свои намерения.

– Не знаю, – сказала Эмили. – С капитаном Тревильяном, наверное, трудно было познакомиться иным способом.

– Да, пожалуй, трудно, – согласился друг покойного капитана.

– Любопытно, – сказала Эмили.

– Инспектор тоже об этом подумал, – заметил Барнэби.

Эмили вдруг почувствовала, что ее раздражает этот инспектор Нарракот. Все, о чем она думала, казалось, уже было обдумано инспектором. Это уязвляло самолюбие молодой женщины, которая считала себя проницательнее других.

Она встала и протянула руку.

– Спасибо вам большое, – сказала она просто.

– Если бы только я вам побольше сумел помочь, – сказал майор. – Я прямой человек. А если бы был малость посметливее, может, и уловил бы что-нибудь такое, что послужило бы для вас ключом. Во всяком случае, вы можете располагать мною.

– Спасибо, – сказала Эмили. – Буду иметь в виду.

– До свидания, сэр, – откланялся Эндерби. – Я приду завтра к вам с камерой, понимаете?

Барнэби что-то буркнул.

Эмили и Чарлз возвратились к миссис Куртис.

– Зайдем ко мне, – обратилась Эмили к Эндерби. – Надо поговорить.

Она села на единственный стул, а Чарлз – на кровать. Сдернув шляпу, Эмили бросила ее в угол комнаты.

– Теперь послушай, – сказала она. – Я думаю, что нашла некую отправную точку. Может быть, я права, может быть – нет, но, во всяком случае, есть мысль. Я уж тут всякого передумала по поводу этого столоверчения. Тебе ведь случалось этим заниматься, не так ли?

– Да, случалось иногда. Но, конечно, не всерьез.

– Разумеется, не всерьез. Такими вещами занимаются в дождливые дни и всякий раз обвиняют друг друга в подталкивании. Ну, словом, раз ты участвовал, ты знаешь, как это происходит. Стол начинает по буквам выдавать чье-то имя, имя кому-то известное. Очень часто его угадывают уже по начальным буквам, но считают, что все это пустое и на самом-то деле ничего не получится, и в то же время стол, как говорят, подсознательно подталкивают. Я хочу сказать, что угадывание обязательно вызывает непроизвольный толчок, появляется следующая буква, и дело сделано. И бывает, чем меньше вы этого хотите, тем чаще так получается.

– Да, это верно, – согласился Эндерби.

– Я ни на миг не поверю в существование духов и тому подобного. Но предположим, что один из тех, кто участвовал в игре, знал, что капитана Тревильяна в эту минуту убивают…

– Ну, знаешь, – запротестовал Чарлз, – это уж чересчур!

– Необязательно же на самом деле так. Я думаю, что так могло быть. Мы просто строим гипотезу, вот и все. Мы предполагаем, что кто-то знал, что капитан Тревильян мертв, и не смог скрыть этого. Стол выдал его.

– Это, конечно, остроумно, – сказал Чарлз, – но я ни на минуту не поверю, что это правда.

– Мы допустим, что это правда, – решительно сказала Эмили. – Я уверена, что, раскрывая преступления, не надо бояться предположений.

– Да, да, я согласен, – сказал мистер Эндерби. – Мы допустим, что это правда, раз ты так хочешь.

– И что нам надо сделать, – сказала Эмили, – так это как следует изучить тех, кто участвовал в игре. Начнем с майора Барнэби и мистера Рикрофта. Да-а, представляется совершенно невероятным, чтобы кто-то из них был соучастником преступления. Затем идет этот мистер Дюк. Хм-м, в настоящий момент мы ничего не знаем о нем. Он совсем недавно приехал сюда, и вполне возможно, что он-то и есть этот зловещий неизвестный, участник какой-нибудь банды. Поставим против его имени букву «икс». И вот, наконец, мать и дочь. В них есть что-то страшно загадочное.

– Какая же им выгода от смерти капитана Тревильяна?

– На первый взгляд – никакой. Но если моя теория верна, какая-то связь тут должна быть. Нам надо выяснить, в чем же она состоит.

– Хорошо, – сказал мистер Эндерби. – Ну а если нет?

– Что ж, начнем все сначала, – сказала Эмили.

– Слушайте! – вдруг крикнул Чарлз.

Он поднял руку. Потом подошел к окну и раскрыл его, и Эмили тоже услышала звук, который привлек его внимание. Это был далекий звон большого колокола.

Снизу донесся взволнованный голос миссис Куртис:

– Вы слышите – колокол, мисс, вы слышите?

Эмили отворила дверь.

– Что это? – спросила она.

– Это колокол Принстона, мисс, недалеко, в двенадцати милях. Значит, убежал каторжник. Джордж, Джордж, да где же он? Звонят в колокол! Каторжник на свободе!

Она прошла в кухню, и ее не стало слышно.

Чарлз закрыл окно и снова сел на кровать.

– Жаль, что все происходит не так, – невозмутимо сказал он. – Что бы этому каторжнику сбежать в пятницу! Сразу бы наш убийца оказался вне подозрений. И никаких поисков: голодный, отчаявшийся преступник вламывается в дом, Тревильян обороняет свою крепость[16], негодяй наносит ему удар. Все так просто.

– Было бы… – со вздохом добавила Эмили.

– А тут, – сказал Чарлз, – он убегает тремя днями позже. Это же ну абсолютно не вписывается в сюжет.

И он печально покачал головой.

Глава 16

Мистер Рикрофт

На следующее утро Эмили проснулась рано. Будучи здравомыслящей молодой женщиной, она понимала, что сотрудничество с мистером Эндерби, пока утро как следует не наступило, маловероятно. Одолеваемая беспокойством, она не могла больше лежать в постели и решила прогуляться. Она пошла по дороге в сторону, противоположную той, откуда они приехали накануне вечером.

Эмили миновала ворота Ситтафорд-хауса, оставив их справа, и дорога скоро резко повернула вправо, пошла круто вверх на холм, вывела к широкой вересковой пустоши, превратилась в травянистую тропинку, а вскоре и вовсе пропала. Утро было превосходное – свежее, бодрящее, и вид – замечательный. Эмили поднялась на самую вершину Ситтафорд-Тора – фантастического нагромождения серого камня. Отсюда, с высоты, она посмотрела на заросли вереска, где, насколько хватало взгляда, не было видно ни селений, ни дорог. Под ней, на склоне Тора, – серые громады гранитных скал. Минуты две обозревая открывшийся перед ней пейзаж, она обернулась кинуть взгляд на север, откуда пришла. Прямо под ней был Ситтафорд; чуть сбоку от холма – квадратный серый массив Ситтафорд-хауса, за ним – вереница маленьких коттеджей. Далеко в долине виднелся Экземптон.

«Всегда лучше рассматривать все с такой высоты, – с восхищением подумала Эмили. – Как будто ты сверху заглядываешь внутрь кукольного дома».

Если б хоть минутное знакомство с Тревильяном! Но приходилось опираться на мнения других людей, а Эмили пока не знала случая, чтобы чья-нибудь оценка была более точной, чем ее собственная. Нет, впечатления других людей не годились для нее. Они, конечно, могут быть совершенно правильными, но ими нельзя руководствоваться. Нельзя, так сказать, пользоваться углом зрения другого человека.

С досадой размышляя на эту тему, Эмили вздохнула и отправилась дальше.

Она была настолько погружена в свои раздумья, что не замечала ничего вокруг. Она вздрогнула от неожиданности, обнаружив в нескольких футах от себя пожилого джентльмена небольшого росточка. Он учтиво держал в руке шляпу и довольно часто дышал.

– Извините, – сказал он. – Вы, вероятно, мисс Трефусис?

– Да, – сказала Эмили.

– Моя фамилия Рикрофт. Простите меня, пожалуйста, что обращаюсь к вам, но в таком небольшом обществе, как наше, всякие новости быстро узнаются, и, естественно, ваш вчерашний приезд стал всем известен. Смею вас уверить, что мы весьма сочувствуем вашему положению, мисс Трефусис. И мы все, как один, желали бы помочь вам.

– Очень мило с вашей стороны, – сказала Эмили.

– Ну что вы, что вы! – сказал мистер Рикрофт. – Прекрасная дама попадает в беду, простите мою старомодную манеру выражаться, и я… Одним словом, моя милая юная леди, если только я в силах помочь, вы вполне можете на меня рассчитывать. Прекрасный отсюда вид, не правда ли?

– Замечательный, – согласилась Эмили. – Вересковые пустоши – замечательное место.

– Вы слышали, что прошлой ночью заключенный бежал из Принстона?

– Да. И его поймали?

– Кажется, еще нет. Впрочем, беднягу, несомненно, скоро изловят. Я думаю, не ошибусь, если скажу, что за последние двадцать лет никому не удалось убежать из Принстона.

– А в каком направлении Принстон?

Мистер Рикрофт протянул руку в сторону пустоши, на юг.

– Во-он там, примерно в двенадцати милях, если по прямой, через пустошь. А по дороге – шестнадцать миль.

Эмили слегка вздрогнула. Ей представился этот доведенный до отчаяния, преследуемый человек. Мистер Рикрофт наблюдал за ней и слегка кивнул.

– Да, да, – сказал он. – То же самое ощущаю и я. Любопытно, как инстинкт наш восстает при мысли о преследовании человека, и это несмотря на то, что все эти люди в Принстоне – очень опасные преступники, такие люди, которых, вероятно, и вы, и я как можно скорее бы посадили. – Он извинительно усмехнулся. – И, опять же прошу прощения, мисс Трефусис, меня весьма интересует изучение преступности. Захватывающее занятие. Орнитология и криминология – два моих увлечения. Вот почему, – продолжал он после некоторого раздумья, – с вашего разрешения, мне бы хотелось присоединиться к вам в этом деле. Заняться расследованием преступления – моя давнишняя неосуществленная мечта. Доверьтесь мне, позвольте предоставить в ваше распоряжение мой опыт. Я много читал и глубоко изучил этот предмет.

Эмили с минуту молчала. Она поздравляла себя с удачей.

Ей предлагали из первых рук сведения о жизни, о той жизни, которой жили в Ситтафорде. «Угол зрения», – повторила Эмили про себя выражение, совсем недавно пришедшее ей в голову. В ее распоряжении уже был угол зрения майора Барнэби – без тени фантазии, незамысловатый, ясный. Охватывающий только факты и совершенно не улавливающий тонкостей. Теперь ей предлагался еще один, который, как она подозревала, мог открыть перед ней совсем иные горизонты. Этот маленький, сморщенный, высохший джентльмен много читал, глубоко изучил и хорошо знал человеческую натуру. И он горел любопытством, как это присуще человеку созерцающему, в противовес человеку действия.

– Пожалуйста, помогите мне, – просто сказала она. – Я так подавлена, так несчастна.

– Верю, дорогая моя, верю. Итак, насколько я понимаю ситуацию, старший племянник Тревильяна арестован и содержится под стражей, улики против него довольно просты и очевидны по сути. Я, разумеется, с вами откровенен. Вы должны мне позволить это.

– Конечно, – сказала Эмили. – И отчего бы вам не верить в его невиновность, когда вы о нем ничего не знаете.

– Совершенно справедливо, – сказал мистер Рикрофт. – А вы, мисс Трефусис, вы сами – на-интереснейший предмет для изучения. Между прочим, у вас ведь корнуэльское имя, как у нашего бедного друга Тревильяна?

– Да, – сказала Эмили. – Отец у меня был корнуэлец, мать – шотландка.

– Ах вот как! – сказал мистер Рикрофт. – Очень интересно. Обратимся, однако, к нашей небольшой проблеме. Итак, для начала мы допустим, что молодой человек по имени Джим – его ведь зовут Джим, не так ли? – мы допустим, что этот Джим остро нуждался в деньгах, он приехал навестить дядю, он попросил у него денег, а дядя отказал. И тут Джим, вне себя от гнева, хватает это самое орудие убийства, что было у двери, и ударяет дядю по голове. Преступление было непредумышленное – глупая, безрассудная штука, к великому сожалению осуществленная. Значит, все это могло быть так. Но, с другой стороны, он, может быть, и рассердился на дядю, однако ушел. А какой-то человек зашел вскоре после него и совершил преступление. Это то, что предполагаете вы или, несколько иначе говоря, на что надеюсь я. Меня не устраивает, чтобы преступление было совершено вашим женихом, это было бы слишком неинтересно. Поэтому я выбираю второе: преступление совершено кем-то другим. Знал ли этот другой о ссоре, которая только что произошла? Может быть, ссора и на самом деле ускорила убийство? Вы меня понимаете? Кто-то задумал избавиться от капитана Тревильяна и хватается за эту возможность, рассчитывая, что подозрение обязательно падет на молодого человека.

Эмили посмотрела на события под этим углом зрения.

– В таком случае… – медленно начала она.

Мистер Рикрофт закончил за нее фразу.

– В таком случае, – живо сказал он, – убийца должен быть обязательно тесно связан с капитаном Тревильяном. Он должен проживать в Экземптоне. По всей вероятности, он должен был быть в доме либо во время ссоры, либо сразу после нее. И так как мы не в зале суда и можем свободно называть имена, имя слуги Эванса возникает перед нами как имя человека, отвечающего нашим условиям. Человека, который, вероятно, мог быть в доме, слышать ссору и ухватиться за представившуюся возможность. Наша следующая задача – узнать, выигрывает ли что-либо Эванс от смерти своего хозяина.

– По-моему, он получает кое-что по завещанию, – сказала Эмили.

– Это и может и не может быть достаточным мотивом. Нам придется выяснить, была ли у Эванса острая необходимость в деньгах. Нам следует также учесть и миссис Эванс. Я слышал, что недавно появилась миссис Эванс. Если бы вы, мисс Трефусис, изучали криминологию, вам был бы известен странный эффект браков между кровными родственниками, особенно в сельской местности. В Бродмуре[17] есть по меньшей мере четыре молодые женщины с приятными манерами, но обладающие одной странностью характера – жизнь человека для них почти ничего не значит. Нет, нам нельзя не учитывать миссис Эванс.

– А что вы думаете, мистер Рикрофт, по поводу этой истории со столоверчением?

– Да-а, удивительная история. Чрезвычайно удивительная. Признаюсь, мисс Трефусис, я просто потрясен ею. А ведь я – возможно, вы уже слышали об этом, – я допускаю существование таинственных проявлений психики. До некоторой степени я верю и в спиритизм. Я уже написал подробный отчет и послал его в Общество психических исследований. Вполне достоверный и поразительнейший случай. Присутствует пять человек, и никому из них и в голову не могло прийти, что капитан Тревильян убит.

– А вы не думаете, что?.. – И Эмили запнулась. Не так-то легко было сказать ему, что, возможно, кто-то из этих пятерых причастен к преступлению, заранее знал о нем: ведь мистер Рикрофт сам был в числе их. И не то чтобы она заподозрила, что мистер Рикрофт каким-либо образом связан с трагедией, нет, просто она почувствовала, что прямо сказать об этом было бы не совсем тактично. И она избрала окольный путь: – Все это меня очень заинтересовало, мистер Рикрофт, это действительно, как вы сказали, поразительное явление. А вы не думаете, что кто-то из присутствовавших, исключая, конечно, вас, был своего рода медиумом?

– Моя милая юная леди, я-то уж не медиум[18]. Я не обладаю для этого необходимой силой. Я всего лишь заинтересованный наблюдатель.

– А как насчет этого мистера Гарфилда?

– Неплохой малый, – сказал мистер Рикрофт. – Но не представляет собой ничего особенного.

– Хорошо обеспечен, наверное? – осведомилась Эмили.

– Мне кажется, полностью разорен, – сказал мистер Рикрофт. – Надеюсь, я правильно применяю это выражение. Приезжает сюда вытанцовывать перед своей тетей, на которую, как я выражаюсь, возлагает большие надежды. Мисс Персехаус – весьма проницательная леди и, видимо, понимает, чему обязана таким вниманием. А поскольку ей присущ особый сардонический юмор, она и заставляет его плясать под свою дудку.

– Мне бы хотелось познакомиться с ней.

– Да, вам придется познакомиться с ней. Она, несомненно, пожелает встретиться с вами. Увы, любопытство, дорогая мисс Трефусис, любопытство!

– Расскажите мне об этих дамах Уиллет, – попросила Эмили.

– Очарование, – сказал мистер Рикрофт. – Совершенное очарование. Разумеется, колониальное. Нет должной уравновешенности, надеюсь, вы меня понимаете. Несколько чрезмерно и их гостеприимство, всякие потуги на роскошество. Ну а мисс Виолетта – очаровательная девушка.

– Странно. Поселиться в таком месте на зиму… – сказала Эмили.

– Да, есть в этом что-то необычное. Но, с другой стороны, это даже логично. Мы, живущие здесь, часто тоскуем по солнцу, жаркому климату, нас манят качающиеся ветви пальм. Так и живущих в Австралии или в Южной Африке влечет наше старомодное Рождество со снегом и морозами.

«Интересно, – подумала про себя Эмили, – которая же из них сказала ему это?» Она-то считала, что нет никакой необходимости хоронить себя в деревне среди болот, для того чтобы встретить старомодное Рождество со снегом и морозами. Несомненно, мистер Рикрофт не видит ничего подозрительного в выборе дамами такого зимнего курорта. «Однако, – продолжала размышлять она, – это вполне естественно для орнитолога, занимающегося еще к тому же криминологией. По-видимому, Ситтафорд – идеальное место для мистера Рикрофта, и он не может и допустить, что оно для кого-нибудь может быть неподходящим».

Они медленно спустились по склону холма и шли уже по дороге.

– Кто живет в этом коттедже? – вдруг спросила Эмили.

– Капитан Вайатт. Инвалид. Боюсь, не слишком общителен.

– Он был приятелем капитана Тревильяна?

– Во всяком случае, не близким другом. Тревильян просто время от времени наносил ему визиты. Да Вайатт и не очень-то привечает посетителей. Угрюмый человек.

Эмили молчала. Надо было изыскать возможность посетить угрюмого капитана. Она не собиралась оставить без внимания чей-либо угол зрения.

Тут она вспомнила еще об одном участнике спиритического сеанса.

– А что вы скажете о мистере Дюке? – спросила она.

– О мистере Дюке?

– Ну да. Кто он такой?

– М-м-м… – замялся мистер Рикрофт. – Этого-то никто и не знает.

– Вот удивительно, – сказала Эмили.

– Собственно, в сущности, это не так, – сказал мистер Рикрофт. – Видите ли, Дюк вовсе не какая-нибудь загадочная личность. Я бы сказал, загадка только его социальное происхождение. Не поймите меня превратно. Вообще-то он исключительно хороший человек, – поспешил добавить он.

Эмили молчала.

– А вот и мой коттедж, – сказал мистер Рикрофт и после некоторой паузы предложил: – Не окажете ли честь зайти, засвидетельствовать?

Они поднялись по тропинке и зашли в дом. Интерьер был необыкновенен: все стены заставлены книжными полками. Эмили переходила от одной к другой, с любопытством читая названия книг. Тут были и оккультные науки, и новейшая детективная литература, но более всего трудов по криминологии и описаний всемирно известных судебных процессов. Книги по орнитологии занимали сравнительно небольшое место.

– Все это восхитительно, – сказала Эмили, – но мне пора возвращаться. Наверное, мистер Эндерби уже поднялся и ждет меня. Собственно, я еще и не завтракала. Мы договорились с миссис Куртис на половину десятого, а сейчас почти десять. Я страшно опаздываю, и все из-за того, что с вами было так интересно и вы проявили такое участие ко мне.

– Рад помочь… – пробормотал мистер Рикрофт, когда Эмили одарила его своим очаровательным взглядом. – Можете рассчитывать на меня. Мы с вами теперь сотрудники.

Эмили протянула ему руку, и он ощутил ее теплое пожатие.

– Так прекрасно, когда есть на кого положиться, – сказала она, повторив фразу, в эффективности которой имела возможность так быстро убедиться.

Глава 17

Мисс Персехаус

Когда Эмили вернулась, яичница с беконом была уже подана и Чарлз ждал ее.

Миссис Куртис все еще волновалась по поводу беглого каторжника.

– Два года уже прошло с последнего побега, – сказала она. – Три дня тогда искали. Около Мортонхемпстеда нашли.

– Вы думаете, и этот пойдет туда? – спросил Чарлз. Местные толки отвергали подобное предположение.

– Они никогда не идут по этому пути – все сплошная вересковая пустошь, а если выйти из нее – только небольшие городишки. Нет, скорее всего, он направится к Плимуту. Но раньше, чем он доберется туда, его схватят.

– Можно бы найти хорошее убежище среди скал, по ту сторону Тора, – сказала Эмили.

– Вы правы, мисс, и убежище есть. Оно называется пещера Пикси. Это расщелина между скал, такая узкая, что даже трудно себе представить. Но внутри она расширяется. Говорят, кто-то из людей короля Карла[19] скрывался в ней две недели, а служанка носила ему с фермы еду.

– Я должен взглянуть на эту пещеру Пикси, – сказал Чарлз.

– Вы удивитесь, сэр, как трудно ее найти. Многие приезжающие летом на пикники ищут ее целыми днями и не находят. Ну а уж если вы найдете ее, обязательно бросьте булавку на счастье.

– А что, – сказал Чарлз, когда они с Эмили после завтрака прогуливались в саду, – что, если мне отправиться в Принстон? Поразительно, как удачно все складывается, когда тебе хоть немного везет. Вот я начал с обычного приза за футбольный конкурс и не успел еще разобраться, где я, как натыкаюсь на сбежавшего уголовника и убийцу. Чудеса!

– А как насчет фотографирования коттеджа майора Барнэби?

Чарлз посмотрел на небо.

– Хм, – произнес он. – Пожалуй, скажу, что погода неподходящая. Мне надо крепко держаться за свой raison d’etre и оставаться в Ситтафорде по возможности дольше, а перспективы становятся совершенно неясными. Э-э, я надеюсь, что ты не возражаешь, что я послал в газету интервью с тобой?

– Что ты, конечно, нет, – машинально ответила Эмили. – И что я тебе наговорила?

– Да обычные вещи, которые интересны людям, – сказал мистер Эндерби. – «Наш специальный корреспондент встретился с мисс Трефусис, невестой Джеймса Пирсона, который арестован полицией по подозрению в убийстве капитана Тревильяна». Затем мой отзыв о тебе как о красивой, благородной девушке.

– Спасибо, – сказала Эмили.

– С короткой стрижкой, – продолжал Чарлз.

– Что ты этим хотел сказать?

– То, что у тебя короткая стрижка.

– Ну, это верно, – сказала Эмили. – Но зачем об этом упоминать?

– Читательниц такое всегда интересует, – сказал Чарлз Эндерби. – Это было прекрасное интервью. Ты не представляешь себе, как трогательно, чисто по-женски ты говорила, что не перестанешь бороться за своего жениха, хотя бы против него ополчился весь мир.

– Так и сказала? – спросила Эмили, слегка морщась.

– А ты против? – озабоченно поинтересовался мистер Эндерби.

– О нет! – сказала Эмили. – Развлекайся, дорогой.

Мистер Эндерби с недоумением взглянул на нее.

– Ничего особенного. Просто эти слова были вышиты у меня на переднике, – сказала Эмили. – Когда я была маленькой. На воскресном переднике. А на повседневном – «Не будь обжорой».

– А, понятно. Да, я добавил еще изрядно сведений о морской карьере капитана Тревильяна, упомянул о заморских идолах, раздобытых им, и намекнул о вероятности мести неизвестного жреца. Только намекнул, понимаешь.

– Ну, кажется, у тебя на сегодня уже совершено доброе дело, – сказала Эмили.

– А ты что успела? Ты поднялась довольно рано, бог знает когда.

Эмили стала рассказывать о своей встрече с мистером Рикрофтом. И вдруг осеклась. Эндерби, следуя ее взгляду, обернулся и увидел розовощекого, пышущего здоровьем молодого человека. Опершись на калитку, он всякими шумовыми эффектами старался привлечь к себе внимание.

– Прошу прощения, что помешал, – сказал молодой человек. – Мне страшно неудобно, но это все тетя, она послала меня.

– О! – в один голос произнесли Чарлз и Эмили, ничего не понимая из этого объяснения.

– Да, да, – сказал молодой человек. – По правде говоря, моя тетя – настоящая фурия. Умеет получать свое, вы понимаете, что я имею в виду. Конечно, это дурной тон являться в такой момент, но если бы вы знали мою тетю… Впрочем, если исполните мою просьбу, вы с ней сами познакомитесь…

– Ваша тетя мисс Персехаус? – перебила Эмили.

– Совершенно верно, – сказал молодой человек с превеликим облегчением. – Значит, вы о ней уже слышали? Старуха Куртис, наверное, наговорила. Уж она-то наболтает, разве не так? Нет, нет, я не хочу сказать, что она плохой человек. Ну да ладно, дело в том, что тетя заявила, что хочет вас повидать, вот я и должен был явиться и передать вам это… А также приветы, поклоны и так далее. И если для вас не слишком затруднительно – она инвалид и совсем не выходит, – то было бы чрезвычайно желательно… Ну вы понимаете… Это все чистое любопытство, так что если сослаться на головную боль или срочное письмо – словом, не мне говорить… И все в порядке, вам уже нечего будет беспокоиться.

– Однако я не прочь побеспокоиться, – сказала Эмили. – Я прямо с вами и отправлюсь. Мистеру Эндерби надо повидаться с майором Барнэби.

– Надо? – тихо изумился Эндерби.

– Да, надо, – решительно подтвердила Эмили, слегка кивнув, отпустила его и присоединилась на дороге к своему новому знакомому.

– Полагаю, вы мистер Гарфилд? – сказала она.

– Да, верно. Мне следовало представиться.

– Ничего, – сказала Эмили. – Не так уж трудно было догадаться.

– Так чудесно, что вы сразу же и собрались, – сказал мистер Гарфилд. – Многие бы девушки сочли это ниже своего достоинства. Но вы-то понимаете, что такое пожилые леди.

– А вы ведь живете не здесь, мистер Гарфилд?

– Конечно, нет, – с жаром ответил Ронни Гарфилд. – Вам приходилось когда-нибудь видеть такое забытое богом место? Не очень-то тут веселое житье. Неудивительно, если кто и совершит здесь убийство… – И он замолк, испугавшись своих слов. – Послушайте, простите меня, такой уж я разнесчастный. Вечно что-нибудь не то брякну. Я совсем не хотел сказать то, что сейчас…

– Верю, что не хотели, – мягко сказала Эмили.

– Вот мы и пришли, – сказал мистер Гарфилд.

Он толкнул калитку, и они подошли по дорожке к небольшому коттеджу, такому же, как и остальные. В гостиной, обращенной в сад, стояла кушетка. На ней лежала почтенная леди с худым морщинистым лицом и с одним из самых острых и самых вопрошающих носов, какие Эмили когда-либо приходилось видеть. С некоторым затруднением леди приподнялась на локте.

– Итак, ты ее привел, – сказала она. – Очень мило с вашей стороны, дорогая, навестить старую женщину. Но вы понимаете, что значит быть инвалидом. Ведь нужно же быть в курсе всех дел, и если не можешь пойти и выяснить все самолично, то вот приходится ждать, чтобы кто-нибудь пришел и рассказал. И не думайте, пожалуйста, что все это – обыкновенное любопытство, нет, здесь нечто гораздо более важное. Ронни, отправляйся красить садовую мебель. Под навесом, в конце сада. Два плетеных стула и скамейка. Краска и все необходимое там приготовлено.

– Хорошо, тетя Каролина. – И послушный племянник удалился.

– Присаживайтесь, – сказала мисс Персехаус.

Эмили села на указанный стул. Странно сказать, она сразу же почувствовала определенное расположение, симпатию к этой довольно острой на язык, больной женщине. Она, несомненно, ощутила какое-то родство с ней.

«Вот человек, – подумала Эмили, – который идет прямо к цели, идет своим путем и умеет повелевать людьми. Точно как я, только мне посчастливилось быть довольно привлекательной, а ей во всем приходится полагаться на характер».

– Я знаю, что вы та самая девушка, которая помолвлена с племянником Тревильяна, – сказала мисс Персехаус. – Я все о вас слышала, а теперь вижу вас, и мне совершенно ясны ваши возможности. Желаю удачи.

– Спасибо, – сказала Эмили.

– Терпеть не могу распускающих нюни женщин, – сказала мисс Персехаус. – Я предпочитаю тех, что принимают решения и действуют. – Она сурово взглянула на Эмили. – Вот вам, я думаю, жаль меня – лежит, мол, тут, ни встать, ни прогуляться?

– Нет, – задумчиво произнесла Эмили. – Не знаю, жалею или нет. Я полагаю, что человек, если у него есть решимость, может чего-то добиться в жизни. Если не тем, так иным путем.

– Совершенно верно, – сказала мисс Персехаус. – Приходится только смотреть на жизнь под другим углом, чем остальные.

– Углом зрения, – пробормотала Эмили.

– Как-как вы сказали?

И Эмили, насколько это было в ее силах, объяснила в общих чертах свою теорию, которую разработала в это утро, рассказала о том, как она уже успела применить ее на практике.

– Неплохо, – сказала мисс Персехаус, кивая головой. – Ну а теперь, моя дорогая, перейдем к делу. Будучи не дурой, я полагаю, что вы приехали в деревню подразузнать, что сможете, о людях и посмотреть, не имеет ли то, что вы узнали, какого-нибудь отношения к убийству. Итак, если вы хотите услышать что-нибудь о людях, я могу вам кое-что сказать.

Эмили не стала терять времени. Немногословно, по-деловому приступила к делу:

– Майор Барнэби?

– Типичный отставной офицер, недалек, кругозор ограничен, склонен к ревности. Легковерен в денежных делах. Готов вложить деньги в дутое предприятие на Южном море, а у себя под носом и слона не заметит. Любит быстро разделываться с долгами и не любит тех, кто не вытирает ноги о коврик.

– Мистер Рикрофт? – спросила Эмили.

– Занятный маленький человечек, страшно самовлюблен. Капризен. Считает себя замечательной личностью. Думаю, он уже предложил вам свою помощь, чтобы разобраться в деле, опираясь на свои замечательные познания в криминологии.

Эмили призналась, что так оно и было.

– Мистер Дюк? – спросила она.

– Совершенно ничего не знаю об этом человеке, хотя и должна бы знать. Типичный случай: надо бы знать, а все-таки не знаю. Странно. Так вот бывает с именем – вертится у тебя на языке, а вспомнить не можешь.

– Миссис и мисс Уиллет? – спросила Эмили.

– Ах, Уиллет! – Мисс Персехаус в некотором возбуждении опять приподнялась на локте. – Ну да, мать и дочь. Сейчас я вам кое-что расскажу о них, моя дорогая. Может быть, это вам пригодится. Пройдите туда, к моему письменному столу, и выдвиньте маленький верхний ящик, тот, что слева. Да, да, правильно. Принесите мне чистый конверт, который там лежит.

Эмили принесла, как было велено, конверт.

– Не скажу, что это важно, скорей всего – нет, – сказала мисс Персехаус. – Все так или иначе лгут, и миссис Уиллет имеет полное право поступать как все.

Она взяла конверт и пошарила в нем рукой.

– Расскажу все по порядку. Когда эти южноафриканские дамы перебирались сюда со своими распрекрасными нарядами, с горничными и новомодными чемоданами, то мать с дочерью ехали на «Форде», а горничные с чемоданами – на станционном открытом автомобиле. И естественно, это было, как вы понимаете, событием. Я смотрела в окно, когда они проезжали, и заметила, как цветная наклейка оторвалась от чемодана и закружилась на краю моего участка. А я терпеть не могу беспорядка и всяких валяющихся бумажек. Конечно, я отправила Ронни ее подобрать и собиралась выбросить. Но она оказалась такой яркой и красивой, что, пожалуй, пригодится для альбома, в который я наклеиваю вырезки для детской больницы. Больше бы я о ней и не вспомнила, если бы миссис Уиллет не раз и не два не подчеркивала то, что Виолетта никогда не покидала Африки, а сама она бывала только в Англии и на Ривьере.

– Вот как? – удивилась Эмили.

– Именно так. А теперь посмотрите сюда. – Мисс Персехаус протянула Эмили ярлык; на нем было написано: «Мендельс-отель, Мельбурн». – Австралия – не Южная Африка, по крайней мере, раньше таковой не считалась. Полагаю, это не имеет особого значения, но за что купила, за то и продаю. И еще вот что я вам скажу. Я слышала, как миссис Уиллет называет свою дочку. Она зовет ее «Ку-у-и-и», а это опять же характерно скорее для Австралии, чем для Южной Африки. Подозрительно это, замечу я вам. Зачем скрывать, что вы приехали из Австралии, если вы на самом деле оттуда?

– В самом деле странно, – сказала Эмили. – И почему это они явились сюда зимой?

– Конечно, это ведь бросается в глаза, – согласилась мисс Персехаус. – Вы у них уже побывали?

– Нет. Собиралась пойти сегодня. Только не представляю себе, что я им скажу.

– О, я вам сейчас устрою предлог, – бодро сказала мисс Персехаус. – Дайте-ка мне ручку, почтовую бумагу и конверт. Вот так. Теперь минутку. – И после небольшой паузы она вдруг неожиданно разразилась страшным воплем: – Ронни, Ронни, Ронни! Что он – оглох? И что это он не идет, когда его зовут? Ронни! Ронни!

Ронни тут же примчался с кисточкой в руке.

– Что случилось, тетя Каролина?

– Что тут должно случиться? Я тебя зову, и все. Вчера у миссис Уиллет был к чаю какой-нибудь особенный торт?

– Торт?

– Торт, сандвичи, еще что-нибудь такое? Ох и туго ты соображаешь, мой мальчик. Ну что у вас там было к чаю?

– А, к чаю! Кофейный торт, – ответил едва пришедший в себя Ронни. – Сандвичи с паштетом.

– Кофейный торт, – сказала мисс Персехаус. – Подойдет! – И весело принялась писать. – Можешь идти красить, – обернулась она к Ронни. – И нечего стоять тут с раскрытым ртом! Аденоиды тебе удалили еще в детстве, так что причин нет.

Она написала:

«Дорогая миссис Уиллет!

Я слышала, у вас вчера к чаю подавали необыкновенно вкусный кофейный торт. Не будете ли вы столь добры и не дадите ли мне его рецепт? Знаю, что вы не откажете в моей просьбе, – ведь инвалиду только и разнообразия в жизни, что полакомиться. Мисс Трефусис любезно обещала передать вам эту записку, потому что Ронни сегодня утром занят. А какой ужас с этим беглым каторжником?!

Искренне ваша,

Каролина Персехаус».

Она положила записку в конверт, заклеила его, надписала.

– Вот вам, моя милая. Вы, вероятно, увидите, что у дверей околачиваются репортеры. Много их ехало в фордовском шарабане[20]. Так вы спросите миссис Уиллет, скажите, что вы от меня, и тогда проберетесь вовнутрь. Мне нет необходимости наставлять вас, чтобы вы там ничего не проморгали и воспользовались визитом наилучшим образом.

– Вы так добры, – сказала Эмили, – так добры!

– Я помогаю тем, кто сам способен себе помочь, – сказала мисс Персехаус. – Между прочим, вы не спросили, что я думаю о Ронни. Вероятно, он тоже в вашем списке. По-своему он неплохой молодой человек, но до жалости слаб. С горечью должна признаться, что за деньги он готов на что угодно. Подумать только, что ему приходится терпеть от меня! А мозгов не хватает понять, что он был бы мне в десять раз дороже, если бы время от времени возражал или посылал меня ко всем чертям. Да, остается еще капитан Вайатт. Этот, мне кажется, курит опиум. Его легко вывести из себя, и он становится самым невыносимым в Англии человеком. Ну вот, еще что-нибудь хотите узнать?

– Вроде бы нет, – сказала Эмили. – Но то, что вы рассказали, по-моему, заслуживает внимания.

Глава 18

Эмили посещает Ситтафорд-хаус

Весело шагая по дороге, Эмили еще раз отметила, как изменчиво утро. Все вокруг уже окутывал туман.

«Ужасное это место для жизни – Англия, – подумала она. – Если не снег, не дождь, не пронизывающий ветер, так туман. А если и солнышко светит, то все равно такой холод, что зуб на зуб не попадает».

Ее размышления были нарушены довольно грубым голосом, раздавшимся прямо над ее ухом:

– Простите, вы случайно не видели бультерьера?

Эмили вздрогнула и повернулась. Через калитку к ней перегнулся высокий худой мужчина, темнолицый, седой, с налитыми кровью глазами. Одной рукой он опирался на костыль и с интересом разглядывал Эмили. Она без труда догадалась, что перед ней капитан Вайатт. Инвалид, владелец коттеджа номер три.

– Нет, не видела, – ответила она.

– Убежала… – сказал капитан Вайатт. – Такое нежное создание – и совершенная дура. А тут эти машины…

– Я бы не сказала, что на дороге много машин.

– Летом много шарабанов, – хмуро заметил капитан Вайатт. – Утренняя прогулка из Экземптона за три шиллинга шесть пенсов. Подъем к ситтафордскому маяку, что на полпути от Экземптона, чтобы слегка заправиться.

– Да, но ведь сейчас не лето, – сказала Эмили.

– Все одно. Вот только что шарабан проехал. Наверное, репортеры отправились поглазеть на Ситтафорд-хаус.

– Вы хорошо знали капитана Тревильяна? – спросила Эмили.

По ее мнению, инцидент с бультерьером был просто предлогом, продиктованным откровенным любопытством капитана Вайатта. Она была совершенно уверена, что ее особа – сейчас главный предмет внимания в Ситтафорде, и не было ничего удивительного, что капитану Вайатту, как и всем, захотелось непременно посмотреть на нее.

– Откуда мне его хорошо знать? – сказал капитан Вайатт. – Он продал мне этот коттедж.

– Ну да, – ободряюще сказала Эмили.

– Скряга он был, вот что, – сказал капитан Вайатт. – По договору он должен был все сделать по вкусу покупателя. Но стоило мне рамы шоколадного цвета оттенить лимонным, и он потребовал с меня половину стоимости. По договору, мол, предусмотрен один цвет для всех коттеджей.

– Вы не ладили? – спросила Эмили.

– Да, мы вечно с ним скандалили, – сказал капитан. – Я и со всеми-то вечно скандалю, – добавил он в раздумье. – В таких местах, как здесь, приходится учить людей, чтобы тебя не беспокоили. Постоянно стучатся, заходят, болтают. Я не против принимать гостей, когда я в настроении, но настроение должно быть у меня, а не у них. Чего уж хорошего – ходил тут, как лорд в своем поместье, заявлялся, когда ему вздумается! Теперь-то ко мне уж ни один черт не сунется, – с удовлетворением заключил он.

Эмили молча кивнула.

– А слуг лучше всего иметь туземцев, – сказал капитан Вайатт. – Они послушны. Абдулла! – взревел он.

Высокий индус в чалме вышел из коттеджа и остановился в почтительном ожидании.

– Заходите, угощу чем-нибудь, – пригласил капитан. – Посмотрите мой коттедж.

– Простите, – сказала Эмили, – но я тороплюсь.

– А вы не торопитесь, – сказал капитан Вайатт.

– Нет, надо, – возразила Эмили. – У меня назначена встреча.

– Никто теперь не ценит искусства жить, – сказал капитан. – Бегут на поезда, договариваются о встречах, всему определяют время, а все это – чушь. Поднимайтесь с солнцем, ешьте, когда вам захочется, не связывайте себя с днями и часами – вот что я вам посоветую. Я бы уж научил людей жить, если бы они ко мне прислушивались.

«Результаты подобного достойного образа жизни не очень-то обнадеживающи», – подумала Эмили. Человека, более, чем капитан Вайатт, похожего на развалину, она еще и не встречала. Чувствуя, что в данный момент его любопытство в какой-то степени удовлетворено, она настояла на своем и отправилась дальше.

Дверь в Ситтафорд-хаусе была массивная, дубовая. Аккуратный шнур звонка, огромный проволочный коврик и до блеска начищенный почтовый ящик из желтой меди… Все, как отметила Эмили, было воплощением комфорта и солидности. Аккуратная традиционная горничная вышла на звонок.

По тому, как она холодно заявила, что «миссис Уиллет сегодня не принимают», Эмили заключила, что журналисты сделали свое черное дело.

– У меня записка к ней от мисс Персехаус, – сказала Эмили.

Это подействовало. На лице горничной отразилось колебание, ее отношение изменилось.

– Пожалуйста, проходите!

Эмили вошла в помещение, которое агенты по найму определяют как «хорошо оборудованную прихожую», оттуда ее провели в большую гостиную. Здесь ярко пылал огонь, налицо были следы пребывания женщины: несколько стеклянных тюльпанов, изящная рабочая корзинка, девичья шляпка, кукла Пьеро с необычайно длинными ногами. Она отметила отсутствие фотографий.

Вобрав в себя все, что можно было увидеть, Эмили принялась греть перед камином руки, когда открылась дверь и вошла девушка примерно ее лет. Эмили обратила внимание, что она прехорошенькая, красиво и дорого одета. Она подумала также, что нечасто встретишь девушку в таком нервозном состоянии. Нет, обнаружить это было не так просто – ведь мисс Уиллет пыталась держаться непринужденно и приветливо.

– С добрым утром, – сказала она, подходя и протягивая руку. – Мне очень жаль, но мама не могла выйти, она все утро в постели.

– Ах, какая досада! Боюсь, что я пришла не вовремя.

– Нет, нет, что вы! Повар сейчас же напишет вам рецепт торта. Нам очень приятно оказать услугу мисс Персехаус. Вы у нее остановились?

Эмили, внутренне улыбаясь, подумала, что это, наверное, единственный дом в Ситтафорде, обитатели которого не знают определенно, кто она такая и почему здесь. В Ситтафорд-хаусе были свои отношения между хозяевами и прислугой. Прислуга, вероятно, знала о ней, хозяева – нет.

– Собственно, не совсем у нее, – сказала Эмили. – Поселилась-то я у миссис Куртис.

– Конечно, коттедж страшно мал, а у нее ведь еще племянник, Ронни, не так ли? Думаю, что для вас и места бы не нашлось. Она замечательный человек, правда? Какой сильный характер, всегда думаю я. Я даже немного ее побаиваюсь.

– Она ведь, пожалуй, задира, а? – живо откликнулась Эмили. – А как соблазнительно быть задирой, особенно если люди тебе не возражают.

Мисс Уиллет вздохнула.

– Как бы я хотела уметь возражать людям! – сказала она. – Нам все утро страшно надоедают репортеры.

– Ну конечно, – сказала Эмили. – Это ведь дом капитана Тревильяна, того самого, что убили в Экземптоне?

Эмили пыталась установить истинную причину нервозности Виолетты – ведь девушка была явно взвинчена. Что-то тревожило ее, и тревожило довольно сильно. Эмили намеренно резко произнесла имя капитана. Девушка явно не прореагировала на него.

– Да. Вы думаете, это не страшно?

– Ну расскажите, если вам, конечно, не претит говорить об этом.

– Нет, нет, только с чего бы мне начать?..

– Ну, хотя бы с того столоверчения, – продолжала Эмили. – Я услышала о нем совершенно случайно, и мне показалось это очень интересно, то есть я хочу сказать, это ужас какой-то.

«Скорее всего, девичьи страхи, – подумала она про себя. – Девичьи страхи, и ничего больше».

– Да, это был ужас, – сказала Виолетта. – Я никогда не забуду того вечера. Мы, конечно, подумали, что кто-то просто подурачился, правда, на наш взгляд, это была мерзкая шутка.

– Да, да…

– Не забыть мне, как все выглядели, когда включили свет. Вот мистер Дюк и майор Барнэби – они умеют владеть собой и никогда бы не признались, какое это произвело на них впечатление. А посмотрели бы вы, как майор Барнэби был по-настоящему напуган. Мне кажется, он поверил больше, чем кто-нибудь из нас. Ну а бедняга мистер Рикрофт! Я уж подумала, не случилось бы с ним сердечного приступа или еще чего-нибудь. А ведь он занимается исследованием психики, казалось бы, должен спокойно относиться к таким вещам. А Ронни – вы знаете Ронни Гарфилда? – тот выглядел так, будто ему и на самом деле явился какой-то дух. Даже мама ужасно расстроилась, я ее такой никогда не видела.

– Должно быть, настоящий призрак, – сказала Эмили. – Хотела бы я на него взглянуть.

– Нет, это в самом деле было ужасно. Мы все делали вид, что это просто шутка, но ведь в самом деле на это было вовсе не похоже. А потом майор Барнэби вдруг решил отправиться в Экземптон. Мы пытались не пустить его, уверяли, что можно погибнуть в такую погоду, но он все равно пошел. Мы еще посидели немного после его ухода, и нам всем было страшно. А потом, вот уже вчера вечером – нет, утром, – мы узнали эту новость.

– Так вы считаете, что это был дух капитана Тревильяна? – спросила Эмили с невольной дрожью в голосе. – Или, может быть, ясновидение… телепатия?..

– Я… я не знаю. Но я больше никогда не буду смеяться над такими вещами.

Вошла горничная со сложенным листком бумаги на подносе, вручила его Виолетте и удалилась.

Виолетта развернула листок, просмотрела его и передала Эмили.

– Это вам, – сказала она. – Словом, вы как раз вовремя. История с убийством очень расстроила слуг. Они считают, что жить здесь, на отшибе, опасно. Мама вчера, разговаривая с ними, вышла из себя и велела им складывать вещи. И вот после обеда они уезжают. Мы собираемся взять вместо них двух мужчин. Один будет вести дом, а второй – вроде швейцара и шофера. Думаю, это будет гораздо лучше.

– Слуги – просто глупцы, не правда ли? – сказала Эмили.

– Конечно, если бы еще капитана Тревильяна убили в этом доме…

– Кстати, как это вы решились поселиться здесь? – спросила Эмили, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно непринужденнее, словно простое проявление любопытства.

– О, нам казалось, что это будет так интересно! – сказала Виолетта.

– А вы не считаете, что тут довольно скучно?

– Что вы, совсем нет! Мне нравится в деревне.

Однако глаза ее избегали встречи со взглядом Эмили. Лишь на миг мелькнуло в них подозрение, даже испуг. Она нетерпеливо заерзала на стуле, и Эмили довольно неохотно поднялась.

– Мне пора идти, – сказала она. – Я вам очень благодарна, мисс Уиллет. Надеюсь, что ваша мама скоро поправится.

– О, вообще-то она чувствует себя хорошо, только из-за слуг всякие волнения.

– Ну разумеется.

Незаметным ловким движением Эмили положила свои перчатки на маленький столик. Виолетта проводила ее к парадной двери, и они, сказав друг другу обычные приятные слова, распрощались.

Горничная, впуская Эмили, отворила дверь, когда же Виолетта закрыла ее за уходящей гостьей, не слышно было, чтобы в замке повернулся ключ. Медленно двигаясь к калитке, Эмили так и не услышала щелчка замка.

Посещение Ситтафорд-хауса подтверждало возникшее у Эмили подозрение, что в доме происходит что-то странное. Нет, она не думала, что Виолетта – прямая соучастница преступления (если, конечно, не притворялась очень умело), но что-то тут было не так. И это «что-то», по всей видимости, имело отношение к трагедии. Это «что-то» должно было как-то связывать Уиллетов и Тревильяна. Это «что-то» могло, наверное, пролить свет на загадку.

Эмили проворно вернулась, подошла к входной двери, повернув ручку, легко открыла ее и переступила порог. Прихожая была пуста. Эмили остановилась, не зная, что предпринять. Основание у нее было – перчатки, «забытые» в гостиной. Она стояла не шевелясь и прислушивалась. Нигде ни звука, кроме еле доносившихся сверху голосов. Как можно осторожнее Эмили проскользнула к лестнице и остановилась, устремив взгляд наверх. Затем она бесшумно и быстро поднялась на площадку. Это было уже рискованно. Вряд ли можно было уверять, что ее перчатки сами собой отправились на второй этаж, но желание подслушать было очень велико. Нынешние строители, рассудила Эмили, не делают порядочных дверей. Сквозь дверь доносятся звуки голосов. Следовательно, если подойти поближе, можно ясно услышать разговор, происходящий в комнате. Еще шаг… еще один… Голоса двух женщин. Несомненно, Виолетта и ее мать.

И вдруг разговор прервался. Послышался звук шагов. Эмили моментально ретировалась.

Когда Виолетта вышла из комнаты матери и спустилась вниз, она удивилась, увидев в прихожей свою недавнюю гостью, блуждающую, как потерянная собака.

– Перчатки, – объяснила Эмили. – Наверное, я их забыла у вас…

– Надеюсь, они здесь, – сказала Виолетта.

Они прошли в гостиную, и действительно, на маленьком столике, рядом с которым сидела Эмили, лежали «забытые» перчатки.

– Ах, спасибо! – сказала Эмили. – До чего же я безголовая! Все забываю.

– А сегодня перчатки нужны, – сказала Виолетта. – Такой холод.

И они снова простились, только на этот раз Эмили слышала, как в замке повернулся ключ.

Она шла по проезжей дороге, и у нее было над чем подумать. Ведь когда дверь на верхней площадке открылась, она отчетливо услышала фразу, произнесенную женщиной, что постарше, раздраженно и жалобно: «Боже мой! Я уже не могу этого вынести. Наступит ли наконец когда-нибудь вечер?»

Глава 19

Теории

Когда Эмили возвратилась в коттедж, приятеля своего она там не застала. Он ушел, как объяснила миссис Куртис, с какими-то молодыми джентльменами, а для леди есть две телеграммы. Эмили взяла их, вскрыла и сунула в карман свитера; миссис Куртис проводила их жадным взглядом.

– Надеюсь, ничего плохого? – спросила она.

– Нет, нет, – ответила Эмили.

– Телеграммы всегда нагоняют страх, – сказала миссис Куртис.

– Безусловно, очень беспокоят.

В этот момент Эмили ничто не интересовало. Ей хотелось побыть одной. Надо было привести в порядок собственные мысли. Она поднялась наверх, к себе в комнату, и, взяв карандаш и бумагу, принялась за работу по ею самой разработанной системе. Она успела минут двадцать поупражняться таким образом, когда ее прервал мистер Эндерби.

– Привет, привет! Вот ты где! А Флит-стрит[21] все утро гоняется за тобой. Ты повсюду от них ускользала. Тут, конечно, не обошлось без моего участия: зачем тебя лишний раз волновать? Уж если дело касается моей Эмили, я постараюсь проявить инициативу. – Он сел на стул (Эмили расположилась на кровати) и довольно усмехнулся. – Зависть и злоба – вот уж верно! – сказал он. – Я распределял между ними товар. Я их всех знаю и знаю, что кому надо. Слишком уж все хорошо, чтобы быть правдой. Я все время щиплю себя и чувствую, что вот-вот проснусь. Ты видела, какой туман?

– Надеюсь, он не помешает мне поехать в Эксетер, – сказала Эмили.

– Ты хочешь поехать в Эксетер?

– Да. Мне надо увидеться с мистером Дакрсом, моим поверенным. Он занимается защитой Джима и хочет со мной встретиться. Ну а раз уж я буду там, я думаю нанести визит и миссис Дженнифер, тетушке Джима. В конце концов, Эксетер – это полчаса езды… Я хочу сказать, она могла бы проскочить поездом, навернуть братцу по голове, и никто бы не заметил ее отсутствия. Понимаю, что это кажется маловероятным, но ведь всякое случается. Нет, нет, я совсем не за то, чтобы это была тетушка Дженнифер. Я бы предпочла, чтобы это был Мартин Деринг. Ненавижу подобных людей: претендует на роль зятя, а сам такие штучки выделывает, что так бы и заехала ему в физиономию.

– Неужели он такой?

– Можешь не сомневаться. Подходящий экземпляр для убийцы. Постоянно телеграммы от букмекеров – швыряет деньги на скачках. Досадно только, что у него великолепное алиби. Мистер Дакрс сообщил мне об этом. Издатель, а потом, видите ли, литературный обед. Это же и респектабельно, и как-то неколебимо.

– Хм… литературный обед… – сказал Эндерби. – Вечером в пятницу. Мартин Деринг… Постой-ка, постой! Ну да, Мартин Деринг, я почти уверен в этом. Черт возьми, я даже совершенно уверен, но можно проверить. Я телеграфирую Карутерсу.

– О чем? – спросила Эмили.

– Послушай, тебе известно, что я приехал в Экземптон в пятницу вечером? И я собирался еще получить кое-какую информацию от своего приятеля – газетчика Карутерса. Он обещал заехать ко мне в половине седьмого, перед тем как отправиться на какой-то литературный обед. Сказал, если не успеет, то черкнет строчку-другую. Так он не успел и написал мне.

– Какое это все имеет отношение к делу? – удивилась Эмили.

– Не спеши. Сейчас скажу. Так вот, приятель неплохо провел на обеде время и изрядно набрался. Кроме информации, которую я от него ждал, он постарался покрасочнее описать мне это сборище. Какие там произносились спичи, какими дураками выглядели такой-то известный писатель и такой-то драматург. Не преминул он сообщить и о том, что у него было отвратительное место за столом. С одной стороны от него пустовал стул Руби Мак-Эльмот, этой ужасной дамы, фабрикующей бестселлеры, с другой должен был сидеть Мартин Деринг, но он тоже отсутствовал. Карутерс пододвинулся поближе к хорошо известному в Блэкхите поэту и постарался использовать свое положение. Ты поняла, для чего я все это рассказывал?

– Чарлз! Дорогой! – расчувствовалась Эмили. – Так, значит, этот скот и не был на обеде?

– Вот именно.

– Ты уверен, что не ошибаешься?

– Убежден, что нет. И вот неудача, письмо-то я разорвал. Но можно телеграфировать Карутерсу. Он подтвердит.

– Есть, конечно, еще издатель, с которым он провел день. Но я склонна думать, что издатель собирался вернуться в Америку. Ну а если так, то в этом кое-что есть. Значит, он подобрал такого свидетеля, которого не так-то легко достать.

– Ты и в самом деле думаешь, что мы докопались? – спросил Эндерби.

– Похоже. Пожалуй, самое лучшее – обратиться к этому инспектору Нарракоту. Нам самим не добраться до американского издателя, который сейчас где-нибудь на борту «Мавритании» или «Беренгарии»[22]. Пусть полиция поработает.

– Боже мой! Если подтвердится, это будет сенсация! – воскликнул Эндерби. – А раз так, то, я думаю, «Дейли уайер» может предложить мне не менее чем…

Эмили безжалостно нарушила его честолюбивые мечты:

– Однако нам не следует терять голову и пускать все остальное на самотек. Я еду в Эксетер. Думаю, что вернусь не ранее чем завтра. А для тебя у меня есть дело.

– И что это за дело?

– А вот… – И Эмили описала свой визит к Уиллетам и привела странную подслушанную фразу. – Нам нужно точно знать, что произойдет сегодня вечером. Что-то тут не так.

– Действительно, странно!

– Ну вот видишь. И еще одно: конечно, может быть, это совпадение, а может, и нет. Заметь, что слуги все внезапно ушли. Что-то необычное произойдет там сегодня, и тебе надо быть начеку и установить что.

– Ты хочешь сказать, что мне всю ночь предстоит продрожать под кустом?

– Ну ты же не против? Настоящий журналист ведь всегда готов пострадать за правое дело.

– Кто это тебе сказал?

– Неважно кто, важно, что я это знаю. Так ты займешься этим?

– Разумеется. Я ведь тоже не хочу что-нибудь прозевать, – сказал Чарлз. – Раз в Ситтафорд-хаусе сегодня должно что-то произойти, я буду там.

Тут Эмили рассказала ему о багажном ярлыке.

– Любопытно, – сказал мистер Эндерби. – Ведь в Австралии живет третий Пирсон, а? Самый молодой. Не то чтобы это что-то значило, но ведь, может быть, и существует какая-то связь.

– Ну вот, пожалуй, и все, – сказала Эмили. – А чем можешь порадовать меня ты?

– Хм, – сказал Чарлз. – Есть у меня тут одно соображение.

– Какое?

– А ты не рассердишься?

– Думаю, что нет. То есть я постараюсь выслушать тебя терпеливо и внимательно.

– Ну, дело в том… – начал Чарлз Эндерби, с сомнением поглядывая на нее. – Пойми, я не хочу никого обидеть. Словом, не думаешь ли ты, что судьба твоего молодца зависит от истинной правды?

– Ты хочешь сказать, что убил все-таки он? Но я уже говорила тебе с самого начала, что это вполне естественная точка зрения, но нам с тобой надо исходить из предположения, что он не убивал.

– Я не об этом, – ответил Эндерби. – Я тоже исхожу из предположения, что убил не он. Но вот насколько далеко то, что он рассказал, от того, что произошло на самом деле? Он сказал, что пришел к дяде, поговорил с ним и оставил его в добром здравии.

– Да.

– А не думаешь ли ты, что он мог прийти и застать дядю уже мертвым? Я допускаю, что он мог испугаться и побоялся говорить об этом.

Чарлз не без колебаний излагал свою теорию и с облегчением заметил, что Эмили не проявила признаков гнева. Она лишь чуть нахмурилась, задумчиво сдвинула брови.

– Я не собираюсь возражать, – сказала она. – Все может быть. Мне это раньше не приходило в голову. Я знаю, что Джим не способен убить, но испугаться, глупо соврать, а потом держаться за свое вранье – это он может.

– Плохо, что нельзя пойти и спросить его об этом. Ведь свидание с ним с глазу на глаз не разрешат.

– Я могу поручить мистеру Дакрсу сходить к нему, – сказала Эмили. – С адвокатом разговаривают без свидетелей. Сложность в том, что Джим ужасно упрямый: сказав что-либо однажды, он будет придерживаться своей версии.

– А это моя версия, и я буду придерживаться ее.

– Я рада, Чарлз, что ты напомнил мне о такой возможности, мне это в голову не приходило. Мы искали того, кто пришел после него, а если это произошло до?..

Она остановилась, запутавшись в мыслях. Две совершенно различные теории вели в разные стороны. Одна предложена мистером Рикрофтом, и в ней ссора Джима с дядей была определяющим моментом. И вот – другая, по которой выходило, что Джим тут совершенно ни при чем. Эмили чувствовала, что прежде всего надо повидать врача, который первым осматривал тело. Если бы оказалось, что Тревильян мог быть убит, скажем, в четыре часа, это могло бы существенно изменить вопрос об алиби. Во-вторых, надо было потребовать от мистера Дакрса самым решительным образом убедить своего клиента в абсолютной необходимости говорить по этому пункту правду.

Она поднялась с кровати.

– Ну, – сказала она, – лучше подумай, как мне добраться до Экземптона. У кого-то в кузнице есть машина. Кажется, прескверная. Но, может быть, сходишь все-таки, договоришься? Сразу после обеда я и тронусь. Есть поезд на Эксетер в три десять. Это позволит мне сначала повидаться с врачом. Который час?

– Половина первого, – ответил мистер Эндерби, взглянув на часы.

– Тогда пойдем вместе договариваться насчет машины, – сказала Эмили. – Мне, правда, надо еще кое-что сделать до отъезда из Ситтафорда.

– Что же?

– Посетить мистера Дюка. Это единственный участник столоверчения, с которым я не виделась.

– Мы будем идти мимо его коттеджа по пути в кузницу.

Коттедж мистера Дюка был последним в ряду. Эмили отодвинула щеколду на калитке, и они пошли по дорожке. А затем произошло нечто удивительное: открылась дверь, и из дома вышел человек. Этим человеком оказался инспектор Нарракот.

Он был изумлен. И Эмили, сколь высокого мнения о себе она ни была, смутилась. Впрочем, она тут же изменила свои намерения.

– Я так рада видеть вас, инспектор, – сказала она. – Я бы хотела, если можно, поговорить с вами кое о чем.

– С удовольствием, мисс Трефусис. – Он вынул часы. – Но, боюсь, вам придется быть очень краткой. Меня ждет машина. Я срочно возвращаюсь в Экземптон.

– Вот удача-то! – воскликнула Эмили. – Вы, может быть, подвезете меня, инспектор?

Инспектор довольно сухо ответил, что рад оказать ей услугу.

– Ты бы сходил за моим чемоданом, Чарлз, – сказала Эмили. – Он у меня уже приготовлен.

Чарлз немедленно удалился.

– Совершенно не ожидал встретить вас здесь, мисс Трефусис, – сказал инспектор Нарракот.

– Я же сказала «au revoir», – напомнила ему Эмили.

– Я тогда не придал этому значения.

– Вы слишком долго не придаете мне значения, – прямо сказала ему Эмили. – И знаете, инспектор, ведь вы ошиблись. Джим не тот человек, который вам нужен.

– Неужели?

– К тому же, инспектор, я вижу, что в глубине души вы согласны со мной.

– Почему вы так думаете, мисс Трефусис?

– Что вы делали у мистера Дюка? – вопросом на вопрос ответила Эмили.

Нарракот был явно смущен, а Эмили продолжала:

– Вы сомневаетесь, инспектор, вот в чем дело, сомневаетесь. Вы думали, что схватили того, кого надо, но сами в этом не уверены и поэтому еще что-то выясняете. Ну а у меня есть кое-что, что может вам помочь. Я расскажу вам по пути в Экземптон.

Послышались шаги, и появился Ронни Гарфилд. Выглядел он как школьник, прогуливающий уроки, – виноватый, затаивший дыхание.

– Мисс Трефусис, – начал он, – как насчет того, чтобы прогуляться сегодня днем, пока моя тетушка вздремнет?

– Не получится, – сказала Эмили. – Я уезжаю в Эксетер.

– Как это? Совсем уезжаете?

– Нет, – сказала Эмили. – Завтра вернусь.

– О, тогда все в порядке.

Эмили вытащила из кармана свитера записку и протянула ему:

– Отдадите это вашей тете, хорошо? Рецепт кофейного торта. И скажите ей, что она успела вовремя: повар, как и все слуги, сегодня уезжает. Непременно скажите, ее это заинтересует.

Легкий ветерок донес далекий зов:

– Ронни, Ронни, Ронни!

– Это тетушка, – нервно вздрогнув, произнес Ронни. – Мне лучше пойти.

– Думаю, да, – согласилась Эмили. – У вас левая щека в зеленой краске! – крикнула она вслед.

Ронни исчез за тетушкиной оградой.

– А вот и мой приятель с чемоданом, – сказала Эмили. – Идемте, инспектор, я вам обо всем расскажу в машине.

Глава 20

Визит к тете Дженнифер

В половине третьего доктор Уоррен принял Эмили. Ему сразу понравилась эта деловая и привлекательная девушка. Ее вопросы были прямые и по существу.

– Да, мисс Трефусис, я вас отлично понимаю. Видите ли, в противоположность тому, что пишут в романах, точно установить время смерти чрезвычайно трудно. Я освидетельствовал тело в восемь часов. Могу определенно сказать, что два часа после смерти прошло. Насколько больше, это сказать трудно. Если бы меня спросили, могли ли его убить в четыре часа, я бы сказал: возможно, хотя лично я склонен считать, что это произошло в более позднее время. С другой стороны, тело не могло пролежать долго. Четыре с половиной часа – крайний предел для этого случая.

– Спасибо, – сказала Эмили. – Это все, что я хотела узнать.

Она успела на станцию к поезду три десять и отправилась затем прямо в гостиницу, где остановился мистер Дакрс.

Их беседа носила сугубо деловой характер – никаких эмоций. Мистер Дакрс знал Эмили еще маленькой девочкой, а когда она достигла совершеннолетия, стал заниматься ее делами.

– Вы должны быть готовы к неожиданностям, Эмили, – сказал он. – Дела Джима Пирсона гораздо хуже, чем мы предполагали.

– Хуже?

– Да. К чему ходить вокруг да около! Выплыли факты, которые представляют его в очень неблагоприятном свете. Эти факты, по-видимому, и убедили полицию в его вине. Я бы действовал не в ваших интересах, если бы скрывал их от вас.

– Пожалуйста, расскажите мне.

Голос Эмили оставался спокойным. Какой бы удар ни обрушивался на нее, она не желала демонстрировать свои чувства. Совсем не чувствами собиралась она помочь Джиму Пирсону, а делом. И ей надо было сдерживать себя, сохранять присутствие духа.

– Нет никаких сомнений в том, что ему срочно были нужны деньги, – начал мистер Дакрс. – Я не хочу сейчас вдаваться в этическую сторону вопроса. Ясно, что Пирсон и ранее – скажем, используя эвфемизм, – одалживал деньги у своей фирмы без ведома правления. Он пристрастился к биржевой игре, и однажды, зная, что через неделю ему будут начислены дивиденды, он потратил деньги фирмы, чтобы купить акции, которые, по его мнению, должны были идти на повышение. Сделка оказалась удачной, деньги он возместил, и у него, по-видимому, не было никаких сомнений в честности этой операции. Очевидно, то же самое он проделал примерно неделю назад. Отчетность фирмы проверялась в определенные, установленные сроки, но по какой-то причине в этот раз проверка была передвинута на более ранний срок, и Пирсон оказался перед довольно неприятной дилеммой. Он полностью сознавал, как будут истолкованы его действия, и вместе с тем был совершенно не способен вернуть недостающую сумму. Он испробовал все средства и обратился к последнему – примчался в Девоншир к дяде с просьбой помочь ему. Но капитан Тревильян наотрез отказал в помощи.

Мы, дорогая Эмили, не можем воспрепятствовать выявлению этих фактов. Полиция уже добралась до сути. И вы ведь понимаете, мотив преступления весьма убедительный. Даже по смерти капитана Тревильяна Пирсон мог легко получить необходимую сумму от мистера Кирквуда в качестве аванса и тем избежать беды, а возможно, и уголовного преследования.

– О, идиот! – беспомощно произнесла Эмили.

– Согласен с вами, – сухо заверил мистер Дакрс. – И мне кажется, наш единственный шанс – доказать, что Джим Пирсон не знал об условиях завещания дяди.

Эмили задумалась. Наступила пауза. Затем она спокойно сказала:

– Боюсь, это невозможно. Все трое – Сильвия, Джим и Брайан – знали. Они часто говорили о богатом дядюшке из Девоншира, шутили по этому поводу, смеялись.

– Это печально, – сказал мистер Дакрс. – Печально, дорогая моя.

– Вы-то ведь не считаете его виновным, мистер Дакрс?

– Как ни странно, не считаю, – ответил юрист. – В некоторых отношениях для меня Джим Пирсон достаточно ясен. Он, если вы позволите, не может служить эталоном коммерческой честности, но я ни на миг не могу представить себе, чтобы он поднял руку на дядю.

– Это очень приятно, – сказала Эмили. – Хотела бы я, чтобы и полиция была того же о нем мнения.

– Совершенно верно. Но наши личные впечатления, наши мнения не имеют практического значения. Доводы против него, к несчастью, сильны. Не собираюсь скрывать от вас, милое дитя, выглядит он плохо. Я бы предложил в качестве защитника Лоримера, королевского адвоката[23], – живо добавил он.

– Мне хотелось бы знать еще одну вещь, – сказала Эмили. – Вы ведь, конечно, видели Джима?

– Разумеется.

– Я хочу, чтобы вы мне честно сказали, говорил ли он правду, всю правду. – И она изложила соображения, высказанные Эндерби.

Юрист задумался:

– По-моему, передавая свой разговор с дядей, он говорил правду. Можно не сомневаться, что впечатление от разговора у него скверное, и можно допустить, что, если, возвращаясь, он обошел кругом и увидел в окно тело мертвого дяди, то так испугался, что решил не говорить об этом.

– Вот и я так думаю, – сказала Эмили. – Когда вы его увидите, не сумеете ли вы заставить его говорить правду? Это может очень изменить положение.

– Я попытаюсь. Тем не менее, – сказал он, помолчав с минуту, – мне все-таки кажется, что вы ошибаетесь. Известие о смерти капитана Тревильяна распространилось по Экземптону примерно в половине девятого, то есть когда последний поезд на Эксетер уже ушел. Джим Пирсон сел на первый утренний. Этот-то не слишком благоразумный шаг и обратил внимание на его действия, а отправься он любым другим дневным поездом, этого бы не случилось. Так вот, если допустить, что он обнаружил тело дяди вскоре после половины пятого, я думаю, он тут же бы и уехал. Ведь есть поезд в шесть с минутами и потом без четверти восемь.

– Это убедительно, – согласилась Эмили. – Я не думала об этом.

– Я выяснял у него мельчайшие подробности визита к дяде, – продолжал мистер Дакрс. – Он сказал, что капитан Тревильян заставил его снять ботинки и оставить их на пороге. Поэтому в холле и не обнаружили мокрых следов.

– А не говорил он о каких-нибудь звуках, ну о чем-нибудь таком, что выдавало бы чье-то присутствие в доме?

– Нет. Но я его спрошу.

– Спасибо, – сказала Эмили. – Если я напишу ему записку, вы передадите?

– Разумеется, подлежит прочтению.

– Там не будет ничего секретного.

Она прошла к письменному столу и нацарапала несколько слов:

«Дражайший Джим!

Не унывай. Все будет хорошо. Я работаю, как сто тысяч негров, чтобы установить правду. Какой же ты был идиот, мой дорогой!

Привет. Эмили».

– Вот, – сказала она.

Мистер Дакрс, прочитав, промолчал.

– Я старалась поразборчивее, – сказала Эмили, – чтобы тюремные власти могли прочесть. А теперь мне надо идти.

– Позвольте предложить вам чашку чаю.

– Спасибо, мистер Дакрс. Время не ждет. Я иду к тете Джима – Дженнифер.

В «Лаврах» Эмили сказали, что миссис Гарднер вышла, но скоро возвратится.

Эмили мило улыбнулась горничной:

– Я зайду, подожду ее.

– Не хотите пока поговорить с сиделкой Дэвис?

О, Эмили всегда была готова поговорить с кем угодно!

– Хочу, – немедленно ответила она.

Несколько минут спустя появилась сиделка Дэвис, накрахмаленная, любопытствующая.

– Здравствуйте. Я Эмили Трефусис, – представилась Эмили. – В некотором роде племянница миссис Гарднер. То есть собираюсь стать ею, но мой жених Джим Пирсон арестован, что, я думаю, вам известно.

– Ах, такой страх! – сказала сиделка Дэвис. – Мы прочитали об этом сегодня утром в газетах. Ужасная история! Но вы молодцом, вы, кажется, это хорошо переносите. – В голосе сиделки послышалась нотка неодобрения. Она считала, что больничные сиделки справляются со всякого рода переживаниями благодаря силе характера, что же касается остальных смертных, то они должны давать волю чувствам.

