Кристи Агата

Том седьмой. Выпуск II

УБИЙСТВО НА РОЖДЕСТВО

Часть I

ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ ДЕКАБРЯ

1

Быстро шагая но платформе, Стивен поднял воротник пальто. Над головой висел туман. Огромные паровозы шипели, выбрасывая клубы пара в холодный сырой воздух. Вокруг все казалось грязным и закопченным.

«До чего же противная страна, да и город не лучше!» — подумал Стивен.

Его первое впечатление о Лондоне — его магазины, рестораны, элегантно одетые привлекательные женщины — ушло в небытие. Теперь город представлялся ему сверкающим искусственным бриллиантом, вставленным в сомнительного вида оправу.

«Хорошо бы снова очутиться в Южной Африке…» На секунду его охватила тоска по дому. Яркое солнце, синее море, цветущие сады, прохладные голубые цветы, кусты синего плюща, обвивающего каждый крохотный домишко.

А здесь — грязь; бесконечная, непрерывная толпа — движется, спешит, толкается, словно муравьи, усердно бегающие вокруг своей муравьиной кучи.

«И зачем только я приехал сюда?» — на мгновение подумал он.

Но тут же вспомнил о цели своего приезда и мрачно сжал губы. Нет, черт побери, он своего добьется! Долгие годы он планировал эту поездку. Всю жизнь собирался сделать то, что намерен осуществить сейчас. Нет, он сделает это во что бы то ни стало!

И тут же чувство сожаления, вопросы к самому себе: «Зачем? Стоит ли? К чему ворошить прошлое? Почему не позабыть обо всем?» Нет, нельзя поддаваться слабости. Он не из тех, кто бросается из одной крайности в другую под влиянием каприза. Ему уже сорок, он уверен в себе, идет к намеченной цели. И не сойдет с пути. Сделает то, ради чего приехал в Англию.

Он поднялся в вагон и пошел по коридору в поисках места. Отмахнувшись от носильщика, он сам пес чемодан свиной кожи, заглядывая в одно купе за другим. Все места были заняты. До Рождества оставалось всего три дня.

Стивен Фарр с отвращением смотрел на переполненный вагон. Толпа! Ненасытная, несметная толпа! И все выглядят — как бы это сказать? — какими-то серыми! Люди так ужасно похожи друг на друга! Одни напоминают овец, другие — кроликов. Одни болтают и суетятся. Другие, пожилые, плотного сложения, хрюкают. Совсем как свиньи. Даже девушки с худенькими овальными личиками, с накрашенными губами почему-то выглядят совершенно одинаково.

Его вновь охватило желание очутиться в одиночестве на просторах вельда, под горячим солнцем…

Он вгляделся в обитателей купе. И вдруг у него даже перехватило дыхание. Эта девушка была совсем другой. Черные волосы, кожа цвета густых сливок, глаза такой глубины, что в них отражалась ночь. Печальные глаза гордых южан… Что эта девушка делает здесь, в поезде, среди серых людей, зачем ей ехать в тоскливые, удаленные от моря районы Англии? Она должна оставаться на балконе с розой в губах, гордо подняв голову, покрытую черным кружевом, а вокруг — нещадное солнце, запах крови — запах корриды… Ее должна окружать роскошь, а она сидит, забившись в уголок вагона третьего класса.

Он был наблюдательным. И потому не мог не заметить ее поношенный черный костюм, дешевые перчатки, ветхие туфельки и вульгарную огненно-красную сумку. Тем не менее она была прекрасна — вот что подумалось ему. Прекрасна, величественна, экзотична…

Какого черта она очутилась в этой стране туманов, холода и вечно куда-то бегущих трудолюбивых муравьев?

«Я должен узнать, кто она и что здесь делает… Я должен узнать…» — решил он.

2

Пилар сидела, притиснутая к окну, и думала о том, как странно пахнут англичане… Именно это различие и запахах произвело на нее самое большое впечатление в Англии. Не было запаха чеснока, пыли и почти не пахло духами. В вагоне сейчас было холодно и душно: пахло серой, как обычно в поездах, мылом и еще чем-то неприятным — по-видимому, этот запах исходил от мехового воротника толстухи, что сидела рядом. Пилар чуть потянула носом и ощутила запах нафталина. Любят же люди надевать на себя такие смешные запахи, подумалось ей.

Раздался свисток, зычный голос что-то прокричал, и поезд медленно отошел от перрона. Поехали. Она едет…

Накрашенные яркой помадой губы Пилар искривились, и рот ее вдруг сделался жестким. Жестким и жадным, как бывает у ребенка или у котенка, рот, который умеет утолять только свои желания и не способен на жалость.

Она с любопытством огляделась вокруг. Все эти люди — а их было семеро — до чего же они смешные, эти англичане! Они казались такими богатыми, такими процветающими — поглядеть только на их костюмы, на их обувь. Англия, по-видимому, и впрямь богатая страна, как ей всегда говорили. Но веселыми они почему-то не казались, нет, не казались.

А в коридоре стоял интересный мужчина… Даже красивый, решила Пилар. Ей нравилось его темно-бронзовое лицо, нос с небольшой горбинкой, широкие плечи. Быстрее, чем любая молоденькая англичанка, Пилар сообразила, что мужчина восхищен ею. Она ни разу не посмотрела ему в лицо и тем не менее отлично знала, сколько раз он взглянул на нее и как он сам выглядит.

Все эти факты она отметила про себя, не проявляя особого волнения или любопытства. Она приехала из страны, где мужчины часто поглядывают на женщин, не делая из этого тайны. Интересно, англичанин ли он, подумала она и решила, что нет.

«Слишком живой и настоящий, чтобы быть англичанином, — пришла к выводу Пилар. — И притом светловолосый. Наверное, американец». Он был чем-то похож, подумалось ей, на героев фильмов о Диком Западе.

По коридору шел кондуктор:

— Первый ленч, леди и джентльмены. Первый ленч. Прошу занимать места.

У всех семерых пассажиров, что сидели в купе Пилар, оказались билеты на первый ленч. Они встали и вышли, купе сразу опустело, и стало тихо.

Пилар быстро закрыла окно, которое перед этим опустила воинственная седовласая дама, занимающая противоположный угол. Затем расположилась поудобнее и принялась смотреть из окна на северные пригороды Лондона. Она не повернула головы на звук открывшейся двери. Это был мужчина, что стоял в коридоре, и Пилар не сомневалась, что он вошел в купе с единственным намерением побеседовать с нею.

Она всерьез продолжала любоваться видами из окна.

— Может, вы хотите открыть окно? — спросил Стивен Фарр.

— Наоборот, я только что его закрыла, — сдержанно отозвалась Пилар.

Она свободно говорила по-английски, правда с небольшим акцентом.

Наступило молчание.

«Приятный голос. В нем чувствуется солнце… — думал Стивен. — И теплый, как летняя ночь…»

«Мне нравится его голос, — думала Пилар. — Звучный и сильный. Интересный мужчина, определенно интересный».

— Поезд переполнен, — заметил Стивен.

— О да. Люди уезжают из Лондона, потому что в городе так мрачно.

Воспитание, которое получила Пилар, отнюдь не запрещало ей разговаривать в поездах с незнакомыми мужчинами. Она не хуже других умела постоять за себя и не привыкла ни в чем себе отказывать.

Стивен родился не в Англии, и он не испытывал неловкости, вступая в разговор с молоденькой девушкой. Обладая открытым характером, он считал вполне естественным заговорить с тем, с кем ему хотелось.

Поэтому, ничуть не смущаясь, он улыбнулся и сказал:

— Лондон вам не понравился, правда?

— Ни капельки.

— Мне, между прочим, тоже.

— Значит, вы не англичанин? — спросила Пилар.

— Англичанин, но живу в Южной Африке.

— Тогда все понятно.

— Вы тоже из другой страны?

— Да, — кивнула Пилар. — Я из Испании.

Стивен сразу заинтересовался:

— Из Испании? Значит, вы испанка?

— Наполовину. Мама у меня англичанка. Поэтому я и говорю так хорошо по-английски.

— А как вы относитесь к войне? — спросил Стивен.

— Война — это ужасно. И печально. Она принесла столько разрушений!

— А на чьей вы стороне?

О политике Пилар рассуждать не любила. В деревне, где она выросла, объяснила она, войной мало интересовались.

— До нас она не дошла, понимаете? Мэр, офицер правительственной армии, естественно, был за правительство, а священник — за генерала Франко. Большинство же жителей занимались своими виноградниками, поэтому у них не было времени разбираться, кто прав и кто виноват.

— Значит, возле вас боев не было?

— Нет, — ответила Пилар. — Но я ездила по стране на машине, — добавила она, — и мне довелось видеть много разрушений. Я видела, как угодила бомба прямо в машину и та взорвалась. А другая бомба разрушила дом. Очень странно!

— Вот, значит, какое у вас представление о войне? — чуть криво улыбнулся Стивен Фарр.

— Да и неудобного тоже немало, — продолжала Пилар. — Вот, например, я хотела ехать дальше, а моего шофера убили.

— И вас это не огорчило? — Стивен пристально смотрел на нее.

Пилар широко распахнула большие темные глаза.

— Всем суждено умереть! Разве не так? Если смерть приходит с небес и сразу — раз и готово, — чем это хуже других смертей? Каждому суждено прожить определенное время и затем умереть. Так происходит во всем мире.

— Пацифистка из вас, по-моему, не получится, — рассмеялся Стивен Фарр.

— Кто? — Пилар смутило слово, которое раньше в ее лексиконе, по-видимому, не числилось.

— Вы умеете прощать своих врагов, сеньорита?

— У меня нет врагов, — покачала головой Пилар. — Но если бы были…

— Тогда что?

Он обратил внимание на ее хмурое выражение лица.

— Будь у меня враги, которые ненавидели бы меня, — серьезно объяснила Пилар, — я бы тоже возненавидела их и перерезала бы им глотку вот так. — Она сделала выразительный жест.

Жест этот был таким резким и таким откровенным, что Стивену Фарру на мгновенье стало не по себе.

— Значит, вы кровожадны? — спросил он.

— А что бы вы сделали с вашими врагами? — спокойно спросила Пилар.

Он открыл было рог, чтобы ответить, но, посмотрев на нее, расхохотался.

— Не знаю, — сказал он. — Не знаю.

— Не может быть, — нахмурилась Пилар.

Он перестал смеяться, вздохнул и тихо ответил:

— Да, пожалуй, знаю…

И тут же, сменив тему разговора, спросил:

— Что же заставило вас приехать в Англию?

— Я буду жить у маминых родственников, — сдержанно ответила Пилар.

— Понятно.

Он откинулся на спинку сиденья и, не сводя взгляда с девушки, задумался о том, как выглядят эти ее английские родственники, как они ее примут, эту незнакомку из Испании, и как она будет смотреться в чопорном английском семействе, празднующем Рождество.

— Хорошо жить в Южной Африке? — спросила Пилар.

Он принялся рассказывать ей про Южную Африку. Она слушала внимательно, как слушает сказку ребенок. А ему нравились ее наивные, но с хитрецой, вопросы и возможность ответить на них, придумывая довольно замысловатую, почти сказочную историю.

Конец этому положило возвращение в купе пассажиров. Он встал, улыбнулся, посмотрев ей в глаза, и снова вышел в коридор.

На секунду ему пришлось задержаться в дверях, чтобы дать возможность войти в купе пожилой даме, и в это мгновение его взгляд упал на бирку, прикрепленную к ее явно не английской соломенной корзине. Он с интересом прочел: «Мисс Пилар Эстравадос». А потом увидел адрес, и глаза его расширились от удивления и замешательства: «Горстон-Холл, Лонгдейл, Эддлсфилд».

Он полуобернулся, не сводя с девушки глаз, а на лице его появилось новое выражение: озадаченное, возмущенное, недоверчивое… Он вышел из купе, закурил и, нахмурившись, задумался о чем-то своем…

3

Альфред Ли и его жена Лидия сидели в большой синей с золотом гостиной Горстон-Холла. Они обсуждали, как проведут предстоящее Рождество. Альфред — приземистый мужчина средних лет, с добрым лицом и теплыми карими глазами. Говорил он негромко, четко формулируя каждое предложение. Короткая шея придавала ему неуклюжий вид. Лидия, напротив, была похожа на рвущуюся вперед поджарую гончую. Она была какой-то хрупкой до изнеможения, и во всех ее движениях чувствовалось удивительное изящество.

Ее не знающее косметики усталое лицо не было красивым, но оно было выразительным. А голос — просто чарующим.

— Отец настаивает, — сказал Альфред. — И нам ничего другого не остается.

Лидия, несмотря на вспыхнувший в ней протест, сумела сдержаться.

— Неужто ты всегда должен потакать его желаниям?

— Он уже очень стар, моя дорогая…

— Я знаю, знаю!

— И считает, что все обязаны подчиняться его воле.

— Естественно, — сухо отозвалась Лидия. — Поскольку так было всегда. Но рано или поздно, Альфред, тебе придется высказать свою точку зрения.

— Что ты имеешь в виду, Лидия?

Он казался настолько расстроенным и удивленным, что на секунду она прикусила губу, не зная, продолжать ли разговор.

— Что ты имеешь в виду, Лидия? — повторил Альфред Ли.

— Твой отец… становится… тираном, — осторожно подбирая слова, сказала она.

— Он уже совсем старик.

— И мы скоро состаримся. И тоже станем тиранами? Когда это кончится? Он еще учит нас, как нам жить. Мы сами не имеем права планировать нашу жизнь. А если и предпринимаем попытку, то она неизбежно кончается крахом.

— Отец полагает, что мы должны прежде всего считаться с его мнением. Не забудь, что он очень великодушен по отношению к нам.

— Великодушен?

— Очень, — сурово повторил Альфред.

— Ты говоришь о финансовой стороне дела? — спокойно спросила Лидия.

— Да. Его собственные нужды весьма скромны. Но нам он никогда не отказывает в деньгах. Ты можешь тратить сколько хочешь на туалеты, на дом, и счета оплачиваются без единого возражения. Только на прошлой педеле он подарил нам новую машину.

— Что касается денег, твой отец и впрямь великодушен, я согласна, — сказала Лидия. — Но за это он требует от пас, чтобы мы были его рабами.

— Рабами?

— Именно. Ты его раб, Альфред. Если мы собираемся куда-нибудь поехать, стоит твоему отцу возразить, и ты безропотно отказываешься от своих намерений и аннулируешь заказ на билеты! Если же ему приходит в голову отправить нас из дома, мы уезжаем… Мы не зависим от себя, не живем собственной жизнью.

— Мне неприятно слышать это от тебя, Лидия, — расстроился Альфред. — Ты неблагодарна. Мой отец сделал все для нас…

Она еле сдержалась, чтобы не возразить, еще раз пожав худыми, но изящными плечами.

— Знаешь, Лидия, — сказал Альфред, — а ведь отец очень тебя любит…

— Но я его не люблю, — ясно и отчетливо возразила жена.

— Лидия, мне неприятно слышать от тебя подобные слова. Это так некрасиво…

— Возможно. Но порой я испытываю потребность сказать правду.

— Если бы отец догадывался…

— Твой отец прекрасно знает, что я его не люблю. И по-моему, это даже его забавляет.

— Я уверен, что тут ты ошибаешься, Лидия. Он часто говорит мне, как уважительно ты обращаешься с ним.

— Естественно, я держу себя в рамках приличия. И буду держать. Просто я говорю тебе, какие чувства испытываю на самом деле. Мне не по душе твой отец, Альфред. Я считаю его злым и деспотичным стариком. Играя на твоей привязанности, он заставляет тебя полностью ему подчиниться. Тебе уже давно следовало бы восстать против него.

— Хватит, Лидия, — резко остановил ее Альфред. — Помолчи, пожалуйста.

— Извини, — вздохнула она. — Может, я и не права… Давай поговорим о приготовлениях к Рождеству. Как, по-твоему, твой брат Дэвид в самом деле приедет?

— А почему бы нот?

Она с сомнением покачала головой:

— Дэвид — человек странный. Вспомни, он ужо много лет не бывал у нас. Он так любил вашу мать, что до сих пор питает неприязнь к этому дому.

— Дэвид всегда выводил отца из себя своей музыкой и мечтательностью, — заметил Альфред. — Согласен, отец часто был к нему несправедлив. Но мне кажется, что Дэвид и Хильда обязательно приедут. Ведь это Рождество, как тебе известно.

— Мир и доброжелательность, — заметила Лидия. Ее изящный рот искривился в насмешке. — Интересно! Джордж и Магдалина тоже приезжают. Сказали, что прибудут, наверное, завтра. Магдалине, боюсь, будет у нас жутко скучно.

— И зачем только мой брат Джордж женился на женщине моложе себя на добрых двадцать лет, понять не могу! — чуть раздраженно откликнулся Альфред. — Джордж всегда был дураком!

— Он преуспевает в политике, — заметила Лидия.

— Его избиратели им довольны, и Магдалина, по-моему, ему немало в этом помогает.

— Она мне не нравится, — медленно произнес Альфред. — Женщина она, несомненно, миловидная, но порой кажется похожей на купленные в лавке красивые груши: сверху они розовые, а внутри… — покачал он головой.

— Внутри гнилые? — подхватила Лидия. — Как забавно ты выражаешься, Альфред!

— Почему забавно?

— Потому что обычно ты человек добрый, — ответила Лидия. — Ты никогда пи о ком не говоришь плохо. Меня иногда даже раздражает, что ты не способен — как бы это сказать? — не способен даже заподозрить ничего дурного в другом человеке, словно ты не от мира сего.

— Как всегда, попадание в самую точку, — улыбнулся Альфред.

— Ты не прав, — резко возразила Лидия. — Зло гнездится не только в человеческом разуме. Зло существует само по себе! Ты, по-видимому, этого не сознаешь. А я сознаю. Я его чувствую. Я всегда чувствовала его присутствие здесь в доме… — Прикусив губу, она отвернулась.

— Лидия… — начал было Альфред.

Но она предостерегающе подняла руку, глядя куда-то поверх его плеча. Альфред обернулся.

В дверях, почтительно склонившись, стоял темноволосый человек с гладким лицом.

— В чем дело, Хорбери? — резко спросила Лидия.

— Мистер Ли, мадам, — тихо и еще почтительнее ответил Хорбери, — просил передать, что на Рождество прибудут еще двое гостей и что им следует приготовить комнаты.

— Еще двое? — удивилась Лидия.

— Да, мадам, джентльмен и молодая леди, — спокойно ответил Хорбери.

— Молодая леди? — недоумевающе переспросил Альфред.

— Так сказал мистер Ли, сэр.

— Пойду поговорю с ним… — быстро сказала Лидия.

Хорбери сделал еле заметный шаг вперед, но этого было достаточно, чтобы Лидия остановилась.

— Извините меня, мадам, но мистер Ли сейчас спит. Он просил его не беспокоить.

— Понятно, — отозвался Альфред. — Постараемся так и сделать.

— Благодарю вас, сэр.

Хорбери вышел.

— До чего же мне не нравится этот человек! — в сердцах проговорила Лидия. — Ходит по дому — словно крадется, как кот. Никогда не слышишь его шагов.

— Мне он тоже не по душе. Но свои обязанности знает. Отыскать в наши дни хорошего камердинера для больного не так-то легко. И отцу он нравится. А это самое главное.

— Да, это самое главное, как ты говоришь. Альфред, что это еще за молодая леди? Кто она такая?

— Понятия не имею, — покачал головой Альфред. — Даже представить себе не могу, о ком идет речь.

Они недоумевающе смотрели друг на друга. Затем Лидия, снова искривив свой выразительный рот, сказала:

— Знаешь, о чем я думаю, Альфред?

— О чем?

— По-моему, твоему отцу последнее время стало скучно. Вот он и решил устроить для себя на Рождество небольшое развлечение.

— Пригласив на семейный праздник двух незнакомых людей?

— Не знаю деталей, по я думаю, твой отец готовится доставить себе удовольствие.

— Надеюсь, он сумеет это сделать, — мрачно заметил Альфред. — Бедняга, прикованный к креслу из-за ноги, инвалид — и все после той полной приключений жизни, которую он вел.

— После… полной приключений жизни, которую он вел, — медленно повторила Лидия.

Пауза, которую она сделала перед эпитетом, придала предложению какое-то особенное, хотя и не вполне понятное значение. Альфред это почувствовал. Он вспыхнул и смутился.

— Никак не могу понять, откуда у него такой сын, как ты! — вдруг воскликнула она. — Вы совершенно разные люди. И ты его не просто любишь, ты его боготворишь!

— Не кажется ли тебе, Лидия, что ты заходишь чересчур далеко? — с явным раздражением бросил ей Альфред. — Любовь сына к отцу — чувство вполне естественное. А нелюбовь — неестественна.

— В таком случае большинство членов нашей семьи ведут себя неестественно, — заметила Лидия. — Ладно, не будем спорить. Прошу прощения за нанесенную тебе обиду. Поверь мне, Альфред, я вовсе не хотела. Я восхищаюсь твоей… преданностью. В наши дни она встречается крайне редко. Может, я ревную тебя? Говорят, что женщины обычно испытывают ревность к свекрови — так почему бы и не к свекру?

Он ласково обнял ее:

— Твой язык частенько подводит тебя, Лидия. У тебя нет никаких оснований для ревности.

Выражая всем своим видом раскаяние, она наградила его быстрым поцелуем и ласково потрепала за ухо.

— Я знаю. Тем не менее, Альфред, к памяти твоей матери я тебя никогда не ревную. Шаль, что мне не довелось ее знать.

— Она была слабым существом, — вздохнул он.

Лидия с интересом взглянула на .мужа.

— Вот, значит, какой она тебе помнится… Слабым существом… Интересно.

Мне она помнится почти всегда больной… — задумчиво отозвался он. — Часто в слезах… — Он покачал головой. — Она была лишена силы духа.

Не сводя с него глаз, она еле слышно пробормотала:

— Как странно…

Но когда он обратил к Лидии вопрошающий взгляд, она, быстро покачав головой, сменила тему разговора:

— Поскольку нам не позволено узнать, кто наши таинственные гости, пойду-ка я поработаю в саду.

— На улице холодно, дорогая. Колючий ветер.

— Я оденусь потеплее.

Она вышла из комнаты. Альфред Ли, оставшийся в одиночестве, несколько минут стоял неподвижно, погрузившись в свои собственные мысли, а затем подошел к большому окну комнаты. Оно выходило на газон, окружавший весь дом. Через минуту-другую он увидел, как из дома вышла Лидия с плоской корзинкой в руках. На ней было громоздкое пушистое пальто. Поставив корзинку на землю, она принялась за работу в каменной чаше, чуть возвышавшейся над землей.

Некоторое время он следил за ней. Потом вышел из комнаты, надел пальто, укутался шарфом и через боковую дверь очутился на газоне, миновав несколько таких же чаш, в которых искусные руки Лидии создали миниатюрные сказочные пейзажи.

Один из них представлял собой пустыню — на гладком желтом песке горстка зеленых пальм в жестяной банке и идущие гуськом верблюды в сопровождении двух погонщиков-арабов. Из пластилина были вылеплены и несколько глиняных хижин, В другой чаше был разбит террасами итальянский сад, украшенный восковыми цветами. Третья чаша изображала арктический пейзаж с айсбергами из зеленого стекла и семейством пингвинов. Потом шел японский сад с двумя карликовыми деревьями, прудами из кусочков зеркала и пластилиновыми мостиками.

Наконец он подошел к тому месту, где она работала. Лидия уже положила синюю бумагу и покрыла ее стеклом. По краям торчали кусочки скалы. В эту минуту она доставала из маленькой сумки гальку и, укладывая ее, мастерила пляж. Между кусочками скалы сидели маленькие кактусы.

— Да, все правильно, — бормотала про себя Лидия. — Именно этого я и добивалась…

— Что же изображает это последнее произведение искусства?

Она вздрогнула, потому что не слышала, как он подошел.

— Это? Мертвое море. Тебе оно нравится?

— Что-то уж очень пустынно, — сказал он. — По-моему, там больше растительности.

Она покачала головой.

— Именно таким я представляю себе Мертвое море. Оно ведь мертвое, понятно?

— Мне оно нравится меньше, чем остальное.

— Оно и не должно нравиться.

На террасе послышались шаги. К ним направлялся пожилой дворецкий, седой и слегка сутулый.

— Звонит миссис Джордж Ли, мадам. Спрашивает, удобно ли, если она и мистер Джордж приедут завтра поездом в 5.20?

— Передайте ей, что это нас устраивает.

— Благодарю вас, мадам.

Дворецкий поспешил в дом. Лидия смотрела ему вслед, и лицо ее смягчилось.

— Добрый старый Тресилиан. До чего же он надежный человек. Не представляю, что бы мы делали без него.

Альфред был полностью согласен:

— Старая школа. Он в доме почти сорок лет и так предан всем нам.

— Да, — кивнула Лидия. — Похож на верного слугу из старинных романов. По-моему, он ни перед чем не остановится, если придется выступить на защиту кого-нибудь из членов семьи.

— Наверное… — согласился Альфред. — Наверное…

Лидия приладила последний камешек.

— Ну вот, — сказала она. — Я готова.

— Готова? — озадаченно переспросил ее Альфред.

Она рассмеялась.

— К Рождеству, глупый! К трогательному семейному единению, которое ждет нас на Рождество.

4

Дэвид перечитывал письмо. Он уже один раз смял его в комок и выбросил. Затем поднял, разгладил и принялся снова читать.

Его жена Хильда молча и спокойно наблюдала за ним. Она заметила, как пульсирует жилка у него на виске, как слегка дрожат длинные изящные пальцы, как время от времени нервный озноб пробегает по телу. Когда Дэвид, отбросив упрямо падающую на лоб прядь светлых волос, умоляюще посмотрел на жену своими голубыми глазами, она была готова к ответу.

— Что нам делать, Хильда?

Хильда ответила не сразу. Она услышала мольбу в его голосе. Она знала, как он зависит от нее — эта зависимость возникла сразу же, с первых дней их брака, — знала, что способна дать окончательный ответ на мучающий его вопрос, но именно поэтому не спешила высказывать собственное суждение.

Голосом, в котором звучали спокойствие и мягкость, свойственные опытной няне при капризном ребенке, она ответила:

— Все зависит от того, какие чувства ты сам испытываешь, Дэвид.

Хильда была плотного телосложения, некрасивая, но обладала каким-то магнетизмом. В ней было что-то с портретов, написанных великими голландцами, а голос — теплым и убаюкивающим. Дородная, кряжистая, средних лет женщина, не отличающаяся ни умом, ни интеллектом, но за ней стояло что-то такое, что нельзя было не приметить! Сила! Да, Хильда Ли была сильной личностью.

Дэвид встал и принялся ходить по комнате. Седина практически не тронула его голову. Он до сих пор сохранил в себе что-то мальчишеское. А выражение лица было до того кротким, что казалось неестественным…

— Ты ведь знаешь, какие чувства я испытываю, Хильда. Не можешь не знать, — задумчиво откликнулся он.

— Не уверена.

— Я же тебе говорил — не раз и не два, — как я ненавижу и дом, и округу, и все прочее. А как только я вспоминаю об отце, — лицо его потемнело, — о том, сколько горя он доставил матери, как унижал ее, хвастаясь своими любовными связями, своей неверностью, которую даже не пытался скрыть!..

— Ей не следовало с этим мириться, — заметила Хильда Ли. — Она должна была его бросить.

— Она была слишком доброй женщиной, чтобы это сделать, — с укором в голосе произнес он. — Считала своим долгом терпеть. Кроме того, это был ее дом — где еще она могла найти приют?

— Она могла бы начать жизнь сначала.

— Только не в те времена! — хмуро отозвался Дэвид. — Ты не понимаешь. Женщины в ту пору так себя не вели. Они мирились с той судьбой, что выпадала на их долю. Кроме того, ей приходилось считаться с нами. Что бы произошло, если бы она развелась с отцом? Он, по всей вероятности, женился бы снова. Появилась бы вторая семья, и наши интересы пострадали бы.

Хильда промолчала.

— Нет, она поступила правильно, — продолжал Дэвид. — Она была святая. И безропотно несла свой крест до конца.

— Не совсем безропотно, — заметила Хильда, — иначе тебе не были бы известны все эти подробности.

— Да, она во многое меня посвящала, — тихо согласился Дэвид, и лицо его просветлело. — Она знала, как я ее любил. И когда она умерла…

Он замолчал и обхватил руками голову.

— Это было страшно, Хильда. Меня охватило отчаяние. Она была еще совсем молодой, ей не следовало умирать. Ее убил он — мой отец! Он виновник ее смерти. Он разбил ей сердце. Вот тогда я и решил, что не буду жить с ним под одной крышей. Я порвал с ним навсегда.

— Ты рассудил правильно, — кивнула Хильда. — Так и следовало поступить.

— Отец хотел, чтобы я вошел в дело, — продолжал Дэвид. — Но тогда я должен был бы жить у него в доме. Этого я не мог выдержать. И не пойму, как выдерживает Альфред. Как он не отступил все эти годы?

— И ни разу не восставал? — заинтересовалась Хильда. — По-моему, ты мне как-то говорил, что ему даже пришлось пожертвовать своей карьерой.

Дэвид кивнул.

— Альфред должен был служить в армии. Отец все это решил. Альфреду как старшему предстояло вступить в кавалерийский полк, нам с Гарри — войти в дело, а Джорджу — заняться политикой.

— И что же помешало?

— Гарри сорвал все планы. Он всегда был неуправляем. Влезал в долги и тому подобное… А в один прекрасный день сбежал, прихватив несколько сотен чужих фунтов и оставив записку, в которой говорилось, что конторская работа его вовсе не устраивает и он отправляется посмотреть мир.

— И с тех пор вы больше о нем ничего не слыхали?

— Почему же? — засмеялся Дэвид. — Мы довольно часто слышали о нем! Он телеграфировал нам со всех концов земного шара с просьбой выслать ему деньги. И обычно их получал.

— А Альфред?

— Отец заставил его уйти из армии и тоже заняться делом.

— И он не возражал?

— Поначалу бунтовал. Ненавидел эту работу. Но отец всегда умел справиться с Альфредом. Он, по-моему, целиком под пятой у отца.

— А ты сумел уйти! — сказала Хильда.

— Да. Я уехал в Лондон учиться рисовать. Отец ясно дал мне понять, что если я не откажусь от этой пустой, по его мнению, затеи, затеи стать художником, то при его жизни он назначит мне весьма ограниченное содержание, а после его смерти я вообще ничего не получу. Я ответил, что мне наплевать. Он обозвал меня дураком, и на этом все кончилось. С тех пор мы ни разу не виделись.

— И ты не жалеешь? — мягко спросила Хильда.

— Нисколько. Я понимаю, что ни денег, ни славы мне не добиться, что большим художником я никогда не стану, но мы счастливы в этом коттедже, у нас есть все необходимое, все, что нам нужно. А если я умру, страховка за мою жизнь достанется тебе.

Он помолчал.

— И вот теперь — это! — воскликнул он, хлопнув ладонью по письму.

— Мне очень жаль, что твой отец прислал это письмо, раз оно так тебя раздражает, — заметила Хильда.

Словно не слыша ее, Дэвид продолжал:

— Просит меня привезти на Рождество жену, выражает надежду, что мы сможем одной дружной семьей отпраздновать Рождество! Что это может означать?

— А почему ты считаешь, что это означает не только то, что написано? — спросила Хильда.

Он посмотрел на нее с недоумением.

— Я хочу сказать, — улыбнулась она, — что твой отец стареет и становится сентиментальным, когда речь заходит о семейных узах. Такое случается, как тебе известно.

— Бывает, — медленно согласился Дэвид.

— Он старик и чувствует себя одиноким.

Дэвид бросил на нее быстрый взгляд.

— Ты хочешь, чтобы я поехал, верно, Хильда?

— Нехорошо не отозваться на его просьбу. Может быть, я покажусь старомодной, но я не понимаю, почему бы мирно, по-доброму не провести рождественские праздники.

— После всего, что я тебе рассказал?

— Я знаю, мой дорогой, знаю. Но все это уже в далеком прошлом. Все давным-давно кончено.

— Только не для меня.

— Потому что ты не хочешь об этом забыть. Ты умышленно снова и снова копаешься в прошлом.

— Я не способен забыть.

— Не неспособен, а не хочешь, не так ли, Дэвид?

Он сжал губы.

— Такие уж мы — семья Ли. Ничего не забываем.

— Ну и чем тут гордиться? — чуть раздраженно спросила Хильда. — По-моему, нечем.

Он задумчиво смотрел на нее, заставляя себя сдержаться.

— Ты не придаешь большого значения памяти? — спросил он.

— Я верю в настоящее, а не в прошлое, — ответила Хильда. — Прошлое должно уйти. Если стараться оживить прошлое, то в конце концов оно предстает в искаженном виде.

— Я отчетливо помню каждое слово и каждое событие тех дней, — рассердился Дэвид.

— Все так, дорогой, только зачем это? Это неестественно. Ты судишь о тех событиях с позиции мальчика, каким ты был тогда, вместо того чтобы, вспоминая о них, быть снисходительным, как и подобает взрослому мужчине.

— Какая разница? — допытывался Дэвид.

Хильда ответила не сразу. Она понимала, что продолжать этот разговор не стоит, но ей очень хотелось высказаться.

— По-моему, — начала она, — ты делаешь своего отца олицетворением зла. А вполне вероятно, что, если бы тебе представилась возможность увидеть его сейчас, ты бы убедился, что он самый обычный человек, все страсти которого давным-давно улеглись, и, хотя жизнь его была далеко не безупречной, тем не менее он всего лишь человек, а не чудовище!

— Ты не понимаешь! Его отношение к моей матери…

— Порой слабость или покорность, — убеждала его Хильда, — вызывают в живущем рядом самые дурные из присущих ему качеств, и, наоборот, тот же человек, когда ему противостоят сила духа и решительность, может оказаться совсем иным.

— Другими словами, ты хочешь сказать, что это ее вина…

— Нет, ничего подобного я не хочу сказать, — перебила его Хильда. — Я не сомневаюсь, что твой отец и в самом деле очень плохо относился к твоей матери, но брак — вещь непростая, и я далеко не уверена, что посторонний человек, даже сын имеет право судить об этом. Кроме того, вся твоя неприязнь к отцу уже не поможет матери. Все прошло, тех дней не вернуть. Остался только больной старик, который зовет своего сына приехать на Рождество.

— И ты хочешь, чтобы я поехал?

Хильда помолчала.

— Да, — собравшись с духом, ответила она. — Да. Я хочу, чтобы ты поехал и раз и навсегда позабыл старые обиды.

5

Джордж Ли, член парламента от Вестерингхэма, дородный джентльмен сорока одного года с тяжелым подбородком и светло-голубыми, чуть выпуклыми глазами, подозрительно смотревшими на мир, говорил педантично и размеренно.

— Я уже сказал тебе, Магдалина, что считаю своей обязанностью поехать, — многозначительно произнес он.

Его жена, изящная платиновая блондинка с выщипанными бровями на фарфоровом овальном лице, которое порой не выражало ни единой мысли, как и сейчас, лишь раздраженно пожала плечами.

— Там будет ужасно скучно, милый, я уверена, — сказала она.

— Более того, — продолжал Джордж Ли, и лицо его просветлело, словно в голову ему пришла блестящая мысль, — эта поездка даст нам возможность сэкономить. На Рождество всегда предстоят большие расходы. А на этот раз оставим слугам только на питание.

— Как хочешь, — согласилась Магдалина. — В конце концов, Рождество проходит везде одинаково скучно.

— Кроме того, — продолжал развивать эту тему Джордж, — они, наверное, устроят неплохой рождественский ужин, на котором вместо индейки подадут недурной кусок мяса.

— Кто? Слуги? О, Джордж, перестань волноваться по пустякам. Вечно ты беспокоишься по поводу денег.

— Кому-то ведь надо беспокоиться, — отозвался Джордж.

— Да, но глупо экономить на мелочах. Почему бы тебе не уговорить отца давать нам больше денег?

— Он и так дает немало.

— Как плохо целиком зависеть от твоего отца! Было бы куда лучше, если бы он дал тебе приличную сумму сразу.

— Это не в его правилах.

Магдалина посмотрела на него. Взгляд ее карих глаз внезапно сделался колючим. А безразличное до этого фарфоровое лицо стало осмысленным.

— Он страшно богат, правда, Джордж? Может быть, даже миллионер?

— Два-три миллиона у него есть.

— И откуда только такие деньги? — с завистью вздохнула Магдалина. — Из Южной Африки?

— Да. Он еще в молодости сколотил там целое состояние. В основном на алмазах.

— Потрясающе! — отозвалась Магдалина.

— А когда вернулся в Англию и занялся бизнесом, то удвоил, а то и утроил свое состояние.

— А что будет с деньгами, когда он умрет? — спросила Магдалина.

— Отец об этом не очень-то распространяется. И спросить, разумеется, неудобно. Думаю, что основная часть достанется нам с Альфредом. Альфред, конечно, получит больше, чем я.

— Но ведь у тебя есть еще брат?

— Да, Дэвид. Но, по-моему, ему на многое рассчитывать не приходится. Он ушел из дома, чтобы заниматься искусством или чем-то вроде этого. Отец предупредил, что лишит его наследства, по Дэвид заявил, что ему наплевать.

— Как глупо, — с презрением заметила Магдалина.

— Еще у нас была сестра Дженнифер. Она сбежала из дома с каким-то испанцем-художником, одним из приятелей Дэвида. Отец, вполне возможно, оставит часть денег ей, но не думаю, что много. Еще есть Гарри…

И, смутившись, умолк.

— Гарри? — удивленно переспросила Магдалина. — А кто это такой?

— Это… мой брат.

— Я ни разу не слышала о нем.

— Его существование не делает нам чести, моя дорогая. Поэтому мы редко о нем вспоминаем. Он вел себя крайне непристойно. И в последние годы мы о нем ничего не слышали. А возможно, он умер.

Магдалина вдруг расхохоталась.

— В чем дело? Почему ты смеешься?

— До чего смешно, подумалось мне, что у тебя, именно у тебя, Джордж, при всей твоей респектабельности есть брат с сомнительной репутацией!

— Ну и что? — холодно отозвался Джордж.

Ее глаза сузились.

— Твой отец не отличается большим благородством, правда, Джордж?

— О чем ты, Магдалина?

— Иногда он говорит такое, что мне становится неловко.

— Ты удивляешь меня, Магдалина, — возмутился Джордж. — Неужто и Лидия испытывает подобные чувства?

— При Лидии он ничего подобного не говорит, — ответила Магдалина. И сердито добавила: — Не могу только понять почему.

Джордж взглянул на нее и тотчас отвел глаза в сторону.

— Пустяки, — неопределенно отозвался он. — Надо уметь быть снисходительной. Учитывая возраст отца и состояние его здоровья… — Он умолк.

— Он что, в самом деле серьезно болен? — спросила Магдалина.

— Я бы этого не сказал. Он удивительно крепкий старик. Тем не менее, раз он хочет, чтобы вся семья собралась вокруг него на Рождество, по-моему, нам следует поехать. Может, это последнее Рождество в его жизни.

— Это ты так считаешь, Джордж, а мне кажется, что он проживет еще много-много лет, — возразила Магдалина.

Захваченный врасплох, ее муж, заикаясь, произнес:

— Да… Разумеется.

Магдалина отвела взгляд.

— Ладно, — сказала она, — пожалуй, и вправду лучше поехать.

— Я в этом не сомневаюсь.

— По мне противно быть там. Альфред такой скучный, а Лидия просто мною пренебрегает.

— Чепуха!

— Нет, правда. И я ненавижу этого мерзкого слугу.

— Старика Тресилиана?

— Да нет, Хорбери. Ходит крадучись, как кот, да еще ухмыляется.

— Ты удивляешь меня, Магдалина. Не могу понять, чем тебе так не угодил Хорбери.

— Он действует мне на нервы — вот и все. Ну, ладно, хватит об этом. Мы должны ехать, я понимаю. Не будем обижать старика!

— Именно так. Что же касается слуг и рождественского ужина…

— Потом поговорим, Джордж. А сейчас я позвоню Лидии и скажу, что мы приедем завтра поездом в 5.20.

Магдалина быстро вышла из комнаты. Позвонив, она направилась к себе, села перед бюро и, опустив крышку, начала рыться в его многочисленных ящичках. Вытащив кипу неоплаченных счетов, Магдалина стала раскладывать их, стараясь привести их в какой-то порядок. Наконец, нетерпеливо вздохнув, она снова собрала их в охапку и бросила туда, где они лежали.

— Господи, что мне делать? — пробормотала она, подперев руками свою безупречную платиновую головку.

6

На первом этаже Горстон-Холла длинный коридор вел в большую комнату, выходящую окнами прямо на подъезд к дому и обставленную в довольно старомодном стиле: тяжелые парчовые обои, широкие кожаные кресла, массивные вазы с драконами, бронзовые статуэтки… Вся обстановка отличалась роскошью и добротностью.

В огромном глубоком кресле сидел тщедушный и сморщенный старик. Его руки с длинными когтистыми пальцами покоились на подлокотниках, рядом стояла палка с золотым набалдашником. На нем был старый поношенный халат, а на ногах — матерчатые шлепанцы. Волосы у старика были совсем белые, а кожа на лице отливала желтизной.

Казалось бы, жалкий, потрепанный жизнью старик, но нос с горбинкой и темные, живые, проницательные глаза могли заставить любого думать о нем иначе. В этом человеке еще чувствовались сила, энергия и даже какой-то задор…

Старый Симеон Ли — а это был он — удовлетворенно хмыкнул про себя.

— Ты передал мою просьбу миссис Ли? — спросил он.

Хорбери, стоящий рядом с его креслом, негромко и почтительно произнес:

— Да, сэр.

— Именно в тех словах, как я сказал?

— Да, сэр. Я не сделал ни единой ошибки, сэр.

— Да, ошибок ты не делаешь. Не вздумай делать их и в дальнейшем, иначе тебе придется об этом пожалеть! И что же она ответила, Хорбери? Что сказал мистер Альфред?

Спокойным, безразличным тоном Хорбери передал разговор в гостиной.

Старик снова удовлетворенно хмыкнул и потер руки.

— Превосходно… Первый класс… Значит, весь день они были заняты мыслью об этом! Превосходно! А теперь я с ними поговорю. Пойди и позови их.

— Хорошо, сэр.

Бесшумными шагами он пересек комнату и вышел.

— И еще, Хорбери…

Старик оглянулся и выругался про себя: «Ходит как кот, никогда не знаешь, где он».

Симеон Ли сидел неподвижно в кресле, чуть поглаживая подбородок, пока не раздался осторожный стук в дверь и в комнате не появились Альфред и Лидия.

— А, вот и вы. Садись, Лидия, моя дорогая, возле меня. Какой у тебя чудесный цвет лица!

— Я была в саду. Сегодня холодно, вот у меня и горят щеки.

— Как ты себя чувствуешь, папа? — спросил Альфред. — Хорошо отдохнул после обеда?

— Просто замечательно. Вспоминал свои молодые годы, когда я еще не обосновался в этой стране и не стал одним из столпов общества, — и почему-то снова хмыкнул.

Его сноха молча и учтиво улыбалась.

— Кто эти двое, папа, что ожидаются на Рождество? — не выдержал Альфред.

— Ах да, совсем забыл сказать вам. В этом году я намерен пышно отпраздновать Рождество. Значит, так, приезжают Джордж с Магдалиной…

— Да, — подтвердила Лидия. — Они прибывают завтра поездом в 5.20.

— Бедняга Джордж, — заметил Симеон. — Пустозвон, да и только. Но он мой сын…

— Избирателям он нравится, — заметил Альфред.

— Наверное, считают его честным, — усмехнулся Симеон. — Честным! В роду Ли еще не было ни одного честного человека.

— Как ты можешь так говорить, папа!

— За исключением тебя, мой мальчик. За исключением тебя.

— А Дэвид? — спросила Лидия.

— Ах, Дэвид. Забавно посмотреть на парня сейчас. В юности он был размазней. Интересно, какая у него жена? Во всяком случае, он не женился на женщине моложе себя на добрых двадцать лет, как это сделал глупец Джордж!

— Хильда написала очень милое письмо, — заметила Лидия. — А только что я получила от нее телеграмму. Они приезжают завтра.

Симеон бросил на нее долгий, проницательный взгляд.

— Мне еще не удавалось выведать твоих истинных мыслей, Лидия, — засмеялся он. — А это говорит в твою пользу. Ты очень тактичная женщина. Чувствуется хорошее воспитание. Забавная вещь — наследственность, между прочим. Только один из моих детей пошел в меня, только один.

В его глазах искрился смех.

— А теперь отгадайте, кто еще приедет к нам на Рождество. Даю вам три попытки и держу пари на пять фунтов, что вам ни за что не отгадать.

Он переводил взгляд с Альфреда на Лидию.

— Хорбери сказал, что ты ждешь молодую даму, — хмуро отозвался Альфред.

— И это, я вижу, вас заинтриговало. С минуты на минуту должна приехать Пилар. Я приказал послать за ней машину.

— Пилар? — резко переспросил Альфред.

— Пилар Эстравадос, дочь Дженнифер и моя внучка, — объяснил Симеон. — Интересно, как она выглядит.

— Господи, папа, — воскликнул Альфред, — ты никогда не говорил мне…

Старик ухмылялся.

— Да, я решил держать это в секрете. Попросил Чарльтона написать туда и все выяснить.

— Ты ни разу не говорил мне… — обиженно повторил Альфред.

— Это испортило бы сюрприз, — отозвался Симеон по-прежнему со злорадной ухмылкой. — Интересно посмотреть, что будет, когда в нашем доме снова появится молодежь? Я ни разу не встречался с Эстравадосом. Интересно, на кого похожа дочь — на мать или на отца?

— Ты в самом деле считаешь, что это разумно, папа? — начал Альфред. — Принимая во внимание все обстоятельства…

— Разумно, разумно. Ты слишком беспокоишься об этом, Альфред! И раньше беспокоился! А я об этом никогда не думал! Делай все, что хочешь, а потом расплачивайся за грехи — вот как надо поступать! Эта девушка — моя внучка. Единственная внучка в нашей семье! Мне безразлично, что представлял собой ее отец и чем он занимался! Она — моя плоть и кровь! И она будет жить в моем доме.

— Она будет здесь жить? — резко переспросила Лидия.

Он метнул на нее взгляд:

— Ты возражаешь?

Она покачала головой.

— Разве я имею право возражать, если вы приглашаете кого-то в ваш собственный дом? — улыбнулась она. — Просто меня беспокоит… она.

— Она? Что ты имеешь в виду?

— Будет ли она счастлива здесь?

Старик Симеон вскинул голову:

— У нее нет ни пенни. Она должна быть благодарна!

Лидия пожала плечами.

— Теперь тебе понятно, что это будет необычное Рождество? — обратился Симеон к Альфреду. — Все мои отпрыски соберутся вокруг меня. Все! А теперь отгадайте, кто еще приезжает к нам в гости, раз уж я вам почти подсказал.

Альфред смотрел на отца во все глаза.

— Я же сказал — все мои отпрыски! Не можешь отгадать? Конечно Гарри. Твой брат Гарри!

Альфред побледнел.

— Гарри… — заикаясь, произнес он. — Только по Гарри.

— Гарри собственной персоной!

— Но мы же считали, что он умер!

— А он, представь себе, жив!

— И ты пригласил его сюда? После всего, что случилось?

— Блудный сын — ты это хотел сказать? Ты прав! Мы должны приготовить ему достойную встречу. Мы должны заколоть откормленного теленка, Альфред.

— Он дурно вел себя но отношению к тебе… ко всем нам. Он…

— К чему перечислять его проступки? Их не перечесть. Но на Рождество, как ты помнишь, грехи прощаются. Встретим блудного сына тепло и радушно.

Альфред встал.

— Да, это и правда сюрприз, — пробормотал он. — Я и представить себе не мог, что Гарри когда-нибудь вернется в эти стены.

Симеон подался вперед.

— Ты никогда не любил Гарри, верно? — мягко спросил он.

— После того как он вел себя по отношению к тебе…

— Что было, то прошло, — усмехнулся Симеон. — Ведь так должно быть на Рождество, не так ли, Лидия?

Лидия тоже побледнела.

— Я вижу вы тщательно продумали нынешний праздник, — сухо заметила она:

— Я хочу, чтобы вокруг меня была вся моя семья. Хочу мира и доброжелательности. Я старик. Ты что, уже уходишь, мой дорогой?

Альфред поспешно вышел. Лидия на секунду задержалась, прежде чем последовать за ним.

— Он расстроился, — кивнул Симеон вслед удаляющемуся сыну. — Они с Гарри никогда не ладили. Гарри любил дразнить Альфреда. Говорил, что Альфред тугодум, зато действует наверняка.

Лидия шевельнула губами. Она хотела что-то сказать, но, заметив на лице старика жадное любопытство, сдержалась. Ее умение владеть собой, видела она, его расстроило. И потому позволила себе заметить только:

— Заяц и черепаха? Но ведь в конце концов состязание выигрывает черепаха.

— Не всегда, — отозвался Симеон. — Не всегда, дорогая моя Лидия.

— Извините меня, — улыбнулась Лидия. — Пойду посмотрю, как там Альфред. Он всегда расстраивается, когда слышит что-то неожиданное.

Симеон усмехнулся.

— Да, Альфред не любитель перемен. Ему по душе привычный темп жизни.

— Альфред очень предан вам, — заметила Лидия.

— Тебе это кажется странным?

— Иногда, — сухо отозвалась Лидия и вышла из комнаты.

Глядя ей вслед, Симеон тихо хмыкнул и потер ладони.

— До чего интересно! — пробормотал он. — До чего интересно! Меня ждет очень забавное Рождество.

Он с трудом поднялся и, опираясь на палку, медленно прошаркал к стоявшему в углу большому сейфу, набрал шифр, отворил дверцу и дрожащими пальцами нащупал что-то внутри.

Вытащив небольшой замшевый мешочек, он развязал его и высыпал на ладонь горсть необработанных алмазов.