– Нельзя унывать, – сказала Эмили. – Я надеюсь, вы согласитесь со мной. Я понимаю, как неловко быть связанной с семьей убийцы.

– Конечно, очень неприятно, – слегка оттаивая от этого знака внимания, сказала сиделка Дэвис. – Но прежде всего – долг перед больным.

– Великолепно! – сказала Эмили. – Должно быть, тете Дженнифер очень приятно чувствовать, что у нее есть на кого опереться.

– Ну, конечно, – сказала сиделка, притворно улыбаясь. – Вы так добры. Но, разумеется, у меня были всякого рода любопытные случаи и до этого, ну вот, скажем, в предыдущем случае, когда я ухаживала…

Эмили пришлось терпеливо выслушать различные подробности сложного процесса развода и установления отцовства. Рассыпавшись в комплиментах по поводу такта, благоразумия и savoir faire сиделки Дэвис, Эмили незаметно вернулась к Гарднерам.

– Я совершенно не знаю мужа миссис Гарднер. Я не была с ним никогда знакома. Он ведь совсем не выходит из дома?

– Не выходит, бедный.

– Что же с ним такое?

Сиделка Дэвис углубилась в эту тему с профессиональным смаком.

– Значит, он может поправиться, – задумчиво проговорила Эмили.

– Он все равно будет очень слаб, – сказала сиделка.

– Да, но состояние его постепенно улучшается, ведь правда?

Сиделка с твердым профессиональным унынием покачала головой.

– Мало что может помочь в таких случаях…

У Эмили в ее маленькой записной книжке было перечислено то, что она назвала алиби тети Дженнифер. И вот ради проверки она как бы невзначай проронила:

– Странно подумать, что тетя Дженнифер была в кино, когда убивали ее брата.

– Да, весьма прискорбно, – сказала сиделка Дэвис. – Конечно, она не могла знать, но все равно остается неприятный осадок.

Эмили пыталась узнать то, что ей нужно, не спрашивая об этом напрямую.

– Не было ли у нее какого-нибудь видения или предчувствия? – спросила она. – Не вы, когда она пришла, встретили ее в прихожей и заметили, что у нее какой-то необычный вид?

– Нет, – сказала сиделка, – не я. Я не видела ее до тех пор, пока мы не сели обедать, и выглядела она как всегда.

– Может быть, я что-то путаю, – сказала Эмили.

– Да, возможно, ее встретил кто-то другой, – предположила сиделка. – Я сама вернулась довольно поздно. И я чувствовала себя виноватой за то, что надолго покинула пациента, но он сам меня просил, чтобы я пошла. – Она вдруг глянула на часы. – Ах, он просил у меня еще грелку. Мне надо этим заняться. Извините, мисс Трефусис.

Эмили милостиво отпустила ее и, подойдя к камину, нажала кнопку звонка.

Вошла неряшливая горничная с испуганным лицом.

– Как вас зовут? – спросила Эмили.

– Беатрис, мисс.

– Ах, Беатрис, в конце концов, я, может быть, так и не дождусь своей тети – миссис Гарднер. Я хотела спросить ее о покупках, которые она сделала в пятницу. Вы не знаете, она вернулась с большим пакетом?

– Нет, мисс. Я не видела, как она входила.

– А это не вы говорили, что она возвратилась в шесть часов?

– Да, мисс. Она так и пришла. Я не видела, как она входила, но, когда я в семь часов понесла к ней в комнату горячую воду, я испугалась, потому что она лежала в темноте на кровати. «Ой, мадам, – сказала я, – вы меня так напугали». – «Я пришла давно, в шесть часов», – сказала она. И я не видела нигде большого пакета, – повторила Беатрис, усердствуя в своем желании помочь.

«До чего же все трудно! – подумала Эмили. – Столько надо всякого выдумывать. Сочинила уже и предчувствие, и пакет, но, насколько понимаю, надо еще что-то изобретать, если не хочешь вызывать подозрения».

– Ничего, Беатрис, это не так важно, – ласково улыбнулась она.

Беатрис вышла. Эмили вытащила из сумочки местное расписание, посмотрела в него. «Из Эксетера в три десять. Приходит в Экземптон в три сорок две. Дойти до дома брата и совершить убийство – какое дикое, жестокое слово, какая дикость весь этот вздор! – времени требуется, скажем, от половины до трех четвертей часа. Когда идут поезда назад? Есть один в четыре двадцать пять и еще, о котором говорил мистер Дакрс, в шесть десять, что приходит без двадцати трех семь. Годятся и тот и тот. Жаль, что нет причины подозревать сиделку. Она весь день отсутствовала, и никто не знает, где была. Не может же быть убийства без мотива! Конечно, я на самом деле не верю, что кто-то из этого дома убил капитана Тревильяна, но как-то утешительно знать, что могли бы. Ага, входная дверь!»

В прихожей послышался разговор, дверь открылась, и в комнату вошла Дженнифер Гарднер.

– Я Эмили Трефусис, – сказала Эмили. – Та самая, что обручена с Джимом Пирсоном.

– Значит, вы Эмили? – сказала миссис Гарднер, протягивая руку. – Ну и сюрприз!

И вдруг Эмили почувствовала себя беспомощной и маленькой, совсем маленькой девочкой, которая совершает какую-то глупость. Необыкновенный человек тетя Дженнифер. Характер это, вот что. Характера тети Дженнифер хватило бы на двух и три четверти человека вместо одного.

– Вы пили чай, дорогая? Нет? Тогда попьем сейчас. Только минутку, я должна сначала пойти наверх, заглянуть к Роберту.

Странное выражение промелькнуло на ее лице, когда она произнесла имя мужа. Словно луч света скользнул по темной водной зыби. И глубокий красивый голос смягчился.

«Она боготворит его, – подумала Эмили, оставшись одна в гостиной. – И все равно в ней есть что-то пугающее. И по душе ли дядюшке Роберту такое обожание?»

Когда Дженнифер Гарднер вернулась и сняла шляпу, Эмили восхитилась ее гладкими, зачесанными от лба назад волосами.

– Вы пришли поговорить о делах, Эмили? Если нет, я вас очень понимаю.

– Не слишком-то много проку от их обсуждения, не так ли?

– Нам остается лишь надеяться, что они найдут настоящего убийцу, – сказала миссис Гарднер. – Будьте добры, Эмили, позвоните. Я пошлю сиделке чаю. Не хочу, чтобы она тут болтала. Терпеть не могу больничных сиделок.

– Она хоть хорошая?

– Наверное. Во всяком случае, Роберт считает, что да. Мне она совсем не нравится и всегда не нравилась. Но Роберт говорит – гораздо лучше тех, что были раньше.

– Она и выглядит неплохо, – сказала Эмили.

– Глупости. Это с ее-то лапищами?

Эмили посмотрела, как длинные белые пальцы тети касаются молочника, щипчиков для сахара.

Вошла Беатрис, взяла чашку чаю, тарелку с печеньем и вышла.

– Роберт очень расстроен всем этим, – сказала миссис Гарднер. – Он вводит себя в такие странные состояния. Думаю, это все проявление болезни.

– Он не был близко знаком с капитаном Тревильяном?

Дженнифер Гарднер покачала головой.

– Он не знал его и не испытывал к нему интереса. Честно говоря, я и сама не могу особенно глубоко скорбеть по поводу его кончины. Он был жестоким, скупым человеком. Ему было известно, как нам тяжело. Бедность! Он знал, что, ссуди он нас вовремя деньгами, и Роберту стало бы доступно специальное лечение, которое могло поправить дело. Ну вот ему и воздалось.

Говорила она глухим, мрачным голосом. «До чего странная женщина, – подумала Эмили. – Красивая и жуткая, словно из какой-то греческой трагедии».

– Может быть, еще и не поздно, – сказала миссис Гарднер. – Я написала сегодня адвокатам в Экземптон, спросила, нельзя ли мне получить определенную сумму в виде аванса. Лечение, о котором я веду речь, иные называют шарлатанством, но в ряде случаев оно давало хороший результат. Как было бы замечательно, если бы Роберт снова смог ходить! – И лицо ее при этих словах словно осветила какая-то лампа.

Эмили окончательно вымоталась. У нее был трудный день, поесть она все не успевала, она устала все время подавлять свои эмоции. И комната вдруг завертелась у нее перед глазами.

– Вам плохо, дорогая?

– Ничего, – с трудом произнесла Эмили и, к своему удивлению и досаде, расплакалась.

Миссис Гарднер не попыталась подойти и утешить ее, за что Эмили была ей благодарна. Она просто молча сидела, пока Эмили не выплакалась. Тогда она задумчиво проговорила:

– Бедное дитя! Какое несчастье, что Джима Пирсона пришлось арестовать, какое несчастье! Но что поделаешь?..

Глава 21

Разговоры

Предоставленный самому себе, Чарлз Эндерби не прекратил деятельности. Для продолжения знакомства с жизнью Ситтафорда ему достаточно было только «включить» миссис Куртис, как включают водопроводный кран. Слегка ошеломленный последовавшим потоком историй, воспоминаний, слухов и догадок, он прилагал героические усилия, чтобы отделить зерна от плевел. Стоило ему упомянуть какое-нибудь имя, и поток устремлялся в соответствующем направлении. Так он узнал все о капитане Вайатте, его тропическом темпераменте, грубости и ссорах с соседями, услышал о его неожиданной благосклонности к молодым женщинам приятной наружности, о его образе жизни и слуге-индусе, о своеобразном времени приема пищи, о том, что он придерживается странной диеты. Он узнал о библиотеке мистера Рикрофта, о его средствах для волос, о его чрезвычайной аккуратности и пунктуальности, о его необычайном любопытстве, а также о недавней продаже им нескольких старых дорогих вещей, о его непонятной любви к птицам и о распространившемся слухе, что миссис Уиллет пыталась женить его на себе. Он услышал о мисс Персехаус, о ее остром языке, о том, как она гоняет своего племянника, и о веселой жизни, которую этот самый племянник, по слухам, ведет в Лондоне. Он опять выслушал про дружбу майора Барнэби и капитана Тревильяна, про то, как часто вспоминали они свое прошлое, как любили шахматы. Он узнал все, что было известно об Уиллетах, включая распространившееся мнение о том, что мисс Виолетта Уиллет только завлекает мистера Ронни Гарфилда, но на самом деле не имеет намерения завладеть им. Была речь и о ее таинственных визитах на вересковую пустошь, где ее видели прогуливающейся с молодым человеком. Именно из-за этого, рассуждала миссис Куртис, Уиллеты и избрали такое безлюдное местечко. Мать увезла ее, чтобы «все это прекратилось». Но куда там: «Девушки гораздо изобретательнее, чем леди себе представляют». О мистере Дюке он, на удивление, не услышал почти ничего. Ясно было только, что он тут совсем недавно и занимается исключительно садоводством.

Было половина четвертого, и с легким головокружением от разговоров с миссис Куртис мистер Эндерби отправился на прогулку. Он намеревался завязать более тесное знакомство с племянником мисс Персехаус. Осторожная разведка близ ее коттеджа не принесла результатов. Но по счастливому стечению обстоятельств он повстречал его выходящим из калитки Ситтафорд-хауса. Вид у него был словно его выгнали.

– Привет! – сказал Чарлз. – Послушай, это что – дом капитана Тревильяна?

– Да, – сказал Ронни.

– Я собирался сфотографировать его сегодня утром для газеты. Но эта погода совершенно безнадежна.

Ронни с доверием принял это объяснение, не задумываясь над тем, что если бы фотографирование было возможно только в сияющие солнцем дни, то снимков бы в газетах появлялось чрезвычайно мало.

– У вас работа, должно быть, очень интересная, – сказал он.

– Собачья жизнь, – сказал Чарлз, верный обычаю никогда не восторгаться своей работой; он посмотрел еще раз через плечо на Ситтафорд-хаус. – Здесь, пожалуй, довольно уныло.

– Но так все изменилось, когда приехали Уиллеты, – сказал Ронни. – В прошлом году примерно в это время ничего похожего не было. И никак не пойму, что они особенного сделали. Ну привезли немного мебели, достали всяких там подушек, безделушек… В общем, мне их прямо сам бог послал.

– Все равно, вряд ли здесь так уж весело, – возразил Чарлз.

– Весело? Да проживи я тут пару недель, и конец бы. Тетушка и та держится лишь потому, что меня поколачивает. Вы не видели ее кошек, а? Так вот мне утром надо было расчесать одну из них, и посмотрите, как эта бестия исцарапала меня. – И он протянул для освидетельствования руку.

– Да, тяжелый случай, – сказал Чарлз.

– Вот я и говорю. Послушайте, вы что, ведете розыск? Если да, то можно вам помочь? Быть Ватсоном при Шерлоке Холмсе или кем-то в этом роде?

– Какие-нибудь улики в Ситтафорд-хаусе? – небрежно спросил Чарлз. – Я хочу сказать, капитан Тревильян оставил там что-нибудь из своих вещей?

– Не думаю. Тетя говорит, что увез решительно все. Взял свои слоновьи ноги, крючья из зубов гиппопотама и прочие диковины.

– Будто и не собирался возвращаться, – заметил Чарлз.

– Послушайте, это идея! Вы не думаете, что это могло быть самоубийство?

– Ну, чтобы так ловко ударить себя мешком песка по затылку, надо быть виртуозом в этом деле, – сказал Чарлз.

– Да, пожалуй, не то. Скорее, может быть, предчувствие какое, – просиял Ронни. – А что вы думаете, если так? Его преследуют враги, он знает, что они вот-вот нагрянут, быстренько удирает и, так сказать, оставляет им Уиллетов?

– Уиллеты и сами-то по себе довольно странны, – сказал Чарлз.

– Да, ничего не могу понять. Забраться в такую деревню! И Виолетта вроде не против, говорит – нравится. И что такое с ней сегодня? Или какие-то домашние неурядицы? А слуги? И что женщины так переживают из-за слуг? Если они опротивели, возьми да выгони.

– Это они как раз и сделали, не так ли? – спросил Чарлз.

– Да, да, я знаю. Но они в таком расстройстве от этого. Мать вообще чуть ли не в истерике, даже слегла, а дочь фыркает, словно черепаха. Буквально выставила меня сейчас из дома.

– У них не было полиции?

– Полиции? А что? – уставился Ронни на Чарлза.

– Я просто поинтересовался. Видел сегодня утром в Ситтафорде инспектора Нарракота.

Ронни со стуком уронил свою трость и нагнулся поднять ее.

– Как вы сказали? Инспектор Нарракот был тут сегодня утром?

– Да.

– Это он занимается делом Тревильяна?

– Совершенно верно.

– Что же он делал в Ситтафорде? Где вы его видели?

– Наверное, что-то разнюхивал, – сказал Чарлз. – Выяснял, так сказать, прошлое капитана Тревильяна.

– А не думает ли он, что кто-то из Ситтафорда имеет к этому отношение?

– Маловероятно.

– Нет, нет, вы не знаете полиции. Вечно они суются не туда, куда надо. По крайней мере, так пишут в детективных романах.

– Я считаю, что там служат сведущие люди, – возразил Чарлз. – Конечно, и пресса им во многом помогает, – добавил он. – Но если вы действительно много читали о таких делах, не объясните ли, как они выходят на убийц практически без всяких улик?

– Да, конечно, это было бы очень интересно узнать. Вот и на Пирсона они вышли довольно быстро. Но тут-то уж совершенно ясный случай.

– Кристально ясный, – усмехнулся Чарлз. – Хорошо, что это оказались не мы с вами, а? Ну ладно, мне надо отправить телеграммы. В здешних местах не очень-то привычны к телеграммам. Стоит за один раз послать телеграмм больше, чем на полкроны[24], и вас считают сбежавшим из сумасшедшего дома.

Чарлз отправил свои телеграммы, купил пачку сигарет, несколько сомнительного вида булайз[25], два каких-то старых романа. Затем он вернулся в коттедж, плюхнулся на кровать и безмятежно заснул в блаженном неведении, что его особа, его дела и в особенности мисс Эмили Трефусис подвергаются усиленному обсуждению.

Можно с полной уверенностью сказать, что в Ситтафорде в это время было только три темы для разговоров: убийство, бегство уголовника, мисс Трефусис и ее кузен. И вот примерно в одно время, но в разных местах состоялись четыре разговора, главным предметом обсуждения в которых была невеста Пирсона.

Разговор номер один происходил в Ситтафорд-хаусе. Виолетта и ее мать вследствие учиненного разгона домашней прислуги только что сами помыли посуду.

– Миссис Куртис говорит, что девица здесь с кузеном или с кем-то в этом роде, – сказала Виолетта; она все еще была бледная, измученная.

– Слышать не могу эту женщину.

– Я знаю. Сама-то девица сказала, что остановилась у миссис Куртис, я и подумала, что у мисс Персехаус просто не нашлось места. А оказывается, мисс Персехаус она до сегодняшнего дня и в глаза не видела.

– До чего же неприятная женщина!

– Миссис Куртис?

– Нет, Персехаус. Такие женщины опасны. Только тем и живут, что разнюхивают все о людях. Прислать сюда за рецептом эту особу! Да я с удовольствием отправила бы ей рецепт не кофейного, а отравленного торта, чтобы она раз и навсегда прекратила соваться в чужие дела!

– Как это я не разобралась… – начала Виолетта, но мать перебила ее:

– Разве тут разберешься, дорогая! В конце концов, ничего плохого не произошло.

– Как ты думаешь, зачем она приходила?

– Вряд ли у нее была какая-то определенная цель. Просто зондировала почву. Миссис Куртис уверена, что она помолвлена с Джимом Пирсоном?

– Мне кажется, девица так и сказала мистеру Рикрофту. А миссис Куртис говорит, что подозревала это с самого начала.

– Жаль, я не увидела эту особу, – сказала миссис Уиллет. – Сегодня утром я была комком нервов. Это после вчерашней беседы с полицейским инспектором.

– Ты, мама, держалась великолепно. Вот если бы я только не была такой дурой – взять и упасть в обморок! Мне стыдно, что я так все испортила. Ну а ты была совершенно спокойна, ни одного неверного движения…

– У меня хорошая тренировка, – сухо сказала миссис Уиллет. – Если бы ты пережила то, что я… Ну ладно, надеюсь, тебе не придется. Я верю, что у тебя впереди счастливая, спокойная жизнь.

Виолетта покачала головой:

– Как знать, как знать…

– Глупости. А в отношении того, что ты выдала себя, – ничего страшного, не беспокойся. Мало ли от чего девушки падают в обморок!

– Но ведь инспектор, наверное, подумал…

– Что имя Джима Пирсона явилось причиной обморока? Да, так он и подумает. Он не дурак, этот инспектор Нарракот. Но, если даже и так, он заподозрит какую-то связь, станет искать ее и не найдет.

– Ты думаешь, не найдет?

– Конечно, нет! Поверь мне, Виолетта, это же невозможно. Может быть, твой обморок даже очень кстати. Во всяком случае, будем так думать.

Разговор номер два состоялся в коттедже майора Барнэби. Он был в некотором роде односторонним: основная его часть велась миссис Куртис, которая зашла взять в стирку белье майора и вот уже полчаса как собиралась уйти.

– Точь-в-точь моя знаменитая тетя Сара Белинда – вот что я сказала сегодня утром Куртису, – торжествующе произнесла миссис Куртис. – Сердечная и такая, что всякого мужчину заставит плясать под свою дудку.

Сильное урчание со стороны майора Барнэби.

– Помолвлена с одним молодым человеком, а флиртует с другим, – сказала миссис Куртис. – Вылитая моя знаменитая тетя Сара Белинда. И не ради забавы, замечу вам. И это не какая-нибудь ветреность – о, она тонкая штучка! Вот молодой мистер Гарфилд, она скрутит его в два счета. Никогда не видела, чтобы молодой человек так походил на овцу. Это уж верный признак. – Она остановилась перевести дух.

– Да, да, – сказал майор Барнэби. – Но боюсь, я вас так задержал, миссис Куртис.

– Ну, конечно, мой Куртис, наверное, ждет не дождется своего чая, – продолжала она, не трогаясь, однако, с места. – Никогда я не была сплетницей. Занимайтесь своими делами, вот как я считаю, и говорите о делах. А что вы думаете, сэр, о хорошей перестановке?

– Нет, – решительно произнес майор Барнэби.

– Месяц прошел с тех пор…

– Нет. Я люблю, чтобы все было на своем месте. После этих перестановок ничего не найдешь.

Миссис Куртис вздохнула. Уборка и перестановки были ее страстью.

– Вот капитан Вайатт, как он справится с весенней уборкой? – заметила она. – Этот его противный туземец, что он понимает в уборке, хотела бы я знать? Мерзкий черный парень.

– Нет ничего лучше слуг-туземцев, – сказал майор Барнэби. – Они знают свое дело и не разводят разговоров.

Но намек, содержавшийся в этой фразе, не был воспринят миссис Куртис. Она вернулась к прежней теме:

– Две телеграммы она получила. Две – в течение получаса. Я так беспокоилась! Но она прочитала их с таким равнодушием. Потом сказала, что едет в Эксетер и вернется только завтра утром.

– И взяла с собой молодого человека? – с некоторой надеждой поинтересовался майор Барнэби.

– Нет, тот остался здесь. Такой он приятный в разговоре. Хорошая бы была пара.

Ворчание со стороны майора Барнэби.

– Ну вот, – сказала миссис Куртис, – я пошла.

Майор Барнэби прямо затаил дыхание, боясь отвлечь ее от цели. Но на этот раз миссис Куртис оказалась верна своему слову. Она закрыла за собой дверь.

Облегченно вздохнув, майор достал трубку и принялся изучать проспект какой-то шахты, который излагался в таких оптимистических выражениях, что мог вызвать подозрения в любом сердце, кроме сердца вдовы или бывшего солдата.

– Двенадцать процентов, – пробормотал Барнэби. – Звучит неплохо…

По соседству капитан Вайатт безапелляционно внушал мистеру Рикрофту:

– Такие, как вы, ничего не знают о мире. Вы никогда не жили. Вы никогда не испытывали лишений.

Мистер Рикрофт молчал. Было так легко вызвать гнев капитана Вайатта неверным словом, что безопаснее было молчать.

Капитан перегнулся через подлокотник своего инвалидного кресла.

– Куда эта сука девалась? Приятная на вид девица, – добавил он.

Ход мысли был для него вполне естественный. Но совсем иначе воспринимал это мистер Рикрофт и был несколько шокирован.

– Только вот что она тут делает? Вот что я хочу знать! – громогласно вопрошал капитан Вайатт. – Абдулла!

– Да, сагиб.

– Где Булли? Она опять убежала?

– Она кухня, сагиб.

– Смотри не корми ее. – Он снова откинулся на спинку своего кресла и вернулся к другой теме: – Что ей здесь надо? С кем она тут собирается общаться, в таком-то месте? Все вы старомодные чудаки, и она умрет здесь у вас от скуки. Я поговорил с ней сегодня утром. Думаю, она удивилась, что нашла здесь такого человека, как я. – Он покрутил ус.

– Она невеста Джима Пирсона, – сказал мистер Рикрофт. – Знаете, того человека, которого арестовали за убийство Тревильяна.

Вайатт уронил на пол стакан виски, который он как раз подносил ко рту. Он немедленно заорал: «Абдулла!» – и обругал слугу за то, что стол установлен не под тем углом к креслу. Затем возобновил разговор:

– Так вот кто она! Слишком хороша для такого субчика. Такой девушке нужен настоящий мужчина.

– Молодой Пирсон очень хорош собой, – заметил мистер Рикрофт.

– Хорош собой! Хорош собой! Девушке не нужна болванка для париков. Что такое человек, который целый день просиживает в офисе? Какой у него жизненный опыт?

– Возможно, предъявление ему обвинения в убийстве будет для него хорошим жизненным опытом на каком-то этапе, – сухо заметил мистер Рикрофт.

– И полиция уверена, что это он?

– Должно быть, они достаточно уверены, иначе бы не арестовали.

– Мужланы, деревенщина! – презрительно произнес капитан Вайатт.

– Не скажите, – возразил мистер Рикрофт. – Инспектор Нарракот произвел на меня утром впечатление знающего и энергичного человека.

– Где же это вы его видели утром?

– Он заходил ко мне домой.

– А ко мне он не заходил, – сказал капитан Вайатт с оскорбленным видом.

– Ну, вы не были близким другом капитана Тревильяна, у вас с ним не было ничего общего.

– Не знаю, что вы имеете в виду. Тревильян был скряга, и я сказал ему это в лицо. Не вышло у него распоряжаться тут мною. Я не кланялся ему без конца, как другие. И таскался вечно ко мне, и таскался, и таскался. А если уж я кого-нибудь не хочу видеть целую неделю, или месяц, или даже год – это мое дело.

– И вы можете никого не видеть целую неделю? – удивился мистер Рикрофт.

– Конечно, могу. Да и зачем мне? – Разгневанный инвалид стукнул по столу: мистер Рикрофт понял, что, как всегда, сказал не то. – На кой черт мне это надо, скажите?

Мистер Рикрофт благоразумно промолчал. Гнев капитана утих.

– Все равно, – ворчал он, – если полиция хочет что-то знать о капитане Тревильяне, им надо идти ко мне. Я пошатался по свету, и я умею разбираться в людях. Я могу оценить человека. Что им толку ходить по слабоумным да по старым девам? Им нужен человек, способный разбираться в людях. – Он снова стукнул по столу.

– Полагаю, они сами знают, что им нужно, – сказал мистер Рикрофт.

– Они наверняка интересовались мною, – сказал капитан Вайатт. – И в этом нет ничего удивительного.

– Э-э, что-то я не припоминаю такого, – осторожно возразил мистер Рикрофт.

– Как это не припоминаете? Вы ведь еще в своем уме.

– Мне кажется, э-э, я просто был смущен, – умиротворяюще ответил мистер Рикрофт.

– Смущены! Да ну? Боитесь полиции! Я не боюсь. Пусть приходят, вот что я скажу. Они у меня узнают! Вы знаете, я вчера вечером убил со ста ярдов[26] кошку?

– Неужели? – воскликнул мистер Рикрофт.

Привычка капитана палить из револьвера в реальных и воображаемых кошек была сущим наказанием для соседей.

– Ну, я устал, – вдруг сказал капитан. – Выпейте еще на дорожку.

Правильно понимая этот намек, мистер Рикрофт поднялся. Капитан Вайатт настойчиво продолжал предлагать ему выпить.

– Вы были бы дважды мужчиной, если бы выпили. Мужчина, который отказывается выпить, – не мужчина!

Но мистер Рикрофт не поддавался. Он уже выпил сегодня хорошую порцию виски с содовой.

– Какой вы пьете чай? – спросил капитан Вайатт. – Я вот ничего не понимаю в чаях. Велел Абдулле достать немного. Думаю, девушка как-нибудь, может, зайдет выпить чаю. Чертовски хорошенькая девушка. Ей, должно быть, до смерти надоело в таком месте, где даже не с кем поговорить.

– Она – с молодым человеком, – заметил мистер Рикрофт.

– Меня тошнит от нынешних молодых людей, – сказал капитан Вайатт. – Какой с них толк?

Так как дать подходящий ответ на этот вопрос было трудно, мистер Рикрофт не стал и пытаться, он откланялся.

Бультерьер, хозяйская сука, проводил его до самой калитки, вызывая у него неприятное беспокойство.

В коттедже номер четыре мисс Персехаус разговаривала со своим племянником.

– Если тебе доставляет удовольствие как во сне бродить за девушкой, которой ты совершенно не нужен, это твое дело, Рональд, – говорила она. – Лучше придерживайся Уиллет. Здесь у тебя еще может быть шанс, хотя и это кажется мне маловероятным…

– Послушайте… – запротестовал было Ронни.

– Далее я должна тебе сказать, что, если в Ситтафорде появился офицер полиции, я должна быть информирована об этом. Кто знает, может, я была бы ему полезна.

– Я и сам не знал о нем, пока он не уехал.

– Это так на тебя похоже, Ронни. Очень типично.

– Простите, тетя Каролина.

– И когда красишь садовую мебель, нет нужды раскрашивать свои щеки. Это не украшает, и краска зря расходуется.

– Простите, тетя Каролина.

– А теперь, – сказала мисс Персехаус, прикрывая глаза, – больше не спорь со мной, я устала.

Ронни оставался стоять, переступая с ноги на ногу.

– Ну? – резко спросила мисс Персехаус.

– Нет, нет, ничего, только…

– Что?

– Я хочу спросить, вы не против, если я завтра слетаю в Эксетер?

– Зачем?

– Я хочу повидаться с одним приятелем.

– Что за приятель?

– Просто приятель.

– Если молодому человеку угодно лгать, он должен это делать умеючи, – сказала мисс Персехаус.

– Но послушайте…

– Нечего оправдываться.

– Значит, можно съездить?

– Не знаю, что ты хочешь сказать этим «можно съездить». Ты не малое дитя. Тебе уже давно минуло двадцать один.[27]

– Да, но вот что я имею в виду. Я не хочу…

Мисс Персехаус снова прикрыла глаза.

– Я уже тебе сказала – не спорить. Я устала и хочу отдохнуть. Если «приятель», с которым ты хочешь встретиться в Эксетере, носит юбку и его зовут Эмили Трефусис, это еще большая глупость с твоей стороны. Вот и все, что я хотела сказать.

– Но послушайте…

– Я устала, Рональд, довольно.

Глава 22

Ночные приключения Чарлза

Чарлза не восхищала перспектива ночного дежурства. Он лично считал, что это пустая затея. Эмили, по его мнению, была наделена слишком живым воображением. Он был убежден, что в те несколько слов, которые ей удалось подслушать, она вложила свой собственный смысл. Вероятно, просто усталость заставила миссис Уиллет с таким нетерпением ждать наступления вечера.

Чарлз выглянул из окна и съежился. Стоял холодный, сырой и туманный вечер. Меньше всего ему хотелось в такой вечер болтаться на улице и ждать каких-то неопределенных событий. И все же он не осмелился поддаться своему желанию отсидеться дома. Он вспомнил, каким чистым, мелодичным голосом Эмили говорила ему: «Это так прекрасно, когда есть на кого положиться». Она положилась на него, Чарлза, и ее надежды должны оправдаться. Как? Подвести эту милую беспомощную девушку? Никогда!

«А кроме того, – размышлял он, надевая все свое запасное белье, перед тем как упаковать себя в два пуловера и пальто, – будет чертовски неудобно, если Эмили по возвращении обнаружит, что я не выполнил своего обещания. Она, вероятно, наговорит самых неприятных вещей. Нет, нельзя так рисковать. Относительно же того, что что-то случится… Кто знает, случится ли и, главное, когда и где?» Не может же он быть одновременно во всех местах. Скорее всего, что бы ни произошло в самом Ситтафорд-хаусе, он так ничего и не узнает.

– Прямо как девчонка, – проворчал он вслух. – Ускакала в Эксетер и свалила на меня грязную работу. – Но тут он снова вспомнил нежный голос Эмили, и ему стало стыдно за свою вспышку.

Завершив облачение и превратившись в какое-то подобие Твидлди[28], он вышел из коттеджа. Вечер оказался даже холоднее и неприятнее, чем ему представлялось. Оценит ли Эмили страдания, на которые он пошел по ее милости? Он надеялся, что да.

Он дотянулся рукой до кармана и нежно погладил спрятанную там фляжку.

– Лучший друг, – пробормотал он. – Конечно, для такой ночи, как эта.

С соответствующими предосторожностями он пробрался в сад Ситтафорд-хауса. Хозяйки не держали собаки, так что опасаться было нечего. Свет в домике садовника свидетельствовал, что в нем живут. Сам Ситтафорд-хаус был весь в темноте, кроме одного освещенного окна на втором этаже.

«Эти две женщины одни в доме, – подумал Чарлз. – Мне не стоит особенно волноваться. – Однако по спине у него побежали мурашки. – Допустим, что Эмили в самом деле слышала эту фразу: „Наступит ли наконец когда-нибудь этот вечер?“ Что же она означала? Интересно, а вдруг они задумали улизнуть?» Нет, что бы ни случилось, Чарлз будет тут и все увидит.

Он на благоразумном расстоянии обошел дом. Из-за тумана он не боялся быть замеченным. Все, насколько он мог убедиться, выглядело как всегда. Осторожный обход надворных строений показал, что они заперты.

«Надеюсь, все-таки что-нибудь произойдет», – сказал себе Чарлз.

Время шло. Он бережливо отхлебнул из фляжки. «Не помню такого холода. Ну, папочка, это не хуже, чем ты испытал во время Великой войны».[29]

Он взглянул на часы и удивился: только без двадцати двенадцать, а он был уверен, что близок рассвет.

Неожиданный звук заставил его насторожиться. Это скрипнула в доме отодвигаемая щеколда. Чарлз сделал короткую бесшумную перебежку от куста к кусту. Да, совершенно верно, маленькая боковая дверь медленно открылась, и на пороге появилась темная фигура.

«Миссис или мисс Уиллет, – подумал Чарлз. – Скорее прекрасная Виолетта».

Постояв одну-две минуты, фигура притворила за собой дверь и направилась мимо парадной двери по тропке через небольшую рощицу за Ситтафорд-хаусом к вересковой пустоши.

Тропка поворачивала совсем рядом с кустами, за которыми затаился Чарлз. Она была так близко, что он смог рассмотреть женщину, когда та проходила мимо. Да, он оказался прав – Виолетта. На ней было длинное темное пальто, на голове – берет. Чарлз потихоньку двинулся за нею. Он не боялся, что его увидят, но опасался быть услышанным, а спугнуть ее не хотелось. Соблюдая всяческую осторожность, он даже чуть не упустил ее из виду, но, быстро миновав рощицу, снова обнаружил впереди. Она остановилась около стены, окружающей владение. Здесь была калитка. Опершись на нее, Виолетта вглядывалась в ночь.

Чарлз подобрался сколько смог ближе и притаился. Шло время. У девушки был карманный фонарик, и она то и дело включала его, направляя, как предположил Чарлз, на ручные часы. Она, несомненно, кого-то ждала.

Вдруг послышался тихий свист. Повторился еще раз.

Чарлз увидел, как девушка насторожилась, потом ответила таким же негромким свистом.

Затем в ночи вдруг вырисовалась фигура мужчины. Девушка что-то негромко вскрикнула, отступила на шаг, отворила калитку, и мужчина подошел к ней. Она вполголоса торопливо заговорила с ним. Чарлз не мог ничего разобрать из разговора. Он попытался приблизиться к ним, но под ногой у него хрустнула ветка.

Мужчина тотчас повернулся.

– Что это? – воскликнул он и тут же разглядел удаляющегося Чарлза. – Эй вы, стойте! Что вы тут делаете? – И он мигом подскочил к Чарлзу.

Чарлз обернулся и проворно схватил его. В следующий момент, крепко сцепившись, они катались по земле.

Схватка была недолгой. Противник Чарлза был намного сильнее и тяжелее его. Он поднялся на ноги и резким рывком поднял своего пленника.

– Включи фонарик, Виолетта, – сказал он. – Посмотрим, кто это такой.

Напуганная девушка стояла в нескольких шагах от них. Она послушно включила фонарик:

– Наверное, приезжий журналист.

– А, журналист! – воскликнул мужчина. – Не люблю я эту породу. Что ты тут разнюхиваешь в чужом саду среди ночи?

Фонарик дрогнул в руках Виолетты, и Чарлз увидел своего противника. У него мелькнула дикая мысль, что это беглый каторжник. Но один взгляд рассеял подобное предположение. Это был молодой человек лет двадцати четырех – двадцати пяти. Высокий, симпатичный, решительный – ничего похожего на беглого каторжника.

– Ну а теперь, – сказал молодой человек, – ваше имя.

– Чарлз Эндерби, – ответил Чарлз. – Однако вы не сказали своего.

– Попридержи язык.

Неожиданная догадка осенила Чарлза. Она была уж слишком невероятная, но ему верилось, что он не ошибается. Его уже не однажды выручало подобное наитие.

– Мне кажется, я и так догадался, – сказал он спокойно.

– Догадался? – растерянно произнес незнакомец.

– Да, – сказал Чарлз. – По-видимому, я имею честь разговаривать с мистером Брайаном Пирсоном из Австралии. Не ошибаюсь?

Наступила довольно продолжительная тишина. Чарлзу показалось, что они поменялись ролями.

– Вот дьявол! – сказал наконец пришелец. – Как вам это пришло в голову, я даже не могу себе представить. Но вы правы. Я действительно Брайан Пирсон.

– В таком случае, – сказал Чарлз, – давайте пройдем в дом и все обсудим.

Глава 23

В «Орешниках»

Майор Барнэби занимался своими расчетами, или, используя выражение в духе Диккенса, просматривал дела. Майор Барнэби был чрезвычайно методичным человеком. В книге, переплетенной в телячью кожу, были записаны купленные им акции, акции проданные и, соответственно, расход или приход по ним. Преимущественно – расход, потому что, как и большинство отставников, майор был азартен, и скромные проценты, без всякого риска, не привлекали его.

– Эти нефтяные скважины выглядели так надежно, – бормотал он. – Казалось, принесут целое состояние. А вот такая же чепуха, как и алмазные копи. Канадские земли – вот что должно быть теперь верным делом!

Он прервал свои рассуждения, потому что в открытом окне показалась голова мистера Рональда Гарфилда.

– Привет! – жизнерадостно произнес Ронни. – Надеюсь, я не помешал?

– Если вы собираетесь зайти, то через двери, – сказал майор. – И поосторожнее с растениями на горке. Кажется, вы сейчас как раз на них стоите.

Ронни с извинениями отступил и тут же появился в дверях.

– Если нетрудно, вытрите ноги о коврик! – крикнул ему майор.

Он считал, что молодые люди просто невыносимы. И действительно, журналист Чарлз Эндерби был пока единственным молодым человеком, к которому он довольно продолжительное время чувствовал расположение. «Славный малый, – говорил себе майор. – К тому же интересуется моими рассказами о войне с бурами». К Ронни Гарфилду майор не питал такого расположения. Практически, что ни говорил, что ни делал несчастный Ронни, все раздражало майора. Однако гостеприимство есть гостеприимство.

– Выпьете? – спросил майор, верный традиции.

– Нет, спасибо. Я, собственно, зашел узнать, не подвезете ли вы меня. Я собираюсь сегодня в Экземптон и узнал, что вы наняли Элмера.

Барнэби кивнул:

– Надо съездить по поводу вещей Тревильяна, – объяснил он. – Полиция там свои дела закончила.

– Видите ли, – робко продолжал Ронни, – я именно сегодня собрался поехать в Экземптон и подумал, что мы могли бы отправиться вместе, а расходы поделить поровну. Как вы?

– Конечно, – сказал майор. – Я не возражаю. Впрочем, вам лучше бы прогуляться пешком, – добавил он. – Тренировка. Вы, молодежь, совсем теперь не занимаетесь спортом. Хороших шесть миль туда и шесть – обратно. Нет для вас ничего лучше. Если бы не необходимость везти сюда некоторые вещи Тревильяна, я бы и сам пошел пешком. Изнеженность – вот проклятие нашего времени.

– Я согласен с вами, – сказал Ронни. – Но я не уверен в своих силах и рад, что мы с вами так хорошо договорились. Элмер сказал, что вы отправляетесь в одиннадцать. Ведь верно?

– Да.

– Хорошо, буду.

Ронни не был достаточно точен. Его обещание быть в назначенный час требовало поправки на десять минут, и он застал майора вне себя. Тот вовсе не склонен был так просто удовлетвориться пустыми извинениями.

«И вечно поднимают шум эти старые хрычи, – подумал про себя Ронни. – Они и понятия не имеют, какое проклятие для всех их пунктуальность, их стремление делать все минута в минуту, их дурацкие упражнения для сохранения бодрости и здоровья». В голове у него приятно затеплилась озорная мысль о бракосочетании майора и его тети. «Кто из них, интересно, окажется хозяином положения? Несомненно, тетя. Забавно представить себе, как она, хлопая в ладоши и пронзительно крича, призывает майора».

Оставляя эти мысли, он с живостью приступил к разговору:

– Ситтафорд-то стал веселым местечком, а? Мисс Трефусис, этот Эндерби да еще парень из Австралии. Между прочим, когда он явился? Идет себе утром как ни в чем не бывало, и никто не знает, откуда он взялся. Тетушка взволнована этим до посинения.

– Он гостит в семействе Уиллет, – ехидно заметил майор.

– Да, но откуда он взялся? Даже у этих богачек нет собственного аэродрома. И потом, знаете, мне кажется, что в этом парне – Пирсоне – есть какая-то чертовская таинственность. В глазах у него, я бы сказал, неприятный блеск, злобный огонек у него в глазах. У меня такое впечатление, что это тот самый малый, что прикончил беднягу Тревильяна.

Майор хранил молчание.

– Я смотрю на это дело так, – продолжал Ронни, – парни, которые удирают в колонии, обычно неважные парни. Родственники не любят их и по этой причине спроваживают. Вот вам и порядок. Потом такой парень возвращается, без денег, конечно. В канун Рождества он отправляется к богатому дяде. Состоятельный родственник не желает потворствовать нищему племяннику, и племянничек наносит своему дяде этот удар. Вот какая у меня теория.

– Вам надо сказать об этом полиции, – буркнул майор Барнэби.

– Я думал, что это удобнее сделать вам. Вы ведь с Нарракотом вроде как приятели. Кстати, он, кажется, опять рыскает по Ситтафорду?

– Откуда мне знать!

– Не заходил к вам сегодня?

Краткость ответов майора, видимо, возымела наконец действие. Ронни замолчал.

В Экземптоне машина остановилась у «Трех корон». Ронни вышел и, договорившись с майором встретиться здесь же в половине пятого, чтобы ехать обратно, зашагал в направлении магазинов, которые предлагал его вниманию город.

Майор сначала пошел повидаться с мистером Кирквудом. После недолгого разговора с ним он взял ключи и отправился в «Орешники». Эвансу было сказано ждать его там в двенадцать часов, и преданный слуга с мрачным выражением на лице уже ждал у порога. Майор Барнэби вставил ключ в замочную скважину и вошел в дом. Эванс последовал за ним. Майор не был в доме с того самого трагического вечера, и, несмотря на железную решимость не проявлять слабости, он слегка вздрогнул, проходя через гостиную.

Эванс и майор действовали молча и в полном согласии. Когда один из них делал краткое замечание, оно соответственно оценивалось и понималось другим.

– Неприятное это дело, но надо, – сказал майор Барнэби.

Эванс, складывая в аккуратные кипы носки и пересчитывая пижамы, ответил:

– Вероятно, это даже и противоестественно, но, как вы говорите, необходимо.

Эванс был ловок и расторопен. Вскоре все было рассортировано, уложено стопками, переписано. В час дня они отправились в «Три короны» перекусить. Когда вернулись в дом и Эванс закрыл за собой дверь, майор вдруг схватил его за руку.

– Тихо! – сказал он. – Слышите шаги наверху? Это в спальне Джо.

– Боже мой! Так и есть, сэр.

Суеверный ужас на минуту охватил обоих. Потом, преодолев его, сердито расправив плечи, майор подошел к лестнице и громоподобным голосом крикнул:

– Эй, кто там?

К его сильному удивлению, досаде, признаемся, и к некоторому облегчению, наверху появился Ронни Гарфилд. Выглядел он смущенно и глуповато.

– Привет, – сказал он. – Я ищу вас.

– Что вы хотите мне сообщить?

– Что не приду в половине пятого. Мне надо ехать в Эксетер, так что не ждите.

– Как вы попали в дом?

– Дверь была открыта, – воскликнул Ронни, – ну я и подумал, что вы здесь!

Майор резко повернулся к Эвансу:

– Вы что, не закрывали дверь, когда мы уходили?

– Нет, сэр. У меня нет ключа.

– Вот глупость, – пробормотал майор.

– Ну и что такого? – заговорил Ронни. – Я не нашел никого внизу и поднялся наверх.

– Да, ерунда! – огрызнулся майор. – Вы просто меня здорово удивили, вот и все.

– Ладно, – беззаботно сказал Ронни. – Мне надо двигать. Пока.

Майор что-то проворчал. Ронни спустился по лестнице.

– Послушайте, а вы не скажете, где это произошло? – по-мальчишески спросил он.

Майор ткнул пальцем в направлении гостиной.

– Можно заглянуть туда?

– Если вам охота! – прорычал майор.

Ронни открыл дверь гостиной. Несколько минут он пробыл там, потом повернулся.

Майор поднялся по лестнице наверх, а Эванс остался в прихожей. Всей своей статью он походил на сторожевого пса, его маленькие, глубоко сидящие глаза следили за Ронни с какой-то злобой.

– Послушайте, – сказал Ронни. – Я думал, пятна крови никогда не выведешь. Думал, сколько ни отмывай их, они все равно остаются. Ах да, ведь его стукнули этой штукой? – Он схватил длинный валик, прислоненный к одной из дверей, задумчиво взвесил его на руке, покачал. – Ничего игрушечка, а? – И несколько раз махнул им по воздуху.

Эванс молчал.

– Ладно, – сказал Ронни, понимая, что молчание не было признаком одобрения. – Лучше я пойду. Боюсь, я был несколько нетактичен, э? – Он кивнул в направлении верхнего этажа. – Да я и забыл, что они были такие приятели. Неразлучные друзья, ведь верно? Ну теперь я уж точно пошел. Простите, если что не так сказал.

Он прошел через прихожую и вышел. Эванс продолжал неподвижно стоять, пока не услышал, как щелкнула задвижка калитки за Гарфилдом. Тогда он поднялся по лестнице и присоединился к Барнэби. Молча пройдя через комнату, он опустился на колени перед ящиком для обуви и продолжил начатое дело.

В половине четвертого они закончили. Один сундук с бельем и одеждой был предназначен для Эванса, другой был перевязан и подготовлен к отправке в приют для сирот моряков. Бумаги и счета были уложены в портфель. Эвансу было отдано распоряжение узнать в местной фирме по перевозке мебели о возможности сдать на хранение спортивный инвентарь и охотничьи трофеи, так как в коттедже майора места для них не было. Поскольку «Орешники» сдавались только с мебелью, других проблем не возникло.

Когда все таким образом было улажено, Эванс кашлянул раз, другой, потом сказал:

– Прошу прощения, сэр, но мне понадобится работа – ухаживать за джентльменом. Такая же, как я выполнял у кэптена.

– Да, да. Вы можете всякому сказать, что я готов дать рекомендацию. Это вполне удобно.

– Прошу прощения, сэр, это не совсем то, что мне нужно. Ребекка и я, сэр, – мы говорили с ней об этом, – мы хотели бы знать, не возьмете ли вы нас на испытательный срок?..

– Ах вот что! Но ведь я сам себя обслуживаю. А эта – как ее там по имени? – приходит убирать у меня каждый день и кое-что готовит. И это, пожалуй, все, что я могу себе позволить.

– Тут дело не столько в деньгах, сэр, – быстро проговорил Эванс. – Видите ли, сэр, я очень любил кэптена и… ну, словом, если бы я вам подошел, как подходил для него, ну это было бы как раз то, если вы меня понимаете.

Майор прокашлялся и отвел взгляд.

– Очень тронут, честное слово. Я… я подумаю об этом. – И, поспешно удаляясь, он чуть не бегом помчался по улице.

Эванс стоял и смотрел ему вслед. По лицу его блуждала понимающая улыбка.

– Как две капли – он и кэптен, – пробормотал он.

Потом улыбка сменилась озабоченностью.

– Куда это они подевались? – проговорил он. – Странно, надо спросить Ребекку, что она думает.

Глава 24

Инспектор Нарракот обсуждает ситуацию

– Я не очень-то доволен этим делом, сэр, – сказал инспектор Нарракот.

Шеф полиции посмотрел на него вопрошающе.

– Да, – сказал Нарракот. – Не так доволен, как был.

– Вы полагаете, это не тот человек?

– Я не удовлетворен. Видите ли, сначала все работало на одну версию, теперь – на другую.

– Улики против Пирсона остаются ведь те же самые.

– Да, но появилось и множество других улик. Существует другой Пирсон – Брайан. Считая, что нам некого больше искать, я принял на веру заявление, что он в Австралии. Теперь выяснилось, что все это время он был в Англии. По всей вероятности, он прибыл в Англию два месяца назад, не исключено, что на том же пароходе, что и семейство Уиллет. Похоже, что девушка приглянулась ему во время путешествия. Ни с кем из своей семьи по какой-то причине он не общался. Ни брат, ни сестра и представления не имели, что он в Англии. В четверг на прошлой неделе он покинул гостиницу «Ормсби» на площади Рассела и поехал на Паддингтон[30]. С тех пор до ночи с понедельника на вторник, когда на него наткнулся Эндерби, был неизвестно где и сообщить о своем местонахождении отказывается.

– Вы указали ему на всю опасность такого поведения?

– Ответил, что ему наплевать, что не имеет никакого отношения к убийству и это наше дело – доказывать противоположное. Сказал, что как он распорядился своим временем – его личное дело и никого не касается. В общем, категорически отказался говорить, где был и что делал.

– Более чем странно, – сказал шеф полиции.

– Да, сэр. Понимаете, нет смысла скрывать: этот тип гораздо подозрительнее, чем тот, первый. Как-то не верится, чтобы Джимми Пирсон мог ударить старика по голове этим валиком. На Брайана Пирсона, по-моему, такое больше похоже. Он горячий, своенравный молодой человек, и получает он точно такую же долю, помните? Да, он приехал сегодня с мистером Эндерби, очень веселый, живой, такой предупредительный, открытый, но это лишь поза. Она не обманет нас, сэр, не обманет!

– Хм, вы считаете?..

– Фактами не подтверждается. Но почему он не откликнулся раньше? О смерти его дяди газеты сообщили в субботу. Брат его был арестован в понедельник. А он не подает никаких признаков жизни. Да он так бы и не объявился, если бы этот газетчик не напоролся на него вчера в полночь в саду Ситтафорда.

– Что же он там делал? Я имею в виду Эндерби.

– Вы знаете, что такое газетчики, – сказал Нарракот. – Вечно что-то высматривают, вынюхивают. Просто жуткий народ!

– Да, они чертовски надоедливы, – согласился шеф. – Хотя, надо сказать, бывают полезны.

– Я предполагаю, молодая леди подбила его на это.

– Молодая леди?

– Да, мисс Эмили Трефусис, – сказал инспектор Нарракот.

– Как же это она догадалась?..

– О, она была в Ситтафорде, все там разузнала. А она, как бы это сказать, тонкая особа, ничего не упустит.

– Как Брайан Пирсон объясняет свое появление там?

– Говорит, приехал в Ситтафорд-хаус повидать свою девушку, мисс Уиллет. Она вышла встретить его, когда все уже спали. Она не хотела, чтобы об этом знала мать. Вот их рассказ. – Голос инспектора Нарракота свидетельствовал о сомнении. – Я считаю, если бы Эндерби не выследил их, Брайан так бы и не обнаружил себя. Он возвратился бы в Австралию и затребовал бы оттуда свою долю наследства.

– Как он, должно быть, проклинает этих вездесущих репортеров! – Легкая усмешка тронула губы шефа полиции.

– Выяснилось и еще кое-что, – продолжал инспектор. – Существует трое Пирсонов. Вы помните: Сильвия Пирсон замужем за Мартином Дерингом – романистом. Он сказал мне, что провел день с американским издателем, а вечером был на так называемом литературном обеде. И вот теперь выясняется, что на обеде-то он не был.

– Кто это сообщил?

– Опять же Эндерби.

– Я думаю, мне следует встретиться с Эндерби, – сказал шеф полиции. – Он, по-видимому, один из активистов этого расследования. Есть в штате «Дейли уайер» способные молодые сотрудники.

– Это, конечно, не очень существенное обстоятельство, – продолжал инспектор. – Тревильян был убит до шести часов, и где Деринг провел вечер, в общем-то, не имеет значения. Но зачем он солгал? Мне это не нравится, сэр.

– Да, – согласился шеф. – Кажется, в этом особой необходимости не было.

– Это заставляет думать, что и другие его сведения ложны. И я допускаю, что Деринг мог выехать с Паддингтона поездом двенадцать десять, приехать в Экземптон где-то после пяти, убить старика, сесть на поезд шесть десять и быть дома около полуночи. Во всяком случае, следует это проверить, сэр. Надо выяснить также и его финансовое положение, узнать, не испытывал ли он денежных затруднений. Ну а деньги, которые получила бы его жена, – он бы завладел ими, я вас уверяю. Стоит только взглянуть на нее, чтобы понять это. Остается одно – установить, достоверны ли его другие показания.

– Да, дело необычное, – заключил шеф полиции. – Но все же я считаю, что улики против Пирсона достаточно весомы. Вы, я вижу, со мной не согласны. Вам кажется, что вы совершили ошибку, задержав Пирсона.

– С уликами все в порядке, – согласился инспектор Нарракот, – косвенные там и все прочее. Любой присяжный признает его виновным. И все-таки вы правы, я не вижу в нем убийцы.

– И его девица активно действует, – заметил шеф.

– Мисс Трефусис? Да, это верно… И ни единого промаха. Просто замечательная особа. И полна решимости спасти его. Она приспособила этого журналиста – Эндерби и, будьте уверены, использует его как следует. Она, правда, слишком хороша для этого Джеймса Пирсона. Я бы не назвал его мужчиной с характером, разве только внешне привлекателен.

– Ну если она такая энергичная, то ей это должно импонировать, – сказал шеф полиции.

– А, ладно, – сказал инспектор Нарракот. – О вкусах не спорят. Вы согласны, сэр, что мне следует незамедлительно проверить алиби этого Деринга?

– Да, да, займитесь не откладывая. А что четвертая заинтересованная в завещании сторона? Ведь есть четвертая, верно?

– Да, сестра. С ней все благополучно. Я уже навел справки. Тут полный порядок, она в шесть часов была дома, сэр. Итак, я займусь Дерингом.

Примерно пять часов спустя инспектор Нарракот снова оказался в маленькой гостиной «Уголка». На этот раз мистер Деринг был дома. «Его нельзя тревожить, он пишет», – сказала горничная, но инспектор предъявил свою карточку и предложил безотлагательно вручить ее хозяину. В ожидании он расхаживал взад и вперед по комнате. Мысль его напряженно работала. Время от времени он что-нибудь брал со стола, рассматривал невидящим взглядом и снова клал на место. Сначала это была сигаретница из австралийского скрипичного шпона[31], вероятно подарок Брайана Пирсона, потом – потрепанная книга «Гордость и предубеждение»[32]. Он раскрыл ее и увидел на форзаце неразборчивую выцветшую надпись: «Марта Рикрофт». Фамилия показалась ему знакомой, но сразу он не мог вспомнить, в какой связи. А потом открылась дверь и вошел Мартин Деринг.

Романист роста был среднего, тяжелые каштановые волосы его были довольно густы. Выглядел он неплохо, но уже имел склонность к полноте, и губы у него были полные, красные. Он не произвел на инспектора благоприятного впечатления.

– Добрый день, мистер Деринг. Извините, что снова беспокою вас.

– Ничего, ничего, инспектор. Только, право, я не смогу вам ничего рассказать, кроме того, что вам уже известно.

– Ваша жена уверила нас, что ваш шурин Брайан Пирсон в Австралии, в Новом Южном Уэльсе. А мы установили, что он уже два месяца здесь.

– Брайан в Англии! – Деринг, казалось, был искренне удивлен. – Поверьте, инспектор, я и понятия об этом не имел. Я убежден, что и жена не знала.

– Он не поддерживал с вами связи?

– Разумеется, нет. Правда, мне известно, что Сильвия писала ему раза два в Австралию.

– В таком случае приношу свои извинения, сэр. Естественно, я думал, что он мог дать знать своим родственникам, и я был несколько возмущен, что вы скрыли это от меня.

– Нет, нет, как я уже сказал, мы не знали об этом. Не хотите ли сигарету, инспектор? Между прочим, вы как будто поймали этого беглого каторжника?

– Ночью во вторник. Ему не повезло из-за тумана. Он прошел около двадцати миль и все кружил на одном месте. Его задержали в полумиле от Принстона.

– Надо же, как людей подводит туман! Хорошо, что он сбежал в пятницу. А то ведь, наверное, ему бы приписали это убийство.

– О, это опасный человек: грабежи, насилие. Фреди Фримантл его звали. Вел совершенно необычную двойную жизнь. Одна – это жизнь вполне респектабельного образованного человека. Я даже не вполне уверен, что Бродмур для него надлежащее место. Время от времени им овладевала своего рода преступная мания. Тогда он исчезал и общался с самыми темными личностями.

– Наверное, мало кому удается бежать из Принстона?

– Это почти невозможно, сэр. Но тут побег был очень хорошо подготовлен. Мы еще до конца не выяснили, как его удалось осуществить.

– Та-ак. – Деринг поднялся, посмотрел на часы. – Если ко мне вопросов больше нет, я бы откланялся. Прошу прощения, инспектор, человек я очень занятой и…

– Минуточку, мистер Деринг. Мне хотелось бы знать, зачем вам потребовалось говорить мне, что в пятницу вечером вы были на литературном обеде в гостинице «Сесил»?

– Я… я не понимаю вас, инспектор.

– Я думаю, понимаете, сэр. Вас не было на обеде.

Мартин Деринг смутился. Он перевел взгляд с лица инспектора на потолок, потом на дверь, потом на собственные ноги.

Инспектор невозмутимо ждал.

– Ну, – наконец произнес Мартин Деринг, – предположим, не был. На черта вам это нужно? Какой интерес представляют для вас мои действия пять часов спустя после убийства?

– Вы дали нам определенные показания, я стал их проверять. Часть показаний оказалась неверной. Выходит, надо проверять и другие. Вот вы сказали еще, что весь день провели с другом – ленч и так далее.

– Да, с моим американским издателем.

– Его имя?

– Розенкраун. Эдгар Розенкраун.

– А его адрес?

– Он уехал из Англии. Уехал в воскресенье.

– В Нью-Йорк?

– Да.

– Значит, он в настоящий момент в море. На каком пароходе?

– Не помню.

– Ну вам известна линия. «Кунард» или «Белая звезда»?

– В самом деле не помню.

– Что ж, – сказал инспектор. – Дадим радиограмму в адрес фирмы в Нью-Йорк. Они знают.

– Это был «Гаргантюа», – угрюмо сказал Деринг.

– Спасибо, мистер Деринг. Я так и думал, что все-таки вспомните. Итак, вы подтверждаете, что провели день с мистером Розенкрауном. В какое время вы расстались?

– Пожалуй, около пяти.

– А что потом?

– Я отказываюсь отвечать. Это уже не ваше дело. То, что вам нужно, я сказал.

Инспектор Нарракот задумчиво кивнул. Если Розенкраун подтвердит показания Деринга, тогда подозрение с него снимается. Какими бы загадочными ни были его действия вечером, они значения не имеют.

– Что вы собираетесь делать? – смущенно спросил Деринг.

– Радировать на «Гаргантюа».

– Ах, черт возьми! – вскричал Деринг. – Вы так все предадите огласке. Вот смотрите…

Он прошел к столу и нацарапал на клочке бумаги несколько слов. Передал инспектору. На бумаге было написано:

«Розенкрауну, п/х „Гаргантюа“. Пожалуйста, подтвердите мое заявление, что в пятницу четырнадцатого я был с вами до пяти часов на ленче. Мартин Деринг».

– Ответ пусть шлют лично вам, я не возражаю. Только не в Скотленд-Ярд и не в полицейский участок. Вы знаете американцев: малейший намек, что я замешан в какой-то истории, и контракт, который я обсуждал, пропадет ни за понюх табаку. Пусть это останется частным делом, инспектор.

– Хорошо, мистер Деринг. Все, что мне нужно, – это правда. Пошлю с оплаченным ответом и дам свой эксетерский адрес.

– Спасибо. Вы славный малый. Нелегко это, инспектор, зарабатывать на жизнь литературой. Вот увидите, все будет в порядке. Я действительно солгал по поводу обеда, но ведь так я сказал своей жене. Вот и с вами я решил придерживаться того же. Иначе мне не избежать всяческих неприятностей.

– Если мистер Розенкраун подтвердит ваше заявление, вам нечего будет опасаться.

«Какой-то все-таки неприятный человек, – подумал инспектор, выходя из дома. – Но, кажется, уверен, что этот американский издатель подтвердит его слова».

Когда он уже на ходу вскакивал в поезд, ему вдруг вспомнилась фамилия Рикрофт. «Да ведь так зовут пожилого джентльмена, проживающего в одном из коттеджей Ситтафорда! – осенило его. – Любопытное совпадение».

Глава 25

В кафе Деллера

Эмили Трефусис и Чарлз сидели за столиком в кафе Деллера, в Эксетере. Было половина четвертого, время относительно спокойное. Несколько посетителей за чашкой чаю, и все.

– Ну, – сказал Чарлз, – что ты о нем думаешь?

Эмили нахмурилась:

– Это не так просто.

После разговора в полиции Брайан завтракал с ними. Он был очень любезен с Эмили, по ее мнению, даже слишком. Она сочла это неестественным: молодой человек спешит на свидание с девушкой, а тут вмешивается назойливый незнакомец. Брайан Пирсон безропотно сносит это, соглашается поехать с Чарлзом в полицию. Что за смирение? Оно было явно не в его характере. «Посмотрим, кто кого!» – она считала бы более подходящим для его натуры. Эта овечья покорность была подозрительна.

Эмили попыталась объяснить свои соображения Эндерби.

– Я понял тебя, – сказал Эндерби. – Похоже, наш Брайан что-то скрывает и поэтому не может быть самим собой.

– Вот именно.

– Ты думаешь, он мог убить Тревильяна?

– Брайан, – задумчиво произнесла Эмили, – личность, с которой нужно считаться. Он не станет разбираться в средствах, если ему нужно чего-то добиться. И я думаю, он не допустит, чтобы путь ему преградили общепринятые понятия. Он не какой-нибудь ручной англичанин.

– Отметая детали его характеристики, он скорее способен на непредвиденные действия, чем Джим?

Эмили кивнула.

– Несомненно. И он бы проделал все чисто, потому что у него крепкие нервы.

– Так ты все-таки думаешь – он?

– Н-не знаю. Но он отвечает всем условиям, он – единственный, кто отвечает.

– Как это понимать? Что за условия?

– Очень просто. Первое – мотив. – Она загнула один палец. – Тот же самый. Двадцать тысяч фунтов. Второе – возможность, – загнут еще один палец. – Никто не знает, где он был днем в пятницу, и если бы это было что-то такое, о чем можно было сказать, он бы сказал. Поэтому мы допустим, что в пятницу он был где-то недалеко от «Орешников».

– Они ведь не нашли никого, кто бы видел его в Экземптоне, – заметил Чарлз. – А он достаточно заметная персона.

Эмили насмешливо покачала головой:

– Он не был в Экземптоне. Неужели ты не понимаешь, Чарлз, что если он совершил убийство, то оно было у него запланировано заранее? Только ни в чем не повинный бедняга Джим приехал как простак и остановился здесь. Есть Лидфорд, Чегфорд или, может быть, даже Эксетер. Он мог бы прийти из Лидфорда – здесь главная дорога, и снег, наверное, не был бы помехой.

– Я думаю, надо навести справки повсюду.

– Полиция этим занимается, – сказала Эмили. – Они сделают это намного лучше, чем мы. Все публичные акции гораздо лучше совершает полиция. А вот в частных и личных вопросах: выслушать миссис Куртис, уловить намек в словах мисс Персехаус, проследить за обитательницами Ситтафорд-хауса – тут выигрываем мы.

– Может быть, просто случай, – сказал Чарлз.

– Вернемся к Брайану, – возразила Эмили. – Мы рассмотрели два условия – мотив и возможность. Есть еще третье, пожалуй, самое важное.

– Какое же?

– Я с самого начала чувствовала, что нельзя оставить в стороне это столоверчение. Я пыталась подойти к этому делу как можно логичнее и глубже. Тут может быть только три объяснения. Первое: да, это было что-то сверхъестественное. Заметь только, что я лично такого не признаю. Второе: кто-то сделал это умышленно. Но, поскольку нельзя найти никакой сколько-нибудь весомой причины, это тоже можно исключить. Третье: случайность. Кто-то непреднамеренно выдал себя, таким образом – это случай невольного разоблачения. Если так, то кто-то из этих шести человек знал определенно день и час совершения убийства. Никто из шести не мог быть убийцей, но один из них должен был быть в сговоре с убийцей. Ни майор Барнэби, ни мистер Рикрофт, ни Рональд Гарфилд ни с кем таким вроде не связаны, что же касается женщин – тут другое дело. Виолетта Уиллет и Брайан Пирсон, оказывается, довольно близки. Известно также, что Виолетта была сама не своя после убийства.

– Думаешь, она знала?

– Она или ее мать – кто-то из них.

– Есть еще человек, о котором ты не вспомнила, – мистер Дюк.

– Да, знаю, – сказала Эмили. – Странно, он единственный, о ком нам ничего не известно. Я дважды пыталась увидеть его, и ничего не вышло. Кажется, он не был связан ни с капитаном Тревильяном, ни с его родственниками, и все же…

– Ну? – сказал Чарлз, потому что Эмили замялась.

– И все же мы встретили у него в доме инспектора Нарракота. Что известно о нем инспектору Нарракоту?..

– Ты думаешь?..

– Предположим, что Дюк – личность сомнительная и полиция наблюдает за ним. Предположим, что капитан Тревильян узнал что-то о Дюке и собирается донести. И вот Дюк устраивает с чьей-то помощью это убийство… О, я знаю, это кажется страшно мелодраматичным, но, в конце концов, могло же произойти что-то в таком роде!

– Что ж, это тоже идея, – медленно произнес Чарлз.

Оба замолчали и задумались.

Вдруг Эмили сказала:

– Тебе знакомо такое странное ощущение, когда на тебя кто-то пристально смотрит? Я чувствую, чьи-то глаза так и буравят мне затылок. Это мое воображение или действительно кто-то уставился на меня?

Чарлз подвинул свой стул и как бы невзначай окинул взглядом кафе.

– Женщина за столиком у окна, – сообщил он. – Высокая, темноволосая, интересная. Она на тебя и смотрит.

– Молодая?

– Нет, не очень. Вот те раз!

– Что такое?

– Ронни Гарфилд. Вошел, здоровается с ней за руку, садится за ее столик. Мне кажется, она говорит ему что-то о нас.

Эмили открыла свою сумочку. Она как бы решила попудрить нос, на самом же деле направила маленькое зеркальце под нужным углом.

– Это тетя Дженнифер, – негромко сказала она. – Поднимаются.

– Они идут, – сказал Чарлз. – Садятся за другой столик. Ты хочешь с ней поговорить?

– Нет, – сказала Эмили. – Я думаю, лучше прикинуться, что я ее не заметила.

– В конце концов, – сказал Чарлз, – почему бы тете Дженнифер не быть знакомой с Ронни Гарфилдом и не пригласить его на чай?

– А почему быть знакомой?

– А почему не быть?

– Ради бога, перестань, Чарлз. Довольно этого: быть – не быть, быть – не быть. Вообще, все это глупость и не имеет никакого значения. Просто мы говорили, что никто из других участников сеанса не был связан с семьей Пирсонов, а не прошло и пяти минут, как Ронни Гарфилд пьет чай с сестрой капитана Тревильяна.

– Вот видишь, кто знает?.. – сказал Чарлз.

– Вот видишь, вечно все приходится начинать сначала, – сказала Эмили.

– И каждый раз по-разному, – сказал Чарлз.

Эмили посмотрела на него:

– Что ты имеешь в виду?

– Сейчас – ничего, – сказал Чарлз и положил свою руку на ее.

Она не отняла руки.

– Надо этим заняться, – сказал Чарлз. – Потом…

– Потом? – тихо спросила Эмили.

– Я бы все для тебя сделал, – сказал Чарлз. – Все, что угодно.

– Сделал бы? – сказала Эмили. – Это очень мило с твоей стороны, Чарлз.

Глава 26

Роберт Гарднер

Не прошло и каких-нибудь двадцати минут, а Эмили уже звонила в парадную дверь «Лавров». Она знала, что тетя Дженнифер еще с Ронни у Деллера. Открывшую ей Беатрис она приветствовала восхитительной улыбкой.

– Это опять я, – сказала Эмили. – Миссис Гарднер нет дома, я знаю, но можно мне увидеть мистера Гарднера?

Просьба была слишком необычна. Беатрис явно колебалась.

– Я даже не знаю. Поднимусь наверх, спрошу. Хорошо?

– Пожалуйста, – сказала Эмили.

Беатрис удалилась, оставив Эмили в прихожей. Она скоро вернулась и пригласила ее пройти наверх.

Роберт Гарднер лежал на кушетке в большой комнате на втором этаже. Этот крупный, голубоглазый белокурый мужчина напомнил ей Тристана в третьем акте «Тристана и Изольды».

– Добрый день, – сказал он. – Так это вам предстоит стать супругой преступника?

– Да, дядя Роберт, – сказала Эмили. – Это ничего, что я вас так называю?

– Ради бога, если только Дженнифер не будет против. Ну на что это похоже, чтобы жених сидел в тюрьме?

«Жестокий человек, – подумала Эмили. – Ему доставляет радость посыпать солью открытые раны». Но она была не так-то проста и сказала с улыбкой:

– В самом деле, страшно забавно.

– Не думаю, чтобы это было так забавно для мистера Джима, а?

– Увы, это так, – ответила Эмили. – Но ведь зато жизненный опыт, не так ли?

– Пора ему его набираться, в жизни не только забавы и развлечения, – зло сказал Роберт Гарднер. – Да-а… Чтобы сражаться в Великой войне, он был слишком молод, ну так получай по шее из другого источника! – Он с любопытством посмотрел на Эмили. – А вы по какой причине пожелали меня видеть? – В голосе его прозвучало подозрение. – Впрочем, если собираетесь выходить замуж, то, конечно, следует познакомиться с родственниками мужа. Узнайте, пока не поздно, самое худшее. Так вы действительно собираетесь выйти за Джима?

– А почему бы нет?

– Несмотря на обвинение в убийстве?

– Несмотря на обвинение в убийстве.

– Прекрасно, – сказал Роберт Гарднер. – Но я что-то не замечаю, что вы унываете. Можно даже подумать, что вы радуетесь.

– А я и радуюсь. Ужасно увлекательно выслеживать убийцу.

– Как-как?

– Я говорю, выслеживать убийцу ужасно увлекательно, – повторила Эмили.

Роберт Гарднер посмотрел на нее пристально, потом откинулся на подушки.

– Я устал, – капризно сказал он. – Я не могу больше говорить. Сиделка! Где сиделка? Я устал.

Сиделка Дэвис поспешно вошла из соседней комнаты.

– Мистер Гарднер очень быстро устает. Я думаю, мисс Трефусис, вам лучше уйти.

Эмили поднялась. Она живо кивнула и сказала:

– Всего хорошего, дядя Роберт. Может быть, я как-нибудь еще загляну.

– Что вы этим хотите сказать?

– Au revoir! – сказала Эмили.

Она уже дошла до входной двери, как вдруг остановилась.

– Ой, я забыла перчатки, – сказала она Беатрис.

– Я принесу их, мисс.

– Нет-нет, я сама. – И она легко взбежала по лестнице и отворила дверь.

– О-о! – сказала Эмили. – Прошу прощения. Извините. Мои перчатки. – Она демонстративно взяла их и, одарив двух обитателей комнаты, которые сидели рука об руку, очаровательной улыбкой, быстро спустилась по лестнице и вышла из дома.

«Это забывание перчаток – такой примитив, – сказала себе Эмили, – и вот срабатывает второй раз. Бедная тетя Дженнифер! Интересно, знает ли она? Вероятно, нет. Надо спешить, а то Чарлз уж заждался».

Эндерби ждал ее в «Форде» Элмера в условленном месте.

– Есть успехи? – спросил он, подтыкая вокруг нее плед.

– В некотором смысле – да. Впрочем, я не уверена.

Эндерби с недоумением взглянул на нее.

– Нет, – сказала Эмили. – Я не собираюсь тебе об этом рассказывать. Понимаешь, скорее всего, это не имеет к делу никакого отношения. А раз так, не стоит и говорить.

– Ну и строгости, – вздохнул Чарлз.

– Прости, – сказала Эмили, – но тут уж ничего не поделаешь.

– Тебе виднее, – холодно отозвался Чарлз.

Они ехали молча. Чарлз чувствовал себя оскорбленным. Эмили одолевали новые идеи. И уже показался Экземптон, когда она все-таки нарушила молчание неожиданным вопросом:

– Чарлз, ты играешь в бридж?

– Да, играю. А что?

– Я вот что подумала. Как игроки обычно оценивают свои карты? Если ты отбиваешься – считай выигрывающие, если нападаешь – считай проигрывающие. Мы сейчас нападаем, а поступаем, видимо, не так.

– Почему это?

– Ну ведь мы же считаем «выигрывающие карты», верно? Я хочу сказать, проверяем людей, которые могли бы убить капитана Тревильяна. Вероятно, поэтому мы так и застряли.

– Я не застрял, – возразил Чарлз.

– Ну, значит, я так застряла, что уже не в состоянии соображать. Давай посмотрим на все это с другой стороны, посчитаем людей, которые, скорее всего, не убивали Тревильяна.

– Давай… – Эндерби задумался. – Для начала мать и дочь Уиллет, Барнэби, Рикрофт, Ронни и… Дюк.

– Да, – согласилась Эмили, – мы знаем, что никто из них не мог убить его, потому что во время убийства они находились в Ситтафорд-хаусе и видели друг друга. Не могут же они все врать.

– Фактически все живущие в Ситтафорде вне подозрений, – сказал Эндерби. – Даже Элмер. – Он понизил голос, чтобы шофер не услышал его. – Ведь дорога в пятницу была непреодолима.

– Он мог пройти пешком, – сказала Эмили так же тихо. – Если Барнэби смог добраться в тот вечер, Элмер вполне мог, выйдя во время ленча, дойти до Экземптона в пять, убить его и вернуться назад.

Эндерби покачал головой.

– Не уверен, что мог вернуться. Вспомни, снег пошел в половине седьмого. Во всяком случае, ты же не обвиняешь Элмера? Или обвиняешь?

– Нет, – сказала Эмили. – Хотя, конечно, он ведь мог быть одержим мыслью об убийстве…

– Тсс! – поднял палец Чарлз. – Он обидится, если тебя услышит.

– Во всяком случае, – сказала Эмили, – ты не можешь с полной уверенностью говорить, что он не мог убить Тревильяна.

– Но он не мог сходить в Экземптон и вернуться так, чтобы никто в Ситтафорде не заметил и не стал бы говорить, что это странно.

– Да, тут уж действительно знают обо всем, – согласилась Эмили.

– Точно, – подтвердил Чарлз. – Потому-то я и говорю, что обитатели Ситтафорда вне подозрений. Сидели дома мисс Персехаус и капитан Вайатт, но оба – инвалиды и не в состоянии идти по колено в снегу. А вот если бы кто-то из Куртисов сделал это, они, конечно, отправились бы в Экземптон заранее и со всеми удобствами, будто на уик-энд, и вернулись бы, когда все уже улеглись спать.

Эмили рассмеялась:

– Нельзя незаметно уехать из Ситтафорда на уик-энд.

– Куртис бы обошел молчанием этот факт, если бы он касался миссис Куртис, – сказал Чарлз.

– Конечно, наиболее подходящая личность – Абдулла. В книжке бы написали: «Этот индус был матросом, а капитан Тревильян во время мятежа выбросил за борт его любимого брата…»

– Я отказываюсь верить, что этот несчастный, забитый туземец мог кого-нибудь убить, – сказал Чарлз. – А, знаю, знаю! – вдруг воскликнул он.

– Что? – неторопливо спросила Эмили.

– Жена кузнеца. Та, которая ждет восьмого. Отважная женщина, несмотря на свое положение, совершила пешком этот путь и пристукнула капитана.

– Господи, а зачем?

– Потому что, хотя кузнец и был отцом предыдущих семи, Тревильян был отцом ее будущего, восьмого ребенка.

– Чарлз, – сказала Эмили, – нельзя ли поделикатнее? И вообще, тогда уж убивает вовсе не она, а сам кузнец. Вот это история! Ты только представь себе этот рулон в мускулистой руке! А жена могла и не заметить его отсутствия: не так-то просто управляться с семью детьми.

– Это превращается в какое-то идиотство, – заметил Чарлз.

– Да, пожалуй, – согласилась Эмили. – Подсчет проигрышей не обещает успеха.

– А как насчет тебя? – спросил Чарлз.

– Меня?

– Да. Где ты была во время убийства?

– Ну и ну! Такое мне в голову не приходило. Где? В Лондоне, конечно. Но не знаю, сумела ли бы я доказать. Я была одна в квартире.

– Вот-вот, – сказал Чарлз. – И мотив есть. Твой жених получает двадцать тысяч фунтов. Что тебе еще надо?

– Ты умница, Чарлз, – сказала Эмили. – Я понимаю, что я и на самом деле самая подозрительная личность. Как я не подумала об этом раньше?

Глава 27

Нарракот действует

Миновало еще утро и еще одно. На третье Эмили сидела в кабинете инспектора Нарракота. Она только что приехала из Ситтафорда.

Инспектор Нарракот смотрел на нее с восхищением. Ему импонировало мужество Эмили, ее решимость не сдаваться, ее неиссякаемая энергия. Она была борцом, а инспектор восхищался борцами. И он был убежден, что она уж слишком хороша для этого Джима Пирсона, даже если он и невиновен в убийстве.

– В книжках обычно пишут, – сказал он, – что полиция стремится поскорее найти виноватого и не очень-то заботится о том, действительно виновен этот человек или нет. Лишь бы хватило доказательств для обвинения. Это неправда, мисс Трефусис. Нам нужен именно виновник.

– Вы искренне верите, что Джим виновен? – спросила Эмили.

– Я не могу, мисс Трефусис, дать вам официальный ответ на этот вопрос. Однако заверяю вас, что мы очень тщательно изучаем улики не только против него, но и против других людей.

– Вы имеете в виду его брата Брайана?

– Неприятный джентльмен Брайан Пирсон. Отказался отвечать на вопросы, дать какую-нибудь информацию о себе, но я думаю… – Инспектор Нарракот слегка улыбнулся и со своей девонширской медлительностью продолжал: – Думаю, нетрудно представить себе некоторые его действия. В ближайшие полчаса я надеюсь получить подтверждение своим догадкам. Затем – мистер Деринг.

– Вы виделись с ним? – спросила Эмили.

Инспектор посмотрел в ее ясное лицо и поддался искушению, вышел за официальные рамки. Откинувшись на спинку стула, он передал ей содержание своей беседы с мистером Дерингом. Затем вытащил из-под локтя, из кипы бумаг, копию радиограммы, которую он направил мистеру Розенкрауну.

– Вот что я послал, – сказал он. – И вот его ответ.

Эмили прочитала:

«Нарракот, 2, Дрисдейл-роуд, Эксетер. Конечно, подтверждаю заявление мистера Деринга. Он провел со мной в пятницу весь день. Розенкраун».

– Бес бы его взял! – воскликнула Эмили, подбирая выражение помягче, чем ей бы хотелось употребить: ведь полицейские старомодны, и их легко шокировать.

– Да-а, – задумчиво произнес инспектор Нарракот. – Досадно, правда? – И снова улыбнулся. – Я человек дотошный, мисс Трефусис. Доводы мистера Деринга звучали правдоподобно, но я подумал: не хватит ли подыгрывать ему? И я послал еще радиограмму. – Он подал ей два листочка бумаги.

В первом стояло:

«Необходима информация для следствия по убийству капитана Тревильяна. Подтверждаете ли вы заявление мистера Деринга, что он был с вами в пятницу днем? Окружной инспектор Нарракот. Эксетер».

Повторный запрос вызвал тревогу и пренебрежение к условностям:

«Ничего не знаю об этом преступлении. Мартина Деринга в пятницу не видел. Согласился подтвердить по-приятельски, поверив, что жена ведет за ним слежку для возбуждения дела о расторжении брака».

– Ого! – сказала Эмили. – Вы на высоте, инспектор!

И инспектор, несомненно, подумал, какой он умный: улыбка его стала доброй, довольной.

– И как эти мужчины покрывают друг друга! – сказала Эмили, глядя поверх радиограммы. – Бедная Сильвия! Невольно начинаешь думать, что мужчины в некотором смысле такие животные… Вот почему, – быстро добавила она, – так хорошо, когда находишь мужчину, на которого можно положиться. – И она наградила инспектора восхитительной улыбкой.

– Только все это совершенно конфиденциально, мисс Трефусис, – предупредил инспектор. – Я пошел дальше, чем следовало, информировав вас об этом.

– Это премило с вашей стороны, – сказала Эмили. – Я никогда, никогда этого не забуду.

– Так помните, – еще раз сказал инспектор. – Никому ни слова.

– Вы хотите сказать, что я не должна говорить Чарлзу… мистеру Эндерби?

– Репортеры есть репортеры, – сказал инспектор Нарракот. – Как бы вы ни приручили его, мисс Трефусис, но сенсация есть сенсация, так ведь?

– Тогда не буду говорить и ему, – сказала Эмили. – Надеюсь, я надела на него хороший намордник, но, как вы заметили, газетчик остается газетчиком.

– Никогда не делиться информацией без необходимости – вот мое правило, – сказал инспектор.

Эмили, затаив улыбку, взглянула на него: «Да, инспектор, вы изволили нарушить свое правило!» И тут ей пришло в голову задать еще один вопрос, который уже давно мучил ее.

– Инспектор! – сказала она. – А кто такой мистер Дюк?

– Мистер Дюк?..

Казалось, она застигла инспектора врасплох.

– Вы помните, – сказала Эмили, – мы еще встретили вас в Ситтафорде, когда вы выходили из его дома?

– А, да-да, помню. Сказать по правде, мне хотелось иметь еще одно, какое-то как бы стороннее мнение об этом столоверчении. Майор Барнэби в этом отношении неважный источник.

– И все же, – задумчиво сказала Эмили, – будь я на вашем месте, я бы обратилась скорее к кому-то вроде Рикрофта. Почему же мистер Дюк?

Наступило молчание. Потом инспектор сказал:

– Ну это дело вкуса.

– Интересно, очень интересно, знает ли что-нибудь полиция о мистере Дюке?

Инспектор не ответил. Взгляд его был устремлен на промокательную бумагу.

– Человек с безупречной репутацией! – сказала Эмили. – Это, кажется, характеризует мистера Дюка достаточно верно. Но, может быть, не всегда у него репутация была безупречна? И, возможно, полиция тоже кое-что знает об этом?

Она уловила какое-то движение в лице инспектора, словно бы он пытался подавить улыбку.

– Вы, мисс Трефусис, любите строить догадки, – добродушно сказал он.

– Когда не хотят говорить, приходится строить догадки, – съязвила Эмили.

– Если человек, как вы говорите, имеет безупречную репутацию и если ему нежелательно, неприятно, чтобы ворошили его прошлое, то и полиция способна сохранять его тайну. У нас нет охоты предавать человека.

– Понятно, – сказала Эмили. – Но вы все же пошли с ним повидаться. И это выглядело так, будто вы думали – во всяком случае, вначале, – что он замешан в этом деле. Хотела бы я в самом деле знать, кем же мистер Дюк был в прошлом? – Она умоляюще посмотрела на инспектора Нарракота.

Инспектор сделал деревянное лицо. Понимая, что уж тут-то он ей не уступит, Эмили вздохнула и распрощалась.

Она ушла, а инспектор еще сидел некоторое время, уставившись на пачку промокательной бумаги, и улыбка все не сходила с его лица. Потом он позвонил. Вошел один из подчиненных.

– Ну? – спросил инспектор Нарракот.

– Совершенно верно, сэр, но это были не дачи в Принстоне, а гостиница в «Двух мостах».

– А-а. – Инспектор взял принесенные бумаги. – Так, – сказал он. – Хорошо. Это подтверждение. Вы установили, где побывал в пятницу другой молодой человек?

– Он прибыл в Экземптон последним поездом, но я еще не установил, когда он выехал из Лондона. Справки наводятся.

Нарракот кивнул.

– Вот, сэр, выписка из Сомерсет-хауса.[33]

Нарракот развернул ее. Это была запись 1894 года о бракосочетании Уильяма Мартина Деринга с Мартой Элизабет Рикрофт.

– Ага! – сказал инспектор. – Что-нибудь еще?

– Да, сэр. Мистер Брайан Пирсон приехал из Австралии на пароходе «Блу Фаннел Боут», Филиас. Он заходил в Кейптаун, но пассажиров по фамилии Уиллет на борту не было. И никакой матери с дочерью из Южной Африки. Были миссис и мисс Эванс и миссис и мисс Джонсон из Мельбурна. Последние соответствуют описанию миссис Уиллет с дочерью.

– Хм, – сказал инспектор, – Джонсон. Вероятно, ни Джонсон, ни Уиллет не являются настоящими фамилиями. Я думаю, надо с ними разобраться как следует. Что-нибудь еще?

Оказалось, все.

– Так, – сказал инспектор Нарракот. – Я думаю, у нас есть над чем поработать.

Глава 28

Ботинки

– О, милая моя юная леди, – сказал мистер Кирквуд. – Ну что вы можете найти в «Орешниках»? Все имущество капитана Тревильяна увезено. Полиция произвела тщательный обыск. Я вполне понимаю ваше положение и вашу заинтересованность в оправдании мистера Пирсона. Но что вы тут можете сделать?

– Я не ожидаю найти что-нибудь, обнаружить что-либо, не замеченное полицией, – ответила Эмили. – Я даже не могу вам как следует объяснить, мистер Кирквуд. Я хочу… хочу ощутить атмосферу места. Пожалуйста, разрешите мне взять ключ. В этом нет ничего плохого.

– Конечно, в этом нет ничего плохого, – с достоинством подтвердил мистер Кирквуд.

– Тогда будьте, пожалуйста, так добры… – сказала Эмили.

И мистер Кирквуд был так добр, что со снисходительной улыбкой выдал ключ. Он, правда, сделал все, что мог, чтобы пойти вместе с ней, и этого удалось избежать лишь благодаря величайшему такту и неколебимости Эмили.

В то утро Эмили получила письмо. Оно было написано в следующих выражениях:

«Дорогая мисс Трефусис, вы говорили, что были бы рады услышать, если бы случилось что-то необычное, хотя и неважное, и вот раз это необычное, хотя и неважное, я подумала, мисс, своим долгом дать вам сразу знать, надеясь, что это застанет вас последней почтой или первой завтра. Моя племянница, она зашла и сказала, что это совсем неважно, но необычно, с чем я тоже согласна. Полиция сказала, и все согласились, что из дома капитана ничего не взято и ничего такого не было, что имеет ценность. Но кое-чего недостает, хотя вовремя не заметили, потому что не имеет значения. Но, кажется, мисс, что не хватает пары ботинок, и заметил Эванс, когда ходил за вещами с майором Барнэби. Я и не думаю, мисс, что это важно, но вам-то уж, понятно, интересно это знать. А ботинки, мисс, эти были толстые такие, что смазывают жиром и которые капитан надевал, выходя на снег, но так как он не выходил, то это не имело смысла. Но вот их недостает, и кто их взял, никто не знает, и хотя я хорошо знаю, что это не имеет значения, я сочла своим долгом написать и надеюсь, что это дойдет до вас, когда я отправлю, и надеюсь, вы не волнуетесь уж слишком о своем молодом человеке. Остаюсь искренне ваша миссис Дж. Беллинг».

Эмили читала и перечитывала это письмо. Она обсудила его с Чарлзом.

– Ботинки… – задумчиво произнес Чарлз. – Не вижу тут никакого смысла.

– Должно же это что-то значить, – заметила Эмили. – Почему пара ботинок должна исчезнуть?

– Ты не думаешь, что Эванс сочиняет?

– С какой стати? И в конце концов, если уж люди сочиняют, то что-нибудь существенное. Не такую глупость.

– Ботинки… Тут может быть какая-то связь со следами, – нерешительно сказал Чарлз.

– Я знаю. Но о следах, кажется, в деле ничего нет. Возможно, если бы снова не пошел снег…

– Да, возможно, но только в этом случае, – рассуждал Чарлз, – он мог отдать их какому-то бродяге, а бродяга потом прикончил его.

– Да, возможно, но как-то не похоже на капитана Тревильяна. Он, конечно, мог взять человека для какой-нибудь работы и дать ему несколько шиллингов. Но отдавать ему хорошие зимние ботинки?..

– Ну, сдаюсь, – сказал Чарлз.

– А я не собираюсь сдаваться, – сказала Эмили. – Правдами или неправдами, а я доберусь до сути.

Вот она и приехала в Экземптон и прежде всего навестила «Три короны», где миссис Беллинг приняла ее с большим воодушевлением.

– А ваш молодой человек все в тюрьме, мисс! Ну это же такая несправедливость, и никто тут у нас не верит, что он убил. Пусть они только попробуют это мне сказать. Так вы получили мое письмо? Хотите повидать Эванса? Он тут живет, недалеко, за углом, Фор-стрит, восемьдесят пять. Я бы проводила вас, да не могу отойти, но вы уж найдете, не ошибетесь.

Эмили не ошиблась, нашла. Самого хозяина не было, но миссис Эванс пригласила ее зайти. Эмили уселась, пришлось и хозяйке последовать ее примеру. Гостья сразу перешла к делу:

– Я пришла поговорить о том, что ваш муж рассказал миссис Беллинг. Я имею в виду отсутствие пары ботинок капитана Тревильяна.

– Да, удивительно, но так оно и есть, – сказала миссис Эванс.

– Ваш муж совершенно уверен, что ботинки исчезли?

– О да. Капитан носил эти ботинки большую часть зимы. Такие большие они были, что он надевал под них две пары носков.

Эмили кивнула.

– Их не могли отдать в ремонт или еще что-нибудь?

– Эванс бы знал, без него не могли, – заносчиво ответила его жена.

– Да, наверное, не могли.

– Странно, конечно, – сказала миссис Эванс, – но я не думаю, что это имеет какое-то отношение к убийству. А вы, мисс?

– Как будто нет, – согласилась Эмили.

– А не нашли они чего-нибудь нового? – Голос молодой женщины звучал заинтересованно.

– Да так, какие-то мелочи, ничего особенного.

– То-то, я вижу, инспектор из Эксетера сегодня опять здесь. Ну, думаю, найдут что-нибудь.

– Инспектор Нарракот?

– Да, мисс, он.

– Приехал поездом?

– Нет, на машине. Пошел сначала в «Три короны», спросил про багаж молодого джентльмена.

– Какого молодого джентльмена?

– Джентльмена, с которым вы ходите, мисс.

Эмили изумленно посмотрела на нее.

– Спрашивали у Тома, – продолжала миссис Эванс. – Том мне потом и рассказал. Он все замечает, Том. Он помнил, что на багаже молодого человека были две наклейки: одна в Эксетер и одна в Экземптон.

Невольная улыбка появилась на лице Эмили, когда она представила себе, как Чарлз совершает преступление, чтобы отхватить свой кусок. Можно бы даже, решила она, написать страшный рассказ на эту тему. Вместе с тем она подивилась тщательности, с которой инспектор Нарракот проверяет каждую деталь, к кому бы она ни относилась, как бы далека она ни была от преступления. Инспектор, должно быть, выехал из Эксетера сразу после беседы с ней. Машина, конечно, быстрее поезда, и потом у нее еще был ленч в Эксетере.

– Куда же отправился инспектор потом? – спросила она.

– В Ситтафорд, мисс. Том слышал, как он сказал шоферу.

– В Ситтафорд-хаус? (Брайан Пирсон, она знала это, еще гостил там.)

– Нет, мисс, к мистеру Дюку.

Снова Дюк. Эмили чувствовала раздражение и бессилие. Опять Дюк – этот неизвестный фактор. Нет, ей надо попытаться выяснить его прошлое, а так ведь он для всех обычный, заурядный, приятный человек.

«Я должна увидеть его, – сказала себе Эмили. – Как только вернусь в Ситтафорд, сразу пойду к нему».

И вот, поблагодарив миссис Эванс и сходив за ключом к мистеру Кирквуду, она стояла теперь в прихожей «Орешников» и соображала, как же это ей почувствовать здесь атмосферу совершения преступления.

Она медленно поднялась по лестнице и вошла в первую комнату на втором этаже. Это, несомненно, была спальня капитана Тревильяна. Одеяла были сложены в аккуратную кипу, ящики опустошены, в шкафу не оставалось даже такой мелочи, как вешалки. В шкафу для обуви – пустые полки.

Эмили вздохнула, повернулась и пошла вниз. Тут была гостиная, где лежал покойник, а в открытое окно задувал снег.

Чья рука поднялась на капитана Тревильяна? Ради чего?

Убили его, как считают все, в пять – пять двадцать. А если у Джима сдали нервы и он солгал, а на самом деле, не дозвонившись, он заглянул в окно и увидел дядюшку уже мертвым?.. Если бы она знала! Мистер Дакрс говорит, что Джим придерживается своего рассказа. Да, но у него могли сдать нервы. Нельзя быть уверенной.

Не был ли, как предполагает мистер Рикрофт, в доме еще кто-нибудь, кто услышал ссору и воспользовался случаем?

Если да, проливает ли это свет на проблему с ботинками? Был ли этот кто-то наверху, может быть, в спальне капитана? Эмили снова прошла через прихожую, заглянула в столовую. Там стояли два сундука, перевязанные и запечатанные. Сервант был пуст: серебряные кубки перекочевали в бунгало майора Барнэби.

Она отметила, однако, что полученные в качестве приза три новых романа, о которых Чарлз слышал от Эванса, забытые, сиротливо лежат на стуле.

Она еще раз осмотрелась и покачала головой. Здесь ничего не было.

Она снова пошла наверх и еще раз зашла в спальню.

Надо узнать, почему не оказалось ботинок! Пока она не сумеет сочинить какую-нибудь удовлетворяющую ее теорию на этот счет, она не сможет их выкинуть из головы. Ботинки вдруг словно выросли до гигантских размеров и заслонили собой все остальное, относящееся к делу. Неужели ничто уже не может ей помочь?

Она повытаскивала все ящики, обшарила все позади них. В детективной истории там бы обязательно оказался клочок какой-нибудь важной бумаги. Но, видно, в реальной жизни такого не бывает, или же инспектор Нарракот и его люди оказались очень дотошными. Она обшарила пустые полки, ощупала края ковра, исследовала пружины матраса. Что она ожидала тут найти, она и сама не знала, но с упорством продолжала поиск.

А потом, когда она поднялась с коленок и разогнулась, взгляд ее остановился на штрихе, несовместимом с образцовым порядком в комнате, – на кучке сажи в камине.

Не спуская с нее глаз, Эмили подошла поближе. Она не совершала никаких логических умозаключений, не рассуждала о причине и следствии. Тут перед ней не было никаких головоломок – кучка сажи свидетельствовала об определенном действии. И Эмили, закатав рукава, запустила руку вверх по трубе.

Через минуту она разглядывала небрежно завернутый в газету пакет. Еще мгновение – и газета сброшена. Перед ней недостающая пара ботинок.

«Но зачем? – спрашивала себя Эмили. – Вот они, тут, но зачем? Зачем? Зачем?»

Ну, скажем, кто-то забрал ботинки капитана Тревильяна и спрятал их в трубу. Зачем это сделано?

– О-о! – закричала Эмили. – Я с ума сойду!

Она осторожно поставила ботинки посреди пола и, подтащив стул, уселась напротив. Она невольно принялась обдумывать все известные ей факты, все детали. Она мысленно перебрала всех имеющих какое-то отношение к драме людей.

И вдруг странная, неясная еще мысль пришла ей в голову, начала принимать определенные очертания. И мысль эта была продиктована парой ботинок, безмолвно стоящих перед ней на полу.

– Но если так… – сказала Эмили себе, – если так…

Она схватила ботинки и поспешила вниз. Она распахнула дверь столовой и подошла к шкафу. Здесь хранились самые разнообразные спортивные трофеи и спортивное снаряжение, все то, что хозяин не решился оставить в доме, где поселились женщины. Лыжи, черепа, слоновья нога, бивни, рыболовные снасти все еще ждали господ «Янга и Пибоди», чтобы те их умело упаковали для хранения.

Эмили нагнулась с ботинками в руках.

Через минуту она выпрямилась, раскраснелась, на лице ее появилось скептическое выражение.

– Так вот оно что! – сказала она. – Вот оно что…

Она опустилась на стул; многого, еще очень многого она не понимала.

Через несколько минут она поднялась на ноги и объявила:

– Я знаю, кто убил капитана Тревильяна. Только не знаю зачем. Я еще не могу сообразить зачем. Но мне нельзя терять времени.

Она поспешила из «Орешников». Найти машину, чтобы доехать до Ситтафорда, было делом пяти минут.

Она попросила остановиться у бунгало мистера Дюка. Расплатившись с водителем, она пошла вверх по тропке.

Дверь ей отворил большой плотный мужчина с невозмутимым лицом. Эмили впервые видела его.

– Мистер Дюк? – спросила она.

– Да.

– Я мисс Трефусис. Вы мне позволите войти?

Минуту поколебавшись, он отступил в сторону, чтобы пропустить ее. Эмили вошла в комнату. Он закрыл дверь и последовал за ней.

– Я хочу видеть инспектора Нарракота, – сказала Эмили. – Он здесь?

Опять наступила пауза. Казалось, мистер Дюк в затруднении. Наконец он, по-видимому, принял решение. Он улыбнулся. Довольно загадочна была эта улыбка.

– Инспектор Нарракот здесь, – сказал он. – Вы по какому поводу хотите его видеть?

Эмили взяла сверток, привезенный с собой, развернула, поставила ботинки перед ним на стол.

– Я хочу видеть его по поводу этих ботинок.

Глава 29

Второй спиритический сеанс

– Привет! Привет! – крикнул Ронни Гарфилд.

Мистер Рикрофт, медленно поднимавшийся по крутой дороге от почты, остановился, подождал, пока Ронни не догнал его.

– Побывали у Гарродзов? – спросил Ронни. – У мамы Хибберт?

– Нет, – сказал мистер Рикрофт. – Я просто прогулялся мимо кузницы. Замечательная сегодня погода.

Ронни взглянул на голубое небо.

– Да, совсем не то, что на прошлой неделе. Между прочим, мне кажется, вы направляетесь в Ситтафорд-хаус?

– Да. Вы тоже?

– И я – тоже. Наше спасение здесь – эти милые женщины. «Не падать духом!» – вот их девиз! Не распускаться, держаться как ни в чем не бывало. Моя тетя говорит, что с их стороны бесчувственно приглашать людей на чай так скоро после похорон, но все это болтовня, на самом деле тетушка очень расстроена из-за Императора Перу.

– Императора Перу? – удивился мистер Рикрофт.

– Ну да. Это одна из ее чертовых кошек. Император-то оказался императрицей, и тете Каролине, естественно, это неприятно. Не любит она эти половые проблемы. Так вот, я и говорю, что она отводит душу, отпуская колкости в адрес Уиллет. Отчего бы им не пригласить людей на чай? Тревильян ведь не был их родственником.

– Очень верно, – сказал мистер Рикрофт, поворачивая голову и провожая взглядом птицу, как показалось ему, какой-то редкий экземпляр. – Вот досада, – пробормотал он, – не взял с собой очков.

– Послушайте-ка, а вы не думаете, что миссис Уиллет знала капитана получше, чем говорит?

– Отчего это вы спрашиваете?

– Вы же заметили, как она изменилась. За неделю постарела прямо на двадцать лет. Видели вы когда-нибудь что-то подобное? Вот и возьмите. Смерть Тревильяна, наверное, была для нее страшным ударом. Я бы не удивился, если б оказалось, что она – его давно пропавшая жена, скажем, брошенная им в молодости.

– Вряд ли такое возможно, мистер Гарфилд.

– Слишком смахивает на кино, да? Но все равно происходят на свете самые необыкновенные вещи. Я читал в «Дейли уайер» о таких вещах, которым бы никогда не поверил, если бы это не было напечатано в газете.

– Неужели они из-за этого становятся более правдоподобными? – ехидно спросил мистер Рикрофт.

– Ну, я чувствую, у вас зуб на Эндерби, а?

– Терпеть не могу, когда суют нос в чужие дела, – сказал мистер Рикрофт.

– Но ведь они все-таки касаются его. Я хочу сказать, что разнюхивать все – это же работа бедняги. Ему, кажется, удалось приручить старика Барнэби. Забавно. Тот едва переносит меня, я для него словно красная тряпка для быка.

Мистер Рикрофт промолчал.

– Ей-богу, – продолжал Ронни, снова поглядывая на небо. – Вы понимаете, что сегодня пятница. Ровно неделю назад примерно в это же время мы с вами сюда же совершали путь. Помните, какая была погода?

– Да, неделю назад, – сказал мистер Рикрофт. – А кажется, это было так давно.

– Словно целый год прошел, верно? Привет, Абдулла! – Они проходили калитку капитана Вайатта, на которую облокотился меланхоличный индус.

– Добрый день, Абдулла! – сказал мистер Рикрофт. – Как ваш хозяин?

Индус покачал головой.

– Хозяин плохо сегодня, сагиб. Не смотреть никто. Не смотреть никто долго, долго.

– Знаете, – сказал Ронни, когда они продолжили путь, – этот малый мог спокойно убить своего хозяина, и никто бы не догадался. Он на протяжении недели покачивал бы так головой и говорил, что хозяин никого не хочет видеть, и никому бы не показалось это странным.

Мистер Рикрофт согласился с таким утверждением.

– Но, – заметил он, – осталась бы еще проблема избавления от тела.

– Да, в этом всегда загвоздка, верно ведь? Неудобная вещь – человеческое тело.

Они миновали коттедж майора Барнэби. Майор был у себя в саду.

– Добрый день, майор, – сказал мистер Рикрофт. – Вы тоже идете в Ситтафорд-хаус?

Барнэби потер нос.

– Думаю, что нет. Они прислали мне приглашение. Но так… я что-то не склонен. Надеюсь, вы поймете.

Мистер Рикрофт наклонил в знак понимания голову.

– Все равно, – сказал он, – мне хотелось бы, чтобы вы пришли. У меня есть основание.

– Основание? Какого же рода основание?

Мистер Рикрофт заколебался – присутствие Ронни явно смущало его. Но тот, совершенно не обращая внимания на этот факт, стоял на месте и прислушивался с неподдельным вниманием.

– Мне бы хотелось провести эксперимент, – наконец медленно проговорил Рикрофт.

– Что еще за эксперимент? – заинтересовался Барнэби.

Мистер Рикрофт колебался.

– Лучше я не буду говорить об этом заранее. Но если вы придете, прошу вас поддержать меня во всем, что бы я ни предложил.

У Барнэби разгорелось любопытство.

– Хорошо, – сказал он. – Я иду. Можете на меня рассчитывать. Где моя шляпа?

Шляпа была найдена, и через минуту он присоединился к ним. Все трое вошли в калитку Ситтафорд-хауса.

– Вы тоже ждете гостей, мистер Рикрофт? – спросил Барнэби, чтобы поддержать разговор.

Тень раздражения прошла по лицу старика.

– Кто вам сказал?

– Да эта сорока, миссис Куртис. Она опрятна и честна, но уж язык у нее словно помело, и она даже внимания не обращает, слушаете вы ее или нет.

– Совершенно верно, – признался мистер Рикрофт. – Я жду завтра свою племянницу миссис Деринг с супругом.

Тем временем они подошли к входной двери и позвонили. Им открыл Брайан Пирсон.

Пока они снимали в прихожей пальто, мистер Рикрофт успел детально рассмотреть этого высокого молодого человека. «Прекрасный экземпляр, – подумал он. – Очень хороший экземпляр. Сильный темперамент. Весьма примечательный угол челюсти. При определенных обстоятельствах может быть в схватке опасным противником. И вообще, опасный молодой человек».

Странное чувство нереальности происходящего овладело майором, когда он вошел в гостиную и миссис Уиллет поднялась поприветствовать его.

– Как хорошо, что вы к нам зашли.

Те же самые слова, что и неделю назад. Тот же яркий огонь в камине. Ему даже казалось, но он не был вполне уверен, что и те же самые наряды на женщинах.

Это вызывало странное ощущение, как будто снова та, прошедшая пятница, как будто Джо Тревильян не мертв, как будто ничего не произошло, ничто не изменилось. Стоп! Неправда. Изменилась старшая Уиллет. Развалина – вот, пожалуй, ее самая точная характеристика. Уже не преуспевающая, решительная светская дама, а сломленное нервное существо, делающее отчаянные усилия выглядеть как всегда.

«Провалиться мне на этом месте, если я понимаю, почему на нее так повлияла смерть Джо», – подумал майор. И еще в сотый раз он заметил себе, что есть в этих дамах что-то чертовски необычное.

Он почувствовал вдруг, что рядом с ним говорят, а он молчит.

– Боюсь, в последний раз собирается тут наша компания, – говорила миссис Уиллет.

– Что-что? – взглянул на нее Ронни Гарфилд.

– Да, – с натянутой улыбкой покачала головой миссис Уиллет. – Нам приходится отказаться от проведения зимы в Ситтафорде. Мне, конечно, нравятся тут и снег, и скалы, и такая природа вокруг. Но прислуга! С прислугой так трудно, и это меня убивает.

– А я думал, вы наймете шофера-швейцара и еще какого-нибудь расторопного малого, – сказал майор Барнэби.

Миссис Уиллет вдруг прямо содрогнулась.

– Нет, – сказала она. – Мне… мне приходится отказаться от этой мысли.

– Милая, дорогая миссис Уиллет, – сказал мистер Рикрофт. – Это такой удар для всех нас. Очень жаль. Мы снова вернемся к своим мелким заботам, когда вы покинете нас. А когда вы уезжаете?

– Я думаю, в понедельник, – сказала миссис Уиллет. – А если смогу, выберусь завтра. Так плохо без слуг. Надо еще уладить дела с мистером Кирквудом. Я снимала дом на четыре месяца.

– Вы едете в Лондон? – спросил мистер Рикрофт.

– Да, для начала, вероятно, туда. Потом, я думаю, мы поедем за границу, в Ривьеру.[34]

– Большая потеря для нас, – сказал мистер Рикрофт, галантно покачивая головой.

Миссис Уиллет как-то странно хмыкнула.

– Вы так добры, – сказал мистер Рикрофт. – Ну так будем пить чай?

Чай был наготове и подан. Миссис Уиллет разливала, Ронни и Брайан разносили чашки. Странное настроение царило за столом.

– А вы? – спросил вдруг майор Барнэби Брайана Пирсона. – Вы тоже отправляетесь?

– В Лондон – да, но, естественно, я не поеду за границу, пока не будет закрыто это дело.

– Это дело?

– Да, пока с моего брата не снимут этого нелепого обвинения, – вызывающим тоном заявил он.

Никто не знал, что и сказать. Майор Барнэби спас положение:

– Никогда не допускал такого, ни на секунду.

– И никто из нас не допускает, – сказала Виолетта, с благодарностью взглянув на него.

Звонок нарушил затянувшуюся паузу.

– Это мистер Дюк, – сказала миссис Уиллет.

Пирсон подошел к окну:

– Нет, не Дюк. Это чертов репортер.

– Я полагаю, мы все же впустим его, – сказала миссис Уиллет.

Брайан кивнул и через несколько минут появился с Чарлзом Эндерби.

Эндерби вошел со своим обычным невозмутимым видом сияющего благополучия. Мысль о том, что, может быть, он тут совсем некстати, казалось, не приходила ему в голову.

– Я вас приветствую, миссис Уиллет! Думаю, дай-ка забегу, взгляну, как вы тут поживаете. Недоумевал: куда это все подевались в Ситтафорде? Теперь вижу.

– Чаю, мистер Эндерби?

– Спасибо. Непременно. Я не вижу тут Эмили. Наверное, она у вашей тети, мистер Гарфилд?

– Откуда мне знать! – мрачно сказал Ронни. – Я думал, она уехала в Экземптон.

– Да, но она вернулась. Кто мне сказал? Одна птичка. А точнее – птичка Куртис. Она видела, что машина проезжала мимо почты и поднялась по дороге, а вернулась пустая. Ее нет в пятом коттедже и нет в Ситтафорд-хаусе. Загадка, где же она? Раз ее нет у мисс Персехаус, значит, она попивает чай с неотразимым сердцеедом капитаном Вайаттом.

– Может быть, она пошла на ситтафордский маяк полюбоваться закатом? – предположил мистер Рикрофт.

– Я бы увидел ее, – сказал Барнэби. – Я был в саду до последнего момента.

– Впрочем, я не считаю, что это так уж существенно, – весело сказал Чарлз. – Я не думаю, чтобы ее похитили или убили и вообще что с ней что-нибудь случилось.

– Вот уж потеря для вашей газеты, а? – усмехнулся Брайан.

– Даже ради всех восьми полос я бы не пожертвовал Эмили, – сказал Чарлз. – Эмили неповторима, – задумчиво добавил он.

– Она – очарование, – сказал мистер Рикрофт. – Просто очарование. Мы, э-э, действуем с ней сообща – я и она.

– Если все закончили, – сказала миссис Уиллет, – не сыграть ли нам в бридж?

– Э-э, позвольте! Минуточку! – сказал мистер Рикрофт; он многозначительно откашлялся, и взгляды всех устремились на него. – Миссис Уиллет, как вам известно, я серьезно интересуюсь психическими явлениями. Неделю назад в этой самой комнате у нас состоялся поразительный, несомненно вызывающий благоговейный трепет опыт.

Виолетта Уиллет как-то судорожно вздохнула. Рикрофт повернулся к ней:

– Я знаю, моя дорогая мисс Уиллет, знаю. Опыт расстроил вас. Но сейчас, после совершенного преступления, полиция разыскивает убийцу капитана Тревильяна. Они уже произвели один арест. Но некоторые, по крайней мере те, что находятся в этой комнате, не верят, что мистер Джеймс Пирсон виновен. То, что я хочу предложить, состоит в следующем: мы повторяем эксперимент прошлой пятницы, только вызываем на этот раз другого духа.

– Нет! – вскрикнула Виолетта.

– Ну, – пробурчал Ронни, – это не по мне. Я не собираюсь участвовать ни в коем случае.

Мистер Рикрофт не обратил на него внимания.

– Миссис Уиллет, что скажете вы?

Она помедлила:

– Откровенно говоря, мистер Рикрофт, мне не нравится это. Очень не нравится. Эта печальная затея на прошлой неделе произвела на меня неприятнейшее впечатление. Потребуется много времени, чтобы забыть ее.

– Чего же именно вы хотите добиться? – вмешался Эндерби. – Вы что, предполагаете, что духи назовут убийцу капитана Тревильяна? Это уж мудреная задача!

– А не слишком мудрено, как вы изволили выразиться, на прошлой неделе было получено известие о смерти капитана Тревильяна!

– Да, правда, – согласился Эндерби. – Но вы понимаете, что эта ваша идея может иметь совершенно неожиданные последствия?

– Например?

– Предположим, имя названо. Можете ли вы быть уверены, что кто-нибудь из присутствующих нарочно не…

Тут он остановился, и Ронни закончил за него:

– …подтолкнет стол. Вот что он хочет сказать. Предположим, кто-то возьмет и подтолкнет.

– Это серьезный эксперимент, сэр, – вкрадчиво сказал мистер Рикрофт. – Никто не посмеет этого сделать.

– Не знаю, – с сомнением произнес Ронни. – Я бы не поручился за всех. Вот я, например, поклянусь, что не буду. А вдруг все нападут на меня и станут говорить, что это я? Хорошенькое дельце!

– Миссис Уиллет, я вполне серьезно, – сказал маленький джентльмен, не обращая более внимания на Ронни. – Умоляю вас, давайте проведем эксперимент.

Миссис Уиллет вздрогнула.

– Мне это не нравится. Правда не нравится. Я… – Она оглянулась вокруг, словно бы ища поддержки. – Майор Барнэби, вот вы были другом капитана Тревильяна, что скажете вы?

Майор встретился взглядом с мистером Рикрофтом. Это, он понял, и был момент, который предусмотрел последний.

– А почему бы и нет? – хрипло сказал он.

Его голос оказался решающим.

Ронни пошел в соседнюю комнату и принес маленький столик, которым пользовались и в прошлый раз. Он установил его посреди комнаты, вокруг расставили стулья. Никто не разговаривал. Эксперимент был явно непопулярен.

– По-моему, все правильно, – сказал мистер Рикрофт. – Мы можем повторить то, что было в прошлую пятницу, при совершенно аналогичных условиях.

– Не совсем, – возразила миссис Уиллет. – Не хватает мистера Дюка.

– Верно, – сказал мистер Рикрофт. – Жаль, что его нет. Ну что ж, будем считать, что его заменил мистер Пирсон.

– Брайан, я умоляю тебя, не принимай участия! – закричала Виолетта. – Не надо, прошу тебя!

– Какое это имеет значение? Все равно все это чушь.

– Это совсем другой дух, – строго сказал мистер Рикрофт.

Брайан Пирсон не ответил и занял место рядом с Виолеттой.

– Мистер Эндерби… – начал было Рикрофт, но Чарлз перебил его:

– Меня при этом не было. Я журналист, и вы мне не доверяете. Я буду записывать все, что происходит. Согласны?

На том и порешили. Таким образом, все было согласовано. Шестеро заняли места вокруг стола. Чарлз выключил свет и сел на каминную решетку.

– Одну минутку, – сказал он. – Сколько сейчас времени? – И посмотрел на часы при свете пламени камина. – Вот странно, – сказал он, – как раз двадцать пять минут шестого.

Виолетта слегка вскрикнула.

Мистер Рикрофт строго сказал:

– Молчание!

Потянулись минуты. Атмосфера была совершенно иной, чем неделю назад. Ни приглушенного смеха, ни шепота – только тишина, нарушенная наконец негромким стуком стола.

Раздался голос мистера Рикрофта:

– Здесь есть кто-нибудь?

Снова стук, нет, не стук – грохот.

Виолетта пронзительно закричала, а миссис Уиллет заплакала.

И успокаивающе прозвучал голос Брайана Пирсона:

– Ничего страшного. Это стучат в парадную дверь. Я пойду открою. – Он вышел из комнаты.

Все молчали.

Вдруг дверь распахнулась, и зажегся свет.

В дверях стоял инспектор Нарракот. Позади него – Эмили Трефусис и мистер Дюк.

Нарракот шагнул в комнату и заговорил:

– Джон Барнэби, я обвиняю вас в убийстве Джозефа Тревильяна в пятницу, четырнадцатого числа текущего месяца, и при этом предупреждаю вас, что все, что вы можете сказать, будет записано и будет использовано в качестве доказательств.

Глава 30

Эмили объясняет

Гости, удивленные до того, что лишились дара речи, обступили Эмили.

Инспектор Нарракот вывел арестованного из комнаты.

Первым обрел голос Чарлз Эндерби.

– Эмили, ради бога, ну хоть слово, – сказал он. – Я сейчас помчусь на телеграф. Каждая минута дорога.

– Да, майор Барнэби убил капитана Тревильяна.

– Ну, я видел, как Нарракот арестовывал его, и полагаю, что инспектор в своем уме. Не спятил же он вдруг? Но как такое могло произойти? Я хочу сказать, как Барнэби мог убить Тревильяна в пять – пять двадцать, если?..

– Не в пять двадцать, а без четверти шесть.

– Но и в этом случае…

– Я понимаю. Вы бы никогда не догадались, просто не додумались бы до этого. Лыжи– вот в чем объяснение, лыжи.

– Лыжи? – изумились все.

Эмили кивнула.

– Да. Он ловко устроил с этим столоверчением. Это не было случайным и не было неосознанным действием, как думали мы с тобой, Чарлз. Это была та вторая альтернатива, которую мы с тобой отвергли: сделано намеренно. Он видел, что приближается снегопад, уничтожит все следы и ему можно действовать в совершенной безопасности. Он создал впечатление, что капитан Тревильян умер, и заставил всех волноваться. Он и сам притворился, что очень расстроен, и настоял на том, чтобы пойти в Экземптон.

Он пошел домой, надел лыжи (они хранились в сарае вместе с другим спортивным инвентарем и снаряжением) и пустился в путь. Он был мастером в этом деле, а дорога – все время вниз по склону – замечательная. Спуск обычно занимает всего десяток минут.

Барнэби подобрался к окну и постучал. Ничего не подозревая, капитан впустил его. Затем, когда Тревильян повернулся к нему спиной, он воспользовался случаем и ударил его этой штукой. У-фф, мне просто тошно об этом подумать. – Ее прямо передернуло.

– Все это было совсем не трудно. У него была масса времени. Он, должно быть, вычистил и вытер лыжи, затем поставил их в стенной шкаф в столовой, среди прочих вещей. Затем, я полагаю, он выдвинул ящики, разбросал все и выставил окно, чтобы создать видимость ограбления.

Потом, уже перед восемью часами, ему оставалось только выйти окольным путем на дорогу и прийти таким запыхавшимся, как будто он пешком проделал весь путь от Ситтафорда. Поскольку никто не подозревал о лыжах, он был в полной безопасности. Врач не ошибся, сказав, что смерть наступила по крайней мере два часа назад. И, как я уже заметила, поскольку никто не догадывался о лыжах, у майора Барнэби было безупречное алиби.

– Но они же были друзья, Барнэби и Тревильян, – сказал мистер Рикрофт. – Старые друзья. Всю жизнь были друзьями. Это непостижимо.

– Я не знаю, – сказала Эмили. – Это и для меня загадка. Я не могла понять за что. Я гадала, гадала и решила пойти к инспектору Нарракоту и мистеру Дюку. – Она умолкла и посмотрела на невозмутимого мистера Дюка. – Можно, я скажу им? – спросила она.

Мистер Дюк улыбнулся:

– Если вам так хочется, мисс Трефусис.

– А вы, может быть, предпочли, чтобы я не говорила? Нет? Ну так вот, я пришла к ним, и мы разобрались. Помнишь, Чарлз, ты мне говорил, что Эванс помянул как-то, что капитан Тревильян часто посылал решения конкурсов от его имени. Он считал, что Ситтафорд-хаус – слишком солидный адрес. Так вот, то же самое он сделал и с ответами на футбольный конкурс, за который ты выдал майору Барнэби пять тысяч фунтов. На самом деле это было решение капитана Тревильяна, но отослал он его от имени Барнэби. Коттедж номер один, Ситтафорд – звучало, по его мнению, гораздо лучше. Теперь вы понимаете, что произошло? В пятницу утром майор Барнэби получил письмо, в котором сообщалось, что он выиграл пять тысяч фунтов. Между прочим, нас должно было насторожить то, что он не признался в получении этого письма, сказал, что оно не дошло до него из-за погоды. Это была ложь. В пятницу утром почта еще доходила. На чем я остановилась? А да, майор Барнэби получает письмо. Ему нужны эти пять тысяч. Очень нужны. Он вложил деньги в какие-то дурацкие акции и потерял значительные суммы.

Мысль эта, по-видимому, пришла ему в голову совершенно неожиданно. Возможно, когда он понял, что вечером собирается снег. «Если бы Тревильян умер, – подумал он, – можно было бы оставить себе эти деньги, и никто бы не узнал об этом».

– Удивительно, – пробормотал мистер Рикрофт. – Крайне удивительно. Кто бы мог подумать! Но, милая моя юная леди, как вы узнали обо всем этом? Что вас навело на верный путь?

Эмили рассказала тут о письме миссис Беллинг и о том, как она обнаружила в трубе ботинки.

– Когда я увидела эти ботинки, а это были лыжные ботинки, мне, естественно, захотелось взглянуть и на лыжи. Я помчалась вниз, открыла шкаф и обнаружила там две пары лыж: одни длинные, другие короче. Ботинки подходили к длинной паре и не подходили к другой. На ней крепления были для ботинок меньшего размера. Значит, короткая пара лыж принадлежала другому человеку.

– Ему следовало спрятать лыжи куда-нибудь в другое место, – сказал мистер Рикрофт с явным неодобрением.

– Нет, нет, – сказала Эмили, – куда он еще мог их спрятать? На самом деле это было вполне безопасное место. Через день-другой всю коллекцию взяли бы на хранение, и вряд ли полицию интересовало бы, одна пара лыж была у капитана Тревильяна или две.

– Но зачем же он спрятал ботинки?

– Я полагаю, – сказала Эмили, – он боялся, что полиция сделает то, что сделала я. Обнаружение лыжных ботинок могло привести к лыжам. Поэтому он засунул их в трубу. И вот тут-то он действительно совершил ошибку, потому что Эванс заметил, что они исчезли, а я узнала об этом.

– Значит, он намеренно хотел свалить вину на Джима? – возмутился Брайан Пирсон.

– О нет! Просто Джиму, как всегда, идиотски везет. Он и вел себя как идиот.

– Ну теперь-то с ним все в порядке, – сказал Чарлз. – И тебе уже нечего беспокоиться. Ты мне все объяснила, и я мчусь на телеграф. Прошу у присутствующих прощения. – И он бросился из комнаты.

– Огонь! – сказала Эмили.

– Вы сами были как огонь, мисс Трефусис, – произнес своим низким голосом мистер Дюк.

– Да, да! – с восхищением воскликнул Ронни.

– О господи! – сказала Эмили и, совершенно обессиленная, буквально свалилась на стул.

– Вам необходимо сейчас что-нибудь тонизирующее, – засуетился Ронни. – Коктейль, а?

Эмили покачала головой.

– Немного бренди? – заботливо предложил мистер Рикрофт.

– Чашку чаю? – предложила Виолетта.

– Мне бы немножечко попудриться, – тоскливо сказала Эмили. – Я забыла свою пуховку в автомобиле. А я знаю, что я так и горю от волнения.

Виолетта отвела ее наверх в поисках этого успокаивающего средства.

– Вот так-то гораздо лучше, – сказала Эмили, решительно покрывая пудрой нос. – Какая хорошая! Теперь мне намного лучше. А помада у тебя есть? Я уже чувствую себя почти человеком.

– Вы замечательная, – сказала Виолетта. – Такая смелая.

– Совсем нет, – сказала Эмили. – Под этим камуфляжем я вся дрожу, как желе. И такое внутри противное ощущение тошноты.

– Знаю, – сказала Виолетта. – Я чувствовала себя почти так же. Так тряслась последние дни за Брайана. Конечно, они не могли его повесить за убийство капитана Тревильяна, но если бы он только сказал им, где он был все это время, они бы быстро разнюхали, что это он устроил папин побег.

– Что-что? – спросила Эмили, перестав наводить красоту.

– Папа – тот самый каторжник, который бежал. Вот из-за чего мы приехали сюда, мама и я. Бедный папа, он временами становится очень страшным, и тогда он совершал все эти гадкие вещи. Мы встретили Брайана по пути из Австралии, и он и я… Ну, словом…

– Понятно, – сказала Эмили, приходя ей на помощь. – Ничего удивительного.

– Я ему все рассказала, и, между нами, мы-то все и придумали. К счастью, у нас было много денег, а Брайан разработал все детали. Знаете, из Принстона просто невозможно убежать, но Брайан все сообразил. Прямо чудо какое-то! Договорились так, что, когда папа убежит, он по пустоши доберется до деревни и спрячется в пещере Пикси, а потом, позже, он и Брайан должны были изобразить наших слуг. И то, что мы приехали сюда задолго до побега, казалось, освободит нас от всяких подозрений. Именно Брайан подсказал нам это место и предложил побольше заплатить капитану.

– Мне очень жаль, что ничего не получилось, – сказала Эмили.

– Это совершенно сломило маму, – сказала Виолетта. – Но Брайан, я считаю, замечательный парень: не всякий согласится жениться на дочери каторжника. Я не считаю, что отец мой – преступник. Лет пятнадцать назад его лягнула лошадь. Удар пришелся в голову. С тех пор у него начались эти странности. Брайан говорит, что, если бы у него был хороший адвокат, он бы не понес такого наказания. Но лучше не будем больше об этом.

– И ничего нельзя сделать?

Виолетта покачала головой:

– Он очень болен, это большой риск. Такой холод. Пневмония. Не могу не понимать, что, если он умрет, это для него самое лучшее. Конечно, нехорошо так говорить, но ведь вы понимаете, что я имею в виду.

– Бедная Виолетта! – сказала Эмили. – Проклятые напасти!

Девушка покачала головой.

– У меня есть Брайан, – сказала она. – А у тебя… – И она смущенно остановилась.

– Да-а, – задумчиво произнесла Эмили. – Вот именно.

Глава 31

Счастливчик

Спустя десять минут Эмили торопливо шла по дороге. Капитан Вайатт, перегнувшись через калитку, попытался задержать ее.

– Эй! – крикнул он. – Мисс Трефусис! Что это я такое слышу?

– Все правда, – сказала Эмили, не останавливаясь.

– Да, но зайдите же, выпейте стаканчик вина или чашечку кофе. Время есть. Нет нужды торопиться. Это самая скверная привычка у вас, цивилизованных людей.

– Мы вообще все ужасные, я знаю, – сказала Эмили и поспешила дальше.

Эмили ворвалась к мисс Персехаус словно ракета.

– Я пришла вам обо всем рассказать, – сказала она и тут же выплеснула всю историю.

Мисс Персехаус только изредка прерывала ее возгласами: «Господи помилуй!», «Да что вы говорите!», «Ну и ну!».

Когда Эмили закончила свое повествование, мисс Персехаус приподнялась на локте и торжествующе подняла палец.

– А что я вам говорила?! – сказала она. – Я вам говорила, что Барнэби – очень завистливый человек. Настоящие друзья! Но более двадцати лет Тревильян делал все немного лучше, чем Барнэби. Ходил на лыжах – лучше, лазил по горам – лучше, стрелял – лучше, решал кроссворды – лучше. Барнэби не был настолько великодушен, чтобы без конца терпеть все это. Тревильян был богат, а он – беден. И любить человека, который делает все лучше, чем вы, очень трудно. Барнэби – ограниченный, малодушный человек. А превосходство друга действовало ему на нервы.

– Я так и думала, что вы окажетесь правы, – сказала Эмили. – И я не могла не прийти и не рассказать вам. Было бы несправедливо, если бы вы не узнали обо всем этом. Между прочим, вы знали, что ваш племянник знаком с Дженнифер Гарднер? Они пили вместе чай в среду у Деллера.

– Она его крестная мать, – сказала мисс Персехаус. – Так вот какого «приятеля» ему захотелось повидать в Эксетере! Деньги занимать! Ну, Ронни, погоди, я поговорю с тобой!

– Я запрещаю вам нападать на кого-либо в такой радостный день, – сказала Эмили. – Лечу дальше. У меня еще столько дел!

– Какие теперь у вас дела, моя милая? Я бы сказала, что вы сделали свое дело.

– Не совсем. Мне надо ехать в Лондон, повидаться с людьми из страховой компании Джима и убедить их не преследовать его судебным порядком за такой пустяк, как позаимствованные на время деньги.

– Хм, – сказала мисс Персехаус.

– Ничего, – сказала Эмили. – Джим в дальнейшем будет достаточно честен. Он получил хороший урок.

– Возможно. А вы думаете, что сумеете их убедить?

– Да, – решительно сказала Эмили.

– Ну предположим, – сказала мисс Персехаус. – А потом?

– Потом? – переспросила Эмили. – Потом я доведу дело до конца. Этим я сделаю для Джима все, что могу.

– Тогда, может быть, мы скажем: что же последует? – продолжала мисс Персехаус.

– А именно?

– Что последует? Или, если хотите, кто же из них?

– О! – сказала Эмили.

– Да, да. Именно это я и хочу знать. Кто же из них станет счастливым человеком?

Эмили засмеялась. Наклонившись, она поцеловала пожилую леди.

– Не притворяйтесь глупенькой, – сказала она. – Вы прекрасно знаете кто.

Мисс Персехаус хихикнула.

Эмили легко выбежала из дома и выходила из калитки, когда по дороге торопливо проходил Чарлз.

Он схватил ее за руки:

– Эмили, дорогая!

– Чарлз, ну разве это не великолепно?

– Дай я тебя поцелую, – сказал мистер Эндерби и поцеловал. – Эмили, я человек, занимающий прочное положение. Ну что ты на это скажешь, дорогая?

– Насчет чего?

– Ну, конечно, это, как бы сказать, неблагородно, когда бедняга Пирсон в тюрьме, а тут это самое… Но он теперь оправдан, и ему, как и всякому человеку, придется покориться неизбежному.

– Ты о чем? – спросила Эмили.

– Ты прекрасно знаешь, что я с ума по тебе схожу, – сказал мистер Эндерби. – И я тебе нравлюсь. Пирсон был просто ошибкой. Я что хочу сказать: вот мы, ты и я, мы созданы друг для друга. Все это время мы оба чувствовали это, ведь верно? Тебе что больше нравится – отдел регистрации или церковь?

– Если ты имеешь в виду бракосочетание, то оно ни при чем, – сказала Эмили.

– Как так? Послушай…

– Нет, – сказала Эмили.

– Но, Эмили…

– Если хочешь знать, я люблю Джима. Страстно люблю!

Чарлз прямо опешил и смотрел на нее в каком-то замешательстве.

– Не может быть!

– Может! Люблю! Всегда любила! И буду любить!

– Ты… ты заставила меня думать…

– Я сказала, – негромко произнесла Эмили, – что это так замечательно, когда есть на кого положиться.

– Да, но я думал…

– Ничего не могу поделать с твоими мыслями.

– Ты бессовестный дьявол, Эмили!

– Я знаю, Чарлз, дорогой, знаю. Я всё, чем бы ты меня ни назвал. Но не горюй. Подумай только, какую ты приобрел известность! Ты получил свой большой кусок пирога! Сенсационное сообщение для «Дейли уайер». Ты занял прочное положение. Ну а что такое женщина? Не более чем пыль. Ни один по-настоящему сильный мужчина не нуждается в женщине. Она только стесняет его движения, цепляясь, точно плющ. Настоящий мужчина не зависит от женщины. Карьера – нет ничего лучшего, нет ничего дающего наиболее полное удовлетворение настоящему мужчине. Ты, Чарлз, сильный мужчина, ты способен действовать самостоятельно…

– Да прекратишь ли ты наконец, Эмили? Это прямо как беседа для молодых людей по радио. Ты разбила мне сердце. Ты не представляешь себе, как очаровательно ты выглядела, когда вошла в эту комнату с Нарракотом. Это был блеск!

На дороге послышались шаги, и появился мистер Дюк.

– О! Вот вы где, мистер Дюк! – сказала Эмили. – Чарлз, я хочу тебя познакомить. Это экс-шеф полиции инспектор Дюк из Скотленд-Ярда.

– Что? – воскликнул Чарлз, припоминая известное имя. – Тот самый инспектор Дюк?

– Да, – сказала Эмили. – Когда он вышел в отставку, он приехал сюда жить и, будучи прекрасным, скромным человеком, не захотел, чтобы тут знали о его славе. Теперь я понимаю, почему у инспектора Нарракота так сверкнули глаза, когда я попросила сказать мне, какие преступления совершил мистер Дюк.

Мистер Дюк рассмеялся.

Чарлз дрогнул. Между журналистом и влюбленным произошла недолгая борьба. Журналист победил.

– Я счастлив, инспектор, познакомиться с вами, – сказал он. – И я хотел бы знать, могу ли надеяться, что вы напишете небольшую статью, ну слов на восемьсот, по поводу дела Тревильяна?

Эмили быстро отошла в сторону и направилась в коттедж миссис Куртис. Она поднялась наверх, в свою комнату, вытащила чемодан. Миссис Куртис – за ней.

– Вы уезжаете, мисс?

– Уезжаю. У меня очень много дел: Лондон, мой жених…

Миссис Куртис подошла ближе.

– Только скажите, кто же из них?

Эмили как попало швыряла вещи.

– Конечно, тот, который в тюрьме. Другого никогда не было.

– А вы не думаете, мисс, что совершаете ошибку? Вы уверены, что тот, другой молодой человек, стоит этого?

– О нет! – сказала Эмили. – Не стоит. Этот… – Она глянула в окно: Чарлз все еще вел с экс-шефом полиции серьезные переговоры. – Этот переживет. Он создан для того, чтобы преуспевать. Но я не знаю, что станет с другим, если не будет меня… Подумайте, что бы с ним было, если бы не я!..

– И можете мне ничего больше не говорить, – сказала миссис Куртис.

Она спустилась вниз, где ее законный супруг сидел, уставившись в пустоту.

– Точь-в-точь моя знаменитая тетя Сара Белинда, – сказала миссис Куртис. – Бросается очертя голову, как та с этим несчастным Джорджем Планкетом из «Трех коров». Выкупила за него закладную, и все тут. А через два года дело стало прибыльным, и она с лихвой вернула свой капитал.

– А-а, – сказал мистер Куртис и слегка передвинул трубку.

– Он был красив, этот Джордж Планкет, – сказала миссис Куртис, настроившись на воспоминания.

– А-а, – сказал мистер Куртис.

– Но, женившись на Белинде, он больше ни разу не взглянул на другую женщину.

– А-а, – сказал мистер Куртис.

– Она уже никогда не дала ему такой возможности, – сказала миссис Куртис.

– А-а, – сказал мистер Куртис.

ЗАГАДКА ЭНДХАУЗА

Глава 1

Отель «Мажестик»

– Из всех приморских городов на юге Англии Сент-Лу, по-моему, самый привлекательный. Он с полным основанием зовется жемчужиной морских курортов и поразительно напоминает Ривьеру. Мне кажется, что побережье Корнуолла по своей прелести ничуть не уступает югу Франции.

Все это я сказал своему другу Эркюлю Пуаро.

– Вы прочитали это вчера на карточке меню в вагоне-ресторане, мой друг. Ваше замечание не оригинально.

– Разве вы не согласны?

Он задумчиво улыбался и молчал. Я повторил вопрос.

– Ох, тысяча извинений, Гастингс! Я мысленно отправился странствовать, и представьте, в те самые края, о которых вы только что упоминали.

– На юг Франции?

– Вот именно. Я ведь провел там всю прошлую зиму и сейчас вспоминал кое-какие события.

Я знал, о чем он говорит. Об убийстве в голубом экспрессе, совершенном при запутанных и таинственных обстоятельствах. Пуаро решил эту загадку с той изумительной проницательностью, которая никогда ему не изменяла.

– Как жаль, что меня не было с вами, – от всей души посетовал я.

– Мне тоже жаль, – ответил Пуаро. – Ваш опыт был бы просто неоценим.

Я покосился на него. Многолетняя практика научила меня не доверять его комплиментам, но на сей раз он, казалось, говорил совершенно искренне. Да и почему бы ему, в конце концов, не быть искренним? Я и в самом деле отлично разбираюсь в его методах.

– И больше всего мне не хватало вашего живого воображения, Гастингс, – мечтательно продолжал Пуаро. – Небольшая разрядка бывает просто необходима. Мой лакей Жорж – восхитительный человек. Иногда я позволяю себе обсуждать с ним кое-какие вопросы. Но он начисто лишен воображения.

Его замечание показалось мне абсолютно неуместным.

– Скажите, Пуаро, – заговорил я, – неужели вас никогда не тянет вернуться к прежним занятиям? Ваша бездеятельная жизнь…

– Устраивает меня как нельзя лучше, мой друг. Греться на солнышке – что может быть прелестнее? В зените славы спуститься с пьедестала – можно ли представить себе жест более величественный? Обо мне говорят: «Вот Эркюль Пуаро… великий… неповторимый! Подобного ему никогда не бывало и не будет». Ну что ж. Я доволен. Я больше ничего не прошу. Я человек скромный.

Что до меня, я бы, пожалуй, воздержался от слова «скромный». Тщеславие Пуаро, на мой взгляд, нисколько не уменьшилось с годами. Приглаживая усы, он откинулся в кресле и прямо-таки замурлыкал от самодовольства.

Мы сидели на одной из террас отеля «Мажестик». Это самый большой из здешних отелей. Он расположен у моря и окружен парком. В парке, раскинувшемся внизу, чуть ли не на каждом шагу растут пальмы. Море отливало густой синевой, солнце сверкало с тем искренним пылом, с каким и положено сверкать августовскому солнцу (англичанам, увы, не часто доводится видеть такую картину). Неистово жужжали пчелы – словом, большей идиллии нельзя себе представить.

Мы приехали накануне вечером и собирались провести здесь неделю, поистине восхитительную, если судить по первому утру.

Я поднял газету, выпавшую у меня из рук, и снова погрузился в чтение. Политическая ситуация была неопределенной и малоинтересной. Был опубликован длинный отчет о нашумевшей мошеннической проделке городских властей, а в общем ничего волнующего.

– Любопытная штука эта попугайная болезнь, – заметил я, перевертывая страницу.

– Очень любопытная.

– В Лидсе, оказывается, еще два смертных случая.

– Весьма прискорбно.

Я перевернул страницу.

– А о кругосветном перелете Сетона по-прежнему ничего нового. Отчаянный народ эти летчики. Его самолет-амфибия «Альбатрос», должно быть, замечательное изобретение. Жаль будет, если бедняга отправится к праотцам. Правда, надежда еще есть. Он мог добраться до какого-нибудь острова в Тихом океане.

– Жители Соломоновых островов, кажется, все еще каннибалы? – любезно осведомился Пуаро.

– Славный, должно быть, парень. Когда вспоминаешь о таких, чувствуешь, что быть англичанином, в конце концов, не так уж и плохо.

– Не так обидны поражения в Уимблдоне?[35] – заметил Пуаро.

– Я не имел в виду… – начал я.

Изящным жестом мой друг прервал мои извинения.

– Что до меня, – объявил он, – я хоть и не амфибия, как самолет бедняги Сетона, но я космополит. И англичанами, как вам известно, я восхищаюсь глубоко и неизменно. Как основательно они, например, читают дневные газеты!

Мое внимание привлекли политические новости.

– Наш министр внутренних дел, кажется, попал в хорошую переделку, – заметил я со смешком.

– Бедняга! Ему приходится несладко. Так несладко, что он ищет помощи в самых невероятных местах.

Я удивленно посмотрел на него.

Чуть улыбаясь, Пуаро вынул из кармана свою утреннюю корреспонденцию, аккуратно перевязанную резинкой, вытащил из пачки одно письмо и перебросил его мне.

– Должно быть, не застало нас вчера, – заметил он.

Я пробежал его с радостным волнением.

– Но, Пуаро, – воскликнул я, – ведь это очень лестно!

– Вы думаете, мой друг?

– Он отзывается о ваших способностях в самых горячих выражениях.

– Он прав, – ответил Пуаро, скромно опуская глаза.

– Просит вас взять на себя расследование… называет это личным одолжением…

– Именно так. Вы можете не повторять мне все это. Дело в том, что я тоже прочел это письмо, мой милый Гастингс.

– Какая жалость! – воскликнул я. – Как раз когда мы собирались отдохнуть…

– О нет, успокойтесь, о том, чтобы уехать, не может быть и речи.

– Но ведь министр говорит, что дело не терпит отлагательства.

– Возможно, он прав… а может быть, и нет. Эти политические деятели так легко теряют голову: я своими глазами видел в палате депутатов в Париже…

– Так-то оно так, но нам все же следует приготовиться. Лондонский экспресс уже ушел, он отходит в двенадцать. А следующий…

– Да успокойтесь же, успокойтесь, Гастингс, умоляю вас. Вечные волнения, вечная суматоха. Мы не едем нынче в Лондон… и завтра тоже.

– Но ведь этот вызов…

– Не имеет ко мне никакого отношения. Я не служу в английской полиции. Меня просят заняться делом в качестве частного эксперта. Я отказываюсь.

– Отказываетесь?

– Ну, разумеется. Я отвечаю с безукоризненной вежливостью, приношу свои извинения, свои сожаления, объясняю, что очень сочувствую, но – увы! Я удалился от дел, я конченый человек.

– Но это же неправда! – воскликнул я с жаром.

Пуаро потрепал меня по колену.

– Мой верный друг… преданный друг… К слову сказать, вы не так уж ошибаетесь. Голова у меня еще работает, как прежде, и метод и логика – все при мне. Но раз уж я ушел от дел, мой друг, то я ушел! Конец. Я не театральная звезда, которая десятки раз прощается с публикой. Я заявляю с полным беспристрастием: пусть испробует свои силы молодежь. Как знать, может быть, они чего-нибудь достигнут. Я в этом сомневаюсь, но это возможно. И уж во всяком случае, они вполне могут справиться с этим примитивным и нудным делом, которое волнует министра.

– Да, но какая честь, Пуаро!

– Что до меня, я выше этого. Министр внутренних дел, будучи человеком здравомыслящим, понимает, что все будет в порядке, если ему удастся заручиться моей помощью. Но что поделаешь? Ему не повезло. Эркюль Пуаро уже распутал свое последнее дело.