— Не спешите, мои красавчики, не спешите… Вы все по-прежнему мои друзья. Отличные были тогда денечки… Отличные. Вас не будут обрабатывать и шлифовать, друзья мои. И не будете вы украшать шеи и пальцы женщин или висеть у них в ушах. Вы принадлежите мне. Мои старые друзья! Только вы да я знаем кое-что такое, чего не знают другие. Говорят, я старый я больной, но ничего, я еще поживу. Жизнь во мне еще теплится. И я не могу отказать себе в удовольствии еще разок позабавиться. Еще разок…

Часть II

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ ДЕКАБРЯ

1

Раздался звонок, и Тресилиан направился к двери. Звонок был непривычно настойчивым, и не успел старый слуга пройти через холл, как в дверь снова позвонили.

Тресилиан вспыхнул. Кто позволяет себе так нетерпеливо звонить в дом джентльмена?! Если это опять кто-нибудь из рождественских попрошаек, он им сейчас задаст!

Сквозь матовое стекло верхней половины двери был виден силуэт рослого мужчины в шляпе с опущенными полями. Тресилиан открыл дверь. Ну точно, решил он, очередной разносчик товаров! Да еще в таком дешевом и вульгарном костюме!

— Будь я проклят, если это не Тресилиан, — произнес незнакомец. — Как поживаешь, Тресилиан?

Тресилиан уставился на него во все глаза. Глубоко вздохнул и снова всмотрелся. Дерзкий, высокомерный подбородок, нос с горбинкой, нахальный взгляд. Да, все это он видел много лет назад. Тогда черты эти, пожалуй, были менее резкими…

— Мистер Гарри! — ахнул он.

— Похоже, ты меня испугался, старина! — рассмеялся Гарри Ли. — С чего бы это? Меня ведь ждут, кажется?

— Да, сэр. Конечно, сэр.

— Тогда в чем же дело? — Гарри отступил на шаг-другой и оглядел дом: солидное строение из красного кирпича, незатейливое, но явно добротное.

— Все тот же уродливый старый особняк, — заметил он. — Стоит и не рушится, что самое главное. Как поживает отец, Тресилиан?

— Не очень здоров, сэр. Большую часть времени проводит у себя, сэр, и почти не ходит по дому. Но для его возраста держится молодцом.

— Старый греховодник!

Гарри Ли вошел, позволил Тресилиану спять с себя шарф и свою замысловатую шляпу.

— А как поживает мой дорогой братец Альфред?

— Очень хорошо, сэр.

— Наверное, ждет не дождется меня, а? — усмехнулся Гарри.

— Конечно, сэр.

— А я сомневаюсь. Держу пари, что мое появление — для него сокрушительный удар. Мы с Альфредом никогда не ладили. По-прежнему почитываешь Библию, Тресилиан?

— Разумеется, сэр, когда есть время.

— Помнишь притчу о возвращении блудного сына? Другому брату это ничуть не понравилось! Вот и нашему домоседу Альфреду мое появление тоже не по душе, я уверен.

Тресилиан опустил глаза и ничего не ответил. Всем своим видом он выражал явное неодобрение.

— Ладно, пойдем, старина, — хлопнул его по плечу Гарри. — Надеюсь, меня ждет откормленный теленок! Веди меня прямо к нему.

— Пройдите сюда, в гостиную, сэр, — пробормотал Тресилиан. — Не знаю, где все в данную минуту… Меня не послали встретить вас, сэр, поскольку не было известно время вашего прибытия.

Гарри кивнул. Он шел вслед за Тресилианом, оглядываясь по сторонам.

— Все вещи вроде на своих местах, — заметил он. — По-моему, с тех пор, как я смотался из дома двадцать лет назад, ничего не изменилось.

Вместе с Тресилианом он дошел до гостиной.

— Пойду поищу мистера или миссис Альфред, — пробормотал старик и исчез.

Гарри Ли вошел в комнату и остановился на пороге, заметив, что кто-то сидит на подоконнике. Его глаза недоумевающе оглядели экзотическое существо с черноволосой головкой и кожей цвета свежих сливок.

— Господи! — произнес он. — Неужто вы седьмая и самая красивая жена моего отца?

Соскользнув с подоконника, Пилар подошла к нему.

— Меня зовут Пилар Эстравадос, — сказала она. — А вы, наверное, дядя Гарри, брат моей мамы?

Гарри не сводил с нее глаз.

— Вот, значит, кто ты! Дочь Дженни?

— Почему вы спросили меня, не седьмая ли я жена вашего отца? — сказала Пилар. — Неужели у него уже было шесть жен?

— Нет, по-моему, он был женат официально всего один раз, — засмеялся Гарри. — Значит, тебя зовут Пилар?

— Да.

— По правде говоря, Пилар я был поражен, увидев такое цветущее существо в этом склепе.

— В этом склепе…

— Именно склепе. Я всегда считал этот дом отвратительным! А теперь он мне кажется еще более мерзким, чем прежде!

— О нет, здесь очень красиво, — возразила Пилар. — Чудесная мебель, повсюду толстые ковры и полно украшений. Все такое добротное, такое богатое!

— В этом ты права, — усмехнулся Гарри и с удовольствием посмотрел на нее. — И знаешь, я даже но могу скрыть удовольствия, видя тебя здесь…

Он умолк, ибо в комнату быстрыми шагами вошла Лидия и направилась прямо к нему.

— Здравствуйте, Гарри! Я Лидия, жена Альфреда.

— Здравствуйте, Лидия! — Он протянул руку, мгновенно оценив ее умное, живое лицо и изящную походку — очень немногие женщины умеют красиво ходить.

Лидия в свою очередь тоже рассматривала его.

«Добрым его не назовешь, хотя и привлекательный на вид. Но доверять ему я бы не стала…» — думала она.

И сказала, улыбаясь!

— Как вам здесь нравится после стольких лет? Что-то изменилось или все как прежде?

— Все как прежде. — Он огляделся. — Эта комната обставлена заново?

— И не один раз.

— Я имею в виду — вами. Теперь она смотрится совсем по-иному.

— Надеюсь, да…

Внезапно он усмехнулся, и эта злорадная усмешка сразу напомнила ей старика наверху.

— Теперь в ней есть свой стиль! Помнится, старина Альфред женился на девушке, предки которой явились сюда с Вильгельмом Завоевателем.

— Вроде того, — улыбнулась Лидия. — Но с тех пор они порядком разорились.

— А как поживает старина Альфред? — спросил Гарри. — По-прежнему мирится со своим жалким положением?

— Понятия не имею, каким он вам покажется.

— А все остальные? Разбросаны по всей стране?

— Да нет. На Рождество они все соберутся здесь.

Гарри воззрился на нее:

— Неужто вся семейка отмечает Рождество? Что это с нашим стариком? Раньше он был далек от таких сантиментов. Не помню, чтобы он и семьей-то когда-нибудь интересовался. Видать, здорово изменился!

— Возможно, — сухо отозвалась Лидия.

Пилар заинтересованно смотрела на них во все глаза.

— А как старина Джордж? — продолжал Гарри. — Все такой же скряга? Помню, как он ревел, если приходилось вынуть полпенни из кармана.

— Джордж — член парламента, — сказала Лидия. — От Вестерингхэма.

— Что? Пучеглазик в парламенте? Вот это да!

Откинув голову, Гарри захохотал.

Это был зычный, громоподобный смех — в стенах комнаты он звучал неистово и жестоко. Пилар судорожно втянула в себя воздух. Лидия чуть съежилась. Но, почувствовав позади себя какое-то движение, Гарри враз умолк и резко обернулся. В дверях стоял Альфред. Он смотрел на Гарри, и лицо его приняло странное выражение.

Гарри с минуту постоял неподвижно, потом его губы растянулись в улыбке. Он сделал шаг вперед.

— Господи, да это Альфред! — воскликнул он.

— Привет, Гарри, — кивнул Альфред.

Они стояли и смотрели друг на друга. Лидия затаила дыхание.

«Как нелепо! Они похожи на двух собак!» — подумала она.

Глаза Пилар расширились еще больше.

«Как глупо они оба выглядят… Почему бы им не обняться? Нет, англичане этого не делают. Хоть бы сказали что-нибудь, а то уставились друг на друга», — думала она.

— Ну и ну, — произнес Гарри. — До чего же забавно очутиться здесь снова!

— Наверное. Прошло много лет с тех пор, как ты… исчез.

Гарри поднял руку и пальцем провел по подбородку сбоку. С детства это был привычный для него жест, означающий, что он настроен по-боевому.

— Да, — отозвался он. — Я очень рад, что наконец-то вернулся… — он помолчал и со значением закончил фразу, — домой.

2

— Мне кажется, что всю жизнь я был очень жестоким человеком, — сказал Симеон Ли.

Он сидел, откинувшись в кресле, задумчиво поглаживая пальцем высоко вскинутый подбородок. Перед ним танцевали языки ярко разгоревшегося пламени, а рядом, держа в руке маленький веер из папье-маше, сидела Пилар. Она то прикрывала веером лицо от жаркого огня, то изящными движениями обмахивалась им. Симеон смотрел на нее с удовольствием и продолжал говорить, скорее даже самому себе, но тем не менее ее присутствие воодушевляло старика.

— Да, — подтвердил он, — я был жестоким. Что скажешь на это, Пилар?

— Монахини говорили, что все мужчины жестокие, — пожав плечами, отозвалась Пилар. — Поэтому и нужно за них молиться.

— Но я был более жестоким, чем большинство людей. — Симеон засмеялся. — И знаешь, не жалею об этом. Нет, я ни о чем не жалею. Я получал удовольствие от жизни… От каждой ее минуты! Говорят, что в старости приходит раскаяние. Чепуха! Я ни в чем не раскаиваюсь. А ведь каких только грехов у меня не было! Обманывал, воровал, лгал… Да! И женщины! У меня всегда были женщины. Мне кто-то рассказал на днях об арабском шейхе, у которого была охрана из сорока его собственных сыновей, и все они были приблизительно одного возраста. Целых сорок! Не знаю, сорок ли, но держу пари, что мог бы тоже составить себе немалую охрану, если бы разыскал всех своих незаконнорожденных отпрысков! Ну, Пилар, что ты на это скажешь? Тебя это шокирует?

— Нет. Почему это я должна быть шокирована? — с любопытством воззрилась на него Пилар. — Мужчин всегда тянет к женщинам. И моего отца тоже. Поэтому-то жены так часто несчастливы и ходят в церковь молиться.

— Я тоже сделал Аделаиду несчастной, — еле слышно пробормотал Симеон. — Господи, какой она была хорошенькой, прямо кровь с молоком, когда я женился на ней! А потом? Вечно стонала и плакала. В мужчине, когда его жена вечно в слезах, просыпается дьявол… Аделаида была неумной — вот в чем беда. Если бы у нее хватило духу мне противоречить! Но она никогда этого не делала, ни разу. Когда я женился на ней, я надеялся, что угомонюсь, отвыкну от прежних привычек, что у нас будет семья…

Он умолк и долго-долго смотрел в огонь.

— Семья… Господи, ну какая у нас семья? — вдруг как-то зло рассмеялся он. — Ты только посмотри на них, посмотри! Ни одного внука, чтобы продолжать наш род! Что с ними? Может, у них в жилах течет не кровь, а вода? Да что внука, сына настоящего — законного или незаконного — и то нет. Возьми, например, Альфреда. Господи Боже, до чего мне становится тоскливо, когда я вижу Альфреда! Смотрит на меня по-собачьи преданными глазами, готов сделать все, что я ни попрошу. Ну что за дурак! А вот его жена Лидия… Она мне нравится. У нее есть характер, но она меня не любит. Нет, не любит, хотя вынуждена ладить со мной ради этого простофили Альфреда. — Он взглянул на девушку. — Помни, Пилар, нет ничего на свете скучнее, чем рабская преданность.

Она улыбнулась ему. А он продолжал, согретый ее молодостью и женственностью:

— Или возьми Джорджа. Что представляет собой Джордж? Ничтожество! Рыба, а не человек! Напыщенный пустозвон, безмозглый, да к тому же скупой! Дэвид? Этот всегда был глупцом. Глупцом и фантазером. Сын своей матери. Не отходил от нее. Единственный разумный его поступок — это женитьба на степенной и приятной женщине. — Он стукнул кулаком по ручке кресла. — Лучший из них — Гарри. Бедняга и неудачник! Но, по крайней мере, он живой человек!

— Да, он славный, — согласилась Пилар. — Он смеется, хохочет, откидывая голову. Да, мне он очень правится.

— Правда нравится? — посмотрел на нее старик. — Гарри всегда пользовался успехом у женщин. Это у него от меня. — И засмеялся тихим затаенным смехом. — Нет, все-таки я неплохо пожил на свете, совсем неплохо. Чего только не было в моей жизни… Все было.

— У нас в Испании есть поговорка, она звучит примерно так: «Бери что хочешь, но и плати за это, говорит Господь».

Симеон с одобрением стукнул по ручке кресла.

— Отлично сказано, девочка. «Бери что хочешь…» Я так и делал всю жизнь. Брал что хотел…

— И платили за это? — вдруг звонким голосом спросила Пилар.

Симеон перестал смеяться. Он выпрямился и внимательно посмотрел на нее.

— Что ты сказала? — спросил он.

— Я спросил, платили ли вы за это, дедушка?

— Не знаю… — медленно произнес Симеон Ли.

И, снова ударив кулаком по ручке кресла, он вдруг сердито спросил:

— Почему ты спросила меня об этом, девочка? Почему?

— Мне интересно, — ответила Пилар.

Веер в ее руке замер. В темных глазах таилось что-то загадочное. Она сидела, гордо откинув голову, как бы осознавая силу своих женских чар.

— Ты дьявольское отродье… — произнес Симеон.

— Но я же нравлюсь вам, дедушка? — мило возразила она. — Вы любите, когда я сижу здесь, возле вас.

— Да, люблю, — согласился Симеон. — Уже давно я не видел такое юное и красивое существо… Это идет мне на пользу, греет мои старые кости… И ты моя плоть и кровь… Молодец Дженнифер, она оказалась самой достойной из всех моих детей!

Пилар молча улыбалась.

— Меня не обманешь, запомни, — продолжал Симеон. — Я знаю, почему ты так терпеливо высиживаешь здесь, слушая мои россказни. Это все из-за денег. Или ты хочешь сказать, что любишь своего старого дедушку?

— Нет, я не люблю вас, — ответила Пилар. — Но вы мне нравитесь. Очень нравитесь. Это чистая правда, поверьте. Я знаю, что вы были злым человеком, но это мне тоже правится. Вы более живой, настоящий, в отличие от всех остальных в этом доме. И рассказываете интересно. Вы много путешествовали и жизнь прожили полную приключений. Будь я мужчиной, я бы тоже была такой.

— Да, наверное… — кивнул Симеон. — Говорят, в нас есть и цыганская кровь. Правда, ни в ком из моих детей, кроме Гарри, она не чувствуется, но в тебе она видна. И знай, когда нужно, я умею быть и терпеливым. Один раз я прождал целых пятнадцать лет, чтобы расправиться с человеком, который нанес мне обиду. Это еще одна фамильная черта Ли. Мы не забываем! Мы мстим за нанесенное нам оскорбление и через много лет. Этот человек обманул меня. Я прождал целых пятнадцать лет и только тогда нанес удар. Я разорил его! Обчистил до последнего пенни! — Старый Ли тихо рассмеялся.

— Это было в Южной Африке? — спросила Пилар.

— Да. Потрясающая страна!

— Вы туда возвращались, да?

— В последний раз я был там через пять лет после женитьбы.

— А перед этим? Вы много лет прожили там?

— Да.

— Расскажите.

Он принялся рассказывать. Пилар, прикрыв лицо веером, молча слушала.

Устав, он заговорил медленнее…

— Подожди, я тебе кое-что покажу, — сказал он.

С трудом поднявшись и опираясь на палку, он, хромая, прошел по комнате, открыл большой сейф и, обернувшись, подозвал ее к себе:

— Вот, смотри. Потрогай их и высыпь себе в ладонь.

Взглянув на ее недоумевающее лицо, он за- . смеялся:

— Знаешь ли ты, что это такое? Алмазы, дитя мое, — настоящие алмазы.

Глаза Пилар расширились. Она нагнулась, чтобы рассмотреть получше.

— Но ведь они похожи на простые камешки, — сказала она.

Симеон засмеялся:

— Это неограненные алмазы. Вот такими их находят.

— И из них после обработки получаются настоящие бриллианты? — недоверчиво спросила Пилар.

— Именно.

— И тогда они искрятся и сверкают?

— Да.

— Не могу поверить, — по-детски заявила Пилар.

Он был доволен.

— Но это чистая правда.

— А они дорогие?

— Довольно дорогие. Трудно сказать до огранки. Во всяком случае, вот эта горсть стоит несколько тысяч фунтов.

— Несколько… тысяч… фунтов? — с остановкой после каждого слова переспросила Пилар.

— Девять или десять тысяч. Тут довольно крупные камни, как видишь.

— А почему вы их не продаете? — спросила Пилар, все еще распахнув глаза.

— Потому что мне нравится иметь их при себе.

— Но за такие деньги…

— Мне не нужны деньги.

— А, понятно. — На Пилар это произвело впечатление. — Тогда почему бы вам не отдать их в обработку, чтобы они стали красивыми? — спросила она.

— Потому что мне они больше нравятся такими. — Его лицо помрачнело. Он отвернулся и начал говорить самому себе: «Ощущение, которое я испытываю, прикасаясь к ним, возвращает меня туда, в те давнишние годы. Я вспоминаю настоящее солнце, запах вельда, стада волов, старика Эба, ребят, вечера…»

В дверь осторожно постучали.

— Положи их обратно в сейф и захлопни дверцу, — сказал Симеон.

Потом крикнул:

— Войдите.

Мягкими шагами вошел Хорбери.

— Чай подан внизу, — почтительно доложил он.

3

— Вот ты где, Дэвид. А я тебя повсюду ищу. Не сиди в этой комнате. Здесь ужасно холодно.

С минуту Дэвид молчал. Он смотрел на низкое кресло с выцветшей шелковой обивкой.

— Это ее кресло, — проглотив комок в горле, сказал он. — Кресло, в котором она всегда сидела… То, самое. Оно все такое же, только обивка выцвела.

Небольшая морщинка прорезала широкий лоб Хильды.

— Я понимаю, — отозвалась она. — Только давай выйдем отсюда, Дэвид. Здесь ужасно холодно.

Дэвид не обратил внимания на ее слова.

— Она больше всего любила сидеть в нем, — оглядываясь, продолжал он. — Я помню ее в этом кресле, когда она читала мне про Джека-потрошителя. Да, именно про него. Мне тогда было лет шесть.

Хильда твердо взяла его под руку:

— Пойдем обратно в гостиную, милый. Эта комната не отапливается.

Он покорно повернулся, но она почувствовала, что он дрожит.

— Все то же самое, — пробормотал он. — То же самое. Время словно остановилось.

Хильда забеспокоилась.

— Интересно, где все остальные? — нарочито бодрым голосом спросила она. — Уже пора подавать чай.

Дэвид освободил руку и открыл дверь в соседнюю комнату.

— Тут раньше стоял рояль… Смотри-ка, он до сих пор здесь. Интересно, настроен ли он?

Он сел, открыл инструмент и легко пробежал по клавишам.

— Да, по-видимому, за ним следят.

И начал играть.

Он играл хорошо, мелодия так и лилась из-под его пальцев.

— Что это? — спросила Хильда. — Что-то знакомое, но не могу вспомнить.

— Одна из «Песен без слов» Мендельсона, — сказал он. — Мама любила эту музыку.

Сладкие звуки наполнили комнату.

— Сыграй, пожалуйста, Моцарта, — сказала Хильда.

Дэвид отрицательно покачал головой. И начал другую пьесу Мендельсона.

Внезапно он снял руки с клавиш, резко оборвав игру, и встал. Он весь дрожал. Хильда бросилась к нему.

— Дэвид! Дэвид!

— Ничего… Ничего… — пробормотал он.

4

Раздался звонок. Тресилиан встал со своего места В буфетной и медленно направился к дверям.

Еще один звонок. Тресилиан нахмурился. Сквозь матовое стекло виднелся силуэт мужчины в шляпе с Опущенными полями.

Тресилиан провел рукой по лбу. Он почувствовал какую-то тревогу. Ему показалось, что все повторяется вновь.

Да, он уже это видел когда-то…

Он отодвинул задвижку и распахнул дверь.

Наваждение рассеялось, когда стоящий перед ним мужчина спросил:

— Здесь живет мистер Симеон Ли?

— Да, сэр.

— Мне хотелось бы повидаться с ним.

Какое-то воспоминание ожило в Тресилиане. Человек говорил с такой же интонацией, которая помнилась ему с первых дней появления мистера Ли в Англии.

— Мистер Ли болен, сэр, — с сомнением покачал он головой. — Он почти никого не принимает. Если вы…

Незнакомец остановил его. Вынув конверт, он отдал его дворецкому.

— Передайте это, пожалуйста, мистеру Ли.

— Хорошо, сэр.

5

Симеон Ли взял конверт и вынул из него листок бумаги. Брови его взлетели вверх, он явно был удивлен, но тут же улыбнулся.

— Подумать только! — восхитился он. И, обратившись к дворецкому, распорядился: — Приведи мистера Фарра сюда, Тресилиан.

— Да, сэр.

— Стоило мне вспомнить старого Эба Фарра, который был моим партнером еще там, в Кимберли, как его сын тут как тут.

Тресилиан появился снова.

— Мистер Фарр, — объявил он.

Несколько нервничая, в комнату вошел Стивен Фарр. Свое волнение он старался скрыть за степенностью. Он заговорил, и на секунду его южноафриканский акцент стал еще более заметен…

— Мистер Ли?

— Рад видеть тебя. Значит, ты сын старины Эба?

— Я впервые в этой стране, — застенчиво улыбнулся Стивен Фарр. — Отец всегда говорил мне, чтобы я навестил вас, если окажусь в здешних краях.

— И правильно. — Симеон оглянулся. — Моя внучка — Пилар Эстравадос.

— Здравствуйте, — сдержанно произнесла Пилар.

«До чего же сдержанная, чертовка! — восхитился Стивен Фарр. — Увидев меня, удивилась, но ничем этого не проявила».

— Рад познакомиться с вами, мисс Эстравадос, — невозмутимо сказал он.

— Спасибо, — поблагодарила его Пилар.

— Садись и расскажи про себя, — сказал Симеон Ли. — Ты надолго в Англию?

— Не буду спешить, раз уж оказался здесь. — И Стивен засмеялся, откинув голову.

— Правильно, — одобрил Симеон. — Ты должен у нас погостить.

— О нет, сэр. У меня нет никакого права так нежданно-негаданно врываться в чужой дом. Да еще за два дня до Рождества.

— Проведешь Рождество с нами, если у тебя, конечно, нет других планов..

— Планов нет, но мне не хотелось бы…

— Решено, — заявил Симеон и, повернув голову, позвал: — Пилар!

— Да, дедушка?

— Пойди скажи Лидии, что у нас- еще один гость. Попроси ее подняться сюда.

Пилар вышла из комнаты. Симеон с удовольствием отметил про себя, что Стивен не спускал с нее глаз.

— Ты приехал прямо из Южной Африки?

— Совершенно точно, сэр.

И они начали вспоминать эту страну.

Через несколько минут вошла Лидия.

— Это Стивен Фарр, сын моего старого приятеля и компаньона Эбенезера Фарра. Он проведет Рождество с нами, если ты сумеешь найти для него свободную комнату.

— Разумеется, — улыбнулась Лидия. Она не сводила глаз с незнакомца. Ее внимание привлекли его загорелое лицо и гордая посадка головы.

— Моя сноха, — представил ее Симеон.

— Мне несколько неловко врываться вот так… — повторил Стивен.

— Считай себя членом нашей семьи, сынок, — сказал Симеон.

— Вы очень добры, сэр.

В комнату вернулась Пилар. Она тихо села у камина, снова взяла в руки веер и стала обмахиваться им. Ее застенчиво потупленные глаза выражали воплощенную скромность.

Часть III

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ ДЕКАБРЯ

1

— Вы в самом деле хотите, чтобы я остался здесь, отец? — спросил Гарри. Он сидел, откинув голову. — Знаете, у меня такое ощущение, будто я разворошил осиное гнездо.

— Что ты хочешь этим сказать? — резко спросил Симеон.

— Я говорю про братца Альфреда, — ответил Гарри. — Милый мой братец Альфред! Он, если можно так выразиться, возражает против моего присутствия здесь.

— Черт с ним! — выпалил Симеон. — В этом доме я хозяин.

— Тем не менее, сэр, мне представляется, что вы очень считаетесь с Альфредом. Я не хотел бы мешать…

— Ты будешь поступать так, как хочу я, — перебил его Симеон.

Гарри зевнул.

— Вы ведь знаете, что я не способен долго сидеть на одном месте. Это такая смертельная тоска для человека, который исколесил весь земной шар.

— Пора бы тебе жениться и завести семью, — сказал ему отец.

— На ком? — спросил Гарри. — Жаль, что нельзя жениться на собственной племяннице. Эта Пилар чертовски привлекательна.

— Ты уже заметил?

— Кстати о женитьбе, наш толстяк Джордж, на мой взгляд, недурно устроился. Кто она?

— Откуда я знаю? — пожал плечами Симеон. — Джордж познакомился с ней, по-моему, на демонстрации мод. Она говорит, что ее отец отставной морской офицер.

— Наверное, второй помощник капитана на речной посудине, — усмехнулся Гарри. — Джорджа, если он не будет осторожен, ждет с ней беда.

— Джордж всегда был глуп, — заметил Симеон Ли.

— Почему она пошла за него? — спросил Гарри. — Из-за денег?

Симеон опять пожал плечами.

— Ладно, значит, вы считаете, что сумеете уломать Альфреда? — спросил Гарри.

— Труда большого не составит, — мрачно отозвался Симеон.

Он тронул колокольчик, стоявший на столике рядом с ним.

Тотчас появился Хорбери.

— Попроси сюда мистера Альфреда, — распорядился Симеон.

Хорбери вышел.

— Этот малый что, подслушивает у дверей? — поинтересовался Гарри.

— Возможно, — пожал плечами Симеон.

Быстрыми шагами вошел Альфред. Лицо его передернулось, когда он увидел брата. Не обращая на него внимания, он нарочито громко спросил:

— Ты искал меня, папа?

— Да. Сядь. Мне только что пришла в голову мысль, что нам предстоит кое-что изменить в доме, раз у нас появились еще двое…

— Двое?

— Пилар, естественно, останется жить здесь. II Гарри тоже вернулся домой навсегда.

— Гарри будет жить у нас? — спросил Альфред.

— А почему бы нет, старина? — заметил Гарри.

Альфред резко повернулся к нему:

— По-моему, ты сам должен понимать почему!

— Извини, но я не понимаю.

— После всего, что случилось? После твоего недостойного поведения? После того срама…

— Все это в прошлом, старина, — беспечно махнул рукой Гарри.

— Ты вел себя недопустимо по отношению к отцу после всего, что он для тебя сделал.

— Послушай, Альфред, по-моему, это касается только отца, а уж никак не тебя. Если он готов простить и забыть…

— Я готов, — вмешался Симеон. — В конце ‘концов, Гарри — мой сын. как тебе известно, Альфред.

— Да, но я обижен за тебя, папа.

— Гарри останется здесь, — сказал Симеон. — Я хочу этого… — Он ласково положил руку на плечо Гарри. — Я очень люблю Гарри.

Альфред встал и вышел из комнаты. Лицо у него было мертвенно-белым. Гарри тоже встал и, посмеиваясь, вышел вслед за ним.

Симеон сидел ухмыляясь. Потом, вздрогнув, огляделся.

— Кто там? А, это ты, Хорбери. Да не подкрадывайся ты так, черт побери!

— Прошу прощения, сэр.

— Ладно. Послушай, у меня есть для тебя несколько распоряжений. Я хочу, чтобы все, кто есть в доме, после обеда поднялись сюда, все до единого.

— Хорошо, сэр.

— И еще. Когда они соберутся, ты тоже придешь сюда. А когда будешь идти по коридору, крикни что-нибудь так, чтобы я услышал. Все, что угодно. Понятно?

— Да, сэр.

Хорбери спустился вниз.

— Нам предстоит веселенькое Рождество! — заметил он Тресилиану.

— Что ты имеешь в виду? — встрепенулся тот.

— Поживем — увидим, мистер Тресилиан. Сегодня сочельник, а настроение в доме далеко не праздничное!

2

Все они гурьбой вошли в комнату и остановились на пороге. Симеон разговаривал по телефону. Он махнул им рукой.

— Садитесь все. Одну минуту.

И продолжал говорить по телефону:

— «Чарльтон, Ходжкинс и Брейс»? Это вы, Чарльтон? Говорит Симеон Ли. Правда?.. Да… Нет, я хочу, чтобы вы составили для меня новое завещание… Да, уже прошло немало времени с тех пор, как было написано последнее… Обстоятельства изменились… Нет, нет никакой спешки. Я вовсе не хочу портить вам Рождество. Скажем, через пару дней. Приезжайте, и я объясню вам, что мне требуется. Нет, меня это вполне устраивает. Я еще умирать не собираюсь.

Он положил трубку и медленным взглядом обвел всех восьмерых членов семьи.

— Уж больно у вас мрачный вид, — хмыкнул он. — Что-нибудь случилось?

— Ты послал за нами… — заговорил Альфред.

— Извините… Ничего из ряда вон выходящего. Вы что, решили, что я приглашаю вас на семейный совет? Нет, я сегодня порядком устал, вот и все. Незачем заходить ко мне после ужина. Я сразу лягу спать. Хочу как следует отдохнуть перед Рождеством. — И ухмыльнулся.

— Конечно… Конечно… — поспешно согласился Джордж.

— Прекрасный это праздник — Рождество! — продолжал Симеон. — Помогает укреплению семейных уз. А ты что думаешь по этому поводу, дорогая моя Магдалина?

Магдалина Ли вскочила. Она открыла свой маленький ротик и тотчас же его закрыла.

— Да… О да! — только и произнесла она.

— Насколько я помню, ты жила с отставным морским офицером… — он помолчал, — твоим отцом, поэтому не думаю, что для тебя Рождество многое значит. Для этого нужна большая семья!

— Вероятно, вы правы.

Взгляд Симеона скользнул мимо нее.

— Не хотелось бы говорить нечто неприятное в канун праздника, но, видишь ли, Джордж, боюсь, мне придется сократить материальную помощь, которую я тебе оказываю. В ближайшем будущем мои собственные расходы несколько увеличатся.

Джордж стал красным как рак.

— Послушай, отец, ты не имеешь права этого делать!

— Не имею права? — тихо переспросил Симеон.

— У меня и так уходит очень много денег. Очень много. Порой я просто не знаю, как свести концы с концами. Приходится тщательно экономить…

— Посоветуй своей жене задуматься над этим, — заметил Симеон. — У женщин голова устроена неплохо, и они так умеют экономить, как ни одному мужчине не придумать. Умная женщина, например, сама шьет себе платья. Моя жена, помню, очень ловко управлялась с иголкой. Добрая женщина, она все делала ловко, только была жуткой занудой.

После этих слов Дэвид прямо подскочил.

— Садись, сынок, не то ненароком что-нибудь опрокинешь… — сказал Симеон.

— Моя мать… — заговорил было Дэвид.

— Твоя мать была безмозглым существом! — рассердился Симеон. — И мне кажется, вы все пошли в нее. — Внезапно он выпрямился. Лицо его так и пошло пятнами, а голос стал визгливым. — Вы не стоите и пенни, каждый из вас! И вы все мне надоели! Вы не мужчины! Вы маменькины сынки! Одна Пилар стоит любых двоих из вас, вместе взятых! Клянусь небом, что где-нибудь по свету бродит мой сын, который куда лучше любого из вас, несмотря на то, что он — незаконнорожденный!

— Уймись, отец! — крикнул Гарри.

Он тоже вскочил, и лицо его, обычно добродушное, сделалось мрачным.

— То же самое относится и к тебе! — набросился на него Симеон. — Чего ты добился за всю свою жизнь? Только и клянчил деньги, посылая телеграммы отовсюду! Говорю вам, мне тошно смотреть на вас! Вон отсюда! — И, тяжело дыша, откинулся на спинку кресла.

Медленно, один за другим, все члены семьи вышли из комнаты. Джордж пылал от возмущения, Магдалина выглядела испуганной. Дэвид побледнел и дрожал. Гарри выскочил как ошпаренный, Альфред шел будто во сне. Лидия проследовала за ним с высоко поднятой головой. Только Хильда задержалась в дверях, а потом вернулась обратно.

Она остановилась над стариком, и он вздрогнул, когда, открыв глаза, увидел ее. Что-то угрожающее было в ее неподвижности.

— В чем дело? — раздраженно спросил он.

— Когда пришло ваше письмо, — ответила Хильда, — я поверила тому, что в нем было написано. Поверила, что вы искренне хотите, чтобы ваша семья собралась вокруг вас на Рождество. И уговорила Дэвида приехать.

— Ну и что? — спросил Симеон.

— Вы в самом деле хотели собрать всю свою семью, по только не для того, о чем упоминали в письме. Вы хотели видеть их здесь, чтобы поссорить друг с другом. Помилуй вас Бог, если вы надумали развлекаться таким образом!

— Я всегда отличался особым чувством юмора, — ухмыльнулся Симеон. — И не жду, чтобы кто-нибудь оценил мою шутку. Важно, что мне самому она доставляет удовольствие.

Хильда молчала. Симеону почему-то сделалось страшно.

— О чем вы думаете? — резко спросил он.

— Я боюсь… — медленно ответила Хильда.

— Боитесь… меня? — спросил Симеон.

— Не вас, — ответила Хильда. — Я боюсь… за вас!

И, как судья, произнесший приговор, она повернулась и, тяжело ступая, вышла из комнаты.

Симеон сидел, не сводя глаз с двери.

Затем встал и направился к сейфу.

— Посмотрю-ка я на своих красавчиков, — пробормотал он.

3

Без четверти восемь раздался звонок.

Тресилиан пошел открыть дверь. Вернувшись в буфетную, он застал там Хорбери, который, снимая с подноса чашки, рассматривал фабричную марку.

— Кто приходил? — спросил Хорберн.

— Старший инспектор полиции Сагден. Осторожней с чашками!

Хорбери уронил чашку. Она упала и разбилась.

— Ну вот! — запричитал Тресилиан. — Одиннадцать лет я мою посуду и ни разу ничего не разбил, а ты только тронул, хотя тебя никто не просил, и вот, пожалуйста.

— Виноват, мистер Тресилиан, — ответил Хорбери. Лицо его покрылось испариной. — Сам не пойму, как это получилось. Вы сказали, приходили из полиции?

— Да. Мистер Сагден.

Лакей провел языком по бесцветным губам.

— Что ему понадобилось?

— Собирает деньги на приют для сирот из полицейских семей.

— А! — Лакей распрямился. И уже более спокойным тоном спросил: — Он получил что-нибудь?

— Я отнес подписной лист наверх мистеру Ли, и он распорядился пригласить мистера Сагдена к нему и подать шерри.

— На Рождество только и ходят выпрашивать деньги, — отозвался Хорбери. — Наш старик, несмотря на кучу недостатков, человек щедрый, тут уж ничего не скажешь.

— Мистер Ли всегда этим отличался, — почтительно заметил Тресилиан.

— Да, это, пожалуй, лучшее, что в нем есть, — кивнул Хорбери. — Ну, я пошел.

— Идешь в кино?

— Пожалуй. Пока, мистер Тресилиан. — И вышел через дверь, которая вела в помещения для слуг.

Тресилиан посмотрел на стенные часы, прошел в столовую и разложил по салфеткам булочки.

Затем, удостоверившись, что все в порядке, он ударил в гонг.

Только замер последний звук, как по лестнице спустился инспектор. Мистер Сагден был рослым, приятной наружности мужчиной. Его синий костюм был застегнут на все пуговицы. Шел он неторопливо, с чувством собственного достоинства.

— Сегодня ночью, кажется, подморозит, — приветливо обратился он к Тресилиану. — Это замечательно, а то последнее время погода явно не по сезону.

— У меня от сырости разыгрывается ревматизм, — отозвался Тресилиан.

Инспектор посочувствовал Тресилиану, и тот выпустил его через парадный вход.

Закрыв дверь на задвижку, старик дворецкий медленно вернулся в холл. Провел рукой по глазам и вздохнул. Но тут же выпрямился, увидев, как Лидия прошла в гостиную. По лестнице спускался Джордж Ли.

Тресилиан был наготове. Как только в гостиную вошла последняя гостья, Магдалина, он появился в дверях и произнес:

— Ужин подан.

Тресилиан понимал толк в дамских нарядах. Он всегда оценивающе разглядывал их, прислуживая за столом.

Он и сейчас заметил, что миссис Альфред надела новое черное в больших белых цветах платье из тафты. Довольно смелый туалет, но миссис Альфред умела носить то, на что другие дамы не решались. На миссис Джордж была самая последняя модель, стоившая, он не сомневался, немалых денег. Интересно, как будет реагировать мистер Джордж, когда получит счет? Мистера Джорджа транжирой не назовешь, он всегда был скупым. Миссис Дэвид, по всей видимости, женщина славная, но со вкусом у нее неважно. Для ее фигуры больше подошло бы платье из гладкого черного бархата. Тисненый же бархат, да еще алого цвета, — крайне неудачный выбор. Мисс Пилар — с ее фигурой и волосами — могла надеть что угодно, она выглядела бы очаровательной в любом наряде. Сейчас на ней было полупрозрачное дешевое белое платьице. Ничего, скоро ее нарядами займется старый мистер Ли. Очень она ему нравится. С тех пор как он постарел, любое юное существо может вить из него веревки!

— Рейнвейн или бордо? — почтительно прошептал Тресилиан на ухо миссис Джордж, а сам краем глаза заметил, что лакей Уолтер снова подал овощи раньше, чем соус, хотя Тресилиан уже несколько раз его предупреждал!

Тресилиан обошел стол, предлагая омлет. И обратил внимание на то, что, кроме него, никого не интересуют ни туалеты дам, ни промах Уолтера — за столом сегодня вечером царило молчание. Лишь мистер Гарри говорил за всех, нет, пожалуй, это не мистер Гарри, а тот джентльмен из Южной Африки. Да, собственно, и другие тоже вяло перебрасывались словами. Все это было довольно странно.

Мистер Альфред, например, выглядит совсем больным, будто чем-то до смерти перепуган. Какой-то отрешенный взгляд, ничего не ест, а лишь ковыряет вилкой в тарелке. Жена явно обеспокоена его поведением, Тресилиан это заметил. Все поглядывает на него украдкой, чтобы никто не видел. Мистер Джордж сидит красный как рак и с жадностью поглощает все подряд. В один прекрасный день, если он не будет следить за собой, его может хватить удар. Миссис Джордж вообще не ест. Наверное, боится поправиться. Зато мисс Пилар ест с удовольствием и весело болтает с южноафриканским джентльменом. А он явно увлечен ею. Вот эти двое, пожалуй, ни о чем не задумываются.

А мистер Дэвид? Тресилиан забеспокоился о мистере Дэвиде. До чего же он похож на свою мать! И до сих пор так молодо выглядит! Но явно нервничает — вот и сейчас опрокинул свой бокал.

Тресилиан ловко подхватил его, вытер стол — все в порядке. Но мистер Дэвид даже не заметил, что натворил. Сидит белый как мел и смотрит прямо перед собой.

Кстати, о цвете лиц. Хорбери тоже был белым как мел сегодня в буфетной, когда услышал о том, что в дом явился полицейский… Почти так же…

Мысли Тресилиана прервал Уолтер, уронивший с подноса грушу. Нет, в наши дни хорошего лакея не сыскать! Ему не за столом прислуживать, а работать на конюшне.

Тресилиан обошел стол, предлагая портвейн. Мистер Гарри нынче кажется каким-то рассеянным. Не сводит глаз с мистера Альфреда. Эти двое даже в детстве недолюбливали один другого. Мистер Гарри был любимчиком отца, что, конечно же, раздражало мистера Альфреда. Мистер Ли не особенно любит мистера Альфреда. Жаль, ведь мистер Альфред всегда был так предан отцу.

Миссис Альфред поднялась из-за стола, направляясь в гостиную. Туалет удивительно шел ей. До чего же элегантна эта дама!

Тресилиан вышел из столовой в буфетную, плотно притворив за собою дверь и оставив джентльменов за портвейном.

Он пошел в гостиную. Четыре дамы, в полном молчании сидевшие там, чувствуют себя довольно неловко, подумалось ему. Он так же молча поставил перед каждой из них чашечку кофе. И снова вышел.

Когда он входил в буфетную, то услышал, что дверь из столовой открылась. Появился Дэвид Ли, который проследовал через холл в гостиную.

Тресилиан вошел в буфетную и дал нагоняй Уолтеру. Уолтер вел себя непозволительно!

Тресилиан, устав от всех забот, сидел один в буфетной.

Он чувствовал себя угнетенным. Казалось бы, сочельник, а в доме такая напряженность… Нет, ему это определенно не по душе.

С трудом поднявшись, он прошел в гостиную, чтобы собрать пустые кофейные чашки. В комнате никого не было, кроме Лидии, которая стояла у дальнего окна наполовину прикрытая занавеской и смотрела в темноту.

Из соседней комнаты доносились звуки рояля.

Играл мистер Дэвид. Но с какой стати, удивился Тресилиан, мистер Дэвид играет похоронный марш? А именно это он играл. Нет, атмосфера в доме явно была накаленной.

Тресилиан медленно зашагал через холл к себе в буфетную.

Именно в эту минуту он услышал какой-то грохот наверху… — что-то разбилось, упало — какой-то треск и глухие удары.

«Господи Боже, что там хозяин затеял? — подумал Тресилиан. — Что происходит?»

И вдруг раздался вопль, жуткий, жалобный вопль, который перешел в хрип, потом бульканье — и все затихло.

Секунду Тресилиан стоял неподвижно, затем выбежал в холл и кинулся наверх. К нему присоединились и остальные. Крик был услышан во всех уголках дома.

Они взбежали по лестнице, завернули в коридор мимо ниши со скульптурами, которые своей белизной внушали суеверный страх, и остановились перед дверью, ведущей в покои мистера Ли. Там уже были мистер Фарр и миссис Дэвид. Хильда стояла, прислонившись спиной к стене, а он тщетно рвал ручку двери.

— Дверь заперта! — выкрикнул он. — Заперта изнутри!

Гарри Ли протиснулся вперед и, оттолкнув мистера Фарра, тоже попытался было открыть дверь.

— Отец! — крикнул он. — Отец, впустите нас!

Оп поднял руку, и все замолчали, прислушиваясь. Никакого ответа. Из комнаты не доносилось ни звука.

Прозвенел звонок, но никто не обратил на него внимания.

— Придется взломать дверь, — сказал Стивен Фарр. — Другого выхода нет.

— Это не так просто, — отозвался Гарри. — Двери-то в доме дубовые. Помоги, Альфред.

Они предприняли несколько неудачных попыток, прежде чем сообразили использовать скамейку в качестве тарана. Наконец дверь поддалась, сорвалась с петель и упала.

Сгрудившись, они смотрели на то, что было внутри.

Картина, представшая их взору, запечатлелась в памяти каждого из них навсегда.

Налицо были следы борьбы. Опрокинута мебель, пол усеян осколками китайских фарфоровых ваз. В середине ковра перед пылающим камином в луже крови лежал Симеон Ли… Повсюду кровь… Комната напоминала бойню.

Кто-то судорожно вздохнул, а потом двое один за другим произнесли, как ни странно, цитаты из Библии и «Макбета».

— «Жернова Господни мелют хоть и медленно…» — сказал Дэвид Ли.

А Лидия с дрожью в голосе прошептала:

— «Кто бы мог подумать, что в старике столько крови…»

4

Инспектор Сагден трижды придавил пуговку звонка, а потом, отчаявшись, застучал дверным молотком.

Дверь открыл перепуганный Уолтер.

— А, это вы! — сказал он. И на его лице проступило облегчение. — А я только что звонил в полицию.

— В чем дело? — резко спросил Сагден. — Что у вас тут происходит!

— Старый мистер Ли убит… — прошептал Уолтер.

Полицейский ворвался в дом и бросился вверх по лестнице. Когда он вбежал в комнату, никто, казалось, не заметил его появления. Он увидел Пилар, которая, нагнувшись, подбирала что-то с пола. А Дэвид Ли стоял, закрыв глаза рукой.

Остальные сбились в кучу. Альфред Ли один склонился над телом отца. Лицо его ничего не выражало.

— Запомните, ничего нельзя трогать, — поучал Джордж Ли, — ничего, пока не явится полиция. Это самое главное.

— Извините, — вмешался Сагден.

Он протолкался вперед, мягко отстраняя женщин.

Альфред Ли узнал его.

— А, это вы, инспектор. Быстро же вы сюда прибыли!

— Да, мистер Ли. — Старший инспектор полиции Сагден не собирался тратить время на объяснения. — Что случилось?

— Моего отца убили… — ответил Альфред. Голос у него сорвался.

Магдалина истерически зарыдала.

Инспектор Сагден поднял руку.

— Попрошу всех, кроме мистера Альфреда Ли и… мистера Джорджа Ли, выйти из комнаты, — решительно заявил он.

Они медленно и нехотя, словно стадо овец, двинулись к двери. Сагден вдруг остановил Пилар.

— Извините, мисс, — вежливо обратился он к ней, — но ничего нельзя ни трогать, ни выносить из помещения.

Пилар молча смотрела на него.

— Разумеется, нет, — вмешался Стивен Фарр. — Она это знает.

— Вы только что подняли с пола какой-то предмет, — тем же любезным тоном продолжал инспектор.

Глаза у Пилар расширились.

— Разве? — удивилась она.

Сагден был по-прежнему приветлив. Только голос его сделался тверже:

— Да. Я видел, как вы…

— О!

— Пожалуйста, отдайте мне то, что у вас в руке.

Пилар неохотно разжала пальцы. На ладони у нее лежали кусочек резинки и крохотный деревянный колышек. Сагден взял их и, положив в конверт, убрал в нагрудный карман.

— Спасибо, — сказал он и отвернулся.

На секунду в глазах Стивена Фарра мелькнуло удивление, а затем и уважение. Он только сейчас оценил старшего инспектора полиции.

Они медленно вышли из комнаты. И услышали, как за спиной уже официальным тоном Сагден произнес:

— А теперь, если вы не возражаете…

5

Нет ничего лучше, чем горящие в камине дрова, — сказал полковник Джонсон, подбрасывая в огонь еще одно полено и придвигая кресло поближе к огню. — Наливайте себе, — предложил он, указывая на стоявший около его гостя графин с вином.

Гость отрицательно помахал рукой и осторожно подвинул собственное кресло к пылающим поленьям, хотя и считал, что поджаривание пяток (кажется, так пытали в средние века) ничуть не спасет его от сквозняка, который холодил плечи и спину.

Полковник Джонсон, начальник полиции Миддлшира, мог полагать, что нет ничего приятнее горящего камина, но Эркюль Пуаро предпочитал центральное отопление.

— Замечательно у вас получилось с этим делом Картрайта, — восхищенно заметил хозяин. — Удивительный он человек! Какое обаяние! Когда он впервые явился сюда с вами, мы все тотчас принялись плясать под его дудку.

И покачал головой.

— Знаете, у нас никогда не было ничего подобного! — сказал он. — К счастью, отравление никотином — вещь весьма редкая.

— Было время, когда вы считали, что в Англии вообще не бывает отравлений, — заметил Эркюль Пуаро. — Что это дело рук иностранцев! Англичанин, мол, не может поступить так непорядочно!

— Теперь мы вряд ли в состоянии это утверждать, — согласился начальник полиции. — У нас много случаев отравления мышьяком, быть может, даже больше, чем мы подозреваем.

— Вполне вероятно.

— Трудные эти дела с отравлением, — вздохнул Джонсон. Показания экспертов противоречивы, врачи обычно боятся сказать лишнее. Нелегко собрать и достаточное количество улик, чтобы убедить присяжных. Нет, если уж случается убийство (избави, Господи!), пусть лучше будет исключена двусмысленность в отношении орудия преступления.

— Пулевое ранение, перерезанная глотка или пробитый череп? — понимающе кивнул Пуаро. — Вы это предпочитаете?

— Я ничего не предпочитаю, друг мой! Не надо думать, что мне по душе убийство! Надеюсь, их больше не будет. Во всяком случае, пока вы здесь, нам нечего бояться.

— Моя репутация… — скромно начал Пуаро.

Но Джонсон не дал ему договорить.

— Сейчас Рождество, — сказал он. — В стране царит атмосфера мира и доброжелательства. Все настроены по-праздничному.

Эркюль Пуаро откинулся на спинку кресла и задумчиво посмотрел на полковника.

— Значит, вы считаете, что преступлений на Рождество не совершается? — промурлыкал он.

— Именно.

— Почему?

— Почему? — Джонсон даже несколько опешил. — Да потому, что, как я только что сказал, люди настроены миролюбиво.

— До чего же вы, англичане, сентиментальны! — пробормотал Пуаро.

— Ну и что? — загорячился Джонсон. — Что, если нам по душе старые традиции и праздники? Что в этом дурного?

— Ничего. Все это прекрасно. Но давайте на минуту обратимся к фактам. Вы сказали, что на Рождество царят мир и доброжелательность. А это значит, что будут много есть и пить, не так ли? Будут переедать! А когда переедают, случается несварение желудка! Отсюда возникает и раздражительность!

— Раздражительность не лежит в основе преступлений, — возразил полковник Джонсон.

— Я в этом не уверен. Возьмем другой пример. Итак, на Рождество, как вы утверждаете, царит атмосфера доброжелательности. Старые ссоры забываются, бывшие враги хотят помириться хотя бы на время.

— Позабыть о вражде, совершенно верно, — кивнул Джонсон.

— И семьи, которые были разъединены в течение года, собираются вместе. В таких условиях, друг мой,-согласитесь, возникает напряжение. Люди не испытывают симпатии друг к другу, вынуждены держать себя в руках и улыбаться. Отсюда на Рождество возникает лицемерие, пусть даже из самых лучших побуждений, но тем не менее — лицемерие!

— Я не совсем с вами согласен, — неуверенно заметил полковник Джонсон.