Я посмотрел на него. В глубине души я сожалел о его упорстве. Такое дело могло бы добавить новый блеск даже к его всемирной славе. В то же время я не мог не восхищаться его непреклонностью.

Неожиданно у меня мелькнула новая мысль.

– Одного не пойму, – усмехнувшись, проговорил я, – как вы не боитесь. Делать такие категорические заявления – это же попросту искушать богов.

– Не существует, – ответил он, – человека, который поколебал бы решение Эркюля Пуаро.

– Так-таки и не существует?

– Вы правы, мой друг, такими словами не следует бросаться. Ну в самом деле, я же не говорю, что, если пуля ударит в стену возле моей головы, я не стану разузнавать, в чем дело. В конце концов, я человек.

Я улыбнулся. Дело в том, что за минуту до этого на террасу упал маленький камешек. Продолжая говорить, Пуаро наклонился и подобрал его.

– Да, всего лишь человек. И даже если этот человек сейчас вроде спящей собаки… Ну что ж! Собака может и проснуться. У вас ведь есть пословица: спящую собаку лучше не будить.

– Совершенно верно, – заметил я. – Надеюсь, если завтра утром вы обнаружите кинжал возле вашей подушки, преступнику не поздоровится.

Он кивнул, но как-то рассеянно.

К моему изумлению, он вдруг встал и спустился с террасы. В этот момент на дорожке показалась девушка, торопливо шагавшая в нашу сторону.

Мне показалось, что она недурна собой, впрочем, я не успел ее рассмотреть, так как мое внимание отвлек Пуаро. Он шел, не глядя под ноги, споткнулся о корень и упал. Мы с девушкой – Пуаро свалился у самых ее ног – помогли ему подняться. Я, разумеется, был занят только моим другом, однако краем глаза заметил темные волосы, озорное личико и большие синие глаза.

– Тысяча извинений, – смущенно пробормотал Пуаро. – Мадемуазель, вы необычайно любезны. Я весьма сожалею… Уф-ф! Моя нога… какая боль! Нет, нет, ничего особенного, просто подвернулась лодыжка. Через несколько минут все будет в порядке. Но если бы вы помогли мне, Гастингс… вы, а вот с той стороны – мадемуазель, если она будет столь необыкновенно любезна. Я стыжусь просить ее об этом.

Мы с девушкой, поддерживая Пуаро с двух сторон, быстро втащили его на террасу и усадили в кресло. Я предложил сходить за доктором, но Пуаро категорически воспротивился.

– Говорю вам, это пустяки. Просто подвернулась лодыжка. Минутку больно, и все уже прошло. – Он поморщился. – Вы сами увидите, через одну маленькую минутку я обо всем забуду. Мадемуазель, я благодарен вам тысячу раз. Вы чрезвычайно любезны. Присядьте, прошу вас.

Девушка опустилась на стул.

– Это, конечно, не серьезно, – сказала она, – но показаться доктору не мешает.

– Мадемуазель, заверяю вас, все это пустяки. В вашем приятном обществе боль уже проходит.

Девушка рассмеялась.

– Вот и чудесно!

– А как насчет коктейля? – поинтересовался я. – Сейчас почти самое время.

– Ну что ж… – она замялась. – Спасибо, с удовольствием.

– Мартини?

– Да, пожалуйста, сухой мартини.

Я вышел. Когда я возвратился, заказав коктейли, Пуаро с девушкой оживленно болтали.

– Вы представляете, Гастингс, – проговорил он, – тот дом – ну, самый крайний, мы им так восхищались – принадлежит мадемуазель.

– Да что вы? – удивился я, хотя никак не мог припомнить, когда же это я восхищался этим домом. По чести говоря, я его даже не заметил. – У него такой мрачный и внушительный вид, – добавил я, – наверно, оттого, что он стоит на отшибе.

– Он так и называется: «Эндхауз», – сообщила девушка. – Я его люблю, но он совсем развалина. Дунь – и рассыплется.

– Вы последняя представительница старинного рода, мадемуазель?

– Да ну, какой там род. Впрочем, Бакли живут здесь уже лет двести-триста. Мой брат умер три года назад, так что я действительно последняя в семье.

– Печально. И вы живете в доме одна, мадемуазель?

– О, я ведь тут почти не бываю! А если приезжаю, у меня всегда собирается теплая компания.

– Как это современно! А я-то уж представил себе вас в таинственном и сумрачном особняке, над которым тяготеет фамильное проклятие.

– Какая прелесть! У вас, наверное, очень богатое воображение. Нет, надо мной ничто не тяготеет. А если в доме и завелся призрак, он хорошо ко мне относится. За три последних дня я трижды избежала верной смерти. Можно подумать, что меня заколдовали.

– Избежали смерти? – встрепенулся Пуаро. – Это любопытно.

– Да нет, ничего особенного, чистая случайность.

Вдруг она резко наклонила голову – мимо пролетела оса.

– Противные осы! Здесь, наверное, близко гнездо.

– Пчелы и осы… вы их не любите, мадемуазель? Они вас когда-нибудь жалили?

– Нет… просто действует на нервы, когда они проносятся у самого лица.

– Пчелка в чепчике[36], – проговорил Пуаро. – Ваша английская поговорка.

Принесли коктейли. Мы подняли фужеры и обменялись обычными, ничего не значащими фразами.

– А я ведь и в самом деле шла сюда на коктейль, – сказала мисс Бакли. – Наши, наверно, удивляются, куда я запропастилась.

Пуаро откашлялся и поставил фужер.

– Чего бы я не дал за чашку густого, хорошего шоколада, – вздохнул он. – Но в Англии его не делают. Однако и у вас есть приятные обычаи. Молодые девушки… их шляпки надеваются и снимаются… так легко… так мило…

Девушка удивленно посмотрела на него.

– Что вы имеете в виду? А как же им сниматься?

– Вы говорите так, ибо вы молоды… да, очень молоды, мадемуазель. А для меня самым естественным кажется тщательно уложенная высокая прическа… вот так… и шляпка, прикрепленная множеством булавок, здесь, здесь, здесь. – И он с ожесточением вонзил в воображаемую шляпку четыре воображаемые булавки.

– Но это же неудобно!

– Еще бы! Конечно! – воскликнул Пуаро. Ни одна светская страдалица не произнесла бы этих слов с большим чувством. – При сильном ветре это было мучительно… у вас начиналась мигрень.

Мисс Бакли стащила свою простую широкополую фетровую шляпку и бросила ее рядом с собой.

– А теперь мы делаем вот так. – Она засмеялась.

– И это разумно и мило, – с легким поклоном ответил Пуаро.

Я посмотрел на девушку с интересом. Растрепанные темные волосы придавали ей сходство с эльфом. Да и не только волосы. Круглое выразительное личико, огромные синие глаза и еще что-то – притягательное и необычное. Какая-то отчаянность? Под глазами у девушки запали темные тени.

Терраса, на которой мы обычно сидели, пустовала. Публика собиралась на другой террасе, она находилась сразу же за углом, там, где скалистый берег обрывисто спускался к морю.

Из-за этого угла и показался сейчас краснолицый человек, который шел вразвалку, сжав руки в кулаки. От него веяло чем-то лихим и бесшабашным – типичный моряк.

– Понять не могу, куда она запропастилась? – Он изумлялся так громко, что его без труда можно было расслышать. – Ник! Ник!

Мисс Бакли встала.

– Я так и знала, что они будут волноваться. Ау, Джордж! Вот она я!

– Живее, детка! Фредди до смерти хочется выпить…

Он с нескрываемым любопытством взглянул на Пуаро. Мой друг, должно быть, сильно отличался от большинства знакомых Ник.

Девушка сделала широкий жест рукой, как бы представляя их друг другу.

– Капитан третьего ранга Челленджер – м-м…

К моему удивлению, Пуаро и не подумал прийти к ней на помощь. Вместо того чтобы назвать себя, он встал и, склонившись в церемонном поклоне, забормотал:

– Из английского военно-морского флота?.. Я преклоняюсь перед английским флотом.

Сентенции такого рода обычно ставят англичан в тупик. Капитан Челленджер покраснел, и Ник Бакли взяла инициативу в свои руки.

– Пошли, Джордж. Хватит считать ворон. А где же Фредди с Джимом?

Она улыбнулась Пуаро:

– Спасибо за коктейль. Надеюсь, с лодыжкой все обойдется.

Кивнув мне, она взяла моряка под руку, и они скрылись за углом.

– Так, стало быть, это один из приятелей мадемуазель, – задумчиво проговорил Пуаро. – Из ее теплой компании. Что же мы можем сказать? Каково ваше просвещенное мнение, Гастингс? Подходит он под вашу категорию «славного парня»?

Я замялся, пытаясь понять, какой смысл, по мнению Пуаро, я вкладываю в эти слова, затем довольно неуверенно согласился:

– Он показался мне симпатичным… м-да… если можно судить по первому впечатлению.

– Занятно… – проговорил Пуаро.

Девушка забыла у нас свою шляпу. Пуаро нагнулся, поднял ее и стал рассеянно вертеть на пальце.

– Он испытывает к ней нежные чувства? Как по-вашему, Гастингс?

– Но, дорогой мой Пуаро! Откуда же мне знать? Погодите-ка, дайте сюда шляпу. Она понадобится даме. Я отнесу ее.

Он не обратил внимания на мои слова и так же медленно продолжал вертеть шляпку на пальце.

– Погодите. Это меня забавляет.

– Полноте, Пуаро.

– Вы правы, друг мой, я старею и впадаю в детство. Не правда ли?

Он так точно передал мою мысль, что мне стало не по себе. Пуаро хмыкнул и, наклонившись вперед, приложил палец к носу.

– Но нет, я все же не настолько слабоумен, как вам кажется! Мы возвратим эту шляпку – вне всякого сомнения, – только позже! Мы отнесем ее в Эндхауз и, таким образом, сможем еще раз повидать прелестную мисс Ник.

– Пуаро, – проговорил я, – мне кажется, что вы влюбились.

– А она хорошенькая, а?

– Да вы ведь сами видели. Чего же спрашивать?

– Увы, я не могу судить. По мне, сейчас все молодое прекрасно. Молодость… молодость… Вот трагедия моего возраста. Но вы… Я взываю к вам. Ваш вкус, конечно, устарел – вы слишком долго прожили в Аргентине. Вас приводят в восторг образчики пятилетней давности, но все-таки вы современнее меня. Итак, она хорошенькая? Она может нравиться?

– Я бы сказал, даже очень. Но почему вас так заинтересовала эта леди?

– Она меня заинтересовала?

– Гм… сами вспомните, о чем вы только что говорили.

– Вы заблуждаетесь, мой друг. Леди, возможно, и заинтересовала меня, однако ее шляпка интересует меня гораздо больше.

Я вытаращил на него глаза, но он и бровью не повел.

– Да, Гастингс, именно шляпка, – кивнул он и протянул ее мне. – Вы догадались почему?

– Шляпка славненькая, – проговорил я в замешательстве. – Однако вполне обыкновенная. Многие девушки носят такие.

– Таких они не носят.

Я посмотрел на нее повнимательнее.

– Видите, Гастингс?

– Очень гладкий светло-коричневый фетр. Хороший фасон…

– Я не просил ее описывать. Мне уже ясно, что вы ничего не замечаете. Уму непостижимо, бедный вы мой Гастингс, как редко вам случается хоть что-то заметить. Вы каждый раз заново поражаете меня. Но поглядите же, мой милый дурачина, здесь можно обойтись и без извилин – достаточно глаз. Глядите же… глядите…

И тут я наконец заметил то, к чему Пуаро пытался привлечь мое внимание. Шляпка медленно крутилась на его пальце, а палец был просунут в дырочку. Увидев, что я сообразил, в чем дело, он протянул мне шляпку. Дырочка была маленькая, аккуратная и абсолютно круглая, но я не мог себе представить, в чем же ее назначение, если таковое вообще имелось.

– Вы обратили внимание, как мадемуазель Ник отшатнулась от пчелы? Пчелка в чепчике – дырка в шляпке.

– Но не могла же пчела проделать этакую дырку.

– Вот именно, Гастингс! Какая проницательность! Не могла. А пуля могла, мой дорогой!

– Пуля?!

– Ну да. Вот такая.

Он протянул руку, показывая что-то маленькое, лежавшее на его ладони.

– Пуля, мой друг. Вот что упало на террасу во время нашей беседы. Пуля!

– Так, значит?..

– Так, значит, сантиметр-другой, и дырка была бы не в шляпке, а в голове. Теперь вы поняли, что меня заинтересовало? Вы были правы, друг мой, когда советовали мне не зарекаться. Да… все мы люди! О! Но он совершил непростительную ошибку, этот несостоявшийся убийца, когда спустил курок в дюжине ярдов от Эркюля Пуаро! Вот уж воистину не повезло! Теперь вы поняли, для чего нам нужно проникнуть в Эндхауз и поближе познакомиться с мадемуазель Ник? За три дня она трижды избежала верной смерти. Это ее слова. Мы не можем медлить, Гастингс. Опасность очень велика.

Глава 2

Эндхауз

– Пуаро, – сказал я. – Я только что думал…

– Очаровательное занятие, мой друг. Не гнушайтесь им и впредь.

Мы завтракали, сидя друг против друга за маленьким столиком у окна.

Я продолжал:

– Стреляли, очевидно, где-то очень близко. А выстрела мы не слышали.

– Вы, конечно, уверены, что в мирной тишине, нарушаемой только плеском морских волн, мы обязательно должны были его услышать?

– Во всяком случае, это странно.

– Ничуть. Есть звуки, с которыми свыкаешься так быстро, что их вообще не замечаешь. Все это утро, друг мой, по заливу носились быстроходные моторные лодки. Сперва вы жаловались на шум, а вскоре попросту перестали его замечать. Но в самом деле, покуда такая лодка находится в море, можно строчить из пулемета, и то не будет слышно.

– Пожалуй, верно.

– О! Поглядите-ка, – вполголоса произнес Пуаро. – Мадемуазель и ее друзья. Похоже, они собираются здесь завтракать. Стало быть, мне придется возвратить шляпку. Но это несущественно. Разговор достаточно серьезен для того, чтобы начать его и без предлога.

Он торопливо вскочил, быстро прошел через зал и с поклоном протянул шляпку мисс Бакли, которая усаживалась за стол со своими приятелями.

Их было четверо: Ник Бакли, капитан третьего ранга Челленджер и еще какой-то мужчина с дамой. С того места, где мы сидели, их почти невозможно было разглядеть. Временами до нас долетал громовой хохот моряка. Он казался простым и добродушным малым и понравился мне с первого взгляда.

За завтраком мой друг был молчалив и рассеян. Он крошил хлеб, издавал какие-то невнятные восклицания и выстраивал в симметричном порядке все, что стояло на столе. Я попытался было завязать разговор, но вскоре махнул рукой.

Пуаро давно уже покончил с сыром, но продолжал сидеть за столом. Однако, как только компания мисс Бакли вышла из зала и устроилась за столиком в салоне, он вдруг поднялся, твердым шагом промаршировал к ним и без всяких предисловий обратился к Ник:

– Не уделите ли вы мне чуточку внимания, мадемуазель?

Девушка нахмурилась. Да и неудивительно. Она, конечно, испугалась, что чудаковатый маленький иностранец окажется слишком докучливым знакомым. Я представил себе, как в ее глазах выглядит поведение моего друга, и от души ей посочувствовал.

Довольно неохотно она отошла от столика.

Пуаро принялся что-то тихо и торопливо говорить ей. При первых же его словах на ее лице появилось удивленное выражение.

А я тем временем стоял как неприкаянный. По счастью, Челленджер, заметивший мое смущение, с готовностью пришел мне на помощь, предложив сигарету и заговорив о разных пустяках. Мы с ним сразу оценили друг друга и почувствовали взаимную симпатию. Мне кажется, я был для него более подходящей компанией, чем мужчина, с которым он только что завтракал.

Теперь я наконец смог разглядеть и его собеседника. Это был щеголевато одетый красавец, высокого роста, белокурый, с крупным носом. Держался он высокомерно, томно растягивал слова и, что мне больше всего не понравилось, был какой-то очень уж холеный.

Я перевел взгляд на женщину. Она сняла шляпку и сидела в большом кресле прямо напротив меня. «Усталая мадонна» – вот определение, которое лучше всего к ней подходило. Ее белокурые, почти льняные волосы, разделенные прямым пробором, были гладко начесаны на уши и собраны узлом на затылке. Измученное лицо было мертвенно-бледным и в то же время удивительно привлекательным. В светло-серых, с большими зрачками глазах застыло странное выражение отрешенности. Женщина внимательно разглядывала меня. Внезапно она заговорила:

– Присядьте… пока ваш друг не кончит там с Ник.

Ее голос звучал как-то делано-томно и принужденно, но была в нем неуловимая прелесть – этакая звучная, ленивая красота. Мне подумалось, что я никогда еще не встречал такого усталого существа. Усталого не телом, а душой, как будто она вдруг открыла, что все на этом свете пусто и ничтожно.

– Мисс Бакли очень любезно помогла нынче утром моему другу, когда он подвернул лодыжку, – пояснил я, принимая ее приглашение.

– Ник рассказывала мне. – Она подняла на меня глаза, и я увидел в них прежнее отрешенное выражение. – Все обошлось, не так ли?

Я почувствовал, что краснею.

– Да. Пустячное растяжение.

– А… рада слышать, что Ник не высосала всю эту историю из пальца. Ведь наша маленькая Ник – прирожденная лгунья. Нечто непостижимое, просто талант.

Я не нашелся что ответить. Мое смущение, кажется, забавляло ее.

– Ник – моя старая подруга, – заметила она. – А что касается лояльности, то я всегда считала, что это очень скучная добродетель. Она в цене главным образом у шотландцев, так же как бережливость и соблюдение дня воскресного. И потом, Ник действительно лгунья, правда, Джим? Какая-то необыкновенная история с тормозами. Джим говорит, что это чистый вымысел.

– Я кое-что смыслю в автомобилях, – сочным голосом проговорил блондин, слегка кивнув в сторону окна.

За окном среди автомобилей, стоявших у гостиницы, выделялся один – длинный и красный. Неправдоподобно длинный и неправдоподобно красный. Блестящий удлиненный капот пускал ослепительные солнечные зайчики. Словом, это был суперавтомобиль.

Меня вдруг осенило:

– Ваш?

– Мой.

Я чуть было не брякнул: «Ну еще бы!»

В эту минуту к нам присоединился Пуаро. Я встал, он взял меня под руку и, торопливо поклонившись остальным, поспешно уволок в сторонку.

– Дело сделано, мой друг. В половине седьмого мы навещаем мадемуазель в Эндхаузе. К этому времени она уже вернется с прогулки. Вернется… Ну, разумеется, вернется в целости и сохранности.

На его лице я заметил беспокойство, а в голосе тревогу.

– Что вы ей сказали?

– Попросил назначить мне свидание, и как можно скорее. Она немного поколебалась, как и следовало ожидать. Она подумала… я буквально читал ее мысли: «Кто он такой, этот человечек? Невежа? Выскочка? Кинорежиссер?» Если бы у нее была возможность, она бы отказала мне, но это трудно. Когда тебя захватывают вот так, врасплох, проще согласиться. Она рассчитывает вернуться к половине седьмого. Ну что ж!

Я заметил, что дело, стало быть, на мази, но Пуаро отнесся к моим словам холодно. Он не находил себе места: ни дать ни взять тот пес, который принюхивается, откуда ветер дует. Весь день он крутился по гостиной, бурчал себе под нос, то и дело переставлял и передвигал с места на место безделушки. А если я с ним заговаривал, махал руками и тряс головой.

Кончилось тем, что ровно в шесть мы вышли.

– Подумать только, – проговорил я, спускаясь с террасы. – Стрелять у самого отеля! Только безумец мог решиться на такое!

– Я с вами не согласен. При определенных условиях риск был совсем невелик. Начнем с того, что сад необитаем. Люди, живущие в отелях, – сущие овцы. Принято сидеть на террасе и любоваться заливом – ну что ж, все собираются на террасе с видом на море. И только я, будучи оригиналом, сижу на той, что выходит в парк. Но ведь и я ничего не увидел. Вы заметили, в парке есть где укрыться – деревья, пальмы, кустарник. Стой себе преспокойненько и жди, покуда мадемуазель не пройдет мимо. А она должна была пройти. Идти улицей гораздо дальше. Мадемуазель Ник Бакли, она ведь из тех, что вечно опаздывают и бегут кратчайшей дорогой.

– И все же это страшный риск. Его могли заметить, а на случайность тут не свалишь.

– Да, на этот раз уж не случайность… нет!

– Вы что-нибудь имеете в виду?

– Нет, ничего… одна идейка. Возможно, она подтвердится, а может быть, и нет. Пока что мы ее оставим и возвратимся к тому, о чем я говорил, – к необходимому условию.

– В чем же оно состоит?

– Право же, Гастингс, вы могли бы сказать это сами.

– Мне не хочется лишать вас удовольствия продемонстрировать, насколько вы умнее меня.

– Что за сарказм! Ирония! Ну ладно… Вот что бросается в глаза: мотивы преступления не очевидны. Иначе, что и говорить, риск был бы чересчур велик. Пошли бы разговоры: «Мне кажется, это такой-то. А где такой-то был во время выстрела?» Э, нет, убийца – вернее, тот, кто хотел им стать, – конечно же, скрывается в тени. И вот это-то меня и пугает, Гастингс! Да, я боюсь, боюсь даже сейчас! Я успокаиваю себя: «Их ведь там четверо». Я говорю себе: «Пока они все вместе, ничего не случится». Я говорю себе: «Это было бы безумием». И все время боюсь. А эти «случайности»… Мне хочется разузнать о них поподробнее.

Он резко повернул назад.

– У нас еще есть время. Идемте улицей. Парк ничего нам не дает. Обследуем обычный путь.

Мы вышли из центральных ворот отеля, повернули направо и поднялись по крутому холму. На его вершину вела узкая дорога, и надпись на изгороди гласила: «Только к Эндхаузу».

Мы воспользовались этим указанием, и через несколько сотен ярдов дорога круто повернула и уперлась в ветхие, давно не крашенные ворота.

За воротами, по правую руку от входа, стоял домик. Он занятно контрастировал с воротами и запущенной подъездной аллеей. Домик был окружен опрятным, ухоженным садиком, оконные рамы и переплеты были недавно окрашены, на окнах висели чистые, яркие занавески.

Какой-то человек в выгоревшей норфолкской куртке возился у клумбы. Когда ворота скрипнули, он выпрямился и глянул в нашу сторону. Это был мужчина лет шестидесяти, ростом не меньше шести футов, крепко сбитый, с загорелым, обветренным лицом и почти совершенно лысый. Его голубые глаза оживленно поблескивали. Он показался мне симпатичным малым.

– Добрый день, – приветствовал он нас, когда мы проходили мимо.

Я ответил ему и, шагая дальше, все еще чувствовал на спине его пытливый взгляд.

– Хотелось бы знать… – задумчиво произнес Пуаро.

И замолчал, так и не соизволив сообщить мне, что именно ему хотелось бы узнать.

Эндхауз оказался большим, угрюмым домом, который почти совершенно скрывался за деревьями; их ветви касались самой крыши. Нам сразу бросилось в глаза, что дом запущен. Прежде чем позвонить, Пуаро окинул его оценивающим взглядом. Потребовалось приложить поистине геркулесово усилие, чтобы старомодный звонок издал хоть какой-то звук, зато, раз задребезжав, он еще долго заливался унылым, жалобным звоном.

Нам отворила женщина средних лет. «Приличная особа в черном» – вот слова, которые приходили на ум при взгляде на эту респектабельную, в меру угрюмую и предельно безразличную ко всему горничную.

Мисс Бакли, сообщила она, еще не возвращалась. Пуаро объяснил, что нам назначено свидание, и не без труда добился, чтобы нас впустили в дом. Женщины такого типа обычно не слишком доверяют иностранцам, и я льщу себя надеждой, что именно моя внешность заставила ее смягчиться. Наконец нас провели в гостиную, где нам предстояло ожидать возвращения мисс Бакли.

Вот где совсем не чувствовалось уныния. Комната – правда, довольно запущенная – выходила на море и была залита солнечным светом. На фоне тяжеловесной мебели времен королевы Виктории разительно выделялось несколько дешевеньких вещей – ультрамодерн. Парчовые гардины выцвели, зато чехлы были новенькие и яркие, а диванные подушки словно пылали чахоточным румянцем. На стенах висели фамильные портреты. Я подумал, что некоторые из них, должно быть, по-настоящему хороши. Рядом с граммофоном валялось несколько пластинок. Стоял небольшой приемничек; книг в комнате почти не было; на край дивана кто-то бросил развернутую газету. Пуаро поднял ее и, поморщившись, положил назад. Это была местная «Уикли геральд энд директори». Однако что-то заставило его снова взять ее в руки, и, пока он просматривал там какую-то заметку, дверь отворилась и в комнату вошла Ник Бакли.

– Эллен, несите лед! – крикнула она, обернувшись, и уже после этого заговорила с нами: – Ну, вот и я… а тех всех я спровадила. Сгораю от любопытства. Неужели я та самая героиня, которую никак не могут разыскать киношники? У вас был такой торжественный вид, – добавила она, обращаясь к Пуаро, – что ничего другого я просто и подумать не могла. Ну сделайте же мне какое-нибудь заманчивое предложение.

– Увы, мадемуазель… – попытался было заговорить Пуаро.

– Только не говорите, что все наоборот, – взмолилась она, – что вы пишете миниатюры и одну из них хотите мне всучить. Впрочем, нет, с такими усами… да еще живет в «Мажестике», где кормят отвратительно, а цены самые высокие во всей Англии… нет, это попросту исключено.

Женщина, отворявшая нам дверь, принесла лед и поднос с бутылками. Не переставая болтать, Ник ловко смешала коктейли. Мне кажется, непривычная молчаливость Пуаро в конце концов привлекла ее внимание. Наполняя фужеры, она вдруг остановилась и резко бросила:

– Ну, хорошо…

– Вот этого-то мне и хочется, мадемуазель: пусть все будет хорошо. – Он взял у нее фужер. – Ваше здоровье, мадемуазель, здоровье и долголетие.

Девушка была не глупа. Его многозначительный тон не ускользнул от нее.

– Что-нибудь… случилось?

– Да, мадемуазель. Вот…

Он протянул руку. На его ладони лежала пуля. Девушка взяла ее, недоуменно нахмурившись.

– Известно вам, что это такое?

– Да, конечно. Это пуля.

– Именно так. Мадемуазель, сегодня утром возле вашего уха пролетела вовсе не оса… а эта пуля.

– Вы хотите сказать… что какой-то оголтелый идиот стрелял в парке возле отеля?

– Похоже на то.

– Черт возьми! – чистосердечно изумилась Ник. – Выходит, я и вправду заколдована. Значит, номер четыре.

– Да, – согласился Пуаро. – Это четвертый. И я прошу вас рассказать об остальных трех… случайностях.

Девушка удивленно взглянула на него.

– Я хочу полностью убедиться, что это были… случайности.

– Господи! Ну конечно! А что же еще?

– Соберитесь с духом, мадемуазель. Вас ждет большое потрясение. Вы не подумали, что кто-то покушается на вашу жизнь?

Вместо ответа Ник покатилась со смеху. Предположение Пуаро, кажется, здорово ее позабавило.

– Волшебная идея! Ну, милый вы мой, кто ж это станет на меня покушаться? Я ведь не очаровательная юная наследница, после которой останутся миллионы. Я бы не прочь, чтоб кто-нибудь и в самом деле попытался меня убить, – это, должно быть, захватывающее ощущение, только, боюсь, напрасная надежда!

– Вы мне расскажете о тех случайностях, мадемуазель?

– Конечно, да только это все пустяки. Так, чепуха какая-то. У меня над кроватью висит тяжелая картина. Ночью она свалилась. Совершенно случайно я услыхала, что где-то в доме хлопает дверь, пошла посмотреть, где, и запереть ее… и таким образом спаслась. Она бы мне, наверно, угодила в голову. Вот вам и номер первый.

Пуаро не улыбнулся.

– Дальше, мадемуазель. Перейдем ко второму.

– О, этот и вовсе ерундовый! Здесь, в скалах, есть крутая тропка. Я хожу по ней к морю купаться. Там есть такая скала, с которой можно нырять. Так вот, когда я шла по этой тропке, откуда-то сверху сорвался валун и прогрохотал на волосок от меня. А третье – это уже совсем из другой оперы. У автомобиля что-то стряслось с тормозами – не знаю точно что, мне говорили в гараже, да я не поняла. Во всяком случае, если бы я выехала из ворот и спустилась с холма, тормоза бы не сработали, и я наверняка врезалась бы в ратушу и превратилась в лепешку. В конечном счете у города оказалась бы щербатая ратуша, а от меня осталось бы мокрое место. Но так как я всегда что-нибудь забываю, мне пришлось повернуть назад и врезаться всего-навсего в живую изгородь.

– А можете вы мне сказать, что именно было неисправно?

– Спросите в гараже Мотта. Там знают. По-моему, была отвинчена какая-то пустяковина. Я уже думала, не напроказил ли там чего мальчик Эллен. У моей горничной, у той, что отворяла вам дверь, есть маленький сынишка. Мальчишки ведь любят возиться с машинами. Эллен, конечно, клянется, что он и близко не подходил. А мне все кажется, что бы там Мотт ни говорил: в машине просто что-то разболталось.

– Где вы держите машину, мадемуазель?

– В сарае за домом.

– Вы его запираете?

Ник удивленно раскрыла глаза.

– Ох! Ну конечно нет!

– И каждый может незаметно подойти к машине и вытворять все, что угодно?

– Вообще-то да… пожалуй. Да только это глупо.

– Нет, это не глупо, мадемуазель. Вы все еще не понимаете. Вам грозит опасность, серьезная опасность. Это говорю вам я. Я! Вы знаете, кто я такой?

– Кто-о? – замирая, прошептала Ник.

– Я Эркюль Пуаро.

– О! – отозвалась та каким-то разочарованным тоном. – Ну еще бы…

– Вам известно это имя, а?

– Конечно.

Девушка съежилась. В ее глазах появилось загнанное выражение. Пуаро сверлил ее пронзительным взглядом.

– Вы чем-то смущены. Я делаю из этого вывод, что вы не читали посвященных мне книг.

– Да нет… собственно говоря, не все. Но фамилию я, конечно, слышала.

– Вы вежливая маленькая лгунья, мадемуазель. – (Я вздрогнул, вспомнив слова, которые слышал нынче днем в отеле.) – Я забыл, вы ведь еще ребенок – откуда вам знать? Как мимолетна слава! Вот мой друг – он вам расскажет.

Ник посмотрела на меня. Я откашлялся, немного смущенный.

– Мсье Пуаро… м-м… был знаменитым сыщиком, – объяснил я.

– Ах, мой друг! – воскликнул Пуаро. – И это все, что вы можете сказать? Ну, каково? Скажите, что я единственный, непревзойденный, величайший сыщик всех времен!

– В этом нет необходимости, – заметил я сухо. – Вы уже сами все сказали.

– Так-то оно так, но мне пришлось поступиться своей скромностью. Человек не должен сам себе петь дифирамбы.

– Зачем же пса держать, а лаять самому? – не без ехидства посочувствовала Ник. – Да, кстати, кто же пес? Я полагаю, доктор Ватсон?

– Моя фамилия Гастингс, – сказал я сухо.

– Битва при… – подхватила Ник. – 1066 год. Кто сказал, что я не образованна? Нет, это ужас до чего здорово! Значит, вы думаете, что кто-то в самом деле хочет со мной разделаться? До чего интересно! Жаль только, в жизни ничего такого не бывает. Разве что в книгах. Мсье Пуаро, вы похожи на хирурга, придумавшего какую-то новую операцию, или на врача, который обнаружил неизвестную болезнь и хочет, чтобы она была у каждого встречного.

– Черт побери! – загремел Пуаро. – Да будете ли вы говорить серьезно? Вы, нынешняя молодежь, бываете вы хоть когда-нибудь серьезны? Славная получилась бы шуточка, если бы вас нашли в саду возле отеля с этакой аккуратненькой маленькой дырочкой – только не в шляпке, а в голове. Вы бы тогда не стали смеяться, а?

– Сеанс сопровождался потусторонним хохотом, – сказала Ник. – Нет, серьезно, мсье Пуаро, я вам очень благодарна и все такое, но, честное слово, это какое-то совпадение.

– Упряма как черт!

– Которому я и обязана своим именем. Моего дедушку подозревали в том, что он продал душу черту. Его иначе и не называли здесь, как Старый Ник[37]. Он был зловредный старикан, но страшно занятный. Я его обожала. Ездила с ним повсюду, и нас так и звали: его – Старый Ник, а меня – Молодая Ник. А по-настоящему меня зовут Магдала.

– Редкое имя.

– Да. Оно у нас как бы фамильное. В семействе Бакли пропасть Магдал. Во-он там висит одна. – Она кивнула на один из портретов.

– А! – отозвался Пуаро. Потом, взглянув на портрет, висевший над камином, осведомился: – Ваш дедушка, мадемуазель?

– Он самый. Правда, хорош? Джим Лазарус хотел купить картину, но я не продала. Старый Ник – моя слабость.

– А! – Пуаро немного помолчал и очень серьезно проговорил: – Вернемся к нашей теме. Послушайте, мадемуазель. Я заклинаю вас, не будьте легкомысленны. Вам грозит опасность. Сегодня в вас стреляли из маузера…

– Из маузера? – Она была поражена.

– Да, а почему это вас удивляет? У кого-то из ваших знакомых есть маузер?

Она усмехнулась:

– У меня, например.

– У вас?

– Ну да, папин. Он привез его с войны. С тех пор он тут и валяется. На днях я его видела в этом ящике.

Она показала на старинную конторку. Внезапно, словно ее что-то осенило, девушка подошла к конторке и выдвинула ящик. Потом как-то растерянно оглянулась. И в голосе ее прозвучала новая нотка.

– Ох ты! – сказала она. – А ведь его нет!..

Глава 3

Случайности

Вот тут-то наконец и наступил перелом. До сих пор их разговор больше походил на препирательство. Целая пропасть разделяла их поколения. Известность Пуаро, его репутация не значили для нее ровно ничего. Ведь нынешняя молодежь знает только сегодняшний день и сегодняшних знаменитостей. Потому и предостережения ни капельки ее не испугали. Для нее Пуаро был просто старым чудаком-иностранцем с забавной склонностью к мелодраме.

Такое отношение обескураживало Пуаро хотя бы потому, что било по его тщеславию. Он ведь не уставал твердить, что Эркюля Пуаро знает весь мир. И вдруг нашелся человек, который его не знал! Я не мог не позлорадствовать, хотя и видел, что мы топчемся на месте.

Однако с той минуты, как мы узнали об исчезновении револьвера, все изменилось. Ник больше не считала эту историю забавной шуточкой. Она сохранила свой небрежный тон – такова уж была сила привычки, но поведение ее стало совсем другим. Девушка отошла от конторки, присела на ручку кресла и сосредоточенно нахмурилась.

– Странно, – сказала она.

Пуаро налетел на меня как вихрь:

– Помните, Гастингс, как я упомянул об одной идейке? Так вот, она подтвердилась. Допустим, мадемуазель убита и ее находят в саду. Она может пролежать там несколько часов – по этой дороге мало кто ходит. И возле ее руки – он выпал, вот и все – лежит ее собственный револьвер. Достойная мадам Эллен, конечно, его опознает, и тут уж, разумеется, пойдут припоминать: угнетенное состояние, бессонница…

Ник поежилась:

– А ведь верно. Я сейчас до смерти издергана. Все твердят мне, что я стала нервная. Да… говорить бы стали…

– И подтвердили бы таким образом версию о самоубийстве. Кстати, оказалось бы, что единственные отпечатки пальцев на револьвере принадлежат мадемуазель – словом, все было бы как нельзя более просто и убедительно.

– Веселенькое дельце! – сказала Ник, но я был рад отметить, что «дельце», по-видимому, не слишком ее веселило.

– Не правда ли? – невозмутимо подхватил Пуаро. – Но воля ваша, мадемуазель, этому пора положить конец. Четыре неудачи – отлично, однако пятая попытка может окончиться успешнее.

– Ну что ж, заказывайте катафалк на резиновом ходу, – вполголоса проговорила Ник.

– Но мы этого не допустим – мой друг и я, – вот почему мы здесь.

Меня растрогало это «мы». Обычно Пуаро начисто забывает о моем существовании.

– Да, – подтвердил я. – Вам незачем тревожиться, мисс Бакли. Мы защитим вас.

– Это очень мило, – сказала Ник. – Ну история, скажу я вам… Прямо дух захватывает.

Она держалась все так же беспечно и независимо, однако в ее глазах мелькала тревога.

– И первое, что мы сделаем, – заявил Пуаро, – это сядем и все обсудим.

Он сел и дружелюбно улыбнулся.

– Начнем с традиционного вопроса, мадемуазель. У вас есть враги?

Ник огорченно покачала головой.

– Боюсь, что нет, – сказала она виновато.

– Ладно. Значит, эта версия отпадает. Теперь вопрос совсем как из кинофильма или детективного романа: кому выгодна ваша смерть?

– Ума не приложу, – сказала Ник. – В том-то и дело, что это совершенно бессмысленно. Кроме этой старой развалюхи-дома… и он заложен-перезаложен, крыша протекает… и вряд ли на моем участке найдут угольные залежи или что-нибудь в этом роде.

– Так он заложен, вот как?

– Пришлось заложить. Шесть лет назад умер дедушка, потом брат. Похороны за похоронами… Это меня и подкосило.

– А ваш отец?

– Он вернулся с войны инвалидом и в девятнадцатом умер от воспаления легких. А мама умерла, когда я была совсем маленькая. С самого детства я жила в этом доме с дедушкой. С папой он не ладил – и неудивительно… И отец решил, что самое лучшее – подкинуть меня дедушке, а сам отправился искать счастья по свету. К Джеральду – это мой брат – дедушка тоже не благоволил. Не сомневаюсь, что он не ладил бы и со мной, будь я мальчишкой. Мое счастье, что я девочка. Дед говорил, что я пошла в его породу и унаследовала его дух. – Она рассмеялась. – По-моему, он был старый греховодник, каких свет не видел. Только ужасно везучий! Здесь говорили, что он превращает в золото все, к чему ни прикоснется. Правда, он играл и спустил все, что нажил. После его смерти остался, собственно, лишь этот дом да участок. Мне тогда было шестнадцать лет, а Джеральду двадцать два. Через три года Джеральд погиб в автомобильной катастрофе, и дом достался мне.

– А после вас, мадемуазель? Кто ваш ближайший родственник?

– Мой кузен Чарлз. Чарлз Вайз. Он адвокат здесь, в городе. Вполне порядочный и положительный, но страшно нудный. Дает мне добрые советы и пытается обуздать мою склонность к расточительству.

– И ведет все ваши дела, э…

– Ну… если вам угодно это так назвать. Собственно, вести-то нечего. Оформил для меня закладную и уговорил сдать флигель.

– Да, флигель! Я как раз собирался о нем спросить. Стало быть, вы его сдаете?

– Да… одним австралийцам. Неким Крофтам. Люди они очень милые, сердечные и тому подобное. По мне, так даже чересчур. Вечно таскают мне всякую всячину: то сельдерей, то ранний горох. Ужасаются, что я так запустила сад. По правде говоря, они немного надоедливые… по крайней мере он. Какой-то приторный. А жена у него калека, бедняжка, и не встает с дивана. Но самое главное, они платят ренту, а это очень здорово.

– И давно они тут?

– Уже с полгода.

– Понятно. Ну а кроме этого кузена… он, кстати, с отцовской или с материнской стороны?

– С материнской. Мою мать звали Эми Вайз.

– Хорошо. Да, я хотел спросить, кроме этого вашего кузена, есть у вас еще какая-нибудь родня?

– Очень дальняя, в Йоркшире, тоже Бакли.

– И больше никого?

– Никого.

– Вам должно быть одиноко.

Ник с удивлением взглянула на него.

– Одиноко? Вот уж нет! Вы ведь знаете, я тут подолгу не живу. Все больше в Лондоне. А с родственниками обычно одна морока. Во все суются, вмешиваются. Нет, одной веселей.

– О, вы, я вижу, очень современная девушка! Беру назад свои слова. Теперь о ваших домочадцах.

– Как это сказано! Мои домочадцы – это Эллен. Да еще ее муж, он смотрит за садом, и, надо сказать, довольно плохо. Я плачу им буквально гроши, но разрешаю держать в доме ребенка. Когда я здесь, Эллен меня обслуживает, а если у меня собираются гости, мы нанимаем кого-нибудь ей в помощь. Кстати, в понедельник я устраиваю вечеринку. Ведь начинается регата.[38]

– В понедельник… а нынче у нас суббота. Так-так. А что вы можете рассказать о ваших друзьях, мадемуазель? Например, о тех, с которыми вы сегодня завтракали.

– Ну, Фредди Райс – эта блондинка, пожалуй, самая близкая моя подруга. Ей пришлось хлебнуть лиха. Муж у нее был настоящая скотина – пьяница, наркоман и вообще подонок, каких мало. Год или два тому назад она не выдержала и ушла от него. И с тех пор так никуда и не прибьется. Молю бога, чтобы она получила развод и вышла за Джима Лазаруса.

– Лазарус? Антикварный магазин на Бонд-стрит?

– Он самый. Джим – единственный сын. Денег, конечно, куры не клюют. Вы видели его автомобиль? Джим, правда, еврей, но ужасно порядочный. Он обожает Фредди. Они все время вместе. До конца недели пробудут в «Мажестике», а в понедельник – ко мне.

– А муж миссис Райс?

– Этот скот? Да его и след простыл. Никто не знает, куда он девался. Фредди попала в глупейшее положение. Нельзя же развестись с человеком, который неизвестно где находится.

– Разумеется.

– Бедняжка Фредди! Ей так не повезло! – задумчиво заметила Ник. – Один раз дело чуть было не выгорело, она его разыскала, поговорила с ним, и он сказал, что совершенно ничего не имеет против, да у него, видите ли, нет с собой денег, чтобы уплатить женщине, с которой можно было бы разыграть для полиции сцену измены. И кончилось тем, что Фредди выложила деньги, а он их взял – да и был таков. С тех пор о нем ни слуху ни духу. Довольно подло, как по-вашему?

– Силы небесные! – воскликнул я.

– Мой друг шокирован, – заметил Пуаро. – Вы должны щадить его чувства. Понимаете, он из другой эпохи. Он только что вернулся из далеких краев, где его окружали широкие, безбрежные просторы и так далее, и так далее, и ему еще предстоит осилить язык наших дней.

– Да что же здесь особенного? – удивилась Ник, делая большие глаза. – Я думаю, ни для кого не секрет, что такие люди существуют. Но все равно, по-моему, это низость. Бедненькая Фредди попала тогда в такую передрягу, что не знала, куда и приткнуться.

– Да-а, история не из красивых. Ну а второй ваш друг? Милейший капитан Челленджер?

– Джордж? Мы знакомы испокон веков, во всяком случае, не меньше пяти лет. Он симпатяга, Джордж.

– И хочет, чтобы вы вышли за него замуж, э…

– Намекает временами. Рано утром или после второго стакана портвейна.

– Но вы неумолимы.

– Ну а что толку, если мы поженимся? Я без гроша, он – тоже. Да и зануда он порядочная, как говорится, доброй старой школы. К тому же ему стукнуло сорок.

Я даже вздрогнул.

– Конечно, он уже стоит одной ногой в могиле, – заметил Пуаро. – Меня это не задевает, не беспокойтесь, мадемуазель, я дедушка, я никто. Ну а теперь мне бы хотелось поподробнее узнать о ваших несчастных случаях. Скажем, о картине.

– Она уже висит… на новом шнуре. Хотите посмотреть?

Мы вышли вслед за ней из комнаты. В спальне, над самым изголовьем, висела написанная маслом картина в тяжелой раме.

– С вашего позволения, мадемуазель, – пробормотал Пуаро и, сняв ботинки, взобрался на кровать. Он осмотрел шнур и картину, осторожно взвесил ее на руках и, поморщившись, спустился на пол.

– Да, если такая штука свалится на голову, это не слишком приятно. Ну а тот старый шнур был такой же?

– Да, только на этот раз я выбрала потолще.

– Вас можно понять. А вы осмотрели место разрыва? Концы перетерлись?

– По-моему, да. Я, собственно, не приглядывалась. Мне было просто ни к чему.

– Вот именно. Вам это было ни к чему. Однако мне очень бы хотелось взглянуть на этот шнур. Он в доме?

– Я его тогда не снимала. Должно быть, тот, кто привязывал новый, выбросил его.

– Досадно. Мне бы хотелось на него посмотреть.

– Так вы все-таки думаете, что это не случайность? Уверена, что вы ошибаетесь.

– Возможно. Не берусь судить. А вот неисправные тормоза не случайность. Камень, свалившийся с обрыва… Да, кстати, вы не могли бы показать мне это место?

Мы вышли в сад, и Ник подвела нас к обрыву. Внизу под нами синело море. Неровная тропка спускалась к скале. Ник показала нам, откуда сорвался камень, и Пуаро задумчиво кивнул. Потом он спросил:

– Как можно попасть в ваш сад, мадемуазель?

– Есть главный вход – это где флигель. Потом калитка для поставщиков, как раз посередине дороги. На этой стороне, у края обрыва, есть еще одна калитка. Отсюда начинается извилистая дорожка, которая ведет от берега к отелю «Мажестик». Ну и, конечно, в парк отеля можно попасть прямо через дыру в заборе. Именно так я шла сегодня утром. Самый короткий путь – до города быстрее не дойдешь.

– А ваш садовник… он где обычно работает?

– По большей части бьет баклуши на огороде или сидит под навесом, там, где горшки с рассадой, и притворяется, что точит ножницы.

– То есть по ту сторону дома? Выходит, если бы кто-нибудь прошел сюда и столкнул вниз камень, его почти наверняка бы не заметили?

Девушка вздрогнула.

– Вы в самом деле думаете?.. У меня просто не укладывается в голове. По-моему, все это не всерьез.

Пуаро снова вынул из кармана пулю и посмотрел на нее.

– Вполне серьезная вещь, мадемуазель, – сказал он мягко.

– Так это был какой-то сумасшедший.

– Возможно. Очень увлекательная тема для разговора в гостиной после обеда. В самом деле, все ли преступники ненормальны? Я склонен полагать, что да. Но это уж забота врачей. Передо мной стоят другие задачи. Я должен думать не о виновных, а о безвинных, не о преступниках, а о жертвах. Сейчас меня интересуете вы, мадемуазель, а не тот неизвестный, что хотел вас убить. Вы молоды, красивы, солнце светит, мир прекрасен, у вас впереди жизнь, любовь. Вот о чем я думаю, мадемуазель. А скажите, эти ваши друзья, миссис Райс и мистер Лазарус… давно они тут?

– Фредди в наших краях уже со среды. Дня два она гостила у каких-то знакомых возле Тэвистока. Вчера приехала сюда. А Джим в это время, по-моему, тоже крутился где-то поблизости.

– А капитан Челленджер?

– Он в Девонпорте. Когда ему удается вырваться, приезжает сюда на машине – обычно на субботу и воскресенье.

Пуаро кивнул. Мы уже возвращались к дому. Все замолчали. Потом Пуаро вдруг спросил:

– У вас есть подруга, на которую вы могли бы положиться?

– Фредди.

– Нет, кто-нибудь другой.

– Не знаю, право. Наверное, есть. А что?

– Я хочу, чтобы вы пригласили ее к себе… немедленно.

– О!

Ник немного растерялась. С минуту она раздумывала, потом сказала нерешительно:

– Разве что Мегги, она, наверно, согласилась бы…

– Кто это – Мегги?

– Одна из моих йоркширских кузин. У них большая семья: ее отец священник. Мегги примерно моих лет, и я ее обычно приглашаю к себе летом погостить. Но в ней нет изюминки – слишком уж она безгрешная. С этакой прической, которая сейчас вдруг случайно вошла в моду. Словом, я рассчитывала обойтись в этом году без нее.

– Ни в коем случае. Ваша кузина именно то, что нужно. Я представлял себе как раз кого-то в этом роде.

– Ну что ж, – вздохнула Ник. – Пошлю ей телеграмму. Мне просто не приходит в голову, кого еще я могла бы сейчас поймать. Все уже с кем-то сговорились. Но она-то приедет, если только не намечается пикник церковных певчих или празднество матерей. Только я, по правде сказать, не понимаю, что она, по-вашему, должна делать?

– Вы можете устроить так, чтобы она ночевала в вашей комнате?

– Думаю, что да.

– Ваша просьба не покажется ей странной?

– О, Мегги ведь не рассуждает! Она только исполняет – истово, по-христиански, с верой и рвением. Значит, договорились, я ей телеграфирую, чтобы приезжала в понедельник.

– А почему не завтра?

– Воскресным поездом? Она подумает, что я при смерти. Нет, лучше в понедельник. И вы расскажете ей, что надо мной нависла ужасная опасность?

– Посмотрим. А вы все шутите? Ваше мужество меня радует.

– Это хоть отвлекает, – сказала Ник.

Что-то в ее тоне поразило меня, и я с любопытством взглянул на девушку. Мне показалось, что она о чем-то умалчивает. К этому времени мы уже вернулись в гостиную. Пуаро барабанил пальцами по газете.

– Читали, мадемуазель? – спросил он вдруг.

– Здешний «Геральд»? Так, мельком. Они тут каждую неделю печатают прогноз приливов, вот я и заглянула.

– Ясно. Да, между прочим, вы когда-нибудь писали завещание?

– Полгода назад. Как раз перед операцией.

– Что вы сказали? Операцией?

– Да, перед операцией аппендицита. Кто-то сказал, что надо написать завещание. Я написала и чувствовала себя такой важной персоной.

– И каковы были условия?

– Эндхауз я завещала Чарлзу. Все остальное – Фредди, но там не так уж много оставалось. Подозреваю, что… – как это говорится? – пассив превысил бы актив.

Пуаро рассеянно кивнул.

– Я должен вас покинуть. До свидания, мадемуазель. Остерегайтесь.

– Чего?

– У вас есть голова на плечах. Да в этом, собственно, и вся загвоздка, что мы не знаем, чего остерегаться. И все-таки не падайте духом. Через несколько дней я докопаюсь до правды.

– А пока избегайте яда, бомб, выстрелов из-за угла, автомобильных катастроф и отравленных стрел, какими пользуются южноамериканские индейцы, – одним духом выпалила Ник.

– Не насмехайтесь над собой, – остановил ее Пуаро.

Возле дверей он задержался.

– Кстати, – спросил он, – какую цену предлагал мсье Лазарус за портрет вашего деда?

– Пятьдесят фунтов.

– О!

Он пристально вгляделся в темное, угрюмое лицо над камином.

– Но я уже говорила вам, что не захотела продать старика.

– Да, да, – задумчиво проговорил Пуаро. – Я вас понимаю.

Глава 4

Здесь что-то есть!

– Пуаро, – сказал я, как только мы вышли на дорогу, – мне кажется, я должен сообщить вам одну вещь.

– Какую, мой друг?

Я передал ему, что говорила миссис Райс по поводу неисправных тормозов.

– Вот как! Это становится интересным. Встречаются, конечно, тщеславные истерички, которые жаждут привлечь к себе внимание и сочиняют невероятные истории о том, как они были на волосок от смерти. Это известный тип. Они доходят до того, что сами наносят себе тяжелые увечья, лишь бы подтвердить свою правоту.

– Неужели вы думаете…

– Что мадемуазель Ник из их числа? Об этом не может быть и речи. Вы обратили внимание, Гастингс, нам стоило немалых трудов даже убедить ее в том, что ей грозит опасность. И она до самого конца делала вид, что подсмеивается и не верит. Она из нынешнего поколения, эта крошка. И все же это очень любопытно – то, что сказала миссис Райс. Почему она об этом заговорила? Допустим даже, что она сказала правду, но с какой целью? Без всякой видимой причины – так не к месту.

– Вот именно, – подхватил я. – Она ведь просто притянула это за уши.

– Любопытно. Очень любопытно. А я люблю, когда вдруг появляются такие любопытные подробности. От них многое зависит. Они указывают путь.

– Куда?

– Вы попали не в бровь, а в глаз, мой несравненный Гастингс. Куда? Вот именно, куда? Как ни печально, но мы узнаем это только в конце пути.

– Скажите, Пуаро, для чего вы заставили ее пригласить эту кузину?

Пуаро остановился и в возбуждении погрозил мне пальцем.

– Подумайте! – воскликнул он. – Хоть немного пораскиньте мозгами. В каком мы положении? Мы связаны по рукам и ногам! Выследить убийцу, когда преступление уже совершено, – это очень просто! Во всяком случае, для человека с моими способностями. Убийца, так сказать, уже оставил свою подпись. Ну а сейчас преступление еще не совершено – мало того, мы хотим его предотвратить. Расследовать то, что еще не сделано, – вот уж поистине нелегкая задача. Что нам сейчас важнее всего? Уберечь мадемуазель от опасности. А это не легко. Нет, это просто трудно, Гастингс. Мы не можем ходить за ней по пятам, мы даже не можем приставить к ней полисмена в больших ботинках. Или остаться на ночь в спальне молодой леди. Препятствий в этом деле хоть отбавляй. Но кое-что все-таки в наших силах. Мы можем поставить некоторые препоны на пути убийцы. Предостеречь мадемуазель, это во-первых. Устроить так, чтобы рядом с ней был совершенно беспристрастный свидетель, – во-вторых. А обойти две такие преграды сумеет только очень умный человек.

Он помолчал и продолжал уже совсем другим тоном:

– Но вот чего я боюсь, Гастингс…

– Чего же?

– Что он и в самом деле очень умный человек. Ах, до чего неспокойно у меня на душе!

– Вы меня пугаете, Пуаро! – воскликнул я.

– Я и сам напуган. Вы помните эту газету, «Уикли геральд»? Угадайте, в каком месте она была сложена? Именно там, где находилась маленькая заметка, гласившая: «Среди гостей отеля «Мажестик» находятся мсье Эркюль Пуаро и капитан Гастингс». Теперь допустим – только допустим, – что кто-нибудь прочел эту заметку. Мое имя известно – его знают все…

– Мисс Бакли не знала, – заметил я, ухмыльнувшись.

– Она не в счет, ветрогонка. Человек серьезный – преступник – знает его. Он сразу забеспокоится. Насторожится. Начнет задавать себе вопросы. Три неудачных покушения на жизнь мадемуазель, и вдруг в этих краях появляется Эркюль Пуаро. «Случайность?» – спрашивает он себя. И боится, что не случайность. Ну как по-вашему, что ему лучше делать?

– Притаиться и замести следы, – предположил я.

– Да, возможно… или, наоборот, если он и в самом деле храбрый человек, бить немедленно, не теряя времени. Прежде чем я начну расспросы. Паф! – и мадемуазель мертва. Вот что бы сделал храбрый человек.

– Но почему не допустить, что заметку читала сама мисс Бакли?

– Потому что мисс Бакли ее не читала. Она и бровью не повела, когда я назвал свою фамилию. Значит, мое имя было ей совершенно незнакомо. Кроме того, она сама сказала, что брала газету, только чтобы посмотреть прогноз приливов. Ну а на той странице таблицы не было.

– Значит, вы думаете, кто-нибудь из живущих в доме…

– …или имеющих туда доступ. Последнее не трудно, так как дверь открыта настежь, и я не сомневаюсь, что друзья мисс Бакли приходят и уходят, когда им вздумается.

– У вас есть какие-то догадки? Подозрения?

Пуаро в отчаянии вскинул руки.

– Никаких. Как я и предполагал, мотив не очевиден. Вот почему преступник чувствует себя в безопасности и смог отважиться сегодня утром на такую дерзость. На первый взгляд ни у кого как будто нет оснований желать гибели нашей маленькой Ник. Имущество? Эндхауз? Он достается кузену, который вряд ли особенно заинтересован в этом старом, полуразрушенном доме, к тому же обремененном закладными. Для него это даже не родовое поместье. Он ведь не Бакли, вы помните. Мы с ним, конечно, повидаемся, с этим Чарлзом Вайзом, но подозревать его, по-моему, нелепо… Затем мадам, любимая подруга, – мадонна с загадочным и отрешенным взглядом.

– Вы это тоже почувствовали? – изумился я.

– Какова ее роль в этом деле? Она сказала вам, что ее подруга лгунья. Мило, не так ли? Зачем ей было это говорить? Из опасения, что Ник может о чем-то рассказать? Например, об этой истории с автомобилем? Или про автомобиль она упомянула для примера, а сама боится чего-то другого? И правда ли, что кто-то повредил тормоза, и если да, то кто?.. Далее, мсье Лазарус, красивый блондин. К чему мы здесь можем придраться? Роскошный автомобиль, куча денег. Может ли он быть замешан в это дело? Капитан Челленджер…

– О нем не беспокойтесь, – поспешно вставил я. – Я за него ручаюсь. Он настоящий джентльмен.

– Он, разумеется, хорошей школы, как вы это называете. По счастью, я, как иностранец, не заражен вашими предрассудками и они не мешают мне вести расследование. Однако я признаю, что не вижу связи между капитаном Челленджером и этим делом. По чести говоря, мне кажется, что такой связи нет.

– Ну еще бы! – воскликнул я с жаром.

Пуаро внимательно посмотрел на меня.

– Вы очень странно влияете на меня, Гастингс. У вас такое необыкновенное «чутье», что меня так и подмывает им воспользоваться. Ведь вы один из тех поистине восхитительных людей, чистосердечных, доверчивых, честных, которых вечно водят за нос всякие мерзавцы. Такие, как вы, вкладывают сбережения в сомнительные нефтяные разработки и несуществующие золотые прииски. Сотни подобных вам дают мошеннику его хлеб насущный. Ну ладно, я займусь этим Челленджером. Вы пробудили во мне подозрения.

– Не городите вздора, мой друг! – воскликнул я сердито. – Человек, который столько бродил по свету, сколько я…

– Не научился ничему, – грустно закончил Пуаро. – Неправдоподобно, но факт.

– И вы думаете, что такой простодушный дурачок, каким вы меня изображаете, смог бы добиться успеха на ранчо в Аргентине?

– Не распаляйтесь, мой друг. Вы добились большого успеха… вы и ваша жена.

– Белла всегда следует моим советам, – заметил я.

– Столь же умна, сколь и очаровательна, – сказал Пуаро. – Не будем ссориться, мой друг. Посмотрите-ка, что это перед нами? Гараж Мотта. По-моему, это тот самый, о котором говорила мадемуазель. Несколько вопросов – и мы выясним это дельце…

В гараже Пуаро объяснил, что ему порекомендовала обратиться сюда мисс Бакли, и, представившись таким образом, стал расспрашивать, на каких условиях можно взять напрокат автомобиль. Потом, как бы невзначай, затронул вопрос о неисправностях, которые мисс Бакли обнаружила на днях в своей машине.

Не успел он заговорить об этом, как хозяина словно прорвало. Случай неслыханный в его практике, заявил он. И принялся объяснять нам разные технические тонкости, в которых я, увы, не разбираюсь, а Пуаро, по-моему, и того меньше. Но кое-что мы все-таки поняли. Автомобиль был выведен из строя умышленно – сделать это можно было легко и быстро.

– Так вот оно что, – проговорил Пуаро, когда мы двинулись дальше. – Малютка Ник оказалась права, а богатый мсье Лазарус – нет. Гастингс, друг мой, все это необыкновенно интересно.

– А куда мы идем сейчас?

– На почту, и если не опоздаем, отправим телеграмму.

– Телеграмму? – оживился я.

– Да, телеграмму, – ответил Пуаро, думая о чем-то своем.

Почта была еще открыта. Пуаро написал и отправил телеграмму, но не счел нужным сообщить мне ее содержание. Я видел, что он ждет моих вопросов, и крепился что было сил.

– Какая досада, что завтра воскресенье, – заметил он на обратном пути. – Мы сможем встретиться с мсье Вайзом лишь в понедельник утром.

– Вы могли бы зайти к нему домой.

– Разумеется. Но как раз этого мне бы хотелось избежать. Для начала я предпочитаю получить у него чисто профессиональную консультацию и таким образом составить мнение о нем.

– Ну что ж, – заметил я, подумав. – Пожалуй, так и в самом деле лучше.

– Всего один самый бесхитростный вопрос, и мы уже сможем судить о многом. Так, например, если сегодня в половине первого мсье Вайз был у себя в конторе, то в парке отеля «Мажестик» стрелял не он.

– А не проверить ли нам алиби и тех троих, что завтракали с мисс Бакли?

– Это гораздо сложнее. Любой из них мог на несколько минут отделиться от компании и незаметно выскользнуть из салона, курительной, гостиной, библиотеки, быстро пробраться в парк, выстрелить и немедленно вернуться. Но в данный момент, мой друг, мы даже не уверены, что знаем всех действующих лиц нашей драмы. Возьмем, к примеру, респектабельную Эллен и ее пока еще не знакомого нам супруга. Оба они живут в доме и, вполне возможно, имеют зуб против нашей маленькой мадемуазель. Во флигеле тоже живут какие-то австралийцы. Могут быть и другие друзья и приятели мисс Бакли, которых она не подозревает, а потому и не назвала. Меня не оставляет чувство, что за всем этим кроется что-то еще, до сих пор нам совершенно неизвестное. Я думаю, мисс Бакли знает больше, чем говорит.

– Вам кажется, что она чего-то недоговаривает?

– Да.

– Хочет кого-то выгородить?

Пуаро решительно потряс головой:

– Нет, и еще раз нет. Я убежден, что в этом смысле она была совершенно искренна. Об этих покушениях она нам рассказала все, что знала. Но есть что-то другое; по ее мнению, не относящееся к делу. И вот об этом-то мне и хотелось бы узнать. Ибо – и я говорю это без малейшего хвастовства – голова у меня устроена куда лучше, чем у этой малютки. Я, Эркюль Пуаро, могу увидеть связь там, где мисс Бакли ее не видит. И таким образом напасть на след. Ибо я – признаюсь вам со всей откровенностью и смирением – не вижу в этом деле ни малейшего просвета. И пока не забрезжит передо мной какая-либо причина, я так и буду бродить в темноте. Здесь что-то обязательно должно быть, какой-то фактор, от меня ускользающий. Какой? Я непрестанно задаю себе этот вопрос. В чем же здесь дело?

– Узнаете, – утешил я его.

– Если не будет слишком поздно, – сказал он хмуро.

Глава 5

Мистер и миссис Крофт

Вечером в отеле танцевали. Мисс Бакли, обедавшая здесь с друзьями, весело помахала нам рукой.

На ней было длинное, до полу, вечернее платье из легкого алого шифона, красиво оттенявшее ее белые плечи, шею и дерзко посаженную темную головку.

– Очаровательный чертенок, – заметил я.

– И как не похожа на свою подругу, – проговорил Пуаро.

Фредерика Райс была в белом. Она танцевала вяло, с томной грацией, которая резко контрастировала с оживленностью Ник.

– Необыкновенно хороша, – сказал вдруг Пуаро.

– Наша Ник?

– Нет, та, вторая. Что она таит в себе? Добро? Зло? Или просто несчастна? Попробуй угадай. Она непроницаема. А может быть, за этой маской вообще ничего нет. Одно бесспорно, друг мой, эта женщина – с огоньком.

– Что вы имеете в виду? – с любопытством спросил я.

Он, улыбаясь, покачал головой:

– Рано или поздно узнаете, друг мой. Попомните мои слова.

К моему удивлению, он встал. Ник танцевала с Джорджем Челленджером. Фредерика и Лазарус только что кончили танцевать и сели за столик. Немного погодя Лазарус встал и вышел. Миссис Райс осталась одна. Пуаро направился прямо к ней. Я последовал за ним.

Он начал сразу, без обиняков:

– Разрешите? – Он положил руку на спинку стула и тут же сел. – Мне очень нужно поговорить с вами, пока ваша подруга танцует.

– Да? – Ее голос прозвучал холодно, безразлично.

– Не знаю, рассказывала ли вам ваша приятельница. Если нет, то расскажу я. Сегодня кто-то пытался ее убить.

В широко раскрытых серых глазах отразились ужас и изумление, огромные черные зрачки стали еще больше.

– Как – убить?

– Кто-то выстрелил в мадемуазель Бакли здесь, в парке.

Она вдруг улыбнулась, снисходительно и недоверчиво.

– Это вам Ник сказала?

– Нет, мадам. Случилось так, что я это видел собственными глазами. Вот пуля.

Он протянул ей пулю, и женщина слегка отстранилась.

– Так, значит… значит…

– Вы сами видите, что это не фантазия мадемуазель. Ручаюсь, что нет. Мало того. В последнее время произошло несколько очень странных случаев. Вы, конечно, слышали… хотя нет. Ведь вы приехали только вчера?

– Да… вчера.

– А перед этим гостили, кажется, у каких-то друзей? В Тэвистоке, если не ошибаюсь.

– Да.

– Интересно, как их зовут, ваших друзей?

Она подняла брови.

– А почему я, собственно, должна говорить об этом? – холодно спросила она.

– О, тысяча извинений, мадам. – Пуаро разом превратился в олицетворенное простодушие и наивное удивление. – Я был непозволительно бестактен. Мне почему-то пришло в голову, что, может быть, вы встретили там и моих друзей – у меня ведь тоже есть друзья в Тэвистоке, их фамилия Бьюкенен.

Миссис Райс покачала головой.

– Не помню таких. Едва ли я их встречала. – Ее ответ прозвучал вполне дружелюбно. – Впрочем, довольно толковать о посторонних людях. Вернемся лучше к Ник. Так кто же в нее стрелял? И почему?

– Кто – я еще не выяснил. Пока не выяснил, – ответил Пуаро. – Но я это узнаю. О, непременно узнаю! Я, видите ли, сыщик. Меня зовут Эркюль Пуаро.

– Прославленное имя.

– Мадам слишком любезна.

– Как вы считаете, что я должна делать? – медленно проговорила она.

Кажется, она поставила в тупик нас обоих. Мы ждали чего угодно, только не этого вопроса.

– Беречь вашу подругу, мадам, – ответил Пуаро.

– Хорошо.

– Вот и все.

Он встал, торопливо поклонился, и мы вернулись к своему столику.

– Не слишком ли вы раскрываете карты, Пуаро? – заметил я.

– А что мне оставалось делать, мой друг? Я не имею права рисковать. Худо ли, хорошо ли, я должен был использовать все шансы. Во всяком случае, мы выяснили одно: миссис Райс не была в Тэвистоке. Где она была? Со временем узнаем. Ничто не скроется от Эркюля Пуаро. Смотрите-ка, красавчик Лазарус вернулся. Она рассказывает ему. Он смотрит на нас. А он не глуп, этот тип. Вы обратили внимание на форму его черепа? Ах, если бы я только знал…

– Что именно? – спросил я, так и не дождавшись продолжения.

– То, о чем я узнаю в понедельник, – ответил он уклончиво.

Я взглянул на него, но промолчал. Он вздохнул.

– Вы стали нелюбопытны, мой друг. В былые времена…

– Есть удовольствия, без которых вы вполне можете обойтись, – сухо сказал я.

– Вы говорите об удовольствии…

– Оставлять мои вопросы без ответа.

– А вы насмешник!

– Вот именно.

– Ну что ж, ну что ж, – забормотал Пуаро. – Немногословный сильный мужчина, столь любимый романистами эпохи Эдуарда.[39]

В его глазах вспыхнул хорошо знакомый мне огонек.

Ник поравнялась с нашим столиком. Оставив партнера, она подлетела к нам, словно яркая птичка.

– Последний танец на краю могилы, – радостно сообщила она.

– Новое ощущение, мадемуазель?

– Ага. И здорово интересно.

Помахав нам рукой, она убежала.

– Лучше бы она этого не говорила, – сказал я в задумчивости. – Танец на краю могилы. Не нравится мне это.

– И я вас понимаю. Слишком уж близко к правде. Она смела, наша малышка. Смела, этого у нее не отнимешь. Беда только, что сейчас ей нужна вовсе не смелость. Благоразумие, а не смелость – вот что нам нужно!

Наступило воскресенье. Было около половины двенадцатого. Мы сидели на террасе перед отелем. Пуаро неожиданно встал:

– Идемте-ка, мой друг. Устроим небольшой эксперимент. Я только что своими глазами видел, как мсье Лазарус и мадам отправились куда-то на автомашине вместе с мадемуазель. Путь свободен.

– Свободен для чего?

– Увидите.

Мы спустились с террасы и через небольшой газон прошли к калитке, от которой начиналась извилистая дорожка. Она вела к морю. Спускаясь по дорожке, мы повстречали парочку купальщиков. Смеясь и болтая, они прошли мимо нас.

Когда парочка скрылась из виду, Пуаро подошел к маленькой, неприметной калитке. Петли ее изрядно проржавели. Полустершаяся надпись гласила: «Эндхауз. Частная собственность». Вокруг не видно было ни одного живого существа. Мы осторожно открыли калитку.

Вскоре мы оказались на лужайке перед домом. Здесь тоже не было ни души. Пуаро подошел к краю обрыва и взглянул вниз. Потом он направился к дому. Выходящие на террасу двери были открыты, и мы беспрепятственно проникли в гостиную. Пуаро не стал здесь задерживаться. Он отворил дверь и вышел в холл. Затем начал подниматься по лестнице, а я последовал за ним. Он вошел прямо в спальню Ник, присел на краешек кровати, кивнул мне и подмигнул.

– Вы видите, как это просто, мой друг. Никто не видел, как мы вошли. Никто не увидит, как мы уйдем. И без всяких помех мы могли бы провернуть какое-нибудь маленькое дельце. Например, растеребить этот шнур, так чтобы картина висела на честном слове. Теперь допустим, кто-нибудь случайно оказался перед домом и видел нас. Опять же ничего страшного, так как все знают, что мы друзья хозяйки.

– То есть вы хотите сказать, что здесь орудовал кто-то из своих?

– Именно так. Не психопат, свалившийся невесть откуда, а кто-нибудь из людей, близких к дому.

Он направился к двери. Мы молча вышли и начали спускаться. Кажется, мы оба были взволнованны.

На повороте лестницы мы вдруг остановились. Какой-то человек шел нам навстречу. Остановился и он. Лицо его оставалось в тени, но, судя по позе, он совершенно растерялся. Наконец он окликнул нас, громко и вызывающе:

– Какого дьявола вам тут нужно, хотелось бы мне знать?

– А! – отозвался Пуаро. – Мсье… Крофт, если не ошибаюсь.

– Не ошибаетесь. Только за каким…

– Не лучше ли нам побеседовать в гостиной?

Он послушно повернулся и стал спускаться с лестницы.

В гостиной, притворив дверь, Пуаро поклонился:

– Придется самому представиться: Эркюль Пуаро, к вашим услугам.

Лицо Крофта немного прояснилось.

– А, так вы тот самый сыщик, – сказал он, словно что-то припоминая. – Я читал про вас.

– В «Сент-Лу геральд»?

– Чего? Нет, еще там, в Австралии. Вы ведь француз, да?

– Бельгиец. Но это не имеет значения. Мой друг, капитан Гастингс.

– Очень приятно. Ну а в чем дело-то? Зачем вы тут? Что-нибудь не слава богу?

– Да как вам сказать…

Австралиец кивнул. Это был человек не первой молодости, почти совершенно лысый, но великолепно сложенный. Его грубоватое, я бы даже сказал – какое-то первобытное, лицо с тяжелой челюстью и пронизывающими голубыми глазами было по-своему красивым.

– Вот послушайте-ка, – начал он. – Я тут принес несколько помидоров и огурцов для маленькой мисс Бакли. Работничек-то ее ведь пальцем о палец не ударит, бездельник. Мы с матерью так просто из себя выходим, ну и стараемся, конечно, помочь по-соседски. А помидоров у нас хоть отбавляй. Вошел я, как всегда, вот в эту дверь, выкладываю кошелку и только собрался уходить, как вдруг послышалось мне, словно бы кто-то ходит наверху и голоса мужские. Чудно, думаю. Вообще-то у нас тихо тут, да только мало ли чего? А вдруг жулики? Я и решил: схожу проведаю, что и как. Гляжу – вы двое спускаетесь с лестницы. Тут я маленько удивился. А вот теперь оказывается, что вы сыщик, да еще этакая знаменитость. Случилось что-нибудь?

– Все очень просто, – улыбаясь, объяснил Пуаро. – Недавно ночью произошел несчастный случай, порядком напугавший мадемуазель. На ее кровать упала картина. Она вам не рассказывала?

– Говорила. Чудом спаслась.

– Так вот, чтобы ничего такого больше не случилось, я обещал ей принести цепочку. Она сказала мне, что уезжает утром, но я могу прийти снять мерку. Вот, как видите, проще некуда.

И Пуаро развел руками с детским простодушием и обаятельнейшей улыбкой.

Крофт облегченно перевел дух.

– И только-то?

– Да, вы напрасно испугались. Мы с другом самые что ни на есть мирные граждане.

– Постойте-ка, это не вас я видел вчера? – спросил вдруг Крофт. – Вчера вечером. Вы проходили мимо нашего домика.

– Да, да, а вы работали в саду и были так учтивы, что поздоровались с нами.

– Было дело. Ну-ну… Так вы, значит, тот самый мсье Эркюль Пуаро, про которого я столько слыхал. А вы не заняты сейчас, мсье Пуаро? А то я пригласил бы вас на утреннюю чашку чая, как водится у нас, у австралийцев, и познакомил со своей старухой. Она про вас читала все, что только было напечатано в газетах.

– Очень любезно с вашей стороны, мсье Крофт. Мы совершенно свободны и будем в восторге.

– Вот и славно.

– А вы как следует сняли мерку, Гастингс? – повернулся ко мне Пуаро.

Я заверил его, что все в порядке, и мы последовали за нашим новым знакомым.

Крофт любил поговорить; мы в этом скоро убедились. Он рассказал нам о своих родных местах где-то близ Мельбурна, о том, как мыкался в молодые годы, как повстречал свою жену и они вместе принялись за дело и как добились-таки наконец успеха и разбогатели.

– И мы сразу же задумали пуститься в путь, – рассказывал он. – Нам всегда хотелось вернуться на родину. Сказано – сделано. Приехали сюда, попробовали найти женину родню – она ведь из здешних мест, да не сыскали никого. Потом махнули на континент. Париж, Рим, итальянская опера, Флоренция – и все такое. В Италии мы и попали в железнодорожную катастрофу. Жену, бедняжку, так покалечило – ужас. И за что ей такое наказание? Возил ее по лучшим докторам, и все твердят одно: ждать, и больше ничего. Ждать и лежать в постели. У нее, понимаете, что-то с позвоночником.

– Какое несчастье!

– Ужас, правда? А что поделаешь? Судьба! И вот запало ей почему-то в голову сюда приехать. Причудилось ей – если обзаведемся своим домишком, то все пойдет на лад. Пересмотрели кучу разных развалюх, и вот повезло наконец. Тихо, спокойно, на отшибе – ни тебе автомобилей, ни граммофонов по соседству. Я его сразу снял, без разговоров.

Мы были уже у самого флигеля. Крофт громко и протяжно крикнул: «Куи!»[40] «Куи!» – послышалось в ответ.

– Входите, – пригласил нас мистер Крофт.

Вслед за хозяином мы прошли через открытую настежь дверь, поднялись по невысокой лесенке и оказались в уютной спальне. На диване лежала полная женщина средних лет, с красивыми седыми волосами и очень ласковой, приветливой улыбкой.

– Знаешь, кого я к тебе веду, мать? – спросил мистер Крофт. – Экстра-класс, всемирно известный сыщик мсье Эркюль Пуаро зашел поболтать с тобой.

– У меня просто нет слов, – воскликнула миссис Крофт, горячо пожимая руку Пуаро, – просто нет слов, чтобы выразить, как я рада! Я ведь читала и о голубом экспрессе, и о том, как вы там случайно оказались, и разные ваши другие истории. Кажется, с тех пор как у меня болит спина, я перечитала все на свете детективные романы. Вот уж когда времени-то не замечаешь. Берт, голубчик, скажи Эдит, чтобы приготовила чай.

– Ладно, мать, – ответил мистер Крофт и вышел.

– Эдит у нас вроде сиделки, – пояснила миссис Крофт. – Приходит по утрам, прибирает меня. С прислугой мы не связываемся. А Берт у нас и за стряпуху, и за горничную – на все руки. Но он не жалуется, даже рад, что не сидит без дела. Да и в саду еще возится.

– А вот и мы! – воскликнул мистер Крофт, появляясь в дверях с подносом. – Ох, мать, ну и праздник у нас нынче!

– Надолго вы сюда, мсье Пуаро? – спросила миссис Крофт, наклоняясь над маленьким чайником.

– Да вот хочу немного отдохнуть, мадам.

– А мне помнится, я где-то читала, что вы уж не работаете… совсем ушли на отдых.

– Стоит ли верить всему, что пишут газеты, мадам?

– Ваша правда. Так вы и теперь ведете разные дела?

– Когда мне попадается что-нибудь интересное.

– Ну а сейчас вы ничего такого не распутываете? – спросил мистер Крофт, проницательно взглянув на Пуаро. – Может, и отдых-то у вас только для отвода глаз?

– Не задавай нескромных вопросов, Берт, – сказала миссис Крофт, – а то мсье Пуаро больше к нам не придет. Мы люди маленькие, мсье Пуаро, и нам очень лестно, что вы и ваш друг зашли к нам. Вы просто представить себе не можете, как это нам приятно.

Ее искренняя, простодушная радость растрогала меня до глубины души.

– А с картиной-то, и верно, нехорошо получилось, – заметил мистер Крофт.

– Чуть насмерть не убило бедную девочку, – взволнованно подхватила миссис Крофт. – А уж непоседа она – ну просто ртуть. Приедет сюда, и весь дом оживает. Я слышала, недолюбливают ее в здешних местах. Так уж заведено в английском захолустье. Если девушка живая и веселая, ее осуждают. Мудрено ли, что она здесь не засиживается? И этому ее долгоносому кузену нипочем не уговорить ее поселиться тут навсегда – скорей уж… не знаю что…

– Не сплетничай, Милли, – остановил ее муж.

– Ага! – воскликнул Пуаро. – Так вот откуда ветер дует! Ну что ж, поверим женскому чутью. Стало быть, мсье Чарлз Вайз влюблен в нашу юную приятельницу?

– С ума сходит, – сказала миссис Крофт. – Да она не пойдет за провинциального адвоката. И я ее не осуждаю. Какой-то он ни рыба ни мясо. Ей бы лучше выйти за этого симпатичного моряка, как бишь его, за Челленджера. Совсем неплохая партия. Правда, он старше, но это не беда. Прибиться ей надо, вот что. А то мечется как неприкаянная всюду, даже на континент ездила, и все одна и одна или с этой своей чудачкой миссис Райс. А ведь она славная девушка, мсье Пуаро, можете мне поверить. И все-таки я за нее тревожусь. Какой-то у нее вид в последнее время стал несчастливый, словно изводит ее что-то. И я волнуюсь. Верно, Берт?

Мистер Крофт неожиданно встал.

– Не стоит об этом, Милли, – проговорил он. – Хотите взглянуть на австралийские снимки, мсье Пуаро?

Мы просидели еще минут десять, толкуя о разных пустяках.

– Славные люди, – сказал я Пуаро. – Простые, без претензий. Типичные австралийцы.

– Понравились вам?

– А вам?

– Они очень приветливы… очень дружелюбны.

– Так в чем же дело? Я вижу, вас что-то не устраивает?

– Я бы сказал, чуточку слишком типичны, – в раздумье произнес Пуаро. – Кричат «Куи!», суют австралийские снимки – немного пересаливают, а?

– Ох и подозрительный же вы, старый чертяка!

– Ваша правда, мой друг. Я подозреваю всех… и во всем. Я боюсь, Гастингс, боюсь.

Глава 6

Визит к мистеру Вайзу

Пуаро признавал только французский завтрак. Он всегда повторял, что не в силах видеть, как я поглощаю бекон и яйца. А потому булочки и кофе подавали ему прямо в постель, и я мог беспрепятственно начинать день традиционным английским беконом, яйцами и джемом.

В понедельник утром я заглянул к нему, перед тем как сойти в столовую. Он сидел на постели в каком-то невиданном халате.

– Здравствуйте, Гастингс. А я как раз собирался позвонить. Сделайте милость, распорядитесь, чтобы эту записку отнесли в Эндхауз и немедленно вручили мисс Бакли.

Я протянул руку за запиской. Он посмотрел на меня и вздохнул.

– Ах, Гастингс, Гастингс, ну что вам стоит сделать пробор не сбоку, а посредине. Насколько симметричнее стала бы ваша внешность. А усы! Если они вам так уж необходимы, почему вам не завести себе настоящие, красивые усы вроде моих.

Ужаснувшись в душе, я твердой рукой взял у него записку и вышел.

Нам доложили о приходе мисс Бакли, когда мы оба были уже в гостиной. Пуаро попросил провести ее к нам.

Вошла она с довольно оживленным видом, но мне почудилось, что круги у нее под глазами стали темнее. Она протянула Пуаро телеграмму.

– Ну вот, – сказала Ник. – Надеюсь, вы довольны?

Пуаро прочел вслух:

– «Приезжаю сегодня пять тридцать. Мегги».

– Мой страж и защитник, – заметила Ник. – Только, знаете, зря вы это. У нее ведь голова совсем не варит. Благочестивые дела – пожалуй, единственное, на что она способна. И она совершенно не понимает шуток. Фредди в сто раз быстрее распознала бы убийцу. А о Джиме Лазарусе и говорить не приходится. По-моему, никому еще не удавалось его раскусить.

– А капитан Челленджер?

– Кто? Джордж? Он не видит дальше своего носа. Но зато уж когда увидит – только держись. Если играть в открытую, ему цены нет, Джорджу.

Она сняла шляпку и продолжала:

– Я велела впустить человека, о котором вы пишете. Как это все таинственно! Он будет подключать диктофон или что-нибудь в этом роде?

Пуаро покачал головой.

– Нет, нет, никакой техники. Просто меня заинтересовал один пустячок, и мне хотелось узнать мнение этого человека.

– Ну ладно, – сказала Ник. – Вообще-то презабавная история.

– Вы думаете? – тихо спросил Пуаро.

Она стояла к нам спиной и смотрела в окно, а когда повернулась, на ее лице не осталось и тени обычного вызывающего выражения. Лицо ее по-детски сморщилось, словно от боли: она отчаянно старалась не расплакаться.

– Нет, – ответила она. – Ни капли не забавно. Я боюсь… боюсь. У меня просто поджилки трясутся. А я-то всегда считала себя храброй.

– Так оно и есть, дитя мое, мы с Гастингсом восхищены вашим мужеством.

– Уверяю вас! – с жаром воскликнул я.

– Нет, – покачала головой Ник. – Я трусиха. Ждать – вот что самое ужасное. Все время думать: не случится ли еще что-нибудь? И как? И ждать – когда.

– Я понимаю – вы все время в напряжении.

– Ночью я выдвинула кровать на середину комнаты. Закрыла окна, заперла на задвижку двери. Сюда я пришла по дороге. Я не могла… ну просто не могла заставить себя идти парком. Вдруг сдали нервы – и конец. А тут еще это…

– Что вы имеете в виду, мадемуазель?

Она ответила не сразу:

– Да, собственно, ничего. По-моему, это то самое, что в газетах называют перенапряжением современной жизни. Слишком много коктейлей, слишком много сигарет, слишком много всего остального. Просто у меня сейчас какое-то дурацкое состояние. Самой смешно.

Она опустилась в кресло и съежилась в нем, нервно сжимая руки.

– А вы ведь что-то скрываете от меня, мадемуазель. Что у вас случилось?

– Ничего, правда же, ничего.

– Вы мне чего-то недосказали.

– Все до последней мелочи, – с жаром ответила она.

– Насчет случайностей… покушений – все.

– А что же остается?

– То, что у вас на душе… ваша жизнь…

– А разве можно рассказать… – медленно произнесла она.

– Ага! – торжествуя, воскликнул Пуаро. – Так я был прав.

Она покачала головой. Он не спускал с нее внимательного взгляда.

– Чужая тайна? – подсказал он с понимающим видом.

Мне показалось, что у нее чуть дрогнули веки. Но в ту же секунду она вскочила.

– Нет, как хотите, мсье Пуаро, а я вам выложила все, что знаю насчет этого идиотского дела. И если вы думаете, что мне известно больше или что я подозреваю кого-нибудь, – вы ошибаетесь. Я потому и схожу с ума, что у меня нет ни малейших подозрений. Я же не дура. Я понимаю, что если эти «случайности» не были случайными, то их подстроил кто-то находящийся здесь поблизости, кто-нибудь, кто… знает меня. И самое ужасное то, что я не могу себе представить… ну вот просто никак, кто бы это мог быть.

Она опять подошла к окну. Пуаро сделал мне знак молчать. Он, очевидно, рассчитывал, что теперь, когда девушка потеряла над собой контроль, она проговорится.

Но она заговорила уже совсем другим, мечтательно-отрешенным тоном:

– Вы знаете, у меня всегда было странное желание. Я люблю Эндхауз. В нем все овеяно такой драматической атмосферой. И мне всегда хотелось поставить там пьесу. Каких только пьес я не ставила там в своем воображении! А вот теперь там словно бы и в самом деле разыгрывается драма. Только я ее не ставлю – я в ней участвую! Да еще как участвую! Я, наверно, тот самый персонаж, который умирает в первом акте.

У нее дрогнул голос.

– Э, нет, мадемуазель! – воскликнул Пуаро. – Так не пойдет. Это уже истерика.

Она обернулась и подозрительно посмотрела на него.

– Это Фредди сказала вам, что я истеричка? – спросила она. – Она говорит, что со мной это случается по временам. Да только ей не всегда можно верить. Фредди, знаете ли, бывает иногда… ну, словом, не в себе.

Мы помолчали, и вдруг Пуаро задал совершенно неожиданный вопрос:

– А что, мадемуазель, вам когда-нибудь делали предложения насчет Эндхауза?

– То есть хотел ли его кто-нибудь купить?

– Вот именно.

– Никогда.

– А вы бы продали его за хорошую цену?

Ник задумалась.

– Нет, едва ли. Разве что за какую-нибудь непомерную сумму, когда отказываться было бы просто глупо.

– Вот именно.

– А вообще я не хочу продавать Эндхауз – я его люблю.

– Я вас прекрасно понимаю.

Ник медленно пошла к дверям.

– Да, кстати, сегодня вечером фейерверк. Вы придете? Обед в восемь. Фейерверк в половине десятого. Из моего сада его отлично видно.

– Я буду в восторге.

– Конечно, я имею в виду вас обоих.

– Очень благодарен, – ответил я.

– Для поднятия духа нет ничего лучше вечеринки, – проговорила она со смешком и вышла.

– Бедное дитя, – сказал Пуаро.

Он взял шляпу и аккуратно смахнул с нее невидимую пылинку.

– Вы куда-то собираетесь? – спросил я.

– Ну да, нам ведь необходимо посоветоваться с юристом, мой друг.

– Ах да, конечно, понимаю.

– Иного я и не ожидал от человека с таким блистательным умом.

Контора господ Вайза, Треваниона и Уинарда находилась на главной улице города. Мы поднялись на второй этаж и вошли в комнату, где три клерка что-то усердно строчили за своими столами. Пуаро осведомился, может ли он повидать мистера Чарлза Вайза.

Один из клерков, сняв телефонную трубку, пробормотал несколько слов и, получив, должно быть, утвердительный ответ, сообщил, что мистер Вайз нас сейчас примет. Мы прошли вслед за ним по коридору, он постучал в дверь и, отступив, пропустил нас в кабинет шефа.

Мистер Вайз поднялся из-за большого, заваленного бумагами стола.

Это был высокий молодой человек с бледным, невыразительным лицом и в очках. Его блеклые, неопределенного цвета волосы заметно редели на висках.

Пуаро явился во всеоружии. По счастливой случайности, у него оказался с собой недописанный контракт, и он хотел попросить у мистера Вайза совета по поводу некоторых пунктов.

Мистер Вайз, выражаясь обдуманно и точно, быстро сумел развеять сомнения моего друга и разъяснить ему некоторые туманные формулировки.

– Премного обязан, – пробормотал Пуаро. – Я ведь иностранец, и все эти юридические дела и выражения представляют для меня большую трудность.

Мистер Вайз поинтересовался, кто рекомендовал его мсье Пуаро.

– Мисс Бакли, – ответил тот не задумываясь. – Ваша кузина, не правда ли? Обворожительная молодая леди. Я случайно обмолвился о своих затруднениях, и она посоветовала мне обратиться к вам. Я заходил сюда в субботу днем, примерно около половины первого, но не застал вас.

– Да, вспоминаю. Я рано ушел в субботу.

– Ваша кузина, должно быть, чувствует себя очень одинокой в своем огромном доме. Она ведь живет там одна?

– Совершенно верно.

– А не скажете, мистер Вайз, есть ли надежда, что ее дом когда-нибудь будет продаваться?

– По-моему, никакой.

– Дело в том, что я спрашиваю не из праздного любопытства. У меня есть причина. Я сам подыскиваю домик вроде этого. Климат Сент-Лу меня очаровал. Говоря откровенно, дом выглядит весьма запущенным, из чего я заключаю, что хозяева стеснены в средствах. Вот я и подумал, что мадемуазель, может быть, согласится его продать.

– Ни о чем подобном не может быть и речи. – Чарлз Вайз решительно потряс головой. – Моя кузина всей душой привязана к этому дому. Я убежден, что она не расстанется с ним ни при каких обстоятельствах. Ведь Эндхауз – ее родовое поместье.

– Я понимаю, однако…

– Нет, это полностью исключено. Я знаю свою кузину. Она фанатично привязана к дому.

Через несколько минут мы снова были на улице.

– Итак, мой друг, – заговорил Пуаро, – какое впечатление произвел на вас мсье Чарлз Вайз?

Я задумался.

– Да, собственно, никакого, – ответил я наконец. – На редкость бесцветный субъект.

– Вы хотите сказать, что в нем нет индивидуальности?

– Вот именно. Таких людей обычно не узнаешь на улице.

– Да, внешность у него не примечательная. А скажите, вам не бросились в глаза какие-либо несообразности во время нашей беседы?

– Да, кое-что, – медленно выговорил я. – Насчет продажи Эндхауза.

– Вот именно. Могли бы вы назвать отношение мадемуазель к своему дому «фанатической привязанностью»?

– Слишком сильно сказано.

– Вы правы. А мистеру Вайзу, между прочим, не свойственны сильные выражения. Его обычная, официальная позиция приближается скорее к «недо-», чем к «пере-». И тем не менее он сказал, что мадемуазель фанатично привязана к дому своих предков.

– Когда мы разговаривали с ней сегодня утром, у меня создалось совсем другое впечатление, – заметил я. – По-моему, то, что она говорила, было вполне разумно. К дому она, конечно, привязана, как был бы привязан любой на ее месте, но, право же, не больше.

– А это значит, что один из них лжет, – задумчиво проговорил Пуаро.

– Вайза трудно заподозрить во лжи.

– Для человека, которому приходится лгать, – неоспоримое преимущество, – заметил Пуаро. – Да уж, держится он что твой Георг Вашингтон. Ну а вы не обратили внимания еще на одно обстоятельство?

– Что вы имеете в виду?

– То, что в половине первого в субботу Вайза не было в конторе.

Глава 7

Беда

Первым же человеком, которого мы встретили этим вечером в Эндхаузе, была сама Ник. Она кружилась по залу в роскошном кимоно с драконами.

– Вы? Всего-навсего?

– Мадемуазель, я убит!

– Ох, простите, и в самом деле вышло грубо. Но понимаете, я жду, что принесут платье. Ведь обещали же, клялись, негодяи!

– А! Речь идет о туалете! Так нынче будут танцы?

– Ну да! И мы пойдем танцевать сразу же после фейерверка. То есть я так предполагаю, – закончила она упавшим голосом.

А через минуту она снова хохотала.

– Никогда не вешать носа. Вот мой девиз. Не думай о беде, и никакой беды не будет. Я сегодня опять взяла себя в руки. Буду радоваться и веселиться.

На лестнице послышались шаги. Ник обернулась.

– А вот и Мегги. Знакомься, Мегги, это сыщики, которые оберегают меня от таинственного убийцы. Проводи их в гостиную и послушай, что они тебе расскажут.

Мы пожали друг другу руки, и по совету Ник Мегги повела нас в гостиную. Она мне понравилась с первого взгляда. Я думаю, меня особенно привлек ее спокойный, рассудительный вид. Тихая девушка, красивая, но не на нынешний лад и, уж конечно, никак не шикарная. На ней было черное старенькое вечернее платье. Мегги не была знакома с ухищрениями косметики; ее голубые глаза смотрели открыто, голос звучал приятно и неторопливо.

Она заговорила первая:

– Ник рассказала мне поразительные вещи. Она, конечно, преувеличивает. Кому придет в голову ее обижать? Разве у нее могут быть враги?

В голосе девушки отчетливо звучало недоверие. Взгляд, который она устремила на Пуаро, едва ли мог польстить моему другу. Я подумал, что девушкам вроде Мегги иностранцы всегда внушают подозрение.

– И тем не менее я уверяю вас, мисс Бакли, все это правда, – негромко ответил Пуаро.

Она промолчала, но на ее лице оставалось прежнее выражение недоверия.

– Ник сегодня сама не своя. Не могу понять, что с ней творится, – сказала Мегги через некоторое время. – Она какая-то одержимая. К беде такое веселье.

От этих слов по спине у меня забегали мурашки. Что-то в ее интонации поразило мой слух.

– Вы шотландка, мисс Бакли? – не удержавшись, спросил я.

– Мама была шотландка, – ответила она.

Я заметил, что Мегги смотрит на меня гораздо милостивее, чем на моего друга, и подумал, что моим словам она придает больше значения.

– Ваша кузина держится превосходно, – сказал я. – Она решила быть такой же, как всегда.

– Да, наверно, только так и можно, – ответила Мегги. – То есть я хочу сказать, что совершенно незачем выставлять напоказ свои чувства. Только расстроишь всех. – Она помолчала и добавила тихо: – Я очень люблю Ник. Она всегда была так добра ко мне.

На этом наш разговор оборвался, ибо в комнату вплыла Фредерика Райс. На ней был небесно-голубой туалет, в котором она выглядела необычайно хрупкой и воздушной. Вскоре пожаловал и Лазарус, а вслед за ним впорхнула Ник. Она была одета в черное бальное платье и закутана в ярко-красную китайскую шаль изумительной красоты.

– Привет, друзья! – воскликнула она. – Как насчет коктейля?

Мы выпили, и Лазарус, словно приветствуя ее, приподнял фужер.

– Потрясающая шаль, Ник, – сказал он ей. – Старинная, конечно?

– Да, прапрадедушка Тимоти привез из какого-то путешествия.

– Красавица, просто красавица. Другой такой вам больше не найти.

– Теплая, – сказала Ник. – Очень пригодится, когда мы пойдем смотреть фейерверк. И к тому же яркая. Я ненавижу черный цвет.

– А правда, – удивилась Фредерика, – я, кажется, ни разу не видела тебя в черном. Зачем ты его сшила?

– Да так, сама не знаю, – досадливо отмахнулась Ник, однако я заметил, что у нее как-то странно, словно от боли, скривились губы. – Мало ли что мы делаем?

Мы перешли в столовую. Появился некий таинственный лакей, нанятый, очевидно, специально для нынешнего торжества. Еда оказалась довольно безвкусной, зато шампанское было отменным.

– А Джорджа нет как нет, – сказала Ник. – Какая досада, что ему пришлось вчера вечером вернуться в Плимут. Но я надеюсь, что рано или поздно он сможет вырваться. К танцам-то он, во всяком случае, поспеет. Для Мегги у меня тоже есть кавалер. Он, правда, не ахти какой интересный, зато представительный.

В окно ворвался слабый рокочущий звук.

– Проклятые моторки, – заметил Лазарус. – До чего они мне надоели.

– А это вовсе не моторка, а гидросамолет, – сказала Ник.

– Охотно верю.

– Еще бы вам не верить. Звук ведь совсем другой.

– Когда вы заведете собственный «мот»[41], Ник?

– Когда соберусь с деньгами, – ответила она смеясь.

– И тогда, надо думать, сразу отправитесь в Австралию, как эта девушка, как бишь ее?

– О, я бы с удовольствием!

– Я преклоняюсь перед ней, – томно проговорила миссис Райс. – Какая выдержка! И в одиночку!

– Я преклоняюсь перед всеми летчиками, – подхватил Лазарус. – Если бы Майклу Сетону удалось облететь вокруг света, он стал бы героем дня, и с полным правом. Чертовски жаль, что он попал в беду. Для Англии это невозместимая потеря.

– Но может быть, с ним ничего еще и не случилось, – сказала Ник.

– Не думаю. Сейчас уже не больше шанса на тысячу. Бедняга шальной Сетон.

– Его всегда называли шальной Сетон, верно? – спросила Фредерика.

Лазарус кивнул.

– У них в семье все были с причудами, – ответил он. – Дядюшка, сэр Мэтью Сетон, тот, что скончался на прошлой неделе, и вовсе рехнулся.

– Тот сумасшедший миллионер с птичьими заповедниками? – осведомилась Фредерика.

– Ну да. Он все скупал острова. И был ужасным женоненавистником. Наверное, в молодости его бросила какая-нибудь девушка, и он нашел себе утеху в естествознании.

– Но почему вы решили, что Майкла Сетона нет в живых? – не унималась Ник. – По-моему, еще рано терять надежду.

– Да ведь вы с ним знакомы! – воскликнул Лазарус. – А я и забыл.

– Мы с Фредди встречали его в прошлом году в Ле-Туке, – сказала Ник. – Он прелесть, правда, Фредди?

– Не спрашивай меня, голубчик. Это ведь был не мой, а твой трофей. По-моему, ты с ним как-то даже поднималась в воздух?

– Да, в Скарборо. Это было потрясающе.

– Вам приходилось когда-нибудь летать, капитан Гастингс? – учтиво обратилась ко мне Мегги.

Я сознался, что все мое знакомство с воздушным транспортом ограничивается путешествием в Париж и обратно.

Внезапно Ник вскрикнула и вскочила.

– Телефон! Не ждите меня – уже и так поздно, а я наприглашала массу гостей.

Она вышла. Я взглянул на часы, они показывали ровно девять. Принесли десерт и портвейн. Пуаро и Лазарус толковали об искусстве. Лазарус утверждал, что на картины сейчас нет никакого спроса. Затем они принялись обсуждать новый стиль мебели и убранства комнат.

Я попытался завязать беседу с Мегги Бакли, но девушка оказалась неразговорчивой. Она с готовностью отвечала, но ни разу не подхватила нить разговора, а тянуть ее в одиночку было для меня непосильной задачей.

Фредерика Райс, положив локти на стол, задумчиво курила, и дым от сигареты плавал вокруг ее белокурой головки. Она была похожа на замечтавшегося ангела.

В двадцать минут десятого в дверь заглянула Ник.

– Всем приготовиться! – возвестила она. – Зверинец прибывает.

Мы послушно встали со своих мест. Ник встречала гостей. Она пригласила человек двенадцать, в основном малоинтересную публику. К моему удивлению, Ник оказалась отличной хозяйкой. Отбросив новомодные манеры, она приветствовала каждого гостя со старинным радушием. Среди приглашенных был и Чарлз Вайз.

Вскоре все мы перешли в ту часть сада, откуда открывался вид на море и гавань. Для стариков принесли несколько кресел, остальные ждали стоя. В небо, сверкая, взлетела первая ракета.

Вдруг я услышал чей-то знакомый громкий голос и, обернувшись, увидел, что Ник здоровается с мистером Крофтом.

– Как жаль, что миссис Крофт не может быть с нами, – говорила она ему. – Ее хоть на носилках надо было принести.

– Такая уж она у меня невезучая, бедняжка. Но жаловаться нипочем не станет – золотой характер… Ба! До чего хорош! – Последнее относилось к огненному ливню, вдруг посыпавшемуся с небес.

До новолуния оставалось три дня, поэтому вечер был темный, да к тому же еще холодный, как почти все наши летние вечера. Мегги Бакли, стоявшая около меня, вздрогнула.

– Сбегаю за жакетом, – шепнула она.

– Позвольте мне.

– Не надо, вы не найдете.

Она направилась к дому. В этот момент ее окликнула Фредерика:

– Захватите и мой, Мегги. Он у меня в комнате.

– Она не слышала, – сказала Ник. – Я сама тебе принесу. Заодно захвачу меховую накидку. Эта шаль, оказывается, не такая уж теплая. А тут еще ветер, как назло.

С моря и в самом деле тянуло пронизывающим ветерком.

Вспыхнули огненные картины и стали медленно спускаться в воду.

Я разговорился с пожилой дамой, стоявшей неподалеку. Она учинила мне подробный допрос по поводу моей жизни, карьеры, вкусов и предполагаемого срока пребывания в Сент-Лу.

Бам! Небо расцветилось фонтанами зеленых звезд. Они превратились в голубые, потом в красные, потом в серебряные. Бам! Еще и еще один.

– Сперва «Ах!», а потом будет «Ох!», – внезапно услышал я возле самого уха шепот Пуаро. – Не кажется ли вам, что это зрелище становится однообразным? А трава, между прочим, совершенно мокрая! Б-р-рр! Я еще поплачусь за это. И ни малейшей возможности раздобыть подходящий целебный настой из трав!

– Простудитесь? В такой дивный вечер?

– Дивный вечер! Дивный вечер! Ну еще бы, раз дождь не льет как из ведра. Если не хлещет ливень, для вас это всегда дивный вечер. Но поверьте мне, мой друг, если бы здесь был хоть крохотный термометр, он убедил бы вас…

– Ну ладно, – согласился я. – Я тоже не прочь надеть пальто.

– Очень благоразумно. Ведь вы приехали из теплых краев.

– Я принесу и ваше.

Пуаро каким-то кошачьим движением оторвал от земли одну ногу, потом другую.

– Боюсь, что ноги промокли. Как вы думаете, сумею я здесь раздобыть галоши?

Я едва сдержал улыбку.

– Ни малейшей надежды. Поймите, их никто больше не носит.

– Тогда я иду домой, – объявил Пуаро. – Я не желаю получить насморк из-за каких-то дурацких гайфоксовских зрелищ[42]. Или еще, чего доброго, подхватить воспаление легких.

Мы уже шли к дому, а он никак не мог угомониться и негодующе бурчал себе под нос. С мола до нас донесся громкий треск – там зажглась еще одна картина – кажется, корабль с огромной надписью: «Привет нашим гостям».

– В душе мы все дети, – задумчиво изрек Пуаро. – Фейерверки, бал, игры со стрельбой и даже фокусник, который обманывает нас, как бы внимательно мы за ним ни следили… Что с вами?

Это восклицание относилось ко мне, так как я внезапно схватил его за руку и указал на что-то лежавшее прямо перед нами.

Мы находились в сотне ярдов от дома, а прямо перед нами, неподалеку от распахнутой двери, на земле, съежившись, лежал кто-то закутанный в алую китайскую шаль.

– Боже мой! – прошептал Пуаро. – Боже мой!

Глава 8

Красная шаль

Наверное, мы простояли так меньше минуты, но мне показалось, что прошел час. Мы оцепенели от ужаса. Потом Пуаро сбросил мою руку и, словно деревянный, двинулся вперед.

– Случилось-таки, – пробормотал он, и я не в силах описать боль и горечь, звучавшие в его голосе. – Никакие предосторожности… ничто не помогло. Преступник, жалкий преступник – зачем я не охранял ее лучше? Я должен был предвидеть. Я должен был ни на секунду не спускать с нее глаз.

– Не взваливайте всю вину на себя, – сказал я.

Язык мой словно прирос к гортани и плохо слушался меня.

Пуаро лишь сокрушенно покачал головой. Потом он опустился на колени рядом с телом.

И тут на нас обрушилась новая неожиданность.

Мы услышали голос Ник, веселый и звонкий, и в ту же минуту в освещенном проеме окна возник ее силуэт.

– Не сердись, что я так задержалась, Мегги, – говорила она. – Я…

Вдруг она оборвала речь на полуслове, словно задохнувшись.

Пуаро охнул и перевернул лежащее на траве тело. Я ринулся к нему.

Передо мной было мертвое лицо Мегги Бакли.

Через минуту Ник была уже возле нас.

Она пронзительно вскрикнула:

– Мегги! Ой! Мегги! Не может…

Пуаро все еще осматривал тело. Наконец он очень медленно поднялся на ноги.

– Она… она… – Ник не могла справиться со своим голосом.

– Да, она мертва, мадемуазель.

– Но почему же, почему? Кому понадобилось ее убивать?

Он ответил ей не задумываясь и очень твердо:

– Никто не собирался убивать ее, мадемуазель. Убить хотели вас. Убийцу ввела в заблуждение красная шаль.

У Ник вырвался тяжелый стон.

– Ну отчего же, отчего не меня! – вне себя выкрикнула она. – Так было бы во сто раз лучше. Я не хочу теперь, не хочу больше жить! Я рада, счастлива была бы умереть.

Она в отчаянии вскинула руки и пошатнулась. Я быстро подхватил ее.

– Уведите ее в дом, Гастингс, – распорядился Пуаро. – А потом позвоните в полицию.

– В полицию?

– Ну да! Скажите им, что здесь застрелили человека. А после этого оставайтесь с мадемуазель. Не покидайте ее ни под каким видом.

Я понимающе кивнул и, поддерживая девушку, которая еле передвигала ноги, повел ее в гостиную. Уложив Ник на диван, я подсунул ей под голову подушку и кинулся в холл, чтобы позвонить.

Столкнувшись нос к носу с Эллен, я слегка вздрогнул. Она стояла возле самых дверей с каким-то неописуемым выражением на респектабельном постном лице. У нее дрожали руки, глаза лихорадочно блестели, и она поминутно облизывала пересохшие губы. Едва увидев меня, она сразу заговорила:

– Что-нибудь… случилось, сэр?

– Случилось, – отрезал я. – Где телефон?

– Но ведь… никакой беды, сэр?

– Произошел несчастный случай, – уклончиво ответил я. – Один человек пострадал. Я должен позвонить.

– А кто этот человек, сэр?

Она буквально ела меня глазами.

– Мисс Бакли. Мисс Мегги Бакли.

– Мисс Мегги? Мисс Мегги? И вы уверены, что не ошиблись… то есть уверены, что это именно мисс Мегги?

– Совершенно уверен, – ответил я. – А в чем дело?

– Да ни в чем. Я подумала, что, может быть, это какая-нибудь другая дама, например… миссис Райс.

– Послушайте, – перебил я ее, – где у вас телефон?

– Вот здесь, в маленькой комнате, сэр.

Она открыла дверь и указала на аппарат.

– Спасибо, – ответил я. И, заметив, что она не собирается уходить, добавил: – Мне больше ничего не нужно, благодарю вас.

– Если вам нужен доктор Грэхем…

– Нет, нет, – ответил я. – Мне никто не нужен. Идите, пожалуйста.

Она удалилась очень неохотно и так медленно, как только позволяли приличия. Скорее всего, она осталась подслушивать за дверью, но тут уж я ничего не мог поделать. К тому же рано или поздно она бы и так все узнала.

Я связался с полицией и сообщил о случившемся. Потом уже по собственному почину позвонил доктору Грэхему, о котором упоминала Эллен. Его номер я разыскал в телефонной книге. Мне пришло в голову, что если он не в силах помочь бедняжке Мегги, то Ник, во всяком случае, нуждается в помощи врача. Он обещал прийти немедленно. Я повесил трубку и вернулся в холл.

Если Эллен и подслушивала, то она умудрилась молниеносно исчезнуть. Когда я вышел в холл, там не было ни души. Я вернулся в гостиную и увидел, что Ник пытается приподняться.

– Не могли бы вы принести мне немного бренди?

– Разумеется.

Я торопливо прошел в столовую, нашел бутылку и вернулся к девушке. Несколько крохотных глотков вернули ее к жизни. Щеки ее слегка порозовели. Я поправил подушку.

– Как все ужасно! – Она вздрогнула, как от озноба. – Все, все ужасно!

– Я знаю, милая, знаю!

– Нет, вы не знаете, не можете знать. И как нелепо! Если б это была я. Все бы уже кончилось.

– Не надо так убиваться, – заметил я.

Но она только качала головой и все повторяла:

– Если б вы знали! Если б вы только знали!

Неожиданно она начала плакать.

Она всхлипывала отчаянно и тихо, как ребенок. Я подумал, что выплакаться ей сейчас, пожалуй, важнее всего, и не стал мешать ее слезам.

Когда первая волна горя немного улеглась, я потихоньку прошел к окну и выглянул наружу. За несколько минут до этого я слышал громкие крики. Теперь гости уже все собрались возле дома и выстроились полукругом около места, где разыгралась трагедия, а Пуаро, словно сказочный страж, не давал им подойти ближе.

Потом я увидел двух человек в мундирах. Они широко шагали по траве. Прибыла полиция.

Я тихо вернулся и сел возле дивана. Ник повернула ко мне заплаканное лицо.

– Мне нужно что-то делать?

– Ничего, милая. Все сделает Пуаро. Предоставьте это ему.

После небольшой паузы она снова заговорила:

– Бедная Мегги! Бедная душечка Мегги… Такая добрая, за всю жизнь и мухи не обидела. И надо же, чтобы это случилось с ней! У меня такое чувство, словно я сама ее убила… ведь это я позвала ее сюда.

Я грустно покачал головой. Мыслимое ли дело предугадать будущее? Когда Пуаро потребовал, чтобы Ник пригласила к себе подругу, приходило ли ему в голову, что он тем самым подписал смертный приговор какой-то незнакомой девушке?

Мы замолчали. Мне мучительно хотелось узнать, что происходит там, за дверями, но я честно выполнял указания Пуаро и словно прирос к своему месту.

Казалось, прошли долгие часы, прежде чем дверь наконец отворилась и в комнату вошли Пуаро с полицейским инспектором. С ними был еще один человек, как видно, доктор Грэхем. Он сразу же направился к Ник.

– Ну как вы себя чувствуете, мисс Бакли? Ужасное потрясение, правда? – Он пощупал у нее пульс. – Могло быть хуже.

Потом он обратился ко мне:

– Вы ей что-нибудь давали?

– Немного бренди, – ответил я.

– Со мной все в порядке, – отважно заявила Ник.

– И вы можете ответить на несколько вопросов?

– Конечно.

Инспектор кашлянул и выступил вперед. На лице Ник мелькнуло слабое подобие улыбки.

– На этот раз я не нарушала правил уличного движения, – сказала она.

Я догадался, что им уже приходилось встречаться.

– Ужасное несчастье, мисс Бакли, – заговорил инспектор. – Искренне вам сочувствую. Однако, как уверяет меня знаменитый мистер Пуаро, – а сотрудничество с ним для нас, разумеется, большая честь, – позавчера утром возле отеля «Мажестик» кто-то стрелял и в вас.

Ник кивнула.

– Я думала, что это оса, – пояснила она. – Но оказалось, что я ошиблась.

– А перед этим тоже произошло несколько подозрительных случаев?

– Да… во всяком случае, уж очень странно, почему они так быстро следовали один за другим.

Она коротко рассказала о каждом.

– Вы правы. А как вышло, что шаль оказалась на вашей кузине?

– Мы пришли за ее жакетом – в саду было довольно холодно. Я бросила шаль здесь, на диван, поднялась наверх и надела свою накидку из нутрии, ту, что сейчас на мне. Я захватила еще плед для моей подруги, миссис Райс, из ее комнаты. Вот он лежит на полу у окна. Потом Мегги крикнула мне, что никак не найдет свой жакет, – она искала свой твидовый жакет, у нее ведь нет мехового. Я посоветовала ей посмотреть внизу. Она спустилась вниз и снова крикнула, что не может найти его. Тогда я сказала, что он, наверно, остался в машине и что я принесу ей что-нибудь свое. Но она ответила, что не стоит, она просто накинет мою шаль, если та мне не нужна. Я отвечала, что, конечно, да, только шаль ведь не очень теплая. Но Мегги сказала: а, пустяки, после Йоркшира ей у нас почти не холодно, просто хочется что-нибудь набросить. И тогда я крикнула: «Ну ладно, я спущусь через минуту!» А когда спустилась… когда спустилась…

Она не могла продолжать.

– Ну перестаньте же так убиваться, мисс Бакли. Ответьте мне еще на один только вопрос… Вы слышали выстрел – или два выстрела?

– Нет, только треск фейерверка и хлопанье петард.

– В том-то и дело! – воскликнул инспектор. – Когда вокруг творится такое, выстрела ни за что не услышишь. Я думаю, бесполезно спрашивать, есть ли у вас какие-нибудь подозрения?

– Никаких, – ответила Ник. – Представить себе не могу…

– Иначе и быть не может, – подхватил инспектор. – Маньяк, одержимый манией убийства, – вот как я объясняю это дело. Паршивая история. Ну, я, пожалуй, больше не стану сегодня беспокоить вас. Не могу выразить, как я огорчен.

Доктор Грэхем сделал шаг вперед.

– Я бы не советовал вам оставаться здесь, мисс Бакли. Мы как раз говорили об этом с мсье Пуаро. Я могу вам порекомендовать отличную лечебницу. Ведь после такого потрясения вам необходим полный покой.

Но Ник смотрела не на него, а на Пуаро.

– И все дело… только в потрясении? – спросила она.

Пуаро подошел поближе.

– Я хочу, чтобы вы чувствовали себя в безопасности, дитя мое. И сам хочу знать, что вы в безопасности. У вас будет сиделка – милая, деловитая, без всяких фантазий. Всю ночь она будет сидеть возле вас. Если вы проснетесь и вскрикнете, она будет тут как тут. Понимаете?

– Я-то понимаю, – ответила Ник. – А вы – нет. Я ведь уже не боюсь. И мне все равно – так или иначе. Если кто-то хочет меня убить – пусть.

– Т-с-с, – попытался я остановить ее. – Это нервы.

– Да вы же не знаете. Никто из вас не знает.

– Поверьте мне, мсье Пуаро дает вам превосходный совет, – вкрадчивым тоном стал убеждать ее доктор. – Я бы отвез вас в своем автомобиле. И мы бы дали вам что-нибудь такое, чтобы вы могли как следует поспать. Ну, соглашайтесь же.

– Мне все равно, – сказала Ник. – Делайте как хотите, мне безразлично.

Пуаро положил руку на руку девушки.

– Я понимаю, мадемуазель, я знаю, что вы сейчас чувствуете. Взгляните, я стою перед вами, убитый и опозоренный. Я обещал быть вашим защитником и не смог сдержать слова. Я потерпел неудачу. Я жалок. Но верьте, это поражение не дает мне покоя. Если бы вы знали, как я страдаю, вы обязательно простили бы меня.

– Конечно, – все так же безучастно отозвалась Ник. – И незачем вам взваливать вину на себя. Я уверена: вы сделали все, что могли. И никто бы тут не помог и не сделал бы больше. Не огорчайтесь, не надо.

– Вы очень великодушны, мадемуазель.

– Да нет, я…

Она не договорила. Дверь распахнулась, и в комнату влетел Джордж Челленджер.

– Что тут произошло? – закричал он. – Я только что приехал. Возле ворот полиция, толкуют, что кто-то умер. Что это все значит? Да скажите же мне, ради бога. Это… Ник?

В его голосе прозвучала невыносимая мука. Я вдруг сообразил, что Пуаро и доктор совершенно загородили от него девушку. Прежде чем кто-нибудь успел сказать хоть слово, он снова заговорил:

– Скажите мне… ведь это невозможно… Ник умерла?

– Нет, мой друг, – ласково ответил ему Пуаро. – Она жива.

И он отступил так, чтобы Челленджер смог увидеть девушку.

С минуту он оторопело разглядывал ее. Потом зашатался, как пьяный, бормоча:

– Ник… Ник…

И вдруг рухнул на колени перед диваном, закрыл лицо руками, и мы услышали его сдавленный голос:

– Ник, родная, я подумал, что вас нет в живых.

Ник попыталась сесть.

– Ну будет, Джордж. Бросьте валять дурака. Я цела и невредима.

Он поднял голову и растерянно огляделся.

– Но ведь кто-то умер? Так сказал полицейский.

– Мегги, – ответила Ник. – Бедная душенька Мегги… Ох…

Ее лицо свела судорога. Пуаро и доктор подошли к девушке, помогли ей подняться и, поддерживая с обеих сторон, увели из комнаты.

– Вам надо как можно скорее лечь, – говорил ей доктор. – Я отвезу вас сейчас в своей машине. Я уже попросил миссис Райс собрать для вас все необходимое.

Они вышли. Челленджер схватил меня за руку.

– Ничего не понимаю. Куда они ее повели?

Я объяснил.

– А! Ясно. Ну а теперь расскажите же мне, ради бога, обо всем. Какая ужасная трагедия! Бедная девушка!..

– Вам надо выпить, – ответил я. – А то вы сам не свой.

– А, ерунда!

Мы перешли в столовую.

– Понимаете, – объяснил он мне, подкрепляясь почти не разбавленным виски, – я ведь решил, что это Ник.

Я понимал. Ни разу в жизни я не встречал влюбленного, который скрывал бы свои чувства так неумело, как капитан Джордж Челленджер.

Глава 9

От А до К

Едва ли я когда-нибудь забуду эту ночь. Пуаро впал в такое самоуничижение, что я не на шутку встревожился. Он неустанно шагал по комнате, призывая хулу на свою голову и оставляя без малейшего внимания все мои благие попытки его утихомирить.

– Так вот что значит слишком возомнить о себе! Я наказан, да, я, Эркюль Пуаро, наказан. Я слишком полагался на себя…

– Ну что вы, – перебил я его.

– Но кто предположил бы… кто мог предположить такую беспримерную наглость? А я-то думал, что принял все меры предосторожности. Предупредил убийцу…

– Предупредили убийцу?

– Ну конечно. Я ведь привлек к себе его внимание. Дал ему понять, что подозреваю… кого-то. Я сделал все – во всяком случае, я так думал, – чтобы он не осмелился на новое покушение. Я оградил мадемуазель кордоном. Но он все-таки проскользнул через него. Дерзко, чуть ли не на наших глазах! И это несмотря на то, что все мы были настороже! И все-таки добился своего!

– Но ведь не добился же! – напомнил я.

– Чистая случайность! В моих глазах это одно и то же. Унесена жизнь человека, а чья – безразлично.

– Конечно, – ответил я. – Я не то хотел сказать.

– Хотя, с другой стороны, вы были правы. Но это еще в десять раз хуже. Ибо убийца дальше, чем когда-либо, от своей цели. Вы поняли, мой друг? Ситуация изменилась, но к худшему. Теперь уж может получиться так, что оборвется не одна, а две жизни.

– Вы этого не допустите, – решительно сказал я.

Он остановился и стиснул мою руку.

– Спасибо, мой друг, спасибо! Вы все еще полагаетесь на старика, все еще верите в него. Вы вливаете и в меня новое мужество. Эркюль Пуаро больше не подведет. Второго убийства не будет. Я еще исправлю свою ошибку. Я ведь не сомневаюсь, что в мою обычно безупречную систему вкралась какая-то ошибка, что я допустил какой-то логический просчет. Я все начну сначала. Да, я начну с самого начала. И на сей раз уже не промахнусь.

– Стало быть, вы считаете, – заговорил я, – что жизнь Ник Бакли по-прежнему в опасности?

– Друг мой, зачем же я, по-вашему, послал ее в лечебницу?

– Так дело вовсе не в потрясении?

– Потрясение! Ба! От потрясения с тем же успехом, да что я говорю, с гораздо большим, можно оправиться и дома. Какое уж там веселье – полы, покрытые зеленым линолеумом, болтовня сиделок, еда на подносах и непрестанное мытье. Нет, нет, я думал о ее безопасности, и больше ни о чем. Я откровенно поговорил с доктором. Он со мной согласился и все устроит. К мисс Бакли не будут пускать никого, даже самых близких ее друзей. Мы с вами – единственное исключение. Ну а другие… «Распоряжение доктора» – вот что им скажут. Очень удобно и не подлежит обсуждению.

– Так-то оно так, – заметил я. – Да только…

– Что – только, Гастингс?

– Это не может длиться вечно.

– Замечание весьма справедливое. Но мы хотя бы сможем немного осмотреться. Кроме того, я думаю, вы поняли, что изменяется самый характер нашей деятельности.

– Как так?

– Ну, если раньше мы должны были прежде всего обеспечить безопасность мадемуазель, то наша нынешняя задача намного проще и куда привычней. Нам надо всего-навсего выследить убийцу.

– И это, по-вашему, проще?

– Еще бы. Убийца, как я выразился на днях, уже поставил свою подпись под преступлением. Сейчас он играет в открытую.

– А вы не думаете… – Я замялся. – Вам не кажется, что прав полицейский инспектор? Что это дело рук маньяка, который рыщет по округе, одержимый манией убийства?

– Я никогда еще не был так убежден в обратном.

– И вы действительно думаете…

– …Что убийца кто-то из близких друзей мадемуазель? – договорил за меня Пуаро. Он был очень серьезен. – Да, я думаю именно так, мой друг.

– Но ведь теперь такая возможность почти что исключается. Мы все были вместе…

Он перебил меня:

– А вы можете поручиться, что, когда мы стояли там, у обрыва, никто ни разу не отошел? Можете вы назвать хотя бы одного человека, который все время был у вас на глазах?

– Да нет, – ответил я, пораженный его словами, – пожалуй, не могу. Там было темно. И все мы переходили с места на место. Я видел временами миссис Райс, Лазаруса, вас, Крофта, Вайза… но так, чтобы все время, – нет.

Пуаро кивнул:

– В том-то и дело. А речь ведь идет всего о нескольких минутах. Две девушки идут к дому. Незаметно ускользнув, убийца прячется за растущим посреди лужайки платаном и видит, как из дома выходит мисс Бакли, во всяком случае, он думает, что это мисс Бакли. Она проходит на расстоянии фута от него, и он стреляет три раза подряд.

– Три раза? – воскликнул я.

– Ну да. На сей раз он действовал наверняка. Мы нашли в теле три пули.

– Но ведь это было рискованно, правда?

– Во всяком случае, он рисковал гораздо меньше, чем если бы стрелял один раз. Выстрел из маузера не очень громок. К тому же он несколько напоминает треск фейерверка и отлично сливался со всем окружающим шумом.

– Вы нашли револьвер? – спросил я.

– Нет. И мне кажется, что именно это – неоспоримое доказательство того, что здесь замешан кто-то из своих. Мы ведь уже установили, что револьвер мисс Бакли первоначально был похищен с одной-единственной целью – придать ее смерти видимость самоубийства.

– Да.

– Это единственное правдоподобное объяснение, верно? Однако на сей раз, как вы, наверно, заметили, преступник и не пытался инсценировать самоубийство. Он знает, что нас больше не обмануть. Иными словами, ему известно, что мы знаем и чего не знаем.

Подумав, я не мог не признать логичности его доводов.

– Куда же он, по-вашему, дел револьвер?

Пуаро пожал плечами:

– Трудно сказать. Однако море соблазнительно близко. Хороший бросок – и револьвера как не бывало. Мы, разумеется, можем лишь строить догадки, но я на его месте сделал бы только так.

От его деловитого тона у меня мороз пробежал по коже.

– А… вы думаете, он понял, что убил не того, кого хотел?

– Уверен, что да. Ему пришлось проглотить неприятную пилюлю. Да еще следить за своим лицом и ничем не выдать разочарования, а это было не так-то просто.

Тут мне вдруг вспомнилась странная реакция горничной Эллен, и я описал Пуаро ее необычное поведение. Он оживился.

– Так вы говорите, она была удивлена тем, что убили именно Мегги?

– До чрезвычайности.

– Любопытно! А самый факт убийства ее ничуть не поразил? Ну что ж, тут есть над чем поразмыслить. Что она собой представляет, эта Эллен? Такая тихая и по-английски респектабельная? Возможно ли, что она… – Он замолчал.

– Если принять в расчет все эти «несчастные случаи», – заметил я, – то… мне кажется, что сбросить с обрыва тяжелый валун мог только мужчина.

– Не обязательно. Это зависит от того, как лежал камень. Не сомневаюсь, что его мог сдвинуть кто угодно.

Пуаро снова принялся расхаживать по комнате.

– Мы можем подозревать каждого из тех, кто был вчера вечером в Эндхаузе. Впрочем, нет. Эти гости, которых пригласила мадемуазель… Мне кажется, они здесь ни при чем. По-моему, большинство из них просто знакомые, причем совсем не близкие.

– Там был и Чарлз Вайз, – напомнил я.

– Да, и нам не следует о нем забывать. Логически на него падает самое большое подозрение. – В отчаянии махнув рукой, он опустился в кресло, стоящее против моего. – Ну вот, мы снова возвращаемся к тому же! Мотив! Если мы хотим разобраться в преступлении, надо выяснить мотив. И вот тут-то я все время становлюсь в тупик. Кому понадобилось расправиться с мадемуазель? Я позволил себе унизиться до нелепейших предположений. Я, Эркюль Пуаро, пал до самых постыдных фантазий. Я позаимствовал образ мышления бульварного детектива. Дедушка – Старый Ник, якобы проигравший свое состояние! Полно, да проиграл ли он его? – спрашиваю я себя. А может быть, он его спрятал где-нибудь в Эндхаузе? Или зарыл в саду? И с этой задней мыслью (стыд и позор!) я справился у мадемуазель, не предлагал ли ей кто-нибудь продать дом.

– А знаете, Пуаро, – заметил я, – мысль не такая уж пустая. В ней что-то есть.

Пуаро застонал:

– Ну как же! Я был уверен, что вы уцепитесь за это при вашем романтическом и несколько банальном складе ума. Зарытые сокровища – куда как привлекательно.

– Но я все-таки не понимаю, почему бы…

– Да потому, что самое прозаическое объяснение почти всегда бывает наиболее вероятным, мой друг. Затем я подумал об отце мадемуазель… и деградировал еще больше. Он много путешествовал. А что, если он украл драгоценность, сказал я себе, ну, например, глаз какого-нибудь идола. И его выследили фанатичные жрецы. Да, я, Эркюль Пуаро, скатился до такого!.. Правда, насчет отца у меня были и другие предположения. Более вероятные и не столь позорные. Допустим, что во время своих странствий он вторично женился. В таком случае мсье Чарлз Вайз уже не является ближайшим наследником. Но это нас опять же заводит в тупик, ибо мы снова сталкиваемся все с тем же затруднением – наследовать-то фактически нечего!

– Я не пренебрег ни одной возможностью, – продолжал Пуаро. – Вы помните, как мадемуазель Ник случайно упомянула о том, что Лазарус предложил ей продать портрет ее деда? Так вот, в субботу я вызвал эксперта и попросил его осмотреть портрет. Это о нем я писал в то утро мадемуазель. Ведь если бы оказалось, что картина стоит несколько тысяч фунтов…

– Неужели вы думаете, что такой богатый человек, как молодой Лазарус…

– А он богат? Наружность ведь ни о чем не говорит. Случается, что и старинная фирма с роскошными выставочными залами, на вид процветающая, держится на подгнивших корнях. И что же делает в таких случаях владелец? Ходит и плачется на тяжелые времена? О нет, он покупает новый, шикарный автомобиль. Сорит деньгами немного больше, чем обычно. Живет несколько более открыто. Ибо, поймите, кредит – это все! А потом вдруг, глядь, миллионное дело прогорает из-за того, что не хватило нескольких тысяч фунтов наличных денег.

Я открыл было рот, чтобы возразить ему, но он перебил меня:

– Э, знаю, все знаю. Притянуто за уши, но все лучше, чем мстительные жрецы и зарытые в земле клады. Я хоть придерживаюсь каких-то реальных фактов. А мы ничем не можем пренебрегать – ничем из того, что могло бы приблизить нас к истине.

Он начал бережно расставлять стоящие перед ним на столе предметы. Потом вновь заговорил – серьезно и на сей раз спокойно:

– Мотив! Ну что ж, вернемся к мотиву и будем рассуждать хладнокровно и по порядку. Прежде всего: что может послужить мотивом для убийства? Какие побуждения толкают человека на то, чтобы отнять жизнь у себе подобного?

Мы не будем говорить сейчас о мании убийства, так как я глубоко убежден, что к нашему делу она не имеет отношения. Мы исключим также убийство под влиянием аффекта. Речь идет об убийстве, обдуманном и хладнокровном. Какие же побуждения толкают человека на подобное убийство?

Первое из них – выгода. А кто же выгадывает от смерти мадемуазель Бакли прямым или косвенным путем? Ну, мы могли бы назвать Чарлза Вайза. Он унаследует имущество, которое с финансовой точки зрения наследовать, возможно, и не стоит. Впрочем, он мог бы выкупить дом из заклада, построить на участке маленькие виллы и в результате нажить небольшую сумму. Все это возможно. Эндхауз может также представлять для него известную ценность, если он испытывает к дому глубокую привязанность, какую чувствуют, например, к родовому гнезду. Есть люди, у которых этот инстинкт очень силен, я знаю случаи, когда он доводил до преступлений. Но ведь у мсье Вайза не может быть таких мотивов.

А кроме него, единственный человек, которому хоть что-нибудь достанется после мадемуазель Бакли, – это ее подруга, мадам Райс. Однако сумма слишком уж ничтожна. Насколько мне известно, больше нет никого, кто выиграл бы от смерти Ник.

Иные мотивы? Ненависть или любовь, превратившаяся в ненависть. Преступление на почве страсти. Вспомним утверждение наблюдательной мадам Крофт о том, что и Чарлз Вайз и капитан Челленджер влюблены в нашу молодую леди.

– Я бы сказал, что последнее наблюдали и мы с вами, – заметил я с улыбкой.

– Да… Он не стремится скрывать свои чувства, честный моряк. Что же касается Вайза, то мы поверим мадам Крофт на слово. Что, если мистер Вайз, почувствовав, что ему предпочли другого, и будучи жестоко уязвлен, предпочел убить свою кузину, лишь бы не видеть ее чужой женой?

– Уж очень мелодраматично, – сказал я с недоверием.

– Вы бы сказали, что это не по-английски. Согласен. Но ведь и у англичан есть чувства. В особенности у людей такого типа, как Вайз. Он сдержанный молодой человек. Из тех, кто не выворачивает свою душу наизнанку. Такие люди нередко обуреваемы сильными страстями. Капитана Челленджера я никогда не заподозрю в убийстве на эмоциональной почве. Нет, это совершенно не тот тип. Но Вайз – вполне возможно. Хотя такое объяснение меня не совсем удовлетворяет.

Ревность – вот вам еще одна причина. Я отделяю ее от предыдущего мотива, так как она не всегда возникает на любовной почве. Одни могут завидовать богатству, другие – превосходству в чем-либо. У вашего великого Шекспира зависть толкнула Яго на гениальнейшее с профессиональной точки зрения преступление.

– В чем же его гениальность? – поинтересовался я.

– Черт возьми! Да в том, что оно совершено чужими руками. Вы можете представить в наши дни преступника, на которого нельзя надеть наручники, так как он ничего не сделал сам? Однако мы отвлеклись. Может ли ревность, любой вид ревности быть поводом для этого преступления? Кто может позавидовать мадемуазель? Другая женщина? Мы знаем только мадам Райс, и, насколько нам известно, между ними не существует соперничества. Но это опять-таки всего лишь «насколько нам известно» и вовсе не исключено.

Последняя причина – страх. Может быть, мадемуазель Ник случайно узнала чужую тайну? А вдруг ей известны какие-нибудь обстоятельства, которые, обнаружившись, могли погубить чью-то жизнь? Если да, мы можем смело сказать, что ей самой об этом неизвестно. Но тем не менее это возможно. И в таком случае мы попадаем в очень тяжелое положение. Ибо хотя ключ к разгадке находится в руках мадемуазель, но ведь она-то об этом не знает, а стало быть, и нам не может рассказать.

– И вы считаете такую версию реальной?

– Гипотеза. Пришлось додуматься и до такого – уж очень трудно подыскать мало-мальски приемлемую версию. А ведь только отвергнув все прочие версии, мы сможем сказать о той единственной, которая у нас останется: вот в чем здесь дело.

Он долго молчал. Потом вдруг встрепенулся, пододвинул к себе лист бумаги и принялся писать.

– Что вы там пишете? – полюбопытствовал я.

– Составляю список, мой друг. Список людей, окружавших мисс Бакли. Если моя теория правильна, то в этом списке должно быть имя убийцы.

Он писал минут двадцать, потом пододвинул ко мне несколько листков.

– Ну вот, мой друг. Что вы об этом скажете?

Вот что там было написано:

«А – Эллен.

Б – Ее муж, садовник.

В – Их ребенок.

Г – Мистер Крофт.

Д – Миссис Крофт.

Е – Миссис Райс.

Ж – Мистер Лазарус.

З – Капитан Челленджер.

И – Мистер Чарлз Вайз.

Заметки:

А – Эллен.

Подозрительные обстоятельства. Ее поведение и слова в тот момент, когда она узнала об убийстве. Ей было проще, чем остальным, подстроить «несчастный случай», а также узнать о существовании пистолета. Но она вряд ли могла испортить автомобиль, да и в целом, по-видимому, недостаточно умна и изобретательна для того, чтоб совершить такое преступление.

Мотивы. Никаких… разве только ненависть, возникшая после какого-нибудь неизвестного нам эпизода.

Примечание. Расспросить о ее прошлом и отношениях с Н. Б.

Б – Ее муж.

То же, что и предыдущее. Скорее, чем Эллен, мог повредить тормоза.

Примечание. Поговорить.

В – Ребенок.

По-видимому, вне подозрений.

Примечание. Расспросить. Может дать ценные сведения.

Г – Мистер Крофт.

Единственное подозрительное обстоятельство– то, что мы встретили его на лестнице, ведущей в спальню. Немедленно дал вполне правдоподобное объяснение. Но мы не знаем, говорил ли он правду! О прошлом ничего не известно.

Мотивы. Никаких.

Д – Миссис Крофт.

Подозрительные обстоятельства. Никаких.

Мотивы. Никаких.

Е – Миссис Райс.

Подозрительные обстоятельства. Имела полную свободу действий. Попросила Н. Б. принести плед. Умышленно пыталась создать впечатление, что Н. Б. – лгунья и ее рассказам о «несчастных случаях» нельзя верить. Во время несчастных случаев не была в Тэвистоке.

Мотивы. Выгода? Весьма незначительная. Ревность? Возможно, но мы не располагаем никакими данными. Страх? Тоже возможно, но нам об этом ничего не известно.

Примечание. Побеседовать с Н. Б. и попытаться выяснить какие-нибудь новые обстоятельства. Возможно, что-то связанное с браком Ф. Р.

Ж – Мистер Лазарус.

Подозрительные обстоятельства. Имел полную свободу действий. Предложил купить картину. Говорил, что тормоза в автомобиле исправны (если верить утверждению Ф. Р.). Не исключено, что приехал в эти края раньше пятницы.

Мотивы. Никаких, кроме возможности нажиться на картине. Страх? Едва ли.

Примечание. Выяснить, когда Дж. Л. появился в Сент-Лу. Выяснить финансовое положение фирмы «Аарон Лазарус и сын».

З – Капитан Челленджер.

Подозрительные обстоятельства. Всю предшествующую неделю провел в окрестностях Сент-Лу, располагая возможностями для того, чтобы подстроить «несчастные случаи». Прибыл через полчаса после убийства.

Мотивы. Никаких.

И – Мистер Вайз.

Подозрительные обстоятельства. Не был в конторе во время выстрела возле отеля. Имел возможность действовать бесконтрольно. Сомнительное утверждение по поводу продажи Эндхауза. Сдержанный темперамент. Вполне мог знать о револьвере.

Мотивы. Выгода? Незначительна. Любовь или ненависть? Для человека с его темпераментом – возможно. Страх? Едва ли.

Примечание. Выяснить, кто владелец закладной. Выяснить положение фирмы Вайза.

К —?

Возможно, что существует также какой-нибудь неизвестный нам К, который так или иначе связан с одним из лиц, перечисленных выше. Например, с А, или с Г и Д, или с Е.

Существование К:1) Бросает свет на странное поведение Эллен после убийства (впрочем, возможно, что ее радостное возбуждение – следствие интереса к смерти, присущее женщинам ее типа). 2) Может явиться причиной приезда Крофтов, поселившихся во флигеле. 3) Может дать основание Ф. Р. для ревности или страха перед раскрытием какой-то тайны».

Пока я читал, Пуаро не спускал с меня глаз.

– Очень по-английски, правда? – с гордостью спросил он. – Я больше похож на англичанина, когда пишу, чем когда разговариваю.

– Отлично сделано! – с жаром воскликнул я. – Здесь все как на ладони.

– М-да! – произнес он задумчиво и отобрал у меня листки. – Причем особенно бросается в глаза одно имя – Чарлз Вайз. У него самые блестящие возможности. Мы предоставили ему целых два мотива, на выбор. Будь это скачки, мы бы поставили на него, не так ли?

– Да, он, конечно, выглядит наиболее подозрительным.

– Но вы бы выбрали того, кто выглядит наименее подозрительным. И это, конечно, оттого, что вы прочли слишком много детективных романов. В реальной жизни в девяти случаях из десяти наиболее подозрительным выглядит сам преступник.

– Но разве мы имеем дело с одним из таких случаев?

– Здесь есть одно лишь обстоятельство, которое свидетельствует об обратном, – дерзость преступления. Это мне бросилось в глаза с самого начала, и я понял: так вести себя может лишь тот, чья цель не очевидна для окружающих.

– Да, вы сперва так говорили.

– И сейчас так говорю.

Внезапно он скомкал исписанные листки и бросил их на пол.

– Нет, – возразил он в ответ на мое протестующее восклицание. – Этот список нам ничего не дает. Он, правда, помог мне привести в порядок мои мысли. Последовательность и метод. Стадия первая: точно и аккуратно расположить все факты. Далее следует…

– Что?

– Психологическая стадия. Здесь надо пошевелить мозгами. А знаете, Гастингс, ложитесь-ка спать.

– Ни в коем случае, – ответил я. – Пока вы не ляжете, я буду с вами.

– Какая преданность! Но воля ваша, Гастингс, не будете же вы помогать мне думать. А я хочу заняться именно этим.

Я покачал головой.

– А вдруг вам захочется обсудить со мной какой-нибудь вопрос?

– Верно, верно… вы настоящий друг. Но, бога ради, сядьте хотя бы в это кресло.

На это предложение я согласился. Вскоре комната поплыла и провалилась. Последняя картина, которая сохранилась в моей памяти: Пуаро, аккуратно складывающий скомканные листки бумаги в мусорную корзинку.

Глава 10

Тайна Ник

Проснулся я уже при свете дня. Пуаро сидел на прежнем месте. И поза его была все та же, только выражение лица переменилось, и глаза отливали кошачьим зеленым блеском. Мне хорошо было известно это выражение. Я с усилием распрямился и почувствовал, что весь одеревенел. Людям моего возраста не следует спать в креслах. Одно было хорошо: я пробудился не в блаженном состоянии дремотной лени, а бодрым, со свежей головой.

– Пуаро! – воскликнул я. – Вы что-то придумали.

Он кивнул и, наклонившись вперед, похлопал рукой по столу.

– А ну-ка, ответьте мне на три вопроса, Гастингс. Почему мадемуазель Ник плохо спала в последнее время? Зачем она купила черное платье, если она никогда не носит черного? Почему она сказала вчера: «Мне теперь незачем жить»?

Я оторопел. На мой взгляд, все это не имело никакого отношения к делу.

– Ну отвечайте же, отвечайте, Гастингс!

– Э… э, что касается первого, она ведь сама говорила, что нервничает.

– Совершенно верно. А по какой причине?

– Черное платье… что ж… всякому хочется какой-то перемены.

– Для женатого человека вы плоховато разбираетесь в женской психологии. Если женщина думает, что какой-то цвет ей не к лицу, она ни за что не станет его носить.

– Ну а последнее, ее слова… вполне естественны после такого страшного удара.

– Ни капли, мой друг. Если бы она была поражена ужасом, стала бы укорять себя в смерти двоюродной сестры – все это было бы вполне естественно. Но она ведь реагировала иначе. Она говорила о жизни, как о чем-то надоевшем, утратившем для нее цену. Прежде она не высказывала таких взглядов. Она держалась с вызовом – верно; бравировала – тоже верно; потом выдержка ей изменила, и она испугалась. Заметьте, испугалась, ибо дорожила жизнью и не хотела умирать. Но чтобы жизнь ей надоела? Нет. Еще перед обедом я не заметил ничего подобного. Произошел психологический сдвиг. И это очень любопытно, Гастингс. Что же могло так на нее повлиять?