— Нет, нет, — улыбнулся ему Пуаро, — я вовсе не заставляю вас соглашаться со мной. Просто я даю вам понять, что в подобных условиях, когда налицо умственная напряженность и физическая расслабленность, неприязнь, которая раньше была невелика, и самое тривиальное несогласие могут принять гораздо более серьезный характер. И то, что человек вынужден притворяться быть более любезным, более снисходительным, более великодушным, чем он есть на самом деле, — все это рано или поздно может толкнуть его на самый непредсказуемый поступок! Если поставить преграду на пути естественного поведения, друг мой, рано или поздно преграда рушится — и налицо стихийное бедствие.

Полковник Джонсон смотрел на него с сомнением.

— Никогда не поймешь, серьезно вы говорите или смеетесь надо мной, — проворчал он.

— Шучу, шучу, — улыбнулся Пуаро. — Ни в коем случае не принимайте мои слова всерьез. По тем не менее тот факт, что неестественные условия приводят к беде, — сущая правда.

В комнату вошел камердинер полковника Джонсона.

— Звонит инспектор Сагден, сэр.

— Иду.

Извинившись, начальник полиции вышел.

Вернулся он минуты через три. Лицо его было мрачным и обеспокоенным.

— Черт бы все побрал! — разразился он. — Совершено убийство! Да еще в сочельник!

Брови Пуаро взлетели вверх.

— Убийство? Нет никаких сомнений?

— Нет. Абсолютно типичный случай. Убийство, к тому же зверское.

— И кто же жертва?

— Старый Симеон Ли. Один из самых богатых людей в наших краях. Сколотил себе состояние еще в Южной Африке. На золоте… Нет, кажется, на алмазах. Заработал огромные деньги, придумав какую-то штуку в горнодобывающем оборудовании. По-моему, сам изобрел. Во всяком случае, получил за это кучу денег. Говорят, у него не один миллион.

— Его здесь уважали, да? — спросил Пуаро.

— Не думаю, — медленно ответил Джонсон. — Он был довольно странным человеком. Последние годы болел. Я его мало знаю. Но, без сомнения, он был одной из самых видных фигур у нас.

— Значит, этот случай наделает много шума?

— Да. Поэтому мне нужно как можно быстрее очутиться в Лонгдейле.

И неуверенно поглядел на своего гостя. Пуаро ответил на невысказанную просьбу:

— Вы хотите, чтобы я поехал вместе с вами?

— Мне неудобно просить вас о таком одолжении, — смутился Джонсон. — Но вы же знаете, какая у нас в провинции обстановка. Старший инспектор Сагден — хороший человек, лучше не придумаешь. Старательный, осторожный, здравомыслящий, но звезд с неба не хватает. Очень бы хотелось, раз уж вы здесь, воспользоваться вашим советом.

Произнося эту тираду, полковник даже начал запинаться, отчего его речь обрела какой-то телеграфный стиль.

— Буду счастлив, — откликнулся Пуаро. — Можете целиком рассчитывать на мою помощь. Но мы должны пощадить самолюбие инспектора Сагдена. Это будет его дело — не мое. Я присутствую в роли, так сказать, неофициального консультанта.

— Хороший вы малый, Пуаро, — тепло поблагодарил его полковник Джонсон.

И с этими словами они отправились в путь.

6

Дверь им открыл, отдав честь, констебль. Они вошли в холл и увидели Сагдена.

— Рад, что вы приехали, сэр, — сказал он. — Может, пройдем в комнату налево, в кабинет мистера Ли? Я хотел бы в общих чертах доложить вам о деле. Случай, надо признаться, довольно неординарный.

Он ввел их в небольшую комнату с левой стороны холла. Там на огромном, заваленном бумагами письменном столе стоял телефон. Вдоль стены высились книжные шкафы.

— Сагден, это мосье Эркюль Пуаро, — сказал начальник полиции. — Вы, наверное, о нем слышали. Случайно он оказался у меня в гостях. А это старший инспектор полиции Сагден.

Пуаро слегка поклонился и оглядел стоящего перед ним человека с головы до ног. Высокий широкоплечий мужчина с военной выправкой, нос с горбинкой, дерзкий подбородок и большие пышные каштанового цвета усы. Он не отрывал глаз от Эркюля Пуаро, по-видимому зная о нем. А Эркюль Пуаро в свою очередь смотрел во все глаза на усы инспектора. Их великолепие, казалось, очаровало его.

— Разумеется, я наслышан о вас, мосье Пуаро, — сказал Сагден. — Вы были в наших краях несколько лет назад, если я не ошибаюсь. Гибель сэра Бартоломью Стрейнджа. Отравление никотином. Это не мой участок, но, конечно, я интересовался подробностями.

— Давайте, Сагден, доложите нам все факты, — нетерпеливо перебил его полковник Джонсон. — Случай ясный, сказали вы.

— Да, сэр, это — явное убийство, нет никаких сомнений. У мистера Ли перерезано горло, яремная вена, как объяснил мне доктор. Но во всем этом деле есть нечто весьма странное.

— Вы хотите сказать…

— Хорошо бы, чтобы вы сначала выслушали меня, сэр. А произошло вот что. Сегодня днем после пяти мне в Эддлсфилдский участок позвонил мистер Ли и попросил приехать к нему в восемь часов вечера. Время особо выделил. Более того, велел мне сказать дворецкому, что я собираю деньги на благотворительные цели.

Начальник полиции бросил на него выразительный взгляд.

— Значит, он хотел, чтобы вы проникли в дом под каким-либо благовидным предлогом?

— Совершенно верно, сэр. А поскольку мистер Ли — человек влиятельный, я, естественно, выполнил его желание. Пришел около восьми и сказал дворецкому, что собираю деньги на сирот из полицейских семей. Дворецкий пошел доложить и, вернувшись, передал, что мистер Ли меня примет. Потом он проводил меня наверх к мистеру Ли, комната которого находится как раз над столовой.

Сагден помолчал, набрал воздуха и продолжал свой доклад:

— Мистер Ли сидел в кресле у камина. На нем был халат. Когда дворецкий вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, мистер Ли пригласил меня сесть рядом с ним и несколько сбивчиво сказал, что хочет сообщить мне о краже. Я спросил, что было похищено. Он ответил, что из его сейфа были похищены алмазы (кажется, он сказал «необработанные алмазы») стоимостью в несколько тысяч фунтов стерлингов.

— Алмазы? — переспросил начальник полиции.

— Да, сэр. Я задал ему несколько обычных в таких случаях вопросов. Отвечал он как-то неопределенно. Наконец он сказал: «Вы должны понять, инспектор, что я могу и ошибаться». — «Я не совсем понимаю вас, сэр, — заметил я. — Либо алмазы похищены, либо нет». — «Они исчезли, — ответил он, — но вполне возможно, что их исчезновение — чья-то глупая шутка». Сказать по правде, мне это показалось странным, но я промолчал. «Мне трудно объяснить вам все подробно, — продолжал он, — но по существу дело сводится к следующему: насколько я знаю, пропавшие камни могут оказаться в руках только двух человек. Один из них, возможно, подшутил надо мной, если же они у другого, то, значит, украдены». — «Что я, по-вашему, должен сделать, сэр?» — спросил я. «Я хочу, чтобы вы вернулись сюда через час, — быстро ответил он, — нет, чуть больше, чем через час, скажем, в девять пятнадцать. В это время я смогу точно сказать вам, обворовали меня или нет». Я был несколько озадачен, но не стал спорить и ушел.

— Любопытно, весьма любопытно, — заметил полковник Джонсон. — Что скажете, Пуаро?

— Разрешите спросить, инспектор, — вместо ответа спросил Эркюль Пуаро, — к какому заключению вы сами пришли?

Поглаживая подбородок, Сагден сказал, тщательно подбирая слова:

— Мне приходили в голову разные мысли, но, в общем, я рассудил следующим образом: никакого розыгрыша здесь нет. Алмазы украли — вот и все. Но старый джентльмен не знал, кто именно это сделал. По-моему, он сказал правильно, что это может быть один из двух. Слуга или член семьи.

— Очень хорошо, — одобрительно кивнул Пуаро. — Да, именно этим объясняются его слова.

— Отсюда и желание, чтобы я зашел еще раз. А он тем временем намеревался поговорить с подозреваемыми. Он сказал бы им, что уже сообщил о краже в полицию, по что, если камни будут возвращены, он сумеет замять дело.

— А если бы подозреваемый не откликнулся? — спросил полковник Джонсон.

— В этом случае он попросил бы меня приступить к расследованию.

— А почему ему не пришло в голову сделать это до обращения к вам? — нахмурившись и покрутив усы, продолжал сомневаться полковник Джонсон.

— О нет, сэр, — покачал головой инспектор Сагден. — Поступи он так, ничего бы не получилось. Его слова не звучали бы убедительно. Человек мог бы сам себе сказать: «Старик не обратится в полицию, кого бы он ни подозревал!» Но если старый джентльмен говорит: «Я уже говорил с полицией, и инспектор только что побывал у нас в доме», тогда вор проверяет его слова, скажем, у дворецкого, и дворецкий подтверждает, что я действительно побывал у них перед ужином. Вору становится понятно, что старый джентльмен но врет и что лучше добровольно вернуть камни.

— Понятно, — задумчиво откликнулся полковник Джонсон. — А есть у вас, Сагден, какое-нибудь представление о том, кто бы мог быть этим «членом семьи»?

— Нет, сэр.

— Никакого понятия?

— Никакого, сэр.

Джонсон покачал головой.

— Что ж, продолжайте.

Старший инспектор полиции Сагден снова принял официальный вид.

— Ровно в девять пятнадцать я вернулся в дом. Только собрался позвонить, как услышал, что в доме кто-то вскрикнул, а вслед за криком раздался шум и топот. Я нажал на кнопку звонка несколько раз, стучал дверным молотком, но прошло три или четыре минуты, прежде чем мне открыли. Когда же лакей отворил дверь, я сразу понял, что в доме что-то случилось. Он весь дрожал, и вид у него был такой, будто он вот-вот упадет в обморок. «Мистера Ли убили», — прошептал он. Я тотчас побежал наверх и обнаружил, что комната мистера Ли пребывает в полнейшем беспорядке. Там, по-видимому, была жестокая борьба. Мистер Ли лежал в луже крови с перерезанным горлом.

— Сам он этого сделать не мог? — вскинулся начальник полиции.

— Исключено, сэр, — покачал головой Сагден. — Кроме того, столы и стулья в комнате были перевернуты, валялся битый фарфор, но ни ножа, ни бритвы, которыми могло бы быть совершено убийство, не было.

— Да, это звучит убедительно, — задумался начальник полиции. — А кто был в комнате?

— Вся семья, сэр. Они стояли и смотрели.

— Ваши соображения, Сагден? — быстро спросил полковник Джонсон.

— Трудное это дело, сэр, — не сразу отозвался инспектор. — По-моему, убийство мог совершить любой из них. Я не верю, что в дом за это время проник кто-то чужой, а затем исчез незамеченным.

— А как насчет окна? Открыто оно было или закрыто?

— В этой комнате два окна, сэр. Одно было закрыто и заперто. Второе — поднято снизу на несколько дюймов, но наглухо завинчено и, по-видимому, многие годы оставалось в таком положении. Я попытался его открыть, но у меня ничего не получилось. Более того, стена снаружи совершенно гладкая, на ней нет никаких следов, как нет и вьющихся растений. Как можно было выйти через окно, мне непонятно.

— А сколько дверей в комнате?

— Одна. Комната находится в конце коридора. Дверь была заперта изнутри. Когда они услышали грохот и предсмертный крик старика, они бросились наверх, и им пришлось взломать дверь, чтобы проникнуть в комнату.

— И кто был в комнате? — резко спросил Джонсон.

— В комнате не было никого, сэр, кроме самого мистера Ли, который был убит за несколько минут до этого, — мрачно пробасил инспектор Сагден.

7

Полковник Джонсон несколько минут смотрел на Сагдена, а потом, захлебываясь от возбуждения, проговорил:

— Вы хотите сказать, инспектор, что это один из тех треклятых случаев, которые описываются в детективных романах, когда человека убивает в запертой изнутри комнате какая-то нечистая сила.

Инспектор Сагден хмыкнул в усы и уже более серьезно ответил:

— Нет, сэр, я не думаю, что дело обстоит так плохо.

— Самоубийство? — спросил полковник Джонсон. — Тогда это самоубийство!

— Если так, где же оружие, сэр? Нет, это не самоубийство.

— Каким же образом убийца исчез? Через окно?

Сагден покачал головой.

— Готов поклясться, что это невозможно.

— Но вы сказали, что дверь была заперта изнутри?

Инспектор кивнул>вынул из. кармана ключ и положил его на стол.

— Отпечатков пальцев нет, — пояснил он. — Но посмотрите на ключ, сэр. Взгляните через лупу.

Пуаро наклонился. Они с Джонсоном вместе разглядывали ключ.

— Вот те на! — воскликнул начальник полиции. — Теперь понятно, о чем вы говорили, инспектор. Видите тонкие царапины в конце ножки, Пуаро?

— Да, вижу. Это означает, что ключ был повернут снаружи при помощи какого-то специального приспособления, которое просунули в замочную скважину и ухватили за ножку. Кстати, это можно сделать самыми обычными плоскогубцами.

— Совершенно верно, — кивнул инспектор.

— Значит, преступник рассчитывал, — продолжал Пуаро, — что раз дверь заперта изнутри и в комнате никого, кроме жертвы, нет, смерть будет считаться самоубийством.

— Именно так, мистер Пуаро, рассуждал преступник. Нет никакого сомнения.

Пуаро задумчиво покачал головой:

— А беспорядок в комнате? По вашим словам, это одно уже исключает мысль о самоубийстве. Наверняка убийца прежде всего навел бы порядок в комнате.

— У него не было времени, мистер Пуаро, — возразил инспектор Сагден. — В том-то и дело. У него просто не было времени. Предположим, он рассчитывал застать старого джентльмена врасплох. Но такого не случилось. Была борьба, ее шум отчетливо слышали те, кто был внизу, и, более того, старый джентльмен успел позвать на помощь. Все бросились наверх. Убийца только и успел выскользнуть из комнаты и повернуть ключ в замке.

— Все верно, — признал Пуаро. — Убийца, возможно, ошибся в своих расчетах. Но почему бы ему, по крайней мере, не оставить на месте орудие преступления? Ибо, естественно, поскольку отсутствует орудие, значит, это — не самоубийство. Вот в чем самая большая ошибка.

Инспектор охотно кивнул:

— Из опыта мы знаем, что преступники часто допускают ошибки.

— Тем не менее, несмотря на его ошибки, он ускользнул, этот убийца, — коротко вздохнул Пуаро.

— Не думаю, что это ему удалось.

— Вы хотите сказать, что он еще здесь, в доме?

— А где же ему быть? Это ведь кто-то из домашних.

— Все равно, — мягко заметил Пуаро, — ему удалось сделать так, что вы не знаете, кто он.

Тихо, но довольно твердо инспектор Сагден возразил:

— Думаю, что очень скоро узнаем. Мы еще не допрашивали никого из живущих в доме.

— Послушайте, Сагден, — вмешался полковник Джонсон, — меня поражает вот что. У того, кто повернул ключ с внешней стороны, есть определенный опыт в подобных делах. Такими инструментами нелегко пользоваться.

— Вы хотите сказать, что действовал профессионал, сэр?

— Именно.

— Похоже, что так, — признал инспектор. — В таком случае можно предположить, что среди прислуги есть профессиональный вор. Тогда легко объясняется и кража алмазов, и последовавшее за ней убийство.

— Но что-то вас смущает?

— Поначалу и я так думал. Но все это не так просто. В доме девять слуг, из них шесть — женщины, и из этих шести пять прослужили здесь по четыре года и более. Кроме них, есть дворецкий и лакей. Дворецкий служит в доме почти сорок лет — своего рода рекорд, я бы сказал. Лакей — из местных, сын садовника, здесь он и вырос. Его вором-профессионалом никак не назовешь. Еще есть камердинер мистера Ли. Человек он здесь сравнительно новый, но в момент преступления его в доме не было и сейчас еще нет, он ушел незадолго до восьми.

— У вас есть список присутствовавших в доме? — спросил полковник Джонсон.

— Да, сэр, мне продиктовал его дворецкий. — Он вынул записную книжку. — Прочитать?

— Пожалуйста, Сагден.

— Мистер и миссис Альфред Ли, член парламента мистер Джордж Ли и его жена, мистер Гарри Ли, мистер и миссис Дэвид Ли, мисс (инспектор сделал небольшую паузу, чтобы правильно произнести имя) Пилар Эстравадос, мистер Стивен Фарр и слуги: дворецкий Эдвард Тресилиан, лакей Уолтер Чэмпион, кухарка Эмили Ривс, судомойка Куини Джоунс, старшая горничная Глэдис Спент, вторая горничная Грейс Бест, третья горничная Беатрис Москомб, их помощница Джоан Кенч и камердинер Сидни Хорбери. Все, сэр.

— Вам известно, где был каждый из них в момент убийства?

— Весьма приблизительно. Я уже говорил вам, что никого не допрашивал. По словам Тресилиана, мужчины еще не выходили из столовой. Дамы перешли в гостиную. Он подал им кофе, возвратился в буфетную и тотчас услышал наверху грохот, а затем крик. Он выбежал в холл и бросился наверх вместе с другими.

— Кто живет в доме постоянно и кто приехал в гости? — спросил полковник Джонсон.

— Здесь живут только мистер и миссис Альфред Ли. Остальные приехали в гости.

Джонсон кивнул.

— Где они все сейчас?

— Я попросил их оставаться в гостиной, пока не буду готов выслушать каждого из них.

— Понятно. Тогда, пожалуй, поднимемся наверх и осмотрим место происшествия.

Инспектор повел их по широкой лестнице, а затем по коридору.

Когда они вошли в комнату, где произошло убийство, Джонсон глубоко вздохнул.

— Да, зрелище не для слабонервных, — заметил он.

С минуту он стоял, оглядывая перевернутую мебель, разбитые вазы. Все было забрызгано кровью.

Возле трупа стоял на коленях худощавый пожилой человек. Он поднялся и кивнул им.

— Привет, Джонсон, — сказал он. — Похоже на бойню, а?

— Пожалуй. Есть что-нибудь для нас, доктор?

Доктор пожал плечами.

— Все будет изложено в официальном заключении. Случай довольно ясный. Зарезали, как свинью. Меньше чем за минуту он потерял столько крови, что смерть его была почти мгновенной. Никаких следов орудия убийства.

Пуаро осмотрел окна. Как и сказал инспектор, одно было закрыто и заперто. Другое — поднято снизу дюйма на четыре. Солидная, оригинальной конструкции задвижка, известная много лет назад как средство защиты от грабителей, крепко удерживала его в этом положении.

— По словам дворецкого, — сказал Сагден, — это окно было открыто в любую погоду. Под ним постелен линолеум, чтобы в случае дождя на пол не капала вода, но такого не случалось, поскольку над окном еще и крыша.

Пуаро кивнул.

Он подошел к лежащему на полу телу и стал внимательно его разглядывать.

Губы старика, обнажая бескровные десны, словно растянулись в ухмылку. Пальцы были скрючены, как когти.

— Физически сильным он не выглядит!

— Тем не менее это был довольно выносливый человек, — заметил доктор. — Перенес такие болезни, от которых любой другой давно отдал бы душу.

Пуаро отвернулся от убитого и принялся рассматривать перевернутое тяжелое кресло красного дерева. Рядом лежал круглый стол, тоже красного дерева, и валялись осколки большой фарфоровой лампы, графина и двух стаканов, а чуть подальше валялись два стула. Случайно уцелевшее пресс-папье, несколько разбросанных книг, разлетевшаяся на куски большая японская ваза и опрокинутая бронзовая статуэтка обнаженной девушки завершали царивший в комнате хаос.

Пуаро склонился над всеми этими экспонатами, не дотрагиваясь, но внимательно их разглядывая. Он нахмурился, словно что-то его озадачило.

— Что вас удивило, Пуаро? — спросил начальник полиции.

— Такой тщедушный, сморщенный старик, — вздохнув, пробормотал Эркюль Пуаро, — и… все это.

Джонсон тоже был удивлен. Он повернулся и спросил сержанта, который уже занялся осмотром вещей:

— Есть отпечатки пальцев?

— Множество, по всей комнате.

— А на сейфе?

— Только отпечатки самого мистера Ли.

Джонсон обратился к доктору.

— А как насчет крови? — спросил он. — Ведь убийца и сам должен был запачкаться.

— Необязательно, — отозвался доктор. — Перерезана яремная вена, а она не так фонтанирует, как артерия.

— Понятно. И все-таки чересчур уж много крови.

— Да, это просто удивительно, — согласился Пуаро.

— Это о чем-нибудь вам говорит, мосье Пуаро? — почтительно спросил инспектор Сагден.

Пуаро огляделся и недоуменно покачал головой.

— Это похоже на какое-то исступление… — Помолчав секунду, он продолжал: — Да, именно исступление. И кровь… Здесь — как бы это сказать? — слишком ее много. Кровь на стульях, на столах, на ковре… Какой-то кровавый ритуал: кровь как символ мести? Возможно. Такой хрупкий старик, такой тщедушный, такой высохший, и тем не менее в нем столько крови…

Он умолк. Инспектор Сагден с округлившимися от удивления глазами произнес:

— Странно… Именно то же самое сказала и дама…

— Какая дама? — резко повернулся к нему Пуаро. — Что именно она сказала?

— Миссис Альфред Ли, — ответил Сагден. — Стоя вон там возле двери, она прошептала то же самое. Но я тогда не задумался над ее словами.

— Так что же она сказала?

— Что-то насчет того… Кто бы мог подумать, что в старике столько крови…

— «Ну кто бы подумал, что в старике столько крови!» Слова леди Макбет. Это интересно…

8

Альфред Ли и его жена вошли в небольшой кабинет, где их уже ждали Пуаро, Сагден и начальник полиции. Полковник Джонсон встал и шагнул им навстречу.

— Здравствуйте, мистер Ли! Мы с вами незнакомы, но вы, наверное, знаете, что я начальник полиции этого графства. Моя фамилия — Джонсон. Не могу выразить, как я огорчен случившимся.

Альфред — у него были глаза собаки, которой причинили боль, — хрипло произнес:

— Благодарю вас. Все это просто страшно. Я… Это моя жена.

— Мой муж крайне подавлен происшедшим. Собственно, мы все тоже, но он особенно, — спокойно объяснила Лидия.

Ее рука лежала на плече мужа.

— Прошу садиться, миссис Ли, — предложил полковник Джонсон. — Позвольте мне представить мосье Эркюля Пуаро.

Эркюль Пуаро поклонился, внимательно рассматривая обоих супругов.

Рука Лидии мягко надавила на плечо Альфреда.

— Садись, Альфред.

Альфред сел.

— Эркюль Пуаро… — пробормотал он, недоуменно потирая лоб.

— У полковника Джонсона к тебе множество вопросов, Альфред, — сказала Лидия Ли.

Начальник полиции посмотрел на нее с уважением. Он был доволен, что миссис Альфред Ли оказалась такой разумной и понятливой.

— Конечно… Конечно… — подтвердил Альфред.

«Эта смерть так потрясла его, что он плохо соображает, — подумал Джонсон. — Надеюсь, он сумеет собраться с мыслями».

А вслух сказал:

— У нас здесь список всех, кто был сегодня вечером в доме. Мне бы хотелось уточнить его вместе с вами.

Он кивнул Сагдену, и тот, вынув свою записную книжку, еще раз перечислил все имена.

Эта простая процедура, казалось, заставила Альфреда Ли сосредоточиться. Он взял себя в руки, взгляд его оживился. Выслушав Сагдена, он кивнул головой в знак согласия.

— Все верно, — подтвердил он.

— Не расскажете ли вы нам подробнее о ваших гостях? Мистер и миссис Джордж Ли и мистер и миссис Дэвид Ли, я полагаю, ваши родственники?

— Это два моих младших брата и их жены.

— Они приехали в гости?

— Да, они приехали к нам на Рождество.

— Мистер Гарри Ли тоже ваш брат?

— Да.

— А двое других? Мисс Эстравадос и мистер Фарр?

— Мисс Эстравадос — моя племянница. Мистер Фарр — сын давнего партнера моего отца еще по Южной Африке.

— Значит, старый знакомый?

— Нет, в действительности мы только вчера впервые его увидели.

— Понятно. Но вы пригласили его провести с вами Рождество?

Альфред молчал, глядя на жену.

— Мистер Фарр явился к нам совершенно неожиданно, — четко объяснила Лидия. — Он случайно оказался по соседству и зашел навестить моего свекра. Когда мистер Ли узнал, что он сын его давнего друга и партнера, он настоял, чтобы мистер Фарр остался у нас на Рождество.

— Ясно, — отозвался полковник Джонсон. — Все это ваши гости. Что же касается слуг, то считаете ли вы, миссис Ли, что им вполне можно доверять?

Лидия задумалась, прежде чем ответить.

— Да, я убеждена, что все они достойны доверия. Большинство из них живет здесь уже много лет. Дворецкий Тресилиан появился в этом доме, еще когда мой муж был ребенком. Сравнительно недавно у нас живут только помощница горничных Джоан и камердинер, который обслуживал моего свекра.

— Что они собой представляют?

— Джоан не слишком умна, и это, пожалуй, основной ее недостаток. Хорбери я знаю очень мало. Он живет здесь чуть больше года. Дело свое знает, и свекор, мне кажется, был им доволен.

— Но вы, мадам, не были им довольны? — словно уловив что-то в ее голосе, спросил Пуаро.

— Ко мне он вообще не имел никакого отношения, — чуть пожала плечами Лидия.

— Но вы хозяйка в этом доме, мадам. Вы распоряжаетесь слугами?

— Да, конечно. Но в обязанности Хорбери входило только обслуживание моего свекра. Мне он не подчинялся.

— Ясно.

— Перейдем к событиям сегодняшнего вечера, — предложил полковник Джонсон. — Боюсь причинить вам боль, мистер Ли, но мне хотелось бы, чтобы вы изложили свою версию случившегося.

— Пожалуйста, — еле слышно согласился Альфред.

— Когда, например, вы видели своего отца в последний раз? — спросил, помогая ему, полковник Джонсон.

Легкая судорога исказила лицо Альфреда, когда он по-прежнему еле слышно ответил:

— После чая. Я побывал у него в комнате. Потом, пожелав ему спокойной ночи, ушел… минутку… примерно без четверти шесть.

— Пожелали ему спокойной ночи? — спросил Пуаро. — Значит, вы не рассчитывали увидеться с ним нынче вечером?

— Нет. Отцу приносили в комнату легкий ужин ровно в семь. После этого он иногда ложился спать пораньше, а иногда сидел в кресле. Но после ужина к нему никто из членов семьи не заходил, за исключением тех случаев, когда он специально посылал за нами.

— И часто он это делал?

— Нет, не часто. Когда ему этого хотелось.

— Но обычным явлением это не было?

— Нет.

— Пожалуйста, продолжайте, мистер Ли.

— Мы сели за ужин в восемь часов. После ужина моя жена и другие дамы удалились в гостиную. — Голос его дрогнул. Глаза снова уставились в одну точку. — Мы сидели… за столом, как вдруг у нас над головой раздался страшный грохот. Стук падающих стульев, треск ломающейся мебели, звон стекла, а затем… О Господи, — он вздрогнул, — я до сих пор слышу, как отец вскрикнул — это был не крик, а вопль, — так кричит человек в предсмертной агонии…

Он закрыл лицо трясущимися руками. Лидия ласково погладила его по рукаву.

— А дальше? — осторожно спросил полковник Джонсон.

— По-моему, в течение минуты мы были в шоке. Затем вскочили, выбежали из комнаты и бросились по лестнице в комнату отца. Дверь была заперта. Мы не могли войти. Пришлось ее взломать. А когда вошли, то увидели… — Он умолк.

— Об этом можете не рассказывать, мистер Ли, — быстро сказал Джонсон. — Давайте лучше вернемся к тому времени, когда вы все были в столовой. Кто именно был там, когда вы услышали крик?

— Кто? Да все мы. Нет, погодите, дайте подумать. Мой брат Гарри был, да, именно он.

— И больше никого?

— Никого.

— А куда же делись остальные джентльмены?

Альфред вздохнул и нахмурился, пытаясь припомнить.

— Дайте подумать… Кажется, что это произошло давным-давно. Так что же было? Ах да, Джордж пошел звонить. Затем, когда мы затеяли разговор о семейных делах, Стивен Фарр, извинившись, вышел. Он поступил очень тактично.

— А ваш брат Дэвид?

— Дэвид? — снова нахмурился Альфред. — Нет, его там не было. Я и не помню, когда он выскользнул из столовой.

— Так, значит, вы принялись обсуждать семейные дела? — мягко переспросил Пуаро.

— Да.

— То есть вы должны были обсудить кое-что с одним из членов семьи?

— Что вы имеете в виду, мосье Пуаро? — вмешалась Лидия.

Он быстро повернулся к ней:

— Мадам, ваш муж говорит, что мистер Фарр вышел, потому что ему было неловко присутствовать при обсуждении семейных дел. Но это не был семейный совет, поскольку мосье Дэвид и мосье Джордж отсутствовали. Значит, речь идет о разговоре только двух членов семьи.

— Мой деверь Гарри много лет провел за границей, — сказала Лидия. — Поэтому вполне естественно, что ему и моему мужу было о чем поговорить.

— Вот, значит, как обстоит дело. Что ж, понятно.

Кинув на него быстрый взгляд, она тотчас опустила глаза.

— Итак, все ясно, — подытожил Джонсон. — А скажите, когда вы бежали в комнату отца, вы заметили кого-нибудь еще?

— Я… Честно говоря, не помню. По-моему, да. Мы все прибежали с разных сторон. Боюсь, я не заметил… Я был так напуган. Этот страшный вопль…

Полковник Джонсон решил изменить тему:

— Спасибо, мистер Ли. Нас интересует еще кое-что. Насколько я понимаю, у вашего отца была коллекция алмазов?

— Да, — удивился Альфред. — Это так.

— Где он ее хранил?

— У себя в сейфе.

— Вы можете их описать?

— Это были необработанные алмазы.

— А зачем ваш отец держал их при себе?

— Это была его забава. Он привез эти камни с собой из Южной Африки. Да так и не отдал их для огранки. Ему нравилось иметь их при себе. Как я уже сказал, это была его забава.

— Понятно, — отозвался начальник полиции. Но по его тону было ясно, что ничего ему не понятно.

— И какова же была их стоимость? — спросил он.

— Отец считал, что они стоят около десяти тысяч фунтов.

— То есть это были весьма ценные камни?

— Да.

— Странно, что он держал такую ценность у себя в спальне.

— Полковник Джонсон, — вмешалась Лидия, — мой свекор был несколько странным человеком. Он не всегда мыслил ординарно, ему нравилось держать эти камни дома.

— Наверное, они напоминали ему о прошлом, — заметил Пуаро.

Она бросила на него заинтересованный взгляд.

— Да, — подтвердила она, — напоминали.

— Были ли алмазы застрахованы? — спросил начальник полиции.

— По-моему, нет.

Подавшись вперед, Джонсон негромко спросил:

— Вам известно, мистер Ли, что эти камни исчезли?

— Что?! — уставился на него Альфред Ли.

— Ваш отец ничего вам об этом не говорил?

— Ни слова.

— И вы не знали, что он послал за старшим инспектором Сагденом и сообщил ему о краже?

— Понятия не имел!

— А вы, миссис Ли? — посмотрел на Лидию начальник полиции.

— Ничего не слыхала, — покачала головой Лидия.

— Вы считаете, что камни по-прежнему лежат в сейфе?

— Да.

Помолчав, она спросила:

— Из-за этого его и убили? Ради этих камней?

— Это нам как раз и предстоит выяснить, — ответил полковник Джонсон. И продолжал: — Вы подозреваете кого-нибудь, миссис Ли, кто мог бы совершить подобную кражу!

— Нет, — покачала она головой. — Но только не слуги, в этом я уверена. Да они и не смогли, бы открыть сейф. Мой свекор почти не выходил из комнаты. И вниз не спускался.

— Кто у него убирал?

— Хорбери. Он стелил постель и вытирал пыль. Вторая горничная следила за камином, все же остальное делал Хорбери.

— Значит, самая благоприятная возможность была у Хорбери? — спросил Пуаро.

— Да.

— Он мог украсть алмазы?

— Мог, наверное… Впрочем, нет. Одним словом, не знаю, что и думать!

— Ваш муж рассказал нам, как он провел вечер, — обратился к ней полковник Джонсон. — Не сделаете ли то же самое и вы, миссис Ли? Когда вы в последний раз видели вашего свекра?

— Мы все собрались в его комнате во второй половине дня, перед чаем. Вот тогда-то я и видела его в последний раз.

— Вы не зашли пожелать ему спокойной ночи?

— Нет.

— А обычно вы это делаете? — спросил Пуаро.

— Нет, — резко ответила Лидия.

— Где вы были, когда произошло убийство? — продолжал спрашивать начальник полиции.

— В гостиной.

— Вы слышали шум борьбы?

— По-моему, я слышала, как упало что-то тяжелое. Спальня мистера Ли находится над столовой, а не над гостиной, поэтому я мало что слышала.

— Но вы слышали крик?

Лидия вздрогнула.

— Да, слышала… Ужасный крик… Будто грешники в аду молят о помощи. Я сразу поняла: случилось что-то страшное. Я выбежала из гостиной и вслед за мужем и Гарри поднялась по лестнице.

— Кто еще был в гостиной в это время?

— По правде говоря, не помню, — нахмурилась Лидия. — В соседней комнате Дэвид играл Мендельсона. По-моему, Хильда тоже была там.

— А две другие дамы?

— Магдалина пошла звонить, — медленно сказала Лидия. — Не помню, вернулась она или нет. И не знаю, где была Пилар.

— То есть, — мягко заметил Пуаро, — можно допустить, что в гостиной оставались вы одна?

— Да… По правде говоря, наверное, так и было.

— Теперь насчет этих камней, — сказал полковник Джонсон. — Нам предстоит выяснить все подробности о них. Вам известна комбинация цифр, открывающая замок сейфа вашего отца, мистер Ли? Я заметил, что сейф довольно старой конструкции.

— Вы найдете ее в записной книжке, которая всегда была у него в кармане халата.

— Хорошо. Сейчас пойдем и посмотрим. Впрочем, наверное, лучше сначала поговорить с остальными членами семьи, чтобы дамы могли лечь спать.

Лидия встала.

— Пойдем, Альфред. — Она повернулась. — Прислать их сюда?

— Всех поочередно, если не возражаете, миссис Ли.

— Пожалуйста.

Она направилась к двери. Альфред последовал за ней.

У двери он вдруг резко обернулся.

— Конечно! — сказал он. И быстро подошел к Пуаро. — Вы Эркюль Пуаро! Не понимаю, как я сразу не сообразил…

И заговорил быстро тихим, но возбужденным голосом:

— Сам Бог послал вас сюда, мосье Пуаро! Вы должны выяснить правду! Не жалейте расходов! Я оплачу все, что потребуется. Но установите истину… Мой бедный отец был убит, убит зверски! Вы должны найти преступника, мосье Пуаро. Мой отец должен быть отомщен.

— Могу уверить вас, мосье Ли, — спокойно ответил Пуаро, — что я готов сделать все, что в моих силах, чтобы помочь полковнику Джонсону и инспектору Сагдену.

— Я хочу, чтобы вы помогли мне, — отозвался Альфред Ли. — Мой отец должен быть отомщен.

Он опять задрожал. Подошла Лидия и взяла его под руку.

— Пойдем, Альфред. Нам следует позвать других.

Ее глаза встретились с глазами Пуаро. Эта женщина умела хранить свои тайны, понял он.

— «Ну кто бы подумал, что в старике…» — тихо произнес Пуаро.

— Замолчите! — перебила его она. — Не надо этого говорить!

— Вы сказали это, мадам, — пробормотал Пуаро.

— Я знаю… — еле слышно вздохнула она. — Я помню… Мне было так страшно…

Затем она резко повернулась и вместе с мужем вышла из комнаты.

9

Джордж Ли был подчеркнуто вежлив.

— Страшный случай, — сказал он, качая головой. — Ужасный. Думаю, что это сделал человек, потерявший рассудок.

— Вы так полагаете? — участливо спросил полковник Джонсон.

— Да. Иначе и быть не может. Только душевнобольной, одержимый мыслью об убийстве. Бежавший скорее всего из ближайшей психиатрической больницы.

— Тогда объясните, как этот душевнобольной попал к вам в дом, мистер Ли? И как сумел уйти отсюда? — вмешался инспектор Сагден.

Джордж покачал головой.

— Выяснить это — обязанность полиции, — твердо сказал он.

— Мы осмотрели дом, — объяснил Сагден. — Все окна закрыты изнутри. Черный ход тоже закрыт. Никто не мог выйти и через кухню, его бы непременно заметила прислуга.

— Но это же абсурд! — вскричал Джордж Ли. — Вы рассуждаете так, будто мой отец вовсе не был убит!

— Он был убит, — сказал инспектор Сагден. — В этом нет никакого сомнения.

Начальник полиции откашлялся и приступил к допросу:

— Мистер Ли, где вы находились во время убийства?

— Я был в столовой. Мы как раз кончили ужинать. Хотя нет, по-моему, я был здесь, в этой комнате. Я как раз закончил говорить по телефону.

— Вы разговаривали по телефону?

— Да. Я звонил своему доверенному лицу от консерваторов в Вестерингхэме — моем избирательном округе. По одному неотложному делу.

— И после этого вы услышали крик?

Джордж Ли чуть вздрогнул.

— Да, это был очень неприятный момент. У меня просто мороз пробежал по коже. Потом какой-то хрип и бульканье.

Вынув платок, он вытер вспотевший лоб.

— Страшное дело, — пробормотал он.

— И затем вы побежали наверх?

— Да.

— Вы видели своих братьев мистера Альфреда и мистера Гарри Ли?

— Нет. Они, наверное, поднялись наверх раньше меня.

— Когда вы в последний раз видели своего отца, мистер Ли?

— Во второй половине дня. Мы все были у него.

— После этого вы его не видели?

— Нет.

Начальник полиции помолчал, а затем спросил:

— Вам было известно, что у вашего отца в сейфе хранится ценная коллекция необработанных алмазов?

Джордж Ли кивнул.

— Это было крайне неразумно с его стороны, — поучающим тоном произнес он. — Я не раз говорил ему об этом. Его могли из-за них убить… То есть, я хочу сказать…

— Вам известно, что камни пропали? — перебил его полковник Джонсон.

У Джорджа отвалилась челюсть. Его выпуклые глаза еще больше вылезли из орбит.

— Значит, его убили из-за них?

— Он знал об их пропаже, — объяснил ему начальник полиции, — и заявил об этом в полицию за несколько часов до смерти.

— Но тогда… Я не понимаю… Я… — стал запинаться Джордж.

— Мы тоже не понимаем, — тихо заметил Эркюль Пуаро.

10

В комнату с самодовольным видом вошел Гарри Ли. Какое-то мгновение Пуаро рассматривал его. Он был уверен, что уже где-то видел этого человека, видел этот нос с горбинкой, высоко поднятую голову, твердую линию подбородка, и понял, что, несмотря на разницу в росте и телосложении, отец и сын были удивительно похожи.

Он заметил еще кое-что. Видимость непринужденного поведения Гарри Ли не могла скрыть тревогу, охватывающую его душу. Конечно же, вся эта важность и бравада — маска, в действительности Гарри Ли — сплошной комок нервов.

— Итак, джентльмены, — сказал он, — чем я могу быть вам полезен?

— Мы были бы благодарны, — ответил полковник Джонсон, — если бы вы сумели пролить свет на события сегодняшнего вечера.

— Мне ничего не известно, — покачал головой Гарри Ли, — кроме того, что весь этот ужас произошел для меня совершенно неожиданно.

— Кажется, вы недавно вернулись из-за границы, мистер Ли? — спросил Пуаро.

— Да, — быстро повернулся к нему Гарри. — Я приехал в Англию неделю назад.

— И долго вы отсутствовали? — поинтересовался Пуаро.

Задрав подбородок, Гарри Ли расхохотался.

— Ладно, уж лучше я сам скажу, чем это сделают другие! Я блудный сын, джентльмены! И не был в этом доме почти двадцать лет.

— А вернулись именно сейчас. Интересно, почему? — спросил Пуаро.

— Да просто надоело бродяжничать, — не смущаясь, ответил Гарри. — К тому же я получил письмо от отца, в котором он звал меня приехать домой. Я внял его просьбе и приехал. Вот и все.

— Вы вернулись, чтобы только провести Рождество или надолго? — спросил Пуаро.

— Я вернулся домой навсегда, — ответил Гарри.

— Ваш отец был этому рад?

— Старик был в восторге. — Гарри снова расхохотался. Глаза его прищурились от удовольствия. — Старику наскучило жить здесь с Альфредом. Уж очень он нудный, наш Альфред. Добропорядочный сын во всех отношениях, но компанией для отца он был неважной. А отец в свое время умел славно повеселиться. Вот он и ждал меня.

— А ваш брат и его жена, они тоже были рады тому, что вы здесь поселитесь? — слегка приподнял брови Пуаро.

— Альфред? Альфред жутко разозлился. Насчет Лидии я не знаю. Она, наверное, тоже расстроилась из-за мужа. Но, в конце концов, она была бы довольна, не сомневаюсь. Мне нравится Лидия. Очаровательная женщина. Мы бы с ней поладили, я уверен. Что же касается Альфреда, то тут совсем другое дело. — Он опять засмеялся. — Альфред всегда завидовал мне. Сам он был послушным сынком, этаким пай-мальчиком, тихоней, который из дому ни на шаг… И что же он получил за все это? То, что обычно получает покорный сын. Пинок под зад. Поверьте мне, джентльмены, добродетель не всегда вознаграждается.

Он обвел взглядом присутствующих.

— Надеюсь, вы не шокированы моей откровенностью? Но ведь вам нужна правда. В конце концов вы все равно вытащите напоказ грязное белье нашего семейства. Поэтому свое я готов предъявить вам с самого начала. Не скажу, что особенно огорчен смертью отца — я ведь ушел из дома еще мальчишкой, — по тем не менее он мой отец, и его убили. Я жажду отомстить убийце. — Он погладил подбородок, неотрывно глядя на присутствующих. — Мы все жаждем мести. Мы, Ли, не умеем прощать обиды. Мне хотелось бы убедиться, что убийцу моего отца поймают и повесят.

— Мне думается, вы можете рассчитывать на нас, мистер Ли, — сказал Сагден.

— А коли вы не сумеете, я собственными руками заставлю преступника ответить по закону, — заявил Гарри Ли.

— Есть ли у вас в таком случае какие-либо подозрения по поводу личности убийцы? — резко спросил начальник полиции.

— Нет, — покачал головой Гарри. — Знаете, для меня это событие оказалось полной неожиданностью. Я размышлял о нем и не могу представить себе, каким образом в дом мог проникнуть посторонний…

— Верно, — кивнул Сагден.

— А если это так, — продолжал Гарри Ли, — значит, убийца находится в доме… Но кто, черт побери, способен на это? Слуг заподозрить невозможно. Тресилиан служит здесь испокон веков. Слабоумный лакей? Ни в коем случае. Хорбери? Он, конечно, наглец, но Тресилиан сказал мне, что он в то время был в кино.

Итак, к чему мы приходим? Если не считать Стивена Фарра (а какого черта тому тащиться из Южной Африки, чтобы прикончить совершенно чужого ему человека?), то, значит, остаются только члены семьи. Но я, хоть убей, не могу представить себе любого из нас в этой роли. Альфред? Он обожал отца. Джордж? У него ума на это не хватит. Дэвид? Дэвид всегда был слабаком. Да он упал бы в обморок, увидев порезанный палец. Их жены? Но женщина не способна перерезать мужчине глотку. Так кто же это сделал? Ей-богу, но знаю. А чертовски хочется знать.

Полковник Джонсон откашлялся — это уже вошло у него в привычку — и спросил:

— Когда вы в последний раз видели своего отца нынче вечером?

— После чая. Он только что кончил ссориться с Альфредом. По поводу вашего покорного слуги. Старик терпеть не мог, когда ему противоречили. И любил затеять хорошую свару. По-моему, он для этого и хранил в секрете факт моего прибытия. Хотел посмотреть, как полетят пух и перья, когда я явлюсь нежданно-негаданно. И о том, что собирается переделать завещание, заговорил но этой же причине.

Пуаро оживился.

— Значит, ваш отец упомянул о завещании? — пробормотал он.

— Да. В присутствии всех. И, как кот за мышью, следил за нашей реакцией. Как бы невзначай позвонил своему адвокату и попросил его приехать сразу после Рождества.

— Какие же изменения он собирался внести? — спросил Пуаро.

Гарри Ли усмехнулся:

— Об этом он нам не сказал. Старая лиса! Думаю или, скажем так, хочу думать, что это были бы изменения в пользу вашего покорного слуги! Уверен, в старом завещании обо мне вообще не упоминалось. А теперь меня должны были вспомнить. Вот был бы удар для всех прочих! И Пилар он тоже не забыл бы — она явно ему понравилась. Ей бы, по-моему, достался жирный кусок. Вы еще не видели мою испанскую племянницу? Красивая девица, в ней сочетаются ласковое тепло юга с его же жестокостью. Жаль, что прихожусь ей дядюшкой!

— Вы говорите, что она. понравилась вашему отцу?

— Она сумела обвести старика вокруг пальца, — кивнул Гарри. — Просиживала у него часами. Держу пари, знала, на что рассчитывать! Но он мертв, и теперь никаких завещаний ни в пользу Пилар, ни в мою. Не повезло!

Он нахмурился, помолчал секунду и продолжал уже совсем другим тоном:

— Но я отвлекся. Вы хотели знать, когда я в последний раз видел отца? Как я уже сказал вам, после чая — было немногим больше шести. Старик был в отличном расположении духа, но выглядел, пожалуй, немного усталым. Я ушел, оставив его с Хорбери. Больше я его не видел.

— А где вы были во время убийства?

— В столовой с братом Альфредом, за не очень приятной беседой. И в самый разгар ее, когда она перешла в настоящую ссору, мы услышали над головой грохот. Казалось, будто там борются несколько человек. А потом отец, бедняга, закричал. Да так, будто свинью зарезали. Альфред застыл как каменный, челюсть у него отвисла. Пришлось привести его в чувство, и мы побежали наверх. Дверь была заперта. Пришлось ее взломать, и не без усилий. Почему дверь, черт побери, оказалась закрытой, не могу понять! В комнате, кроме отца, никого не было, и будь я проклят, если кому-нибудь удалось уйти через окно.

— Дверь была заперта снаружи, — сказал инспектор Сагден.

— Что? — всмотрелся в него Гарри. — Да я готов поклясться, что ключ был внутри.

— Значит, вы это заметили? — пробормотал Пуаро.

— Я стараюсь все замечать, — парировал Гарри Ли. — Такая у меня привычка.

Он внимательно вгляделся в их лица.

— Хотите узнать еще что-нибудь, джентльмены?

Джонсон покачал головой.

— Спасибо, мистер Ли, пока хватит и этого. Может, вы попросите зайти сюда следующего члена семьи?

— Обязательно.

Он прошагал к двери и, не обернувшись, вышел.

Трое мужчин переглянулись.

— Что скажете, Сагден? — спросил полковник Джонсон.

— Он чего-то боится. Знать бы чего… — сказал он.

11

В дверном проеме эффектно замерла Магдалина Ли, поправляя тонкой изящной рукой свои отливающие платиновым блеском волосы. Светло-зеленое бархатное платье плотно обтягивало ее стройную фигуру. Она выглядела очень молодо и была немного испуганной.

На мгновенье взгляд трех мужчин был прикован к ней. В глазах Джонсона было изумленное восхищение. Инспектор Сагден всем своим видом выражал нетерпение человека, которому хотелось поскорее продолжить свою работу, а Пуаро смотрел на нее с интересом (что она не преминула заметить), но интерес этот был вызван не столько ее красотой, сколько умением этой красотой пользоваться. Ведь она не могла прочитать его мысли: «Красивая манекенщица эта малышка.

И держится вполне естественно. А взгляд у нее жестокий».

«До чего же хороша эта женщина! — думал полковник Джонсон. — Джордж Ли, если он будет ротозеем, хлебнет с ней неприятностей. Мужчинами она интересуется, не сомневаюсь».

«Пустоголовое и тщеславное существо, — размышлял инспектор Сагден. — Надеюсь, нам не придется с ней долго возиться».

Полковник Джонсон встал.

— Не присядете ли, миссис Ли? Вы…

— Миссис Джордж Ли.

Она села на стул, одарив полковника щедрой улыбкой. «В конце концов, — говорил ее взгляд, — хоть вы и полицейский, но не такой страшный, как я думала».

При этом она смотрела на Пуаро. Эти иностранцы так чувствительны, когда дело касается женщин. Инспектор Сагден мало ее интересовал.

— Все это ужасно. Я так напугана, — промурлыкала она, в красивом отчаянии заламывая руки.

— Ну что вы, миссис Ли, — ласково, но вместе с тем деловито пробасил полковник Джонсон. — Это был шок, я понимаю, но теперь уже все позади. Нам просто хочется услышать от вас, что произошло нынче вечером.

— Но я ничего не знаю! — вскричала она. — Правда не знаю.

На секунду глаза начальника полиции сузились.

— Разумеется не знаете, — мягко подтвердил он.

— Мы прибыли в этот дом только вчера. Джордж заставил меня поехать сюда на Рождество! Лучше бы мы этого не делали. Я никогда не приду в себя, я уверена!

— Да, событие крайне неприятное.

— Видите ли, я почти не знаю семью Джорджа. Мистера Ли я всего-то и видел у нас на свадьбе и еще один раз. Альфреда и Лидию я, конечно, видела чаще, но на самом деле все они были для меня чужими.

И снова широко распахнутые глаза испуганного ребенка. Снова Пуаро посмотрел на нее с интересом и снова подумал:

«Она отлично играет комедию, эта малышка…»

— Да, да, — согласился полковник Джонсон. — А теперь скажите мне, когда вы в последний раз видели мистера Ли живым?

— Сегодня днем. Это было неприятно!

— Неприятно? Почему? — быстро спросил Джонсон.

— Они жутко разозлились.

— Кто они?

— Все… Кроме Джорджа. Ему отец ничего не сказал. Но все остальные…

— Что же такое произошло?