– Потрясение, вызванное смертью кузины.

– Ой ли? Оно, конечно, развязало ей язык. Однако перемена могла наступить и раньше. Что же еще могло ее вызвать?

– Ума не приложу.

– А вы подумайте. Пошевелите мозгами.

– Право же…

– Когда, по-вашему, мы с вами наблюдали ее в последний раз?

– Пожалуй, за обедом.

– Вот именно. Потом мы видели лишь, как она встречала гостей, занимала их разговором – словом, играла вполне официальную роль. А что было в конце обеда?

– Она пошла звонить, – вспомнил я, подумав.

– Ну, слава богу! Вот наконец-то. Она пошла звонить и долго отсутствовала. Не меньше двадцати минут. Для телефонного разговора совсем немало. С кем она говорила? О чем? Был ли это действительно телефонный разговор? Нам с вами просто необходимо выяснить, что произошло за эти двадцать минут. Ибо я убежден, что именно здесь находится ключ к разгадке.

– Да полно вам!

– Ну да, ну да. Я с самого начала говорил, что мадемуазель что-то скрывает. По ее мнению, это не связано с убийством, но мне, Эркюлю Пуаро, видней. Здесь обязательно должна быть связь. Ведь с самого начала я чувствовал отсутствие какого-то звена. Будь оно на месте, мне все было бы ясно. А раз уж мне не ясно – ну что ж, значит, отсутствующее звено и есть ключ к тайне. Не сомневаюсь, что я прав. Я должен получить ответ на те три вопроса. И тогда… тогда уж я начну понимать.

– Ну ладно, – сказал я, потягиваясь. – Мне просто необходимо помыться и побриться.

Приняв ванну и переодевшись, я сразу почувствовал себя лучше. Перестало ныть уставшее, затекшее за ночь тело. Подходя к столу, я ощутил, что чашка горячего кофе приведет меня в нормальное состояние.

Я заглянул в газету, но в ней не было ничего, если не считать сообщения о смерти Майкла Сетона. Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что отважный пилот погиб. Мне пришло в голову, что завтра, может быть, на газетных листках замелькают новые заголовки: «Загадочная трагедия. Девушка, убитая во время фейерверка». Что-нибудь в этом роде.

Как только я позавтракал, к моему столику подошла Фредерика Райс. На ней было простенькое платье из черного марокена с белым гофрированным воротничком. Она казалась еще красивее, чем всегда.

– Мне нужно повидать мсье Пуаро, капитан Гастингс. Он уже встал, не знаете?

– Он сейчас в гостиной, – ответил я. – Пойдемте, я вас провожу.

– Благодарю.

– Надеюсь, – заговорил я, когда мы вышли из столовой, – вы не слишком плохо спали?

– Это было ужасно, – произнесла она задумчиво. – Но я ведь ее не знала, бедняжку. Иное дело, если бы это случилось с Ник.

– Вы никогда с ней прежде не встречались?

– Один раз… в Скарборо. Ник приводила ее к ленчу.

– Ужасный удар для родителей, – заметил я.

– Да, страшный.

Но ее голос прозвучал без всякого выражения. Я подумал, что она, наверно, просто эгоистка. Все, что ее не касалось, было для нее не очень реально.

Пуаро уже позавтракал и читал утреннюю газету. Он встал и приветствовал Фредерику с присущей ему галльской учтивостью.

– Мадам, – проговорил он. – Я в восторге!

И пододвинул ей кресло.

Она поблагодарила его едва заметной улыбкой и села. Сидела она очень прямо, облокотившись на ручки кресла и глядя перед собой. Она не торопилась начать разговор. В ее спокойствии и отрешенности было что-то пугающее.

– Мсье Пуаро, – сказала она наконец. – Мне кажется, можно не сомневаться в том, что вчерашняя печальная история связана с тем, о чем мы с вами говорили. То есть… что в самом деле убить хотели Ник.

– Я бы сказал, что это бесспорно, мадам.

Фредерика слегка нахмурилась.

– Ник словно заколдовали, – сказала она.

Что-то странное почудилось мне в ее голосе.

– Говорят, людям выпадает до поры до времени счастливая полоса, – заметил Пуаро.

– Возможно. Во всяком случае, судьбе противиться не стоит.

Теперь в ее голосе звучала только усталость. После небольшой паузы она опять заговорила:

– Я должна попросить у вас прощения, мсье Пуаро. У вас и у Ник. До вчерашнего вечера я вам не верила. Я не могла себе представить, что опасность так серьезна.

– В самом деле, мадам?

– Теперь я понимаю, что все должно быть тщательно расследовано. Я догадываюсь, что и ближайшие друзья Ник тоже окажутся под подозрением. Смешно, конечно, но ничего не поделаешь. Я ведь права, мсье Пуаро?

– Вы очень умны, мадам.

– На днях вы спрашивали меня о Тэвистоке. Поскольку рано или поздно вы сами выясните правду, скрывать ее бесполезно. Я не ездила в Тэвисток.

– Вот как, мадам?

– В начале прошлой недели мы с мистером Лазарусом приехали сюда на автомобиле. Нам не хотелось давать повода для лишних толков, и мы остановились в деревушке, которая называется Шеллакомб.

– Милях в семи отсюда, если не ошибаюсь?

– Да, около того.

– Могу я позволить себе нескромный вопрос, мадам?

– А они существуют… в наше время?

– Вы, может быть, и правы. Как давно вы с мсье Лазарусом стали друзьями?

– Я встретила его полгода назад.

– И… он вам нравится?

Фредерика пожала плечами:

– Он богат.

– О-ля-ля! – воскликнул Пуаро. – Вы говорите кошмарные вещи.

Его слова, казалось, ее немного позабавили.

– Лучше уж я сама их скажу, чем буду ждать, пока вы скажете за меня.

– А… да, конечно. Позвольте мне еще раз повторить, что вы необыкновенно умны, мадам.

– Вы скоро выдадите мне диплом, – заметила Фредерика и встала.

– Так это все, что вы хотели мне сказать, мадам?

– По-моему, да. Я собиралась проведать Ник и отнести ей цветы.

– Вы очень любезны. Благодарю вас за откровенность, мадам.

Она бросила на него испытующий взгляд, как будто хотела что-то добавить, но передумала и вышла из комнаты, слабо улыбнувшись мне, когда я распахнул перед ней дверь.

– Умна, бесспорно умна, – заметил Пуаро. – Но и Эркюль Пуаро не глуп.

– Что вы имеете в виду?

– Что с ее стороны очень мило тыкать мне в глаза богатством мсье Лазаруса.

– Должен признать, что это показалось мне довольно мерзким.

– Мой друг, вы верны себе: ваши чувства столь же справедливы, сколь неуместны. Ведь в данном случае речь идет вовсе не о хорошем тоне. Коль скоро у мадам Райс есть преданный дружок, который богат и может обеспечить ее чем угодно, стоит ли ей убивать свою любимую подругу из-за каких-то жалких грошей?

– О! – сказал я.

– Вот именно: «О!»

– Почему вы позволили ей пойти в лечебницу?

– А при чем тут я? Разве это Эркюль Пуаро мешает мадемуазель Ник видеться с друзьями? Помилуйте! Это все доктора и сиделки. Ох уж эти мне несносные сиделки! Вечно они носятся с правилами, предписаниями, распоряжениями врача…

– А вдруг они ее пропустят? Если Ник станет настаивать?

– Милый Гастингс, они не пустят никого, кроме меня и вас. Так что давайте-ка поскорей собираться.

Дверь распахнулась, и в гостиную влетел Джордж Челленджер. Его загорелое лицо пылало негодованием.

– Послушайте, мсье Пуаро, – заговорил он. – Что это все значит? Звоню в эту проклятую лечебницу. Спрашиваю, как здоровье Ник и когда я смогу с ней повидаться. И вдруг оказывается, доктор не разрешает к ней никого пускать. В чем дело, хотел бы я знать?! Короче, это ваша работа? Или Ник и в самом деле заболела от потрясения?

– Мсье, уверяю вас, что не я устанавливаю правила для лечебниц. Я бы никогда не осмелился. А что, если позвонить милейшему доктору – как бишь его? – ах да, доктору Грэхему?

– Звонил уже. Он говорит, что она чувствует себя именно так, как следовало ожидать, – обычная белиберда. Я-то знаю их штуки: у меня у самого дядя – врач. Гарли-стрит. Нервные болезни. Психоанализ и все прочее. Он мне рассказывал, как они отшивают родственников и друзей своих пациентов всякими утешительными словечками. Знаем, как это делается. Я не верю, что Ник не в состоянии никого видеть. Мне кажется, это ваших рук дело, мсье Пуаро.

Пуаро одарил его благожелательнейшей улыбкой. Я всегда замечал, что он особенно благоволит к влюбленным.

– Теперь выслушайте меня, мой друг, – заговорил он. – Если к ней пустят хотя бы одного, нельзя будет отказать и другим. Верно? Или все, или никого. Хотим мы с вами, чтобы мадемуазель была в безопасности? Безусловно. Так вот, вы сами видите, что следует сказать: никого.

– Понятно! – с расстановкой выговорил Челленджер. – Но ведь тогда…

– Т-с-с! Ни слова больше. Забудем даже то, что было сказано. Осторожность и неусыпная бдительность – вот что от нас сейчас требуется.

– Я не из болтливых, – негромко ответил моряк.

Он направился к двери и на минуту задержался у порога.

– На цветы никакого эмбарго, так ведь? Если, конечно, они не белые?

Пуаро улыбнулся.

– Ну а сейчас, – сказал он мне, едва захлопнулась дверь за пылким Челленджером, – пока в цветочном магазине происходит неожиданная встреча мсье Челленджера с мадам, а может быть, еще и с мсье Лазарусом, мы с вами спокойно отправимся в лечебницу.

– И зададим три вопроса? – спросил я.

– Да. Зададим. Хотя, если на то пошло, ответ я уже знаю…

– Как? – воскликнул я.

– Да очень просто.

– Когда же вы его узнали?

– За завтраком, Гастингс. Меня вдруг озарило.

– Так расскажите!

– Нет, вы услышите его от мадемуазель. – И чтобы отвлечь меня от этих мыслей, он подтолкнул ко мне распечатанный конверт.

Это было сообщение эксперта, обследовавшего по просьбе Пуаро портрет старого Николаса Бакли. Он решительно утверждал, что картина стоит никак не больше двадцати фунтов.

– Ну, одно дело с плеч долой, – заметил Пуаро.

– В этой мышеловке – пусто, – сказал я, вспомнив одну из его давнишних метафор.

– О! Так вы помните? Вы правы, в этой мышеловке пусто. Двадцать фунтов – а мсье Лазарус предложил пятьдесят. Непростительная ошибка для столь проницательного на вид молодого человека! Но полно, полно, время не ждет.

Лечебница была расположена на вершине холма над заливом. Нас встретил санитар в белом халате и отвел в маленькую комнатку на первом этаже, куда вскоре вошла проворная сиделка.

Она взглянула на Пуаро и, как мне показалось, с трудом сдержала улыбку – по-видимому, доктор Грэхем, давая ей инструкции, достаточно ярко описал наружность маленького сыщика.

– Мисс Бакли спала превосходно, – сообщила она. – Вы к ней подниметесь?

Мы нашли Ник в приветливой солнечной комнате. Она лежала на узкой железной кровати и казалась похожей на утомленного ребенка. Вид у нее был измученный, апатичный, лицо бледное, а глаза подозрительно покраснели.

– Как хорошо, что вы пришли, – равнодушно сказала она.

Пуаро взял ее руку в свои:

– Мужайтесь, мадемуазель. Жить всегда из-за чего-нибудь да стоит.

Ник испуганно посмотрела на Пуаро:

– Ох!

– Вы мне расскажете о том, что вас тревожило в последнее время, мадемуазель? Или я должен догадаться? И вы позволите выразить вам мое глубочайшее сочувствие?

Она вспыхнула:

– Так вы все знаете? Впрочем, теперь это безразлично. Все равно я его уже никогда больше не увижу.

У нее задрожал голос.

– Мужайтесь, мадемуазель.

– Ничего от него не осталось, от моего мужества. Все выдохлось за эти недели. Надеялась, надеялась, даже в последнее время, вопреки всему все равно надеялась…

Я ничего не мог понять.

– Пожалейте беднягу Гастингса, – заметил Пуаро. – Он ведь не знает, о чем мы говорим.

Она взглянула на меня тоскливыми глазами.

– Майкл Сетон, летчик, – сказала она. – Мы были помолвлены…

Глава 11

Мотив

Я был как громом поражен.

– Так вы об этом говорили? – спросил я, повернувшись к Пуаро.

– Да, мой друг. Я уже знал сегодня утром.

– Откуда? Как вы догадались? За завтраком вы вдруг сказали, что вас осенило.

– Так оно и было, мой друг. Я посмотрел на первую страницу газеты, вспомнил вчерашний разговор за обеденным столом и понял все.

Он снова повернулся к Ник.

– Так вы узнали еще вчера?

– Вчера. По радио. Я сказала, что иду звонить. Мне хотелось выслушать новость одной, когда… если… – Она судорожно глотнула. – И я услышала…

– Я понимаю, понимаю. – Он взял ее за руку.

– Это был какой-то кошмар! А тут еще эти гости… Не знаю, как я выдержала. Я была как во сне. Делала все, что полагается, а сама словно видела себя со стороны. Это было такое странное чувство…

– Да, да, я понимаю.

– Ну а потом, когда я пошла за пледом, я вдруг не выдержала и расплакалась. Я, правда, быстро взяла себя в руки. Тут еще Мегги что-то кричала мне о своем жакете. Потом она наконец взяла мою шаль и вышла, а я немного попудрилась и подрумянилась и тоже вышла. И увидела ее мертвую…

– Я понимаю, страшное потрясение.

– Да нет, не в этом дело! Я разозлилась! Мне было жаль, что это не я! Я хотела умереть – и на тебе, осталась жить, да еще, может быть, надолго. А Майкл умер – утонул где-то в Тихом океане.

– Бедное дитя.

– Я не хочу, вы слышите, не хочу жить! – крикнула она вне себя.

– Я знаю… знаю. Для каждого из нас приходит время, когда смерть кажется заманчивей жизни. Но это проходит – и горе проходит, и грусть. Я понимаю, что вы сейчас не можете мне поверить. И незачем такому старику, как я, все это говорить. Пустые разговоры, все, что я говорю сейчас, – для вас пустые разговоры.

– Вы думаете, я забуду и выйду за кого-нибудь другого? Никогда!

Она сидела на кровати вся раскрасневшаяся, стиснув руки, и, право же, была необыкновенно хороша.

– Нет, что вы, – ласково ответил Пуаро. – Я ничего подобного не думаю. Вам выпало большое счастье, мадемуазель. Вас полюбил отважный человек, герой. Как вы с ним познакомились?

– В Ле-Туке, в сентябре прошлого года. Почти год тому назад.

– А ваша помолвка произошла…

– Вскоре после Рождества. Но мы должны были ее скрывать.

– Почему же?

– Из-за дяди Майкла, старого сэра Мэтью. Он любил птиц и ненавидел женщин.

– Но одно другому не мешает!

– Нет, я совсем не то хотела сказать. Просто он был большой чудак. Считал, что женщины губят мужчин. А Майкл от него во всем зависел. Сэр Мэтью страшно гордился Майклом, дал ему денег на постройку «Альбатроса» и обещал покрыть все расходы, связанные с кругосветным перелетом. Этот перелет был их самой заветной мечтой – его и Майкла. В случае удачи сэр Мэтью обещал выполнить любое его желание. И даже если бы дядюшка заартачился, это было бы не так уж страшно. Майкл стал бы… ну, чем-то вроде мировой знаменитости, и рано или поздно дядюшке пришлось бы с ним помириться.

– Да, да, понятно.

– Но Майкл сказал: если что-то станет известно раньше времени, все пропало. Нам надо было держать нашу помолвку в строжайшей тайне. И я молчала. Никому ни слова не сказала, даже Фредди.

Пуаро застонал.

– Ну что вам стоило рассказать мне?

Ник удивленно посмотрела на него:

– А зачем? Какая же здесь связь с этими таинственными покушениями? Нет, я дала Майклу слово, и я его сдержала. Но что это была за мука – все время думать, волноваться, сходить с ума! И еще удивлялись, что я стала нервная! А я ничего не могла объяснить.

– Я понимаю.

– Он ведь уже один раз пропадал. Тогда он летел в Индию над пустыней. Это было ужасно, но потом все обошлось. Оказывается, у него что-то случилось с самолетом, но он все уладил и полетел дальше. И я все время убеждала себя, что и на этот раз все будет так же. Все говорили, что его нет в живых, а я твердила себе, что с ним ничего не случилось. И вот вчера…

У нее оборвался голос.

– Значит, вы до вчерашнего дня надеялись?..

– Не знаю. Скорее всего, просто отказывалась верить. Самое ужасное, что ни с кем нельзя было поделиться.

– Воображаю себе. И вы ни разу не проговорились, ну, скажем, мадам Райс?

– По совести говоря, иногда чуть не срывалось с языка.

– А как по-вашему, она не догадывалась?

– Едва ли. – Ник задумалась. – Она ни разу ничего такого не сказала. Иногда, правда, намекала. Насчет того, что мы с ним очень подружились, ну, словом, в этом духе.

– А вам не пришло в голову все рассказать мадам Райс после смерти дядюшки мсье Сетона? Вы знаете, что он умер на прошлой неделе?

– Знаю. Ему делали операцию или что-то в этом роде. Тогда я, очевидно, могла бы рассказать кому угодно. Но это было бы довольно некрасиво, правда? Я хочу сказать, что это могло показаться хвастовством – именно сейчас, когда газеты только и пишут что о Майкле Сетоне. Слетятся репортеры, начнут брать интервью. Дешевая шумиха. И Майклу это было бы противно.

– Согласен с вами. Но я имел в виду, что вы могли бы, не объявив об этом публично, лишь поделиться с кем-нибудь из друзей.

– Одному человеку я намекнула, – сказала Ник. – Мне… я решила, что так будет честнее. Но я не знаю, насколько он меня понял.

Пуаро кивнул.

– Вы в хороших отношениях с вашим кузеном, мсье Вайзом? – спросил он, довольно неожиданно меняя тему.

– С Чарлзом? Что это вы о нем вспомнили?

– Да так, простое любопытство.

– Чарлз хорошо относится ко мне. Но он, конечно, страшный сухарь. Сидит здесь как гриб. Мне кажется, что он меня не одобряет.

– Ох, мадемуазель, мадемуазель! А я слыхал, что он у ваших ног.

– Ну, втюриться-то можно и в того, кого не одобряешь. Чарлзу кажется, что мой образ жизни достоин порицания. Он осуждает меня за коктейли, цвет лица, друзей, разговоры. Но в то же время он не в силах противиться моим чарам. Мне кажется, его не оставляет надежда перевоспитать меня.

Она помолчала, потом в ее глазах мелькнула чуть заметная искорка.

– А из кого же вы выкачивали местную информацию?

– Только не выдавайте меня, мадемуазель. Мы немного побеседовали с мадам Крофт, австралийской леди.

– Что ж, с ней приятно поболтать, когда есть время. Славная старушенция, но страшно сентиментальна. Любовь, семья, дети… ну, вы понимаете, все в таком духе.

– Я тоже старомоден и сентиментален, мадемуазель.

– Да что вы! Я бы сказала, что из вас двоих сентиментален скорее капитан Гастингс.

Я побагровел от возмущения.

– Он в ярости, – заметил Пуаро, от души наслаждаясь моим замешательством. – Но вы не ошиблись, мадемуазель. Нет, не ошиблись.

– Ничего подобного, – сказал я сердито.

– Он превосходный, исключительный человек. Временами мне это страшно мешает.

– Не городите вздора, Пуаро.

– Начнем с того, что он нигде и ни в коем случае не хочет видеть зла, а если уж увидит, то не способен скрыть свое справедливое возмущение. У него редкая, прекрасная душа. И не вздумайте мне перечить, мой друг. Я знаю, что говорю.

– Вы оба были очень добры ко мне, – мягко сказала Ник.

– Да, да, мадемуазель. О чем тут говорить. Нам предстоит сделать гораздо больше. Так вот, пока что вы останетесь здесь, будете выполнять мои приказы и делать то, что я вам велю. Положение таково, что вы должны мне полностью повиноваться.

Ник устало вздохнула:

– Я сделаю все, что хотите. Мне все равно.

– Вы не будете некоторое время встречаться с друзьями.

– Ну что ж. Я никого не хочу видеть.

– Ваша роль будет пассивной, наша – активной. Ну а теперь я вас покину, мадемуазель. Не стану мешать вашему горю.

Он направился к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся и спросил:

– Между прочим, вы как-то говорили, что написали завещание. Где же оно?

– Да где-нибудь валяется.

– В Эндхаузе?

– Ну да.

– Вы положили его в сейф? Заперли в письменном столе?

– Не помню. Где-то лежит. – Она нахмурилась. – Я ведь ужасная неряха. Большая часть бумаг и всякие документы лежат в библиотеке в письменном столе. В том же столе почти все счета. И там же, наверное, завещание. А может, у меня в спальне.

– Вы мне даете разрешение на обыск?

– Пожалуйста, можете осматривать все, что угодно.

– Спасибо, мадемуазель. Не премину воспользоваться.

Глава 12

Эллен

Пока мы не вышли из больницы, Пуаро не сказал ни слова. Но как только за нами закрылась дверь, он схватил меня за руку и воскликнул:

– Видите, Гастингс? Видите? О! Черт побери! Я не ошибся. Я был прав. Я все время чувствовал, что чего-то не хватает, что из мозаики вывалился какой-то кусочек. А без него потеряла смысл и картина.

Я никак не мог разделить его ликования. На мой взгляд, мы не сделали никаких сногсшибательных открытий.

– До самой последней минуты я не мог сообразить, в чем дело, – продолжал Пуаро. – Впрочем, чему тут удивляться. Одно дело знать, что здесь упущено какое-то звено, другое – выяснить, что это за звено. Ах! Это гораздо труднее!

– Вы хотите сказать, что это имеет прямое отношение к преступлению?

– Ну да! Неужели вы сами не видите?

– Говоря откровенно, нет.

– Возможно ли? Но мы ведь выяснили то, чего так долго не могли доискаться, – мотив! Тот самый неведомый мотив, который мы никак не могли нащупать.

– Может, я просто туп, но я все-таки не могу взять в толк, на что вы намекаете. Вы имеете в виду ревность?..

– Ревность? Нет, дорогой мой. Самую заурядную и, можно сказать, обязательную причину всех преступлений. Деньги, мой друг, деньги.

Я вытаращил на него глаза.

Он продолжал, но уже более спокойно.

– Послушайте же, мой друг! Сэр Мэтью Сетон умер чуть больше недели назад. А он был миллионером, одним из богатейших людей в Англии.

– Да, но ведь…

– Погодите. За нами никто не гонится. У него был племянник, которого он обожал и которому оставил все свое огромное состояние. В этом мы можем не сомневаться.

– Но…

– Еще бы, что-то отойдет другим наследникам, что-то достанется птицам, но основной капитал все равно получил бы Майкл Сетон. В прошлый вторник газеты сообщили, что Майкл Сетон исчез, а со среды начинаются покушения на мадемуазель. Нельзя ли в таком случае предположить, что перед вылетом Майкл Сетон написал завещание и оставил все своей невесте?

– Но это же не больше чем догадка.

– Догадка, не спорю. Но она обязательно должна подтвердиться. Иначе все лишается смысла. На карту поставлено огромное состояние, а не какие-то жалкие гроши.

Я задумался. Выводы Пуаро казались мне слишком скоропалительными, но в глубине души я не мог с ним не согласиться. Он обладал каким-то сверхъестественным чутьем. Но все же я считал, что многое еще нужно проверить.

– А что, если о помолвке никто не знал? – возразил я.

– Ба! Кто-нибудь да знал. В таких случаях всегда кто-то знает. А если не знает, так догадывается. Сама мадемуазель признает, что у мадам Райс появились какие-то подозрения. Возможно, у нее нашлись и средства узнать все наверняка.

– Каким образом?

– Ну, во-первых, Майкл Сетон, очевидно, переписывался с мадемуазель. Они ведь были помолвлены. А наша молодая леди, мягко говоря, небрежна. Она бросает вещи где попало. И очевидно, ни разу в жизни не пользовалась ключом. Так что удостовериться было вполне возможно.

– В таком случае Фредерика Райс могла узнать и о завещании самой мисс Бакли.

– Безусловно. Видите, дорогой Гастингс, как сузился круг? Вы помните мой список от А до К? Сейчас в нем только двое. Слуги отпали сами собой, капитан Челленджер – тоже, даже невзирая на то, что ему потребовалось целых полтора часа, чтобы проехать в машине тридцать миль от Плимута до Сент-Лу. Я исключаю даже долгоносого мсье Лазаруса, предложившего пятьдесят фунтов за картину, которая от силы стоит двадцать, хотя, между прочим, если поразмыслить, то это странно и совсем не в его духе. Я также вычеркиваю этих слишком приветливых австралийцев. И в моем списке остаются двое.

– Номер первый – Фредерика Райс, – медленно проговорил я.

Передо мной возникли ее золотые волосы, тонкое бледное лицо.

– Да. Несомненно. Как бы небрежно ни составила мадемуазель свое завещание, там ясно сказано, что основная наследница – мадам Райс. Ей досталось бы все, кроме Эндхауза. Так что если бы вчера вечером застрелили не мадемуазель Мегги, а мадемуазель Ник, мадам Райс была бы сегодня богатой женщиной.

– Невозможно поверить!

– Вы не верите, что красивая женщина может оказаться убийцей? Вот предрассудок, из-за которого так часты недоразумения с присяжными. Но я не стану спорить. Подозрение падает не только на нее.

– На кого же еще?

– На Чарлза Вайза.

– Но ведь ему завещан только дом.

– Он может этого не знать. Разве он составлял для мадемуазель завещание? Едва ли. Оно тогда бы у него и хранилось, а не «валялось где-то там», как выразилась мадемуазель. Как видите, вполне возможно, что Вайз ничего не знает о завещании. Он может думать, что завещания вообще не существует, и считать себя в таком случае наследником мадемуазель как самый близкий родственник.

– А знаете, – заметил я. – Мне кажется, это куда правдоподобнее.

– У вас романтический склад ума, Гастингс. В романах то и дело попадаются злодеи стряпчие. А если у стряпчего к тому же еще бесстрастное лицо, значит, он почти наверняка злодей. Должен признаться, что в некоторых отношениях Вайз более подходящая фигура, чем мадам. Он скорее мог узнать о револьвере и воспользоваться им.

– И сбросить с обрыва валун.

– Возможно. Хотя я уже говорил, что многое зависело от того, как лежал камень. Уже тот факт, что он упал на минуту раньше и не задел мадемуазель, наталкивает на мысль, что здесь действовала женщина. Испортить тормоза, казалось бы, скорее пришло в голову мужчине – хотя в наше время многие женщины разбираются в механизмах не хуже мужчин. Зато, с другой стороны, есть некоторые обстоятельства, которые заставляют меня усомниться в виновности мсье Вайза.

– Какие же?

– Ему было труднее, чем мадам, узнать о помолвке мадемуазель Ник. Есть и еще одно немаловажное обстоятельство: преступник вел себя довольно безрассудно.

– Что вы имеете в виду?

– До вчерашнего вечера никто не мог быть уверен в гибели Майкла Сетона. А действовать наудачу, ничего не зная наверняка, совершенно несвойственно таким законникам, как Вайз.

– Вы правы, – согласился я. – Так сделала бы женщина.

– Вот именно. Чего хочет женщина, того хочет бог. Так они все считают.

– Просто поразительно, как уцелела Ник. Можно сказать, чудом.

Тут я вдруг вспомнил странную интонацию, с которой Фредерика сказала: «Ник заколдована». Мне сделалось не по себе.

– Да, – задумчиво отозвался Пуаро. – Чудо, к которому я не причастен. А это унизительно.

– Воля провидения, – тихо ответил я.

– Ах, мой друг, зачем же взваливать на плечи господа бога бремя человеческих грехов? Вот вы сейчас прочувственно и набожно сказали: воля провидения, и вам даже в голову не пришло, что тем самым вы обвинили господа бога в убийстве мисс Мегги Бакли.

– Бог с вами, Пуаро!

– Именно так, мой друг. Но я-то не намерен сидеть сложа руки и повторять: господь бог сам распоряжается, а я не стану вмешиваться. Нет! Я убежден, что господь создал Эркюля Пуаро именно для того, чтобы он вмешивался. Таково мое ремесло.

Мы шли берегом, медленно поднимаясь по извилистой дорожке, и наконец, открыв калитку, очутились во владениях мисс Бакли.

– Уф-ф! – перевел дух Пуаро. – До чего же крутой подъем! Мне жарко. У меня даже усы обвисли. Так вот, как я вам только что сказал, я защищаю интересы безвинных. Мадемуазель Ник, которую хотели убить. Мадемуазель Мегги, которую убили.

– Против Фредерики Райс и Чарлза Вайза?

– Нет, что вы, Гастингс! Никакой предвзятости. Я лишь сказал, что в данную минуту на одного из них падает подозрение. Вот и все.

Мы подошли к газону около дома и увидели мужчину, работавшего на косилке. У него было длинное тупое лицо и тусклые глаза. Тут же стоял мальчуган лет десяти с уродливой, но смышленой физиономией.

Я удивился, как это мы не слышали шума работающей косилки, однако предположил, что садовник, который показался мне не слишком усердным, должно быть, отдыхал от трудов и кинулся работать, только заслышав наши голоса.

– Доброе утро, – сказал Пуаро.

– Доброе утро, сэр.

– Как я догадываюсь, вы садовник. Муж той мадам, что служит в доме.

– Это мой папа, – сообщил мальчуган.

– Все верно, сэр, – ответил человек. – А вы, стало быть, заграничный джентльмен, который на самом деле сыщик. Слышно что-нибудь о молодой хозяйке, сэр?

– Я только что от нее. Она спала спокойно и чувствует себя неплохо.

– К нам поставили полисменов, – сообщил мальчуган. – А леди убили вон там, возле ступенек. Я один раз видел, как режут свинью, да, пап?

– Э? – флегматично отозвался тот.

– Папа часто резал свиней, когда работал на ферме. Да, пап? Я видел, мне понравилось.

– Ребятишки любят глядеть, как режут свиней, – сказал мужчина, словно утверждая незыблемый закон природы.

– А леди убили из револьвера, во как! – продолжал мальчик. – Ей горло не резали!

Мы двинулись к дому, и я рад был убраться подальше от кровожадного дитяти.

Дверь в гостиную была открыта. Мы вошли, и на звонок Пуаро появилась Эллен в опрятном черном платье. Увидев нас, она не выказала удивления.

Пуаро объяснил, что с разрешения мисс Бакли мы обыщем дом.

– Очень хорошо, сэр.

– Полицейские уже закончили свои дела?

– Они сказали, что видели все, что хотели, сэр. С раннего утра бродили тут по саду. Не знаю, нашли что или нет.

Она хотела выйти, но Пуаро остановил ее вопросом:

– Вы были очень удивлены вчера, когда узнали об убийстве мисс Бакли?

– Да, очень, сэр. Мисс Мегги такая славная. Я просто не представляю, каким же надо быть злодеем, чтобы поднять на нее руку.

– Выходит, если бы убили кого-нибудь другого, вы не были бы так удивлены, э?

– Я не пойму, о чем вы, сэр?

– Когда вчера вечером я вошел в холл, – заговорил я, – вы сразу же спросили, нет ли какой беды. Разве вы ожидали чего-нибудь подобного?

Она молчала и теребила пальцами уголок передника. Наконец, покачав головой, прошептала:

– Вы джентльмены, вам не понять.

– Нет, нет, я пойму, – ответил Пуаро. – Даже если вы скажете что-нибудь совсем невероятное.

Она поколебалась, но, видимо, решила ему довериться.

– Видите ли, сэр, – заговорила она, – у нас в доме нехорошо.

Ее слова удивили меня и вызвали неприятное чувство к Эллен. Но Пуаро, казалось, не нашел в ее ответе ничего необычного.

– Вы хотите сказать, что это старый дом? – спросил он.

– Нехороший дом, сэр.

– Давно вы здесь?

– Шесть лет, сэр. Но я служила здесь и в девушках. На кухне, судомойкой. Еще при старом сэре Николасе. И тогда было то же самое.

Пуаро внимательно посмотрел на женщину.

– В старых домах, – заметил он, – бывает иногда что-то зловещее.

– В том-то и дело, сэр! – с жаром воскликнула Эллен. – Зловещее. Дурные мысли, да и дела такие же. Это как сухая гниль, сэр, которую нипочем не выведешь. Вот словно бы носится что в воздухе. Я всегда знала, что здесь когда-нибудь случится нехорошее.

– Ну что ж, вы оказались правы.

– Да, сэр.

В ее ответе я уловил то затаенное удовлетворение, какое испытывает человек, когда сбываются его дурные предсказания.

– Однако вы не думали, что это случится с мисс Мегги.

– Да, сэр, воистину не думала. Ей-то уж наверняка никто зла не желал.

Мне показалось, что мы напали на след. Но, к моему удивлению, Пуаро перескочил на совершенно новую тему:

– А вы не слышали выстрелов?

– Где же их расслышишь во время фейерверка? Такой треск кругом.

– Вы не пошли его смотреть?

– Нет, я еще не кончила прибирать после обеда.

– Вам помогал лакей?

– Нет, сэр, он вышел в сад взглянуть на фейерверк.

– Но вы не вышли.

– Нет, сэр.

– Почему же?

– Мне хотелось закончить уборку.

– Вы не любите фейерверков?

– Да нет, не в этом дело, сэр. Но их ведь собирались пускать два вечера, и мы с Уильямом отпросились на следующий вечер и хотели сходить в город и поглядеть оттуда.

– Понятно. А слышали вы, как мадемуазель Мегги искала свой жакет и не могла его найти?

– Я слышала, как мисс Ник побежала наверх, сэр, и как мисс Мегги кричала ей из передней, что не найдет чего-то, а после сказала: «Ну ладно, возьму шаль…»

– Пардон, – перебил ее Пуаро. – И вы не предложили поискать жакет или посмотреть, не забыли ли его в автомобиле?

– Я была занята работой, сэр.

– Да, верно… А молодые леди к вам, разумеется, не обратились, так как считали, что вы любуетесь фейерверком?

– Да, сэр.

– Так, значит, в прежние годы вы ходили на него глядеть?

Ее бледные щеки вдруг вспыхнули.

– Я не пойму, к чему вы клоните, сэр. Нам всегда разрешают выходить в сад. И если в нынешнем году у меня не было такого желания и мне захотелось управиться с работой и лечь, то это, полагаю, мое дело.

– Ну конечно, конечно. Я не хотел вас обидеть. Вы могли делать все, что вам угодно. Перемена всегда приятна.

Он помолчал и добавил:

– Между прочим, не смогли бы вы мне помочь еще в одном небольшом деле? Это ведь очень старый дом. Вы не слыхали, есть здесь тайник?

– М-м… тут есть какая-то скользящая панель, вот в этой самой комнате. Мне, помнится, ее показывали, когда я была девушкой. Да только не помню где. Или в библиотеке? Нет, не скажу наверняка.

– За ней мог бы спрятаться человек?

– Да что вы, сэр! Этакий шкафчик вроде ниши. Квадратный фут, никак не больше.

– О! Я имел в виду совсем другое.

Она снова покраснела.

– Если вы думаете, что я где-то пряталась, так вы ошиблись! Я слышала, как мисс Ник сбежала по лестнице и выбежала из дома и как она закричала, и я пошла в прихожую узнать, не… случилось ли чего. И это истинная правда, сэр. Истинная правда!

Глава 13

Письма

Распростившись с Эллен, Пуаро повернулся ко мне. Вид у него был довольно озабоченный.

– Вот интересно: слышала она выстрелы? По-моему, да. Она их услыхала, открыла кухонную дверь. А когда Ник побежала по лестнице и выскочила в сад, Эллен вышла в прихожую узнать, в чем дело. Все это вполне естественно. Но почему она не пошла глядеть на фейерверк? Вот что я хотел бы узнать.

– Зачем вы стали спрашивать ее о тайнике?

– Так, чистая фантазия. Мне подумалось, что мы, возможно, не разделались еще с К.

– С К?

– Ну да. Он стоит последним в моем списке. Наш вымышленный незнакомец. Допустим, что вчера он – я полагаю, мы имеем дело с мужчиной – пришел сюда, чтобы встретиться с Эллен. Он прячется в тайнике. Мимо него проходит девушка, которую он принимает за Ник. Он идет следом за ней и стреляет. Нет, это абсурд. К тому же тайника не существует. То, что Эллен не захотела уйти из кухни, – чистая случайность. Полно, давайте-ка лучше поищем завещание.

В гостиной не оказалось никаких документов. Мы перешли в библиотеку, полутемную комнату, выходящую окнами на подъездную аллею. В ней стояло большое старинное бюро орехового дерева.

Мы довольно долго изучали его содержимое. Там царила полная неразбериха. Счета, перемешанные с долговыми расписками. Письма пригласительные, письма с требованиями вернуть долг, письма друзей.

– Сейчас мы наведем здесь идеальный порядок, – непререкаемо заявил Пуаро.

Через полчаса он с удовлетворенным видом откинулся на спинку стула и оглядел дело наших рук. Все было аккуратно рассортировано, надписано, разложено по местам.

– Ну, теперь все в порядке. Нет худа без добра. Нам так внимательно пришлось их разбирать, что мы, конечно, ничего не пропустили.

– Ваша правда. Хотя, впрочем, ничего и не нашли.

– Разве что это.

Он перебросил мне письмо. Оно было написано крупным, размашистым, очень неразборчивым почерком.

«Милочек!

Вечеринка была – прелесть. Но сегодня мне что-то не по себе. Ты умница, что не притрагиваешься к этой дряни: никогда не начинай, дорогая. Бросить потом чертовски трудно. Приятелю я написала, чтоб поскорей возобновил запас. Какая гнусность наша жизнь!

Твоя Фредди».

– Февраль этого года, – задумчиво заметил Пуаро. – Я с первого взгляда понял, что она принимает наркотики.

– Да что вы? Мне и в голову не приходило!

– Этого трудно не заметить. Достаточно взглянуть ей в глаза. А эта удивительная смена настроений! То она взвинчена, возбуждена, то вдруг безжизненная, вялая.

– Пристрастие к наркотикам влияет ведь и на нравственность, не так ли? – сказал я.

– Неизбежно. Но я не считаю мадам Райс настоящей наркоманкой. Она из начинающих.

– А Ник?

– Не вижу ни малейших признаков. Если она и посещает иногда такие вечеринки, то не для того, чтобы принимать наркотики, а лишь ради забавы.

– Рад слышать.

Я вдруг вспомнил, как Ник сказала, что Фредерика иногда бывает не в себе. Пуаро кивнул и постучал пальцами по письму.

– Вне всякого сомнения, она имела в виду именно это. Ну что ж, здесь мы вытащили пустой номер, как у вас говорят. Теперь поднимемся в комнату мадемуазель.

В комнате Ник стоял письменный стол, но в нем было довольно пусто. И снова никаких признаков завещания. Мы нашли паспорт на машину и оформленный по всем правилам сертификат месячной давности на получение дивиденда. Иными словами, ничего интересного для нас.

Пуаро вздохнул – он был возмущен.

– Молодые девицы! Как их воспитывают нынче? Не учат ни порядку, ни методичности! Она очаровательна, наша мадемуазель Ник, но ведь она ветрогонка. Право же, ветрогонка.

Он знакомился теперь с содержимым комода.

– Но, Пуаро, – сказал я с некоторым замешательством, – это нижнее белье.

– Ну и что ж, мой друг?

– А вам не кажется, что мы, так сказать, не имеем…

Он рассмеялся:

– Нет, право же, мой бедный Гастингс, вы человек Викторианской эпохи. Будь здесь мадемуазель, она сказала бы то же самое. Наверное, она бы заметила, что у вас мозги набекрень. В наши дни молодые леди не стыдятся своего белья. Лифчики и панталоны перестали быть постыдной тайной. Изо дня в день на пляже все эти одеяния сбрасываются в двух шагах от нас. Да почему бы и нет?

– Я все-таки не понимаю, зачем вы это делаете?

– Послушайте, мой друг. Можно не сомневаться, что мадемуазель Ник не держит свои сокровища под замком. А где же ей прятать то, что не предназначено для посторонних глаз, как не под чулками и нижними юбками? Ого! А это что такое?

Он показал мне пачку писем, перевязанную выцветшей розовой ленточкой.

– Если не ошибаюсь, любовные письма мсье Майкла Сетона.

Он хладнокровно развязал ленточку и начал раскрывать конверты.

Мне стало стыдно за него.

– Нет, так не делают, Пуаро! – воскликнул я. – Что это вам, игра?

– А я ведь не играю, мой друг. – Его голос стал вдруг жестким и властным. – Я выслеживаю убийцу.

– Да, но читать чужие письма…

– Может быть, бесполезно, а может быть, и нет. Я ничем не должен пренебрегать, мой друг. Между прочим, мы могли бы читать вместе. Две пары глаз увидят больше, чем одна. И пусть вас утешает мысль, что преданная Эллен, возможно, знает их наизусть.

Все это мне было не по душе. Однако я понимал, что в положении Пуаро нельзя быть щепетильным. Я постарался заглушить голос совести, вспомнив в утешение прощальные слова Ник: «Можете осматривать все, что угодно».

Письма были написаны в разное время, начиная с прошлой зимы.

«1 января

Ну вот и Новый год, родная, и я полон самых лучших замыслов. Я так счастлив, что ты меня любишь, я просто поверить боюсь своему счастью. Вся моя жизнь стала другой. Мне кажется, мы оба знали это – с той самой первой встречи. С Новым годом, хорошая моя девочка.

Навсегда твой Майкл».

«8 февраля

Любимая моя!

Как мне хотелось бы видеть тебя чаще. Идиотское положение, правда? Я ненавижу эти мерзкие уловки, но я ведь рассказал тебе, как обстоят дела. Я знаю, как тебе противно лгать и скрытничать. Мне тоже. Но мы и в самом деле могли бы все погубить. У дяди Мэтью настоящий пунктик насчет ранних браков, которые губят мужскую карьеру. Как будто ты могла бы погубить мою карьеру, ангел мой милый!

Не падай духом, дорогая. Все будет хорошо.

Твой Майкл».

«2 марта

Я знаю, что не должен был писать тебе два дня подряд. Но не могу. Вчера в самолете я думал о тебе. Я пролетал над Скарборо. Милое, милое, милое Скарборо, самое чудесное место на свете. Родная моя, ты и не знаешь, как я люблю тебя.

Твой Майкл».

«18 апреля

Любимая!

Все решено. Окончательно. Если я выйду победителем (а я им буду), то с дядей Мэтью можно будет взять твердую линию, а не понравится – его дело. Ты прелесть, что интересуешься моим длинным описанием «Альбатроса».

Как я мечтаю полежать с тобой на нем. Дай срок! Бога ради, не тревожься обо мне. Все это и вполовину не так опасно, как кажется. Я просто не могу погибнуть теперь, когда знаю, что ты меня любишь. Все будет хорошо, голубонька, поверь мне.

Майкл».

«20 апреля

Ты ангел, я верю каждому твоему слову и вечно буду хранить твое письмо. Я не стою такого счастья. Как не похожа ты на всех остальных! Я обожаю тебя!

Твой Майкл».

На последнем письме не было даты.

«Ну все, любимая, завтра в полет. Жду не дождусь, волнуюсь и абсолютно убежден в успехе. Мой «Альбатрос» в полной готовности. Старик меня не подведет.

Не падай духом, дорогая, и не тревожься. Конечно, я иду на риск, но ведь вся наша жизнь – риск. Между прочим, кто-то сказал, что мне следовало бы написать завещание. (Тактичный парень, что и говорить, но у него были хорошие намерения.) Я написал завещание на половинке почтового листка и отослал старому Уитфилду. Заходить в контору у меня не было времени. Мне как-то рассказали, что один человек написал в завещании всего три слова: «Все моей матери», и оно было признано вполне законным. Мое не очень отличается от этого, но я был умник и запомнил, что твое настоящее имя Магдала. Двое ребят засвидетельствовали завещание.

Не принимай все эти мрачные разговоры по поводу завещаний близко к сердцу, ладно? Я буду цел и невредим. Пошлю тебе телеграмму из Индии, из Австралии и т. д. Будь мужественной. Все кончится благополучно. Ясно? Спокойной ночи и да благословит тебя бог.

Майкл».

Пуаро снова сложил письма в пачку.

– Видите, Гастингс? Мне надо было их прочесть, чтоб убедиться. Все оказалось так, как я предсказывал.

– А вы не могли убедиться как-нибудь иначе?

– Нет, мой дорогой, чего не мог, того не мог. Я использовал единственный путь. И мы получили очень ценное свидетельство.

– Какое же?

– Теперь мы убедились, что Майкл оставил все своей невесте, и это написано на бумаге и может быть известно каждому, кто прочитал письмо. А когда письма прячут так небрежно, их может прочитать любой.

– Эллен?

– Почти наверняка. Мы проведем с ней маленький эксперимент перед уходом.

– А завещания нет как нет.

– Да, странно. Впрочем, скорее всего, оно заброшено на книжный шкаф или лежит в какой-нибудь китайской вазе. Надо будет заставить мадемуазель порыться в памяти. Во всяком случае, здесь больше нечего искать.

Когда мы сошли вниз, Эллен стирала пыль в прихожей.

Проходя мимо, Пуаро весьма любезно с ней простился.

В дверях он обернулся и спросил:

– Я полагаю, вам известно, что мисс Бакли была помолвлена с пилотом Майклом Сетоном?

Она изумилась:

– Что? С тем самым, о котором так шумят в газетах?

– Да, с ним.

– Вот уж не думала. И в мыслях не было. Помолвлен с мисс Ник!

– Полнейшее и искреннее удивление, – заметил я, когда мы вышли из дому.

– На вид вполне.

– Возможно, так оно и есть, – предположил я.

– А эта пачка писем, несколько месяцев провалявшаяся под бельем? Нет, мой друг.

«Ну да, конечно, – подумал я. – Однако не каждый из нас Эркюль Пуаро. Не все суют нос, куда их не просят». Но я промолчал.

– Эта Эллен – какая-то загадка, – говорил Пуаро. – Мне это не нравится. Я здесь чего-то не могу понять.

Глава 14

Исчезнувшее завещание

Мы тут же вернулись в лечебницу.

Ник посмотрела на нас с некоторым удивлением.

– Да, да, мадемуазель, – сказал Пуаро, отвечая на ее вопросительный взгляд. – Я словно попрыгунчик. Хоп – и снова выскочил. Ну-с, для начала я сообщу вам, что разобрал ваши бумаги. Теперь они в образцовом порядке.

– Пожалуй, это уже почти необходимо, – сказала Ник, не удержавшись от улыбки. – А вы очень аккуратны, мсье Пуаро?

– Пусть вам ответит мой друг Гастингс.

Девушка вопросительно взглянула на меня.

Я рассказал о некоторых маленьких причудах Пуаро – вроде того, что тосты следовало бы делать из квадратных булочек, а яйца должны быть одинаковой величины, о его нелюбви к гольфу, как к игре «бесформенной и бессистемной», с которой его примиряло только существование лунок! Под конец припомнил то знаменитое дело, которое Пуаро распутал благодаря своей привычке выстраивать в симметричном порядке безделушки на каминной доске.

Пуаро улыбался.

– Гастингс тут состряпал целую историю, – заметил он, когда я кончил. – Но в общем это правда. Вы представляете, мадемуазель, никак не могу убедить его делать пробор не сбоку, а посередине. Взгляните, что у него за вид, какой-то кособокий, несимметричный.

– Так, значит, вы и меня не одобряете, мсье Пуаро? – сказала Ник. – У меня ведь тоже пробор сбоку. А Фредди, которая делает его посередине, наверно, пользуется вашим расположением.

– На днях он ею просто восхищался, – коварно вставил я. – Теперь я понял, в чем причина.

– Довольно, – проговорил Пуаро. – Я здесь по серьезному делу. Ваше завещание, мадемуазель. В доме его не оказалось.

– О! – Ник нахмурилась. – Но разве это так уж важно? Я все-таки еще жива. А завещания играют роль лишь после смерти человека, верно?

– Верно-то верно. Но все-таки оно меня интересует. У меня с ним связаны некоторые идейки. Подумайте, мадемуазель. Попробуйте вспомнить, куда вы его положили или где видели его в последний раз?

– Едва ли я его положила в какое-то определенное место, – сказала Ник. – Я никогда не кладу вещи на место. Наверное, сунула в какой-нибудь ящик.

– А вы не могли случайно положить его в тайник?

– Куда, куда?

– Ваша горничная Эллен говорит, что у вас в гостиной или в библиотеке есть какой-то тайник за панелью.

– Чушь, – ответила Ник. – Впервые слышу. Эллен так говорила?

– Ну конечно. Она, кажется, служила в Эндхаузе, когда была молодой девушкой, и кухарка показывала ей тайник.

– Впервые слышу. Я думаю, что дедушка не мог не знать о нем, но он мне ничего не говорил. А он бы обязательно рассказал. Мсье Пуаро, а вы убеждены, что она не сочинила всю эту историю?

– Отнюдь не убежден, мадемуазель! Мне кажется, в ней есть нечто странное, в этой вашей Эллен.

– О! Странной я бы ее не назвала. Уильям – слабоумный, их сын – противный звереныш, однако Эллен вполне нормальна. Она воплощенная респектабельность.

– Вчера вечером вы разрешили ей выйти из дому и поглядеть на фейерверк?

– Конечно. Они всегда ходят. А убирают после.

– Но ведь она осталась дома.

– Да ничего подобного.

– Откуда вам известно, мадемуазель?

– Э… да, пожалуй, ниоткуда. Я ее отпустила, она сказала спасибо… Ясное дело, я решила, что она пойдет.

– Наоборот, она осталась в доме.

– Но… Боже мой, как странно!

– Вам кажется, что это странно?

– Еще бы. Я убеждена, что она никогда раньше так не делала. Она объяснила вам, что случилось?

– Ничуть не сомневаюсь, что настоящей причины она мне не открыла.

Ник вопросительно взглянула на него:

– А это имеет какое-то значение?

Пуаро развел руками:

– Право, не знаю, мадемуазель. Любопытно. Вот все, что я пока могу сказать.

– Теперь еще новое дело с этим тайником, – задумчиво заговорила Ник. – Странная какая-то история… и неправдоподобная. Она вам показала эту нишу?

– Она сказала, что не помнит места.

– Уверена, что все это вздор.

– Весьма возможно.

– Эллен, бедняжка, должно быть, выживает из ума.

– Да, у нее явная склонность к фантазиям. Она еще говорила, что Эндхауз недобрый дом.

Ник поежилась.

– А вот в этом она, может быть, и права, – медленно выговорила она. – Мне и самой временами так кажется. В нем испытываешь какое-то странное чувство…

Ее глаза расширились и потемнели. В них появилось обреченное выражение. Пуаро поспешил переменить разговор:

– Мы уклонились от темы, мадемуазель. Завещание. Последняя воля и завещание Магдалы Бакли.

– Я так и написала, – не без гордости сказала Ник. – Я написала так и велела уплатить все долги и издержки. Я вычитала все это в одной книге.

– Вы, стало быть, писали не на бланке?

– Нет, у меня не было времени. Я торопилась в больницу, к тому же мистер Крофт сказал, что с бланками мороки не оберешься. Лучше написать простое завещание и не ввязываться во всякие формальности.

– Мсье Крофт? Так он был при этом?

– Конечно. Ведь это он меня и надоумил. Сама я ни за что бы не додумалась. Он мне сказал, что если я умру без завещания, то государство почти все загребет себе, а это все-таки обидно.

– Как он любезен, этот превосходный Крофт!

– Да, очень, – с жаром подтвердила Ник. – И он привел Эллен и ее мужа, чтобы они были свидетелями. О господи! Что я за идиотка!

Мы удивленно посмотрели на нее.

– Я просто законченная идиотка. Заставила вас шарить по всему Эндхаузу. Оно же у Чарлза! У Чарлза Вайза, моего кузена.

– О! Вот оно в чем дело!

– Мистер Крофт сказал, что завещания положено хранить у адвоката.

– Он совершенно прав, этот милейший Крофт.

– Мужчины бывают иногда полезны, – заметила Ник. – У адвоката или в банке, вот что он мне сказал. И я решила, что лучше у Чарлза. Мы сунули его в конверт и тут же отослали.

Со вздохом облегчения она откинулась на подушки.

– Мне очень жаль, что я была такая дура. Но теперь, слава богу, все в порядке. Завещание у Чарлза, и, если вы действительно хотите с ним познакомиться, Чарлз, конечно, его покажет.

– Если на то будет ваша санкция, – с улыбкой произнес Пуаро.

– Какая глупость!

– О нет, простая осмотрительность, мадемуазель.

– А по-моему, глупость. – Она взяла со столика, стоявшего у изголовья, листок бумаги. – Так что же надо писать? Покажите гончей зайца?

– Как?

Он был так изумлен, что я невольно рассмеялся.

Затем он начал диктовать, и Ник послушно писала под его диктовку.

– Благодарю, мадемуазель, – сказал он, принимая у нее листок.

– Мне совестно, что я вам задала столько хлопот. Но я, правда, забыла. Знаете, как это бывает, вдруг раз – и выскочит из головы.

– У человека с последовательным и методическим складом ума так не бывает.

– Как бы мне не пришлось лечиться, – сказала Ник. – Вы прямо развиваете у меня комплекс неполноценности.

– Ни в коем случае. До свидания, мадемуазель. – Он обвел взглядом комнату. – Ваши цветы очаровательны.

– Правда? Красную гвоздику принесла Фредди, розы – Джордж, а лилии – Джим Лазарус. А вот еще…

Она сняла обертку с большой корзинки винограда.

Пуаро изменился в лице.

– Вы его уже пробовали? – спросил он, бросаясь к ней.

– Нет. Еще нет.

– Не трогайте его. Вы не должны есть ничего из того, что вам приносят знакомые. Ничего. Вы поняли, мадемуазель?

– О господи!

Она впилась в него глазами, и краска медленно отхлынула от ее щек.

– Я поняла. Вы думаете… что с тем делом еще не покончено? Вам кажется, они все еще не угомонились? – прошептала она.

Он взял ее за руку:

– Не думайте об этом. Здесь вы в безопасности. Только помните – не пробовать ничего.

Мы вышли, но ее бледное испуганное лицо долго еще стояло у меня перед глазами.

Пуаро взглянул на часы:

– Прекрасно. Мы как раз успеем захватить мсье Вайза в его конторе, прежде чем он отправится обедать.

Как только мы появились, нас почти сразу же провели к Чарлзу Вайзу.

Молодой адвокат поднялся нам навстречу. Он, как всегда, был сух и официален.

– Доброе утро, мсье Пуаро. Чем могу служить?

Пуаро без предисловий протянул ему записку Ник. Тот взял ее, прочел и, продолжая держать в руках, растерянно уставился на нас.

– Прошу прощения. Но я, право же, ничего не понимаю.

– Разве мадемуазель Бакли пишет недостаточно ясно?

– В этом письме, – он постучал по письму ногтем, – она просит меня дать вам завещание, которое в феврале сего года она написала и отдала мне на хранение.

– Да, мсье.

– Но, дорогой мой сэр, мне никто ничего не передавал!

– Как!

– Насколько мне известно, моя кузина вообще не делала завещания. Я, во всяком случае, для нее такового не составлял.

– Как я понял, мадемуазель Бакли сама написала его на листке почтовой бумаги и отослала вам по почте.

Адвокат покачал головой:

– В таком случае мне остается лишь сказать, что до моей конторы оно не дошло.

– Но, право же, мсье Вайз…

– Я не получал никакого завещания, мсье Пуаро.

Воцарилось молчание, затем Пуаро встал.

– Ну что ж, мсье Вайз, тогда наш разговор окончен. По-видимому, произошло какое-то недоразумение.

– Да, явное недоразумение.

Он тоже встал.

– Всего доброго, мсье Вайз.

– Всего доброго, мсье Пуаро.

– Ну вот и все, – заметил я, когда мы снова очутились на улице.

– Именно так.

– Вы думаете, он лжет?

– Попробуй угадай. Его ничем не прошибешь, даже той кочергой, которую он проглотил, если судить по его осанке. Одно мне ясно: он будет намертво держаться за свое. Он не получал никакого завещания. И с этого его уж никуда не сдвинешь.

– Но ведь у Ник должно быть извещение о доставке.

– Эта малютка, да разве она станет забивать себе голову такими вещами? Отправила, и дело с концом. Вот и все. К тому же в тот день ее клали в больницу на операцию аппендицита. Я думаю, ей было не до этого.

– Что же нам теперь делать?

– Черт возьми, мы повидаемся с мсье Крофтом. Возможно, он что-нибудь вспомнит. Ведь вся эта история, можно сказать, его рук дело.

– Ему это ни с какой стороны не выгодно, – заметил я с сомнением.

– Да, я не представляю, чем бы он здесь мог поживиться. Возможно, что он просто хлопотун, из тех, кто обожает устраивать дела своих соседей.

Я был уверен, что мистер Крофт таков и есть. Доброжелательный всезнайка, способный натворить немало бед в нашем мире.

Мы застали его в кухне. Он был без пиджака и что-то помешивал в кипящей кастрюльке. По флигельку распространялся дразнящий, аппетитный запах.

Он с готовностью отставил свою стряпню, явно сгорая от желания потолковать об убийстве.

– Минуточку, – проговорил он. – Идемте наверх. Матери тоже ведь любопытно. Она нам не простит, если мы будем разговаривать внизу. Куи, Милли! К тебе идут двое друзей.

Миссис Крофт сердечно поздоровалась с нами и засыпала нас вопросами о Ник. Она мне нравилась гораздо больше мужа.

– Бедная девочка, – говорила она. – Так, стало быть, она в больнице, вот оно что. Еще бы ей не заболеть после такого потрясения! Жуткое дело, мсье Пуаро, просто кошмар. Подумать только, взяли и застрелили ни в чем не повинную девушку. Вспомнить страшно. И ведь не в какой-нибудь богом забытой глуши, а в самом центре Англии. Я глаз нынче не сомкнула, всю ночь не спала.

– А мне теперь страх как боязно уходить из дому и бросать тебя здесь, старушка, – сказал ее супруг, который, надев пиджак, присоединился к нам. – Как вспомню, что вчера вечером ты оставалась здесь одна-одинешенька, так прямо мороз по коже.

– Да я тебя и не пущу, – сказала миссис Крофт. – А вечером-то и подавно. Вообще мне не терпится уехать поскорей из здешних мест. Мне уж тут не будет так, как прежде. Бедная Ник Бакли теперь, наверное, и ночевать-то никогда не сможет в этом доме.

Нам было не так-то просто добраться до цели своего визита. Мистер и миссис Крофт говорили без умолку и проявляли ко всему живейший интерес. Приедет ли родня той бедной девушки? Когда похороны? Будет ли следствие? Что думает полиция? Напала ли она на след? И правда ли, что в Плимуте задержали какого-то человека?

Получив ответ на все свои вопросы, они принялись уговаривать нас позавтракать вместе с ними. Нас спасло только измышление Пуаро о том, что мы торопимся на завтрак к начальнику полиции.

Но вот, воспользовавшись мимолетной паузой, Пуаро спросил о завещании.

– А как же, – сказал мистер Крофт. Задумчиво наморщив лоб, он дергал за шнурок от шторы, то поднимая, то опуская ее. – Помню все как есть. Мы, кажется, тогда только приехали. Да, я все помню. Аппендицит – вот что сказал ей доктор.

– А может, у нее и не было-то ничего, – вмешалась миссис Крофт. – Дай только волю этим докторам – они кого угодно искромсают. Это ведь был не такой случай, когда во что бы то ни стало надо оперировать. У нее было несварение желудка да еще что-то такое, а они ее послали на рентген да и говорят, что лучше, дескать, избавиться. Вот и отправилась она, голубушка, в какую-то паршивую больницу.

– А я просто спросил ее, оставила ли она завещание. Так, больше шутки ради…

– Ну и…

– И она его прямо при мне написала. Хотела было взять на почте бланк, да я ей отсоветовал. С ними, случается, хлопот не оберешься, мне как-то рассказывал один человек. А потом, у нее двоюродный брат – адвокат. Когда она поправилась бы – а я ведь в том не сомневался, – он бы выправил ей документ по всей форме. Я это так просто, ради предосторожности.

– Кто был свидетелем?

– Кто? Да Эллен, ее горничная, с мужем.

– Ну а потом? Что же вы сделали с завещанием?

– О, мы послали его Вайзу. Этому адвокату.

– Вы точно знаете?

– Да, мистер Пуаро, голубчик, я сам ведь посылал. Опустил прямо в ящик, в тот, что висит у калитки.

– Но мистер Вайз сказал, что он не получил завещания…

Крофт с изумлением взглянул на Пуаро.

– Что же, его на почте, что ли, потеряли? Да ведь такого не бывает.

– Во всяком случае, вы уверены, что отправили его?

– Еще бы не уверен! – с жаром воскликнул Крофт. – Да я когда угодно готов в этом поклясться.

– Ну хорошо, – заметил Пуаро. – По счастью, все это не так уж важно. Мадемуазель пока еще не на краю могилы.

– Ну вот, – заметил он, когда мы удалились на почтительное расстояние от флигелька. – Так кто же из них лжет? Мсье Крофт? Или мсье Вайз? Признаться, я не вижу причин, по которым мог бы лгать мсье Крофт. Что ему за выгода удерживать у себя завещание, написанное к тому же по его собственному совету? Нет, то, что он сказал, вполне правдоподобно и в точности совпадает с рассказом мадемуазель. И все-таки…

– Да?

– И все-таки я рад, что мсье Крофт занимался стряпней, когда мы пришли. На уголке газеты, которая лежала на кухонном столе, остались превосходные следы двух жирных пальцев – большого и указательного. Мне удалось незаметно оторвать этот уголок. Мы отошлем его нашему доброму приятелю, инспектору Джеппу из Скотленд-Ярда. И может статься, что они ему небезызвестны.

– Как так?

– Да понимаете ли, Гастингс, меня не покидает ощущение, что наш добряк мсье Крофт что-то уж слишком хорош. Ну а теперь, – добавил он, – завтрак. Я падаю от голода.

Глава 15

Странное поведение Фредерики

В конце концов оказалось, что выдумка Пуаро насчет начальника полиции была не так уж далека от истины. Вскоре после ленча нас навестил полковник Уэстон.

Это был высокий, довольно приятной наружности мужчина с военной выправкой. Он с должным уважением относился к подвигам Пуаро, о которых был, по-видимому, порядочно наслышан.

– Какая редкая удача, что вы оказались с нами, мсье Пуаро, – уже в который раз повторял он.

Он боялся только одного – как бы не пришлось обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. Ему во что бы то ни стало хотелось распутать тайну и задержать преступника без участия Ярда. Вот почему его так восхитило союзничество Пуаро.

Мой друг, по-видимому, был с ним совершенно откровенен.

– Дурацкое, запутанное дело, – говорил полковник. – В жизни не встречал ничего подобного. Надеюсь, что за девушку можно пока не опасаться. Но ведь не будете же вы всю жизнь держать ее в лечебнице!

– В том-то и дело, мсье полковник. Нам остается только один выход.

– Какой же?

– Захватить преступника.

– Если ваши предположения справедливы, это будет не так-то просто. Улики! Дьявольски трудно будет раздобыть улики.

Он помрачнел и задумался.

– Да, с этими случаями, которые нельзя расследовать обычными методами, всегда приходится возиться. Вот если бы нам удалось заполучить револьвер…

– Он, надо полагать, на дне морском. Конечно, если у преступника есть голова на плечах.

– Э! – произнес полковник Уэстон. – Это случается не так уж часто. Каких только глупостей не вытворяют люди! Уму непостижимо. Я говорю не об убийствах, а об обычных уголовных делах. Такая дурость непроходимая, что просто диву даешься.

– Но надо полагать, они не все на одном уровне.

– Да… возможно. Если окажется, что это Вайз, нам под него не подкопаться: он человек осторожный, дельный – юрист. Вайз себя не выдаст. Вот женщина – другое дело. Десять против одного, что она сделает еще попытку. У женщин нет терпения.

Он встал.

– С завтрашнего утра начнется следствие. Следователь будет работать вместе с нами и постарается все, что возможно, держать в тайне. Нам не нужна сейчас огласка.

Он направился к выходу, но что-то вспомнил и вернулся.

– Вот ведь голова! Забыл именно то, что интереснее всего для вас и о чем сам же хотел с вами посоветоваться.

Он снова сел, вытащил из кармана исписанный клочок бумаги и отдал его Пуаро.

– Мои полисмены нашли это, когда прочесывали участок неподалеку от того места, где все вы любовались фейерверком. По-моему, это единственное, что может хоть в чем-то нам помочь.

Пуаро расправил бумажку. Буквы были крупные и расползались в разные стороны.

«…сейчас же нужны деньги. Если не ты… что случится. Предупреждаю тебя».

Пуаро нахмурился. Он два раза перечитал написанное.

– Интересно, – сказал он. – Я могу это взять?

– Конечно. Здесь не осталось отпечатков пальцев. Я буду рад, если это вам как-то пригодится.

Полковник Уэстон снова встал.

– Мне, право же, пора. Так, значит, завтра следствие. Да, кстати, вас не включили в число свидетелей – только капитана Гастингса. Мы не хотим, чтобы газетчики пронюхали о том, что в этом деле участвуете вы.

– Понятно. Между прочим, что слышно о родственниках той несчастной девушки?

– Ее отец и мать сегодня приезжают из Йоркшира. Поезд прибудет около половины шестого. Бедняги! Я им сочувствую от всей души. Завтра они увезут тело.

Он покачал головой.

– Скверная история. Мне она не по душе, мсье Пуаро.

– Кому же она может быть по душе, мсье полковник? Вы правильно сказали, скверная история.

После его ухода Пуаро снова осмотрел клочок бумаги.

– Важная нить? – спросил я его.

Он пожал плечами:

– Как знать? Немного смахивает на шантаж. У одного из тех, кто вчера вечером был с нами, кто-то весьма бесцеремонно вымогает деньги. Не исключено, конечно, что это потерял кто-то из незнакомых.

Он принялся рассматривать записку в маленькую лупу.

– Вам не кажется, Гастингс, что вы уже где-то видели этот почерк?

– Он мне немного напоминает… ах! Ну, конечно, записку миссис Райс.

– Да, – с расстановкой вымолвил Пуаро. – Сходство есть. Бесспорное сходство. Но я все же не думаю, что это почерк мадам Райс.

В дверь кто-то постучал.

– Войдите! – сказал Пуаро.

Это оказался капитан Челленджер.

– Я на минутку, – пояснил он. – Хотел узнать, насколько вы продвинулись вперед.

– Черт возьми! – ответил Пуаро. – Сейчас мне кажется, что я заметно отодвинулся назад. Я как бы наступаю пятясь.

– Скверно. Но вы, наверно, шутите, мсье Пуаро. Вас все так хвалят. Вы, говорят, ни разу в жизни не терпели поражения.

– Это неверно, – возразил Пуаро. – Я потерпел жестокую неудачу в Бельгии в 1893 году. Помните, Гастингс? Я вам рассказывал. Дело с коробкой шоколада.

– Помню, – ответил я и улыбнулся.

Дело в том, что, рассказывая мне эту историю, Пуаро просил меня сказать: «коробка шоколада», если мне когда-нибудь почудится, что он заважничал. И до чего же он был уязвлен, когда уже через минуту после того, как он обратился ко мне с этой просьбой, я произнес магическое заклинание.

– Ну, знаете ли, – отозвался Челленджер. – Такие давние дела не в счет. Вы намерены докопаться до самой сути, верно?

– Во что бы то ни стало. Слово Эркюля Пуаро. Я та ищейка, что не бросает следа.

– Прекрасно. И что-то уже вырисовывается?

– Я подозреваю двоих.

– Мне, очевидно, не следует спрашивать, кто они?

– Я все равно вам не скажу! Вы сами понимаете, я ведь могу ошибаться.

– Мое алиби, надеюсь, не вызывает сомнений? – спросил Челленджер; в глазах у него зажегся смешливый огонек.

Пуаро снисходительно улыбнулся загорелому моряку:

– Вы выехали из Девонпорта около половины девятого. Сюда прибыли в пять минут одиннадцатого, то есть через двадцать минут после убийства. Однако от Сент-Лу до Девонпорта всего тридцать миль с небольшим, дорога хорошая, и у вас обычно уходило на этот путь не больше часа. Как видите, ваше алиби вообще никуда не годится.

– Так я же…

– Поймите, я проверяю все. Как я уже сказал, ваше алиби не годится. Но алиби – это еще не все. Мне кажется, что вы не прочь жениться на мадемуазель Ник?

Моряк покраснел.

– Я всегда хотел на ней жениться, – сказал он хрипло.

– Совершенно верно. Точно – мадемуазель Ник была помолвлена с другим человеком. Возможно, для вас это достаточное основание, чтобы отправить его на тот свет. Но в этом уже нет необходимости – он умер как герой.

– Так это правда, что Ник была помолвлена с Майклом Сетоном? Сегодня утром по городу прошел такой слушок.

– Да. Удивительно, как быстро распространяются всякие вести. Значит, вы прежде ничего такого не подозревали?

– Я знал, что Ник с кем-то помолвлена, – она сказала мне об этом два дня назад. Но я не мог догадаться, кто он.

– Майкл Сетон. Между нами, если не ошибаюсь, он оставил ей весьма круглое состояние. О! Это, разумеется, вовсе не причина для того, чтобы лишать ее жизни, – во всяком случае, с вашей точки зрения. Сейчас она оплакивает возлюбленного, но ведь не век же ей плакать. Она молода. И мне кажется, мсье, что вы ей очень симпатичны.

Челленджер заговорил не сразу.

– Если бы это случилось… – прошептал он.

Раздался негромкий стук в дверь. Это была Фредерика Райс.