— Когда мы поднялись к нему — он сам всех нас пригласил, — он говорил по телефону… со своим адвокатом о завещании. А затем спросил у Альфреда, почему он такой мрачный. Я лично думаю, что это из-за приезда Гарри. По-моему, Альфред был этим ужасно расстроен. Много лет назад Гарри чего-то натворил, А потом мистер Ли сказал про свою покойную жену, что она была безмозглым существом. И тогда вскочил Дэвид. У него был такой вид, будто он вот-вот убьет старика… — Она вдруг умолкла, в глазах у нее вспыхнула тревога. — Я не хотела этого говорить… Я вовсе не это имела в виду!

— Разумеется, разумеется, — успокоил ее полковник Джонсон. — Вы просто так выразились.

— Хильда, жена Дэвида, заставила его сесть… и на этом, по-моему, все закончилось. Мистер Ли сказал, что вечером никого не желает видеть. Поэтому мы все ушли.

— И больше вы его не видели?

— Да. До… до…

Она задрожала.

— Все понятно, — сказал полковник Джонсон. — А теперь скажите, где вы были, когда случилось убийство?

— Дайте подумать. По-моему, я была в гостиной.

— Вы уверены?

Магдалина захлопала своими неестественно большими ресницами.

— Конечно! Как глупо с моей стороны забыть это… Я пошла звонить. Господи, я уже ничего не соображаю.

— Вы разговаривали по телефону? В этой комнате?

— Да. Это единственный телефон в доме, не считая того, что стоит в спальне моего свекра.

— А еще кто-нибудь был здесь вместе с вами? — спросил Сагден.

Ее глаза снова расширились.

— О нет! Я была совершенно одна.

— И долго вы здесь пробыли?

— Ну… некоторое время. Вечером, пока дозвонишься…

— Значит, вы заказывали свой номер?

— Да. Я звонила в Вестерингхэм.

— Понятно. А затем?

— Затем раздался этот ужасный вопль — все побежали — дверь была заперта, и ее пришлось взломать. О, это был настоящий кошмар! Я никогда этого но забуду!

— Ну полно, полно, — довольно-таки машинально отозвался полковник Джонсон. — А известно ли вам, что у вашего свекра в сейфе хранилась ценная коллекция алмазов?

— Нет. В самом деле? — Она была искренне потрясена. — Настоящие алмазы?

— Да. Стоимостью примерно в десять тысяч фунтов, — отозвался Эркюль Пуаро.

— О! — тихо выдохнула она, и в этом коротком звуке отразилась вся ее женская алчность.

— Что ж, — сказал полковник Джонсон, — на сей раз, пожалуй, все. Вы свободны, миссис Ли.

— Спасибо.

Она встала, одарив улыбкой благодарной маленькой девочки Джонсона и Пуаро, и вышла, высоко подняв голову и чуть отставив в сторону ладони.

— Попросите мистера Дэвида Ли зайти к нам, — крикнул ей вдогонку полковник Джонсон. И, закрыв за ней дверь, вернулся к столу.

— Что скажете? Наконец-то нам кое-что стало известно. Заметили? Джордж Ли разговаривал по телефону, когда раздался крик! И его жена делала то же самое! Что-то тут не так, явно не так. Ваше мнение, Сагден? — спросил он.

— Не хочу говорить ничего плохого об этой даме, — медленно начал инспектор, — но должен признать, что, хотя она очень ловко умеет вытягивать из джентльмена деньги, вряд ли она способна перерезать джентльмену глотку. Это не в ее стиле.

— Кто знает, старина, — пробормотал Пуаро.

Начальник полиции повернулся к нему:

— А вы что думаете, Пуаро?

Эркюль Пуаро подался вперед, поправил лежащее перед ним пресс-папье, сдул пылинку с подсвечника.

— Я бы сказал, — ответил он, — что мы начинаем хорошо представлять себе характер покойного мистера Симеона Ли. Здесь-то и кроется разгадка этого дела… В характере убитого.

Инспектор Сагден посмотрел на него с недоумением.

— Я не совсем понимаю вас, мистер Пуаро, — сказал он. — Какое отношение имеет к убийству характер покойного?

— Характер жертвы всегда имеет отношение к преступлению, — рассудительно заметил Пуаро. — Искренность и доверчивость Дездемоны стали прямой причиной ее смерти. Менее доверчивая женщина давно заметила бы махинации Яго и пресекла их. Чистоплотность Марата привела его к смерти в ванне. А Меркуцио погиб в поединке из-за необузданностп своего нрава.

Полковник Джонсон потрогал усы.

— К чему вы клоните, Пуаро?

— Я объясняю вам, что Симеон Ли был человеком необычного склада. Поэтому его своеобразие и привело в движение определенные силы, которые в итоге и стали причиной его смерти.

— Значит, вы не считаете, что причина его гибели — алмазы?

Пуаро улыбнулся, заметив полную растерянность на лице Джонсона.

— Друг мой, — сказал он, — именно в силу своеобразия характера Симеона Ли он хранил у себя в сейфе алмазы ценой в десять тысяч фунтов! Никто другой этого бы не сделал.

— Сущая правда, мистер Пуаро, — согласился инспектор Сагден, кивая с видом человека, который наконец понял, о чем говорит его собеседник. — Мистер Ли был странным человеком. Он держал эти камни при себе, чтобы иногда вынимать их и держать в руках, когда захочется вспомнить прошлое. Поэтому-то он, наверное, и не хотел отдать их в обработку.

— Вот именно, — энергично закивал Пуаро. — Я вижу, инспектор, вы неплохо соображаете.

Сагден был не совсем уверен, заслужил ли он этот комплимент, но его перебил полковник Джонсон:

— И еще одно, Пуаро! Не знаю, обратили ли вы внимание…

— Да, да, — откликнулся Пуаро, — я понимаю, о чем вы говорите. Миссис Джордж Ли, сама того не сознавая, поведала нам больше, чем хотела. Она рассказала о том, что произошло на последней встрече всех членов семьи. Объяснила — и так простодушно! — что Альфред рассердился на отца, а Дэвид был «готов его убить». Я не сомневаюсь, что эти ее утверждения совершенно справедливы, но мы из них сделаем свои выводы. Для чего Симеон Ли собрал всю семью? Почему они вошли как раз в ту минуту, когда он разговаривал по телефону со своим адвокатом? Могу поклясться, что это не было случайностью. Он хотел, чтобы они это услышали! Бедняга-старик сидит денно и нощно в своем кресле, а ему еще хочется позабавиться, как бывало в молодости. Вот он и придумывает себе развлечение, играя на алчности и жадности человеческой натуры — другими словами, на низменных чувствах и страстях. Из чего возникает еще одна догадка. В этой своей игре он никого не обходит, никого из детей. По логике он должен уколоть и мистера Джорджа Ли. По его жена не говорит нам об этом ни слова. Да и в нее он наверняка пустил отравленную стрелу. Нам предстоит выяснить у других, что Симеон Ли сказал Джорджу Ли и его жене…

Он умолк. Дверь отворилась, и вошел Дэвид Ли.

12

Дэвид Ли был спокоен, даже слишком спокоен. Он подошел к столу и, взяв стул, сел, с мрачным любопытством глядя на полковника Джонсона.

Свет лампы, упав на прядь белокурых волос на лбу, еще больше подчеркивал изящный овал его лица. Он выглядел чересчур молодо для сына того сморщенного старика, который лежал убитым наверху.

— Итак, джентльмены, — сказал он, — чем я могу быть вам полезен?

— Насколько нам известно, — отозвался полковник Джонсон, — сегодня во второй половине дня вся семья собиралась у вашего отца в комнате?

— Да. Но ничего особенного в этом не было. То есть я хочу сказать, что это был не семейный совет.

— А что же это было?

— Отец был в скверном настроении, — спокойно продолжал Дэвид Ли. — Он был стар и болен. Приходится делать на это скидку. По-видимому, он собрал нас для того, чтобы… сорвать на нас свое плохое настроение.

— Вы помните, что он говорил?

— Да, в общем-то, глупости, — спокойно ответил Дэвид. — Он сказал, что мы бездельники, что среди нас нет ни одного настоящего мужчины! Сказал, что Пилар (это моя племянница из Испании) стоит любых двоих из нас вместе взятых. Он сказал… — Дэвид замолчал.

— Пожалуйста, мистер Ли, повторите, если можно, его слова, — попросил Пуаро.

— Он говорил довольно нелюбезно, — неохотно продолжал Дэвид. — Сказал, что наверняка где-то бродит но свету его сын, лучший, чем каждый из нас, хотя и незаконнорожденный…

Чувствовалось, что ему было явно неприятно повторять эти слова. Инспектор Сагден вдруг насторожился и подался вперед.

— Ваш отец сказал что-либо по поводу вашего брата, мистера Джорджа Ли?

— Джорджа? Не помню. Ах да, по-моему, он сказал, что вынужден сократить Джорджу материальную помощь. Джордж ужасно расстроился, покраснел как рак, стал лепетать, что не сможет свести концы с концами. Отец, не обращая на него внимания, подтвердил свое решение и посоветовал, чтобы жена Джорджа вела хозяйство поэкономнее. Это был довольно неприятный намек, ведь Джордж всегда отличался скупостью и считает каждый пенс. Магдалина же, наоборот, по-моему, любит транжирить деньги — у нее экстравагантные вкусы.

— Значит, она тоже была обижена? — спросил Пуаро.

— Да. Кроме того, отец высказался довольно по-хамски, упомянув, что она жила с морским офицером. Он, разумеется, имел в виду ее отца, но прозвучало это несколько двусмысленно. Магдалина вспыхнула, и она была права.

— Ваш отец сказал что-нибудь про свою покойную жену, вашу мать?

Кровь бросилась в лицо Дэвида. Руки его дрожали, и он стиснул пальцы.

— Да, сказал, — приглушенным голосом ответил он. — Он ее оскорбил.

— Что именно он сказал? — поинтересовался полковник Джонсон.

— Не помню. — Дэвид не захотел говорить. — Просто упомянул, и все.

— Ваша мать давно умерла? — тихо спросил Пуаро.

— Да. Я был еще подростком, — коротко ответил Дэвид.

— Она не была счастлива?

— Кто мог быть счастлив с таким человеком, как мой отец? — презрительно усмехнулся Дэвид. — Моя мать была святая. Он разбил ей сердце, и она умерла.

— Ваш отец, наверное, был очень опечален ее смертью? — продолжал Пуаро.

— Не знаю, — отрывисто сказал Дэвид. — Я ушел из дома. — И, помолчав, добавил: — Возможно, вам неизвестен тот факт, что до приезда сюда я не виделся с отцом почти двадцать лет. Поэтому, как вы понимаете, я ничего не знаю ни о его привычках, ни о его врагах, ни о том, что здесь вообще происходило без меня.

— Вы знали, что у вашего отца в сейфе хранилась ценная коллекция алмазов? — спросил полковник Джонсон.

— Да? — равнодушно переспросил Дэвид. — По-моему, это довольно глупо.

— Пожалуйста, расскажите, чем вы были заняты сегодня вечером, — сказал Джонсон.

— Я? Поужинав, я довольно быстро встал из-за стола. Мне наскучило сидеть со стаканом портвейна в руке. Кроме того, я увидел, что Альфред и Гарри намерены затеять ссору. А я ненавижу ссоры. Я встал и прошел в музыкальную комнату и сел за рояль.

— Музыкальная комната расположена рядом со столовой, верно? — спросил Пуаро.

— Да. Я играл, пока… это не случилось.

— Что именно вы услышали?

— Будто где-то наверху падала мебель. А потом — страшный крик. — Он снова стиснул руки. — Будто душа в аду молила о помощи. Господи, какой ужас!

— Вы были один в музыкальной комнате? — спросил Джонсон.

— Что? Нет, со мной была моя жена Хильда. Она пришла из столовой. Мы… мы побежали вслед за остальными.

И добавил быстро и нервно:

— Надеюсь, вы не заставите меня описывать, что я увидел?

— Нет, в этом нет необходимости, — ответил полковник Джонсон. — Спасибо, мистер Ли, на этом и закончим. Кстати, вы никого не подозреваете в убийстве вашего отца?

— По-моему, многие могли бы это сделать! — с яростью воскликнул Дэвид Ли. — Но кто именно, понятия не имею.

И быстро вышел, громко хлопнув дверью.

13

Не успел полковник Джонсон откашляться, как дверь отворилась, и вошла Хильда Ли.

Эркюль Пуаро посмотрел на нее с интересом. Ему пришлось признаться, что жены этих Ли представляют большой интерес для изучения. Сообразительность и природное изящество Лидии, показная доступность и обворожительная грация Магдалины. А теперь перед ним была спокойная, уверенная, прекрасно владеющая собой Хильда. Она была гораздо моложе, заметил он, чем казалась из-за старомодной прически и одежды. В ее светло-каштановых волосах не было ни сединки, а спокойные карие глаза на довольно полном лице излучали добросердечие. Славная женщина, подумал он.

Полковник Джонсон тоже был настроен приветливо:

— Это большое испытание для вас всех. Насколько я понял из слов вашего мужа, миссис Ли, вы впервые в Горстон-Холле?

Она кивнула.

— Вы были раньше знакомы с вашим свекром, мистером Ли?

— Нет, — приятным голосом отозвалась Хильда. — Мы поженились уже после того, как Дэвид ушел из дома. Он не хотел общаться ни с кем из своей семьи. До вчерашнего дня я никого из них не видела.

— Почему же вы все-таки приехали?

— Мистер Ли написал Дэвиду письмо, в котором, подчеркнув свой возраст, выражал желание собрать всех своих детей на Рождество.

— И ваш муж откликнулся на это приглашение?

— Он принял его, боюсь, только благодаря моим стараниям. Я… истолковала ситуацию неверно.

— Не будете ли вы так любезны, мадам, — вмешался Пуаро, — разъяснить свои слова? Мне думается, это может сыграть существенную роль в расследовании.

Она тотчас повернулась к нему.

— В то время, — сказала она, — я еще не знала моего свекра. И понятия не имела, в чем кроется истинная причина его приглашения. Я решила, что он стар, одинок и что искренне хочет помириться со своими детьми.

— А в чем, по-вашему, мадам, крылась истинная причина?

— Не сомневаюсь… У меня нет сомнений, — не сразу ответила Хильда, — что мистер Ли хотел не восстановить мир, а, наоборот, поссорить своих детей.

— Каким образом?

— Ему доставляло удовольствие играть на самых низменных человеческих инстинктах,. — тихим голосом объяснила Хильда. — В нем было — как это сказать? — какое-то дьявольское злорадство. Ему хотелось их всех столкнуть друг с другом.

— И это ему удалось? — резко спросил Джонсон.

— Да, — ответила Хильда. — Удалось.

— Нам рассказали, мадам, — вставил Пуаро, — о представлении, которое состоялось сегодня во второй половине дня. Это была, на мой взгляд, довольно неприятная сцена.

Она наклонила голову.

— Не опишете ли ее нам поподробнее?

На секунду она задумалась.

— Когда мы вошли, мистер Ли разговаривал по телефону.

— Со своим адвокатом, насколько я понимаю?

— Да. Он предложил, чтобы мистер — Чарльтон? — я плохо запоминаю фамилии — приехал к нам, поскольку он, мой свекор, решил составить новое завещание. Старое завещание, сказал он, уже устарело.

— Подумайте как следует, мадам, прежде чем ответить. По-вашему, мистер Ли намеренно сделал так, чтобы вы все услышали этот разговор, или это получилось случайно?

— Я почти не сомневаюсь, что он сделал это намеренно, — ответила Хильда Ли.

— С целью посеять раздор и враждебность между вами?

— Да.

— Значит, на самом деле он вовсе не собирался переделывать свое завещание?

Она задумалась.

— Нет, почему, отчасти у него такое намерение было. Он решил составить новое завещание, но прежде всего ему хотелось оповестить об этом факте нас.

— Мадам, — сказал Пуаро, — я не занимаю официальной должности, и мои вопросы, как вы понимаете, не совпадают с теми, какие задал бы работник английских законодательных органов. Но мне очень хотелось бы знать, какие изменения, по-вашему, были бы зафиксированы в новом завещании. Я интересуюсь, обратите внимание, не тем, что вам известно, а вашими предположениями. Женщины обычно более догадливы.

— Я не против того, чтобы высказать свое мнение, — чуть улыбнулась Хильда Ли. — Сестра моего мужа, Дженнифер, вышла замуж за испанца Хуана Эстравадоса. Только что сюда приехала их дочь Пилар. Она красивая девушка да к тому же единственная внучка в семье. Она очень понравилась старому мистеру Ли, и он к ней сразу привязался. Мне думается, в новом завещании он пожелал оставить ей солидную сумму. А по прежнему завещанию ей бы достались либо незначительные деньги, либо вообще ничего.

— Вы были знакомы со своей золовкой?

— Нет, и ее я ни разу не видела. Ее муж погиб при трагических обстоятельствах вскоре после женитьбы. Сама Дженнифер умерла год назад. Пилар осталась сиротой. Вот почему мистер Ли пригласил ее поселиться у него в Англии.

— А как другие члены семьи восприняли ее приезд?

— По-моему, она всем понравилась, — спокойно ответила Хильда. — Приятно, что в этом доме появилась такая юная жизнерадостная девушка.

— А ей понравилось здесь?

— Не знаю, — задумчиво ответила Хильда. — Девушке, родившейся на юге, в Испании, дом должен был показаться холодным и неприветливым.

— Ну в Испании сейчас тоже не очень-то уютно, — возразил Джонсон. — А теперь, миссис Ли, нам хотелось бы услышать от вас рассказ о разговоре, который шел в комнате у вашего свекра во второй половине дня.

— Извините, я несколько отклонился от темы, — пробормотал Пуаро.

— После того как мой свекор закончил разговор по телефону, — сказала Хильда Ли, — он, взглянув на нас, засмеялся и сказал, что мы выглядим очень мрачно. Затем он добавил, что устал и должен рано лечь спать. Никто не должен беспокоить его сегодня вечером. Объяснил, что хочет быть в хорошей форме на Рождество.

— Затем, — брови ее нахмурились от напряжения, — по-моему, он сказал, что только в кругу большой семьи можно по достоинству оценить празднование Рождества, и перешел к разговору о деньгах. Заявил, что содержание дома в будущем станет дороже. Предупредил Джорджа и Магдалину, что им придется быть более экономными. Велел ей самой шить себе наряды. По-моему, это несколько старомодное мышление. Не сомневаюсь, что она обиделась. Сказал, что его собственная жена очень ловко управлялась с иголкой.

— И больше он о ней ничего не говорил? — мягко спросил Пуаро.

Хильда вспыхнула.

— Упомянул о том, что она была неумной. Мой муж очень любил свою мать, и эти слова очень расстроили его. А потом мистер Ли вдруг принялся кричать на нас всех, распаляясь все больше и больше. Я, конечно, могу его понять…

— В чем именно? — перебил ее Пуаро.

Она спокойно посмотрела на него.

— Он был огорчен тем, — сказала она, — что в семье нет внуков-мальчиков, что некому продолжать род Ли. Чувствовалось, что эта мысль уже давно терзает его. Он уже не мог сдерживаться и сорвал свою злость и досаду на сыновьях, говоря, что среди них нет настоящих мужчин, или что-то вроде этого. Мне было его жаль, потому что я поняла, как он этим уязвлен.

— А затем?

— А затем, — медленно повторила Хильда, — мы все вышли.

— И больше вы его не видели?

Она кивнула.

— Где вы были, когда произошло убийство?

— Я была вместе с мужем в музыкальной комнате. Он играл на рояле.

— А потом?

— Мы услышали над головой грохот падающей мебели, звон посуды — одним словом, шум какой-то борьбы. И потом этот ужасный крик, когда ему перерезали горло…

— Это был такой ужасный крик? — спросил Пуаро. И, помолчав, добавил: — «…будто душа молит о пощаде»?

— Еще страшнее, — ответила Хильда Ли.

— Что вы имеете в виду, мадам?

— Кричал кто-то, у кого нет души… Крик был нечеловеческий… Какой-то звериный вопль…

— Значит, именно так кричал мистер Ли, мадам?

Она в отчаянии вскинула руку и, опустив глаза, уставилась в пол.

14

Пилар вошла в комнату настороженно, словно животное, почуявшее западню. Глаза ее быстро оглядели присутствующих. Она не столько боялась, сколько подозревала недоброе.

Полковник Джонсон встал и подал ей стул.

— Вы понимаете по-английски, мисс Эстравадос? — спросил он.

Пилар широко раскрыла глаза.

— Конечно, — ответила она. — Ведь моя мать была англичанка. Я и себя считаю англичанкой.

Слабая улыбка заиграла на губах полковника Джонсона, когда он увидел иссиня-черный блеск ее волос, горящие гордостью темные глаза и резко очерченные алые губы. Нет, Пилар Эстравадос никак нельзя было назвать англичанкой!

— Мистер Ли был вашим дедом. Он пригласил вас приехать к нему из Испании. И вы прибыли несколько дней назад. Все верно? — спросил он.

— Верно, — кивнула Пилар. — Я пережила кучу приключений, пока выбралась из Испании. Нас бомбили, погиб мой шофер. Там, где у него была голова, все было в крови. А я не умею водить машину, поэтому мне пришлось очень долго идти пешком. А я никогда не хожу пешком. У меня были стерты все ноги…

— Тем не менее вам удалось, добраться сюда, — улыбнулся полковник Джонсон. — Ваша матушка часто рассказывала вам о дедушке?

— О да, — весело кивнула Пилар. — Она называла его старым дьяволом.

Эркюль Пуаро улыбнулся.

— А каким он показался вам, мадемуазель, когда вы очутились здесь? — спросил он.

— Очень, очень старым, — ответила Пилар. — Он не вставал с кресла. Но мне все равно он понравился. Наверное, в молодости он был очень красивым. Вроде вас, — добавила Пилар, повернувшись к Сагдену. Она с наивным удовольствием смотрела на инспектора, а тот даже покраснел, услышав этот комплимент.

Полковник Джонсон подавил смешок. Это был один из тех редких случаев, когда флегматичный инспектор смутился.

— Но, конечно, — с сожалением продолжала Пилар, — он не был таким высоким, как вы.

Эркюль Пуаро вздохнул.

— Вам нравятся высокие мужчины, сеньорита? — спросил он.

— О да, — воодушевилась Пилар. — Мне правятся высокие, рослые мужчины, широкоплечие и сильные.

— Приехав сюда, вы часто видели вашего деда? — поинтересовался полковник Джонсон.

— О да, — ответила Пилар. — Я много времени проводила у него. Он рассказывал мне о своей жизни, о том, каким он был грешником, чем занимался в Южной Африке.

— А говорил ли он вам, что у себя в спальне храпит в сейфе алмазы?

— Да, он мне их показывал. Но они не были похожи на алмазы. Скорее на простые камешки, причем очень некрасивые.

— Значит, он вам их показывал? — переспросил инспектор Сагден.

— Да.

— Но ни одного не дал?

— Нет, — покачала головой Пилар. — Я надеялась, что, может быть, в один прекрасный день, если я буду ласкова с ним и буду часто заходить к нему… Потому что старые джентльмены любят молоденьких девушек.

— Вам известно, что алмазы похищены? — спросил полковник Джонсон.

— Похищены? — Глаза Пилар расширились.

— Да. Как вы думаете, кто мог их взять?

— Хорбери, конечно, — не задумываясь ответила Пилар.

— Хорбери? Вы имеете в виду камердинера?

— Да.

— Почему вы так думаете?

— Потому что у него на физиономии написано, что он вор. Глаза у него бегают, ходит он бесшумно, подслушивает у дверей и похож на кота. А все коты — воры.

— Гм, — не согласился полковник Джонсон. — Ладно, пусть будет так. Теперь вот что. Насколько я понимаю, все члены семьи во второй половине дня собрались в комнате вашего деда и там были произнесены весьма суровые слова в их адрес.

Пилар кивнула и улыбнулась.

— Да, — подтвердила она. — Было ужасно интересно. Дед так их разозлил!

— И вам это понравилось?

— Да, я люблю смотреть, когда люди сердятся. Очень люблю. Но здесь, в Англии, они не умеют так сердиться, как у нас, в Испании. В Испании люди вытаскивают ножи, кричат, ругаются. В Англии же они не делают ничего подобного, только краснеют и стискивают зубы.

— Вы помните, что там говорилось?

— Не уверена, — с сомнением ответила Пилар. — . Дед сказал, что от них всех нет никакого толку… что у них нет детей. Сказал, что я лучше их всех. Я ему очень понравилась.

— А про завещание или деньги он упомянул?

— Про завещание, по-моему, нет. Не помню.

— И что было дальше?

— Все ушли, кроме Хильды, такой толстой, жены Дэвида, она осталась в комнате.

— Вот как?

— Да. Дэвид выглядел очень смешным. Он весь дрожал и был белым как мел. Казалось, ему вот-вот станет плохо.

— И что потом?

— Потом я пошла и отыскала Стивена. Мы танцевали под граммофон.

— Стивена Фарра?

— Да. Он приехал из Южной Африки. Сын дедушкиного партнера. Тоже очень красивый. Загорелый, рослый, и у него чудесные глаза.

— Где вы были, когда произошло убийство?

— Сначала я была в гостиной вместе с Лидией. Затем отправилась к себе в комнату, чтобы подкраситься. Я собиралась опять потанцевать со Стивеном. А потом я услышала крик, и все куда-то побежали, и я побежала вслед за ними. Гарри со Стивеном старались взломать дверь в дедушкину комнату. Им это удалось. Они оба рослые и сильные.

— А затем?

— Затем, — хлоп — дверь упала, и мы все заглянули внутрь. Ну и зрелище! Все было переломано, перевернуто, а дед лежал в луже крови, и глотка у него была перерезана вот так, — она провела ребром ладони себе по шее, — от уха до уха.

Она умолкла, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

— Вам не страшно было видеть столько крови? — спросил Джонсон.

— Нет. Почему мне должно быть страшно? — Она вытаращила глаза. — Когда людей убивают, всегда много крови. А здесь ее столько было! Кругом была кровь!

— И что говорили вокруг? — спросил Пуаро.

— Дэвид сказал что-то забавное. Что же он сказал? Ах да. Жернова Господни, сказал он, — и она повторила, делая ударение на каждом слове, — жернова Господни… Что это значит? Жернова — это то, чем мелют муку, верно?

— На этом, я думаю, мы закончим, мисс Эстравадос, — предложил полковник Джонсон.

Пилар послушно встала.

— Ну так я пойду?

И, поочередно одарив каждого из присутствующих быстрой пленительной улыбкой, она закрыла за собой дверь.

— «Жернова Господни мелют хоть и медленно…» — произнес полковник Джонсон. — Вот что сказал Дэвид Ли.

15

Дверь открылась, и полковник Джонсон поднял голову. В первый момент он принял входящего за Гарри Ли, но после того, как тот прошел в комнату, понял, что ошибся.

— Садитесь, мистер Фарр, — пригласил он.

Стивен Фарр сел. Потом поочередно оглядел каждого холодным умным взглядом.

— Боюсь, от меня будет мало толку. Но я готов ответить на любые ваши вопросы. Пожалуй, для начала я расскажу вам о себе. Мой отец, Эбенезер Фарр, много лет назад, еще в Южной Африке, был компаньоном Симеона Ли. Это все события сорокалетней давности.

Он помолчал.

— Отец часто рассказывал мне, что за человек был Симеон Ли и как славно они вместе потрудились. Симеон Ли нажил там целое состояние, да и отец не сплоховал. Отец постоянно твердил мне, что если я когда-нибудь буду в Англии, то должен обязательно разыскать мистера Ли. «Прошло много времени, — однажды сказал ему я, — и он, возможно, не признает меня», — но отец только рассмеялся. «Когда двое испытали вместе то, что мы с Симеоном, они друг друга не забудут», — ответил он. Два года назад отец умер. Нынче я впервые попал в Англию и решил выполнить отцовский завет.

— Я немного волновался, когда приехал сюда, — чуть улыбнулся он, — но, оказалось, зря. Мистер Ли тепло меня встретил и уговорил провести Рождество у них в доме. Я боялся, что буду некстати, но он и слышать не хотел об этом.

И добавил несколько смущенно:

— Мистер и миссис Альфред Ли были очень любезны со мной, и мне жаль, что их постигло такое несчастье.

— Сколько времени вы уже здесь, мистер Фарр?

— Со вчерашнего дня.

— Вам довелось сегодня видеть мистера Ли?

— Да, я разговаривал с ним утром. Он был в хорошем настроении и расспрашивал о многих наших общих знакомых.

— Больше вы его не видели?

— Нет.

— Говорил ли он вам, что хранит у себя в сейфе коллекцию необработанных алмазов?

— Нет.

И, не дожидаясь нового вопроса, Стивен спросил:

— Вы хотите сказать, что его убили с целью ограбления?

— Мы пока не знаем, — ответил Джонсон. — А теперь перейдем к событиям сегодняшнего вечера. Но расскажете ли нам, чем вы занимались?

— Пожалуйста. После того как дамы вышли из столовой, я остался там и выпил стакан портвейна. Затем, сообразив, что братья Ли, возможно, хотят поговорить о каких-то своих делах без посторонних лиц, я извинился и вышел.

— Куда?

Стивен Фарр слегка откинулся назад, поглаживая указательным пальцем подбородок.

— Я прошел в большую комнату с паркетным полом, похожую на танцевальный зал, — равнодушно объяснил он. — Там был граммофон, и я ставил пластинки.

— Быть может, вы были там не в полном одиночестве? — спросил Пуаро.

Легкая улыбка заиграла на губах Стивена Фарра.

— Вполне может быть. Человек всегда надеется на компанию. — И откровенно усмехнулся.

— Сеньорита Эстравадос очень красивая, — заметил Пуаро.

— Это самое лучшее из того, что я увидел в Англии, — отозвался Стивен.

— Мисс Эстравадос была с вами? — спросил полковник Джонсон.

Стивен покачал головой:

— Нет, я был там один, когда началась суматоха. Я выскочил в холл и бросился вслед за другими посмотреть, что случилось. Пришлось помочь Гарри Ли взломать дверь.

— И это все, что вы нам можете сказать?

— Боюсь, что да.

Эркюль Пуаро наклонился к нему и тихо сказал:

— А по-моему, мосье Фарр, вы могли бы рассказать нам гораздо больше, если бы захотели.

— Что вы имеете в виду? — резко спросил Фарр.

— Вы могли бы сообщить нам нечто такое, что является очень важным в данном деле, — о характере мистера Ли. Вы упомянули, что ваш отец часто говорил о нем. Так что же представлял собой этот человек?

— Кажется, я понимаю, к чему вы клоните, — не спеша произнес Стивен Фарр. — Каким был Симеон Ли в молодости? Я могу быть откровенным?

— Разумеется.

— Тогда начну с того, что не считаю Симеона Ли человеком с высокими моральными устоями. Я не могу назвать его мошенником, по на грани недозволенного он бывал, и не раз. Во всяком случае, добродетелью он не отличался. Зато был обаятельным и очень щедрым. Те, кому не везло, всегда могли рассчитывать на его помощь. Выпить он любил, но знал меру, к тому же обладал чувством юмора и пользовался успехом у женщин. Но, к сожалению, был человеком мстительным. Говорят, что слоны никогда не забывают обиды, вот таким и был Симеон Ли. Отец рассказывал мне, что бывали случаи, когда Ли выжидал годы, чтобы расквитаться с тем, кто нанес ему обиду.

— Вот и ему могли отплатить той же монетой, — заметил инспектор Сагден. — Кстати, мистер Фарр, вы случайно не знаете никого в наших краях, с кем Симеон Ли был в плохих отношениях еще там, у вас? Не таит ли его прошлое что-то такое, что дало бы нам ключ к разгадке сегодняшнего преступления?

Стивен Фарр покачал головой.

— Враги у него, конечно, были, у такого, как он, их не могло не быть. Но мне они неизвестны. Кроме того, — он сощурил глаза, — насколько я знаю (честно говоря, я спрашивал у Тресилиана), сегодня вечером в ломе или поблизости чужих не было.

— За исключением вас, мосье Фарр, — заметил Эркюль Пуаро.

Стивен Фарр быстро повернулся к нему:

— Вот, значит, как? Подозрительный незнакомец в стенах замка! Нет, не там ищете! Не было такого, чтобы Симеон Ли унизил бы Эбенезера Фарра, и сын Эба решил отомстить за своего папочку! Нет, — покачал он головой, — у Симеона с Эбенезером не было конфликтов. Я приехал сюда, как уже сказал вам, из чистого любопытства. А граммофон, между прочим, может служить таким же алиби, как и любой другой инструмент, потому что я не переставая менял пластинки, и все, должно быть, это слышали. Пластинка играет не столько времени, чтобы я успел сбегать наверх — а коридоры тут длиной в милю, — перерезал старику глотку, смыл с себя кровь и вернулся назад прежде, чем туда собрались все остальные. Это же полная ерунда!

— Мы не выдвигаем против вас никаких обвинений, мистер Фарр, — сказал полковник Джонсон.

— Мне не нравится тон мистера Пуаро, — заявил Стивен Фарр.

— Что поделаешь. — Эркюль Пуаро ласково улыбнулся Стивену.

Стивен Фарр ответил сердитым взглядом.

— Спасибо, мистер Фарр, — поспешил вмешаться полковник Джонсон. — На сегодня достаточно. Вам придется задержаться здесь на некоторое время.

Стивен Фарр кивнул. Он встал и широким, размашистым шагом вышел из комнаты.

Когда за ним закрылась дверь, полковник Джонсон заметил:

— Вот так уравнение с неизвестными. История, которую он поведал, представляется довольно правдоподобной. Тем не менее это — темная лошадка. Он вполне мог похитить алмазы, проникнув в дом под заранее продуманным предлогом. Снимите у него отпечатки пальцев, Сагден, и проверьте по картотеке.

— Они уже у меня, — скупо улыбнулся инспектор.

— Молодец! Я смотрю, вы ничего не упускаете. Надеюсь, вы понимаете, что вам предстоит сделать в первую очередь?

Сагден принялся докладывать, загибая для счета пальцы:

— Проверить телефонные разговоры, когда, с кем и так далее. Проверить Хорбери. В какое время он ушел и кто видел, как он ушел. Проверить все входы и выходы. Проверить прислугу. Проверить финансовое положение членов семьи. Обратиться к адвокатам и выяснить, что представляет собой завещание. Осмотреть дом в поисках оружия и следов крови. Вполне возможно, что где-то спрятаны и алмазы.

— Да, это, пожалуй, все, — с одобрением отозвался полковник Джонсон. — Может, вы что-нибудь добавите, мосье Пуаро?

Пуаро покачал головой.

— По-моему, инспектор учел все необходимое, — сказал оп.

— Алмазы в таком доме будет отыскать нелегко, — мрачно заметил Сагден. — Я еще ни разу в жизни не видел столько украшений и безделушек.

— Да, спрятать тут есть куда, — согласился Пуаро.

— И вы нам ничего не можете посоветовать, Пуаро?

Начальник полиции был явно разочарован. Он напоминал владельца собаки, отказавшейся выполнить трюк.

— Вы позволите мне провести собственное расследование? — спросил Пуаро.

— Конечно, конечно, — откликнулся Джонсон, в го время как инспектор Сагден недоверчиво спросил:

— Что значит «собственное расследование»?

— Мне хотелось бы, — ответил Эркюль Пуаро, — еще побеседовать с членами семьи.

— Вы хотите сказать, что намерены еще не раз допрашивать каждого из них? — удивился полковник.

— Нет, нет, не допрашивать, а побеседовать!

— Зачем? — не удержался от вопроса Сагден.

— В беседах выявляются детали! И когда подолгу беседуешь, выясняется истина.

— Значит, вы полагаете, что кто-то из них лжет? — спросил Сагден.

— Они все лгут, друг мой, — вздохнул Пуаро, — и у каждого свой резон. Поэтому необходимо отделить безобидную ложь от лжи злонамеренной.

— Все это просто невероятно, — резко отозвался Джонсон. — Произошло жестокое, зверское убийство, и кого же мы должны подозревать? Обаятельных, тактичных, сдержанных Альфреда Ли и его жену? Члена парламента, само воплощение респектабельности Джорджа Ли и его красавицу жену? Дэвид Ли — человек мягкий и, как сказал нам его брат Гарри, не переносит даже вида крови. Его жена кажется мне славной, разумной женщиной, хотя и довольно заурядной. Остается испанская племянница и гость из Южной Африки. У испанских красавиц горячий нрав, но я не могу вообразить, что это прелестное создание способно хладнокровно перерезать старику глотку. К тому же, как выяснилось, у нее были все основания желать ему долгой жизни — во всяком случае, до составления нового завещания. А вот Стивен Фарр — другое дело, вполне возможно, что он профессиональный мошенник, явившийся сюда за алмазами. Старик обнаружил пропажу, и Фарр перерезал ему глотку, чтобы тот замолчал навсегда. Довольно правдоподобно, да и в алиби с граммофоном я не очень верю.

Пуаро покачал головой.

— Мой дорогой друг, — сказал он, — сравните физические данные мосье Стивена Фарра и старого Симеона Ли. Если Фарр решил убить старика, он мог сделать это в один момент — Симеон Ли и пикнуть бы не успел. Можно ли поверить, что тщедушный старик и этот великолепный экземпляр человеческой породы боролись несколько минут, опрокидывая мебель и разбивая посуду? Да это полный бред!

Полковник Джонсон прищурился.

— Вы считаете, что Симеона Ли убил физически слабый человек? — спросил он.

— Или женщина! — добавил инспектор.

16

Полковник Джонсон посмотрел на свои часы.

— Лично мне здесь больше делать нечего. Вы правильно ведете расследование, Сагден. Ах да, вот еще что. Нам надо поговорить с дворецким. Я знаю, что вы его уже допрашивали, но теперь нам стало известно кое-что новенькое. Он должен подтвердить местонахождение каждого члена семьи в момент убийства и точное время этого печального события.

Тресилиан вошел не спеша. Начальник полиции предложил ему сесть.

— Спасибо, сэр, я сяду, если вы не возражаете. Я не очень хорошо себя чувствую. Ноги болят, сэр, и голова.

— Еще бы! Вам ведь довелось пережить такой шок, — с участием заметил Пуаро.

— Случилась страшная беда, — вздрогнул дворецкий. — В доме, где всегда было так спокойно!

— Такой приличный дом, ведь правда? — спросил Пуаро. — Но не очень счастливый?

— Мне бы не хотелось об этом говорить, сэр.

— В прежние дни, когда вся семья была в сборе, они жили счастливо?

— Дружной их семью не назовешь, сэр, — задумчиво ответил Тресилиан.

— Покойная миссис Ли часто болела, не так ли?

— Да, сэр, у нее было слабое здоровье.

— А дети ее любили?

— Мистер Дэвид был очень преданным сыном. Обычно матерей так любят дочери. А когда она умерла, ему было тяжело здесь оставаться, и он ушел из дома.

— А мистер Гарри? Расскажите о нем, — попросил Пуаро.

— Этот всегда отличался необузданностью, сэр, по сердце у него было доброе. О, Господи, до чего же я удивился, когда зазвонил звонок, нетерпеливо, как обычно, и голос мистера Гарри произнес: «Привет, Тресилиан. Ты все еще здесь? И совсем не изменился».

— Наверное, странное чувство вы испытали, — с участием заметил Пуаро.

Щеки у Тресилиана чуть порозовели.

— Порой мне кажется, сэр, что время остановилось. Кажется, в Лондоне шла пьеса о чем-то таком. Иногда тебя охватывает чувство, будто когда-то ты уже это пережил. Мне кажется, что когда зазвонил звонок и я пошел открывать дверь, а там стоял мистер Гарри, или даже мистер Фарр, или еще кто-нибудь, то я уже это видел раньше…

— Это очень интересно… Очень интересно, — отозвался Пуаро.

Тресилиан посмотрел на него с благодарностью.

Джонсон нетерпеливо откашлялся и решил сам следить за ходом беседы.

— Нам хотелось бы уточнить время, указанное членами семьи, — сказал он. — Например, когда наверху раздался грохот, в столовой, насколько я понимаю, оставались только мистер Альфред Ли и мистер Гарри Ли, правильно?

— Не могу сказать, сэр. Когда я подавал кофе, в столовой были все джентльмены, но это было минут за пятнадцать до грохота.

— Мистер Джордж Ли разговаривал но телефону. Можете вы это подтвердить?

— Кто-то действительно разговаривал, сэр. Когда кто-нибудь снимает трубку, чтобы назвать номер, телефон отзванивает в буфетной. Я помню, что слышал такой звонок, но не обратил на него внимания.

— Вы не знаете точно, когда это было?

— Не могу сказать, сэр. Знаю только, что после того, как я отнес джентльменам кофе. Вот и все, что я могу сказать.

— А вам известно, где в это время были дамы?

— Миссис Альфред была в гостиной, сэр, когда я зашел туда, чтобы забрать поднос. Это было за одну-две минуты до того, как я услышал крик наверху.

— А что она делала? — спросил Пуаро.

— Стояла у дальнего окна, сэр. Чуть отодвинула занавеску и смотрела на улицу.

— А больше никого из дам в гостиной не было?

— Нет, сэр.

— Вам известно, где они были?

— Не могу сказать, сэр.

— А где были все остальные?

— Мистер Дэвид, по-моему, играл на рояле в музыкальной комнате, которая находится по соседству с гостиной.

— Вы слышали, как он играл?

— Да, сэр. — И снова Тресилиан вздрогнул. — Это было словно предзнаменование, сэр, я это почувствовал потом. Он играл похоронный марш. У меня даже мороз по коже пробежал.

— Любопытно, — откликнулся Пуаро.

— А что насчет этого малого, камердинера Хорбери? — спросил начальник полиции. — Вы готовы поклясться, что к восьми его уже не было в доме?

— О да, сэр. Он ушел как раз после прихода мистера Сагдена, я хорошо помню, потому что он еще разбил кофейную чашку.

— Хорбери разбил кофейную чашку? — переспросил Пуаро.

— Да, сэр, из вустерского сервиза. Одиннадцать лет я их мыл, и до сегодняшнего вечера все они были целы и невредимы.

— А что делал Хорбери с этими чашками?

— Вообще-то, сэр, к посуде он не имел никакого отношения. Просто взял одну чашку — уж очень она ему понравилась. Тут я сказал, что к нам зашел мистер Сагден, и он ее уронил.

— Вы сказали «мистер Сагден» или инспектор?

Тресилиан был слегка озадачен вопросом.

— Теперь я припоминаю, что сказал «старший инспектор полиции».

— И в этот момент Хорбери уронил кофейную чашку? — переспросил Пуаро.

— Это неспроста, — заметил начальник полиции. — А расспрашивал вас Хорбери, зачем пришел инспектор?

— Да, сэр. Спросил, что ему нужно. Я ответил, что он пришел за деньгами на благотворительные цели для полицейского приюта и что я проводил его наверх к мистеру Ли.

— Хорбери вздохнул с облегчением после этих слов?

— Знаете, сэр, теперь, когда вы об этом упомянули, мне кажется, что он и вправду вздохнул с облегчением. Он сразу изменился, сказал, что мистер Ли добрый и щедрый, только говорил он это как-то неуважительно, а потом сразу удалился.

— Куда?

— Вышел через дверь, ведущую в комнаты для слуг.

— Я это все проверил, сэр, — вмешался Сагден. — Он миновал кухню, где его видели кухарка и ее помощница, и через черный ход вышел на улицу.

— А теперь послушайте, Тресилиан, и прежде, чем ответить, как следует подумайте. Мог ли Хорбери вернуться домой незамеченным?

Старик покачал головой:

— Нет, это невозможно, сэр. Все двери запираются изнутри.

— А если допустить, что у него есть ключ?

— Двери еще запираются и на щеколду.

— Как же он проходит, когда возвращается?

— У него есть ключ к черному ходу, как и у всех других слуг.

— Значит, он мог вернуться незаметно этим путем?

— Нет. Он обязательно должен был пройти через кухню, сэр. А на кухне до половины десятого или даже до без четверти десять были люди.

— Что ж, это звучит убедительно, — заметил полковник Джонсон. — Спасибо, Тресилиан.

Старик встал и, поклонившись, вышел из комнаты. Однако через одну-две минуты он вернулся:

— Только что пришел Хорбери, сэр. Хотите поговорить с ним?

— Да, пожалуйста, пришлите его к нам.

17

Сидни Хорбери выглядел не очень привлекательно. Он вошел в комнату и стоял, потирая руки и бросая быстрые взгляды с одного на другого. И держался он как-то подобострастно.

— Вы Сидни Хорбери? — спросил Джонсон.

— Да, сэр.

— Камердинер покойного мистера Ли?

— Да, сэр. Какой ужасный случай! Я был просто ошарашен, когда Глэдис мне все рассказала. Бедный старый джентльмен…

— Пожалуйста, отвечайте на мои вопросы, — перебил его Джонсон.

— Да, сэр, конечно, сэр.

— В котором часу вы ушли сегодня вечером из дома и где были?

— Я ушел из дома около восьми, сэр. И ходил в кинотеатр «Элегант» в пяти минутах ходьбы отсюда. Картина называется «Любовь в старой Севилье», сэр.

— Вас там кто-нибудь видел?

— Кассирша, сэр, она меня знает. И швейцар, он тоже меня знает. И еще… По правде говоря, я был с девушкой, сэр. Мы договорились встретиться там.

— Вот как? Как же ее зовут?

— Дорис Бакл, сэр. Она работает в молочной, на Маркхэм-роуд, 23.

— Хорошо, мы это выясним. Вы вернулись прямо домой?

— Нет, сначала я проводил свою даму, сэр. А потом уж вернулся домой. Вы увидите, что все именно так, как я рассказываю, сэр. Я не имею к этому никакого отношения, сэр. Я был…

— Никто вас и не обвиняет, — оборвал его полковник Джонсон.

— Нет, сэр, конечно, сэр. Но не очень-то приятно, когда в доме происходит убийство.

— Никто и не говорит, что приятно. А теперь скажите, давно ли вы служите у мистера Ли?

— Немногим больше года, сэр.

— Вам нравится ваше место?

— Да, сэр, я был вполне доволен. Платили мне хорошо. Мистер Ли порой бывал в дурном настроении, но я привык ухаживать за больными.

— Вы где-нибудь служили прежде?

— О да, сэр. Я служил у майора Уэста и у достопочтенного Джаспера Финча…

— Изложите все эти подробности мистеру Сагдену позже. А сейчас мне хотелось бы знать, когда вы в последний раз видели мистера Ли?

— Около половины восьмого, сэр. В семь часов я принес мистеру Ли легкий ужин. Затем, как обычно, я помог ему приготовиться ко сну. После этого у него была привычка уже в халате сидеть перед камином до тех пор, пока не захочется спать.

— И в какое же время он обычно ложился?

— По-разному, сэр. Иногда, если чувствовал себя усталым, ложился рано. — в восемь часов. А иногда сидел до одиннадцати, а то и позже.

— Что он делал, когда собирался лечь?

— Обычно вызывал меня звонком.

— И вы помогали ему лечь в постель?

— Да, сэр.

— Но на этот раз у вас был свободный вечер. Вы всегда свободны в пятницу?

— Да, сэр, в пятницу вечером я свободен.

— Кто же по пятницам помогает мистеру Ли?

— Он звонит, и либо Тресилиан, либо Уолтер его обслуживают.

— Он что, был настолько беспомощным, что не мог передвигаться по комнате?

— Мог, сэр, но с трудом. Он страдал ревматоидным артритом. Были дни, когда он чувствовал себя совсем худо.

— В течение дня он никогда не спускался вниз?

— Нет, сэр. Он предпочитал сидеть у себя. Мистер Ли не любил роскоши. Он довольствовался одной комнатой, зато большой и светлой.

— Вы говорите, мистер Ли ужинал в семь?

— Да, сэр. Обычно, убирая поднос, я ставил на бюро шерри и два бокала.

— А зачем?

— По приказу мистера Ли.

— Каждый день?

— Нет, иногда. Как правило, никто из членов семьи не заходил к мистеру Ли вечером без особого приглашения. По вечерам он предпочитал одиночество. По порой посылал вниз сказать, что просит к себе после ужина мистера Альфреда или миссис Альфред, а то и обоих вместе.

— Но насколько нам известно, нынче вечером он этого не сделал. То есть не просил вас позвать кого-нибудь из домашних?

— Меня он не просил, сэр.

— Значит, он сегодня никого не ждал?

— Он мог лично пригласить кого-нибудь заранее, сэр.

— Да, конечно.

— Убедившись, что все в порядке, — продолжал Хорбери, — я пожелал мистеру Ли спокойной ночи и вышел из комнаты.

— Вы разожгли камин перед тем, как уйти? — спросил Пуаро.

— В этом не было необходимости, — не сразу ответил камердинер. — Огонь уже горел.

— Его разжег сам мистер Ли?

— О нет, сэр. По-моему, его разжег мистер Гарри Ли.

— Мистер Гарри Ли был у отца, когда вы заходили туда перед ужином?

— Да, сэр. Он ушел, как только я появился.

— Какие были отношения между отцом и сыном, насколько вы можете судить?

— Мистер Гарри Ли, по-моему, был в отличном настроении, сэр. Все время смеялся, откидывая голову.

— А мистер Ли?

— Он был молчалив и, пожалуй, задумчив.

— Ясно. А вот еще что, Хорбери. Что вы нам можете сказать об алмазах, которые мистер Ли хранил у себя в сейфе?

— Алмазы? Я никогда не видел никаких алмазов, сэр.

— У мистера Ли была коллекция необработанных алмазов. Неужто вам не приходилось видеть, как он их перебирал?

— Эти забавные камешки, сэр? Да, я видел их у него в руках раз-другой. Но я не знал, что это алмазы. Он только вчера показывал их молоденькой иностранке, или это было позавчера?

— Эти камни похищены, — резко сказал полковник Джонсон.

— Надеюсь, вы не думаете, сэр, — воскликнул Хорбери, — что я имею к этому отношение?

— Я никого не обвиняю, — повторил Джонсон. — Что вы нам можете сказать по этому поводу?

— Об алмазах, сэр? Или об убийстве?

— О том и о другом.

Хорбери задумался, облизал языком свои бесцветные губы, а когда поднял глаза, то взгляд у него был какой-то вороватый.

— Мне вроде нечего сказать, сэр.

— Вам не довелось, скажем, подслушать во время исполнения ваших обязанностей ничего такого, что могло бы оказаться нам полезным? — мягко спросил Пуаро.

Камердинер замигал чаще, чем следует.

— Нет, сэр, мне думается, ничего, сэр. Было некоторое недоразумение между мистером Ли и… членами его семьи.

— Кем именно?

— Насколько я понял, состоялся неприятный разговор по поводу возвращения мистера Гарри Ли. Мистер Альфред Ли был этим недоволен. Они с отцом перекинулись несколькими словами — вот и все. Мистер Ли ни в коем случае не обвинял его в краже алмазов. И мистер Альфред никогда бы ничего подобного не сделал, я уверен.

— Его разговор с мистером Альфредом состоялся после того, как он обнаружил пропажу камней? — быстро спросил Пуаро.

— Да, сэр.

Пуаро подался вперед.

— А я-то думал, Хорбери, — тихо сказал он, — что вы ничего не знали о краже алмазов, пока мы не сказали вам об этом, а? Откуда в таком случае вам известно, что мистер Ли обнаружил пропажу до беседы с сыном?

Хорбери густо покраснел.

— Лгать бесполезно. Признавайтесь, — приказал Сагден. — Когда вы узнали о краже?

— Я слышал, как он с кем-то говорил об этом по телефону, — мрачно отозвался Хорбери.

— Вы были в комнате?

— Нет. За дверью. Не все было слышно… только несколько слов.

— Что именно вы слышали? — ласково спросил Пуаро.

— Я слышал слова «украли» и «алмазы», и еще он сказал: «Не знаю, кого и подозревать». И еще я слышал, что он сказал что-то про восемь часов вечера.

Инспектор Сагден кивнул:

— Это он разговаривал со мной, парень. Было без десяти пять примерно?

— Совершенно верно, сэр.

— И когда ты вошел в комнату после этого разговора, у него был расстроенный вид?

— Ну разве что чуть-чуть, сэр. Он казался рассеянным и обеспокоенным.

— Настолько, что ты сразу струсил?

— Послушайте, мистер Сагден, вы не имеете права говорить мне такое. Я не трогал этих алмазов, и у вас нет против меня никаких доказательств. Я не вор.

Инспектор Сагден, на которого эти слова не произвели никакого впечатления, сказал:

— Посмотрим. — Он вопросительно глянул на начальника полиции и, увидев, что тот кивнул, продолжал: — На этом закончим, парень. На сегодня хватит.

Хорбери, облегченно вздохнув, поспешно удалился.

— Ну и молодец же вы, мосье Пуаро! — воскликнул Сагден. — Ловко же вы заманили его в ловушку, мне и видеть такого не приходилось. Может, он и вправду не вор, но врун он первоклассный.

— Неприятный тип, — заметил Пуаро.

— Да, препротивный, — согласился Джонсон. — Какой же вывод мы сделаем из его показаний?

Сагден аккуратно подытожил свои соображения:

— Я думаю, что есть три версии: первая — Хорбери — вор и убийца, вторая — Хорбери — вор, но не убийца и третья — Хорбери невиновен. Что свидетельствует в пользу первой? Он подслушал телефонный разговор и узнал, что кража обнаружена. Из поведения старика понял, что его подозревают. Действует по заранее обдуманному плану. В восемь часов уходит из дому на глазах у всех и таким образом обеспечивает себе алиби. Из кинотеатра нетрудно уйти незамеченным и незамеченным туда вернуться. Конечно, ему нужно быть твердо уверенным, что девушка его не выдаст. Посмотрим, что я сумею завтра из нее вытянуть.

— Каким же образом ему удалось проникнуть в дом? — спросил Пуаро.

— Да, это вопрос, — согласился Сагден. — Но кое-что тут предположить можно. Допустим, его впустила одна из служанок.

Пуаро вопросительно поднял брови:

— Значит, он отдает свою жизнь во власть сразу двух женщин? С одной-то женщиной он уже идет на риск, а с двумя — рисковать просто безумие!

— Есть преступники, которые считают, что им все сойдет с рук, — отозвался Сагден. И продолжал: — Рассмотрим вторую версию. Хорбери стянул эти алмазы. Он вынес их из дома и, скорей всего, передал своему сообщнику. Сделать это труда не составляет, и вероятность этого мы не исключаем. Но в таком случае нам придется признать, что кто-то другой выбрал этот вечер, чтобы убить мистера Ли. Этот кто-то ничего не знает об истории с алмазами. Что ж? И этот вариант возможен, но такое совпадение подозрительно. Третья версия. Хорбери невиновен. Кто-то другой похитил камни и убил старика. Тут уж нам предстоит докопаться до истины.

Полковник Джонсон зевнул. Взглянув на часы, он встал.

— Что ж, — сказал он, — на этом, пожалуй, закончим. Но перед уходом давайте-ка заглянем в сейф. А вдруг эти несчастные алмазы лежат на месте?

Но алмазов в сейфе не было. Шифр к замку они нашли именно там, где подсказал им Альфред Ли: в записной книжке, которая лежала в кармане халата покойника. В сейфе они обнаружили пустой замшевый мешочек. Среди находившихся в сейфе бумаг только одна представляла интерес.

Это было завещание, составленное, пятнадцать лет назад. После различных условий шли довольно простые распоряжения. Половина всего состояния, принадлежавшего Симеону Ли, переходила в собственность Альфреда Ли. А вторую половину следовало разделить поровну между остальными детьми: Гарри, Джорджем, Дэвидом и Дженнифер.

Часть IV

ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ ДЕКАБРЯ

1

Под яркими лучами солнца в рождественский полдень Пуаро гулял по парку Горстон-Холла. Сам дом, большой, солидно отстроенный, не претендовал на какой-то особый архитектурный стиль.

На южной стороне его был разбит широкий газон, окаймленный оградой из ровно подстриженного тисового кустарника. Сквозь расщелины в каменных плитах дорожки пробивалась трава, а на самих плитах через равные промежутки располагались каменные чаши, в которых были разбиты миниатюрные сады.

Пуаро оглядел их и одобрительно пробормотал про себя: «Неплохо придумано!»

На небольшом отдалении перед собой он заметил две фигуры, направлявшиеся к живописному пруду ярдах в трехстах от дома. В одной из них он сразу узнал Пилар и решил, что спутником ее был Стивен Фарр, но, вглядевшись, понял, что ошибся. Гарри Ли — а это был именно он — проявлял большое внимание к своей хорошенькой племяннице. Время от времени он, откидывая голову, над чем-то смеялся, а затем еще ближе наклонялся к девушке.

Вот кто уж никак не скорбит, подумал Пуаро.

Еле слышный шорох за спиной заставил его обернуться. Перед ним стояла Магдалина Ли. Она тоже смотрела вслед удаляющейся паре. Повернув голову, она одарила Пуаро своей обворожительной улыбкой.

— Какой чудесный солнечный день! Трудно поверить во все ужасы вчерашнего вечера, не правда ли, мосье Пуаро?

— Действительно трудно, мадам.

Магдалина вздохнула.

— Я впервые оказалась свидетельницей такой трагедии. Мне кажется, что только сейчас я стала взрослой. Я слишком долго была ребенком… Все это так ужасно.

И снова вздохнула.

— Пилар держится удивительно хладнокровно… Наверное, в ней говорит испанская кровь? Все это очень странно, правда?

— Что странно, мадам?

— То, что она появилась здесь как гром среди ясного неба!

— Мне стало известно, — сказал Пуаро, — что мистер Ли уже давно ее искал. Он переписывался с английским консульством в Мадриде и с вице-консулом в Алькарасе, где умерла ее мать.

— Интересно, никто ничего об этом не знал, — заметила Магдалина. — Ни Альфред, ни Лидия.

— Вот как? — удивился Пуаро.

Магдалина подошла к нему поближе. Он уловил тонкий аромат ее духов..

— Вы знаете, мосье Пуаро, существует одна история, связанная с мужем Дженнифер, Эстравадосом. Он умер вскоре после их женитьбы, и его смерть окружена тайной. Альфред и Лидия знают. По-моему, это связано с чем-то непристойным…

— Очень жаль, — откликнулся Пуаро.

— Мой муж считает, и я с ним согласна, — продолжала Магдалина, — что нам всем не мешало бы знать больше о прошлом этой девицы. В конце концов, если ее отец был преступником…

Она умолкла, но Пуаро промолчал. Он, казалось, был целиком сосредоточен на тех красотах природы, какие можно было созерцать зимой в саду Горстон-Холла.

— Мне все время кажется, — сказала Магдалина, — что и то, как именно был убит мой свекор, имеет определенное значение. Это… Это какое-то не английское убийство.

Эркюль Пуаро медленно повернулся. Его серьезный взгляд с невинным любопытством уставился на ее лицо.

— Вы хотите сказать, — спросил он, — что в этом есть нечто испанское?

— Они ведь очень жестокие, эти испанцы, правда? — как-то по-детски наивно спросила Магдалина. — Взять хотя бы корриду!

— Вы хотите сказать, — улыбаясь, повторил Эркюль Пуаро, — что сеньорита Эстравадос перерезала горло своему деду?

— О нет, нет, мосье Пуаро! — испугалась Магдалина. — Я не имела в виду ничего подобного! Честное слово!

— Возможно, и не имели, — отозвался Пуаро.

— Но тем не менее она мне кажется подозрительной. Например, она украдкой подобрала что-то с пола вчера вечером.

Уже совсем другим тоном, довольно резко, Эркюль Пуаро переспросил ее:

— Она подобрала что-то с пола?

Магдалина кивнула. Ее детский ротик злобно искривился.

— Да, как только, мы вошли в комнату, она быстро огляделась, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и что-то схватила. Но, к счастью, инспектор это заметил и заставил отдать ему.

— А что это было? Вам известно, мадам?

— Нет, я была слишком далеко от нее и не могла разглядеть. — В голосе Магдалины слышалось сожаление. — Это было что-то совсем маленькое.

Пуаро нахмурился.

— Интересно, — пробурчал он себе под нос.

— Я решила, что вам обязательно нужно об этом узнать, — быстро сказала Магдалина. — В конце концов, нам ничего не известно о воспитании Пилар, о ее прежней жизни. Альфред — святая простота, а Лидия — довольно легковерна. — Затем она пробормотала: — Пожалуй, мне стоит пойти посмотреть, не надо ли чем помочь Лидии. Она, скорее всего, пишет письма.

И со злорадной усмешкой на губах удалилась.

Пуаро, задумавшись, остался стоять на газоне.

2

К нему подошел инспектор Сагден. Вид у него был мрачный.

— Доброе утро, мистер Пуаро, — буркнул он. — Просто язык не поворачивается пожелать вам счастливого Рождества.

— Мой дорогой коллега, конечно, никакого счастья на вашем лице я не вижу. Скажи вы «счастливого Рождества», я бы ни за что не пожелал вам того же.

— Да уж, не дай Бог, — заметил Сагден.

— Как ваши успехи?

— Я проверил кое-что. Алиби Хорбери подтвердилось. Швейцар в кинотеатре, который видел, как он входил с девушкой и после сеанса выходил с нею же, считает, что во время показа фильма он не мог уйти и возвратиться. Девушка клянется, что весь фильм он был с ней в кинотеатре.

Пуаро поднял брови.

— В таком случае что же еще вызывает у вас сомнение?

— Разве можно верить этим девицам? Ради молодого человека они готовы лгать прямо в глаза.

— Что делает нм честь, — заметил Эркюль Пуаро.

— У нас в стране так на это не смотрят. Мы считаем это нарушением законности.

— Законность — понятие весьма относительное, — сказал Эркюль Пуаро. — Вам приходилось когда-либо задумываться над этим?

— Странные вещи вы говорите, мистер Пуаро, — уставился на него Сагден.

— Отнюдь. Я рассуждаю логически. Но не будем спорить по этому вопросу. Значит, вы полагаете, что эта девица из молочной говорит неправду?

— Нет, — покачал головой Сагден, — я вовсе этого не считаю, наоборот, мне думается, что она говорит правду. Она простая девушка, и, по-моему, начни она врать, я бы сразу это заметил.

— Да, опыт у вас есть, — согласился Пуаро.

— Вот именно, мистер Пуаро. После того как всю жизнь выслушиваешь показания, несомненно, умеешь различать, когда человек лжет и когда говорит правду. Нет, я считаю, что она не врет, а это значит, что Хорбери не мог совершить преступление и что нам снова предстоят поиски среди тех, кто был в доме. — Он глубоко вздохнул. — Кто-то из них совершил преступление, мистер Пуаро. Но кто же убийца?

— У вас нет новых данных?

— Есть. Мне удалось узнать кое-что про телефонные разговоры. Мистер Джордж Ли заказал разговор с Веетерингхэмом без двух минут девять. Разговор длился около шести минут.

— Ага!

— Вот именно! Более того, никаких других звонков просто не было.

— Очень интересно, — с одобрением заметил Пуаро. — Мосье Джордж Ли заявил, что, как только он закончил разговаривать, наверху послышался грохот.

А на самом деле он закончил свой разговор почти за десять минут до этого. Где он был в течение этих десяти минут? Миссис Джордж Ли утверждает, что она звонила по телефону, а в действительности такого факта не было. Где была она?

— Я видел, что вы разговаривали с ней, мистер Пуаро, — заметил Сагден.

В его голосе был скрыт вопрос, и поэтому Пуаро ответил:

— Вы ошибаетесь!

— Что?

— Не я разговаривал с ней, а она разговаривала со мной!

— Но это… — Сагден, казалось, не придал значения последней фразе, но, осознав разницу, переспросил: — Она разговаривала с вами, вы утверждаете?

— Именно. С этой целью она и вышла в сад.

— И что же она хотела сказать?

— Она хотела заострить мое внимание на отдельных моментах: на не английском характере убийства, на возможно дурной наследственности мисс Эстравадос по отцовской линии и, наконец, на том факте, что мисс Эстравадос что-то украдкой подняла с пола в комнате убитого.

— Неужто она вам сказала об этом? — заинтересовался Сагден.

— Да. Что же такое подняла наша сеньорита?

— Никогда не догадаетесь, — вздохнул Сагден. — Я вам покажу. Это то, что в детективных романах называется ключом к тайне. Если вы сумеете из этого сделать определенные выводы, я ухожу в отставку!

— Покажите.

Сагден вынул из кармана конверт и вытряхнул его содержимое себе на ладонь. На лице его играла чуть заметная усмешка.

— Вот, пожалуйста. Что вы можете сказать?

На широкой ладони инспектора лежали треугольный кусочек розовой резинки и деревянный колышек.

Пуаро взял эти предметы и принялся внимательно их рассматривать.

— Так что скажете, мистер Пуаро? — усмехнулся Сагден.

— Этот кусочек отрезан от мешочка для губки?

— Да. От мешочка для губки в комнате мистера Ли. Кто-то очень острыми ножницами вырезал этот маленький треугольник. Может, это сделал сам мистер Ли, не знаю. И не понимаю зачем. Хорбери, когда я его спросил, ничего об этом не знал. Что же касается деревяшки, то она размером с колышек, которым пользуются при игре в крибидж, только обычно их делают из слоновой кости. А это просто деревяшка, выструганная из обычной щепки.

— Очень странно, — пробормотал Пуаро.

— Оставьте их себе, если хотите, — великодушно предложил Сагден. — Мне они не нужны.

— Мой друг, мне бы не хотелось отбирать их у вас!

— Они вам о чем-нибудь говорят?

— Абсолютно нет.

— Замечательно! — с откровенной иронией отозвался Сагден, кладя оба предмета в карман. — Мы понемногу продвигаемся вперед!

— К тому же миссис Джордж Ли рассказала, что молодая девица, оглядевшись по сторонам, украдкой подняла эти предметы. Это правда?

Сагден задумался.

— Нет, — не сразу ответил он, — я бы этого не сказал. Она совершенно не выглядела виноватой, наоборот, она подобрала их быстро и решительно, если вы понимаете, что я имею в виду. И она не знала, что я видел, как она это сделала! В этом я уверен. Она вздрогнула, когда я набросился на нее.

— Значит, была причина… — задумчиво сказал Пуаро. — Но в чем? Этот кусочек резины еще совсем свежий… Возможно, им и не собирались пользоваться, и тем не менее…

— Ладно, поразмышляйте об этом на досуге, мистер Пуаро, коли вам угодно, а у меня есть дела поважнее, — раздраженно бросил Сагден.

Инспектор вынул свою записную книжку.

— Обратимся к фактам. Для начала исключим людей, которые не могли этого сделать…

— Кого, например?

— Альфреда и Гарри Ли. У них несомненное алиби. Миссис Альфред Ли, поскольку Тресилиан видел ее в гостиной за минуту до того, как поднялся грохот наверху. Эти трое чисты. Что же касается остальных, то вот их список:

Во время совершения убийства:

Джордж Ли был ?

Миссис Джордж была ?

Дэвид Ли был в музыкальной комнате, играл на рояле (подтверждено его женой)

Миссис Дэвид Ли была в музыкальной комнате (подтверждено ее мужем)

Мисс Эстравадос была у себя в спальне (подтверждение отсутствует)

Стивен Фарр был в танцевальном зале, заводил граммофон (подтверждено тремя слугами, которые слышали музыку)

— И что из этого следует? — спросил Пуаро, возвращая список.

— Из этого следует, — ответил Сагден, — что старика могли убить Джордж Ли, миссис Джордж Ли, Пилар Эстравадос и либо мистер Дэвид Ли, либо миссис Дэвид Ли, но не оба вместе.

— Значит, вы подвергаете сомнению их алиби?

Инспектор Сагден энергично закивал головой:

— Разумеется. Муж и жена — одна сатана! Они могут участвовать в убийстве вместе, либо один из них совершил преступление, а второй готов его покрыть. Я вот как рассуждаю. Кто-то был в музыкальной комнате и играл на рояле. Может, это был Дэвид Ли. Даже скорее всего он, поскольку все знают, что он пианист. Однако ничто, кроме их показаний, не свидетельствует о присутствии там его жены. Вполне возможно, что на рояле играла Хильда Ли, в то время как он бесшумно пробрался наверх и убил своего отца! Нет, тут совсем другой случай, нежели у двух братьев, сидевших в столовой. Альфред Ли и Гарри Ли терпеть не могут друг друга. Ни один из них не будет лжесвидетельствовать в пользу другого.

— А как насчет Стивена Фарра?

— Его вполне можно подозревать, ибо его алиби с граммофоном звучит довольно неубедительно. С другой стороны, такое алиби бывает гораздо надежнее, чем некоторое неопровержимое и бесспорное, но зато почти наверняка сфабрикованное заранее!

Пуаро задумчиво наклонил голову.

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Это — алиби человека, который не думал, что ему придется держать ответ перед полицией.

— Именно! И кроме того, я не думаю, что в этом преступлении замешан совершенно посторонний человек.

— Вот тут я с вами не согласен, — быстро сказал Пуаро. — Это — сугубо семейное преступление. Все члены этой семьи отравлены ядом, он у них в крови… Я говорю о ненависти. Мне кажется, что именно ненависть является мотивом убийства. — Он взмахнул рукой. — Словом, пока не знаю. Слишком все сложно.

— Совершенно верно, мистер Пуаро. Но если мы будем мыслить логически и используем метод исключения, то непременно разберемся во всем, не сомневайтесь. Пока мы выяснили, кто имел возможность совершить преступление: Джордж Ли, Магдалина Ли, Дэвид Ли, Хильда Ли, Пилар Эстравадос, и я бы добавил сюда Стивена Фарра. Теперь нам предстоит выяснить, кто был заинтересован в этом преступлении. Кому мешал старый мистер Ли? Здесь мы снова сумеем кое-кого исключить. Например, мисс Эстравадос. Мне представляется, что при нынешней ситуации она не получит ни гроша. Если бы Симеон Ли умер раньше ее матери, то доля матери досталась бы ей (если, конечно, ее мать не завещала бы эти деньги кому-то другому), но, поскольку Дженнифер Эстравадос ушла из жизни раньше Симеона Ли, то ее часть наследства делится между остальными наследниками. Поэтому мисс Эстравадос определенно не была заинтересована в смерти старика. Она ему понравилась, значит, нет сомнения, что в новом завещании он отказал бы ей солидную сумму. А теперь после убийства она все теряет и ничего не получает. Вы согласны с этим?

— Полностью.

— Конечно, остается возможность того, что она перерезала ему глотку в разгар ссоры, но мне в это не очень верится, ибо они были в прекрасных отношениях, да она, собственно, и не пробыла здесь столько, чтобы так ссориться. Поэтому вряд ли мисс Эстравадос причастна к преступлению, если, конечно, не принять во внимание, что убийство совершено не очень по-английски, по выражению вашей приятельницы миссис Джордж.

— Никакая она мне не приятельница, — поспешил откреститься от нее Пуаро. — Иначе я назову вашей приятельницей мисс Эстравадос, которая считает вас весьма красивым мужчиной.

И с удовольствием отметил, что инспектор вдруг смутился. Его лицо покрылось густым румянцем. Пуаро смотрел на него со злорадством.

С некоторой издевкой в голосе он заметил:

— И правда, усы у вас замечательные… Скажите, вы пользуетесь специальной помадой?

— Помадой? Упаси Господи. Нет, конечно.

— А чем?

— Ничем. Они растут сами по себе.

— Природа была к вам благосклонна, — вздохнул Пуаро. Он погладил свои аккуратные черные усики и снова вздохнул. — Кстати, как бы хороша ни была эта краска, улучшающая цвет ваших усов, — пробурчал он, — волосам и коже от нее только вред.

Инспектор Сагден, не проявив никакого интереса к проблеме ухода за усами, упрямо продолжал:

— Исходя из мотива преступления, мы, вероятно, должны исключить из нашего списка и мистера Стивена Фарра. Конечно, могли существовать какие-то сомнительные делишки между его отцом и мистером Ли, в которых первый пострадал, но я в этом сомневаюсь. Фарр, говоря об их отношениях, держался слишком свободно и уверенно. И я не думаю, что он притворялся. Нет, по-моему, тут нам не за что зацепиться.

— Я тоже так думаю, — согласился Пуаро.

— Есть еще один человек, которому было выгодно, чтобы старый мистер Ли продолжал жить. Его сын Гарри. Правда, он входит в число наследников, но, по-моему, он об этом не знал. Во всяком случае, уверен не был. Все считали, что в связи с его бегством он определенно будет лишен своей доли наследства. Сейчас же ему представлялась возможность вернуть благосклонность отца. А намерение мистера Ли составить новое завещание было ему только на пользу. И не такой он дурак, чтобы именно сейчас пойти на убийство. Видите, по мере продвижения круг подозреваемых сужается.

— Совершенно верно. Очень скоро у нас вообще никого не останется!

— До этого нам еще далеко! — усмехнулся Сагден. — У нас еще остались Джордж Ли и Дэвид Ли с супругами. Всем им смерть старика только на руку, а Джордж Ли, как я понимаю, очень любит денежки. Более того, отец пригрозил ему урезать содержание. Итак, перед нами Джордж Ли, у которого были и возможность совершить преступление, и мотив убийства.

— Продолжайте, — предложил Пуаро.

— Или взять, к примеру, миссис Джордж! Она тоже обожает деньги, как кошка сливки, и я готов держать пари, что сейчас она по уши в долгах! Она ревнует к этой испанской девице, заметив, что та прибирает старика к рукам. Она слышит, как он говорит, что посылает за адвокатом. И, не сомневаясь, наносит удар. Убедительно, не так ли?

— Пожалуй.

— Теперь перейдем к Дэвиду Ли и его жене. Согласно существующему завещанию, они тоже входят в число наследников, хотя лично я не думаю, что в данном случае имеет место меркантильный интерес.

— Вот как?

— Да. Дэвид Ли видится мне скорее мечтателем, нежели человеком столь решительных действий. Но он… человек непростой. Насколько я понимаю, в этом деле существуют три побудительных мотива: похищение алмазов, завещание и просто ненависть.

— А, значит, вы тоже так считаете?

— Естественно. Я ничего не упускаю из виду, Если Дэвид Ли убил своего отца, то он, по-моему, сделал это не ради денег. И если убийца он, тогда становится понятным этот кровавый погром.

Пуаро посмотрел на него с одобрением.

— Ага, а я-то все ждал, когда вы обратитесь к этому факту. «Так много крови» — помните, что сказала миссис Альфред? Это напоминает древний ритуал — жертвоприношение, помазание жертвы кровью.

— Вы хотите сказать, что убийца был сумасшедшим? — нахмурился Сагден.

— Дорогой мой, в человеке глубоко гнездятся инстинкты, о которых он и не подозревает: жажда крови, потребность в жертвоприношении!

— Дэвид Ли выглядит вполне безобидным человеком, — засомневался Сагден.

— Вы плохо разбираетесь в психологии, — сказал Пуаро. — Дэвид Ли живет в прошлом. В нем слишком отчетливы воспоминания о его матери. Он много лет не обращался с отцом из-за того, что не мог простить ему дурного обращения с матерью. Предположим, он явился сюда с намерением простить. Но не смог… Нам известно одно: когда Дэвид Ли стоял над телом покойного отца, его гнев был частично усмирен и утолен. «Жернова Господни мелют хоть и медленно…» Возмездие! Расплата! Искупление греха состоялось!

Сагден почему-то вздрогнул.

— Не надо так говорить, мистер Пуаро, — попросил он. — А то и мне становится страшно. Возможно, все было именно так, как вы говорите. Если да, то миссис Дэвид об этом известно. Она старается изо всех сил выгородить его. Я это допускаю. С другой стороны, я не в силах представить себе ее в роли убийцы. Она такая приятная скромная женщина.

Пуаро посмотрел на него с любопытством.

— Значит, она вам представляется именно такой? — пробормотал он.

— Да, уютная женщина, если вы понимаете, что я имею в виду.

— О, я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду.

Сагден посмотрел на него.

— А теперь, мистер Пуаро, расскажите, к каким выводам пришли вы?

— Да, я пришел к некоторым выводам, — медленно сказал Пуаро, — но они еще не окончательны. Позвольте мне сначала выслушать ваше заключение.

— Как я уже сказал, в этом деле существуют три побудительных мотива для убийства: ненависть, корысть и алмазы. Рассмотрим факты в хронологическом порядке. Половина четвертого. Собирается вся семья. Они слышат телефонный разговор с адвокатом. Затем старик дает волю своему гневу, выкрикивая самые нелицеприятные слова каждому. После чего они выскакивают из его комнаты и разбегаются как зайцы.

— Хильда Ли задерживается у мистера Ли, — напомнил Пуаро.

— Да. Но ненадолго. Затем около шести состоялся разговор между отцом и Альфредом. Разговор неприятный. Отныне Гарри будет жить в доме. Альфред недоволен. Конечно, больше всех нам следовало бы подозревать Альфреда. Самый серьезный побудительный мотив принадлежит, ему. Однако продолжаем: появляется Гарри. Он в веселом настроении, понимая, что получил от старика полное прощение. Но еще до этих двух визитов Симеон Ли обнаружил пропажу алмазов и позвонил мне. Он не говорит сыновьям об этой пропаже. Почему? Да потому, что уверен в их непричастности. Они не вызывают у него подозрения. Я полагаю и не раз уже говорил вам, что старик подозревал Хорбери и кого-то еще. И знаю, что он собирался предпринять. Помните, он сказал, что не хочет видеть никого вечером. Почему? Потому что готовился к двум визитам. Во-первых, ждал меня, во-вторых, второго, подозреваемого им человека. Он лично пригласил кого-то к себе сразу после ужина. Кто же это такой? Возможно, Джордж Ли, но скорее его жена. И тут на сцену вновь выходит Пилар Эстравадос. Он показал ей алмазы и назвал их цену. Откуда нам знать, что эта девица не воровка? Помните таинственные намеки на недостойное поведение ее отца? А может быть, он был профессиональным грабителем и за это попал в тюрьму?

— Итак, как вы изволили выразиться, — задумчиво произнес Пуаро, — на сцену вновь выходит Пилар Эстравадос…

— Да, но только как воровка. Возможно, поняв, что старик проведал о пропаже алмазов, она потеряла голову от страха, напала на деда и убила его.

— Пожалуй… — осторожно согласился Пуаро.

Инспектор Сагден пристально взглянул на него.

— У вас другая идея, мистер Пуаро? Какая же? Объясните.

— Я постоянно возвращаюсь к одному и тому же — к характеру покойного. Каким человеком был Симеон Ли?

— В этом нет особой тайны, — удивился Сагден.

— Тогда расскажите мне. Расскажите, каким он был с точки зрения местного жителя?

Сагден задумчиво потер подбородок. Вид у него был озадаченный.

— Я ведь не местный. Я приехал из Рившира. Это — соседнее графство. Но, конечно, мистер Ли был известной фигурой и в наших краях. Правда, все, что я про него знаю, мне известно с чужих слов.

— Да? Так что же вам известно с чужих слов?

— Он был хитрая бестия — не многим удавалось его обойти. Но зато скупердяем не был. Его считали щедрым. Не понимаю, почему мистер Джордж Ли — полная ему противоположность, ведь он сын своего отца?

— В семье всегда есть две наследственные линии.

Альфред, Джордж и Дэвид похожи — даже внешне — на своих родственников по материнской линии. Я сегодня утром рассматривал семейные портреты.

— Человек он был вспыльчивый, — продолжал инспектор Сагден, — и пользовался репутацией бабника, разумеется в молодости. Теперь-то он уже давно болен. Но и тогда вел себя благородно. Если случалась беда, он не жалел денег и помогал девушке выйти замуж. Может, он и был дурным человеком, но не подлым. К жене он относился плохо, бегал за другими женщинами, а ею пренебрегал. Говорят, что он разбил ей сердце и она умерла. Но она и вправду была несчастлива, бедняжка. Часто болела и редко выходила на люди. Мистер Ли, несомненно, был человеком неординарным и, между прочим, необычайно мстительным. Причиненную обиду он не забывал долгие годы независимо от того, сколько ему приходилось выжидать.

— «Жернова Господни мелют хоть и медленно…» — пробормотал Пуаро.

— Скорее жернова дьявола! — сурово произнес инспектор Сагден. — В этом человеке не было ничего Святого. Он был из тех, про кого говорят, что они продали душу дьяволу и не жалеют об этой сделке! И он был гордым, надменным, как Люцифер!

— Гордым, как Люцифер! — повторил Пуаро. — Что ж, ваши слова наводят на кое-какие размышления.

Сагден снова выглядел озадаченным.

— Вы хотите сказать, что его убили из-за его гордыни? — спросил он.

— Нет, — ответил Пуаро. — Просто я хочу сказать, что существует такая вещь, как наследственность. Симеон Ли передал эту гордыню своим сыновьям…

Он умолк. Из дома вышла Хильда Ли и остановилась, оглядываясь по сторонам.

3

— Я искала вас, мистер Пуаро, — призналась Хильда Ли.

Инспектор Сагден, извинившись, ушел в дом. Глядя ему вслед, Хильда сказала:

— Я и не знала, что он с вами. Я думала, он с Пилар. Славный человек, такой внимательный.

У нее был приятный, чуть низкий голос.

— Вы сказали, что искали меня? — переспросил Пуаро.

Она наклонила голову:

— Да. По-моему, вы тот человек, который может помочь мне.

— Буду рад сделать это, мадам.

— Вы очень умны, мистер Пуаро, — сказала Хильда. — Я убедилась в этом вчера вечером. Есть вещи, в которых вы легко разбираетесь. Я бы хотела, чтобы вы поняли моего мужа.

— Да, мадам?

— Я бы не стала говорить об этом с инспектором Сагденом. Он не поймет. А вы поймете.

Пуаро поклонился:

— Вы оказываете мне честь, мадам.

— Мой муж уже много лет, собственно, с тех пор, когда я вышла за него замуж, страдает, я бы сказала, эмоциональной неустойчивостью.

— Вот как?

— Когда человек страдает от физического недуга, боль постепенно исчезает, рана залечивается, кость срастается. Остается, быть может, лишь небольшая слабость, неприметный шрам, но не более того. Мой муж, мистер Пуаро, в самом чувствительном возрасте пережил сильнейшую душевную травму. Он обожал свою мать и оказался свидетелем ее смерти. Он считал, что отец несет моральную ответственность за это. От этого потрясения он так и не оправился. И всю жизнь испытывал неприязнь к отцу. Это я убедила Дэвида приехать сюда на Рождество, помириться с отцом. Я хотела — ради него самого, — чтобы эта душевная травма залечилась. Теперь я понимаю, что приезд сюда был ошибкой. Симеон Ли доставил себе удовольствие растравить эту незажившую рану, а это было крайне опасно…

— Вы хотите сказать мне, мадам, — спросил Пуаро, — что ваш муж убил своего отца?

— Я хочу сказать вам, мистер Пуаро, что он вполне был способен это сделать… Но не сделал! Когда совершилось убийство, Дэвид сидел за роялем и играл похоронный марш. Желание убить переполняло его сердце. Оно передавалось его пальцам и растворялось в звуках мелодии… Это — чистая правда.

Какое-то мгновение Пуаро молчал.

— А вы, мадам, — спросил он, — как вы относитесь к той давней драме?

— Вы говорите о смерти жены Симеона Ли?

— Да.

— Я достаточно разбираюсь в жизни, — медленно ответила Хильда, — чтобы понимать, что нельзя судить о чем-либо лишь понаслышке. С виду кажется, что Симеон Ли полностью виновен и что он отвратительно относился к жене. В то же время я искренне верю, что чрезмерная кротость, предрасположение к мученичеству вызывает в мужчине определенного типа лишь проявление худших инстинктов. Симеона Ли, мне думается, восхищали бы сила воли и жизнестойкий характер. А терпение и слезы его только раздражали.

Пуаро кивнул.

— Ваш муж сказал вчера, — заметил он, — «моя мать никогда не жаловалась». Это верно?

— Конечно нет, — раздраженно отозвалась Хильда Ли. — Она постоянно жаловалась, но только Дэвиду. Она перекладывала всю тяжесть своей судьбы на его плечи. А он был слишком молод… для того чтобы выслушивать ее стенания.

Пуаро задумчиво смотрел на нее. Под его взглядом она вспыхнула и прикусила губу.

— Понятно, — сказал он.

— Что вам понятно? — резко спросила она.

— Мне понятно, — ответил он, — что вам приходится быть матерью своему мужу, в то время как вы предпочли бы быть ему только женой.

Она отвернулась.

В эту минуту из дома вышел Дэвид Ли и направился вдоль газона к ним.

— Кадкой сегодня чудесный день, не правда ли, Хильда? — воскликнул он, и в его голосе прозвучала нотка радости. — Словно весна пришла на смену зиме!

Он подошел ближе. Голова его была откинута назад, на лоб упала прядь светлых волос, голубые глаза сияли. Он выглядел по-мальчишески молодо. От него веяло каким-то юношеским нетерпением, беззаботностью. Эркюль Пуаро затаил дыхание…

— Давай спустимся к озеру, Хильда, — предложил Дэвид.

Она улыбнулась, взяла его под руку, и они удалились.

Пока Пуаро смотрел им вслед, он заметил, что она повернулась и бросила на него быстрый взгляд. Он уловил промелькнувшую в нем тревогу, а может, и страх?

Пуаро медленно двинулся в противоположном направлении.

«Я всегда говорил, что меня почему-то принимают за духовника, — пробормотал он про себя. — А поскольку женщины ходят исповедоваться гораздо чаще мужчин, то сегодня утром ко мне обращаются только женщины. Интересно, кто будет следующей?»

Когда он дошел до конца газона и повернул обратно, он увидел, что вопрос его не остался без ответа. Ему навстречу шла Лидия Ли.

4

— Доброе утро, мистер Пуаро, — поздоровалась Лидия. — Тресилиан сказал, что вы здесь с Гарри, но я очень рада, что застала вас одного. Мой муж рассказал мне про вас. По-моему, он жаждет поговорить с вами.

— Да? Пойти разыскать его?

— Не сейчас. Он почти не спал всю ночь. И к утру я дала ему довольно сильное снотворное. Он еще спит, и мне не хотелось бы его тревожить.

— Я вполне разделяю вашу заботу. Вчерашнее событие, я заметил, просто потрясло его.

— Видите ли, мистер Пуаро, — с серьезным видом сказала Лидия, — мой муж искренне любил отца, гораздо больше, чем все остальные.

— Я понимаю.

— Вы… Инспектор подозревает кого-нибудь, кто мог совершить это убийство?

— Пока мы знаем, кого не надо подозревать в этом, — осторожно сказал Пуаро.

— Это просто кошмар… Что-то страшное… Не могу поверить, что такое случилось! — раздраженно заметила Лидия. И добавила: — А как Хорбери? Он в самом деле был в кино, как утверждает?

— Да, мадам, его алиби проверено. Он говорит правду.

Лидия остановилась и сорвала веточку тиса. Она чуть побледнела.

— Какой ужас! — сказала она. — Ведь это означает, что убийца — кто-то из членов семьи!

— Именно.

— Не могу этому поверить, мистер Пуаро!

— Тем не менее это именно так, мадам.

Она хотела было запротестовать, но лишь горестно улыбнулась:

— Ну и лицемер же кто-то из нас!

Пуаро кивнул.

— Будь вы откровенны со мной, мадам, — сказал он, — вы бы признались, что вас вовсе не удивляет тот факт, что убийцей вашего свекра оказался один из членов семьи!

— Но в это трудно поверить, мистер Пуаро!

— Что делать? Ваш свекор тоже был человеком не совсем ординарным!

— Бедняга! — отозвалась Лидия. — Мне его жаль. Когда он был жив, он порой отчаянно меня раздражал.

— Могу себе представить! — заметил Пуаро.

Он наклонился над одной из каменных чаш.

— Очень искусно придуманы эти миниатюрные сады! С такой фантазией!

— Я рада, что вам они нравятся. Это — одно из моих любимых занятий. А вам понравилась Арктика с пингвинами и льдом?

— Очаровательно! А это? Что это такое?

— Это — Мертвое море, только оно еще не закопчено. Не смотрите. А вот это будет Пиана на Корсике. Скалы там розового цвета и удивительно красивые на фоне синего моря. А пустыня выглядит довольно забавно, как по-вашему?

Она показала ему все свои чаши. Когда они дошли до конца, она взглянула на часы:

— Пойду посмотрю, не проснулся ли Альфред.

Когда она ушла, Пуаро снова подошел к той чаше, где было представлено Мертвое море, и с большим интересом стал ее разглядывать. Затем подобрал несколько камешков и потер их пальцами.

— Черт возьми! — сказал он. — Вот это да! Что бы это значило?

Часть V

ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ ДЕКАБРЯ

1

Не веря ушам своим, начальник полиции и старший инспектор Сагден уставились на Пуаро, который вернулся с горстью камешков в маленькой картонной коробке и отдал ее Джонсону.

— Да, — подтвердил он. — Это и есть те самые алмазы.

— И вы нашли их… Где вы сказали? В саду?

— В одном из миниатюрных садов, созданных руками мадам Альфред Ли.

— Миссис Альфред? — затряс головой Сагден. — Просто не могу поверить.

— Не можете поверить, вы хотите сказать, что миссис Альфред перерезала глотку своему свекру?

— Нам уже известно, что она не могла этого сделать, — ответил Сагден. — Я хочу сказать, что не могу поверить, будто она украла эти алмазы.

— Да, ее трудно представить в роли воровки, — согласился Пуаро.

— Там их мог спрятать кто угодно, — заявил Сагден.

— Совершенно справедливо. Тем более что как раз в этом пейзаже, изображающем Мертвое море, должна быть насыпана очень похожая по величине и форме галька.

— Вы хотите сказать, что она задумала и подготовила все это заранее? — спросил Сагден.

— Я не верю в это ни на минуту, — разгорячился полковник Джонсон. — Ни на минуту. Прежде всего, зачем ей было красть алмазы?

— Ну, что касается этой стороны… — начал было Сагден.

— Я могу ответить на ваш вопрос, — перебил его Пуаро. — Она взяла алмазы, чтобы подсказать нам мотив убийства. То есть она знала, что предполагается убийство, хотя сама в нем участия не принимала.

— Уж очень это звучит неубедительно, — нахмурился Джонсон. — Вы делаете из нее сообщницу, по чьей сообщницей она может быть? Только своего мужа. Однако, насколько нам известно, он не имел никакого отношения к преступлению, поэтому вся ваша теория построена на песке.

Сагден задумчиво потер подбородок.

— Да, это так, — согласился он. — Если миссис Ли и взяла алмазы — я подчеркиваю «если», — то это только воровство, для чего она и подготовила чашу, чтобы спрятать, пока не стихнет тревога. Еще одна возможность — это просто совпадение. Этот пейзажик с такими же камешками показался грабителю идеальным местом для тайника.

— Вполне возможно, — согласился Пуаро. — Я всегда готов допустить одно случайное совпадение.

Инспектор Сагден с сомнением покачал головой.

— О чем вы подумали, инспектор? — спросил Пуаро.

— Миссис Ли — очень милая дама. Не похоже, чтобы она была замешана в такой темной истории. Но, разумеется, уверенным быть нельзя.

— Во всяком случае, — раздраженно заметил полковник Джонсон, — что бы вы там ни говорили про алмазы, о ее участии в убийстве не может быть и речи. Дворецкий видел ее в гостиной в то время, когда совершилось преступление. Вы не забыли об этом, Пуаро?

— Нет, не забыл, — ответил Пуаро.

Начальник полиции повернулся к своему подчиненному:

— Продолжайте. Что вы можете доложить? Есть новости?

— Да, сэр. Мне удалось раздобыть новые сведения. Начнем с Хорбери. У него есть основания бояться полиции.

— Участие в грабеже?

— Нет, сэр. Вымогательство денег под угрозой. Что-то вроде шантажа, который остался недоказанным, вот почему ему удалось уйти от суда, хотя лично я думаю, что это был не единственный случай. Зная о своей вине, он, когда Тресилиан упомянул о том, что в доме полицейский, по-видимому, решил, что мы что-то раскопали, и испугался.

— С Хорбери на этом покончим, — предложил начальник полиции.

— Что еще?

Инспектор смущенно кашлянул.

— Миссис Джордж Ли, сэр. Мы получили кое-какие сведения о ее жизни до замужества. Она жила с капитаном Джонсом. Он выдавал ее за свою дочь, хотя она и не была его дочерью… Из того, что нам стало известно, я полагаю, старый мистер Ли раскусил ее с первого взгляда — он ведь неплохо разбирался в женщинах, и доставлял себе удовольствие, намекая на это обстоятельство. Конечно, она чувствовала себя задетой за живое.

— А это дает нам еще один мотив для совершения преступления, не говоря уже о деньгах, — задумчиво проговорил полковник Джонсон. — Возможно, она решила, что ему что-то известно о ее прошлом и что он решил рассказать об этом ее мужу. Эта история с телефонным звонком вызывает сомнение. Она и не звонила никуда.

— Почему бы не пригласить сюда их обоих, сэр, и не прояснить эту ситуацию прямо сейчас? Посмотрим, что они скажут, — предложил Сагден.

Он нажал кнопку звонка. Вошел Тресилиан.

— Попросите к нам мистера и миссис Джордж Ли.

— Хорошо, сэр.

Когда старик повернулся, чтобы выйти, Пуаро спросил:

— Листки на календаре не отрывали с тех пор, как произошло убийство?

Тресилиан обернулся:

— На каком календаре, сэр?

— Вон там, на стене.

Они снова сидели в маленьком кабинете Альфреда Ли. Календарь, о котором шла речь, был большим, отрывным, с напечатанной жирным шрифтом датой на каждом листке.

Тресилиан, прищурившись, напряжённо вглядывался в календарь, потом подошел поближе, остановившись на расстоянии полуметра.

— Извините меня, сэр, но, по-моему, тут все в порядке. Сегодня двадцать шестое, — сказал он.

— Ах, простите. А кто следит за календарем?

— Мистер Ли, сэр. Он сам отрывает листки каждое утро. Мистер Альфред — очень аккуратный джентльмен, сэр.

— Ясно. Спасибо.

Тресилиан вышел.

— Вас что-то смутило в этом календаре, мистер Пуаро? — озадаченно спросил Сагден. — Я чего-то недосмотрел?

— Календарь не имеет никакого значения, — пожал плечами Пуаро. — Это я провел небольшой эксперимент.

— Предварительное следствие состоится завтра, — предупредил полковник Джонсон. — Но слушание дела, разумеется, будет отложено.

— Да, сэр, — подтвердил Сагден. — Я уже был у судьи и обо всем договорился.

2

В комнату вошли Джордж и Магдалина Ли.

— Доброе утро! — поздоровался с ними полковник Джонсон. — Не угодно ли присесть? Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Нам необходимо кое-что уточнить.

— Буду рад оказать посильную помощь, — несколько напыщенно откликнулся Джордж.

— С удовольствием, — тихо подтвердила и Магдалина.

Начальник полиции незаметно кивнул Сагдену.

— Насчет разговоров по телефону, состоявшихся вчера вечером, — подхватил Сагден. — Вы разговаривали с Вестерингхэмом, я правильно вас понял, мистер Ли?

— Да, — холодно подтвердил Джордж. — С моим доверенным лицом. Я могу дать его номер и…

Инспектор Сагден поднял руку, призывая умолкнуть.

— Совершенно верно, мистер Ли, совершенно верно. Мы ваше утверждение не подвергаем сомнению. Ваш разговор начался в 8 часов 59 минут.

— Я… За точность я, пожалуй, не отвечаю.

— Зато мы отвечаем, — сказал Сагден. — Мы всегда все утверждения тщательно проверяем. Ваш разговор начался в 8 часов 59 минут и завершился в 9 часов 4 минуты. Мистер Ли был убит примерно в 9 часов 15 минут. Я вынужден еще раз спросить у вас, чем вы занимались в это время?

— Я же вам сказал: разговаривал по телефону.

— Нет, мистер Ли, вы не только разговаривали.

— Чепуха! Вы ошибаетесь! Закончив разговор, я стал думать, не позвонить ли мне еще раз… Стоит ли новый разговор тех расходов, которые… Как вдруг услышал грохот наверху.

— Вряд ли вы раздумывали, звонить вам или не звонить, в течение десяти минут.

Джордж побагровел.

— Что вы хотите этим сказать? Что, черт побери, вы имеете в виду? — захлебывался он. — Какая наглость! Вы что, мне не верите? Не верите человеку в моем положении? Я… С какой стати я должен давать вам отчет, что я делал поминутно?

С флегматичностью, которая восхитила Пуаро, инспектор Сагден заявил:

— Это обычная процедура.

Джордж сердито повернулся к начальнику полиции:

— Полковник Джонсон, и вы поощряете такое беспрецедентное поведение?

— В деле об убийстве, мистер Ли, — твердо ответил начальник полиции, — полагается вопросы задавать и полагается на них отвечать.

— Я ответил! Я закончил разговор и думал, не заказать ли мне еще один.

— Вы были в этой комнате, когда раздался грохот наверху?

— Да. Да.

Джонсон обратился к Магдалине:

— По-моему, миссис Ли, вы утверждали, что, когда поднялась суматоха, по телефону разговаривали вы и что вы были одна в этой комнате?

Магдалина заволновалась. Затаив дыхание, она искоса посмотрела на Джорджа, потом на Сагдена и умоляюще — на Джонсона.

— По правде говоря, я не знаю… Не помню, что я сказала… Я была так расстроена…

— Мы ведь все, как вам известно, фиксируем на бумаге, — отозвался Сагден.

Она обратила все свои чары — огромные глаза, обиженно надутые губки — на него. Но в ответ встретила лишь ледяное равнодушие мужчины, безразличного к ее женским прелестям.

— Разумеется, я… Я звонила. Не могу сказать точно, когда… — Она умолкла.

— О чем ты говоришь? — спросил Джордж. — Откуда ты звонила? Во всяком случае, не отсюда.

— Насколько я понимаю, миссис Ли. — Сказал инспектор Сагден, — вы вообще не звонили. В таком случае где вы были и чем занимались?

Магдалина в полном смятении огляделась по сторонам и зарыдала.

— Джордж, не позволяй им так грубо со мной обращаться! — всхлипывала она. — Ты же знаешь, если кто-нибудь меня запугивает разными вопросами, я вообще ничего не могу вспомнить! Я… Я не знаю, что говорила вчера вечером… Мне было так страшно… Я была так расстроена. А со мной так грубо обращались…

Она вскочила и, рыдая, выбежала из комнаты.

— Что вы себе позволяете? — сорвавшись с места, закричал Джордж. — Я не позволю вам так грубо обращаться с моей женой и пугать ее! Она человек впечатлительный! Какой позор! Я сделаю запрос в парламенте по поводу грубых методов, которыми пользуется полиция. Вы ведете себя непозволительно!

Решительными шагами он вышел из комнаты, громко захлопнув за собой дверь.

Инспектор Сагден, откинув голову, оглушительно захохотал.

— Ага, заволновались! — выкрикнул он. — Вот теперь посмотрим!

— Ситуация чрезвычайная! — нахмурился Джонсон. — Все это выглядит очень подозрительно. Следует выудить у нее дополнительную информацию.

— Не беспокойтесь, через пару минут она вернется, — успокоил его Сагден. — Когда придумает, что сказать. Верно, мистер Пуаро?

Пуаро, сидевший в задумчивости, вздрогнул.

— Что?

— Я вам говорю, она вернется.

— Наверное. Да. Пожалуй, да.

— Что с вами, мистер Пуаро? — не сводил с него глаз Сагден. — Вам что-то почудилось?

— Знаете, я не уверен, но по-моему, мне в самом деле что-то почудилось.

— Что еще, Сагден? — нетерпеливо спросил полковник Джонсон.

— Я попытался определить, — ответил Сагден, — кто за кем поднялся наверх после совершения убийства. Сейчас уже ясно, что произошло. Убийца выскользнул из комнаты старика, заперев дверь с помощью плоскогубцев пли чего-то в этом роде, и через секунду-другую смешался с теми, кто поспешил наверх. К сожалению, точно определить, кто кого видел — нелегко, потому что в такую минуту людей часто подводит память. Тресилиан сказал, что видел, как из столовой выбежали и бросились наверх Гарри и Альфред Ли. Это позволяет их исключить из числа подозреваемых, да, собственно, мы и раньше их не подозревали. Насколько я понимаю, мисс Эстравадос появилась возле двери одной из последних. Пожалуй, все сходятся на том, что первыми были Фарр, миссис Джордж и миссис Дэвид. Каждый из них называет впереди себя другого. Вот почему так трудно отличать намеренную ложь от действительно плохой памяти. Все сбежались туда — никто не возражает, — но кто за кем, добиться невозможно.