– А я ищу вас, – обратилась она к Челленджеру. – И мне сказали, что вы здесь. Я хотела узнать, не получили ли вы мои часы.

– Ох, ну конечно, я заходил за ними нынче утром.

Он вынул из кармана часики и отдал ей. Они были довольно необычной формы – круглые, словно шар, на простой ленточке из черного муара. Я вспомнил, что на руке у Ник видел какие-то очень похожие.

– Надеюсь, что теперь они будут идти лучше.

– Они мне надоели. Вечно в них что-то ломается.

– Их делают для красоты, а не для пользы, мадам, – заметил Пуаро.

– А разве нельзя совместить то и другое?

Она обвела нас взглядом.

– Я помешала совещанию?

– Ни в коем случае, мадам. Мы толковали о сплетнях, а не о преступлении. Мы удивлялись, как быстро распространяются слухи, – все уже знают, что мадемуазель Ник была помолвлена с этим отважным пилотом.

– Так Ник и вправду была помолвлена с Майклом Сетоном? – воскликнула Фредерика.

– Вас это удивляет, мадам?

– Немного. Сама не знаю почему. Я, конечно, видела, что он очень увлекся ею прошлой осенью. Они часто бывали вместе. Но позже, после Рождества, они как будто охладели друг к другу. Насколько мне известно, они даже не встречались.

– Это была их тайна. Они хорошо ее хранили.

– А! Наверное, из-за старого сэра Мэтью. Мне кажется, он и в самом деле стал выживать из ума.

– И вы ни о чем не догадывались, мадам? Такая близкая подруга…

– Ник – очень скрытный дьяволенок, когда захочет, – чуть слышно прошептала Фредерика. – Так вот почему она так нервничала в последнее время! Да, а на днях она сказала мне такую вещь, что я вполне могла бы догадаться.

– Ваша приятельница очень привлекательна, мадам.

– Старик Джим Лазарус одно время тоже так считал, – вставил Челленджер и довольно некстати захохотал.

– А, Джим… – Фредерика пожала плечами, но мне показалось, она была задета.

Она повернулась к Пуаро.

– А что, мсье Пуаро, вы не… – Вдруг она смолкла, покачнулась, ее лицо стало еще бледней.

Она не отрываясь глядела на середину стола.

– Вам дурно, мадам?

Я пододвинул кресло, помог ей сесть. Покачав головой, она шепнула: «Все в порядке» – и уронила голову на руки. Мы смотрели на нее, чувствуя себя весьма неловко.

Наконец она выпрямилась.

– Боже, какая глупость! Джордж, голубчик, у вас такой испуганный вид. Давайте лучше поговорим об убийстве. Это так интересно. Вы уже напали на след, мсье Пуаро?

– Пока еще рано говорить, мадам, – уклончиво ответил тот.

– Но вы ведь уже сделали какие-то выводы? Не так ли?

– Возможно. Однако мне не хватает еще очень многих улик.

– О!

Ее голос звучал неуверенно. Внезапно она встала.

– Голова болит. Пожалуй, мне надо лечь. Может быть, завтра меня пропустят к Ник.

Она быстро вышла из комнаты. Челленджер насупился.

– Никогда не поймешь, что на уме у этой женщины. Ник, может быть, ее и любит, но сомневаюсь, чтобы Фредерика отвечала ей тем же. Женщины, кто их разберет? Все «милая» да «милая», а сама небось думает: «Чтоб тебя черти взяли». Вы куда-то уходите, мсье Пуаро?

Пуаро встал и тщательно счищал со шляпы пятнышко.

– Да, я собрался в город.

– Я сейчас свободен. Можно мне с вами?

– Конечно. Буду очень рад.

Мы вышли. Пуаро извинился и вернулся в комнату.

– Забыл трость, – пояснил он.

Челленджер поморщился. Трость Пуаро с чеканным золотым набалдашником и в самом деле была несколько криклива.

Первым долгом Пуаро направился в цветочный магазин.

– Я хочу послать цветы мадемуазель Ник, – объявил он.

Он оказался привередливым клиентом.

Но вот наконец выбрана роскошная золоченая корзина, отдано распоряжение наполнить ее оранжевыми гвоздиками и обвязать лентой с большим голубым бантом.

Продавец дал ему карточку, и мой друг начертал на ней: «С приветом от Эркюля Пуаро».

– Сегодня утром я тоже послал ей цветы, – заметил Челленджер. – А можно было фрукты.

– Бессмысленно! – воскликнул Пуаро.

– Как?

– Я сказал, что это бесполезно. Съестное – под запретом.

– Кто это вам сказал?

– Я говорю. Я ввел такой порядок. Мадемуазель уже поставлена в известность. И все поняла.

– Силы небесные! – охнул Челленджер.

Он, видимо, порядком напугался и не сводил с Пуаро вопросительного взгляда.

– Так вот оно что. Вы все еще… боитесь?

Глава 16

Беседа с мистером Уитфилдом

Следствие оказалось скучной процедурой, чистой формальностью. Сперва установили тождество убитой. Потом я дал показания о том, как было найдено тело. После этого сообщили результаты вскрытия и был объявлен недельный перерыв.

Дневные газеты ухватились за это убийство, которое тотчас же вытеснило примелькавшиеся заголовки: «Сетон все еще не найден», «Судьба исчезнувшего пилота».

Сейчас, когда Сетон был мертв, а его памяти отдано должное, потребовалась новая сенсация. «Тайна Сент-Лу» словно манна небесная свалилась на газетчиков, ломавших голову над тем, чем бы заполнить августовские номера.

Дав показания и благополучно увильнув от репортеров, я встретился с Пуаро, и мы отправились к преподобному Джайлсу Бакли с супругой.

Родители Мегги оказались очаровательной парой. Это были бесхитростные старики, совершенно лишенные светского лоска.

В миссис Бакли, женщине волевой, высокой и белокурой, без труда можно было узнать уроженку Шотландии. Ее низенький седоволосый супруг держался с трогательной скромностью. Бедняги были совершенно ошеломлены нежданным несчастьем, лишившим их нежно любимой дочери, «нашей Мегги», как они говорили.

– Я до сих пор просто не могу осознать, – говорил мистер Бакли. – Такое милое дитя, мсье Пуаро. Тихая, бескорыстная, самоотверженная. Кому она помешала?

– Гляжу на телеграмму и ничего понять не могу, – рассказывала миссис Бакли. – Ведь только что, накануне утром, мы ее провожали.

– Пути господни неисповедимы, – тихо сказал ее муж.

– Полковник Уэстон был очень добр, – продолжала рассказывать миссис Бакли. – Он нас заверил, что делается все, чтобы найти этого человека. Он не иначе как сумасшедший. Другого объяснения не придумаешь.

– Я не могу выразить, мадам, как я сочувствую вам и вашей утрате и как восхищаюсь вашим мужеством.

– А разве Мегги вернется к нам, если я поддамся горю? – грустно ответила миссис Бакли.

– Я преклоняюсь перед женой, – сказал священник. – У меня нет такой веры, такого мужества. Я так растерян, мсье Пуаро.

– Я знаю, знаю.

– Вы ведь самый знаменитый сыщик, мсье Пуаро? – спросила миссис Бакли.

– Так говорят, мадам.

– Нет, это действительно так, я знаю. Даже в нашу глухую деревушку дошли слухи о вас. И вы взялись выяснить правду, мсье Пуаро?

– Я не успокоюсь, пока не сделаю этого, мадам.

– Она откроется вам, мсье Пуаро, – дрогнувшим голосом сказал священник. – Зло не может остаться безнаказанным.

– Зло никогда не остается безнаказанным, мсье. Но наказание не всегда бывает явным.

– Как вас понять, мсье Пуаро?

Но Пуаро лишь покачал головой.

– Бедная маленькая Ник, – проговорила миссис Бакли. – Мне никого так не жаль, как ее. Я получила от нее письмо, она так страшно убивается, бедняжка. Говорит, что из-за нее погибла Мегги, – ведь она сама ее сюда вызвала.

– Это у нее просто болезненная впечатлительность, – сказал мистер Бакли.

– Да, но представляю, каково ей. Мне хотелось бы ее повидать. Как это странно, что к ней не допускают даже родственников.

– Там очень строгие доктора и сиделки, – уклончиво заметил Пуаро. – К тому же у них раз навсегда установлены правила. А сверх всего они, конечно, опасаются, что ее слишком взволнует свидание с вами.

– Может быть, и так, – с сомнением в голосе произнесла миссис Бакли. – Но я не вижу ничего хорошего в лечебницах. Ник было бы куда полезнее, если бы они отпустили ее со мной и я бы поскорее увезла ее отсюда.

– Возможно, так было бы лучше, но боюсь, что она не согласится. А как давно вы не виделись с мадемуазель Бакли?

– С прошлой осени. Она была в Скарборо. Мегги ездила к ней туда на денек, а потом Ник ее проводила и ночевала у нас. Она славная, но не могу сказать, что мне по сердцу ее друзья. И ее образ жизни… Впрочем, разве она в этом виновата? Ведь ее, бедняжку, никогда никто не воспитывал.

– Странный какой-то этот Эндхауз, – задумчиво заметил Пуаро.

– Я его не люблю, – сказала миссис Бакли. – И прежде не любила. Есть в этом доме что-то недоброе. А старого сэра Николаса я просто терпеть не могла. Меня от него в дрожь бросало.

– Боюсь, что он нехороший человек, – подтвердил ее муж. – Хотя в нем чувствовалось своеобразное обаяние.

– Ну, на меня-то уж оно не действовало, – сказала миссис Бакли. – А этот дом, он просто какой-то зловещий. Лучше бы мы никогда не отпускали сюда нашу Мегги.

– Ах! Лучше бы… – Мистер Бакли грустно покачал головой.

– Ну что ж, – заговорил Пуаро. – Не стану больше вам докучать. Я хотел лишь выразить свое глубокое соболезнование.

– Вы очень добры к нам, мсье Пуаро. И мы вам искренне благодарны за все, что вы делаете.

– Вы возвращаетесь в Йоркшир… когда же?

– Завтра. Печальное путешествие. Всего доброго, мсье Пуаро, и еще раз спасибо.

– Чудесные, простые люди, – сказал я, когда мы вышли.

Пуаро кивнул:

– Да, просто сердце разрывается. Такая бессмысленная, нелепая трагедия. Эта девушка… Я не могу себе простить. И я, Эркюль Пуаро, был там и не предотвратил преступления!

– Его никто не смог бы предотвратить.

– Вы говорите не подумав, Гастингс. Обыкновенный человек не смог бы, но какой прок быть Эркюлем Пуаро и обладать столь тонко организованным мозгом, если я стану пасовать там, где пасуют все остальные.

– Ну, если так, тогда конечно… – ответил я.

– Да, только так. Я обескуражен, убит… и опозорен.

Я подивился странному сходству между уничижением Пуаро и тщеславием простых смертных, однако благоразумно воздержался от замечаний.

– Ну а теперь, – сказал он, – в путь. В Лондон.

– В Лондон?

– Ну да. Мы вполне успеваем к двухчасовому. Здесь воцарился мир. Мадемуазель в лечебнице, цела и невредима. Ее никто не тронет. Сторожевые псы могут взять отпуск. Мне нужно получить кое-какую информацию.

В Лондоне мы первым долгом отправились к поверенным покойного капитана Сетона мистерам Уитфилду и Парджайтеру. Пуаро условился о встрече заранее. И хотя было уже начало седьмого, нас вскоре принял глава фирмы, мистер Уитфилд.

Мистер Уитфилд обладал внушительной внешностью и изысканными манерами. На столе перед ним лежало письмо от начальника полиции и одного крупного должностного лица из Скотленд-Ярда.

– Все это очень необычно и выходит за рамки правил, мсье… ах да, мсье Пуаро, – проговорил он, протирая очки.

– Именно так, мсье Уитфилд. Но ведь убийство – такой факт, который выходит за рамки правил и, рад заметить, считается не слишком обычным.

– Согласен, согласен. Однако я не вижу такой уж близкой связи между этим убийством и завещанием моего покойного клиента.

– Я другого мнения.

– О! Вы другого мнения. Ну что ж, при данных обстоятельствах и учитывая, что сэр Генри также убедительно просит об этом, я буду… гм… счастлив сделать все, что в моих силах.

– Вы были официальным поверенным покойного капитана Сетона?

– Всей их семьи, мой дорогой сэр. Мы ведем их дела – я хочу сказать, наша фирма ведет их дела – уже сто лет.

– Превосходно. Покойный сэр Мэтью Сетон оставил завещание?

– Мы приготовили для него завещание.

– И как он распорядился своим имуществом?

– Он сделал несколько пожертвований, одно из них в пользу музея естественной истории, однако основную часть своего большого – я сказал бы, очень большого – состояния он передал в безусловное владение капитану Майклу Сетону. У сэра Мэтью не было других близких родственников.

– Очень большое состояние, говорите вы?

– Покойный сэр Мэтью был вторым богачом Англии, – сдержанно отозвался мистер Уитфилд.

– Он придерживался, кажется, несколько странных воззрений?

Мистер Уитфилд устремил на Пуаро суровый взгляд.

– Миллионеру позволительно быть эксцентричным, мсье Пуаро. От него этого даже ожидают.

Пуаро смиренно принял эту отповедь и задал следующий вопрос:

– Как я понял, он умер неожиданно?

– Совершенно неожиданно. Сэр Мэтью обладал завидным здоровьем. Однако у него оказалась раковая опухоль, о которой не подозревали врачи. Появились метастазы, и сэра Мэтью пришлось без промедлений оперировать. Операция, как это и всегда бывает в таких случаях, прошла вполне успешно. Но сэр Мэтью умер.

– И его состояние перешло к капитану Сетону?

– Именно так.

– Перед тем как покинуть Англию, капитан Сетон, насколько мне известно, написал завещание?

– Да, если это можно так назвать, – с нескрываемым пренебрежением ответил мистер Уитфилд.

– Оно законно?

– Вполне. Воля завещателя выражена ясно, завещание должным образом засвидетельствовано. О да, оно законно.

– Но вы его не одобряете?

– Мой дорогой сэр, а для чего же существуем мы? Вот этого я никогда не мог понять. Мне самому довелось однажды составить весьма несложное завещание. Но, побывав в руках у моего поверенного, оно наполнилось головоломными формулировками и разбухло до устрашающих размеров.

Суть в том, – продолжал мистер Уитфилд, – что капитану Сетону в те времена завещать было почти что нечего… Он целиком зависел от тех денег, которые выплачивал ему дядя. По-видимому, он считал, что ему нет смысла ломать над этим голову.

«И правильно считал», – шепнул я про себя.

– А каковы условия этого завещания? – осведомился Пуаро.

– Он оставляет все, чем владеет в день смерти, в полное распоряжение своей нареченной супруги мисс Магдалы Бакли. Меня он назначает душеприказчиком.

– Стало быть, мисс Бакли наследует?

– Мисс Бакли, безусловно, наследует.

– А если бы она скончалась в прошлый понедельник?

– Поскольку капитан Сетон скончался раньше понедельника, то деньги перешли бы к наследнику мисс Бакли, а в случае, если б она не оставила завещания, к ее ближайшему родственнику. Должен сказать, – с нескрываемым удовольствием добавил мистер Уитфилд, – что налог на наследство достиг бы в этом случае неслыханных размеров. Неслыханных! Три смерти, не забудьте, дорогой сэр, три смерти, одна за другой. – Он потряс головой. – Неслыханно!

– Но что-нибудь все же осталось бы? – кротко осведомился Пуаро.

– Мой дорогой сэр, я уже говорил, что сэр Мэтью был вторым богачом Англии.

Пуаро встал.

– Я очень благодарен вам за информацию, мистер Уитфилд.

– Не стоит, не стоит. Да, кстати, вскоре я свяжусь с мисс Бакли, я даже думаю, мое письмо уже отправлено. Я буду очень рад помочь ей, чем смогу.

– Молодой леди, – заметил Пуаро, – будет очень полезен совет дельного юриста.

– Боюсь, что ее окружат охотники за приданым, – качая головой, промолвил мистер Уитфилд.

– Это, должно быть, неизбежно, – согласился Пуаро. – Всего доброго, мсье.

– Всего доброго, мсье Пуаро. Я рад, что был вам полезен. Ваше имя… кгм!.. небезызвестно мне.

Он произнес это с милостивым видом человека, делающего лестное признание.

– Все оказалось в точности как вы предсказывали, Пуаро, – заметил я, выйдя из конторы.

– Вы могли в этом не сомневаться, мой друг. Единственный возможный вариант. Ну а сейчас мы с вами отправляемся в «Чеширский сыр», где инспектор Джепп ждет нас к раннему обеду.

Инспектор Джепп из Скотленд-Ярда поджидал нас в условленном месте. Он встретил Пуаро с распростертыми объятиями.

– Сто лет не виделись, а, мсье Пуаро? А я-то думал, вы растите тыквы где-нибудь на природе.

– Пробовал, Джепп, пробовал. Но даже когда выращиваешь тыквы, никуда не спрячешься от убийств.

Он вздохнул. Я знал, о чем он вспоминает, – о странном деле в Ферили-Парк. Я очень сожалел, что был тогда в других краях.

– Ба, и капитан Гастингс тут! – проговорил Джепп. – Как поживаете, сэр?

– Благодарю, отлично.

– Так, значит, новые убийства? – игриво продолжал Джепп.

– Вы угадали… новые убийства.

– А вешать голову не годится, старина, – заметил Джепп. – Пусть даже вы кое в чем и не в силах разобраться. Что ж тут такого, в ваши годы нельзя рассчитывать, что каждый раз попадешь в яблочко, как бывало. Все мы с годами изнашиваемся. Пора, знаете ли, уступать дорогу молодым.

– И все же старый пес не обманет, – тихо ответил Пуаро. – У него есть сноровка. Он не бросит след на полпути.

– Э! Мы ведь толкуем не о собаках, а о людях.

– Да велика ли разница?

– А это как посмотреть. Ну и силен же он, а, капитан Гастингс? Всегда был такой. С виду не изменился, только волосы малость поредели на макушке, зато вот метелки вымахали почище прежнего.

– Э? – удивился Пуаро. – О чем это он?

– Восхищается вашими усами, – успокоительно ответил я.

– О да, они великолепны. – Пуаро самодовольно расправил усы.

Джепп оглушительно захохотал.

– Так вот, – заговорил он немного погодя, – я провернул ваши делишки. Помните те отпечатки пальцев, что вы мне прислали…

– Ну-ну? – встрепенулся Пуаро.

– Пустой номер. Кто бы ни был этот господин, в наших руках он не побывал. Хотя, с другой стороны, я связался с Мельбурном – там не знают человека с такой внешностью или под такой фамилией.

– Ага!

– Так что, в конце концов, с ним, может, что-то и не ладно. Только он не из наших. Теперь насчет второго дела, – продолжал Джепп.

– Что же?

– У «Лазаруса и сына» хорошая репутация. Сделки ведутся честно, по всем правилам. Конечно, пальца в рот им не клади, но это уж другой вопрос. В делах иначе невозможно. Но у них все чисто. Хотя они и сплоховали в смысле финансов.

– Да что вы?

– По ним чувствительно ударило падение спроса на картины. И на старинную мебель. Входит в моду всякая современная дребедень, которую привозят с континента. В прошлом году фирма построила новое помещение, ну и… как я уже сказал, считайте, что в долгу, как в шелку.

– Я вам очень обязан.

– Пустое. Вы ведь знаете, что собирать такие сведения не по моей части. Но я поставил себе за правило выискивать все, что вам интересно. Мы всегда можем получить информацию.

– Мой милый Джепп, что я стал бы делать без вас?

– О, можете быть спокойны! Всегда рад услужить старому другу. В старину вам, бывало, перепадали от меня недурные дела, а?

Я сообразил, что таким образом Джепп выражает Пуаро свою признательность за то, что тот распутал многие дела, оказавшиеся не по зубам инспектору.

– Да, добрые были времена.

– Я и сейчас порой не прочь поболтать с вами. Может, ваши методы и устарели, но голова у вас работает как надо.

– Ну а последний мой вопрос? Насчет доктора Мака Эллистера?

– А, этот-то! Он по дамской части. Только не гинеколог. Он лечит нервы. Предписывает спать среди пурпурных стен и под оранжевым потолком, толкует о каком-то либидо – и не велит его обуздывать. По-моему, он порядочный шарлатан, но к дамам у него подход. Они к нему так и льнут. Он часто ездит за границу, кажется, ведет какую-то еще медицинскую работу в Париже.

– Что еще за доктор Мак Эллистер? – изумился я. Эта фамилия была мне совершенно незнакома. – Откуда он взялся?

– Доктор Мак Эллистер – дядя капитана Челленджера, – пояснил Пуаро. – Помните, он говорил о своем дяде-докторе.

– Ох, и дотошный же вы человек! – воскликнул я. – Вы что, решили, что он оперировал сэра Мэтью?

– Он не хирург, – заметил Джепп.

– Мой друг, – возразил Пуаро, – я люблю до всего допытываться. Эркюль Пуаро хорошая ищейка, а хорошая ищейка всегда идет по следу. В том прискорбном случае, когда след пропадает, она обнюхивает все вокруг в поисках чего-нибудь не очень приятного. Таков и Эркюль Пуаро. И часто – ох как часто! – он находит.

– Наша профессия не из приятных, – заметил Джепп. – Это стильтон?[43] Не возражаю… Нет, неприятная профессия. А вам еще хуже, чем мне: вы ведь не официальное лицо – вам куда чаще доводится пролезать тайком.

– Я не маскируюсь, Джепп. Я никогда не маскировался.

– Да вам бы и не удалось, – воскликнул Джепп, – вы ведь единственный в своем роде! Кто раз увидел – в жизни не забудет.

Пуаро взглянул на него с сомнением.

– Только шутка, – пояснил Джепп. – Не обращайте внимания. Стаканчик портвейна?

Вечер протекал в полном согласии. Вскоре мы погрузились в воспоминания. Один случай, другой, третий… Мне, признаться, было приятно вспомнить прошлое. Добрые были деньки. Каким старым и опытным чувствовал я себя сейчас!

Бедняга Пуаро! Судя по всему, орешек оказался ему не по зубам – у него уж не те силы. Я чувствовал, что он потерпит неудачу и что убийца Мегги Бакли выйдет сухим из воды.

– Мужайтесь, друг мой, – проговорил Пуаро, хлопая меня по плечу. – Еще не все потеряно. И не сидите с похоронным видом, прошу вас.

– Не беспокойтесь. Со мной все в порядке.

– Со мною тоже. И с Джеппом.

– Мы все в полном порядке, – радостно возвестил Джепп.

И мы расстались, весьма довольные друг другом.

На следующее утро мы вернулись в Сент-Лу. Едва мы прибыли в отель, Пуаро позвонил в лечебницу и попросил к телефону Ник.

Внезапно он изменился в лице и чуть не выронил трубку.

– Как? Что это значит? Повторите, прошу вас.

Минуту или две он молча слушал, потом сказал:

– Да, да, я немедленно приеду.

Он повернулся ко мне – лицо его побледнело.

– И зачем только я уезжал, Гастингс? Боже мой! Зачем я уезжал?

– Что же случилось?

– Мадемуазель Ник опасно больна. Отравление кокаином. Добрались все-таки. Боже мой! Боже мой! Зачем я уезжал?

Глава 17

Коробка шоколадных конфет

По дороге в лечебницу Пуаро не умолкая что-то шептал и бормотал себе под нос. Он не мог простить себе того, что случилось.

– Я должен был предвидеть, – вздыхал он. – Я должен был предвидеть. Хотя что я мог сделать? Ведь я и так принял все меры предосторожности. Она была недосягаема. Кто же ослушался меня?

Нас проводили в комнату на первом этаже, а через несколько минут туда явился доктор Грэхем. Он заметно побледнел и осунулся.

– Все обойдется, – сообщил он. – Можно уже не беспокоиться. Самое трудное было установить, какое количество этой дряни она проглотила.

– Что это было?

– Кокаин.

– Она останется в живых?

– Да, да, она останется в живых.

– Но как это произошло? Как смогли до нее добраться? К ней кого-нибудь впустили? – Пуаро чуть ли не подпрыгивал от возбуждения.

– Никого.

– Не может быть.

– Уверяю вас.

– Но ведь…

– Это была коробка шоколадных конфет.

– О черт. Я же ей говорил, чтобы она не ела ничего, кроме того, что ей дают в больнице.

– Мне об этом неизвестно. Шоколадные конфеты – большой соблазн для девушки. Слава богу, что она съела всего одну.

– Они все были отравлены?

– Нет, не все. Одну съела мисс Бакли, в верхнем слое были обнаружены еще две. Все остальные были совершенно безвредны.

– Как был положен яд?

– Чрезвычайно примитивным способом. Разрезали конфету пополам, примешивали к начинке кокаин и снова склеивали шоколадом. Дилетантская, так сказать, кустарная работа.

Пуаро горестно вздохнул:

– Ах, если б я знал, если б я знал!.. Могу я повидать мадемуазель?

– Через час, очевидно, сможете, – ответил врач. – Не падайте духом, дружище. Она не умрет.

Весь следующий час мы пробродили по улицам Сент-Лу. Я изо всех сил старался успокоить Пуаро, доказывая ему, что в конце концов все обошлось, несчастья не случилось.

Но он только качал головой и время от времени повторял:

– Я боюсь, Гастингс, я боюсь…

Он говорил это таким странным тоном, что меня и самого охватил страх.

Неожиданно он схватил меня за руку:

– Послушайте, мой друг. Здесь все не так. Я заблуждался с самого начала.

– Вы хотите сказать, что не деньги…

– Нет, в этом-то я не ошибся. Деньги, конечно, деньги. Я говорю о тех, кого мы подозревали, об этих двоих. Уж слишком здесь все неприкрыто… слишком в лоб… Напрашивается еще какой-то поворот. Определенно здесь должно быть еще что-то.

Внезапно он вскипел:

– Ах! Эта крошка! Разве я ей не запретил? Разве не сказал: «Не прикасаться ни к чему, принесенному извне»? И она меня ослушалась, меня, Эркюля Пуаро! Мало ей было четыре раза уйти от смерти? Ей захотелось попробовать в пятый! О! Это неслыханно!

Но вот наконец мы вернулись в больницу. Нас почти сразу же проводили наверх.

Ник сидела в постели. Ее зрачки были неестественно расширены, руки судорожно вздрагивали. Она казалась чрезвычайно возбужденной.

– Ну вот вам опять, – прошептала она.

Ее вид тронул Пуаро до глубины души. Он откашлялся и взял ее за руку.

– Ах, мадемуазель, мадемуазель!

– Мне было б ровным счетом наплевать, – сказала она с вызовом. – Пусть бы они меня прикончили. Мне так все опротивело, так опротивело!

– Бедная малютка!

– И все-таки что-то во мне восстает против этого.

– Спортивный дух. Вы молодец.

– Как видите, меня не уберегла даже ваша хваленая больница.

– Если б вы повиновались приказу, мадемуазель…

Она взглянула на него с легким удивлением:

– Я так и делала.

– Вам было ясно сказано: не ешьте ничего, принесенного извне.

– Я и не ела.

– А шоколадные конфеты?

– Но это же совсем другое дело. Ведь их прислали вы.

– Как вы сказали, мадемуазель?

– Вы их прислали.

– Я? Никогда. Я ничего подобного не присылал.

– Как же не присылали, если там лежала ваша карточка?

– Что-о?

Ник порывисто повернулась к столику. Сиделка поспешила к ней на помощь.

– Вы ищете ту карточку, которая была в коробке?

– Да, пожалуйста, сестра.

Сиделка вышла. Через минуту она вернулась с карточкой.

– Вот она.

У нас с Пуаро перехватило дыхание. На карточке стояла та же надпись, какую сделал Пуаро, отправляя корзину цветов: «С приветом от Эркюля Пуаро». И росчерк был таким же пышным.

– Черт побери!

– Вот видите, – укоризненно проговорила Ник.

– Я этого не писал! – воскликнул Пуаро.

– Как?

– И все же, – прошептал Пуаро, – и все же это моя рука.

– Я знаю. Точно такая карточка пришла с оранжевой гвоздикой. Я ни минуты не сомневалась, что конфеты от вас.

Пуаро покачал головой:

– Где уж тут сомневаться! Ах, дьявол! Умный, жестокий, дьявол! Додуматься до такого! Нет, он просто гений, он гений, этот человек. «С приветом от Эркюля Пуаро»?! Так просто, но это надо было предусмотреть. А я… не предусмотрел. Я проморгал этот ход.

Ник заметалась на кровати.

– Не надо волноваться, мадемуазель. Вы не виноваты, вы ни в чем не виновны. Это я во всем виноват, я жалкий идиот! Я должен был предвидеть этот ход. Да, да, я должен был его предвидеть.

Пуаро уронил голову на грудь. Он был воплощенное отчаяние.

– Мне, право же, кажется… – заговорила сиделка.

Все это время она топталась рядом, неодобрительно поглядывая на нас.

– А? Да, да, я ухожу. Мужайтесь, мадемуазель. Это моя последняя ошибка. Я опозорен, я убит! Меня провели, одурачили, как школьника. Но больше этого не повторится. Нет, не повторится. Даю вам слово. Идемте, Гастингс.

Прежде всего он встретился с сестрой-хозяйкой. Незачем говорить, что она была в отчаянии.

– Нечто невероятное, мсье Пуаро, нечто совершенно невероятное. Чтобы у меня в больнице произошла такая вещь!

Пуаро был само сочувствие и тактичность. Он как мог утешал ее и принялся расспрашивать, при каких обстоятельствах была принесена роковая передача.

Сестра-хозяйка полагала, что об этом следовало бы поговорить с санитаром, дежурившим в то время.

Этот человек, по фамилии Худ, оказался глуповатым, но честным на вид парнем лет двадцати двух. Он нервничал и был напуган, однако Пуаро сумел его успокоить.

– За вами нет никакой вины, – сказал он ласково. – Я просто хочу, чтобы вы подробно рассказали мне, когда и как была принесена эта передача.

Дежурный, казалось, был озадачен.

– Трудно сказать, сэр, – проговорил он, собираясь с мыслями. – Много народу ходит к нам, справляются насчет больных или оставляют им что-нибудь передать.

– Сиделка говорит, что ее принесли вчера вечером, – заметил я. – Часов в шесть.

Лицо парнишки прояснилось.

– А, вот теперь припоминаю, сэр. Ее принес джентльмен.

– С худым лицом, со светлыми волосами?

– Волосы светлые… а вот насчет худого лица не скажу.

– Неужели Чарлз Вайз принес бы ее сам? – тихо спросил я Пуаро.

Мне и в голову не пришло, что санитар тоже может знать эту фамилию. Но он вдруг сказал:

– Нет, это был не мистер Вайз. Мистера Вайза я знаю. Тот джентльмен, что приходил, был выше ростом, красивый такой и приехал в большом автомобиле.

– Лазарус! – воскликнул я.

Пуаро метнул на меня предостерегающий взгляд. Я прикусил язык.

– Итак, – проговорил Пуаро, – этот джентльмен приехал в большом автомобиле и оставил передачу. Она предназначалась для мисс Бакли?

– Да, сэр.

– Что же вы с ней сделали?

– Я ее не трогал, сэр. Санитарка унесла ее наверх.

– Это понятно. Однако вы все же притрагивались к коробке, когда брали у джентльмена, не правда ли?

– А! Ну конечно, сэр. Я ее взял и положил на стол.

– На какой стол? Покажите мне его, сделайте милость.

Санитар провел нас в вестибюль. Входная дверь была открыта. Возле нее стоял длинный мраморный стол, на котором лежали письма и свертки.

– Сюда кладут все, что приносят, сэр. А санитарки уж разносят потом по палатам.

– Вы не помните, в какое время была оставлена та передача?

– Наверно, в полшестого, сэр, или чуть-чуть попозже. Помнится, только что пришла почта, а ее всегда приносят около половины шестого. День выдался довольно хлопотливый, много народу перебывало, и цветы приносили, и навещали больных.

– Благодарю вас, – сказал Пуаро. – Ну а теперь нам, очевидно, надо повидаться с той санитаркой, которая относила передачу.

Оказалось, что это одна из стажерок – крохотное существо с пушистыми волосами, захлебывающееся от возбуждения. Она помнила, что взяла сверток в шесть часов, когда явилась на дежурство.

– В шесть часов, – тихо повторил Пуаро. – Выходит, около двадцати минут он пролежал на столе в вестибюле.

– Простите?

– Нет, ничего, мадемуазель. Продолжайте. Вы отнесли его мисс Бакли?

– Ну да, и не только его. Там была эта коробка, потом еще цветы, душистый горошек, по-моему, от мистера и миссис Крофт. Я взяла все сразу и отнесла. Ах да, для мисс Бакли был еще один пакет, он пришел по почте. И самое чудное, что в нем тоже оказалась коробка конфет.

– Как? Еще одна коробка?

– Да, прямо совпадение. Мисс Бакли развязала оба свертка и говорит: «Вот жалость-то! Ничего этого мне не разрешают есть». Потом открыла коробки, чтобы посмотреть, одинаковые конфеты или нет, а в одной лежит ваша карточка. Тут мисс Бакли и говорит: «Эта чистая, – на вашу, – а это нечистая. Унесите ее прочь, а то я еще, чего доброго, перепутаю». И вот, нате вам! Ну кто бы мог подумать! Прямо как у Эдгара Уоллеса, правда?

Пуаро прервал ее болтовню.

– Две коробки, вы говорите? – сказал он. – Кто же прислал вторую?

– Там ничего не было написано.

– Ну а которую же из них якобы прислал я? Ту, что пришла по почте, или другую?

– Ой, господи, теперь, наверно, не вспомню. Может, подняться и узнать у мисс Бакли?

– Если вы будете так любезны…

Санитарка бегом поднялась по лестнице.

– Две коробки, – бурчал Пуаро. – Вот и разберись тут.

Вернулась запыхавшаяся санитарка.

– Мисс Бакли точно не помнит. Она сначала развернула оба свертка, а потом уж открыла коробки. Но ей кажется, что та коробка не с почты.

– Как вы сказали? – в замешательстве переспросил Пуаро.

– Ту коробку, которая была от вас, прислали не по почте. Во всяком случае, она так думает, хотя и не может сказать наверняка.

– Черт! – воскликнул Пуаро, когда мы вышли из больницы. – Кто-нибудь может хоть что-то сказать наверняка? В детективных романах – сколько угодно, а вот в жизни, в настоящей жизни, всегда все перепутано. Да что там! Разве я, я сам могу хоть за что-нибудь поручиться? Нет, нет… и тысячу раз нет.

– Лазарус, – проговорил я.

– Да, вот еще сюрприз, не правда ли?

– Вы будете с ним говорить?

– Всенепременно. Мне интересно, как он станет вести себя. Да, кстати, неплохо было бы преувеличить серьезность положения мадемуазель. Ей не повредит, если мы распустим слух, что она на пороге смерти. Вы меня поняли? Мрачное, торжественное лицо… Вот так, восхитительно! Вылитый гробовщик. Превосходно, лучше некуда.

Нам не пришлось долго разыскивать Лазаруса. Он стоял возле отеля, склонившись над капотом своей машины.

Пуаро сразу же направился к нему.

– Вчера вечером, мсье Лазарус, вы оставили коробку шоколадных конфет для мадемуазель, – без предисловий начал он.

Лазарус взглянул на него с некоторым удивлением:

– Ну и что же?

– С вашей стороны это весьма любезно.

– Конфеты, собственно, были не от меня, а от Фредди, от миссис Райс. Она попросила меня их захватить.

– А! Вот как.

– Я ехал на автомобиле, ну и завез, конечно.

– Я понимаю вас.

Наступила довольно продолжительная пауза, после чего Пуаро задал новый вопрос:

– А где сейчас мадам Райс?

– Думаю, что в салоне.

Фредерика пила чай. Когда мы вошли, она с озабоченным видом повернулась к нам и спросила:

– Что это за слухи насчет болезни Ник?

– Весьма загадочная история, мадам. Скажите, вы ей посылали вчера коробку шоколадных конфет?

– Посылала. Ведь она просила меня их купить.

– Она просила вас купить их для нее?

– Ну да.

– Но к ней ведь никого не пускают. Как же вы с ней увиделись?

– Я с ней не виделась. Она мне позвонила.

– О! И что же она вам сказала?

– Спросила, не куплю ли я для нее двухфунтовую коробку фуллеровских конфет.

– И ее голос звучал… еле слышно?

– Нет… вовсе нет. Довольно громко. Только как-то непривычно. Сперва я ее даже не узнала.

– Пока она не назвала себя?

– Да.

– А вы уверены, мадам, что это действительно была ваша подруга?

Фредерика опешила.

– Я… я… а как же? Кто же это еще мог быть?

– Вопрос существенный, мадам.

– Неужели вы думаете…

– Мадам, вы могли бы поклясться, что это был голос вашей подруги, если, конечно, забыть о том, что она назвала свое имя?

– Нет, – медленно ответила Фредерика. – Нет, не могла бы. Голос был совсем не похож. Я решила, что из-за телефона или, может быть, из-за болезни.

– Если б она не назвала себя, вы бы ее узнали?

– Нет, нет, наверно, не узнала бы. Кто это был, мсье Пуаро? Кто это был?

– Именно это я и стремлюсь узнать.

Его угрюмое лицо, по-видимому, навело ее на тревожные мысли. Она прошептала:

– Ник… разве… что-нибудь случилось?

Пуаро кивнул:

– Она больна, опасно больна. Конфеты были отравлены, мадам.

– Те, что прислала я? Но это невозможно… нет, это невозможно!

– Не так уж невозможно, коль скоро мадемуазель при смерти.

– Боже мой!

Она закрыла лицо руками, а когда снова подняла голову, я увидел, что она бледна как смерть.

– Не понимаю, – пробормотала она, – ничего не понимаю. Все могу понять, только не это. Их не могли отравить. Кроме меня и Джима, к ним никто не прикасался. Вы делаете какую-то ужасную ошибку, мсье Пуаро.

– Не я ее делаю, хотя в коробке и лежала карточка с моей фамилией.

Она растерянно уставилась на него.

– Если мадемуазель Ник умрет… – Пуаро не договорил и сделал угрожающий жест рукой.

Она тихо вскрикнула.

Он повернулся к ней спиной и, взяв меня под руку, направился в гостиную.

– Ничего, ну ровно ничего не понимаю! – воскликнул он, швыряя на стол шляпу. – Хоть бы какой-нибудь просвет! Я словно малое дитя! Кому выгодна смерть мадемуазель? Мадам Райс. Кто покупает конфеты, не отрицает этого, сочиняет небылицы о телефонном звонке, которые не лезут ни в какие ворота? Мадам Райс. Слишком уж просто, слишком глупо. А она не глупа… о нет!

– Да, но тогда…

– Но ведь она кокаинистка, Гастингс. Я убежден, что это так. Здесь не может быть никакого сомнения. А в конфетах оказался кокаин. И что значит эта фраза: «Все могу понять, только не это»? Это же надо как-то объяснить! Ну а лощеный мсье Лазарус – какова его роль? Что ей известно, этой мадам Райс? Она что-то знает. Но мне не удается заставить ее говорить. Она не из тех, кто может проболтаться с перепугу. И все же она что-то знает, Гастингс. Действительно ли ей кто-то звонил или она это выдумала? И если не выдумала, чей это был голос? Можете мне поверить, Гастингс. Все это очень темная история… м-да, очень темная.

– Перед рассветом всегда темнеет, – сказал я, чтобы хоть как-нибудь его утешить.

Он покачал головой.

– А та, вторая коробка, которую прислали по почте? Ее ведь тоже нельзя сбросить со счетов, так как мадемуазель не совсем уверена, в какой был яд. Вот еще досада!

Он тяжело вздохнул.

Я хотел было что-то сказать, но он перебил меня:

– Нет, нет. Довольно с меня пословиц. Я больше не вынесу. И если вы мне друг, истинный, преданный друг…

– Конечно! – воскликнул я с жаром.

– Тогда сходите и купите мне колоду игральных карт.

В первую минуту я оторопел, потом холодно ответил:

– Хорошо.

Я ни минуты не сомневался, что он просто решил меня спровадить под благовидным предлогом.

Однако я ошибся. Заглянув около десяти часов вечера в гостиную, я увидел Пуаро, поглощенного постройкой карточного домика. И тут я вспомнил: это был его испытанный способ успокаивать нервы.

– А, вспомнили, – сказал он, улыбнувшись. – Нужно уметь действовать безошибочно. Эту карту на эту, вот так, каждую точно на свое место, тогда они не рухнут под тяжестью верхних этажей. На втором третий, потом еще выше… Знаете что, Гастингс, идите-ка спать. Оставьте меня наедине с моим карточным домиком. Я прочищаю мозги.

Часов в пять утра меня разбудили, растолкав самым бесцеремонным образом. У моей кровати стоял сияющий Пуаро.

– То, что вы сказали, мой друг, – проговорил он, – было очень верно. Да, да, в высшей степени справедливо. Больше того, просто гениально.

Я щурился от света и спросонок ничего не мог понять.

– «Перед рассветом всегда темнеет» – вот что вы мне сказали. Темнота и в самом деле сгустилась, но теперь наступил рассвет.

Я посмотрел в окно. Он был совершенно прав.

– Да нет, не там, Гастингс. В голове. Мозги. Рассудок.

Он помолчал, затем тихо произнес:

– Дело в том, Гастингс, что мадемуазель скончалась.

– Что! – крикнул я. Мою сонливость как рукой сняло.

– Т-с-с… т-с-с. Да, это так. Не в самом деле, разумеется, но это можно организовать. Всего на двадцать четыре часа. Я договорюсь с доктором и сестрами. Вы меня поняли, Гастингс? Убийца наконец добился своего. Четыре раза он предпринимал бесплодные попытки. Но пятая ему удалась. И теперь мы посмотрим, что произойдет… Это будет очень интересно.

Глава 18

Лицо в окне

События следующего дня припоминаются мне крайне смутно. Как на беду, у меня с самого утра начался приступ лихорадки. С тех пор как я подцепил малярию, приступы бывают у меня в самое неподходящее время.

В результате все, что произошло в этот день, запечатлелось в моей памяти в виде какого-то кошмара, а Пуаро, иногда забегавший в мою спальню, представлялся мне неким фантастическим клоуном, который периодически появляется на арене.

Мне кажется, он был наверху блаженства. Его растерянность и отчаяние были неподражаемы. Не знаю, как ему удалось осуществить тот план, в который он посвятил меня на рассвете. Факт тот, что он его осуществил.

Едва ли это было легким делом. Замысел Пуаро от начала до конца строился на обмане и всевозможных увертках. Беспардонная ложь претит натуре англичанина, а Пуаро потребовал от посвященных в его план поистине чудовищной лжи.

Прежде всего ему необходимо было обратить в свою веру доктора Грэхема. Заручившись его поддержкой, он должен был обеспечить себе помощь сестры-хозяйки и еще кое-кого из больничных служащих. И это тоже был, конечно, адский труд. По-видимому, дело решил авторитет доктора Грэхема.

Затем еще оставался начальник полиции со своими полицейскими.

Замыслу Пуаро противостоял весь бюрократический, чиновничий аппарат. И все же ему удалось наконец вырвать согласие у полковника Уэстона. Полковник категорически заявил, что снимает с себя всякую ответственность. Пуаро, и только Пуаро, отвечает за распространение ложных слухов. Пуаро согласился. Он согласился бы на все, что угодно, только бы ему не мешали осуществить его план.

Почти весь день я просидел в глубоком кресле, закутав ноги пледом, и дремал. Каждые два-три часа ко мне врывался Пуаро и докладывал о ходе событий.

– Ну, как дела, мой друг? Как я вам соболезную. Впрочем, возможно, что все к лучшему. Фарс скорее моя, чем ваша стихия. Я только что заказал венок – огромный, изумительный венок. Лилии, мой друг, великое множество лилий. «С искренней скорбью. От Эркюля Пуаро». О! Что за комедия!

И он исчез.

– Имел весьма трогательную беседу с мадам Райс, – сообщил Пуаро при очередном набеге на мою спальню. – Вся в трауре, что, кстати, ей весьма к лицу. Ее несчастная подруга! Какая трагедия! Я сочувственно вздыхаю. Она была так весела, так жизнерадостна. Немыслимо представить ее мертвой. Я соглашаюсь. О да, смерть просто насмехается над нами. Старые, никому не нужные остаются, а она забирает таких, как Ник!.. О-ля-ля! И я опять вздыхаю.

– Вы прямо наслаждаетесь, – сказал я слабым голосом.

– Вовсе нет. Ведь это часть моего плана. Чтобы успешно разыграть комедию, в нее надо вложить душу. Ну а покончив с ритуалом, мадам переходит к более насущным делам. Всю ночь ей не давала спать мысль о конфетах. Ведь это невозможно. Невозможно! «Мадам, это возможно, – отвечаю я. – Вы можете познакомиться с результатами анализа». Тогда она спрашивает, и голос ее звучит при этом весьма нетвердо: «Так вы сказали, это был кокаин?» Я подтверждаю. И она говорит: «Ах, боже мой! Я ничего не понимаю».

– Возможно, так оно и есть.

– Что ей грозит опасность, она отлично понимает. Она умна. Я уже говорил вам. Итак, она в опасности и знает это.

– И все-таки мне кажется, что в первый раз за все время вы не верите в ее виновность.

Пуаро нахмурился и притих.

– Вы угодили в самую точку, Гастингс. Да, у меня такое впечатление, что все как будто поползло по швам. Что было характерно для всех предыдущих покушений? Тонкость, верно? А в этот раз? Какая уж тут тонкость! Все грубо, примитивно. Нет, здесь что-то не так.

Он сел за стол.

– Итак, рассмотрим факты. Есть три варианта. Первый: конфеты, купленные мадам и доставленные в больницу мсье Лазарусом, отравлены. В этом случае виновен либо кто-нибудь из них двоих, либо оба вместе. А телефонный звонок, якобы от мадемуазель Ник, – явная и примитивная выдумка. Такое толкование напрашивается сразу, оно самое очевидное.

Вариант второй: отравленные конфеты были в другой коробке, той, что пришла по почте. Ее мог прислать кто угодно. Любой из обозначенных в нашем списке, от А и до К. Вы помните, список был очень обширен. Но если именно в этой коробке были отравленные конфеты, то телефонный звонок представляется совершенной бессмыслицей! К чему было тогда усложнять дело еще одной коробкой?

Я обессиленно покачал головой. При температуре тридцать девять градусов любое усложнение кажется ненужным и абсурдным.

– Вариант третий, – продолжал Пуаро. – Коробку с отравленными конфетами подсунули вместо доброкачественной, которую купила мадам. В этом случае звонок по телефону – вполне оправданный и остроумный ход. Тогда мадам играет роль – как это говорят у вас? – козла отпущения. Она должна таскать каштаны из огня. Такой вариант наиболее логичен, но, увы, его труднее всего привести в исполнение. Нельзя же быть уверенным, что сможешь подменить конфеты как раз в нужный момент? А что, если дежурный сразу же понесет коробку наверх? Да здесь есть сто и одна случайность, которая может опрокинуть все планы. Нет, это было бы бессмысленной затеей.

– Для всех, кроме Лазаруса, – проговорил я.

Пуаро взглянул на меня:

– Вас лихорадит, друг мой. Поднимается температура?

Я кивнул:

– Поразительно, как даже самый незначительный жар обостряет умственную деятельность. Вы сейчас сделали гениальнейшее по своей простоте замечание. Оно так просто, что даже не пришло мне в голову. А любопытная, однако, вырисовывается ситуация. Мсье Лазарус, сердечный друг мадам, изо всех сил старается накинуть ей петлю на шею! При такой ситуации становятся возможными весьма любопытные вещи. Вот только сложно… очень уж все это сложно.

Я закрыл глаза. Я был доволен, что так отличился, но мне не хотелось думать о сложном. Я хотел спать.

Мне кажется, Пуаро продолжал говорить, но я его уже не слышал. Его голос звучал смутно, убаюкивающе.

В следующий раз я увидел Пуаро уже в конце дня.

– Моя затея обернулась неожиданным барышом для владельцев цветочных магазинов, – заявил Пуаро. – Все заказывают венки. Мсье Крофт, мсье Вайз, капитан Челленджер…

Я почувствовал укол совести.

– Послушайте, Пуаро. Ему надо все рассказать. Бедняга с ума сойдет от горя. Так не годится.

– Вы всегда питали к нему слабость, Гастингс.

– Да, он мне нравится. Он очень славный парень. Вы должны посвятить его в тайну.

Пуаро покачал головой:

– Нет, мой друг. Я не делаю исключений.

– Неужели вы хоть на минуту допускаете, что он замешан в эту историю?

– Я не делаю исключений.

– Подумайте, как он страдает.

– Наоборот, я лучше буду думать о радостном сюрпризе, который я ему готовлю. Считать возлюбленную мертвой и обнаружить, что она жива! Неповторимое, потрясающее ощущение.

– Вы упрямый старый черт. Не выдаст он вашего секрета.

– Как знать.

– Он человек чести. Я в этом убежден.

– В таком случае ему еще труднее соблюсти тайну. Соблюдение тайны – искусство, требующее многократной и виртуозной лжи, и больших артистических способностей, и умения наслаждаться этой комедией от всей души. Сумеет он лицемерить, ваш капитан Челленджер? Если он таков, как вы говорите, безусловно нет.

– Так вы ему не расскажете?

– Я категорически отказываюсь рисковать ради сантиментов. Игра идет не на жизнь, а на смерть, мой друг. К тому же страдания закаляют характер. Во всяком случае, так говорили многие ваши знаменитые проповедники и, если не ошибаюсь, даже один епископ.

Я больше не пытался его уговаривать. Было ясно, что его решение непреклонно.

– К обеду я не стану переодеваться, – бормотал он. – Я ведь раздавленный горем старик. Такова моя роль, понимаете? От моей самоуверенности не осталось и следа. Я сломлен. Я потерпел неудачу. Я почти не притронусь к обеду – все останется на тарелке. Вот как мне это представляется. А в своей комнате я съем несколько бриошей и шоколадных эклеров – если они заслуживают такого названия, – которые я предусмотрительно купил в кондитерской. А вы?

– Пожалуй, надо принять еще хинину, – сказал я грустно.

– Увы, мой бедный Гастингс. Однако мужайтесь, к утру все пройдет.

– Охотно верю. Эти приступы обычно продолжаются не больше суток.

Я не слыхал, как он вернулся. Должно быть, я уснул.

Проснувшись, я увидел, что он сидит за столом и пишет. Перед ним лежал какой-то смятый и расправленный листок бумаги. Я узнал в нем тот самый список от А до К, который Пуаро когда-то составил, а потом смял и отшвырнул.

Он кивнул мне в ответ на мой невысказанный вопрос:

– Да, это тот самый, мой друг, я его восстановил. Теперь я штудирую его под другим углом зрения. Я составляю перечень вопросов, касающихся лиц, которые стоят в моем списке. Вопросы самые разные, часто совсем не связанные с преступлением. Я просто перечисляю факты, неизвестные или непонятные мне, и пытаюсь объяснить их.

– И много вы успели?

– Я кончил. Хотите послушать? У вас достанет сил?

– Конечно. Я чувствую себя гораздо лучше.

– Вот и хорошо. Прекрасно, я прочитаю вам свои записи. Не сомневаюсь, кое-что в них покажется вам ребячеством.

Он откашлялся.

– А. Эллен. – Почему она осталась в доме и не пошла смотреть фейерверк? Судя по словам мадемуазель и высказанному ею удивлению, этот поступок явно необычен. Что, по ее мнению, должно было или могло произойти? Не впустила ли она кого-нибудь (например, К) в дом? Правда ли то, что она рассказывала о тайнике? Если в доме действительно есть нечто подобное, то почему она не может вспомнить где? (Мадемуазель, кажется, убеждена в обратном, а ведь мадемуазель обязательно должна была бы знать.) Если Эллен солгала, то зачем? Читала ли она любовные письма Майкла Сетона или ее удивление, когда она узнала о помолвке, было искренним?

Б. Ее муж. – Так ли он глуп, как кажется? Посвящен ли он в то, что известно его жене? (Если ей вообще что-нибудь известно.) Вполне ли он вменяем?

В. Ребенок. – Является ли его интерес к кровопролитию естественным инстинктом, присущим детям этого возраста и развития, или же этот интерес патологичен? Если это патология, не унаследована ли она от одного из родителей? Стрелял ли он когда-нибудь из игрушечного револьвера?

Г. Кто такой мистер Крофт? – Откуда он приехал? Действительно ли он послал по почте завещание? Какую цель он мог преследовать, оставив завещание у себя?

Д. То же, что и предыдущее. – Кто такие мистер и миссис Крофт? Скрываются ли они по какой-либо причине, и если да, то по какой? Имеют ли они какое-нибудь отношение к семейству Бакли?

Е. Мадам Райс. – Знала ли она о помолвке Ник и Майкла Сетона? Была ли это всего лишь догадка или она прочла их переписку? (Во втором случае ей бы стало известно, что мадемуазель – наследница Сетона.) Знала ли мадам Райс, что и она сама наследует имущество мадемуазель? (Последнее мне представляется вероятным. Мадемуазель могла рассказать ей о своем завещании, добавив, возможно, что она от этого немного выиграет.) Есть ли хоть доля правды в намеке Челленджера на то, что Лазарус был увлечен мадемуазель Ник? (Этим можно было бы объяснить известную натянутость в отношениях между двумя подругами, которая, по-видимому, установилась в последние месяцы.) Кто этот «приятель», упомянутый в записке мадам, который снабжает ее наркотиками? Может быть, К? Чем объяснить ее недавний обморок? Был ли он вызван чем-нибудь, что она услышала, или же чем-то, что она увидела? Правдив ли ее рассказ о телефонном звонке и просьбе купить шоколадные конфеты или она беззастенчиво лжет? Что она имела в виду, говоря: «Я все могу понять, только не это»? Если она сама не виновата, то что она скрывает?

Как видите, – внезапно перебил себя Пуаро, – вопросам, касающимся мадам, буквально нет предела. Она загадка от начала до конца. И это вынуждает меня сделать вывод. Мадам Райс либо сама виновата, либо же знает – или, скажем, думает, что знает, – истинного преступника. Только вот не ошибается ли она? Знает она или просто подозревает? И как мне заставить ее говорить? – Он вздохнул. – Ну что ж, я возвращаюсь к своему списку.

Ж. Мистер Лазарус. – Любопытно, что у меня фактически нет к нему ни одного вопроса, если не считать самого тривиального: не подложил ли он отравленные конфеты? После чего у меня остается всего один, абсолютно не относящийся к делу вопрос. Я все же записал его. Зачем мсье Лазарус предложил пятьдесят фунтов за картину, которая стоит всего двадцать?

– Он хотел оказать Ник услугу, – предположил я.

– Он сделал бы это иначе. Ведь он делец. А дельцы не покупают вещи, которые можно продать только с убытком. Если бы ему хотелось оказать любезность мадемуазель, он одолжил бы ей денег как частное лицо.

– Как бы там ни было, но это не связано с преступлением.

– Ваша правда… и все-таки мне это очень любопытно. Я ведь изучаю психологию.

Теперь перейдем к З.

З. Капитан Челленджер. – Почему мадемуазель Ник рассказала ему, что она с кем-то помолвлена? Что ее вынудило? Ведь никому другому она не рассказала. Может быть, он сделал ей предложение? Каковы его отношения с дядей?

– С дядей?

– Да, с доктором Маком Эллистером. К слову сказать, довольно темная личность. Но я продолжаю. Возможно ли, что, прежде чем о гибели Майкла Сетона было объявлено официально, какие-то сведения просочились в адмиралтейство частным порядком?

– Я не совсем понимаю, к чему вы клоните? Пусть даже Челленджер узнал о смерти Сетона раньше всех, все равно это не причина для убийства любимой девушки.

– Вполне согласен. Все, что вы говорите, абсолютно логично. Но я же вам сказал, это всего лишь факты, которые мне хотелось бы выяснить. Я по-прежнему остаюсь ищейкой, которой приходится обнюхивать всякие малоприятные предметы. Однако продолжим.

И. Мсье Вайз. – Как объяснить его слова о фанатической привязанности его кузины к Эндхаузу? Какую цель мог он преследовать, утверждая это? Получил ли он завещание или не получил? Да и вообще, честный он человек или нет?

И наконец, К. Точным здесь остается то же, что и прежде, – огромный вопросительный знак. Существует ли он на самом деле или… Боже мой! Что с вами, мой друг?

С внезапным криком я вскочил со стула и дрожащей рукой указал на окно.

– Лицо! – закричал я. – Я видел в окне чье-то лицо. Ужасное! Его уже нет, но я его видел!

Пуаро бросился к окну, распахнул его и выглянул наружу.

– Здесь никого нет, – заметил он с сомнением. – Вы уверены, что оно вам не почудилось, Гастингс?

– Я убежден. Кошмарное лицо.

– Здесь, правда, есть балкон. Если кому-то захотелось подслушать наш разговор, он без труда мог бы сюда добраться. Что вы имели в виду, когда назвали его лицо ужасным, Гастингс?

– Бледное, с вытаращенными глазами, почти нечеловеческое.

– Это все ваша лихорадка, мой друг. Лицо – допустим. Неприятное лицо – тоже возможно. Но почти нечеловеческое – это уж слишком. У вас создалось такое впечатление, потому что лицо было прижато к стеклу; к тому же вы никак не ожидали его там увидеть.

– Это было ужасное лицо, – упрямо твердил я.

– Оно не показалось вам… знакомым?

– Ни в коем случае.

– Гм… а между тем это вполне возможно. Вы едва ли смогли бы узнать человека при таких обстоятельствах. Интересно, да… очень интересно…

Он задумчиво складывал свои записки.

– По крайней мере одно хорошо. Если даже этот человек подслушивал наш разговор, то, к счастью, мы с вами ни разу не упомянули, что мадемуазель Ник жива и здорова. Что бы он там ни подслушал, этого он все равно не узнал.

– Признайтесь все же, – заметил я, – что результаты вашего, э-э… блестящего маневра до сих пор были несколько огорчительны. Ник мертва, а никаких ошеломляющих событий не последовало.

– Еще рано. Я ведь назначил двадцать четыре часа. Вот завтра, если я не ошибаюсь, кое-что должно произойти. Иначе… иначе – я заблуждаюсь от начала и до конца. Существует такая вещь, как почта. Я возлагаю большие надежды на завтрашнюю почту.

Проснувшись утром, я почувствовал, что очень ослабел, но лихорадка прошла. Мне захотелось есть. Мы с Пуаро позавтракали в гостиной.

– Ну-с, – ехидно спросил я, глядя, как он раскладывает полученные письма. – Почта не обманула ваших ожиданий?

Пуаро промолчал. Он только что вскрыл два конверта, и тот и другой явно со счетами. Я отметил, что, вопреки привычке, мой друг не хорохорится и выглядит довольно угнетенным.

Затем я занялся своими письмами. В первом из них я нашел извещение о спиритическом сеансе.

– Ну что ж, – заметил я, – если остальные пути заведут нас в тупик, придется обращаться к спиритам. Я и то удивляюсь, почему столь редко прибегают к этому способу. Подумайте, душа жертвы возвращается на землю и называет своего убийцу. Чем вам не доказательство?

– Это едва ли помогло бы нам, – рассеянно ответил Пуаро. – Не думаю, что Мегги Бакли знала, кто в нее стрелял. Если бы даже она смогла заговорить, она не сообщила бы нам ничего существенного. Ба! Вот забавно!

– О чем вы?

– Вы говорите мне о голосах с того света, и в ту же минуту я распечатываю это письмо.

Он кинул его на мой конец стола. Письмо было от миссис Бакли. Вот что она писала:

«Приход Ленгли

Дорогой мсье Пуаро! Вернувшись домой, я нашла здесь письмо, написанное моей несчастной девочкой после приезда в Сент-Лу. Боюсь, в нем не окажется ничего интересного для вас, но я подумала, что, может быть, вы захотите на него взглянуть.

Благодарю вас за участие, искренне Ваша

Джин Бакли».

Читая вложенное ею письмецо, я почувствовал, что у меня сдавило горло. Письмо было таким будничным, не омраченным даже тенью надвигающейся беды.

Вот что там было написано:

«Дорогая мама!

Я жива и здорова, доехала благополучно. До самого Экзетера в вагоне было только двое пассажиров.

Здесь чудесная погода: Ник выглядит здоровой и веселой, пожалуй, чуточку возбуждена, но я все же не понимаю, зачем она прислала мне такую телеграмму. По-моему, ничего бы не случилось, если бы я приехала во вторник.

Пока кончаю. Сейчас мы идем пить чай к соседям. Они австралийцы и снимают здесь флигель. Ник говорит, что они симпатичные зануды. У нее будут гостить миссис Райс и мистер Лазарус. Он торгует предметами искусства. Сейчас я брошу письмо в ящик у калитки, и почтальон успеет его захватить. Завтра напишу еще.

Твоя любящая дочь

Мегги.

P. S. Ник говорит, что у нее все же была причина послать такую телеграмму. После чая она мне расскажет. Она какая-то странная и очень нервничает».

– Голос с того света, – тихо заметил Пуаро. – Но он… не говорит нам ровно ничего.

– Ящик возле калитки, – почему-то вдруг вспомнил я. – Это ведь тот самый, в который Крофт якобы опустил завещание.

– Якобы… м-да. Любопытно. Ох как любопытно!

– А в остальных письмах нет ничего интересного?

– Ничего. И это меня очень огорчает, Гастингс. Я брожу в потемках. По-прежнему в потемках. Я ничего не понимаю.

Зазвонил телефон. Пуаро подошел и взял трубку.

В ту же минуту лицо его переменилось. Он держался очень сдержанно, и все же я заметил, что он донельзя взволнован.

Его собственное участие в разговоре сводилось к репликам, по которым совершенно невозможно было догадаться, о чем идет речь.

Но вот, проговорив: «Прекрасно. Благодарю вас», он положил трубку и вернулся ко мне. Его глаза блестели от возбуждения.

– Ну, что я говорил вам, мой друг? События начались.

– Что же случилось?

– Это звонил мсье Вайз. Он сообщает, что сегодня утром получил по почте завещание, подписанное его двоюродной сестрой мисс Бакли и датированное двадцать пятым февраля сего года.

– Что? Завещание?

– Конечно.

– Нашлось-таки!

– И в самый подходящий момент, не так ли?

– Вы думаете, он сказал вам правду?

– То есть не думаю ли я, что все это время он скрывал завещание у себя? Не знаю, дело темное. Одно несомненно: я говорил вам, что, если мадемуазель Ник будут считать умершей, начнутся всякие события, и вот вам, пожалуйста, – они начались!

– Поразительно, – сказал я. – Вы оказались правы. Это, наверно, то завещание, где Фредерика Райс объявлена наследницей?

– Мсье Вайз ни словом не обмолвился о содержании документа. Он не способен на такое легкомыслие. Все же я думаю, что вряд ли это какое-нибудь другое завещание. Вайз говорит, что оно засвидетельствовано Эллен Уилсон и ее мужем.

– Итак, мы снова возвращаемся к тому же, – заметил я. – Фредерика Райс.

– Загадка!

– Фредерика Райс, – рассеянно пробурчал я про себя. – Красивое имя.

– Да уж получше того, которым окрестили ее друзья. Фредди, – он скорчил гримасу, – нечего сказать, имя… для молодой дамы.

– От Фредерики мало уменьшительных, – пояснил я. – Это не то что Маргарет, где их с полдюжины, если не больше: Мегги, Марго, Мэдж, Пегги…

– Верно. Ну что, Гастингс, как ваше настроение? Повеселее стало?

– Что за вопрос! А скажите… вы именно этого и ожидали?

– М-м… не совсем. У меня не было точного плана. Я говорил лишь, что когда мы познакомимся с определенным результатом, то сможем выяснить и средства, при помощи которых этот результат был достигнут.

– Да, – сказал я с уважением.

– О чем это я собирался сказать, как раз когда зазвонил телефон? – задумчиво бормотал Пуаро. – Ах да, насчет письма от мадемуазель Мегги. Мне хочется еще раз взглянуть на него. Помнится, когда я его читал, какая-то фраза показалась мне немного странной.

Я взял письмо и протянул ему.

Он погрузился в чтение, а я расхаживал по комнате и смотрел в окно, наблюдая, как яхты бороздят залив.

Внезапно он вскрикнул. Я вздрогнул и обернулся. Обхватив голову руками, Пуаро раскачивался взад и вперед, являя собой воплощенное отчаяние.

– О-о! – простонал он. – Но я же был слеп… слеп!

– Что случилось?

– Сложно, я вам говорил? Запутано? О нет. Простота, сама простота. А я, ничтожество, я ничего, ничего не понял.

– Силы небесные, Пуаро, какой же это свет вас вдруг озарил?

– Стойте… стойте… ни слова больше. Я должен собраться с мыслями. Все перестроить в свете этого поразительного открытия.

Он схватил список вопросов и принялся читать его, бесшумно шевеля губами. Раз или два он энергично кивнул.

Потом он отложил листки, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Я уже начал думать, что он спит.

Но вот он вздохнул и открыл глаза.

– Все так, – сказал он. – Все сошлось. Все эти неувязки, приводившие меня в недоумение. Все, что казалось мне несколько неправдоподобным, теперь встало на свои места.

– Иными словами, вам все известно?

– Почти. Все важное. В некоторых отношениях мои выводы были правильны. Кое в чем смехотворно далеки от истины. Однако теперь все прояснилось. Сегодня я посылаю телеграмму с двумя вопросами… хотя ответ на них я знаю и сейчас. Он здесь! – Пуаро постучал себя по лбу.

– Ну а потом, когда придет ответ? – спросил я с нетерпением.

Он вдруг вскочил.

– Мой друг, вы помните, как мадемуазель Ник говорила, что ей всегда хотелось поставить в Эндхаузе пьесу? Так вот, сегодня в Эндхаузе состоится спектакль. Но режиссером будет Эркюль Пуаро. Для мадемуазель Ник в нем тоже отведена роль. – Внезапно он ухмыльнулся. – Видите ли, это будет пьеса с привидениями. Да, с привидениями. В Эндхаузе никогда еще не бывало привидения. А нынче оно там появится.

Я открыл было рот, но он перебил меня:

– Нет, больше я вам ничего не скажу. Сегодня мы поставим нашу комедию и установим истину. А пока мне надо бежать. Дела… дела…

И он поспешно вышел.

Глава 19

Пуаро ставит пьесу

Прелюбопытная компания собралась этим вечером в Эндхаузе. Днем я почти не видел Пуаро. Обедал он где-то в городе, а мне оставил записку с просьбой к девяти часам быть в Эндхаузе. Вечерний костюм, добавлял он, не обязателен.

Все это было похоже на довольно нелепый сон.

Как только я пришел, меня ввели в столовую, и, оглядевшись, я сообразил, что здесь находятся все лица, включенные Пуаро в его список, начиная от А и кончая И. Отсутствовал лишь К, по той основательной причине, что, подобно миссис Гаррис[44], такого человека «отродясь-то не бывало».

Здесь была даже миссис Крофт, полулежавшая в каком-то подобии инвалидного кресла. Она улыбнулась мне и кивнула.

– Не ожидали, а? – спросила она весело. – Прямо скажу вам, для меня это большая перемена. Пожалуй, я начну теперь кое-куда выбираться помаленьку. Это все мсье Пуаро придумал. Садитесь тут, капитан Гастингс. Не по душе мне почему-то это дело, да вот мистер Вайз очень уж настаивал.

– Мистер Вайз? – спросил я с некоторым удивлением.

Чарлз Вайз стоял возле камина. Пуаро что-то негромко и серьезно говорил ему.

Я обвел взглядом комнату. Да, здесь собрались все. Впустив меня в дом (я опоздал на минуту или на две), Эллен заняла свое место на стуле возле двери. На другом стуле, напряженно выпрямившись и тяжело сопя, сидел ее супруг. Их сын Альфред крутился около родителей.

Остальные расположились вокруг стола. Фредерика в черном платье, рядом с ней Лазарус, а по другую сторону стола Джордж Челленджер и Крофт. Я сел в сторонке, около миссис Крофт. Но вот, в последний раз кивнув собеседнику, Чарлз Вайз занял место во главе стола, а Пуаро скромно уселся около Лазаруса.

По-видимому, режиссер, как величал себя Пуаро, не собирался играть видную роль в своем спектакле. Вести его предстояло Чарлзу Вайзу, и я с любопытством спрашивал себя, какие же сюрпризы заготовил ему Пуаро.

Молодой адвокат откашлялся и встал. На вид он был такой же, как всегда, бесстрастный, чопорный и сухой.

– Наша сегодняшняя встреча, – заговорил он, – происходит в нарушение всех правил. Однако нас вынуждают к тому особые обстоятельства, при которых произошла смерть моей кузины мисс Бакли. Конечно, будет сделано вскрытие, ибо не приходится сомневаться, что она была отравлена ядом, который ей подсунули. Но это дело полиции, и я не вижу необходимости касаться этих вопросов. Не сомневаюсь, что и полиция предпочтет, чтобы я их не касался.

В обычных случаях волю усопшего объявляют после похорон, однако, идя навстречу настойчивому пожеланию мсье Пуаро, я собираюсь прочесть завещание мисс Бакли до этой печальной церемонии. Точнее, я собираюсь огласить его здесь и сейчас. Вот почему вы все приглашены сюда. Как я только что говорил, обстоятельства чрезвычайны и оправдывают отклонение от прецедента.

Само завещание попало ко мне в руки несколько необычным образом. Хотя оно датировано февралем этого года, я получил его по почте только сегодня утром. Однако оно, бесспорно, написано рукой моей кузины. В этом у меня нет никаких сомнений. И, невзирая на то, что документ составлен не по форме, он должным образом засвидетельствован.

Вайз помолчал и снова откашлялся.

Все не сводили глаз с его лица.

Из длинного конверта он вытащил исписанный листок бумаги. Мы увидели, что это обыкновенный почтовый бланк Эндхауза.

– Завещание не велико, – сообщил Вайз.

И после приличествующей случаю паузы начал читать:

– «Завещание и последняя воля Магдалы Бакли. Настоящим велю оплатить все расходы, связанные с моими похоронами и погребением. Кузена моего Чарлза Вайза назначаю своим душеприказчиком. Все, чем я владею в день смерти, завещаю Мильдред Крофт в знак благодарности за те ничем не оценимые услуги, которые она оказала моему отцу, Филиппу Бакли.