— Вы полагаете, что это важно? — тихо спросил Пуаро.

— Конечно. Это дает нам возможность уточнить время, — ответил Сагден, — вспомните, у преступника было его очень мало.

— Уточнить время в данном деле важно, я согласен, — отозвался Пуаро.

— Что еще больше усложняет обстановку, — продолжал Сагден, — так это наличие двух лестниц. Одна ведет из холла, причем находится на равном расстоянии от столовой и от гостиной. Вторая лестница расположена в другой стороне дома. Стивен Фарр взбежал по второй лестнице. Мисс Эстравадос тоже появилась на площадке с той стороны дома, поскольку ее комната расположена именно там. Все остальные утверждают, что поднялась из холла.

— Да, тут не разберешься, — согласился Пуаро.

Дверь отворилась, и в комнату быстрыми шагами вошла Магдалина. Она чуть запыхалась, и на щеках у нее рдели красные пятна.

— Мой муж думает, что я легла, — подойдя к столу, тихо сказала она. — Я незаметно вышла из своей комнаты. Полковник Джонсон, — подняла она на него огромные, полные тревоги глаза, — если я скажу правду, вы ведь можете обещать, что это останется между нами? Я хочу сказать… вам ведь не обязательно всех об этом извещать?

— Вы имеете в виду нечто такое, что не имеет непосредственного отношения к преступлению? — спросил полковник Джонсон.

— Да, совсем никакого отношения. Это касается моей… моей частной жизни.

— Лучше признавайтесь чистосердечно, миссис Ли, и позвольте нам судить, имеет это отношение к преступлению или нет.

— Хорошо, я доверюсь вам. Я чувствую, что могу. — В глазах Магдалины стояли слезы. — Вы выглядите таким добрым. Дело в том, что есть один человек… — Она умолкла.

— Да, миссис Ли?

— Вчера вечером я хотела позвонить одному человеку… мужчине… моему другу, но Джордж не должен был об этом знать. Я знаю, что поступила дурно, но теперь уж ничего не поделаешь. Так вот после ужина, думая, что Джордж сидит в столовой, я отправилась звонить. Но когда пришла сюда, услышала, что он разговаривает, и решила подождать.

— И где же вы ждали, мадам? — спросил Пуаро.

— Под лестницей есть большой стенной шкаф. Там темно. Я спряталась в нем и ждала, когда Джордж выйдет. Но он так и не вышел, а потом раздался грохот наверху, мистер Ли закричал, и я побежала наверх.

— Значит, ваш муж не покидал этой комнаты до тех пор, пока не случилось убийство?

— Да.

— А вы сами с девяти до девяти пятнадцати сидели в шкафу под лестницей?

— Да, но не могла же я в этом признаться, вы понимаете! Он бы захотел узнать, как я оказалась там. Что мне было делать? Вы ведь меня понимаете?

— Да, конечно, положение у вас незавидное, — сухо заметил Джонсон.

Она ласково улыбнулась ему:

— Я так рада, что рассказала вам правду. И вы ничего не передадите моему мужу, ладно? Я знаю, что не передадите! Я так верю всем вам.

Она обвела их на прощанье умоляющим взглядом и быстро выскользнула из комнаты.

— Уф, — тяжело вздохнул полковник Джонсон. — Вероятно, так оно и было. Вполне правдоподобная история. А с другой стороны…

— …может, и не так, — закончил за него Сагден. — В этом-то и дело.

3

Лидия Ли стояла, глядя в окно, в дальнем конце гостиной. Она была наполовину скрыта тяжелой оконной занавесью. Скрип двери заставил ее, вздрогнув, повернуться, и она увидела Эркюля Пуаро.

— Вы испугали меня, мистер Пуаро, — сказала она.

— Извините, мадам. Я вошел неслышно.

— Я думала, это — Хорбери, — объяснила она.

— Да, — кивнул Пуаро, — он действительно ходит бесшумно, как кот… или как вор.

С минуту он помолчал, глядя на нее.

Сначала ее лицо ничего не выражало, но когда она заговорила, на нем проявилась неприязнь.

— Мне этот человек никогда не нравился. Я буду рада отделаться от него.

— По-моему, вы поступите очень разумно, мадам.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она. — Вам что-нибудь про него известно?

— Он занимается тем, что выведывает секреты, а потом обращает их себе на пользу, — объяснил Пуаро.

— По-вашему, ему что-то известно про убийство? — резко спросила она.

Пуаро пожал плечами:

— У него бесшумная поступь и длинные уши. Возможно, он что-то подслушал, но пока хранит это в тайне.

— Вы полагаете, что он предпримет попытку шантажировать кого-то из нас? — напрямик спросила Лидия.

— Не исключаю, — ответил Пуаро. — Но я пришел сюда вовсе не для этого.

— А зачем же?

— Я разговаривал с мистером Альфредом Ли, — медленно сказал Пуаро. — Он сделал мне предложение, и я хотел бы обсудить его с вами прежде, чем принять какое-то решение. Но меня так восхитила картина, представшая перед моими глазами, — очаровательный узор вашего свитера на темно-красном фоне этих занавесей, что я даже забыл, зачем пришел.

— По-моему, мистер Пуаро, нам не стоит тратить время на комплименты, — упрекнула его Лидия.

— Прошу прощения, мадам, но англичанки так редко разбираются в моде. О вас этого не скажешь. На вас вчера было очень эффектное платье, еще больше подчеркивающее ваше изящество.

— Зачем вы пожелали видеть меня? — нетерпеливо спросила Лидия.

— Вот зачем, мадам, — стал вдруг серьезным Пуаро. — Ваш муж обратился ко мне с крайне настойчивым предложением взять на себя расследование этого убийства. Он просит, чтобы я остался здесь в доме и сделал все, что в моих силах, чтобы докопаться до сути дела.

— Ну и что? — резко спросила Лидия.

— Я не могу принять предложения, пока оно не одобрено хозяйкой дома.

— Естественно, я одобряю предложение, сделанное моим мужем, — холодно отозвалась Лидия.

— Да, мадам, но мне требуется несколько большее, нежели просто подтверждение. Вы в самом деле хотите, чтобы я принял участие в расследовании?

— А почему бы и нет?

— Давайте будем говорить откровенно, мадам. Меня интересует только одно — вы хотите знать правду или нет?

— Конечно хочу.

Пуаро вздохнул.

— Неужели вам нечего сказать мне в ответ, кроме этих традиционных фраз?

— Я воспитана в определенных традициях, — отозвалась Лидия. Потом, прикусив губу, помолчала и наконец сказала: — Пожалуй, в самом деле лучше говорить откровенно. Конечно, я вас понимаю. Ситуация не из приятных. Мой свекор зверски убит, и если дознание не может вывести нас на наиболее подозреваемого человека — Хорбери, обвинив его в грабеже и убийстве, — а по-видимому, не может, — следовательно, приходится сделать вывод, что убийцей был кто-то из членов семьи.

Привлечь этого человека к судебной ответственности — значит опозорить и обесчестить всех нас… Если говорить честно, то мне бы этого не хотелось.

— Вы бы предпочли, чтобы убийца остался безнаказанным? — спросил Пуаро.

— Я думаю, что на свете таких немало.

— Совершенно верно.

— И что же насчет остальных членов семьи? Тех, кто ни в чем не виновен? — спросил Пуаро.

— А что насчет них? — удивилась Лидия.

— Неужели вы не понимаете, что, если убийца но будет обнаружен, тень подозрения ляжет на каждого из них?

— Об этом я не подумала… — неуверенно отозвалась она.

— Никто никогда не узнает, кто убийца… — сказал Пуаро. И тихо добавил: — А может, вы уже знаете, мадам?

— Вы не имеете права так говорить! — воскликнула она. — Это неправда! Был бы это посторонний, а не член семьи…

— Вполне возможно, и то и другое, — сказал Пуаро.

Она уставилась на него:

— Что вы хотите этим сказать?

— Это может быть одновременно и член семьи, и посторонний… Вы не понимаете, о чем я говорю? Ну, хорошо, пусть это лишь мысль, которая возникла в голове Эркюля Пуаро. — Он посмотрел на нее. — Так что же, мадам, мне ответить мистеру Ли?

Лидия подняла руки и вдруг беспомощно уронила их.

— Конечно, вы должны принять его предложение, — сказала она.

4

Пилар стояла посередине музыкальной комнаты. Опа стояла совершенно прямо, а глаза ее бегали из стороны в сторону, словно у зверька, почуявшего нападение.

— Мне бы хотелось уехать отсюда, — сказала она.

— Не вы одна испытываете такое чувство, — отозвался Стивен Фарр. — Только нас отсюда не выпустят, моя дорогая.

— Кто не выпустит? Полиция?

— Да.

— Плохо иметь дело с полицией, — серьезно заявила Пилар. — Это неприлично для порядочных людей.

— Вы имеете в виду себя? — чуть улыбнулся Стивен.

— Нет, — ответила Пилар, — я говорю про Альфреда и Лидию, про Дэвида, Джорджа, Хильду, да и, пожалуй, Магдалину.

Стивен закурил сигарету, глубоко затянулся, а потом спросил:

— А почему вы делаете исключения?

— О чем вы?

— Почему вы не включили в этот перечень Гарри? — спросил он.

Пилар рассмеялась. У нее были очень ровные белые зубы.

— Гарри совсем другой! По-моему, он хорошо знает, что такое полиция.

— Может, вы и правы. Он, пожалуй, слишком колоритная фигура, чтобы вписаться в эту семью. — И продолжал: — Вам нравятся ваши английские родственники, Пилар?

— Они добрые… Они все очень добрые, — неуверенно ответила Пилар. — Но мало смеются. Они какие-то невеселые.

— В доме ведь только что произошло убийство, моя дорогая!

— Д-да, — неуверенно согласилась Пилар.

— Убийство, — поучительным тоном сказал Стивен, — это происходит отнюдь не каждый день, как вы в силу своей беззаботности полагаете. В Англии относятся к этому гораздо серьезнее, чем в Испании.

— Вы надо мной смеетесь… — обиделась Пилар.

— Никак нет, — ответил Стивен. — Мне совсем не до смеха.

— Потому что вы тоже хотите уехать отсюда? — посмотрев на него, спросила Пилар.

— Да.

— А большой симпатичный полицейский вас не отпустит?

— Я его не спрашивал. По если бы и спросил, не сомневаюсь, что отказал бы. Мне следует, Пилар, держать ухо востро и быть очень, очень осторожным.

— Это утомительно, — кивнула Пилар.

— Это даже больше чем утомительно, моя дорогая. По дому разгуливает этот ненормальный бельгиец. Не знаю, будет ли от него толк, но мне он действует на нервы.

Пилар нахмурилась.

— Мой дед был очень, очень богатым, верно?

— Вполне возможно.

— И кому теперь перейдут его деньги? Альфреду и другим?

— Это зависит от того, что написано в завещании.

— Может, он и мне оставил что-нибудь, — мечтательно заметила Пилар. — Боюсь только, он этого не сделал.

— Не беспокойтесь, — утешил ее Стивен. — В конце концов, вы такой же член семьи, как и они. Здесь ваш дом. Они вас не выгонят.

— Да, это мой дом, — вздохнула Пилар. — Все это очень забавно. И в то же время не очень.

— Да уж, забавного тут, насколько я понимаю, довольно мало.

Пилар снова вздохнула.

— Как вы думаете, можно завести граммофон и потанцевать? — спросила она.

— Думаю, что нет, — неуверенно ответил Стивен. — Не забудьте, бессердечная испанка, что в доме траур.

Пилар широко распахнула глаза.

— Но мне почему-то вовсе не грустно, — возразила она. — Это оттого, наверное, что я плохо знала деда, и хотя мне нравилось с ним разговаривать, это вовсе не значит, что я должна лить слезы и печалиться по поводу его смерти. А притворяться я не хочу.

— Вы просто чудо!

Пилар предприняла еще одну попытку уговорить его:

— Мы можем засунуть в граммофон чулки и перчатки, и тогда он будет играть тихо, и нас никто не услышит.

— Так и быть, согласен, искусительница.

Пилар радостно засмеялась и побежала в танцевальный зал.

Перед выходом в сад она замерла на месте. Догнавший ее Стивен тоже остановился.

Эркюль Пуаро, сняв со стены один из портретов, изучал его. Подняв глаза, он увидел их.

— Ага! — сказал он. — Вы явились в самый подходящий момент.

— Что вы делаете? — спросил Пилар, подойдя к нему.

— Разглядываю нечто очень интересное — лицо молодого Симеона Ли.

— Так, значит, это мой дед?

— Да, мадемуазель.

Она уставилась на портрет:

— Боже, как он изменился… Как изменился… Он был такой старый и весь в морщинах! А здесь он похож на Гарри, каким тот, наверное, был лет десять назад.

— Правильно, мадемуазель, — кивнул Пуаро. — Гарри Ли — истинный сын своего отца. А вот здесь, — он повел ее по коридору, — портрет вашей бабушки — чуть удлиненное кроткое лицо, светлые волосы и добрые голубые глаза.

— Похожа на Дэвида, — сказала Пилар.

— И на Альфреда тоже, — заметил Стивен.

— Наследственность — очень интересная вещь, — сказал Пуаро. — Мистер Ли и его жена были внешне совершенно разными людьми. Большинство детей, родившихся в этом браке, похожи на мать. Посмотрите сюда, мадемуазель.

Он указал ей на портрет девушки лет девятнадцати с золотистыми, струящимися по плечам волосами и огромными, озорными голубыми глазами. Лицом она была похожа на жену Симеона Ли, но в ней чувствовались энергия и жизнерадостность, которые всегда отсутствовали в кротком облике покойной миссис Ли.

— О! — воскликнула Пилар.

Краска бросилась ей в лицо.

Она поднесла руку к груди и вынула медальон на длинной золотой цепочке. Нажав замок, она раскрыла его. То же смеющееся лицо смотрело на Пилар.

— Моя мама, — сказала Пилар.

Пуаро кивнул. На другой створке медальона был портрет мужчины, молодого и красивого, темноволосого и синеглазого.

— Это ваш отец, мадемуазель? — спросил Пуаро.

— Да, — ответила Пилар. — Он был очень красивый, правда?

— Правда, сеньорита. А разве у испанцев часто бывают голубые глаза?

— Бывают, но только на севере. Кроме того, мать моего отца была из Ирландии.

— Значит, в ваших жилах течет испанская, ирландская, английская и даже цыганская кровь, — задумчиво сказал Пуаро. — Знаете что, мадемуазель? Заимей вы с такой наследственностью врагов, вы будете действовать беспощадно.

— Помните, что вы сказали в поезде, Пилар? Что, будь у вас враги, вы бы перерезали им глотку, — засмеялся Стивен. — Ой! — Он замолк, осознав смысл произнесенных им слов.

Эркюль Пуаро быстро заговорил о другом:

— Ах да, вот еще о чем я должен попросить вас, сеньорита. Моему другу старшему инспектору нужен ваш паспорт. Вы, наверное, знаете, что существуют полицейские инструкции, очень глупые и скучные, но необходимые — они предназначены для иностранцев в этой стране. А вы по закону иностранка.

— Мой паспорт? — подняла брови Пилар. — Сейчас принесу. Он у меня в комнате.

— Очень сожалею, что пришлось побеспокоить вас, — извинился Пуаро, идя рядом с ней.

Они дошли до конца длинного коридора. Здесь начиналась лестница. Пилар побежала наверх, за ней последовал и Пуаро. Стивен тоже пошел за ними. Спальня Пилар выходила на площадку.

— Сейчас принесу, — повторила она, открывая дверь.

Она вошла. Пуаро и Стивен Фарр остались на площадке.

— Какую глупость я сморозил, — покаялся Стивен. — Но она вроде не заметила, как по-вашему?

Пуаро ничего не ответил. Он наклонил голову набок, словно прислушиваясь.

— Англичане очень любят свежий воздух. Мисс Эстравадос, по-видимому, унаследовала эту любовь.

— С чего вы это взяли? — удивился Стивен.

— Сегодня очень холодный день, — тихо сказал Пуаро. — Мороз, хотя вчера было сравнительно тепло и солнечно. А мисс Эстравадос только что приоткрыла окно. Просто удивительная любовь к свежему воздуху.

Внезапно послышалось какое-то восклицание по-испански, и на пороге, смущенно улыбаясь, появилась Пилар.

— Ах, — воскликнула она, — какая же я глупая и неловкая! Моя сумочка лежала на подоконнике, и, пока я искала среди бумаг свой паспорт, он упал из окна. Он лежит внизу на клумбе. Сейчас я его принесу.

— Я принесу, — предложил Стивен, но Пилар уже побежала вниз, крикнув через плечо: — Нет, раз я такая глупая, то сама и сбегаю. А вы с мистером Пуаро подождите меня в гостиной.

Стивен Фарр собрался было ее догнать, но Пуаро осторожно придержал его за руку.

— Пойдемте в гостиную, — мягко сказал он.

Они прошли через коридор в другой конец дома и оказались на площадке главной лестницы.

— Подождем спускаться, — сказал Пуаро. — Не зайдете ли вы со мной в эту комнату, где произошло убийство? Я хочу вас кое о чем спросить.

Они шли по коридору, который вел в комнату Симеона Ли. Слева, в алькове, стояли две мраморные, довольно крепкого сложения нимфы, прикрывающиеся драпировками, чтобы не нарушить викторианские правила приличия.

— До чего же они страшные при свете дня! — взглянув на них, пробормотал Стивен Фарр. — А когда я пробегал здесь вчера вечером, мне показалось, что их три, но, слава богу, только две!

— Да, нынче они не в моде, — согласился Пуаро. — А когда-то стоили больших денег. В темноте они и вправду смотрятся лучше.

— Видишь только белые мерцающие фигуры.

— В темноте все кошки серы, — заключил Пуаро.

В комнате они застали инспектора Сагдена. Он стоял на коленях возле сейфа и разглядывал его сквозь увеличительное стекло. Когда они вошли, он поднял глаза.

— Сейф открыли ключом, — объяснил Сагден. — Это сделал тот, кто знал шифр. Больше никаких следов нет.

Пуаро подошел к нему, отвел его в сторону и о чем-то с ним пошептался. Инспектор кивнул и вышел из комнаты.

Пуаро повернулся к Стивену Фарру. Тот стоял, не сводя глаз с кресла, где обычно сидел Симеон Ли. Брови у него были нахмурены, на лбу проступили вены. Пуаро молча смотрел на него минуту-другую, а затем спросил:

— Вспоминаете, да?

— Два дня назад он еще сидел здесь, а сейчас… — медленно произнес Стивен. Потом, стряхнув с себя воспоминания, напомнил: — Вы ведь привели меня сюда, мистер Пуаро, чтобы о чем-то спросить…

— Ах да. Вы, по-моему, первым прибежали к двери вчера вечером?

— Я? Не помню. Нет, по-моему, здесь уже была одна из дам.

— Кто именно?

— То ли жена Джорджа, то ли Дэвида. Они обе появились здесь довольно скоро.

— Вы, кажется, сказали, что не слышали крика?

— Не слышал. Но точно не помню. Кто-то крикнул, но этот крик вполне мог раздаться внизу.

— А вот такого крика вы не слышали? — спросил Пуаро и, откинув голову, вдруг издал истошный вопль.

От неожиданности Стивен отпрянул назад и чуть не упал.

— Господи, — рассердился он, — вы что, хотите переполошить весь дом? Во всяком случае, ничего подобного я не слышал! Сейчас начнется такое… Решат, что произошло еще одно убийство!

У Пуаро был виноватый вид.

— Верно… Как глупо с моей стороны… Пойдемте поскорее.

Он поспешно вышел из комнаты. У подножья лестницы стояли и смотрели наверх Лидия и Альфред. Из библиотеки выскочил Джордж. Бежала к ним и Пилар, держа в руках паспорт.

— Ничего не случилось! — крикнул Пуаро. — Не беспокойтесь. Я провел лишь небольшой эксперимент — вот и все.

У Альфреда на лице была написана досада, у Джорджа — возмущение. Пуаро, оставив Стивена объясняться, быстрыми шагами пошел но коридору в другой конец дома.

В конце коридора из комнаты Пилар навстречу Пуаро вышел старший инспектор Сагден.

— Ну, что? — спросил Пуаро.

— Ни звука, — покачал головой инспектор.

Их взгляды встретились, и Сагден понимающе кивнул головой.

5

— Значит, вы принимаете мое предложение, мистер Пуаро? — спросил Альфред.

Его рука, поднятая к лицу, чуть заметно дрожала, а в обычно мягком взгляде карих глаз бушевало пламя. Он даже начал заикаться. Стоявшая рядом Лидия смотрела на него с тревогой.

— Вы не з-знаете… Не м-можете представить себе, что для меня з-значит… р-разыскать убийцу моего отца.

— Поскольку вы заверили меня, что долго и тщательно раздумывали над этим предложением, то я его принимаю. Но вы должны понять, мистер Ли, что я не отступлю. Я не собака, которую охотник посылает за дичью, а потом зовет назад, потому что ему не нравится, как она себя ведет.

— Конечно… Конечно… Все продумано. Для вас приготовлена спальня. Живите здесь сколько угодно…

— Это продлится недолго, — отозвался Пуаро.

— Что? Что вы сказали?

— Я сказал, что это продлится недолго. В этом преступлении замешан такой узкий круг людей, что вряд ли потребуется много времени для выяснения истины. По-моему, путь к ней уже близок.

— Невероятно, — смотрел на него во все глаза Альфред.

— Почему же? Все факты в какой-то степени сходятся в одном направлении. Есть кое-какие свидетельства, не имеющие прямого отношения к делу. Как только мы их устраним, все и прояснится.

— Вы хотите сказать, что уже знаете? — недоверчиво спросил Альфред.

— О да, — улыбнулся Пуаро. — Я знаю.

— Мой отец… Мой отец… — Альфред отвернулся.

— У меня к вам, мосье Ли, две просьбы, — быстро сказал Пуаро.

— Все, что угодно, — приглушенным голосом отозвался Альфред.

— В таком случае первое, что мне нужно — это портрет мосье Ли в молодости. Он висел в этой комнате, которую вы отвели мне.

Альфред и Лидия не сводили с него глаз.

— Зачем вам портрет моего отца? — спросил Альфред.

— Он — как это сказать? — вдохновит меня, — махнул рукой Пуаро.

— Вы предполагаете, мистер Пуаро, раскрыть тайну при помощи ясновидения? — съязвила Лидия.

— Скажем так, мадам. Я намерен пользоваться не только умением видеть, но и умением мыслить.

Она пожала плечами.

— И второе, мосье Ли, — продолжал Пуаро, — мне хотелось бы узнать подлинные обстоятельства смерти мужа вашей сестры Хуана Эстравадоса.

— Это так необходимо? — спросила Лидия.

— Мне нужны все факты, мадам.

— В ссоре из-за женщины Хуан Эстравадос убил в кафе человека, — сказал Альфред.

— Как он его убил?

Альфред умоляюще посмотрел на Лидию.

— Зарезал, — хладнокровно ответила Лидия. — Хуана Эстравадоса не приговорили к смерти, поскольку он оборонялся. Он был приговорен к пожизненному заключению и умер в тюрьме.

— Его дочь знает о судьбе отца?

— По-моему, нет.

— Нет, Дженнифер никогда ей не рассказывала, — подтвердил Альфред.

— Благодарю вас.

— Вы же не думаете, что Пилар… — сказала Лидия. — О, это невероятно!

— А теперь, мосье Ли, — обратился к нему Пуаро, — мне хотелось бы выяснить некоторые подробности из биографии вашего брата, мосье Гарри Ли.

— Что вам угодно знать?

— Насколько я понимаю, считалось, что он в некотором роде опозорил семью. В чем это заключалось?

— Это было так давно… — начала Лидия.

— Если хотите знать, мистер Пуаро, — покраснев, перебил ее Альфред, — он украл большую сумму денег, подделав подпись отца. Отец, естественно, не возбудил против него дела. Гарри всегда был человеком бесчестным. Он попадал в переделки во всех уголках земли. И всякий раз телеграфировал с просьбой выручить его из беды. Он неоднократно побывал в тюрьмах самых разных стран.

— Это твои собственные домыслы, Альфред, — заметила Лидия.

— Гарри — Плохой человек и всегда был таким! — сердито сказал Альфред. Руки у него дрожали.

— Значит, насколько я понимаю, любви между вами нет? — подытожил Пуаро.

— Он измучил нашего отца… Обрек его на позор!

Лидия нетерпеливо вздохнула. Пуаро, услышав этот короткий вздох, пристально посмотрел на нее.

— Если бы только нашли эти алмазы! Тогда бы все разъяснилось, я уверена.

— Они нашлись, мадам, — сказал Пуаро.

— Что?!

— Их нашли в вашем миниатюрном саду под названием «Мертвое море», — спокойно сказал Пуаро.

— В моем саду? — воскликнула Лидия. — Как странно!

— Действительно странно, — подтвердил Пуаро.

Часть VI

ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЕ ДЕКАБРЯ

1

— Все обошлось куда проще, нежели я думал, — вздохнул Альфред Ли.

Они только что вернулись из полиции.

Вместе с ними вернулся и присутствовавший там мистер Чарльтон, старомодный семейный адвокат с настороженными голубыми глазами.

— Я же говорил вам, что это чисто формальная процедура и что слушание дела будет отложено, пока полиция не соберет дополнительную информацию.

— Все это крайне неприятно… Крайне неприятно оказаться в таком положении! — раздосадованно заговорил Джордж Ли. — Я лично абсолютно уверен, что . преступление совершено каким-то маньяком, который сумел так или иначе проникнуть в дом. Этот Сагден упрям как осел. Полковнику Джонсону следовало бы обратиться за помощью в Скотленд-Ярд. От местной полиции нет никакого толка. Все какие-то тупоголовые. Взять хотя бы этого Хорбери. Я слышал, что за ним числятся в прошлом какие-то грехи, но полиция почему-то на них не обращает внимания.

— Насколько мне известно, — отозвался мистер Чарльтон, — у Хорбери есть алиби на то время, когда было совершено убийство. Полицию это алиби устраивает.

— С какой стати? — закипел Джордж. — На их месте я бы отнесся к такому алиби крайне настороженно. Преступник, естественно, всегда обеспечивает себе алиби. А полиция обязана опровергнуть это алиби, если, конечно, она умеет работать.

— Не волнуйтесь, — посоветовал ему мистер Чарльтон. — Не наше дело учить полицию. Они, в общем-то, довольно толковые люди.

— Нет, — энергично затряс головой Джордж Ли. — Надо было пригласить кого-нибудь из Скотленд-Ярда. Мне вовсе не по душе старший инспектор Сагден — может, он и старательный, но большим умом не отличается.

— Не могу, знаете ли, согласиться с вами, — возразил мистер Чарльтон. — Сагден — отличный работник. И хотя держится скромно, но успехи определенные у него есть.

— Не сомневаюсь, что полиция делает все, что в ее силах, — вмешалась Лидия. — Не угодно ли стаканчик шерри, мистер Чарльтон?

Мистер Чарльтон поблагодарил ее, но от шерри отказался. Затем, когда собрались все члены семьи, откашлявшись, приступил к чтению завещания.

Читал он его с наслаждением, смакуя замысловатую фразеологию и упиваясь юридическими тонкостями.

Дочитав до конца, он снял очки, протер стекла и с любопытством оглядел собравшихся.

— Все эти правовые формальности довольно трудно понять, — заметил Гарри Ли. — Объясните нам самую суть завещания.

— На самом деле это — очень простое завещание, — возразил мистер Чарльтон.

— Господи! — воскликнул Гарри. — Если это простое, то что же собой представляет сложное?

Мистер Чарльтон лишь удостоил его холодным взглядом.

— Основные положения завещания крайне просты, — повторил он. — Половина состояния мистера Ли переходит его сыну, мистеру Альфреду Ли, другая половина делится поровну между остальными его детьми.

Гарри вызывающе расхохотался.

— Альфреду, как обычно, везет. Половину состояния отца! Ну и счастливчик же ты!

Альфред вспыхнул.

— Альфред был верным и преданным сыном. Он с полной ответственностью управлял всеми делами отца, — резко сказала Лидия.

— О да, Альфред всегда был преданным сыном, — усмехнулся Гарри.

— Можешь считать, что и тебе повезло, Гарри, раз отец тебе хоть что-то оставил, — зло отозвался Альфред.

Откинув голову, Гарри рассмеялся.

— Конечно, ты бы предпочел, чтобы мое имя вообще не упоминалось в завещании? Ты всегда меня недолюбливал.

Мистер Чарльтон кашлянул. Он привык к тому, что после чтения завещания возникают неприятные сцены, и поэтому торопился уехать до того, как семейная ссора разгорится в полную силу.

— Мне представляется… Это все, что я могу…

— А что насчет Пилар? — вдруг спросил Гарри.

Мистер Чарльтон снова кашлянул, на этот раз словно извиняясь.

— Э… Мисс Эстравадос в завещании не упоминается.

— Разве ей не причитается доля ее матери? — спросил Гарри.

— Сеньора Эстравадос, будь она жива, получила бы свою долю наравне со всеми, но поскольку она умерла, ее деньги возвращаются в общее состояние, которое делится между вами.

— Значит, я ничего не получаю? — низким голосом спросила Пилар.

— Семья о тебе позаботится, моя дорогая, — бистро ответила Лидия.

— Ты можешь остаться жить здесь у Альфреда, правда, Альфред? — сказал Джордж Ли. — Мы… Ты наша племянница, и мы обязаны позаботиться о тебе.

— Мы тоже готовы предоставить Пилар кров, — откликнулась Хильда.

— Она должна получить то, что ей положено, — упорствовал Гарри. — Ей полагается доля, предназначенная Дженнифер.

— Ну, мне пора ехать… — пробормотал мистер Чарльтон. — Всего хорошего, миссис Ли. Если понадоблюсь, всегда к вашим услугам… — И быстро вышел. Из опыта он знал, что сейчас-то все и начнется…

Как только за ним закрылась дверь, Лидия звенящим голосом заявила:

— Я согласна с Гарри. Я тоже считаю, что Пилар имеет право на определенную долю. Завещание было составлено за много лет до смерти Дженнифер.

— Чепуха! — возразил Джордж. — Совершенно неправомерное и незаконное толкование условий завещания, Лидия. Закон есть закон. И мы должны ему подчиняться.

— Пилар, конечно, не повезло, и нам всем ее очень жаль. Но Джордж прав, — поддакнула Магдалина. — Как он выразился, закон есть закон.

Лидия встала и взяла Пилар за руку.

— Тебе, наверное, все это неприятно слышать, моя дорогая, — сказала она. — Пожалуйста, оставь нас, пока мы обсуждаем этот вопрос.

Она проводила Пилар до двери.

— Не беспокойся, родная, — добавила она. — Предоставь все мне.

Пилар медленно вышла из комнаты. Лидия закрыла за ней дверь и вернулась на место.

В комнате повисла тишина, казалось, все сидели, затаив дыхание, но уже через минуту битва была в полном разгаре.

— Ты всегда был отчаянным скупердяем, Джордж! — выкрикнул Гарри.

— Во всяком случае, я не тянул с отца деньги и не занимался жульничеством, — упрекнул его Джордж.

— Ты тянул не меньше меня! Ты всю жизнь жил за счет отца!

— А ты, по-видимому, запамятовал, что я занимаю ответственный и многотрудный пост, который…

— Ответственный, еще чего! — засмеялся Гарри. — Ты просто надутый до предела мыльный пузырь!

— Как ты смеешь? — взвизгнула Магдалина.

— Неужели мы не в силах обсуждать этот вопрос спокойно? — чуть громче обычного спросила Хильда.

Лидия бросила на нее благодарный взгляд.

— Зачем нам вообще этот позорный разговор о деньгах? — вдруг вспыхнул Дэвид.

— Тебе легко строить из себя великодушного, — ядовито прошипела Магдалина. — Однако от своей доли ты не отказываешься, хоть и делаешь вид, будто ты не от мира сего!

— А ты считаешь, что я должен отказаться? — приглушенным голосом спросил Дэвид. — Интересно…

— Ничего ты не должен, — резко перебила его Хильда. — Почему мы ведем себя как дети? Альфред, ты глава семьи…

Альфред словно проснулся:

— Извините. Но все так кричат, что я ничего не понимаю.

— Как только что сказала Хильда, зачем нам вести себя так, будто мы жадные дети? — спросила Лидия. — Давайте обсудим этот вопрос спокойно и разумно и, — быстро добавила она, не высказываясь все сразу. Первым, как старший, будет говорить Альфред. Что, по-твоему, Альфред, мы должны предпринять в отношении Пилар?

— Жить она, конечно, останется у нас, — отозвался Альфред. — И мы должны оказать ей материальную помощь. На долю же, причитавшуюся ее матери, она, на мой взгляд, никаких законных прав не имеет. Она ведь не Ли, не забывайте. Она испанская подданная.

— Законных прав она действительно не имеет, — сказала Лидия, — но моральное право у нее есть. Насколько я понимаю, ваш отец, несмотря на то что его дочь против его желания вышла замуж за иностранца, не лишил ее наследства. Джордж, Гарри, Дэвид и Дженнифер — все получают равные доли. Дженнифер умерла только в прошлом году. Я уверена, что когда он послал за мистером Чарльтоном, он собирался завещать немалую сумму и Пилар. Во всяком случае, доля, предназначенная ее матери, досталась бы ей. А может, и гораздо больше. Она единственная внучка, не забывайте. Мне представляется, что самое меньшее, что мы можем сделать, — это попытаться исправить несправедливость, которую, кстати, ваш отец намеревался исправить сам.

— Хорошо сказано, Лидия! — поблагодарил ее Альфред. — Я был неправ. Я согласен с тобой, что Пилар должна получить долю Дженнифер.

— Твоя очередь, Гарри, — повернулась к нему Лидия.

— Я согласен, как вам известно. По-моему, Лидия все верно сказала. Я просто восхищен ее формулировкой.

— Джордж? — спросила Лидия.

— Ни в коем случае! То, что вы придумали, противоречит здравому смыслу! — раскипятился он, покраснев от гнева. — Хватит и того, что мы будем оказывать ей скромную материальную помощь и предоставим крышу над головой.

— Значит, ты отказываешься присоединиться нам? — спросил Альфред.

— Да, отказываюсь.

— И он совершенно прав, — сказала Магдалина. — Глупо даже предлагать ему такое. Не забывайте, что Джордж единственный из всей семьи трудится на благо общества. Я считаю, что мистер Ли мог бы отказать ему и побольше.

— Дэвид? — спросила Лидия.

— По-моему, ты права. Жаль только, что из-за этого нам приходится ссориться, — пробормотал Дэвид.

— Ты совершенно права, Лидия. Пусть восторжествует справедливость, — сказала Хильда.

Гарри оглядел присутствующих.

— Все ясно, — подытожил он. — Альфред, Дэвид и я — за предложение Лидии. Джордж — против. Большинство — «за».

— Дело не в том, сколько «за» и сколько «против». Доля, оставленная мне отцом, полностью принадлежит мне. И я не намерен делиться ни с кем, даже одним пенни, — заявил Джордж.

— Правильно, — одобрила его Магдалина.

— Не хотите принимать участия, ваше дело, — потеряла терпение Лидия. — Мы все сложимся и выделим ей из общей суммы ее долю.

Она огляделась, и все кивнули головой в знак согласия.

— Альфред получил львиную долю, — заметил Гарри, — и потому ему следует взять на себя большую часть.

— Я вижу, ты уже жалеешь, что затеял эту историю, — огрызнулся Альфред.

— Не будем начинать снова, — твердо остановила их Хильда. — Лидия объявит Пилар о нашем решении. А в деталях мы разберемся потом. — И добавила в надежде сменить тему разговора: — Интересно, где мистер Фарр и мистер Пуаро?

— По дороге в полицию мы оставили мистера Пуаро в деревне, — ответил Альфред. — Он сказал, что ему нужно что-то купить.

— А почему это его не было в полиции? — рассердился Гарри. — Вот ему-то непременно следовало там быть.

— Возможно, он знал, что расследование будет отложено, — объяснила Лидия. — А кто это там в саду? Инспектор Сагден или мистер Фарр?

Усилия обеих женщин увенчались успехом.

— Спасибо за поддержку, Хильда, — тихо сказала ей Лидия. — Знаешь, ты и в самом деле оказала мне большую услугу во всей этой истории.

— Удивительно, как разговор о деньгах выводит людей из душевного равновесия.

В комнате уже никого не было. Две женщины остались одни.

— Да, даже Гарри заартачился, хотя изначально сам и предложил все это, — согласилась Лидия. — Альфред же настроен в высшей степени патриотически и не хочет, чтобы деньги достались испанской подданной.

— Ты считаешь, что мы, женщины, менее практичны?

— Просто это не наши деньги, не наши собственные! — пожав плечами, ответила Лидия.

— Она какая-то странная, эта Пилар! Интересно, что с нею будет дальше? — задумчиво проговорила Хильда.

Лидия вздохнула.

— Я рада, что она будет независимой. Жить здесь и получать от нас подачки — это не для нее. Она слишком гордая и, пожалуй, слишком… чужая.

И, словно вспоминая что-то, продолжала:

— Однажды я привезла из Египта бусы из чудесного лазурита. Там на фоне песка под яркими лучами солнца они казались мне такими красивыми, они ласкали взор своим темно-синим цветом. Но когда я посмотрела на них дома, их синева куда-то исчезла. Они сделались какими-то тусклыми.

— Я понимаю… — отозвалась Хильда.

— Я очень рада, что мне довелось познакомиться с тобой и Дэвидом, — призналась Лидия. — Как хорошо, что вы приехали.

— А я в последние дни все чаще думала: лучше бы мы не приезжали! — отозвалась Хильда.

— Я знаю. Вы, должно быть… Но, знаешь, Хильда, мне кажется, что случившееся не так уж потрясло Дэвида, как можно было ожидать. Он такой чувствительный и мог бы окончательно потерять душевное равновесие. А в действительности после того рокового дня он, как бы это сказать, окреп духом…

Хильда забеспокоилась.

— Значит, ты тоже это заметила? — спросила она. — Ведь это так страшно… Но это в самом деле так, Лидия!

Она помолчала минуту, вспоминая слова, произнесенные ее мужем накануне вечером. Откинув со лба светлые волосы, он нетерпеливо пытался объяснить ей:

— Хильда, помнишь то место в «Тоске», когда Скарпиа умер и Тоска зажигает свечи у его изголовья и в ногах? Помнишь, что она поет: «Теперь я могу простить его». То же самое чувство испытываю и я по отношению к отцу. Теперь я понимаю, что все эти годы но мог простить его, хотя и старался… А сейчас ненависть исчезла, испарилась, и я чувствую себя так, будто у меня огромный груз с плеч свалился.

Тогда она спросила, пытаясь преодолеть внезапно охвативший ее страх:

— Потому что он умер?

— Нет, нет, ты не поняла, — ответил он, слегка заикаясь от волнения. — Не потому, что он умер, а потому, что исчезла моя по-детски слепая ненависть к нему…

Хильда вспомнила эти слова сейчас…

Ей хотелось повторить их женщине, стоявшей рядом, но она инстинктивно чувствовала, что лучше этого не делать.

И вслед за Лидией вышла из гостиной в холл.

В холле они застали Магдалину с небольшим свертком в руках. Увидев их, она вздрогнула.

— Это, должно быть, та покупка, которую сделал мистер Пуаро. Я видела, как он только что положил ее здесь. Интересно, что это.

Она, неестественно хихикая, поочередно посмотрела на Лидию и на Хильду, но взгляд у нее был зорким и встревоженным, он скрывал ее истинные чувства под напускной веселостью.

Лидия удивленно подняла брови, но тем не менее сказала:

— Я должна пойти посмотреть, что с обедом.

Магдалина, все так же по-детски хихикая, но с каким-то еле уловимым отчаянием в голосе, произнесла:

— Мне очень хочется хоть одним глазком взглянуть…

Развернув сверток, она вскрикнула и уставилась на предмет, который держала в руках.

Лидия и Хильда обернулись и тоже посмотрели на на этот предмет.

— Это — фальшивые усы, — озадаченно сказала Магдалина. — Но… зачем?..

— Фальшивые усы? — с недоумением спросила Хильда. — Но…

— …у мистера Пуаро роскошные собственные усы, — закончила за нее фразу Лидия.

Магдалина заворачивала усы в бумагу.

— Ничего не понимаю, — призналась она. — Это какое-то безумие. Зачем мистеру Пуаро фальшивые усы?

2

Пилар, выйдя из гостиной, медленно шла через холл. В это время из двери, ведущей в сад, появился Стивен Фарр.

— Ну, что, семейный совет окончен? Прочли завещание?

— Я не получила пи единого пенни, — расстроенно ответила Пилар. — Это завещание было составлено много лет назад. Дед оставил деньги моей матери, но, раз она умерла, ее доля возвращается им.

— Да, неприятно, — согласился Стивен.

— Будь старик жив, — продолжала Пилар, — он бы составил новое завещание. И деньги достались бы мне — куча денег! А со временем, может быть, он бы оставил мне все свое состояние!

— Что было бы крайне справедливо, не так ли? — улыбнулся Стивен.

— А почему бы и нет? Я ему нравилась больше всех!

— Ну и алчность! Прямо настоящий золотоискатель!

— Мир очень жесток к нам, женщинам, — мрачно отозвалась Пилар. — Мы должны сами заботиться о себе, пока молоды. Старым и уродливым уже никто не захочет помочь.

— В этом больше истины, чем хотелось бы думать, — медленно сказал Стивен, — но не совсем справедливо. Альфред Ли, например, искренне любил своего отца, несмотря на то что тот обходился с ним сурово и портил ему настроение.

— Альфред — человек неумный, — вскинула голову Пилар.

Стивен засмеялся.

— Ладно, не стоит особенно беспокоиться, красотка Пилар, — сказал он. — Семейство Ли не бросит вас на произвол судьбы.

— Чего тут смешного? — рассердилась Пилар.

— Пожалуй, и вправду ничего смешного нет, — отозвался Стивен. — Я плохо себе представляю, как вы уживетесь с ними, Пилар. А в Южную Африку вы готовы поехать?

Пилар кивнула.

— Там много солнца и воздуха. Но надо тяжело работать. Вы умеете работать, Пилар?

— Не знаю, — неуверенно откликнулась Пилар.

— Вы бы, конечно, предпочли весь день сидеть на балконе и есть сладости? И стать толстой-претолстой, с тремя подбородками?

Пилар засмеялась.

— Я рад, что развеселил вас, — сказал Стивен.

— Я так надеялась повеселиться на Рождество, — вздохнула Пилар. — Я читала, что в Англии на Рождество царит радость, все едят печеный изюм и подают пылающий огнем сливовый пудинг, а в святки жгут большое полено.

— Все так бы и было, не случись этого убийства, — сказал Стивен. — Давайте зайдем на минутку в одно место. Лидия вчера показала мне свою кладовую.

Он ввел ее в комнату, размером чуть больше стенного шкафа.

— Видите, Пилар, здесь целые ящики с печеньем, вареньем, апельсинами, финиками и орехами. А вот…

— Ой! — хлопнула в ладоши Пилар. — Какие красивые эти золотые и серебряные шары!

— Они должны были висеть на елке вместе с подарками прислуге. А вот блестящие от мороза снежные человечки, которым предстояло украсить обеденный стол. А это — разноцветные воздушные шары, которые оставалось только надуть!

— Ой! — Глаза Пилар сияли. — А нельзя сейчас надуть хоть один? Лидия не будет сердиться. Я так люблю смотреть, как взлетают воздушные шары!

— Ребенок! — усмехнулся Стивен. — Какой вам больше нравится?

— Красный, — ответила Пилар.

Они взяли два шарика и, надув щеки, принялись наполнять их воздухом. Пилар засмеялась, и ее шарик снова опал.

— Какой вы смешной, когда надуваете шар! У вас такие толстые щеки!

Ее смех звенел на весь дом. Умолкнув, она энергично начала надувать свой шар. Аккуратно завязав их, они принялись играть ими, подкидывая вверх и перебрасываясь ими.

— Пойдемте в холл, там больше места, — предложила Пилар.

Они продолжали свою игру, когда в холле появился Пуаро. Он снисходительно следил за ними.

— Решили вспомнить детство? Приятно смотреть на вас.

Чуть запыхавшись, Пилар сказала:

— Мой шарик красный. Он больше, чем шарик Стивена. Гораздо больше. Если вынести его в сад, он сразу улетит в небо!

— Давайте отпустим их и загадаем желание, — предложил Стивен.

— Отличная мысль!

Пилар побежала к двери, ведущей в сад. За ней последовал Стивен. А за ними шел все с тем же снисходительным видом Пуаро.

— Я загадываю желание получить кучу денег, — провозгласила Пилар.

Она стояла на цыпочках, держа в руках нитку от воздушного шара. Когда подул ветерок, шар заколыхался. Пилар отпустила нитку, и шар, подхваченный ветром, взмыл вверх.

— Желание нужно держать в тайне, — засмеялся Стивен.

— Почему?

— Потому что иначе оно не исполнится. А теперь моя очередь.

Он отпустил свой шар, но ему не повезло. Шар отлетел в сторону, зацепился за ветку остролиста и лопнул.

Пилар побежала туда.

— Все кончено… — трагическим голосом произнесла она.

Потом, потрогав кусочек сморщившейся резины носком туфли, сказала:

— Точно такую штучку я подобрала в комнате деда. У него тоже был шар, только розовый.

Пуаро невольно вскрикнул. Пилар с любопытством обернулась.

— Нет, ничего, — сказал Пуаро. — Просто я споткнулся.

Он круто повернулся и обвел взглядом дом.

— Сколько окон! — заметил он. — У дома, мадемуазель, есть не только глаза, но и уши. Как жаль, что англичане так любят открывать окна.

На террасе появилась Лидия.

— Обед готов. Пилар, моя дорогая, все разрешилось удовлетворительно. После обеда Альфред тебе разъяснит все подробности. Пойдемте.

Они вошли в дом. Замыкал группу Пуаро. Он выглядел очень мрачным.

3

Обед закончился.

Когда они выходили из столовой, Альфред сказал Пилар:

— Пойдем ко мне, дорогая. Я должен кое о чем поговорить с тобой.

Он повел ее через холл в свой кабинет и плотно прикрыл за собой дверь. Остальные направились в гостиную. Только Эркюль Пуаро остался в холле, задумчиво глядя на дверь кабинета.

Внезапно он заметил, что около него топчется старик дворецкий.

— В чем дело, Тресилиан? — спросил Пуаро.

Старик выглядел встревоженным.

— Я хотел поговорить с мистером Ли. Но мне неудобно его сейчас беспокоить.

— Что-нибудь случилось? — спросил Пуаро.

— Произошла какая-то странная вещь, сэр. Я ничего не могу понять.

— В чем дело? — спросил Пуаро.

— Видите ли, сэр, — не сразу ответил Тресилиан, — вы, наверное, заметили, что по обе стороны парадной двери лежат каменные ядра. Большие, тяжелые шары. Так вот, сэр, одно из них исчезло!

Эркюль Пуаро поднял брови:

— Когда?

— Готов поклясться, что еще нынче утром они были на месте, сэр.

— Пойдемте посмотрим.

Они вместе вышли из парадной двери. Пуаро, наклонившись, осмотрел оставшееся ядро. Когда он выпрямился, лицо у него было совсем мрачным.

— Кому понадобилось украсть такую вещь, сэр? — с дрожью в голосе осведомился Тресилиан. — Я что-то ничего не понимаю.

— А мне это не нравится, — сказал Пуаро. — Очень не нравится…

Тресилиан с тревогой смотрел на него:

— Что случилось с нашим домом, сэр? С тех пор как хозяина убили, все стало по-другому. Мне все время кажется, будто я во сне. Я путаюсь и порой не верю собственным глазам.

— Вы не правы, — покачал головой Эркюль Пуаро. — Собственным глазам как раз следует верить.

— У меня плохое зрение, — возразил Тресилиан. — А теперь вижу куда хуже, чем бывало. Путаю вещи и людей. Наверное, становлюсь слишком стар для работы.

— Не следует унывать, — похлопал его по плечу Пуаро.

— Спасибо, сэр. Я понимаю, вы желаете мне добра. По вся беда в том, что я уже стар. Мне все вспоминаются прежние дни и люди, которым я служил. Мисс Дженни, мистер Дэвид и мистер Альфред. Я все время вижу их молодыми. С того вечера, как явился домой мистер Гарри…

— Да, — кивнул Пуаро, — так я и думал. Вы только что сказали: «с тех пор как убили хозяина», но в действительности это началось раньше, с тех пор как вернулся домой мистер Гарри — верно? Все переменилось и сделалось нереальным?

— Вы совершенно правы, сэр, — ответил дворецкий, — именно с тех пор. С появлением мистера Гарри всегда возникала беда, даже в прежние дни.

Он снова взглянул туда, где раньше лежало пушечное ядро.

— Кто мог взять его, сэр? — прошептал он. — И зачем? Прямо какой-то сумасшедший дом.

— Меня пугает не безумие, а, наоборот, чересчур здравый ум, — сказал Пуаро. — Кому-то, Тресилиан, грозит смертельная опасность.

Он повернулся и вошел в дом.

В эту минуту из кабинета вышла Пилар. Щеки ее пылали. Она высоко держала голову, и глаза у нее сверкали.

Когда Пуаро поравнялся с ней, она, вдруг топнув ногой, сказала:

— Я этого не приму.

— Чего именно вы не примете, мадемуазель? — поднял брови Пуаро.

— Альфред только что сказал мне, что я могу получить ту часть денег, которую оставил дед моей матери, — ответила Пилар.

— Ну и что?

— По закону я не имею на них права, сказал он. Но он, Лидия и остальные решили, что эти деньги должны достаться мне. Пусть восторжествует справедливость, сказал он. И поэтому намерены отдать их мне.

— Ну и что? — повторил Пуаро.

— Как вы не понимаете? — снова топнула ногой Пилар. — Они отдают их мне… Отдают.

— Это что, ущемляет вашу гордость? Раз они говорят, что по справедливости эти деньги должны принадлежать вам…

— Вы не понимаете… — начала было Пилар.

— Наоборот, — возразил Пуаро, — я все превосходно понимаю.

Она обиженно отвернулась.

Раздался звонок в дверь. Пуаро оглянулся. За стеклом маячил силуэт старшего инспектора Сагдена.

— Куда вы идете? — быстро спросил Пуаро у Пилар.

— В гостиную, — мрачно ответила она. — Там все остальные.

— Очень хорошо. Оставайтесь с ними. Не ходите по дому одна, особенно когда стемнеет. Будьте настороже. Вас поджидает опасность, мадемуазель. Вам еще не доводилось быть в такой опасности, как нынче.

Он повернулся и пошел навстречу Сагдену.

Тот подождал, пока Тресилиан вернулся в буфетную. И только тогда сунул под нос Пуаро телеграмму.

— Он у нас в руках! — сказал он. — Прочитайте телеграмму. От южноафриканской полиции.

«Единственный сын Эбенезера Фарра умер два года назад», — говорилось в телеграмме.

— Итак, теперь нам все известно! — заявил Сагден. — Смешно, ведь я-то мыслил совсем по-другому…

4

Пилар вошла в гостиную с высоко поднятой головой.

Она направилась прямо к Лидии, которая, стоя у окна, что-то вязала.

— Лидия, я пришла сказать, что не возьму те деньги. Я уезжаю — немедленно…

Лидия удивилась и отложила свое вязанье.

— Мое дорогое дитя, Альфред, наверное, плохо объяснил тебе наше решение. Это никакая не благотворительность, как тебе представляется. И ни в коем случае не доброта или щедрость с нашей стороны. Вопрос лишь в восстановлении справедливости. Будь твоя мать жива, она унаследовала бы эти деньги, а после нее — ты. Это — твое право, ты — ее дочь. И мы исходим не из благотворительности, а из справедливости!

— Именно поэтому я и не могу их принять, — горячо заговорила Пилар, — именно когда вы так говорите и так себя ведете! Я радовалась приезду сюда. Это было удовольствием, приключением, а вы все испортили. Я уезжаю немедленно, вы никогда больше меня не увидите…

Ее душили слезы. Она повернулась и, ничего не видя, выбежала из комнаты.

— Вот уж не думала, что она воспримет наше решение таким образом, — глядя ей вслед, беспомощно произнесла Лидия.

— Она очень расстроена… — заметила Хильда.

Джордж откашлялся и с важным видом изрек:

— Я еще утром сказал, что принятие подобного решения глубоко порочно. У Пилар хватило ума самой это понять. Она не хочет принять милостыню…

— Это не милостыня! — резко перебила его Лидия. — У нее есть право на эти деньги.

— Она, по-видимому, так не считает! — отозвался Джордж.

Вошли инспектор Сагден и Эркюль Пуаро.

— Где мистер Фарр? — оглядевшись, спросил Сагден. — Мне нужно с ним поговорить.

Но прежде чем кто-нибудь успел ответить, Эркюль Пуаро резко спросил:

— А где мадемуазель Эстравадос?

— Отправилась собирать свои вещи, — не без злорадства сказал Джордж Ли. — По-видимому, английские родственники порядком ей осточертели.

Пуаро, круто повернувшись, скомандовал Сагдену:

— Пошли!

Когда они вышли в холл, раздался грохот и отдаленный вскрик.

Они бросились бежать по коридору к дальней лестнице. Дверь в комнату Пилар была открыта, в проеме стоял мужчина. Когда они подбежали, он повернулся. Это был Стивен Фарр.

— Она жива… — сказал он.

Пилар стояла в комнате, прислонившись к стене, и не сводила глаз с огромного каменного ядра, лежащего на полу рядом с ней.

— Его установили на двери в мою комнату, — задыхаясь, произнесла она. — Когда я вошла, оно должно было упасть мне на голову, но я зацепилась юбкой за гвоздь и поэтому задержалась в дверях, а оно пролетело мимо.

Пуаро, опустившись на колени, осмотрел гвоздь. На нем были нитки темно-красного твида. Он встал и мрачно кивнул.

— Этот гвоздь спас вам жизнь, мадемуазель, — тихо сказал он.

— Послушайте, что все это значит? — не мог прийти в себя инспектор.

— Меня пытались убить! — сказала Пилар и в подтверждение несколько раз кивнула головой.

Инспектор Сагден посмотрел на дверь.

— Ловушка, — объяснил он. — Старый как мир прием. Это было бы уже второе убийство в доме. Но на сей раз сорвалось!

— Слава Богу, что псе обошлось! — хрипло произнес Стивен Фарр.

Пилар вскинула руки.

— Матерь Божья! — вскричала она. — Зачем кому-то понадобилось меня убивать? Что я сделала?

— Лучше спросить, мадемуазель: «Что я знаю?» — тихо сказал Пуаро.

— Знаю? — не сводила с него глаз Пилар. — Ничего я не знаю.

— Вот тут вы ошибаетесь, мадемуазель. Скажите мне, где вы были, когда произошло убийство? Вас в этой комнате не было.

— Нет, была. Я сказала вам, что была!

— Да, только, утверждая это, вы говорили неправду, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнес инспектор Сагден. — Вы сказали, что слышали, как ваш дед закричал, а в действительности, будь вы здесь, вы бы его крика не слышали — мы с мистером . Пуаро проверили это вчера.

Пилар ахнула.

— Вы были где-то поблизости от его комнаты, — сказал Пуаро. — Я скажу вам, где вы были, мадемуазель. Вы были в нише, где стоят скульптуры, возле комнаты вашего деда.

— Откуда вы знаете? — удивилась Пилар.

— Мистер Фарр видел вас там, — чуть улыбнулся Пуаро.

— Ничего я не видел! — возмутился Стивен. — Это — чистый вымысел!

— Прошу прощения, мистер Фарр, но вы в самом деле видели ее, — возразил Пуаро. — Помните, вы сказали, что в нише не две скульптуры, а три. Белое платье в тот вечер было только на мадемуазель Эстравадос. Она и была той третьей фигурой, что вы видели. Не так ли, мадемуазель?

— Да, это так, — не слишком охотно призналась Пилар.

— А теперь расскажите нам всю правду, мадемуазель, — предложил Пуаро. — Почему вы очутились там?

— После ужина я ушла из гостиной, решив навестить дедушку. Мне подумалось, что он будет этому рад. Но когда я свернула в коридор, то увидела, что возле его двери кто-то стоит. Я не хотела, чтобы меня заметили, ведь дедушка предупредил, что в этот вечер никого не желает видеть. Я спряталась в нише, боясь, что этот неизвестный обернется.

— И вот тут-то я и услышала страшный грохот, — она замахала руками, — падала и ломалась мебель. Я стояла как вкопанная, не знаю почему. Я испугалась. А потом раздался вопль. — Она перекрестилась. — У меня сердце замерло, и я подумала: «Кто-то умер…»

— А затем?

— А затем начали сбегаться люди, я вышла из ниши и присоединилась к ним.

— Почему вы ничего подобного не рассказали, когда мы впервые вас допрашивали? — резко спросил инспектор Сагден.

— Зачем говорить полиции о том, о чем тебя не спрашивают? — всерьез отозвалась Пилар. — Я решила, что если скажу, что была поблизости, вы подумаете, что это я его убила. Вот я и сказала, что была у себя в комнате.

— Если вы намеренно лжете, то это может кончиться только тем, что вы оказываетесь под подозрением, — предупредил ее Сагден.

— Пилар! — позвал ее Стивен Фарр.

— Да?

— Кто стоял возле двери, когда ты свернула в коридор? Скажи нам.

— Обязательно скажите, — повторил и Сагден.

С секунду Пилар медлила. Ее глаза широко открылись, потом прищурились.

— Я не знаю кто, — медленно сказала она. — Свет был тусклым, и я не могла разглядеть. Но это была женщина…

5

Старший инспектор Сагден оглядел всех присутствующих. И впервые с едва заметным раздражением сказал:

— Так не поступают, мистер Пуаро.

— Я решил поделиться теми сведениями, которые стали мне известны, со всеми, — отозвался Пуаро. — Привлечь все заинтересованные стороны, чтобы мы могли добраться до истины.

— Все какие-то фокусы, — пробурчал еле слышно Сагден.

И откинулся на спинку кресла.

— Для начала, я думаю, мы попросим объяснения у мистера Фарра, — сказал Пуаро.

Сагден помрачнел.

— Я бы предпочел побеседовать с ним наедине, — заявил он. — Тем не менее возражений у меня нет. — Он передал Стивену Фарру телеграмму. — А теперь, мистер Фарр, как вы себя называете, может быть, вы нам объясните вот это?

Стивен Фарр взял телеграмму и прочел ее вслух. Затем, поклонившись, вернул ее инспектору.

— Да, — согласился он, — текст изобличающий.

— И это все, что вы готовы нам сказать? — рассердился Сагден. — Вы, наверное, знаете, что не обязаны давать показания против себя.

— Не нужно предупреждать меня, инспектор, — перебил его Стивен. — Я вижу, что вы хотите мне сказать. Да, я готов объясниться. Быть может, не слишком убедительно, но тем не менее это — правда.

Он помолчал.

— Я не сын Эбенезера Фарра, — начал он. — Но я хорошо знал обоих — и отца и сына. А теперь попробуйте поставить себя на мое место. Кстати, меня зовут Стивен Грант. Я приехал в Англию впервые в жизни. Мне здесь не очень понравилось: всё и вся казалось серым и безжизненным. В поезде я встретил девушку. Должен признаться, что настроение у меня сразу улучшилось. Она мне очень понравилась. Она показалась мне самой красивой на свете и так не похожей на других! Там же, в поезде, мы разговорились, и тогда же я решил не терять ее из виду. Выходя из купе, я случайно заметил бирку на ее дорожной корзине. Имя ее мне ничего не говорило, зато адрес, куда она ехала, был знаком. Я слышал о Горстон-Холле и знал все о его владельце. Он был старым компаньоном Эбенезера Фарра, и старик Эб часто мне о нем рассказывал.

Вот мне и пришла в голову мысль поехать в Горстон-Холл и представиться сыном Эба. Он умер, как и написано в телеграмме, два года назад, но я вспомнил, что старик Эб уже много лет не поддерживает никаких отношений с Симеоном Ли, и рассудил, что Ли вряд ли известно о смерти сына Эба. Во всяком случае, я решил, попытка — не пытка.

— Однако вы не сразу приехали сюда, — возразил Сагден. — Два дня вы провели в гостинице «Кингс армз» в Эддлсфилде.

— Я продолжал сомневаться, как мне поступить. И наконец решился. Тогда мне это казалось небольшой авантюрой. Все пошло как по маслу. Старик встретил меня очень приветливо и сразу предложил остановиться у него в доме. Я согласился. Вот и все, что я могу сказать в свое оправдание, инспектор. Если вы мне не верите, вспомните свою молодость: неужто вы не совершали глупых поступков ради понравившейся вам девушки? Что касается моего настоящего имени, то я его уже назвал: Стивен Грант. Можете послать запрос обо мне в Южную Африку, но знаю, они ответят, что я весьма уважаемый гражданин, а никакой не мошенник и вор.

— Я никогда и не считал вас таковым, — мягко откликнулся Пуаро.

Инспектор Сагден провел пальцем по подбородку.

— Я проверю вашу историю. А теперь нам хотелось бы знать, почему вы не рассказали все это сразу после убийства, вместо того чтобы напропалую нам лгать?

— Потому что я дурак, — с обезоруживающей улыбкой признался Стивен. — Надеялся, что этим все и обойдется. Думал, что моя история покажется неправдоподобной, если я признаюсь, что явился в этот дом под чужим именем. Не будь я законченным идиотом, я бы сообразил, что вы обязательно свяжетесь с Йоханнесбургом.

— Что ж, мистер Фарр… мистер Грант, — отозвался Сагден, — не могу сказать, что не верю в вашу историю. Тем не менее она требует незамедлительной проверки. — И вопросительно посмотрел на Пуаро.

— По-моему, мисс Эстравадос желает что-то сказать, — заметил Пуаро.

Пилар побледнела.

— Да, это так, — почти беззвучно призналась она. — Если бы не Лидия и не деньги, я бы ни за что этого не сказала. Приехать сюда, притворяться, обманывать и дуриком получить наследство — все это было очень забавно, по когда Лидия сказала, что деньги по справедливости принадлежат мне, я вдруг почувствовала себя совсем по-другому. Меня все это уже перестало забавлять.

У Альфреда Ли был озадаченный вид.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, моя дорогая?

— Вы думаете, что я ваша племянница Пилар Эстравадос? Нет. Пилар погибла, когда мы вместе с ней ехали по Испании на машине. В машину попала бомба, Пилар погибла, а я осталась жива. Я плохо ее знала, но она успела рассказать мне о себе, о том, как дед пригласил ее к себе в Англию и что он очень богат. А у меня совсем не было денег, и я не знала, куда ехать и что делать. И вдруг я подумала: «А почему бы мне не взять паспорт Пилар и не поехать в Англию, где я смогу стать очень богатой?» — Ее лицо осветилось широкой улыбкой. — Ой, до чего интересно было убедиться, сумею ли я все это проделать! Наши лица на фотографиях были похожи. Но когда вы захотели посмотреть мой паспорт, я открыла окно, выкинула его и, сбежав вниз, потерла фотографию землей, потому что на пограничном контроле они смотрели не очень внимательно, а тут могли…

— Вы хотите сказать, что, назвавшись моему отцу его внучкой, вы намеренно играли на его чувствах? — рассердился Альфред.

— Да, — самодовольно кивнула Пилар. — Я сразу поняла, что могу ему понравиться.

— Возмутительно! — взорвался Джордж Ли. — Это — самое настоящее преступление. Попытка обманным путем присвоить чужие деньги! — захлебывался он.

— Ей так и не удалось выманить их у тебя, старина! — усмехнулся Гарри Ли. — Пилар, я на твоей стороне. Я восхищен твоей отвагой. И слава Богу, я больше тебе не дядя. А это уже совсем другое дело.

— Вы все знали? — спросила Пилар у Пуаро. — Когда вам стало понятно?

Пуаро улыбнулся:

— Мадемуазель, если бы вы изучали законы наследственности, вам было бы известно, что в семье, где у обоих родителей голубые глаза, не бывает темноглазых детей. Ваша мать, как я слышал, была весьма добродетельной и почтенной особой. Отсюда следовало, что вы отнюдь не Пилар Эстравадос. Когда вы проделали свой фокус с паспортом, я вообще перестал сомневаться. Это было остроумное решение, но тем не менее недостаточно продуманное.

— Я здесь вообще не вижу ничего остроумного, — грубо заметил инспектор Сагден.

— Я не понимаю… — уставилась на него Пилар.

— Оставьте ее в покое, — вмешался Стивен.

— Вы сказали нам, что после ужина отправились в комнату вашего деда, — продолжал, не обращая внимания на их реплики, инспектор Сагден. — Вы сказали, что вам так захотелось. Я же предполагаю нечто совсем иное. Это вы украли алмазы. Когда старик обнаружил пропажу, то сразу понял, что украсть их могли только двое. Либо Хорбери, который мог узнать шифр, залезть ночью и совершить кражу, либо вы.

Мистер Ли тотчас принял меры. Он позвонил мне и попросил прийти к нему. II вам велел подняться к нему сразу после ужина. Вы пришли, и он обвинил вас в краже. Вы, конечно, отрицали, он настаивал. Не знаю, что было потом — возможно, он каким-то образом узнал, что вы не его внучка, а очень ловкая профессиональная воровка. Во всяком случае, игра была окончена, вас разоблачили, и вы бросились на него с ножом. Началась борьба, он закричал. Вы выскочили из комнаты, повернули ключ снаружи, и затем, зная, что не сбежишь до появления остальных, вы спрятались в нишу, где стоят скульптуры.

— Неправда! — с отчаянием в голосе закричала Пилар. — Все это ложь! Я не крала бриллиантов и никого не убивала! Клянусь девой Марией!

— Кто же тогда убил его? — резко бросил Сагден. — Вы говорите, что видели кого-то, кто стоял перед дверью мистера Ли. Согласно вашей версии, этот человек — убийца, ибо, по вашим словам, больше никто не проходил мимо ниши. Но, кроме вас, эта версия никем не подтверждается. Другими словами, вы все это придумали, чтобы снять с себя подозрение.

— Конечно, она виновна! — закричал Джордж Ли. — Все и так ясно! Я всегда говорил, что отца убил кто-то посторонний. Глупо было даже подозревать в преступлении кого-нибудь из нашей семьи! Такого не могло быть никогда!

Пуаро заерзал в своем кресле.

— Я с вами не согласен, — сказал он. — Принимая во внимание характер Симеона Ли, это вполне могло случиться.

— Что? — У Джорджа отпала нижняя челюсть. Он уставился на Пуаро.

— И на мой взгляд, именно это и случилось. Симеон Ли был убит одним из своих детей по причине, которая представлялась убийце весьма существенной.

— Одним из нас? Я категорически возражаю… — закричал Джордж.

— В убийстве можно обвинить любого из здесь присутствующих, — твердым как сталь голосом изрек Пуаро. — Начнем с вас, мистер Джордж Ли. Вы не испытывали любви к своему отцу! Но поддерживали с ним хорошие отношения ради денег. В день своей смерти он пригрозил вам сократить материальную помощь. Вы знали, что в случае его смерти вы унаследуете приличную сумму. Вот вам и мотив. После ужина вы отправились, по вашим словам, звонить по телефону. Вы действительно звонили, но разговор продолжался всего пять минут. После этого вы вполне могли подняться в комнату своего отца, поговорить с ним, а затем, напав на него, убить. Вы вышли из комнаты, повернув ключ снаружи, ибо надеялись, что в убийстве обвинят неизвестно как пробравшегося в дом грабителя. В панике вы забыли удостовериться, открыто ли окно, а этим можно было поддержать версию о грабителе. Это было глупо, но вы, извините меня, человек весьма недалекий.

— Однако, — добавил Пуаро после короткой паузы, во время которой Джордж тщетно пытался заговорить, — среди преступников много недалеких людей!

Пуаро посмотрел на Магдалину.

— У мадам тоже был повод для убийства. Она, насколько я понимаю, запуталась в долгах, и отдельные высказанные вашим отцом в ее адрес замечания могли крайне обеспокоить ее. У нее тоже нет алиби. Она пошла звонить, но не звонила, и мы можем судить о том, чем она была занята, только по ее словам…

— Затем, — продолжал он, — идет мистер Дэвид Ли. Мы слышали, и не раз, о мстительности и злопамятстве в семействе Ли. Мистер Дэвид Ли не простил и не забыл отношения своего отца к матери. Последний выпад против покойницы мог переполнить чашу его терпения. Говорят, что во время убийства Дэвид Ли играл на рояле похоронный марш. Но предположим, что кто-то другой играл похоронный марш, человек, который знал, что Дэвид намерен сделать, и благословил его действия.

— Это бесчестное обвинение, — негромко отозвалась Хильда Ли.

— Готов предложить вам иное, мадам, — обернулся к ней Пуаро. — Убийство — ваших рук дело. Вы поднялись наверх, чтобы совершить суд над человеком, который, по-вашему, не заслуживает прощения. Вы из тех, мадам, кто страшен в гневе…

— Я его не убивала, — сказала Хильда.

— Мистер Пуаро совершенно прав, — бесцеремонно заявил инспектор Сагден. — Мы вполне можем предъявить обвинение всем, кроме мистера Альфреда Ли, мистера Гарри Ли и миссис Альфред Ли.

— Я бы не стал делать исключения и для этих троих, — мягко заметил Пуаро.

— Бросьте, мистер Пуаро! — запротестовал инспектор.

— На чем же основывается обвинение против меня, мистер Пуаро? — поинтересовалась Лидия Ли, насмешливо приподняв брови.

Пуаро поклонился:

— О побудительном мотиве, мадам, говорить не будем. Он и так достаточно ясен. Что же касается прочего, то на вас в тот вечер было платье из тафты достаточно яркой расцветки и накидка. Напомню вам, что ваш дворецкий Тресилиан страдает близорукостью. Он весьма нечетко различает предметы на расстоянии. Должен заметить также, что гостиная у вас большая и освещена не слишком ярко. В тот вечер, за минуту-другую до того, как раздался крик, Тресилиан вошел в гостиную, чтобы убрать кофейные чашки. Он увидел вас, как ему показалось, стоящей в излюбленной вами позе в дальнем конце комнаты у окна и наполовину скрытую тяжелыми занавесями.

— Он и вправду видел меня, — подтвердила Лидия Ли.

— Могу предположить, — продолжал Пуаро, — что Тресилиан видел всего лишь вашу накидку, прикрепленную к занавеси, чтобы сделать вид, будто вы и впрямь находитесь там.

— Я стояла там… — сказала Лидия.

— Как вы смеете предполагать?.. — начал было Альфред.

— Пусть он продолжает, Альфред, — перебил его Гарри. — Теперь наш черед. Так как же нашему дорогому Альфреду удалось прикончить отца, когда мы оба во время убийства были в столовой?

— Очень просто, — засветился улыбкой Пуаро. — Алиби представляется особенно достоверным, когда оно получено из независимого источника. Вы с братом в плохих отношениях. Это всем известно. Вы публично задеваете его. Он платит вам тем же. Но предположим, что все это — часть очень продуманного заговора. Предположим, что Альфреду Ли надоело танцевать вокруг строгого хозяина дома. Предположим, что вы с ним сговорились и разработали хитроумный план. Вы возвращаетесь домой. Альфред делает вид, что недоволен вашим появлением. Проявляет ревность и неприязнь к вам. Вы выказываете к нему презрение. И затем наступает вечер убийства, которое вы так мудро задумали вместе. Один из вас остается в столовой, разговаривая и, возможно, крича, словно там присутствуют двое. Второй поднимается наверх и совершает преступление…

— Вы дьявол… — вскочил с места Альфред Ли. Язык у него заплетался. — Вы дьявол во плоти…

Сагден не сводил глаз с Пуаро.

— Вы в самом деле считаете?..

— Я хотел показать вам все возможности! — сказал Пуаро, и впервые его голос зазвучал властно. — Такое могло случиться! Кто же действительно совершил преступление, мы можем определить, перейдя от внешних побуждений к внутренним…

Он помолчал, затем медленно произнес:

— Мы должны вернуться назад, как я уже говорил, к характеру самого Симеона Ли…

6

Наступило минутное замешательство. Как ни странно, улеглись возмущение и озлобление. Все присутствующие находились под обаянием личности Эркюля Пуаро. Они, как зачарованные, не спускали с него глаз, когда он не спеша заговорил:

— Все дело в нем! Сам Симеон Ли — вот ключ к разгадке тайны его собственной гибели! Мы должны проникнуть в его душу и мысли и найти ответ там. Ибо человек живет и умирает не в одиночестве. Все то, что в нем, он передает тем, кто идет вслед за ним…

Что мог завещать Симеон Ли своим детям? Во-первых, гордый нрав, во-вторых, злопамятство. Мы знаем, что Симеон Ли умел терпеливо ждать годы, чтобы отомстить обидчику. Мы видим, что это качество его характера было унаследовано тем сыном, который меньше остальных похож на него внешне. Дэвид Ли тоже был способен помнить и хранить обиду долгие годы. Лицом же больше других напоминал отца Гарри Ли. Эта схожесть поражает, если посмотреть на портрет молодого Симеона Ли. Тот же нос с горбинкой, удлиненный подбородок, высоко поднятая голова. Мне представляется также, что Гарри унаследовал от отца многие из его манер — например, смеясь, откидывать голову и, задумываясь, потирать пальцем подбородок.

Принимая все это во внимание и будучи убежденным, что убийство совершено человеком, близким покойному, я изучил семью с психологической точки зрения. То есть я попытался решить, кто из членов семьи в силу психологических особенностей подходит на роль убийцы. И на мой взгляд, их только двое. Это — Альфред Ли и Хильда Ли, жена Дэвида. Самого Дэвида я не считаю потенциальным убийцей. По-моему, человек столь ранимый и чувствительный не способен убить таким кровавым способом — перерезать горло. Исключаю я и Джорджа Ли с женой. Каковы бы ни были их желания, я считаю, что по своему темпераменту они но способны на риск. Они оба наделены исключительной осторожностью. Миссис Альфред Ли тоже не в силах совершить насильственный акт — в ней слишком много разумного и ироничного. В отношении Гарри Ли у меня не было уверенности. Он груб, но тем не менее я полагаю, что, несмотря на его браваду и хвастовство, человек он слабовольный. Такого же мнения о нем, как я теперь знаю, был и его покойный отец. Гарри, сказал он, ничем не лучше всех остальных. Таким образом, остаются те двое, о которых я сказал. Альфред Ли — человек, способный на самоотверженную преданность. Он умел подчинять себя воле другого человека в течение многих лет. Но в конце концов его терпению приходит конец. Более того, он мог затаить обиду на отца, которая, не имея выхода, постепенно росла. Именно самые тихие и покорные люди часто совершают непредвиденные насильственные действия по той причине, что, когда их терпению наступает предел, они выходят из себя. Вторым человеком, способным на преступление, я считаю Хильду Ли. Она из тех, кто способен вершить правосудие собственными руками, при этом не исходя из эгоистических соображений. Такие люди сами судят и сами карают. Вспомните Библию, Юдифь…

Размышляя подобным образом, я задумался над обстоятельствами самого преступления. И первое, что привлекает внимание, что бросается в глаза, — это картина преступления. Представьте себе комнату, в которой лежал мертвый Симеон Ли. Если вы помните, большой стол и такое же большое кресло были перевернуты, лампа, фарфор и стекло были разбиты и так далее. Но особенно меня поразили стол и кресло. Они были из тяжелого красного дерева. Было непонятно, каким образом в борьбе между тщедушным стариком и его противником оказалась перевернутой такая тяжелая мебель. Все это было неправдоподобным. Впрочем, это мог сделать сильный мужчина, который, убив Симеона Ли, захотел убедить нас, что убийцей была женщина или физически слабый мужчина.

Но такая мысль была крайне малоубедительной, поскольку грохот падающей мебели вызвал бы тревогу, и убийце не хватило бы времени для бегства. Перерезать Симеону Ли глотку он должен был как можно тише.

Еще одним поразившим меня фактом было то, что дверь была заперта ключом снаружи, что еще раз отвергало мысль о самоубийстве. Предположить, что убийца бежал через окно — одно окно было закрыто, а второе стояло на предохранителе, — было нельзя. Более того, на поворот ключа опять же требовалось время. Время. которым убийца практически не располагал.

Еще одно было непонятным — отрезанный от мешочка, в котором хранилась губка Симеона Ли, кусочек резины и деревянный колышек, предъявленные мне инспектором Сагденом. Их подобрал с полу один из тех, кто в числе первых вошел в комнату. Снова нечто невразумительное! Эти вещи ничего не означали. И тем не менее оказались в комнате.

Преступление, как вы видите, становится все более и более запутанным. В нем отсутствует порядок, отсутствует метод и, наконец, отсутствует логика.

Перейдем еще к одному факту. Покойный послал за инспектором Сагденом, которого известил о краже и попросил вернуться через полтора часа. Почему? Если из-за того, что Симеон Ли подозревал свою внучку или кого-нибудь еще из членов семьи, почему он не попросил инспектора Сагдена подождать внизу, пока он сейчас же не поговорит с подозреваемой особой? С присутствием инспектора полиции в доме давление на виновную или виновного было бы куда более сильным.

И здесь мы приходим к выводу, что не только убийство было по меньшей мере странным, но и поведение самого Симеона Ли было тоже странным!

Я говорю себе: «Здесь что-то не так!» Почему? Потому что мы рассматриваем это убийство под неверным углом зрения. Мы рассматриваем его так, как этого хочет убийца…

Перед нами три обстоятельства, которые представляются нам лишенными всякого смысла: борьба, ключ и кусочек резины. А мы должны все это объяснить. Я отбрасываю свои прежние рассуждения в сторону, забываю об обстоятельствах смерти Симеона Ли и начинаю видеть эти обстоятельства в их истинном свете. Когда я говорю «борьба», что это в действительности означает? Насилие, грохот, звон стекла… Ключ? Зачем повернут ключ? Чтобы никто не вошел? Но ключ не явился помехой, поскольку дверь почти тотчас же была взломана. Задержать кого-то в комнате? Или помешать кому-то войти? Кусочек резины! Я говорю себе: «Кусочек резины и есть кусочек резины, и больше ничего!»

Итак, вы можете сказать, что ничего я не открыл, и тем не менее это не соответствует истине, ибо три факта присутствуют: грохот, запертая дверь, бесполезный предмет…

Соответствует ли это характеру двух подозреваемых мною людей? И Альфреду Ли и Хильде Ли было бы куда предпочтительнее, если бы убийство произошло тихо, запирать дверь снаружи, тратя на это время, было бы абсурдом, а кусочек резины еще раз вообще ничего не значит!

И все же меня не оставляет чувство, что ничего абсурдного в этом убийстве нет, а, наоборот, оно очень хорошо продумано и превосходно исполнено. И оно удалось! А это значит, что все имеющее к нему отношение что-то собой знаменует…

И вот, обдумав все заново, я увидел первый проблеск света…

Кровь, столько крови — кровь повсюду…

Из этого вытекает другая мысль. Это — кровное преступление. Оно замешано на крови. Собственная кровь Симеона Ли восстает против него…

Эркюль Пуаро подался вперед.

— Две ключевые фразы в данном деле были машинально произнесены двумя разными людьми. Миссис Альфред Ли процитировала строку из «Макбета»: «Ну кто бы мог подумать, что в старике столько крови!» Дворецкий Тресилиан сказал, что он пребывает в смятении, ибо ему кажется, что происходящее он видит уже не в первый раз. А вызвано это было весьма простым обстоятельством. Он услышал звонок и открыл дверь Гарри Ли, а на следующий день ему довелось открыть дверь Стивену Фарру.

Откуда же это смятение? Посмотрите на Гарри Ли и Стивена Фарра — и вы поймете откуда. Они удивительно похожи! Вот почему, открыв дверь Стивену Фарру, Тресилиан подумал, что он уже открывал ему, а в действительности он открывал дверь Гарри Ли. Вот ему и почудилось, что перед ним стоит один и тот же человек. И только сегодня Тресилиан упомянул, что он всегда путает людей. Ничего удивительного! У Стивена Фарра тот же нос с горбинкой, та же манера откидывать голову, когда он смеется, и поглаживать край подбородка указательным пальцем. Вглядитесь как следует в портрет молодого Симеона Ли, и вы увидите не только Гарри Ли, но и Стивена Фарра.

Стивен зашевелился. Его стул заскрипел.

— Вспомните вспышку Симеона Ли, его гневную тираду в адрес членов семьи. Он сказал, если вы помните, что где-нибудь по свету бродит его сын, который куда лучше любого из них, хотя и незаконнорожденный. Вернемся снова к характеру Симеона Ли. Того Симеона Ли, который имел успех у женщин и разбил сердце собственной жены. Симеона Ли, который хвастался в разговоре с Пилар, что мог бы составить себе приличную охрану из сыновей почти одного возраста! Поэтому я пришел вот к какому выводу: в этом доме находятся не только члены законной семьи Симеона Ли, но и его незаконнорожденный сын.

Стивен встал.

— Это и было причиной вашего приезда сюда, не так ли? А не встреча с хорошенькой девушкой, с которой вы случайно познакомились в поезде. Вы уже ехали сюда, до того как увидели ее. Ехали посмотреть, что представляет собой ваш отец…

Стивен стал мертвенно-бледным.

— Да, мне всегда было интересно… — начал он хриплым и прерывающимся голосом. — Моя мать порой вспоминала о нем. Вот мною и овладела мысль увидеть, какой он. Скопив кое-какие деньги, я приехал в Англию. Я не собирался говорить ему, кто я. Сказал, что я сын Эбенезера Фарра. А приехал я сюда только по одной причине — посмотреть на человека, который был моим отцом…

— Господи, до чего же я слеп… — почти шепотом произнес инспектор Сагден. — Только теперь я прозрел. Дважды я принимал вас за мистера Гарри Ли и только сейчас понял, как ошибался.

Он повернулся к Пилар:

— Так вот в чем дело! У двери стоял Стивен Фарр, верно? Я помню, вы ответили не сразу и посмотрели на него, прежде чем сказать, что это была женщина. Вы видели Фарра, но не хотели его выдавать.

Зашуршал шелк платья, и раздался низкий голос Хильды Ли:

— Нет, вы ошибаетесь. Пилар видела меня…

— Я так и предполагал, мадам, — вставил Пуаро.

— Любопытная вещь — инстинкт самосохранения, — спокойно продолжала Хильда. — Не будь я такой трусихой, я бы ни за что не поверила, что человек может молчать только из чувства страха!

— Но теперь, я надеюсь, вы объяснитесь? — спросил Пуаро.

— Да, — кивнула Хильда. — Я была с Дэвидом в музыкальной комнате. Он сидел за роялем. И пребывал в крайне странном настроении. Я боялась за него и мучилась от сознания того, что ведь это я настояла на приезде сюда. Дэвид начал играть похоронный марш, и тогда вдруг я пришла к определенному выводу. Каким бы странным вам это ни показалось, я решила, что нам обоим следует немедленно, в тот же вечер уехать отсюда. Я тихо вышла из музыкальной комнаты и поднялась наверх. Я хотела повидать мистера Ли и объяснить ему, почему мы уезжаем. Я прошла коридором до его комнаты и постучалась. Ответа не последовало. Я постучала погромче. Опять никакого ответа. Тогда я подергала за ручку. Дверь была заперта. И вот тут, стоя у двери, я услышала в комнате грохот… — Она помолчала. — Вы мне не поверите, по это чистая правда! Кто-то нападал на мистера Ли. Я слышала, как падали столы и стулья, как бились стекла и фарфор, слышала, как кто-то страшно закричал и потом наступила тишина.

Я стояла, не двигаясь с места. Я не могла сделать ни шагу. И вот тут прибежали мистер Фарр и Магдалина, а за ними и другие. Мистер Фарр и Гарри принялись взламывать дверь. Дверь рухнула, мы вошли в комнату, но там, кроме мистера Ли, лежавшего в луже крови, никого не было.

Ее низкий голос стал вдруг более звонким.

— Там не было никого, никого, вы понимаете? И никто не вышел из комнаты…

7

Старший инспектор Сагден тяжело вздохнул.

— Либо я схожу с ума, либо все остальные! То, что вы нам рассказали, миссис Ли, — явная бессмыслица! С ума можно сойти!

— Я говорю вам, что слышала там борьбу, слышала, как мистер Ли закричал, когда ему перерезали горло, и что никто не вышел из комнаты, — на высокой ноте отозвалась Хильда Ли.

— И все это время вы молчали? — спросил Эркюль Пуаро.

Хильда Ли побледнела, но голос у нее был твердым:

— Да, потому что, если бы я вам все это рассказала, вы бы либо подумали, либо заявили, что его убила я…

— Нет, — покачал головой Пуаро, — вы его не убивали. Он был убит своим сыном.

— Бог свидетель, я до него не дотрагивался! — сказал Стивен Фарр.

— Это были не вы, — согласился Пуаро. — У него есть и другие сыновья.

— Какого черта… — начал Гарри.

Джордж смотрел во все глаза. Дэвид закрыл лицо руками. Альфред часто-часто моргал.

— В первый же вечер моего появления здесь, — сказал Пуаро, — в тот вечер, когда произошло убийство и я познакомился с мистером Гарри Ли, мне показалось, что я его уже видел. Приглядевшись к нему, я понял, что он похож на отца, и сказал себе, что именно это сходство вызвало такое чувство.

Но вчера человек, сидевший напротив меня, засмеялся, откинув голову, и я сообразил, кого мне напомнил Гарри Ли. И я снова вгляделся в портрет Симеона Ли.

Ничего удивительного, что бедняга Тресилиан был сбит с толку, потому что он открыл дверь не двум, похожим друг на друга людям, а трем. Ничего удивительного, что он признался в полной растерянности, ибо в доме находятся три человека, которых на небольшом расстоянии можно вполне принять друг за друга. Тот же рост, те же манеры (в особенности обыкновение поглаживать пальцем край подбородка), привычка смеяться, откинув голову, тот же нос с горбинкой. Правда, это сходство нелегко заметить, потому что у третьего человека есть усы.

Он подался вперед.

— Порой забывают, что офицеры полиции — тоже люди, что у них есть жены, дети, матери и… — он помолчал, — отцы… Вспомните здешнюю репутацию Симеона Ли: человек, который разбил сердце своей жены многочисленными связями с другими женщинами. Сын, рожденный вне закона, может унаследовать и черты своего отца, и даже его манеры. Он может унаследовать его гордыню, его злопамятность и его жажду мести!

Голос его окреп.

— Всю свою жизнь, Сагден, вы испытывали ненависть к своему отцу. По-моему, вы давно пришли к решению его убить. Вы родились в соседнем графстве, неподалеку отсюда. Несомненно, ваша мать с деньгами, которыми так щедро одарил ее Симеон Ли, смогла найти себе мужа, который считался вашим отцом. Вам было нетрудно поступить на службу в миддлширскую полицию и выждать, когда представится возможность отомстить. Старший инспектор полиции имеет полную возможность совершить убийство и легко уйти от ответственности.

Сагден стал белым как полотно.

— Вы сошли с ума! — вскричал он. — Меня не было в доме, когда произошло убийство.

— Нет, — покачал головой Пуаро, — вы убили его перед тем, как впервые вышли из дома. Никто его не видел живым после вашего ухода. А совершить преступление вам было нетрудно. Симеон Ли ждал вас, но он никогда за вами не посылал. Это вы позвонили ему и довольно невразумительно сказали о попытке кражи алмазов. Вы обещали зайти к нему вечером около восьми под предлогом сбора денег на благотворительные цели. У Симеона Ли никаких подозрений не возникло. Он не знал, что вы — его сын. Вы пришли к нему с придуманной вами историей о подмене алмазов. Он открыл сейф, чтобы продемонстрировать вам, что камни на месте. Вы извинились, вернулись вместе с ним к камину и в ту минуту, когда он ничего не подозревал, перерезали ему горло, зажав другой рукой рот, дабы он не мог кричать. Для человека вашей комплекции это детская игра.

Затем вы подготовили сцену убийства. Забрали алмазы. Сдвинули вместе столы и стулья, лампы и вазы и, взяв тонкую веревку, которую принесли с собой, спрятав под одеждой, обвязали их ею вдоль и поперек. У вас была при себе бутылка с кровью только что убитого животного. Вы облили все вокруг этой кровью и добавили натриевой соли[1] к той луже крови, которая вытекла из раны Симеона Ли. Вы разожгли камин, чтобы труп не закоченел. Затем вы выкинули оба конца веревки через открытое окно и оставили их висящими вдоль стены снаружи. Вы вышли из комнаты, заперев за собой дверь. Это было важно для того, чтобы никто раньше времени не проник в комнату.

Вы покинули дом и спрятали алмазы в одной из каменных чаш в саду. Если рано или поздно их бы там обнаружили, то они бы только усилили подозрения — на это вы и надеялись — против законных детей Симеона Ли. Около девяти пятнадцати вы вернулись и, перемахнув через ограду как раз под окном, потянули за концы веревок, приведя в движение все то, что было собрано вами в комнате: мебель, фарфор и стекло. А затем, ухватившись за один конец веревки, вы снова обмотали ее вокруг себя под одеждой. А потом использовали еще одну уловку! (Он повернулся к остальным.) Помните, как каждый из вас по-своему описывал предсмертный крик мистера Симеона Ли? Вы, Альфред, назвали его криком человека в предсмертной агонии. Ваша жена и Дэвид Ли оба использовали одно и то же выражение: «Душа в аду молила о пощаде». Миссис Дэвид Ли, наоборот, сказала, что так кричит тот, у кого нет души. Она сказала, что это был звериный крик. А вот Гарри Ли оказался ближе всех к истине. Он сказал, что так визжит свинья, когда ее режут.

Видели ли вы когда-нибудь длинные розовые воздушные шары, что продаются на ярмарках и на которых нарисована голова свиньи с надписью «Резаный поросенок»? Когда из такого шара выходит воздух, раздается звук, похожий на нечеловеческий вопль. Вот это, Сагден, и был ваш финальный штрих. Вы оставили в комнате такой шар. В свиное рыло был вставлен колышек, тоже привязанный к веревке. Когда вы дернули за веревку, колышек вылетел, и из шара стал выходить воздух. Вот так, после грохота падающей мебели и звона фарфора, и раздался нечеловеческий крик.

Он снова повернулся к остальным.

— Теперь вы понимаете, что подняла с пола Пилар Эстравадос? Старший инспектор подоспел вовремя и забрал у нее этот кусочек резины, пока никто не заметил. Однако потребовал он его у Пилар самым официальным тоном. Но вспомните, он ни разу не упомянул об этом инциденте, что уже само по себе было очень подозрительно. Я узнал об этом от Магдалины Ли и задал инспектору вопрос. Он был готов к такому повороту событий. Он заранее отрезал кусочек резины от губки мистера Ли и предъявил его мне вместе с деревянным колышком. Внешне все соответствовало тому, о чем мне рассказала Магдалина Ли, — кусочек резины и деревянный колышек в тот момент для меня ничего не значили. Но хотя я ничего не понимал, тем не менее не спешил заявлять: «Это ничего не значит, поэтому вряд ли эти вещи были там, и инспектор Сагден лжет…» Нет, я настойчиво продолжал искать объяснение. И только когда мадемуазель Эстравадос, играя с шариком, впоследствии лопнувшим, крикнула, что подобрала с пола в комнате Симеона Ли то же самое, я все понял.

Вы видите, как все совпадает? Грохот, который должен был помочь фальсифицировать время убийства. Запертая дверь, чтобы никто не мог проникнуть в комнату раньше времени. Крик погибающего человека. Преступление обретает логику и причину.

Однако с той минуты, когда Пилар Эстравадос высказалась вслух насчет шарика, она стала источником опасности для убийцы. И если он слышал ее слова (что вполне могло иметь место, поскольку голос у нее был звонкий, а все окна в доме были открыты), она сама оказалась в большой опасности. Она уже раньше поставила убийцу в весьма неприятное положение. Говоря о покойном мистере Ли, она сказала: «Он, должно быть, был очень красивым в молодости». И добавила, обращаясь непосредственно к Сагдену: «Вроде вас». Она сказала это без всякой задней мысли, но Сагден испугался. Ничего удивительного, что он побагровел и чуть не поперхнулся. Это было так неожиданно для него и так смертельно опасно. Он надеялся взвалить вину на нее, но это оказалось очень трудно, поскольку у нее, как у внучки покойного, не было никаких мотивов для совершения убийства. Позже, когда он услышал ее звонкий голос, оповещающий о воздушном шарике, он решился на крайние меры. Пока мы обедали, он установил ловушку. К счастью, почти чудом его затея провалилась…

Воцарилось мертвое молчание.

— Когда вы перестали сомневаться? — тихо спросил Сагден.

— Я не был уверен до тех пор, пока не купил фальшивые усы и не приложил их к портрету Симеона Ли. Передо мной было ваше лицо, — ответил Пуаро.

— Пусть душа его мается в аду! Я не раскаиваюсь, что сделал это! — произнес Сагден.

Часть VII

ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЕ ДЕКАБРЯ

1

— Пилар, — обратилась к ней Лидия Ли, — по-моему, тебе лучше пожить у нас, пока твое положение окончательно не определится.

— Большое спасибо, Лидия, — тихо ответила Пилар. — Вы очень добры и легко прощаете людей, не делая из этого шума.

— Я по-прежнему называю тебя Пилар, — улыбнулась Лидия, — ибо до сих пор не знаю твоего настоящего имени.

— Меня зовут Кончита Лопес.

— Кончита — тоже звучит красиво.

— Еще раз большое спасибо, Лидия. Только не стоит беспокоиться обо мне. Я выхожу замуж за Стивена, и мы уезжаем в Южную Африку.

— Что ж, значит, все кончается благополучно, — снова улыбнулась Лидия.

— Раз уж вы так добры ко мне, Лидия, — робко сказала Пилар, — разрешите нам в один прекрасный день, может быть, как раз на Рождество, приехать к вам, когда будут и фейерверк, и печеный изюм, и украшенная игрушками елка, и снежные человечки?

— Безусловно вы можете приехать и провести у нас Рождество по-настоящему.

— Чудесно! Знаете, Лидия, в этом году Рождество оказалось очень грустным.

— Да, это было грустное Рождество, — вздохнула Лидия.

2

— Прощай, Альфред, — сказал Гарри. — Не думаю, что буду часто тебя тревожить. Я уезжаю на Гавайи. Всегда мечтал там жить, если у меня будут деньги.

— Прощай, Гарри, — отозвался Альфред. — Надеюсь, тебе там понравится.

— Извини, что я так действовал тебе на нервы, старина. Никудышное у меня чувство юмора. Люблю дразнить людей.

— Наверное, и мне надо научиться не реагировать на шутки так болезненно, — еле выдавил из себя Альфред.

— Всего хорошего, — с облегчением произнес Гарри.

3

— Дэвид, — сказал Альфред, — мы с Лидией решили продать этот дом. Я было подумал, что, может, ты захочешь взять кое-что из вещей, принадлежавших нашей матери: например, ее кресло и скамеечку под ноги. Ты всегда был ее любимцем.

— Спасибо за предложение, Альфред, — не сразу ответил Дэвид, — но, знаешь, я, пожалуй, ничего не возьму. Мне думается, что лучше порвать с прошлым раз и навсегда.

4

— До свиданья, Альфред, — сказал Джордж. — До свиданья, Лидия. Какое ужасное время мы пережили! Еще предстоит суд. Наверное, вся эта позорная история получит широкую огласку? Ну, насчет того, что Сагден… сын моего отца. Конечно, заставить его нельзя, но хорошо бы он заявил, что он убежденный коммунист и ненавидел нашего отца как капиталиста или что-нибудь в этом роде, а?

— Дорогой Джордж, — возразила ему Лидия, — не кажется ли тебе, что такой человек, как Сагден, не станет лгать ради сохранения нашей репутации?

— Пожалуй, — согласился Джордж. — Я разделяю твою точку зрения. Тем не менее человек этот, по-видимому, не в своем уме. Что ж, еще раз до свиданья.

— До свиданья, — попрощалась и Магдалина. — На следующий год давайте на Рождество все поедем на Ривьеру или еще куда-нибудь и повеселимся на славу.

— Это будет зависеть от состояния дел на бирже, — сказал Джордж.

— Не будь скупым, милый, — пропела Магдалина.

5

Альфред вышел из дома. Лидия склонилась над каменной чашей. Увидев его, она выпрямилась.

— Все уехали, — вздохнул оп.

— Какое счастье, — отозвалась Лидия.

— Пожалуй, — подтвердил и Альфред. И спросил: — Ты бы хотела уехать отсюда?

— А ты против?

— Нет, я тоже этого хочу. Нас еще ждет так много интересного… Остаться жить здесь — значит вечно помнить об этом кошмаре. Слава Богу, все кончилось!

— Благодаря Эркюлю Пуаро, — сказала Лидия.

— Да. Знаешь, просто удивительно, как все встало на свои места после его объяснений.

— Как в головоломке, когда все мелкие кусочки неожиданно находят свое место и получается цельная картинка.

— Одного только я так до конца и не понял, — заметил Альфред. — Что делал Джордж после телефонного звонка? Почему он не сказал?

— Неужели не понимаешь? — засмеялась Лидия. — Я это знала с самого начала. Он просматривал бумаги на твоем письменном столе.

— О нет, Лидия! Кто может позволить себе такое?

— Джордж может. Он проявляет большое любопытство ко всему, что касается денег. Но, разумеется, он не решился в этом признаться. Он предпочел бы оказаться на скамье подсудимых, нежели покаяться.

— Ты разбиваешь очередной миниатюрный сад? — спросил Альфред.

— Да.

— И что же это будет на сей раз?

— Я попытаюсь представить в этой чаше райские кущи. В новой версии, без змея-искусителя, а Адам и Ева будут не очень молодыми.

— Как терпелива ты была все эти годы, моя дорогая Лидия, — признался Альфред. — Как добра ко мне.

— Это потому, что я люблю тебя, Альфред… — сказала Лидия.

— Благослови и помилуй меня, Господи! — воскликнул полковник Джонсон. — Честное слово! — И повторил: — Благослови и помилуй!

Откинувшись на спинку кресла, он не сводил глаз с Пуаро.

— Лучший из моих людей! — простонал он. — Куда идет полиция?

— У полицейских тоже есть свои проблемы. Сагден был чересчур гордым.

Полковник Джонсон только покачал головой.

Чтобы разрядиться, он пнул ногой дрова, сложенные у камина, и отрывисто сказал:

— Я всегда говорил, что нет ничего лучше полыхающих в камине дров.

А Эркюль Пуаро, ощущая сквозняк, холодивший спину, подумал: «Что касается меня, то я предпочитаю центральное отопление…»

АГЕНТ "Н" ИЛИ "М"

Глава первая

В передней Томми Бирсфорд разделся, аккуратно, не спеша, водрузил пальто на вешалку и все так же неторопливо повесил шляпу на соседний крючок. Потом расправил плечи, изобразил на лице бодрую улыбку и вошел в гостиную, где жена его вязала шерстяной подшлемник цвета хаки.

Стояла весна 1940 года.

Миссис Бирсфорд взглянула на мужа, и спицы еще быстрее замелькали у нее в руках. Помолчав с минуту, она спросила:

— Что нового в газетах?

— Блицкриг надвигается, — ответил Томми. — Дела во Франции плохи.

— Да, что и говорить, невесело, — подтвердила Таппенс.

Они опять помолчали. Затем Томми поинтересовался:

— Ну? Что же ты ни о чем не спрашиваешь? Кому сейчас нужна эта тактичность?

— Верно, — согласилась Таппенс. — Излишняя тактичность раздражает. Но ведь ты разозлишься еще больше, если я начну задавать вопросы. Да и зачем? У тебя и так все на лице написано. Ну, ладно, выкладывай. Ничего не вышло?

— Ничего. Я никому не нужен. Честное слово, Таппенс, когда сорокашестилетнему мужчине дают понять, что из него песок сыплется — это уж слишком. Армия, флот, авиация, министерство иностранных дел — всюду одно и то же: вы слишком стары. Может, позднее вы нам понадобитесь.