Подписано: Магдала Бакли.

Свидетели: Эллен Уильсон, Уильям Уильсон».

Я был ошеломлен. Наверное, точно так же были поражены все остальные. Лишь миссис Крофт спокойно и задумчиво кивала головой.

– Все так и есть, – сказала она тихо. – Правда, мне не хотелось особенно болтать… Филипп Бакли жил в Австралии, и если б не я… ну, да ладно, не стоит об этом. Тайна пусть тайной и остается. Хотя она знала – я имею в виду Ник. Наверное, отец ей рассказал. Мы приехали сюда, чтобы взглянуть на это место. Мне всегда было интересно, что же это за Эндхауз, про который нам столько рассказывал Филипп Бакли. И вдруг оказывается, ей, голубушке, про все известно, и она просто не знает, как нас отблагодарить. Сначала она хотела, чтобы мы поселились вместе с ней в доме. Право! Только мы не согласились. Тогда она настояла на том, чтоб мы жили в этом флигеле, но, между прочим, никакой платы с нас не брала, ни пенни. Мы, правда, делали вид, что платим ей, чтоб люди не болтали, да только она все нам возвращала. А теперь еще это! Нет уж, пусть мне не говорят, что нет на свете благодарности! Вот доказательство.

Все были так потрясены, что не могли сказать ни слова. Пуаро взглянул на Вайза:

– Вы слышали что-нибудь об этом?

Вайз покачал головой:

– Я знал, что Филипп Бакли жил в Австралии. Но я никогда не слышал, чтобы он был замешан в какую-нибудь нехорошую историю.

Он вопросительно посмотрел на миссис Крофт.

Та отрицательно покачала головой.

– Нет, вы не вытянете из меня ни слова. Я раньше ничего не говорила и впредь буду молчать. Эта тайна со мной и умрет.

Вайз промолчал. Он лишь постукивал тихонько карандашом по столу.

– Я полагаю, мистер Вайз, – заговорил Пуаро, слегка наклоняясь в его сторону, – что как ближайший родственник вы могли бы оспаривать это завещание. Насколько мне известно, на карту поставлено колоссальное состояние, а когда завещание писалось, его еще и в помине не было.

Вайз холодно посмотрел на него:

– Завещание абсолютно законно. Я и не подумаю оспаривать завещание моей кузины.

– Вы честный малый, – одобрительно сказала миссис Крофт. – Я позабочусь, чтобы вы не пострадали.

Чарлза передернуло от ее щедрого, но несколько бестактного посула.

– Ну, мать, – заговорил мистер Крофт, и, несмотря на все старание скрыть радость, в голосе его прозвучали ликующие нотки. – Вот сюрприз так уж сюрприз! А мне Ник ничего не говорила.

– Славная девочка, – прошептала миссис Крофт, прикладывая к глазам носовой платок. – Как бы мне хотелось, чтобы она могла видеть нас сейчас. Кто знает, может быть, она и видит.

– Возможно, – согласился Пуаро.

И вдруг его осенило.

– Идея! – Он окинул взглядом комнату. – Мы как раз очень удобно расположились вокруг стола. Давайте проведем спиритический сеанс.

– Сеанс? – переспросила миссис Крофт. – Но, право… – Она была несколько шокирована.

– Да, да, это будет необыкновенно интересно. Ведь Гастингс превосходный медиум. («К чему это он еще меня припутал?» – подумал я.) Нам представляется редкая возможность получить послание из иного мира! Я чувствую, что обстоятельства благоприятны. Вы тоже чувствуете это, Гастингс?

– Да, – отозвался я, решительно вступая в игру.

– Прекрасно, я так и знал. Ну, быстро, свет.

Он проворно вскочил и погасил лампы. Это было так неожиданно, что если бы кто-нибудь и захотел протестовать, то просто не успел бы. К тому же никто из присутствующих, по-моему, еще не оправился от изумления, вызванного завещанием.

В комнате было не совсем темно. Вечер был теплым, окна оставили открытыми, шторы не задернули. И в комнату просачивался слабый свет. Через минуту или две я начал различать смутные очертания мебели. Я не имел ни малейшего понятия, что мне полагается делать, и от души клял Пуаро за то, что он вовремя не дал мне инструкций.

На всякий случай я закрыл глаза и шумно задышал.

Вскоре Пуаро встал и на цыпочках приблизился к моему стулу. Вернувшись на место, он прошептал:

– О да, он уже в трансе. Скоро начнется.

Когда сидишь в темноте да еще ждешь чего-то, тебя невольно охватывает невыносимое предчувствие беды. У меня, конечно, просто разыгрались нервы, как, впрочем, и у всех остальных. Но я-то хоть догадывался о том, что должно произойти, мне заранее было известно самое главное, о чем другие и не подозревали.

И все же у меня екнуло сердце, когда я увидел, что дверь в гостиную начала тихо отворяться. Она открывалась совершенно бесшумно, ее, как видно, смазали, и это производило жуткое впечатление. Вот она медленно распахнулась, прошла минута, другая. Нам показалось, что в открытую дверь ворвался порыв холодного ветра. Наверно, это был просто сквозняк или потянуло ветерком из распахнутых окон, но мы ощутили тот леденящий холод, о котором обязательно упоминается во всех рассказах о привидениях.

И вдруг все мы увидели призрак. В дверях белела смутная неясная фигура. Ник Бакли!..

Она двинулась к нам так медленно и бесшумно, словно легко плыла по воздуху, и от этого в самом деле казалась потусторонним существом.

Тут я понял, какой большой актрисы лишился мир. Когда-то ей хотелось поставить в Эндхаузе спектакль и сыграть в нем главную роль. Сейчас она играла эту роль, и я видел, что она упивается ею. Она играла вдохновенно.

Ник подплывала к нам все ближе, и вдруг тишина разорвалась.

Из инвалидного кресла подле меня раздался сдавленный крик. Мистер Крофт издал какой-то звук, напоминавший бульканье. Челленджер испуганно выругался. Вайз, как мне показалось, отодвинулся на своем стуле, а Лазарус, напротив, подался вперед. И лишь Фредерика была безмолвна и неподвижна.

И вдруг нас полоснул пронзительный вопль. Это кричала вскочившая со стула Эллен.

– Это она! Это она к нам воротилась. Она идет! Убитые, они всегда приходят. Это она! Это она!

Щелкнул выключатель, зажегся свет.

Пуаро смотрел на нас, улыбаясь, как цирковой артист после удачно исполненного номера. А посредине комнаты стояла Ник, закутанная в белое покрывало.

Первой пришла в себя Фредерика. Она нерешительно протянула руку и дотронулась до подруги.

– Ник, ты… живая!

Она сказала это чуть ли не шепотом.

Ник засмеялась и шагнула вперед.

– О да, – ответила она. – Вполне живая. Я очень благодарна вам за то, что вы сделали для моего отца, миссис Крофт. Только боюсь, что вы пока не сможете воспользоваться преимуществами этого завещания.

– О господи, – шептала миссис Крофт, корчась в своем инвалидном кресле. – Господи! Забери меня отсюда, Берт. Увези меня. Я просто пошутила, дорогая… я пошутила, вот и все. Честное слово.

– Странные шутки, – сказала Ник.

Дверь снова отворилась, и кто-то вошел так тихо, что я даже не услышал его шагов. К моему удивлению, это оказался Джепп. Он мельком кивнул Пуаро, словно отвечая на какой-то вопрос, потом вдруг просиял и шагнул к инвалидному креслу.

– Хелло-ло-ло! – воскликнул он. – Кого я вижу! Старая знакомая! Милли Мертон собственной персоной. И снова за свое, моя дорогуша?

Не обращая внимания на протестующие вопли миссис Крофт, он повернулся к нам и начал объяснять:

– По части подлогов она не знает себе равных, Милли Мертон. Мы слышали, что, когда они смывались в последний раз, их машина попала в аварию. И что же? Милли снова за свое. Спину сломала, а все не оставляет своих фокусов. Артистка, настоящая артистка.

– Так это завещание поддельное? – воскликнул изумленный Вайз.

– А как по-вашему? – презрительно сказала Ник. – Неужели вы думаете, что я написала такое дурацкое завещание? Вам я оставила Эндхауз, Чарлз, остальное Фредерике.

При этих словах она перекрестилась, шагнула к подруге, и тут… Да, как раз в это мгновение все и произошло. Над подоконником полыхнул огонь, просвистела пуля, затем послышался еще один выстрел, раздался стон, и за окном что-то упало. В следующую секунду мы увидели, что Фредерика стоит посреди комнаты, а по ее руке стекает тоненькая струйка крови.

Глава 20

К

Все это произошло так внезапно, что в первую минуту ни один из нас не мог сообразить, что случилось. Потом Пуаро яростно вскрикнул и бросился к дверям. За ним устремился Челленджер. Вскоре они вернулись, неся на руках безжизненное тело какого-то мужчины. Когда его осторожно опустили в большое кожаное кресло и я увидел его лицо, я невольно вскрикнул:

– Лицо… лицо в окне!

Это был тот самый человек, который накануне вечером заглядывал к нам в комнату. Я сразу узнал его. И понял, что Пуаро был прав, когда назвал преувеличением мои слова о якобы «нечеловеческом» лице.

И все же было в нем нечто такое, что подтверждало мое впечатление. Это было лицо конченого человека, человека, отвергнувшего все человеческое.

Бледное, безвольное, порочное, оно казалось застывшей маской, давно лишенной одухотворенности живого лица. По его щеке ползла струйка крови. Фредерика медленно направилась к креслу.

– Вы ранены, мадам? – спросил Пуаро, становясь между ней и незнакомцем.

Она покачала головой:

– Пустяки, плечо поцарапано.

Мягко отстранив Пуаро, она наклонилась над креслом.

Незнакомец открыл глаза и встретился с ее взглядом.

– Ну, в этот раз я, кажется, добрался до тебя, – глухо и злобно прохрипел он. И вдруг заговорил жалобно, словно ребенок: – Ах, Фредди, я ведь не хотел. Я не хотел. Ты всегда со мной по-хорошему…

– Не надо, будет…

Она опустилась на колени.

– Я не хотел…

Он уронил голову и не договорил.

Фредерика взглянула на Пуаро.

– Да, мадам, он мертв, – мягко проговорил мой друг.

Тогда она медленно встала и, продолжая глядеть на умершего, с состраданием коснулась рукой его лба. Потом вздохнула и повернулась к нам.

– Это был мой муж, – сказала она тихо.

– К, – прошептал я.

Пуаро услышал мой шепот и кивнул.

– Да, я все время чувствовал, что здесь есть К, – заметил он вполголоса. – Вы помните, я с самого начала говорил.

– Это был мой муж, – повторила Фредерика.

В ее голосе звучала смертельная усталость. Она опустилась в кресло, которое принес ей Лазарус.

– Теперь, пожалуй, я могу все рассказать, – проговорила она. – Это был… совершенно опустившийся человек. Наркоман. Он и меня приучил к наркотикам. С того самого дня, как я ушла от него, я что есть сил стараюсь вытравить из себя это. И кажется… теперь почти излечилась. Но это было трудно. Нечеловечески трудно. Вы и представить не можете как! А он не оставлял меня в покое. Откуда-то появлялся, требовал денег, грозил. Он как бы шантажировал меня. Если я не давала денег, он говорил, что застрелится. Он вечно угрожал мне этим. А потом начал грозить, что убьет меня. Он был способен на что угодно. Невменяемый… безумный…

Мне кажется, что это он застрелил Мегги Бакли, – продолжала Фредерика. – Он, конечно, не собирался ее убивать. Наверное, он принял ее за меня. Мне, очевидно, не следовало молчать. Но ведь, в конце концов, все это были лишь догадки. И потом эти странные случаи с Ник… я решила, что, пожалуй, ошиблась. Мало ли кто мог оказаться виновником. Но вот однажды на столе у мсье Пуаро я вдруг увидела обрывок бумаги, исписанный рукой моего мужа. Это был кусочек письма, которое я недавно получила. Тогда я поняла, что мсье Пуаро напал на след. С этого дня мне оставалось только ждать.

Но я до сих пор не понимаю, что получилось с конфетами. Ему незачем было покушаться на Ник. Да я и не пойму, как бы ему это удалось. Тут какая-то загадка.

Она закрыла лицо руками, потом уронила их и с трогательной простотой добавила:

– Вот и все.

Глава 21

На сцене Л

К ней быстрыми шагами подошел Лазарус.

– Милая… Милая моя… – пробормотал он.

Пуаро отступил к буфету, налил в стакан вина и подал Фредерике. Она выпила и, улыбаясь, вернула ему стакан.

– Теперь все в порядке, – сказала она. – Так что же… что же мы станем делать?

Она посмотрела на Джеппа, однако инспектор лишь покачал головой:

– Я в отпуске, миссис Райс. Оказываю услугу старому приятелю, и только. А этим делом ведает местная полиция.

Она взглянула на Пуаро:

– А местной полицией ведает мсье Пуаро?

– О! Помилуйте, мадам! Я только скромный консультант.

– Мсье Пуаро, – сказала Ник, – нельзя ли просто замять это дело?

– Вы этого хотите, мадемуазель?

– Да, хочу. Если на то пошло, эта история касается главным образом меня. А на меня теперь уже не будет покушений.

– Вы правы. На вас больше не будет покушений.

– Вы думаете о Мегги? Но, мсье Пуаро, ее ведь не вернуть. А если вы предадите все это огласке, то лишь заставите безмерно страдать Фредерику, а она этого не заслужила.

– Вы говорите, она этого не заслужила?

– Ох, ну конечно! Я же вам с самого начала говорила, что ее муж мерзавец. Сегодня вы убедились, каков он. Но он ведь умер. Так и кончим на этом. Пусть полицейские ищут убийцу Мегги. Они его не найдут, и дело с концом.

– Итак, замять эту историю. Я верно понял вас, мадемуазель?

– О да, пожалуйста! Ну согласитесь, пожалуйста, ради бога, согласитесь, милый мсье Пуаро.

Пуаро медленно обвел нас глазами.

– Ну, что вы все скажете?

– Согласен, – сказал я твердо, встретив его взгляд.

– Я тоже, – проговорил Лазарус.

– Лучше и не придумаешь, – одобрил Челленджер.

– Забудем все, что здесь сегодня было. – Это весьма решительное заявление исходило от Крофта.

– Еще бы! Вам только этого и надо, – с усмешкой заметил Джепп.

– Не гневайтесь на меня, милочка, – процедила Мильдред, обращаясь к Ник.

Та бросила на нее презрительный взгляд.

– Эллен?

– Мы с Уильямом словечка никому не скажем, сэр. Лишнее болтать – только делу вредить.

– А вы, мсье Вайз?

– Такую историю замять невозможно, – сказал Чарлз Вайз. – Все эти факты следует сообщить в надлежащую инстанцию.

– Чарлз! – выкрикнула Ник.

– Мне очень жаль, дорогая. Но я смотрю на это дело с точки зрения закона.

Пуаро вдруг рассмеялся:

– Итак, семеро против одного. Наш славный Джепп соблюдает нейтралитет.

– Я в отпуске, – заявил Джепп с ухмылкой. – Я не в счет.

– Семеро против одного. Один только мсье Вайз становится… на сторону закона и порядка! А знаете, мсье Вайз, вы человек с характером!

Вайз пожал плечами:

– Ситуация предельно ясная. Это единственный путь.

– О да, вы честный человек. Итак, я примыкаю к меньшинству. Я тоже за правду.

– Мсье Пуаро! – воскликнула Ник.

– Мадемуазель, вы сами втянули меня в это дело. Я занимаюсь им по вашему желанию. Теперь уже вы не заставите меня молчать.

Он угрожающе поднял указательный палец – хорошо знакомый мне жест.

– Садитесь все, я расскажу вам правду.

Повинуясь его властному тону, мы молча сели, выжидательно взирая на него.

– Слушайте! Вот у меня здесь список – список лиц, как-либо связанных с преступлением. Я обозначил их буквами – последняя буква К. Эта буква символизировала некое неизвестное нам лицо. К – это незнакомец, причастный к преступлению через одного из известных нам лиц. До нынешнего вечера я не знал, кто такой К, но был уверен, что он существует. События этого вечера доказали мою правоту.

Однако вчера я вдруг понял, что допустил серьезную ошибку. Я сделал одно упущение. И я добавил новую букву к списку. Букву Л.

– Еще один неизвестный? – не без иронии спросил Вайз.

– Не совсем так. Буквой К я обозначил неизвестную нам особу. Если бы появился еще один незнакомец, он просто стал бы вторым К. Иное дело Л. Л – это человек, который с самого начала должен был попасть в мой список, но не попал туда по недосмотру.

Он наклонился к Фредерике:

– Вы можете не беспокоиться, мадам. Ваш муж не повинен в преступлении. Мадемуазель Мегги была убита Л.

Пуаро кивнул Джеппу. Тот выступил вперед и заговорил таким тоном, каким, наверно, некогда давал показания в суде:

– Действуя согласно полученной информации, я в начале вечера занял указанный мне пост, для чего тайно проник в дом при содействии мсье Пуаро. Я спрятался за портьерой в гостиной. Когда все собрались в этой комнате, в гостиную вошла некая молодая дама и включила свет. Она направилась к камину и открыла маленькую нишу, находившуюся за панельной обшивкой, которая, как выяснилось, приводилась в движение посредством пружины. Из этой ниши она извлекла револьвер и, держа его в руке, вышла из комнаты. Я последовал за ней и, слегка приоткрыв дверь, наблюдал за ее дальнейшими действиями. В прихожей находились пальто и накидки, оставленные только что пришедшими гостями. Молодая дама тщательно вытерла револьвер платком и опустила его в карман серой накидки, являющейся собственностью миссис Райс…

– Ложь! Все до последнего слова ложь.

Это кричала Ник.

Пуаро указал на нее рукой.

– Вот! – сказал он. – Вот кто был Л! Это мадемуазель Ник застрелила свою кузину Мегги Бакли.

– Вы что, с ума сошли? – крикнула Ник. – Зачем мне было убивать Мегги?

– Чтобы унаследовать деньги, оставленные ей Майклом Сетоном! Ее тоже звали Магдала Бакли, и с ней-то он и был помолвлен, а не с вами.

– Вы… вы…

Ее всю трясло, она была не в силах говорить. Пуаро повернулся к Джеппу.

– Вы позвонили в полицию?

– Да, полицейские уже ждут в прихожей. У них есть ордер на арест.

– Да вы тут все сошли с ума! – высокомерно воскликнула Ник. Она кинулась к Фредерике.

– Фредди, дай мне свои часы… на память, ладно?

Фредерика медленно отстегнула часики и отдала их Ник.

– Спасибо. Ну а теперь… пожалуй, пора кончать с этой нелепейшей комедией.

– Замысел которой принадлежит вам, и постановка также осуществлена вами. Только вам не следовало приглашать на главную роль Эркюля Пуаро. Это была ваша ошибка, мадемуазель, весьма серьезная ошибка.

Глава 22,

и последняя

– Вы ждете объяснений?

До чего же мне были знакомы и эта удовлетворенная улыбка, и напускное смирение.

Мы перешли в гостиную. Теперь нас было меньше. Слуги тактично удалились, а Крофтов попросили проследовать в полицию. Остались Фредерика, Лазарус, Челленджер, Вайз и я.

– Итак, – начал Пуаро. – Признаюсь, я был одурачен, целиком и полностью одурачен. Как метко говорит ваша пословица, малютка Ник вертела мною как хотела. Ах, мадам, как правы были вы, когда сказали, что ваша подруга умная маленькая лгунья! Ах, как вы были правы!

– Ник всегда лгала, – сдержанно отозвалась Фредерика. – Поэтому я и не верила рассказам о ее чудесных спасениях.

– А я… я – слабоумный! – ей поверил!

– А разве в самом деле ничего такого не было? – спросил я. Должен сознаться, что в голове у меня царил полный сумбур.

– Все ее «случаи» были подстроены – умнейший ход! – чтобы создать нужное впечатление.

– Какое же?

– Что ее жизнь в опасности. Но я забегаю вперед. А всю эту историю, воссозданную мною постепенно и по кусочкам, лучше рассказывать сначала. Итак, живет на свете девушка по имени Ник Бакли, молодая и красивая, не слишком щепетильная и одержимая фанатической привязанностью к своему дому.

Вайз кивнул:

– Я же вам говорил.

– И были правы. Мадемуазель Ник любила Эндхауз. Но у нее не было денег. Дом заложен. Ей нужны деньги, ей до зарезу нужны деньги, и она никак не может их достать. В Ле-Туке она знакомится с молодым Сетоном, и он увлекается ею. Она знает, что он почти наверняка унаследует имущество своего дяди, а дядюшка – миллионер. Ну, думает она, взошла моя звезда. Но его увлечение не серьезно. Ему с ней весело, и только. Они встречаются в Скарборо, он катает ее в своем самолете, вдруг… все рушится. Он знакомится с Мегги и влюбляется в нее с первого взгляда.

Мадемуазель Ник потрясена. Ей предпочли – и кого? – кузину Мегги, которую она даже хорошенькой не считала! Но молодой Сетон смотрит на Мегги совсем другими глазами. Для него она единственная на свете. Происходит тайная помолвка. О ней знает, должен знать, только один человек. И этот человек – мадемуазель Ник. Бедняжка Мегги счастлива, что хоть кому-то может открыться. Она, конечно же, читает кузине отрывки из писем жениха. Таким образом мадемуазель узнает о завещании. Это пока что проходит мимо ее внимания. Но застревает в памяти.

И вдруг скоропостижно умирает сэр Мэтью Сетон, и сразу же вслед за тем возникают слухи об исчезновении Майкла Сетона. И в голове нашей молодой леди созревает чудовищный план. Сетону неизвестно, что ее тоже зовут Магдала. Он знает ее только как Ник. Можно не сомневаться, что завещание его предельно неофициально – там названо имя, и все. Но ведь в глазах света Сетон ее приятель! Его имя связывают именно с ней. И если она объявит, что они были помолвлены, это ни в ком не вызовет удивления. Но для того, чтобы ей это удалось, необходимо устранить Мегги.

Времени у нее в обрез. Она уславливается с Мегги, что та погостит у нее несколько дней. Затем устраивает свои «несчастные случаи». Перерезает шнур от картины. Приводит в негодность тормоза. Что касается валуна, то он, возможно, свалился сам по себе, а она лишь добавила от себя, что находилась в это время на дорожке.

И тут… ей попадается в газете мое имя. Я же говорил вам, Гастингс, Эркюля Пуаро знают все. И у нее хватает наглости сделать меня своим сообщником. Она простреливает шляпку, и пуля падает у моих ног. Восхитительная комедия. И я клюю на эту наживку! Я верю, что ей грозит опасность! Прекрасно. Таким образом она заручается поддержкой очень ценного свидетеля. Я играю ей на руку, предложив вызвать к себе подругу. Воспользовавшись этим, она телеграфирует Мегги, чтобы та приехала днем раньше.

Как ей легко осуществить свой план! Оставив нас за обеденным столом и узнав по радио, что смерть Сетона установлена, она начинает действовать. У нее достаточно времени, чтобы взять письма Сетона к Мегги, просмотреть их и отобрать те, что отвечают ее цели. Затем она прячет их в своей комнате. Ну а позже она и Мегги оставляют нас любоваться фейерверком и идут в дом. Ник дает кузине свою шаль. Потом она тихонько подкрадывается к ней и стреляет, сразу же бросается в дом и прячет револьвер в тайнике, о котором, как она думает, никто не знает. Потом бежит на второй этаж и ждет там, пока не раздаются голоса. Тело найдено. Теперь ее выход.

Она бросается вниз и выбегает из дверей.

Ах, как она сыграла эту роль!

Неповторимо! Да, что и говорить, спектакль был хоть куда. Горничная Эллен сказала, что в Эндхаузе есть что-то зловещее. Я склонен с нею согласиться. Именно он вдохновил мадемуазель Ник.

– Но что же вышло с этими конфетами? – спросила Фредерика. – Я до сих пор не понимаю, как все это получилось.

– Конфеты были частью все того же плана. Ведь если после смерти Мегги не прекращаются попытки убить Ник, это со всей определенностью доказывает, что Мегги была убита по ошибке. Выждав нужное время, она звонит мадам Райс и просит принести ей коробку шоколадных конфет.

– Так это все-таки она звонила?

– В том-то и дело! Самое простое объяснение чаще всего и бывает самым верным, не правда ли? Она немного изменила голос, и дело сделано, сомнение посеяно. Теперь, когда вас спросят, с кем вы говорили, вы уже не сможете ответить с полной уверенностью. Затем приходит коробка, и все опять же очень просто. Она начиняет три конфеты кокаином – кокаин она незаметно пронесла с собой в больницу, – съедает одну конфету и заболевает… впрочем, не так уж сильно. Она отлично знает, сколько надо принять кокаина и как преувеличить симптомы отравления.

А тут еще карточка – моя карточка! О! Черт! Какая дерзость! Взять мою собственную карточку, ту самую, что я прислал с цветами. Просто, не так ли? Но поди угадай…

Мы помолчали, потом Фредерика спросила:

– Зачем она положила револьвер в карман моей накидки?

– Я так и думал, что вы об этом спросите, мадам. Скажите, вам никогда не приходило в голову, что с некоторых пор мадемуазель Ник чувствует к вам неприязнь? Вам не казалось иногда, что она, может быть, вас ненавидит?

– Трудно сказать, – в раздумье проговорила Фредерика. – В наших отношениях не было искренности. Когда-то она, правда, любила меня.

– А что, мсье Лазарус, – вы сами понимаете, сейчас не время для ложной скромности, – между вами и мадемуазель Ник были какие-нибудь отношения?

– Да нет, – ответил Лазарус, качая головой. – Одно время я ею немного увлекался. Потом остыл, сам не знаю почему.

– Вот, вот, – проговорил Пуаро, глубокомысленно качая головой. – В этом была ее трагедия. Ею увлекались… и остывали. Вместо того чтобы влюбиться в нее еще сильней, вы полюбили ее подругу. И тогда она возненавидела мадам за то, что у нее есть опора – богатый поклонник. Зимой, когда она писала завещание, она хорошо относилась к подруге. Но позже все переменилось.

Теперь она вспомнила об этом завещании. Она ведь не знала, что Крофты его перехватили, что оно не дошло до места назначения. У мадам – во всяком случае, в глазах света – появилась причина желать ее смерти. Поэтому мадемуазель Ник и позвонила мадам, попросив ее купить шоколадные конфеты. Сегодня вечером здесь было бы оглашено завещание, где основной наследницей названа мадам… а чуть попозже в кармане у нее нашли бы револьвер, тот самый, из которого была убита Мегги Бакли. А если б его нашла сама мадам, она могла очернить себя, сделав попытку от него избавиться.

– Как она, должно быть, ненавидела меня! – прошептала Фредерика.

– Да, мадам. Вы обладали тем, что ей было не дано: даром завоевать и сохранить любовь.

– Я, очевидно, глуп, – вмешался Челленджер, – но до меня все еще не доходит, что вышло с завещанием?

– Вот как? Ну что же, сейчас я объясню, хотя это уже совсем другая и, кстати, очень несложная история. Крофты скрываются от полиции. Мадемуазель Ник предстоит операция. У нее нет завещания. Крофты решают рискнуть. Они убеждают ее написать завещание и обещают отправить его по почте. Теперь, если с мадемуазель что-то случится… если она умрет… они заменят ее завещание мастерски сделанной фальшивкой, в которой будет сказано, что мадемуазель отказывает все свое имущество миссис Крофт, и будет ссылка на Австралию и на Филиппа Бакли, который, как известно Крофтам, бывал в этой стране.

Но операция проходит благополучно, и фальшивка оказывается бесполезной. Во всяком случае, на время. Затем начинаются покушения на жизнь мадемуазель. Крофты снова навостряют уши. Наконец я объявляю, что мадемуазель умерла. Соблазн слишком велик. Крофты немедля отсылают мистеру Вайзу поддельное завещание. К слову сказать, они, конечно, считали ее много богаче, чем она есть на самом деле. Им ведь было неизвестно, что дом заложен.

– Больше всего мне хотелось бы узнать, мсье Пуаро, – сказал Лазарус, – как вам удалось догадаться? Когда у вас появились первые подозрения?

– Увы, стыдно сказать. Поздно… слишком поздно. Правда, меня и раньше кое-что смущало. Кое-что вызывало сомнения. И прежде всего постоянные несоответствия между тем, что говорила мадемуазель Ник, и тем, что говорили остальные. К несчастью, я каждый раз верил ей.

Но наступила минута, когда я прозрел. Мадемуазель Ник допустила ошибку. Она переиграла. Когда я посоветовал ей пригласить к себе подругу, она обещала сделать это и скрыла от меня, что мадемуазель Мегги уже приглашена. Ей показалось, что так все будет выглядеть естественнее, но она ошиблась.

Дело в том, что сразу после приезда в Эндхауз Мегги Бакли написала домой письмо, а в письме этом была одна невинная фраза, которая меня озадачила.

«…Не понимаю, зачем она прислала мне такую телеграмму. По-моему, ничего бы не случилось, если б я приехала во вторник». Что значило это упоминание о вторнике? Оно могло значить только одно. Мегги и так, без всякой телеграммы, собралась приехать сюда во вторник. Но в таком случае мадемуазель Ник мне солгала или скрыла от меня правду.

Тут я впервые за все время посмотрел на нее с другой точки зрения. Я взглянул на все ее утверждения критически. Вместо того чтобы принять их на веру, я сказал себе: «А что, если это ложь?» Я вспомнил все несоответствия и подумал: «А что, если каждый раз лгала именно мадемуазель Ник, а не другие?»

Я сказал себе: «Будем рассуждать проще. Посмотрим, что действительно случилось? Каковы бесспорные факты?» И увидел, что бесспорным является только один факт – убийство Мегги Бакли. И больше ничего! Но кто же мог желать смерти Мегги Бакли?

И тогда я подумал еще об одном: мне вспомнились досужие размышления Гастингса, в которые он пустился за несколько минут до этого. Он говорил, что от имени Маргарет есть много уменьшительных: Мегги, Марго и т. д. И у меня вдруг мелькнула мысль: интересно, а как же полное имя мадемуазель Мегги?

В следующую минуту разом я понял все! Предположим, что ее тоже зовут Магдала. Это фамильное имя, так говорила мне мадемуазель Ник. Стало быть, существуют две Магдалы Бакли. Допустим…

Я перебрал в уме письма Майкла Сетона. Ну что ж, ничего невозможного. Там есть упоминание о Скарборо – так ведь и Мегги была в Скарборо вместе с Ник. Об этом говорила ее мать.

Кроме того, становилось понятным одно обстоятельство, которое прежде смущало меня. Почему так мало писем? Если уж девушка хранит письма возлюбленного, она хранит их все. Почему она отобрала именно эти? Есть ли в них что-то особенное?

И я вспомнил, что в них ни разу не названо ее имя. Они начинаются по-разному, но всегда с какого-нибудь ласкового обращения.

В них была и еще одна деталь, которую я должен был заметить сразу, так как она буквально лезла в глаза.

– Какая же?

– А вот какая. Двадцать седьмого февраля мадемуазель Ник делали операцию. Одно из писем Майкла Сетона датировано вторым марта, и там нет ни слова о том, что он встревожен ее болезнью, что он вообще чем-то встревожен. Мне давно следовало понять, что письма были адресованы совершенно другому лицу.

Тогда я просмотрел список своих вопросов. Но на этот раз я рассмотрел их совсем с другой точки зрения.

И за очень немногими исключениями ответы оказались ясными и убедительными. Я ответил и еще на один вопрос, который возник у меня раньше. Зачем мадемуазель Ник купила себе черное платье? Ответ на него мог быть только один – она хотела быть одетой так же, как кузина, дабы красная шаль окончательно довершила их сходство. Такое объяснение правдоподобно и убедительно, а всякое другое – нет. Ибо никакая девушка не станет покупать себе траур, не убедившись в смерти возлюбленного. Это противоестественно.

После этого я поставил собственный спектакль. И случилось то, на что я рассчитывал! Ник Бакли с невероятной горячностью отрицала существование тайника. Она заявила, что в доме его нет. Но если бы тайник существовал – а у Эллен, по-моему, не было никаких причин его выдумывать, – Ник обязательно должна была знать о нем. К тому же почему она так горячилась? Не потому ли, что спрятала в тайнике револьвер с намерением кому-нибудь его подбросить и таким образом обвинить этого человека?

Я дал ей понять, что подозрение падает на мадам. Именно это и отвечало ее расчетам. Как я предвидел, она не удержалась от искушения добавить к остальным еще одно, решающее доказательство. К тому же так было безопаснее и для нее самой. Ведь Эллен в любой момент могла найти тайник и спрятанный в нем револьвер.

Мы все собрались в столовой. Мадемуазель Ник в гостиной одна, ждет своего выхода. Ей кажется, что наступила минута, когда она без всякого риска может взять револьвер из тайника и положить его в карман накидки, принадлежащей мадам. Но на этот раз она наконец просчиталась…

Фредерика вздрогнула.

– Нет, все-таки я не жалею, что дала ей часы, – сказала она.

– И правильно, мадам.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Вы и об этом знаете?

– А как же Эллен? – вмешался я. – Знала она о чем-нибудь или хотя бы догадывалась?

– Ни о чем. Мы с нею беседовали. Она решила остаться в тот вечер дома, так как, по ее собственным словам, почувствовала что-то неладное. По-видимому, Ник слишком усердно уговаривала ее пойти поглядеть фейерверк. Эллен догадывалась о неприязни, которую Ник питала к мадам. Эллен сама говорила мне, что она «нутром чуяла недоброе». Правда, она думала, что несчастье случится с мадам. Уж кому-кому, а ей-то отлично был известен нрав ее хозяйки, этой «шалой девчонки», как она выразилась.

– Ну что ж, – тихо сказала Фредерика. – Пусть будет так. Шалая девчонка. Такой она для нас и останется… во всяком случае, для меня.

Пуаро взял ее руку и бережно поднес к губам.

Чарлз Вайз резко выпрямился на стуле.

– Неприятная, крайне неприятная история, – заметил он вполголоса. – Придется, наверное, позаботиться о защитнике.

– Мне кажется, в этом не будет необходимости, – тихо ответил Пуаро. – Если, конечно, я не ошибся в своих предположениях.

Он неожиданно повернулся к Челленджеру.

– Ведь вы именно там прячете свой товар, в дамских часиках, верно?

– Я… я… – запинаясь, пробормотал моряк. Он совершенно растерялся.

– Только не старайтесь меня одурачить, разыгрывая рубаху-парня. Если вы провели Гастингса, то со мной это вам не удастся. Между прочим, это дело – я имею в виду торговлю наркотиками, – оно действительно оказалось прибыльным для вас и вашего дядюшки с Гарли-стрит?

– Мсье Пуаро! – Челленджер встал.

Мой друг безмятежно взирал на него снизу вверх.

– Ведь вы и есть тот услужливый «приятель». Отрицайте это, если вам угодно. Но вот вам мой совет: если вы не хотите иметь дело с полицией, вам лучше исчезнуть.

И, к моему глубочайшему изумлению, Челленджер так и сделал. Его как ветром сдуло. Разинув рот, я глядел ему вслед.

Пуаро рассмеялся:

– Я говорил вам, мой друг. Ваш инстинкт всегда вас подводит. Просто удивительно.

– Так кокаин… его прятали в часах?.. – начал я.

– Конечно же. Поэтому-то мадемуазель Ник и удалось так легко пронести его в больницу. А так как свой запас она израсходовала на конфеты, то она попросила у мадам ее часики с нетронутой порцией.

– Вы хотите сказать, что она не может без него обойтись?

– Нет, нет, она не наркоманка. Так, иногда, забавы ради. Однако на этот раз у нее была другая цель. На этот раз доза будет вполне достаточной.

У меня перехватило дыхание.

– Неужели?..

– Да, для нее это лучший выход. Лучше уж это, чем веревка палача. Но т-с-с! Не надо говорить об этом при мсье Вайзе, ибо для него законность и порядок превыше всего. Формально я ничего не знаю. Я могу только догадываться, что там находится, в этих часиках.

– Ваши догадки всегда правильны, мсье Пуаро, – сказала Фредерика.

– Мне пора, – проговорил Чарлз Вайз и вышел. На лице его застыло выражение холодного неодобрения.

Пуаро взглянул на Фредерику, потом на Лазаруса.

– Значит, вы собираетесь пожениться, э?

– И как можно скорее.

– Поверьте мне, мсье Пуаро, – заговорила Фредерика, – я вовсе не такая кокаинистка, как вы считаете. Я уже свела свою порцию до крошечной дозы. А сейчас, когда меня ждет счастье, я смогу, наверное, и вовсе обойтись без часов.

– Надеюсь, что вы будете счастливы, мадам, – мягко сказал Пуаро. – Вам пришлось многое пережить. Но, несмотря ни на что, вы добры и отзывчивы.

– Я постараюсь, чтобы Фредерике было хорошо, – сказал Лазарус. – Дела у меня далеко не блестящи, но я надеюсь выкарабкаться. А нет – Фредерика согласна и на бедность… вдвоем со мной.

Фредерика улыбнулась и кивнула.

– Однако уже поздно, – сказал Пуаро, взглянув на часы.

Мы встали.

– Странный вечер провели мы с вами в этом странном доме, – продолжал Пуаро. – Эллен была права, когда назвала его «недобрый дом».

Он посмотрел на портрет старого сэра Николаса. Потом вдруг взял Лазаруса за руку и отвел в сторону.

– Прошу прощения, – сказал он. – Из всех моих вопросов один все же остался без ответа. Скажите, почему вы предложили за картину пятьдесят фунтов? Я был бы очень рад это узнать, потому что, понимаете… приятно, когда выяснено все до конца.

Некоторое время Лазарус смотрел на моего друга, сохраняя бесстрастное выражение на лице. Потом улыбнулся.

– Видите ли, мсье Пуаро, – сказал он. – Я делец.

– Именно так.

– Картина стоит двадцать фунтов, и ни пенни больше. Я знал, что, если предложу Ник пятьдесят, она тут же заподозрит, что я даю ей слишком мало, и позовет оценщика. Тот, конечно, скажет, что я предложил намного больше, чем она стоит. В следующий раз, когда я снова предложу ей продать мне какую-нибудь картину, она уже не станет меня проверять.

– Ну и?..

– Картина, которая висит на противоположной стене, стоит не меньше пяти тысяч фунтов, – сухо ответил Лазарус.

– О! – Пуаро с облегчением вздохнул. – Ну теперь я знаю все, – сказал он радостно.

Случай с женщиной средних лет

Четырежды вне себя хрюкнув, издав возмущенный возглас: «Нет человеку покоя!» – и услышав наконец стук захлопнувшейся двери, мистер Пакингтон отбыл на лондонский поезд в восемь сорок пять утра. Миссис Пакингтон осталась одна за столом. Ее лицо пылало, губы дрожали: она не разрыдалась только потому, что в последний момент горестное чувство сменилось в ее душе гневом.

– Я этого так не оставлю! – бормотала она. – Не оставлю.

Потом последовала минута задумчивости – и снова:

– Распутница! Хитрая, грязная кошка!.. А Джордж? Как он может быть таким идиотом?!

Ею овладело острое чувство одиночества, беспомощности, заброшенности. Взяв утреннюю газету, она заметила на первой странице текст, который уже не раз попадался ей на глаза под рубрикой частных объявлений:

«Вы счастливы? Если нет, посоветуйтесь с мистером Паркером Пайном. Ричмонд-стрит, 17, Лондон».

– Вздор, – сказала вслух миссис Пакингтон, – абсолютный вздор! Но в конце концов, я ведь могу просто посмотреть…

Этим и объясняется появление слегка возбужденной миссис Пакингтон в частной конторе Паркера Пайна в десять тридцать утра.

Как уже было сказано, миссис Пакингтон немного нервничала, но один вид детектива вернул ей чувство уверенности. У него была крупная, чтобы не сказать тучная, фигура, лысая голова благородных пропорций и маленькие подмигивающие глаза за толстыми стеклами очков.

– Прошу садиться, – пригласил мистер Паркер Пайн и добавил, приходя на помощь смущенной посетительнице: – Вы пришли по объявлению?

– Да.

– Итак, вы несчастливы, – с бодрой деловитостью начал мистер Паркер Пайн. – Но счастливы лишь немногие. Вы удивитесь, если узнаете, как мало на земле счастливых людей.

– В самом деле? – спросила миссис Пакингтон без интереса к счастью или несчастьям остального мира.

– Вас это не интересует, я понимаю, – заметил мистер Паркер Пайн, – зато это интересует меня. Видите ли, тридцать лет своей жизни я прослужил статистиком в одном из государственных учреждений. Выйдя в отставку, я решил использовать приобретенный опыт в ином плане, в сфере личных человеческих судеб. Все очень просто. Несчастья можно классифицировать по пяти признакам, не более, уверяю вас. А как только вы установили причину болезни, вы можете найти и лекарство, не так ли? Я, собственно говоря, нахожусь в положении врача. А с чего начинает врач? Он выясняет, каковы нарушения в организме больного, а потом назначает курс лечения. Бывают, однако, случаи, когда никакое лечение не приносит пользы. Если так, я говорю откровенно, что ничем не могу помочь. Но если я берусь за дело – успех гарантирован.

Возможно ли это? Вздор это или, может быть, правда? Миссис Пакингтон слушала и смотрела на детектива с надеждой.

Улыбнувшись, мистер Пайн спросил:

– Займемся диагнозом? – Он откинулся на спинку кресла и соединил по своей привычке кончики пальцев. – В общем ваша супружеская жизнь протекала счастливо. Но теперь вы несчастны, и причина несчастья – ваш муж. Дела у него идут неплохо, и полагаю, что на его горизонте появилась молодая женщина, возможно из служащих его конторы.

– Машинистка, – быстро сказала миссис Пакингтон. – Помада, шелковые чулки и локоны – вот и все…

Мистер Паркер Пайн кивнул:

– «Ничего серьезного, я не придаю этому никакого значения» – так говорит ваш муж, правда?

– Да, именно так он и говорит.

– Вы не допускаете, что у него могут быть просто приятельские отношения с молодой женщиной? Почему он не может внести немного света и радости в свое довольно однообразное существование? Бедняжка так мила, так забавна… Полагаю, таково его отношение к ней?

Миссис Пакингтон кивнула:

– Все это обман и притворство! Он ездит с ней на прогулки по реке. Я сама обожаю такие прогулки, но уже пять или шесть лет он твердит мне, что это мешает его увлечению гольфом. А для нее он отказывается и от гольфа. Я люблю театр, а он мне говорит, что слишком устает, чтобы выходить вечером из дому. Зато с ней он бежит по вечерам танцевать и возвращается домой в три часа ночи.

– И без сомнения, его шокирует ваша ревность, ведь вы ревнуете без всяких на то оснований – так он считает.

Миссис Пакингтон опять кивнула:

– Именно! А откуда вы знаете?

– Изучение статистики, – просто ответил мистер Паркер Пайн.

– Ах, как я несчастна! – грустно проговорила миссис Пакингтон. – Я всегда была хорошей женой Джорджу, работала не покладая рук, помогала ему встать на ноги. Никогда не посмотрела ни на одного постороннего мужчину. Содержала его вещи в образцовом порядке, вкусно кормила, экономно вела хозяйство. И вот теперь, когда он вышел в люди и мы могли бы радоваться жизни, случилось такое…

Мистер Паркер Пайн мрачно кивнул:

– Смею вас заверить, что прекрасно понял ваши обстоятельства.

Она спросила почти шепотом:

– И вы… вы сможете что-нибудь сделать?

– Разумеется, дорогая леди. Есть лечение. О да, лечение есть! – повторил он.

Она устремила на него широко раскрытые, ожидающие глаза.

Мистер Паркер Пайн спокойно и твердо ответил:

– Вы мне доверитесь и заплатите двести гиней.

– Двести гиней!

– Совершенно верно. Вы вполне можете позволить себе истратить такую сумму. Ведь в случае необходимости вы бы заплатили ее за операцию? А счастье не менее важно, чем физическое здоровье.

– Но я заплачу потом…

– Напротив, – сказал мистер Паркер Пайн. – Сейчас. Внесете деньги вперед.

Миссис Пакингтон поднялась:

– Боюсь, что я не способна…

– Покупать кота в мешке? – перебил ее мистер Паркер Пайн. – Ну что ж, возможно, вы и правы. Слишком большие деньги, чтобы рисковать. Но послушайте, все же доверьтесь мне. Попытайте счастья.

– Двести гиней!..

– Совершенно верно. Это немалая сумма. Решайтесь! Ну а пока всего хорошего, миссис Пакингтон. Если передумаете, известите меня. – Он пожал ей руку, безмятежно улыбаясь.

Когда она вышла, он нажал кнопку звонка на столе. Вошла неприятного вида женщина в очках.

– Мисс Лемон, откройте, пожалуйста, дело. И можете сказать Клайду, что он мне нужен немедленно.

– Новая клиентка?

– Новая клиентка. Сейчас она еще колеблется, но обязательно вернется. Пожалуй, сегодня после обеда, часа в четыре.

– Список номер один?

– Разумеется, список номер один. Удивительно, но каждый думает, что именно его случай уникальный… Итак, предупредите Клайда. Скажите ему, что никакой экзотики не нужно. Никаких духов. И пусть срежет свои длинные кудри.

Четверть пятого миссис Пакингтон опять появилась в конторе мистера Паркера Пайна. Она достала из сумки чековую книжку, заполнила и протянула ему чек. И тут же получила расписку.

– А теперь? – Она посмотрела на него с надеждой.

– А теперь, – улыбаясь, сказал мистер Паркер Пайн, – возвращайтесь домой. С первой утренней почтой вы получите инструкции, и я буду счастлив, если вы их выполните.

В тревожном ожидании миссис Пакингтон отправилась домой.

Мистер Пакингтон появился готовый спорить и защищаться, если бы сцена, начавшаяся за завтраком, имела продолжение. Однако жена была необычайно задумчива, ее воинственное настроение улетучилось, и он отпустил поводья.

Слушая радио, он размышлял о том, позволит ли дорогая Нэнси преподнести ей меховую шубку. Он знает, она очень горда, и не хотелось бы ее оскорбить. Но ведь она жалуется, что замерзает в своем дешевеньком твидовом пальтишке, и оно действительно не может защитить от холода. Надо сделать все так, чтобы ей не пришлось возражать… Скоро они опять встретятся и проведут вечер вдвоем. Приятно показаться с такой девушкой в хорошем ресторане! Молодые люди смотрят на него с завистью, он это заметил. Она на редкость привлекательна. И он ей нравится и совсем не кажется старым, она сама говорила.

Оглянувшись, он поймал взгляд жены, почувствовал себя виноватым и тут же разозлился. Эта Мэри… что за подозрительная, ограниченная женщина! Ей жалко, что он наконец-то обрел крупицу счастья!..

Он выключил радио и пошел спать.

На следующее утро миссис Пакингтон неожиданно получила сразу три письма. В одном сообщалось, что она записана к косметологу, в другом – что ей предстоит свидание с портнихой. Третье письмо было от самого мистера Пайна, приглашавшего ее в тот же день на ленч в «Рицу».

За завтраком мистер Пакингтон мимоходом сообщил, что, по всей вероятности, не будет обедать дома и что у него деловое свидание. В ответ она просто кивнула с рассеянным видом. Уходя, мистер Пакингтон поздравил себя: домашняя гроза прошла стороной.

Вид у косметолога был весьма внушительный. Ах, как вы себя запустили, мадам! Почему это? Надо было уже давно заняться собой. Впрочем, и сейчас еще не поздно. Ею занялись.

Столь же волнующим было посещение портнихи, после чего она почувствовала себя вполне современной, модной и элегантной.

В половине второго состоялась ее встреча в «Рице» с мистером Паркером Пайном. Спокойный, безупречно одетый, он уже поджидал ее.

– Прелестно, – заявил детектив, окинув ее с ног до головы опытным оком. – Я рискнул заказать для нас «Белую леди».

Не питая пристрастия к коктейлям, миссис Пакингтон не проявила на сей раз излишнего жеманства. Осторожно прихлебывая возбуждающую жидкость, она слушала наставления своего доброжелательного инструктора.

– Вашему мужу, – начал мистер Паркер Пайн, – нужна хорошая встряска, миссис Пакингтон. Именно встряска. И вот ради этого я познакомлю вас с моим молодым другом. Он будет приглашать вас на ленч. Ежедневно.

Как по мановению волшебной палочки, вошел молодой человек. Оглянулся по сторонам и, заметив мистера Паркера Пайна, приблизился к столику.

– Мистер Клайд Латрелл – миссис Пакингтон, – представил их друг другу мистер Паркер Пайн.

Мистеру Клайду Латреллу, очевидно, не исполнилось и тридцати. Он был элегантен, приветлив, превосходно одет и очень хорош собою.

– Восхищен встречей, – пробормотал он.

И через три минуты миссис Пакингтон уже очутилась за столиком на двоих, лицом к лицу со своим новым знакомым. Она была смущена, но мистер Латрелл очень скоро вернул ее в русло спокойного настроения рассказами о Париже и Ривьере, где он часто бывал. Он поинтересовался, любит ли миссис Пакингтон танцевать.

Да, миссис Пакингтон любила, но теперь, сказала она, ей приходится редко это делать, потому что мистер Пакингтон предпочитает вечером не выходить из дому.

– Но он не должен вас держать в четырех стенах, это очень дурно с его стороны. – Клайд Латрелл обнажил в улыбке ряд белоснежных зубов. – Современные женщины вовсе не обязаны терпеть мужскую ревность.

Миссис Пакингтон едва не призналась, что ревность тут ни при чем, но вовремя остановила себя, рассудив, что «ревность» в данном случае вполне подходящее слово.

Клайд Латрелл легкомысленно обратился к теме ночных клубов, и было решено, что завтра они снизойдут до «Младшего архангела».

В ожидании минуты, когда ей придется объявить мужу об этом, миссис Пакингтон нервничала. Она подумала, что Джорджу это покажется странным и даже, может быть, смешным. Она так волновалась за завтраком, что решила пока не говорить ничего, а потом счастливое стечение обстоятельств вообще избавило ее от неприятного объяснения: в два часа дня ей сообщили по телефону, что муж остается обедать в городе.

Вечер стал для нее поистине триумфом. В юности она прекрасно танцевала, поэтому очень быстро усвоила современный стиль благодаря мастерству Клайда Латрелла. Он похвалил ее туалет и чудесную прическу: утром ей было предписано побывать у парикмахера.

Время в клубе пролетело незаметно, и, когда настал час прощаться, он трепетно поцеловал ее руку. Давно у миссис Пакингтон не было такого восхитительного вечера.

Засим последовало десять волнующих дней. Она завтракала с Клайдом Латреллом, пила чай, обедала, ужинала, танцевала. Она уже знала все, что касалось его печального детства и прискорбных обстоятельств, при которых его отец лишился состояния, знала и о его трагическом романе, и о том горьком чувстве, с которым он относился к женщинам.

Вечером одиннадцатого дня они отправились танцевать к «Рыжему адмиралу». Своего супруга миссис Пакингтон увидела прежде, чем он увидел ее: Джордж был со своей молоденькой служащей. Обе пары танцевали. Когда орбита танца сблизила их, миссис Пакингтон беспечно бросила:

– Привет, Джордж!

Ее очень позабавило изумленное лицо супруга, сначала просто красное, потом багровое. То было изумление, смешанное с чувством вины, которая теперь стала очевидной.

Миссис Пакингтон развлекалась, ощущая себя хозяйкой положения. Усевшись за столик, она стала наблюдать. Бедный старый Джордж!.. Какой он толстый, какой лысый, как он ужасно подпрыгивает! Он танцевал, следуя моде двадцатилетней давности. Бедный Джордж, как страшно ему хочется быть молодым! И эта девочка, бедняжка, она притворялась, что получает удовольствие от танца, но лицо ее выдавало, и, чтобы партнер ничего не заметил, она прятала лицо на его плече.

А самой миссис Пакингтон можно было в тот вечер только позавидовать. Она взглянула на безупречного Клайда, который сохранял тактичное молчание: как он понимал ее! Ни разу ничем не задел ее самолюбия, чем неизбежно грешат иные мужья.

Она взглянула на Джорджа, потом опять перевела взгляд на Клайда, и их глаза встретились. Взор его прекрасных, черных, романтически печальных глаз был таким нежным, когда он улыбался.

– Потанцуем еще? – прожурчал он.

И они танцевали, и это было божественно.

Джордж следил за ними виноватым взглядом, она это чувствовала. Неплохая это идея – заставить его ревновать. Давно такого не было. Но, честно говоря, ей совсем не хотелось, чтобы он волновался. Зачем ему, бедненькому, волноваться? Пускай всем будет легко и приятно.

Когда она вернулась, мистер Пакингтон был уже дома по крайней мере целый час. Он держался неуверенно и был очень смущен.

– Гм… Вот ты и вернулась, – только и нашелся он.

Миссис Пакингтон сбросила вечернюю накидку, за которую заплатила сорок гиней еще этим утром, и с улыбкой ответила:

– Да, как видишь, я вернулась.

Джордж откашлялся:

– Э-э… Это было довольно странно – встретить тебя…

– Правда?

– Я… Ну, я думал, что это будет хорошо – пригласить эту девушку. У нее дома нелегкая жизнь, и я думал… Ну, я думал… что, делая доброе дело…

Миссис Пакингтон понимающе кивнула. Бедняга Джордж!.. Подпрыгивает на своих ножках, обливается потом и еще упивается самим собой.

– Кто этот парень, который был с тобой? Кажется, я его не знаю…

– Фамилия его Латрелл.

– Где ты с ним познакомилась?

– О, мне его представил кто-то из знакомых, – неопределенно ответила миссис Пакингтон.

– Довольно странная затея в твоем возрасте – идти куда-то танцевать… Ты не должна поступать так опрометчиво, моя дорогая.

Миссис Пакингтон улыбнулась. В эти минуты она слишком любила жизнь, чтобы отвечать на замечания подобного рода, поэтому дружелюбно сказала:

– Перемены всегда приятны, ты не находишь?

– Тебе надо быть осторожней, моя дорогая. Молодые бездельники так и шныряют вокруг. Знаешь, как их называют? Ленивые ящерицы! Иной раз женщины среднего возраста, вроде тебя, делают глупости и попадаются на удочку. Я просто предупреждаю. Мне не хотелось бы, чтобы ты вела себя неподобающим образом.

– Я нахожу, что любые уроки полезны, – заметила миссис Пакингтон.

– Гм, ну да…

– Надеюсь, что и ты так думаешь. Самое важное – быть счастливым, не правда ли? Я помню, ты сказал это мне за завтраком дней десять назад.

Муж посмотрел на нее испытующе, но в выражении ее лица и голосе не было и тени сарказма.

Она зевнула:

– Я должна лечь в постель. Кстати, Джордж, в последнее время я стала мотовкой. На днях должны прислать ужасающие счета, это ничего?

– Счета?

– Ну да, за платья. И за массаж. И за лечение волос. Я стала бессовестно расточительной, но, знаю, ты не рассердишься.

Она направилась к лестнице, ведущей в спальню, а мистер Пакингтон остался стоять с открытым ртом. Мэри была на удивление покладистой во всем, что касалось сегодняшнего вечера, просто внимания ни на что не обратила. Но прискорбно, что она начала транжирить деньги, она – образец экономии! О женщины… Джордж Пакингтон покачал головой. И братья его девушки влипли в какую-то историю, конечно, он был рад помочь… А, будь оно все неладно! Не очень-то хороши его дела…

Вздыхая, мистер Пакингтон начал медленно подниматься по лестнице.

Нередко истинный смысл прозвучавших сию минуту слов доходит до нас позднее. Лишь на следующее утро миссис Пакингтон прислушалась к тому, что сказал ей муж накануне.

Ленивые ящерицы… Женщины среднего возраста… Попадаются на удочку…

Миссис Пакингтон обладала храбрым сердцем, и она бесстрашно поставила себя перед лицом фактов. Наемные кавалеры, профессиональные танцоры… Она о них читала в газетах. Читала и о безрассудствах женщин, которым под сорок.

Принадлежал ли Клайд к типу наемных кавалеров? Ей начинало казаться, что да. С другой стороны, за таких платят, а Клайд всегда платил за нее. Да, но ведь это платил мистер Паркер Пайн, а вероятнее всего – это ее собственные двести гиней.

Ну а сама она? Может быть, и она – просто гусыня среднего возраста? Может быть, Клайд Латрелл насмехался над ней за спиной? При этой мысли лицо ее запылало.

Итак, Клайд – профессиональный кавалер, а она – дама пресловутого среднего возраста. Что ж, тогда следует что-нибудь ему преподнести. Золотой портсигар, например, или что-нибудь в этом роде.

В смятенном настроении вышла она из дому, зашла в ювелирный магазин, выбрала портсигар и отправилась в ресторан «Кларидж», где ее к ленчу поджидал Клайд.

Когда они приступили к кофе, она вынула из сумки портсигар, пробормотав:

– Маленький подарок…

Нахмурившись, он поднял на нее глаза:

– Это для меня?

– Да. Я думала… Надеюсь, вам понравится.

Он накрыл портсигар ладонью и с гневом оттолкнул его от себя.

– Зачем вы это делаете? Я не желаю! Возьмите обратно! Возьмите, я сказал! – Глаза его сердито сверкали.

– Простите, – прошептала она, пряча подарок в сумку.

Былая непринужденность между ними исчезла, они натянуто простились.

На следующее утро раздался его звонок:

– Мне необходимо вас увидеть. Могу я зайти сегодня после обеда?

Она сказала, что в три часа будет его ждать.

Клайд явился бледный, растерянный. Они поздоровались, сели. Напряжение не пропадало. Внезапно он вскочил и бросился перед ней на колени:

– Мэри! Что вы обо мне думаете? Я пришел, чтобы спросить вас об этом. Мы стали друзьями. Но все равно вы думаете, что я профессионал… Ну… Профессиональный танцор. Из тех типов, что живут на содержании у женщин. Ленивые ящерицы!.. Разве не так?

– Нет, нет! Я так не думаю!

Он будто не слышал ее протеста. Его лицо сделалось еще бледнее.

– Нет, вы думаете! Ну что ж, это в самом деле так. Правда! Мне приказано вас приглашать, развлекать, влюбиться, заставить забыть о муже. Это моя работа. Презренное занятие, а?

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Затем, что я с этим покончил. Больше не могу. Из-за вас. Вы не такая, как другие. Вы вызываете чувство доверия и восхищения. Конечно, вы думаете, что это просто слова, что это тоже входит в мою игру…

Он встал с колен, подошел к ней ближе:

– Я докажу, что вы ошибаетесь. Я ухожу – из-за вас. Я хочу стать человеком и перестать быть отвратительным животным.

Он порывисто обнял ее и нашел ее губы, потом выпустил из объятий и отошел.

– Прощайте! Всю свою жизнь я был дрянью. Теперь все будет иначе, клянусь. Помните, вы однажды сказали, что любите просматривать частные объявления в утренней газете. Каждый год в этот день вы там найдете мое сообщение о том, что я все помню и что держу свое слово. Тогда вы поймете, что вы для меня значите… Еще одно. Я не хотел ничего брать у вас, но хочу, чтобы вы взяли одну вещь у меня. – Он снял с пальца простое золотое кольцо с печаткой. – Это кольцо моей матери. Мне бы хотелось, чтобы вы его оставили у себя. Прощайте.

С кольцом на ладони, пораженная, она стояла неподвижно.

Рано приехав домой, Джордж Пакингтон нашел свою жену у камина, она глядела на огонь отсутствующим взглядом.

– Послушай, Мэри, – отрывисто заговорил он. – Относительно той девушки…

– Да, милый?

– Я, видишь ли… я совсем не хотел, чтобы ты расстраивалась из-за нее. Поверь, все это не имеет никакого значения.

– Я знаю. Я была глупа. Продолжай видеться с ней, сколько душе твоей угодно, если это тебе приносит радость.

Казалось бы, эти слова должны были обрадовать Джорджа Пакингтона. Но странное дело, он только ощутил неприятный укол. Какое можно получить удовольствие, приглашая девушку, если собственная жена спокойно толкает вас на это?… Провались оно все! Ведь это неприлично, в конце концов. Воображаешь себя этаким жизнерадостным псом, сильным мужчиной, играющим с огнем. Сначала шипишь, потом бесславно угасаешь. Он ощутил внезапную усталость и робко предложил:

– Мэри, мы могли бы куда-нибудь вместе съездить, если тебе, конечно, хочется.

– О, не обращай на меня внимания, я абсолютно всем довольна!

– Но я бы хотел тебя свозить куда-нибудь. Мы могли бы поехать на Ривьеру, например…

Миссис Пакингтон улыбнулась ему откуда-то издалека. Бедняга Джордж! Ведь она его любила, милого, трогательного своего старикана!

– Это будет так славно, мой дорогой.

Мистер Паркер Пайн спросил у мисс Лемон:

– Во что обошлись развлечения?

– В сто два фунта, сорок шиллингов и шесть пенсов, – ответила мисс Лемон.

Дверь кабинета отворилась от сильного толчка, и вошел Клайд Латрелл.

Вид у него был угрюмый.

– Доброе утро, Клайд, – сказал мистер Паркер Пайн. – Все кончилось хорошо?

– Полагаю, что так.

– А кольцо? Кстати, какое имя ты там выгравировал?

– «Матильда. Год 1899», – хмуро ответил Клайд.

– Блестяще. А надпись?

– «Держу слово. Все помню. Клайд».

– Запишите, пожалуйста, мисс Лемон, ежегодно третьего ноября печатать извещение в течение… минутку, дайте подумать. Израсходовано сто два фунта сорок шиллингов и шесть пенсов. Думаю, в течение десяти лет. Наш доход составит девяносто два фунта, два шиллинга и четыре пенса. Да, совершенно верно.

Мисс Лемон вышла.

– Послушайте, – взорвался вдруг Клайд. – Мне это не по душе. Какая-то грязная игра!

– Мой дорогой мальчик…

– Да, грязная игра! Это была приличная женщина… Морочить ей голову наглым враньем – я просто заболел от этого.

Мистер Паркер Пайн поправил очки и уставился на Клайда с определенного рода научным интересом.

– Так-так! – сухо заметил он. – Что-то не припоминаю, чтобы тебя хоть раз мучила совесть на протяжении твоей… как бы это сказать… деятельности. На Ривьере ты вел себя с отменным нахальством, когда эксплуатировал жену калифорнийского огуречного короля, миссис Кетти Вест.

– Да ладно, – проворчал Клайд. – Теперь я начинаю думать по-другому.

Мистер Паркер Пайн переменил тон и принялся увещевать молодого человека:

– Ты совершил похвальный поступок, мой дорогой Клайд. Любая несчастная женщина жаждет романтической истории – их жаждут все женщины без исключения! Страсть доводит женщину до безумия, и ничего хорошего за этим не следует. А романтическая история сохраняется в памяти долгие годы, если не всю жизнь, перекладывается лавандой, как белье в шкафу. Я знаю, мой мальчик, человеческую природу и уверяю тебя: такой случай будет жить в женской душе на протяжении многих лет. – Он откашлялся. – Я нахожу, что свою миссию в отношении миссис Пакингтон мы выполнили вполне удовлетворительно.

– А мне все это не нравится, – промямлил Клайд, выходя от шефа.

А мистер Паркер Пайн вынул из ящика стола девственно-чистую папку и озаглавил новое дело так: «Любопытное выявление признаков совести у ленивой ящерицы. Важно! Проследить в развитии».

1

Бунгало – небольшой дом на одну семью.

2

Дартмур – холмисто-болотистая местность на юго-западе Англии в графстве Девоншир.

3

Гинея – денежная единица, равная 21 шиллингу. Применялась до 1971 года. До 1813 года монета в одну гинею чеканилась из золота, привозимого из Гвинеи, откуда название.

4

Акростих – стихотворение, в котором начальные буквы каждой строки, читаемые сверху вниз, образуют какое-либо слово или фразу.

5

Общество для исследования психических явлений. Основано в 1882 году, существует поныне.

6

Доходящее до пола двустворчатое окно.

7

Пикули – овощи, маринованные в уксусе с пряностями.

8

Имеется в виду Индийское национальное восстание 1857—1859 гг., с большой жестокостью подавленное англичанами.

9

Англо-бурская война 1899—1902 гг., в результате которой впоследствии образовалось государство Южно-Африканский Союз.

10

В Англии и США следствие в отношении трупа в случае насильственной или при необъяснимых обстоятельствах смерти. Проводится как судебное разбирательство, обычно с присяжными заседателями, коронером – специальным должностным лицом местного самоуправления. Выносит вердикт либо о прекращении дела, либо о предании суду обвиняемого.

11

Артур Конан Дойл (1859—1930) – английский писатель, прославившийся своими новеллами и повестями о сыщике-любителе Шерлоке Холмсе. В последние годы жизни увлекался спиритизмом. Оливер Лодж (1851—1940) – английский физик, в своих трудах допускавший идеалистические, близкие к махизму теории.

12

«Ф. У. Вулворт» – английский филиал американской торговой компании; владеет однотипными универсальными магазинами во многих городах Англии; специализируется на продаже дешевых товаров. Шестипенсовик – серийная дешевая книжка детективов в конце 1920-х годов.

13

Британский музей – один из самых старых и крупных музеев мира. Включает в себя Музей археологии и этнографии, библиотеку, собрание гравюр и рисунков и Музей естественной истории. Обладает бесчисленными памятниками мировой культуры, вывезенными англичанами из различных стран.

14

Веллингтоны (от герцога Веллингтона) – высокие кожаные сапоги для верховой езды, спереди прикрывающие колено. Теперь чаще (также и здесь) резиновые сапоги с голенищем ниже колена.

15

Кейптаун.

16

Известная английская поговорка гласит «Мой дом – моя крепость».

17

Бродмур – название уголовной тюрьмы.

18

Медиум – посредник между миром «духов» и людьми, через которого передаются сообщения умерших.

19

Здесь, вероятно, имеется в виду Карл II (1630—1685), в лице которого была восстановлена упраздненная английской буржуазной революцией королевская власть и династия Стюартов.

20

Здесь – экскурсионный автомобиль.

21

Флит-стрит – улица в Лондоне, на которой находится большинство редакций крупных газет. Здесь – обозначение группы репортеров.

22

Королева Беренгария – персонаж романа Вальтера Скотта «Талисман».

23

Королевский адвокат – высшее адвокатское звание, присваивается королевской грамотой по рекомендации лорда-канцлера.

24

Крона – монета достоинством пять шиллингов.

25

Булайз – буквально «бычий глаз» – название широко распространенных тогда в Англии круглых, часто полосатых леденцов.

26

Ярд – единица длины, равная 0,9144 м.

27

Двадцать один год – это возраст совершеннолетия в Англии до 1970 года, теперь – восемнадцать лет.

28

Твидлди и Твидлдам – комические персонажи из книги Л. Кэрролла «Алиса в Зазеркалье». Толстяки, сражающиеся друг с другом по ничтожным поводам.

29

Первая мировая война.

30

Паддингтон – вокзал в западной части Лондона.

31

Скрипичный шпон – тонкие листы древесины: ели, пихты, кедра, используемые для изготовления дек струнных инструментов.

32

Роман английской писательницы Джейн Остен (1775—1817).

33

Сомерсет-хаус – большое здание в Лондоне на берегу реки Темзы, в котором размещаются различные государственные учреждения.

34

Ривьера – полоса франко-итальянского побережья Средиземного моря.

35

Уимблдон – место спортивных соревнований.

36

Заскок, причуда (англ.).

37

Дьявол (фр.).

38

Неделя гребных и парусных гонок.

39

Эдуард VII (1841—1910) – король Великобритании.

40

Восклицание австралийцев, соответствующее русскому «эй-эй!».

41

Мот – буквально: мотылек, название легкого двухместного самолета (англ.).

42

Гай Фокс – глава порохового заговора, казнен 5 ноября 1605 года. В годовщину его казни в Англии устраивают потешные шествия, на которых сжигают его чучело.

43

Стильтон – сорт сыра.

44

Вымышленное лицо, на которое то и дело ссылается сиделка Сара Гэмп (персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита»), стремясь придать себе больше веса в глазах собеседника.

Content

Кристи Агата Том 2

ЗАГАДКА СИТТАФОРДА

Глава 1 Ситтафорд-хаус

Глава 2 Известие

Глава 3 Пять – пять двадцать

Глава 4 Инспектор Нарракот

Глава 5 Эванс

Глава 6 В «Трех коронах»

Глава 7 Завещание

Глава 8 Мистер Чарлз Эндерби

Глава 9 «Лавры»

Глава 10 Пирсоны

Глава 11 Эмили принимается за дело

Глава 12 Арест

Глава 13 Ситтафорд

Глава 14 Мать и дочь

Глава 15 Визит к майору Барнэби

Глава 16 Мистер Рикрофт

Глава 17 Мисс Персехаус

Глава 18 Эмили посещает Ситтафорд-хаус

Глава 19 Теории

Глава 20 Визит к тете Дженнифер

Глава 21 Разговоры

Глава 22 Ночные приключения Чарлза

Глава 23 В «Орешниках»

Глава 24 Инспектор Нарракот обсуждает ситуацию

Глава 25 В кафе Деллера

Глава 26 Роберт Гарднер

Глава 27 Нарракот действует

Глава 28 Ботинки

Глава 29 Второй спиритический сеанс

Глава 30 Эмили объясняет

Глава 31 Счастливчик

ЗАГАДКА ЭНДХАУЗА

Глава 1 Отель «Мажестик»

Глава 2 Эндхауз

Глава 3 Случайности

Глава 4 Здесь что-то есть!

Глава 5 Мистер и миссис Крофт

Глава 6 Визит к мистеру Вайзу

Глава 7 Беда

Глава 8 Красная шаль

Глава 9 От А до К

Глава 10 Тайна Ник

Глава 11 Мотив

Глава 12 Эллен

Глава 13 Письма

Глава 14 Исчезнувшее завещание

Глава 15 Странное поведение Фредерики

Глава 16 Беседа с мистером Уитфилдом

Глава 17 Коробка шоколадных конфет

Глава 18 Лицо в окне

Глава 19 Пуаро ставит пьесу

Глава 20 К

Глава 21 На сцене Л

Глава 22, и последняя

Случай с женщиной средних лет

1