— Со мной та же история, — вздохнула Таппенс. — Вы хотите быть сестрой милосердия? В вашем возрасте? Нет, благодарим вас. На другую работу? Тоже нет. Они предпочтут мне любую сопливую девчонку, которая и ран-то в глаза не видела и даже бинт стерилизовать не умеет. А ведь я же три года провела на фронте: была и сиделкой и операционной сестрой, водила грузовик и даже генеральскую машину. И, смею утверждать, всюду неплохо справлялась. А теперь я, оказывается, всего-навсего пожилая надоеда, которая не желает тихо сидеть дома и вязать.

— Хорошо, хоть Дебора при деле, — попытался Томми утешить жену.

— Да, у нее все в порядке, — согласилась мать Деборы. — Уверена, что она справляется. И все-таки кажется, Томми, что я бы ей ни в чем не уступила.

— Она, пожалуй, другого мнения, — усмехнулся Томми.

— Дети иногда бывают просто невыносимы, — вздохнула Таппенс. — Особенно когда стараются быть чуткими.

— Терпеть не могу, когда Дерек делает мне скидку на возраст, — проворчал Томми. — Всем своим видом он словно говорит: «Бедный старый папа!»

Сердито фыркнув, Таппенс тряхнула темноволосой головой, и клубок шерсти скатился с ее колен на пол.

— Выходит, мы ни на что больше не годны? Да? А может, нам просто вбивают это в голову? Впрочем, мне самой подчас кажется, что мы вообще никогда ни на что не годились.

— Похоже, — отозвался Томми.

— Допустим. Но ведь было же время, когда мы считали, что делаем важное дело. Теперь я начинаю подозревать, что все это нам просто приснилось. Да было ли это на самом деле, Томми? Правда ли, что однажды немецкие шпионы трахнули тебя по голове и похитили? Правда ли, что однажды мы с тобой выследили опасного преступника, задержали его и завладели важнейшими секретными документами? Правда ли, что некая признательная страна нас щедро вознаградила? Да, нас — тебя и меня. Тех самых Бирсфордов, которыми все пренебрегают, которые никому больше не нужны?

— Угомонись, дорогая. Разговорами делу не поможешь.

— И все-таки, — смахнув слезинку, сказала Таппенс, — больше всего меня обидел наш друг мистер Картер.

— Но он же написал нам весьма любезное письмо.

— И ничего не сделал — даже надежды не подал.

— Так ведь он сейчас не у дел, как и мы. Состарился, поселился в Шотландии и ловит себе рыбку.

— Секретная служба могла бы все же что-нибудь для нас придумать, — не сдавалась Таппенс.

— А может, мы уже и не справимся, — возразил Томми. — У нас теперь, пожалуй, пороху не хватит.

— Не знаю. По-моему, мы все те же. А впрочем, когда дойдет до дела… Но все-таки очень хочется чем-то заняться. Ужасно, когда все время только думаешь и думаешь.

В квартиру позвонили. Таппенс открыла дверь и увидела на пороге широкоплечего мужчину с пышными светлыми усами на румяном жизнерадостном лице. Незнакомец быстрым взглядом окинул хозяйку дома и приятным голосом осведомился:

— Миссис Бирсфорд?

— Да.

— Моя фамилия Грант. Я друг лорда Истхемптона. Он посоветовал мне обратиться к вам и вашему мужу.

— Очень рада. Входите, пожалуйста. — Таппенс провела посетителя в гостиную. — Знакомьтесь — мой муж. А это мистер Грант. От мистера Кар… простите, от лорда Истхемптона.

Прежний псевдоним шефа Секретной службы был для Таппенс привычнее, чем настоящий титул их старого друга. Мистер Грант оказался приятным человеком и держался непринужденно. Таппенс вышла из комнаты, но вскоре вернулась с бутылкой шерри и рюмками. А еще через несколько минут, воспользовавшись паузой, мистер Грант спросил Томми:

— Я слышал, вы ищете себе дело, Бирсфорд?

— Да, ищу. Вы имеете в виду… — У Томми загорелись глаза.

Грант рассмеялся и покачал головой:

— Боюсь, не то, что вы думаете. Этим пусть занимаются молодые, энергичные ребята или те, кто работает у нас уже давно. А вам я могу предложить лишь довольно скучную работу: будете сидеть в канцелярии, подшивать бумаги, перевязывать папки красной тесьмой, расставлять по полкам и прочее.

— Понятно, — лицо у Томми вытянулось.

— В конце концов, это лучше, чем ничего, — подбодрил его Грант. — Словом, загляните ко мне на днях. Министерство снабжения, комната двадцать два. Что-нибудь для вас подыщем.

Зазвенел телефон. Таппенс сняла трубку.

— Алло… Да… Что такое?

На другом конце провода кто-то кричал. Таппенс изменилась в лице.

— Когда?.. Ох, боже мой!.. Разумеется, дорогая, сейчас буду.

Миссис Бирсфорд положила трубку.

— Это Морин.

— Я так и подумал. Ее голос узнаешь даже отсюда.

Едва переведя дыхание, Таппенс продолжала:

— Ради бога простите, мистер Грант, но я должна бежать — моя приятельница упала и вывихнула ногу. Надо пойти помочь ей.

— О чем речь, миссис Бирсфорд! Разумеется.

Таппенс улыбнулась гостю, схватила пальто, наспех оделась и убежала. Входная дверь захлопнулась.

— Посидите еще, — сказал Томми и долил гостю шерри.

— Спасибо. — Грант взял рюмку, пригубил, помолчал и наконец заметил:

— А знаете, я отчасти даже рад, что вашей жене пришлось уйти. Так мы сэкономим время.

— Не понимаю, — удивленно уставился на него Томми.

— Видите ли, Бирсфорд, — неторопливо начал Грант, — я пригласил вас заглянуть ко мне в министерство, потому что уполномочен сделать вам одно предложение.

— Вы имеете в виду…

— Истхемптон рекомендовал вас, — кивнул Грант. — Сказал, что вы — самый подходящий человек.

— Я вас слушаю. — Томми перевел дух.

— Никто не должен ничего знать. Даже ваша жена. Понятно?

— Раз вы настаиваете — хорошо. Но раньше мы работали вместе.

— Знаю. Но мое предложение адресовано только вам.

— Ясно.

— Официально вам предлагается, как я уже сказал, канцелярская работа в шотландском филиале министерства. Он расположен в запретной зоне, куда вы не можете взять жену. На самом же деле вы поедете совсем в другое место.

Томми выжидательно молчал.

— Вы читали в газетах о пятой колонне? — спросил Грант. — Вам известно хоть в общих чертах, что означает это выражение?

— Враг внутри страны.

— Совершенно верно, Бирсфорд. Начиная войну, мы были оптимистами. Я не говорю о тех, кто знал, с чем мы имеем дело. Они-то всегда понимали, как хорошо подготовлен и решителен противник, как силен он в воздухе, какая у него слаженная военная машина. Я имею в виду нацию в целом, добродушного, демократически настроенного англичанина, у которого в голове форменная неразбериха и который верит в то, во что ему хочется верить, — что Германия долго не выдержит, что она на грани революции, что танки у немцев из жести, а сами они от недоедания свалятся с ног на первом же марше и так далее. Так вот, война повернулась совсем по-другому. Уже в начале ее нам пришлось туговато, а теперь становится и вовсе худо. Народ — матросы, летчики, солдаты в окопах — держится стойко, но готовили нас к войне и руководили нами скверно. Самое худшее в этом смысле уже позади. Мы исправили ошибки, постепенно ставим нужных людей на нужные места, словом, начинаем воевать как следует. И мы выиграем войну… если только раньше не проиграем ее. Опасность же проиграть ее грозит нам не извне. Нам грозит та же опасность, что сгубила Трою: деревянный конь в наших стенах. Если угодно, назовем его пятой колонной. Это мужчины и женщины, порой высокопоставленные, порой никому не известные, но одинаково преданные нацизму…

Грант наклонился вперед и тем же приятным сдержанным голосом закончил:

— И мы не знаем, кто они.

— Но… — запротестовал Томми.

— Конечно, — с ноткой нетерпения в голосе перебил его Грант, — всякую мелюзгу арестовать мы можем. Это просто. Но дело не в ней — есть другие. Кое-что мы о них знаем. Нам известно, что, самое меньшее, двое из них занимают ответственные посты в Адмиралтействе, один состоит при штабе генерала Г., трое служат в военно-воздушных силах, двое работают у нас в Интеллидженс сервис и имеют доступ к секретным документам. Откуда иначе просачивались бы к противнику сведения о том, что происходит в верхах?

Открытое лицо Томми выразило полное смятение.

— Но чем же я могу вам помочь? — растерянно выдавил он. — Я не знаю никого из этих людей.

— Совершенно верно, — кивнул Грант. — Вы не знаете никого из них. Но ведь и они вас не знают.

Помолчав, чтобы смысл слов успел дойти до собеседника, он продолжал:

— Эти лица, высокопоставленные лица, знают большинство наших сотрудников. Отказать им в информации мы не имеем права. Окончательно зайдя в тупик, я отправился к Истхемптону. Он давно в отставке, болеет, но голова у него по-прежнему светлая. Он вспомнил о вас. Когда-то вы работали на нас, но с тех пор прошло лет двадцать с лишком. Ваше имя никак не связано с нами. В лицо вас никто не знает. Ну, беретесь?

— Вы еще спрашиваете! Разумеется, берусь, хоть и не знаю, чем могу быть вам полезен: я ведь всего-навсего дилетант.

— Дилетант нам и нужен, дорогой Бирсфорд: у профессионала здесь связаны руки. Вы замените одного из лучших агентов, которого когда-либо имела наша Секретная служба.

Томми вопросительно посмотрел на гостя. Грант кивнул.

— Он умер во вторник в больнице святой Бригитты. Попал под грузовик. Несчастный случай — не случайный, конечно.

— Понятно, — медленно произнес Томми.

— Поэтому у нас есть основания предполагать, — невозмутимо продолжал Грант, — что Фаркуар кое-что пронюхал, напал, наконец, на какой-то след. Но какие сведения он добыл — об этом мы, к несчастью, почти ничего не знаем: он пришел в сознание всего за несколько минут до смерти, пытался что-то сказать, но успел произнести только: «Н. или М., Сонг-Сузи».

— Не слишком вразумительно, — вздохнул Томми.

— Но все-таки вразумительнее, чем вам кажется, — улыбнулся Грант. — Об Н. и М. мы уже слышали раньше: это два наиболее опасных и осведомленных немецких шпиона. Их задача — создавать в чужой стране пятую колонну и быть связными между нею и Германией. Нам известно, что Н. — мужчина, а М. — женщина. Кроме этого мы знаем лишь, что они важные эмиссары Гитлера. В одной шифровке, перехваченной нами перед началом войны, встретилась такая фраза: «Для Англии предлагаю Н. и М. Полномочия неограниченные».

— Понятно. Значит, Фаркуар…

— Похоже, он вышел на след одного из них. Кого именно — этого мы, к сожалению, не знаем. «Сонг-Сузи» звучит, конечно, несколько странно. Но, во-первых, у бедняги Фаркуара было далеко не блестящее французское произношение; во-вторых, в кармане у него нашли обратный билет до Лихемптона. Это курортный городок на южном побережье. Куча гостиниц и пансионов, в том числе один, который называется «Сан-Суси».

— Сонг-Сузи — Сан-Суси, — повторил Томми. — Понимаю.

— Что именно? — поинтересовался Грант.

— Вы хотите, — пояснил Томми, — чтобы я поехал туда и… ну, как бы получше это выразиться… поразнюхал, что к чему?

— Совершенно верно.

Томми вздохнул и расправил плечи.

— Попробую. Только я ведь не из сообразительных.

— Мне говорили, что когда-то вы справлялись, и неплохо.

— Чистая удача! — поспешно вставил Томми.

— Что ж, на нее мы и рассчитываем.

— А что такое «Сан-Суси»? — осведомился Томми.

— Ничего особенного — пансион как пансион, — пожал плечами Грант. — Там таких много. Пожилые дамы, отставные полковники, безупречные старые девы, несколько иностранцев. Словом, публика самая разная.

— И среди нее Н. или М.?

— Не обязательно. Возможно, лицо, связанное с ними. Но вполне вероятно, Н. или М. собственной персоной. Пансион на морском курорте — неприметней места и не придумаешь.

— И вы не имеете представления, кого я должен искать — мужчину или женщину? Грант покачал головой.

— Ну что ж, попытаюсь, — сказал Томми.

— Желаю удачи, Бирсфорд. А теперь перейдем к деталям.

Через полчаса, когда запыхавшаяся Таппенс, сгорая от любопытства, вбежала в комнату, Томми был уже один. Он сидел в кресле и со скептическим видом что-то насвистывал!

— Ну? — выпалила Таппенс, вложив в этот слог целую гамму чувств.

— Ну, — несколько неопределенно ответил Томми, — мне дали работу. Канцелярскую. Дебри Шотландии, все засекречено и так далее, но, в общем, не слишком заманчиво.

— Мы оба или только ты?

— К сожалению, только я.

— Черт бы тебя побрал! Какая низость со стороны нашего мистера Картера! Но что же это такое — шифровка, дешифровка? Смотри, Томми, на такой работе легко свихнуться. Сначала теряешь сон и ночи напролет твердишь: «Девять, семь, восемь-три, четыре, пять-два» или еще что-нибудь в том же духе, а потом у тебя сдают нервы, и ты попадаешь в сумасшедший дом.

— Я-то не попаду.

— Рано или поздно попадешь, — мрачно заверила его Таппенс. — А мне можно с тобой? Просто так, в качестве жены? Чтобы вечером подавать тебе домашние туфли и разогревать ужин?

Томми стало совсем неловко.

— Прости, старушка, мне страшно не хочется тебя оставлять, но…

— Но ты должен, — закончила Таппенс.

— В конце концов, у тебя тоже есть дело, — робко вставил Томми. — Будешь вязать.

— Вязать? — переспросила Таппенс. — Я? Вязать? — и, схватив подшлемник, она швырнула его на пол. У Томми сжалось сердце. Однако Таппенс тут же взяла себя в руки и честно признала, что муж ее должен был принять предложение, не считаясь с нею.

Три дня спустя Томми отбыл в Абердин. Таппенс проводила его на вокзал. Глаза у нее подозрительно блестели, несколько раз она даже моргнула, но в общем выдержала характер и улыбалась до самого конца. Лишь когда поезд тронулся и Томми увидел на убегающем перроне одинокую фигурку жены, он почувствовал, что у него подступает комок к горлу: он покидает Таппенс. Усилием воли Томми взял себя в руки: приказ есть приказ. Прибыв в Шотландию, он назавтра сел на Манчестерский поезд и еще через день был в Лихемптоне. Здесь он переночевал в центральном отеле, а наутро начал обход частных гостиниц и пансионов, присматривая себе комнату и справляясь об условиях. «Сан-Суси» оказался кирпичной виллой в викторианском стиле, расположенной на склоне холма. С верхнего ее этажа открывался живописный вид на море. В холле слегка пахло пылью и кухней, ковер на полу был потертый, и все-таки пансион выглядел приятней остальных родственных заведений, которые Томми успел обойти.

Хозяйка пансиона миссис Перенна приняла Томми в своем кабинете — неряшливой — комнатушке, где стоял письменный стол, заваленный бумагами. У самой миссис Перенны, брюнетки средних лет, вид был тоже довольно неопрятный: копна растрепанных вьющихся волос и кое-как подкрашенные губы плохо сочетались с самоуверенной улыбкой и двумя рядами ослепительно белых зубов.

Томми сослался на свою престарелую кузину мисс Медоуз — года два тому назад она останавливалась в «Сан-Суси». Как же, как же, миссис Перенна прекрасно помнит мисс Медоуз. Такая милая старушка, хотя, впрочем, совсем не такая уж старая. Очень подвижная, а чувство юмора какое! Томми осторожно поддакнул. Он знал, что мисс Медоуз действительно существовала — к подобным деталям Секретная служба чрезвычайно внимательна.

Как поживает милая мисс Медоуз?

Томми с огорчением сообщил, что мисс Медоуз больше нет в живых. Миссис Перенна сочувственно прищелкнула языком, и лицо ее приняло подобающее скорбное выражение. Это, однако, не помешало ей тут же обрести прежнюю словоохотливость. Разумеется, у нее найдется подходящая комната. Мистер Медоуз останется доволен. Прелестный вид на море. Мистер Медоуз совершенно прав — сейчас лучше быть подальше от Лондона.

Не переставая болтать, миссис Перенна отвела Томми наверх, показала ему несколько комнат и назвала цену. Томми изобразил на лице уныние. Хозяйка объяснила, что все фантастически дорожает. Томми объяснил, что доходы его, к сожалению, сократились, а при теперешних налогах и прочих обстоятельствах…

— Ах, эта ужасная война! — простонала миссис Перенна.

Томми согласился и прибавил, что, по его мнению, Гитлера надо повесить. Миссис Перенна поддакнула и прибавила, что справляться с хозяйством сейчас страшно трудно — введены карточки, мясо стало редкостью. Но ради родственника мисс Медоуз она готова сбавить пол-гинеи в неделю. Томми забил отбой и обещал подумать. Миссис Перенна проводила его до ворот, болтая еще оживленнее, чем раньше. В общем, она показалась Томми чересчур назойливой, однако он не мог не признать про себя, что в своем роде она довольно привлекательна. Интересно, кто она по национальности? Не чистокровная англичанка, это уж точно: фамилия у нее не то испанская, не то португальская. Впрочем, это указывает лишь

на национальность мужа. Возможно, она ирландка, хотя и говорит без акцента: недаром она такая живая и многословная. В конце концов было решено, что мистер Медоуз переберется в пансион на следующий же день.

В шесть вечера Томми был на месте. Миссис Перенна встретила его в холле и тут же отдала распоряжение насчет его багажа придурковатой служанке, которая уставилась на приезжего, выпучив глаза и широко разинув рот. Затем хозяйка провела Томми в помещение, именуемое ею гостиной.

— Разрешите представить вам нашего нового постояльца, — с ослепительной улыбкой возгласила миссис Перенна, обращаясь к пяти особам, которые сидели в комнате, подозрительно поглядывая на незнакомца. — Мистер Медоуз — миссис О'Рорк.

Усатая дама устрашающих размеров, с маленькими, как бусинки, глазками одарила Томми сияющей улыбкой.

— Майор Блетчли.

Майор Блетчли смерил Томми взглядом и слегка наклонил голову.

— Мистер фон Дайним.

Молодой чопорный блондин с голубыми глазами встал и поклонился.

— Мисс Минтон.

Дама не первой молодости, увешанная бусами, оторвалась от вязанья, улыбнулась и хихикнула.

— И, наконец, миссис Бленкенсоп.

Еще одна вязальщица, сосредоточенно созерцавшая неоконченный подшлемник, подняла темноволосую растрепанную голову. У Бирсфорда перехватило дыхание, комната поплыла у него перед глазами. Он встретил взгляд дамы — вежливый равнодушный взгляд совершенно постороннего человека. Восхищение охватило Томми.

Перед ним сидела Таппенс.

Глава вторая

Томми так и не понял, как он выдержал тот вечер: он боялся лишний раз взглянуть в сторону миссис Бленкенсоп. К обеду явилось еще трое обитателей «Сан-Суси»: пожилая пара, мистер и миссис Кейли, и миссис Сирот, приехавшая сюда с дочуркой из Лондона и явно тяготившаяся пребыванием в Лихемптоне. За столом ее посадили рядом с Томми. Она тут же впилась в него зеленоватыми водянистыми глазами и чуточку гнусавым голосом спросила:

— Как вы думаете, в городе уже безопасно? Все возвращаются домой, правда?

Но прежде чем Томми успел ответить на этот бесхитростный вопрос, в разговор вмешалась другая его соседка — особа, увешанная бусами:

— А я считаю, что, имея детей, рисковать нельзя. Подумайте о своей милой крошке Бетти! Скоро, по-моему, немцы применят новые газы.

— И каких только глупостей не болтают о газах! — оборвал мисс Минтон майор Блетчли. — Эти субъекты и не подумают возиться с газами. Крупнокалиберные фугаски и зажигательные бомбы — вот на что теперь их ставка. Как в Испании.

Весь стол упоенно отдался спору. Из общего хора выделился высокий голос Таппенс:

— Мой сын Дуглас рассказывал, что…

«Что еще за Дуглас? И почему Дуглас?» — подумал Томми.

После скудного, хотя и с претензиями обеда общество в полном составе перебралось в гостиную. Дамы опять принялись за вязание, а Томми пришлось выслушать длинный и скучный рассказ о подвигах майора Блетчли на северо-западной границе Индии.

Молодой блондин с ярко-голубыми глазами встал и пошел к двери. На пороге он задержался и слегка поклонился собравшимся.

Майор Блетчли прервал повествование и сказал Томми:

— Обратили внимание на парня, который только что вышел? Он эмигрант. Бежал из Германии всего за месяц до войны.

— Он немец?

— Чистокровный. Не еврей. Отец его попал в беду — критиковал нацизм. Два брата сидят в концлагере. Парень удрал как раз вовремя…

Но тут Бирсфордом завладел мистер Кейли, который завел нескончаемый разговор о своем здоровье и так увлекся, что ускользнуть Томми удалось лишь перед самым отходом ко сну.

На другое утро Томми встал рано и отправился прогуляться к морю. Он быстро дошел до мола и уже повернул обратно, как вдруг заметил, что навстречу ему движется знакомая фигурка. Томми учтиво приподнял шляпу.

— Доброе утро… э-э… миссис Бленкенсоп, если не ошибаюсь?

Вокруг не было ни души.

— Встреча Ливингстона со Стэнли, — отпарировала Таппенс.

— Как ты сюда попала? Это же чудо! Форменное чудо!

— При чем здесь чудо? Просто хорошая голова. Надеюсь, это послужит вам уроком — тебе и твоему чванному мистеру Гранту.

— Конечно, послужит. Но выкладывай скорее, как ты ухитрилась выкинуть такую штуку? Я прямо сгораю от любопытства.

— Все очень просто. Как только Грант заговорил о нашем мистере Картере, я сразу поняла, в чем дело. Я сообразила, что тут пахнет не канцелярской работой и что меня к этой работе не допустят. Поэтому я решила принять свои меры: пошла за шерри, спустилась к Браунам и позвонила Морин. Велела ей вызвать меня к телефону и объяснила, что говорить. Она сделала все как надо — визжала так, что на всю комнату было слышно. Ну, а дальше сыграла свою роль я: заболела подруга, я должна уйти, ах, какая досада — и в полном расстройстве выбежала из комнаты. Хлопнула входной дверью, сама осталась в передней, шмыгнула в спальню и приоткрыла дверь в гостиную — ту, что заставлена комодом.

— И все слышала?

— Все, — самодовольно подтвердила Таппенс.

— И даже виду не показала?

— Конечно нет. Я хотела проучить вас — тебя и твоего мистера Гранта. Мистер Картер не поступил бы со мной так подло. Нет, теперь Секретная служба уже не та, что в наше время.

— Но мы снова в ней, и она опять обретет былой блеск, — торжественно возразил Томми. — А почему ты выбрала фамилию Бленкенсоп?

— А что? Фамилия как фамилия.

— Какая-то странная!

— Первая, которая пришла мне в голову. И потом очень удобно для белья.

— При чем тут белье?

— Идиот! С какой буквы начинается фамилия Бленкенсоп? С той же, что Бирсфорд. Метки на белье! Патриция Бленкенсоп — Пруденс Бирсфорд. А почему ты выбрал фамилию Медоуз?

— Во-первых, — начал Томми, — у меня на кальсонах не вышиты мои инициалы. А во-вторых, я ее не выбирал: мне так приказано. Мистер Медоуз, респектабельный джентльмен с незапятнанным прошлым. Я уже выучил свою биографию наизусть.

— Очень мило, — заметила Таппенс. — Ты женат или холост?

— Я вдовец, — с достоинством поправил ее Томми. — Моя жена скончалась десять лет тому назад в Сингапуре.

— Почему в Сингапуре?

— Все мы где-то умираем. А чем тебе не нравится Сингапур?

— Да нет, ничем. Вероятно, это вполне подходящее место для смерти. Я тоже вдова.

— Где и от чего умер твой муж?

— Ах, не все ли равно! Наверное, в какой-нибудь частной лечебнице. Кажется, от цирроза печени.

— Понятно. Все это очень грустно. А чем занимается твой сын Дуглас?

— Служит на флоте.

— Это я уже слышал вчера вечером.

— У меня еще два других — Раймонд и Сирил, младшенький. Один в авиации, другой в пехоте.

— А если кто-нибудь возьмет да наведет справки об этих несуществующих Бленкенсопах?

— Они вовсе не Бленкенсопы. Бленкенсоп был моим вторым мужем. Фамилия первого — Хилл. В телефонной книге целых три страницы Хиллов. Всех Хиллов никому не проверить.

— Это твоя всегдашняя беда, Таппенс, — вздохнул Томми. — Ты вечно перебарщиваешь. Два мужа, три сына — это слишком много. Запутаешься в мелочах.

— Не запутаюсь. А сыновья мне еще пригодятся. И запомни: мне пока что никто не отдает приказов. Я ввязалась в дело ради собственного удовольствия, и я это удовольствие получу.

— Похоже, — согласился Томми и мрачно добавил: — впрочем, если хочешь знать мое мнение, вся эта история — просто фарс.

— Почему ты так думаешь?

— Вот ты живешь в «Сан-Суси» дольше, чем я. Скажи по совести: разве тебе пришло бы в голову, что среди тех, кто сидел вчера за столом, скрывается опасный агент противника?

— Маловероятно, — задумчиво ответила Таппенс. — Хотя, конечно, этот молодой человек…

— Карл фон Дайним? Но ведь эмигранты находятся под надзором полиции.

— Верно. И все же как-то можно устроиться… А этот молодой человек очень недурен собой… А что ты скажешь насчет миссис Перенны?

— Да, — задумчиво протянул Томми. — Это штучка. Не спорю, к ней надо присмотреться.

Таппенс перешла на деловой тон:

— А как будет с нами? Как мы будем сотрудничать?

— Нельзя, чтобы нас слишком часто видели вместе.

— Конечно. Если кто-нибудь заподозрит, что мы знакомы друг с другом не со вчерашнего дня, — все пропало. По-моему… Да, пожалуй, так будет лучше… Сделаем вид, что я за тобой охочусь.

— Охотишься за мной?

— Вот именно. Ты стараешься уклоняться от встреч, но это не всегда удается: ты — мужчина, и к тому же рыцарь по характеру. У меня уже было два мужа, теперь я подыскиваю третьего. Словом, ты вдовец, которого ловят. Иногда я где-нибудь настигаю тебя — в кафе, на прогулке, и всех это очень забавляет.

— На мой взгляд, приемлемо, — одобрил Томми.

— Мужчина, за которым гоняются, — извечный предмет насмешек. Это-то нам и на руку: завидя нас вместе, любой лишь улыбнется и скажет: «Нет, вы только поглядите на беднягу Медоуза!»

Неожиданно Томми схватил Таппенс за руку:

— Смотри! Вон там!

Впереди, у одной из купальных кабинок, стоял молодой человек с девушкой. Оба были поглощены разговором.

— Карл фон Дайним! — прошептала Таппенс. — Интересно, кто эта девушка?

— Кто бы она ни была, такую красавицу встретишь не часто.

Таппенс кивнула и неторопливо оглядела незнакомку. Смуглое темпераментное лицо, пуловер в обтяжку, подчеркивающий стройные формы. Говорит пылко, выразительно. Карл фон Дайним слушает.

— По-моему, тебе пора удалиться, — негромко бросила Таппенс.

Томми повернулся и зашагал в другую сторону. В конце эспланады он наткнулся на майора Блетчли. Тот подозрительно взглянул на Томми и буркнул:

— Доброе утро!

— Доброе утро!

— Я вижу, мы с вами ранние птички, — заметил Блетчли.

— Привычка — я ведь жил на Востоке. Правда, давно, но все-таки до сих пор встаю рано.

— И правильно делаете, — одобрил майор. — Ей-богу, на нынешнюю молодежь тошно смотреть! По утрам горячая ванна, завтрак в десять, а то и позже. Немудрено, что немцы колотят нас! Армия у нас уже не та, что раньше. Там их держат в вате, только что на ночь грелками не обкладывают. Тьфу! Смотреть тошно!

Блетчли углубился в воспоминания. Томми вежливо слушал, пока майор не закончил негодующей тирадой:

— И вы думаете, мой опыт кому-нибудь теперь нужен? Никому. Меня никуда не берут — слишком стар, черт побери! А я мог бы еще растолковать кое-кому из этих щенков, что такое война.

Томми счел за благо переменить тему.

— Что представляет собой эта… э-э… миссис Бленкенсоп, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь — именно Бленкенсоп. Недурна собой, только старовата и слишком много болтает. Славная женщина, но глупа. Больше ничего о ней не знаю: в «Сан-Суси» Она всего несколько дней. А почему она вас интересует?

— Я только что встретил ее, — пояснил Томми. — Вот и подумал: неужели она всегда встает так рано?

— Затрудняюсь ответить. Обычно женщины не любят гулять до завтрака, — сказал майор и добавил: — И слава богу!

— Аминь! — подхватил Томми. — Надеюсь, я был с нею не слишком груб. Терпеть не могу вести светские разговоры до завтрака. К тому же мне хотелось закончить прогулку.

— Согласен с вами, Медоуз, совершенно согласен. Женщины — хорошее дело, но только не до завтрака. Глядите в оба, старина, — хихикнул Блетчли, — миссис Бленкенсоп — вдова.

— Серьезно?

— Мы-то с вами знаем, что такое вдовушки! Она уже схоронила двух мужей и, по-моему, подыскивает третьего. Будьте начеку, да, начеку — вот мой совет.

С этими словами майор Блетчли бодро повернул обратно и в самом радужном настроении отправился в «Сан-Суси» завтракать.

Тем временем Таппенс неторопливо прошла мимо купальни, довольно близко от поглощенной разговором юной пары. До нее донеслось несколько слов. Говорила девушка.

— Будь осторожен, Карл. Малейшее подозрение…

Таппенс уже вышла за пределы слышимости. Многозначительная фраза?.. Безусловно. Однако истолковать ее можно и в самом невинном смысле. Таппенс повернула назад, снова прошла мимо молодых людей и расслышала обрывок еще одной фразы.

— Самодовольные, противные англичане…

Миссис Бленкенсоп удивленно приподняла брови. Эмигрант Карл фон Дайним, бежавший от нацистских преследований, нашел в Англии кров и убежище. Как он может слышать такое и не возразить? Неумно и нечестно!

Таппенс опять повернула, но на этот раз она не успела еще дойти до купальни, как парочка неожиданно рассталась: девушка перебежала через дорогу и стала удаляться от берега, а Карл фон Дайним направился навстречу Таппенс.

Не остановись она в замешательстве на какую-то долю секунды, немец, вероятно, не узнал бы ее. Теперь же он щелкнул каблуками и поклонился.

— Добрый день, мистер фон Дайним! — защебетала Таппенс. — Прекрасное утро, не правда ли?

— О да! Замечательная погода.

— Я не часто гуляю до завтрака, но сегодня не удержалась. Прошлась совсем немного, а такой аппетит разыгрался…

— Вы в «Сан-Суси»? Я провожу вас, если позволите.

И немец с чопорным видом зашагал рядом с миссис Бленкенсоп.

— Тоже решили нагулять аппетит? — осведомилась Таппенс.

Фон Дайним угрюмо покачал головой.

— Нет, я уже позавтракал. Я иду на работу.

— На работу?

— Да. Я — ученый, химик.

«Так вот кто ты такой!» — подумала Таппенс, украдкой глянув на спутника.

— Я приехал в вашу страну, спасаясь от нацистов, — глухим голосом продолжал молодой человек. — Денег у меня почти не было, знакомых — никаких. Англия приютила меня, и я стараюсь делать для нее, что могу.

Взор его был устремлен в пространство. Таппенс чутьем уловила, что ее спутником подспудно движет какое-то сильное чувство.

— Понимаю, понимаю, — уклончиво поддакнула она. — Это очень похвально.

— У меня два брата в концлагере, — сказал фон Дайним. — Отец погиб там же. Мать умерла от горя и страха.

«Он говорит так, словно заучил все это наизусть», — подумала Таппенс и снова украдкой взглянула на спутника. Фон Дайним все так же бесстрастно глядел в пространство. С минуту они шли молча. С ними поравнялись двое мужчин. Один из них смерил Карла взглядом, и Таппенс услышала, как он бросил другому:

— Пари держу: этот парень — немец.

Кровь бросилась фон Дайниму в лицо. На какую-то секунду он потерял самообладание.

— Слышите?.. Слышите, что они говорят? — взорвался он.

— Не говорите глупостей, милый мальчик! — повелительно оборвала его миссис Бленкенсоп, неожиданно для себя превращаясь в Таппенс. — Нельзя же хотеть слишком многого.

— Что вы имеете в виду? — недоумевая, уставился на нее Карл.

— Вы — эмигрант и должны стойко переносить невзгоды. Вы живы — это главное. Живы и на свободе. А неприятности неизбежны: наша страна ведет войну, вы же — немец. Можно ли требовать от первого встречного, чтобы он, грубо говоря, умел отличать хорошего немца от плохого немца?

Фон Дайним по-прежнему не сводил с Таппенс ярко-голубых глаз, в которых читалась подавленная горечь. Неожиданно он улыбнулся.

— Когда-то о краснокожих говорили: «Хороший индеец — мертвый индеец». А я, чтоб считаться хорошим немцем, должен не опаздывать на работу. Извините. Всего доброго!

Еще один чопорный поклон, и Карл удалился. Таппенс глядела ему вслед и думала: «Миссис Бленкенсоп, вы дали маху. Извольте быть повнимательней. А сейчас — в „Сан-Суси“.

Двери пансиона были распахнуты настежь. Из холла доносился голос миссис Перенны:

— И передашь ему, что я думаю насчет последней партии маргарина. Ветчину возьмешь у Куиллера — в последний раз она у него была на два пенса дешевле. Да получше выбирай капусту… — Заметив Таппенс, миссис Перенна прервала разговор. — Доброе утро, миссис Бленкенсоп! Я смотрю, вы ранняя птичка. Еще не завтракали? В столовой уже накрыто. — И, указав на свою собеседницу, хозяйка пансиона добавила: — Моя дочь Шейла. Вы еще ее не видели: она была в отъезде и вернулась только вчера вечером.

Таппенс с любопытством взглянула на девушку. Живое, красивое лицо, только сейчас оно не дышит трагической силой, а выражает скуку и досаду. «Моя дочь Шейла». Шейла Перенна.

Таппенс прощебетала какие-то любезности и проследовала в столовую. Там уже завтракали трое: миссис Сирот, ее дочурка и необъятная миссис О'Рорк.

— Доброе утро, — поздоровалась Таппенс.

— Доброе утро и вам! — сердечно отозвалась миссис О'Рорк, начисто заглушив робкое приветствие миссис Спрот, после чего с нескрываемым интересом уставилась на Таппенс. — Хорошее дело — прогулка перед завтраком. Всегда нагуливаешь волчий аппетит! — заметила она.

— Это очень вкусный хлеб с молочком, моя маленькая, — уверяла свое чадо миссис Спрот, пытаясь сунуть ложку в ротик мисс Бетти.

Однако наследница Спротов, ловко парировав эту попытку поворотом головы, по-прежнему не сводила с Таппенс больших круглых глаз. Она указала на новоприбывшую пальцем, ослепительно улыбнулась ей и булькающим голоском объявила:

— Га… Га… Бу…

— Вы ей нравитесь! — вскричала миссис Спрот, взирая на Таппенс с таким восхищением, словно судьба особо взыскала миссис Бленкенсоп своими щедротами. — Обычно она дичится чужих.

— У этих ангелочков собственный язык, — прогудела миссис О'Рорк. — Бетти, милочка, скажи «мама».

Бетти решительно взглянула на миссис О'Рорк, насупилась и авторитетно изрекла:

— Бяка!

— Нет, вы только посмотрите, как она старается! Какая славная девочка!

Миссис О'Рорк торжественно поднялась, одарила Бетти свирепой улыбкой и, грузно переваливаясь, удалилась из комнаты.

Склонив головку набок и поглядывая на Таппенс, Бетти опять что-то проворковала.

— Она так и тянется к вам, миссис Бленкенсоп, — чуточку ревниво удивилась миссис Спрот.

Отворилась дверь, и вошел майор Блетчли в сопровождении Томми.

Таппенс немедленно приняла кокетливый вид.

— А, мистер Медоуз! Видите, я вас все-таки обогнала. Но вам еще найдется, чем позавтракать, — вскричала она и грациозным жестом указала ему на место рядом с собой.

— О!.. Гм… Благодарю, — невнятно пробурчал Томми, располагаясь на другом конце стола.

— Бу! — заявила Бетти Спрот, и молоко брызнуло в физиономию майора Блетчли, немедленно засиявшую телячьим восторгом.

— Ну, как сегодня чувствует себя мисс Ку-ку? — осведомился он и, закрывшись газетой, повторил: — Ку-ку!

Бетти радостно закудахтала. Сомнения все сильнее одолевали Таппенс, «Здесь какая-то ошибка, — думала она. — Тут нет шпионов. Тут их просто не может быть».

Глава третья

Мисс Минтон сидела на веранде и вязала. Это была худая угловатая особа с жилистой шеей. Она носила светло-голубые джемпера, бусы или цепочки на шее и твидовые юбки, неизменно и удручающе обвисавшие сзади.

— Доброе утро, миссис Бленкенсоп, — радушно поздоровалась она с Таппенс. — Хорошо спалось?

Миссис Бленкенсоп не скрыла, что первые две-три ночи ей всегда плохо спится на чужой постели. Мисс Минтон нашла, что это удивительное совпадение — с нею происходит то же самое. Миссис Бленкенсоп подтвердила, что совпадение действительно удивительное, и добавила:

— Что за прелестная вязка!

Мисс Минтон продемонстрировала свою работу. Да, вязка довольно оригинальная и к тому же очень простая. Если миссис Бленкенсоп угодно, она ее в два счета обучит. О, мисс Минтон так любезна, только она, миссис Бленкенсоп, ужасно непонятливая. Вязать по рисунку она совсем не умеет, справляется только с самыми простыми вещами, вроде подшлемников. Но даже здесь она ухитрилась что-то напутать. Да вот, взгляните…

Мисс Минтон устремила многоопытный взор на вязанье цвета хаки и тут же вежливо объяснила, в чем ошибка. Таппенс рассыпалась в благодарностях. Мисс Минтон приняла благодушно-покровительственный вид. О, не за что, не за что — она так давно занимается вязанием.

— А я вот начала только во время этой ужасной войны, — призналась Таппенс. — Теперь так остро сознаешь, что ты просто обязан что-то сделать для победы.

— Еще бы!.. Кстати, вчера вы, по-моему, сказали, что у вас сын на флоте?

— Да, мой старший. Замечательный мальчик, хотя матери и не к лицу говорить такие вещи. Второй мой сын в авиации, а Сирил, самый младший, в пехоте.

— Боже мой! Как вы, наверно, за них переживаете!

«Дерек, родной мой! — подумала Таппенс. — Ты — там, в аду, в этой мясорубке, а я тут прикидываюсь дурой — изображаю чувства, которые и без того испытываю». И самым наставительным тоном сказала вслух:

— Быть мужественными — наш долг. Будем надеяться, что все это скоро кончится. На днях я слышала от одного очень авторитетного лица, что немцам не продержаться больше двух месяцев. В Германии страшная нехватка сырья. Еще немного, и нацистам конец.

На веранде появилась чета Кейли. Мистер Кейли опустился в кресло, и супруга укрыла ему колени пледом.

— Что вы сказали? — раздраженно спросил он.

— Мы говорим, что до осени война обязательно кончится, — ответила мисс Минтон.

— Чепуха! — отрезал мистер Кейли. — Эта война затянется самое малое лет на шесть.

— Что вы, мистер Кейли! — запротестовала Таппенс. — Неужели вы всерьез так думаете?

Мистер Кейли подозрительно завертел головой.

— По-моему, здесь дует. Не лучше ли передвинуть кресло в угол?

Названная операция была немедленно произведена с помощью миссис Кейли, женщины с вечно озабоченным лицом, все помыслы которой, казалось, были устремлены к одной цели — предупреждать желания мистера Кейли. Она захлопотала вокруг супруга, манипулируя подушками и пледом и непрерывно осведомляясь:

— Ну, как теперь, Альфред? Тебе удобно? Не хочешь ли надеть темные очки — сегодня очень яркое солнце?

— Нет, не хочу, — сердито буркнул Кейли. — Ну что ты так суетишься, Элизабет? Мое кашне у тебя? Да не это — шелковое. Ладно, на худой конец сойдет и это. Впрочем, нет, принеси другое. Я боюсь перегреть горло — па таком солнце нельзя сидеть в шерстяном шарфе.

И мистер Кейли вновь обратился к политическим проблемам.

— Да, милые дамы, я кладу на войну шесть лет, — повторил он, с удовольствием внимая протестам собеседниц. — Не обольщайтесь, не принимайте желаемое за действительное. Я знаю Германию. И, смею утверждать, знаю хорошо. До того как уйти на покой, я часто наезжал туда по делам. Мне знаком там каждый город — Берлин, Гамбург, Мюнхен. Уверяю вас, Германия может держаться как угодно долго. Если даже…

Мистер Кейли победоносно продолжал развивать свои взгляды. Голос его то креп, то меланхолически понижался, и паузу он сделал только раз — когда миссис Кейли принесла шелковое кашне и укутала им шею супруга. Миссис Спрот привела Бетти и усадила ее, сунув ей в руки плюшевую собачонку с оторванным ухом и кукольную кофточку.

— Посиди здесь, Бетти, и одень Бонзо — он пойдет гулять. А мама пока тоже оденется.

Голос мистера Кейли все гудел: он приводил новые и новые цифры и статистические данные самого безотрадного свойства. Монологу его вторил веселый щебет Бетти, объяснявшейся с Бонзо на своем собственном языке. Неподалеку от нее, на перила террасы, села птичка. Бетти обвела общество взглядом и, удовлетворенно кивнув головкой, отчетливо произнесла:

— Тичка!

Затем она сунула лапу Бонзо в рукав кофточки, проковыляла к соседнему креслу, подняла подушку, спрятала под ней собачку и, захлебываясь от восторга, объявила:

— Плятай!.. Бу-бу… Плятай!

Мисс Минтон, взяв на себя обязанности переводчика, с гордостью пояснила:

— Это самая любимая ее игра. Она всегда все прячет, — и, притворяясь удивленной, воскликнула: — Где Бонзо? Где Бонзо? Куда он спрятался?

Бетти, заливаясь счастливым смехом, шлепнулась на пол.

Мистер Кейли, комментировавший проблему заменителей сырья и немецкие методы ее решения, заметил, что внимание слушателей отвлеклось, и демонстративно закашлялся. Вошла миссис Спрот, уже в шляпке, подняла Бетти с полу и удалилась вместе с ней. Мистер Кейли вновь оказался в центре внимания.

— Вы говорили, мистер Кейли… — отважилась Таппенс.

Но мистер Кейли уже обиделся.

— Эта женщина вечно оставляет ребенка одного — надеется, что за ним присмотрят другие, — холодно заметил он. — По-моему, мне все-таки стоит надеть шерстяной шарф, дорогая. Солнце уходит.

— Ах, мистер Кейли, пожалуйста, продолжайте. Это так интересно! — взмолилась мисс Минтон.

Мистер Кейли смягчился и, поплотнее укутав жилистую шею шерстяным шарфом, внушительно начал:

— Как я уже сказал, Германия так широко развила систему…

Таппенс повернулась к миссис Кейли и спросила:

— А вы что думаете о войне, миссис Кейли?

Миссис Кейли подскочила на стуле.

— Что я думаю?.. Что… Что вы имеете в виду?

— Вы тоже считаете, что война продлится шесть лет?

— Надеюсь, нет, — нерешительно выдавила миссис Кейли. — Слишком уж это долго. Впрочем, не знаю. Раз Алфред говорит…

Таппенс с трудом подавила в себе раздражение. Неужели все ее соотечественники похожи на болтливую мисс Минтон, мелкого тирана Кейли и его безмозглую жену? А чем лучше их миссис Спрот с ее равнодушным лицом и водянистыми глазами? Что она, Таппенс, может здесь обнаружить? Разумеется, ни один из них…

Мысль ее внезапно прервалась. Она почувствовала, что кто-то встал позади нее, преграждая путь лучам солнца.

Таппенс повернула голову. На террасе, глядя на собравшихся, стояла миссис Перенна. В глазах у нее что-то поблескивало. Презрение? Да, уничтожающее презрение.

«Займусь-ка я, пожалуй, нашей хозяйкой», — решила Таппенс.

С майором Блетчли у Томми установились самые дружественные отношения.

— А клюшки для гольфа вы с собой привезли, Медоуз?

Томми сознался, что привез.

— Так я и думал. У меня на людей глаз верный… Превосходно. Мы с вами обязательно сразимся. На здешнем поле уже играли?

Томми ответил отрицательно.

— Неплохое, совсем неплохое. Разве что чуть маловато. Зато отличный вид на море, и почти всегда мало народу. Послушайте, а почему бы нам не заглянуть туда прямо сейчас? Заодно и сыграем.

— Благодарю. Я — с удовольствием.

— Честно скажу, я рад, что вы приехали, — заявил Блетчли, когда они взбирались на холм. — Здесь слишком много женщин. Это действует на нервы. Приятно, что у нас теперь еще один мужчина — так будет полегче. Кейли, сами понимаете, не в счет — это не человек, а ходячая аптека. Конечно, есть еще фон Дайним, но, скажу вам правду, Медоуз: я ему не доверяю.

— В самом деле? — удивился Томми.

— Да. Верьте моему слову, вся эта возня с эмигрантами не доведет до добра. Будь моя воля, я бы их всех интернировал.

— Не слишком ли вы суровы?

— Нисколько. На войне, как на войне. А насчет мистера Карла у меня свои соображения. Во-первых, он не еврей — это сразу видно. Во-вторых, приехал сюда ровно за месяц — заметьте, всего за месяц до начала войны. Это уже само по себе подозрительно.

— Значит, вы полагаете… — вызывая майора на откровенность, вставил Томми.

— Шпионаж! Вот чем он занимается.

— Но в здешних краях нет никаких важных военных объектов.

— В этом-то весь фокус, старина. Поселись он в окрестностях Плимута или Портсмута, его сразу бы взяли под наблюдение. А в нашей дыре его никто не заметит. Тем не менее здесь тоже побережье, верно? Нет, пет, не спорьте! Правительство слишком доверчиво. Вы приезжаете в Англию, корчите грустную мину, рассказываете, что братья у вас в концлагере, и с вами сразу начинают нянчиться. Да вы посмотрите на нашего немца — это же воплощенное высокомерие. Он — нацист, вот он кто!

На этом разговор прервался, так как собеседники добрались до клуба. В гольф Томми играл неважно, но — как он вскоре с радостью убедился — именно такой партнер и требовался его новоявленному приятелю. Майор выигрывал, и это было очень удобно.

— Недурно поиграли, Медоуз, ей-богу, недурно! Надеюсь, будем заглядывать сюда почаще. А вот и Хейдок! Он вам понравится. У него дом на холме, рядом с нами. Отставной моряк. Сейчас возглавляет местную гражданскую оборону.

Капитан 3-го ранга Хейдок оказался крупным жизнерадостным мужчиной, с обветренным лицом, ярко-синими глазами и привычкой не говорить, а кричать. Знакомству с Томми он обрадовался.

— Теперь Блетчли не будет так одиноко в «Сан-Суси». Еще один мужчина — настоящее спасение для него. Там же у вас отбою нет от дам, верно, Блетчли?

— Не знаю. Я не дамский угодник, — отозвался майор.

— Вздор! — загремел Хейдок. — Просто там женщины не в вашем вкусе, вот и все. Пансионные старые девы. Бездельницы, у которых одна забота — сплетничать и вязать.

— Не забывайте; есть еще мисс Перенна, — сказал Блетчли.

— Верно! Шейла — привлекательная девушка, ничего не скажешь. На мой взгляд, даже красавица.

— Я немножко беспокоюсь за нее, — признался Блетчли.

— А в чем дело? Что будете пить, Медоуз? Вы, майор?

Когда выпивка была заказана и все трое уселись на веранде клуба, Хейдок повторил свой вопрос насчет Шейлы.

— Да все этот немец! — раздраженно ответил Блетчли. — Она слишком часто проводит с ним время.

— Думаете, влюбилась в него? Гм… Это скверно. Конечно, он в своем роде красивый парень. Но все равно так не годится. Это же все равно, что связь с врагом. И где только голова у этих девчонок? Разве кругом мало англичан? — Хейдок взглянул на часы: — Скоро последние известия. Пойдемте-ка лучше послушаем.

Сводка в этот день была скупая. Капитан Хейдок одобрительно прокомментировал последние успехи воздушных сил — первоклассные ребята, дерутся, как львы, — и принялся излагать свою излюбленную гипотезу насчет высадки немцев. Рано или поздно они выбросят десант, причем именно здесь, в Лихемптоне, где их не ожидают — слишком уж место захолустное.

— На весь городок ни одной зенитки! Позор!

Дискуссия, однако, не развернулась — майор и Томми заторопились в «Сан-Суси» ко второму завтраку. На прощанье Хейдок с самым сердечным видом предложил мистеру Медоузу заглянуть к нему. Его вилла называется «Приют контрабандистов».

— Вид чудесный, собственный пляж, в доме все удобства. Притащите его ко мне, Блетчли.

Было решено, что завтра Блетчли и Томми зайдут к Хейдоку. Посидят, выпьют.

После второго завтрака в «Сан-Суси» воцарился покой. Мистер Кейли в сопровождении преданной супруги отбыл «отдохнуть». Мисс Минтон повела миссис Бленкенсоп «в посылочный центр» — паковать и надписывать подарки для фронта. Мистер Медоуз незаметно ускользнул в Лихемптон. Прошелся по эспланаде, заглянул в киоск и взял последний номер «Панча», а затем, нерешительно потоптавшись на месте, сел в автобус с табличкой «Старая пристань». Приехав на конечную станцию, Томми вылез и прошелся по пристани. На ней не было ни души, если не считать кучки ребятишек, которые носились взад и вперед, подражая оглушительному крику чаек, да одинокого рыболова, восседавшего на самом краю пирса.

Мистер Медоуз поравнялся с ним и остановился, глядя в воду. Потом любезно осведомился:

— Что-нибудь поймали?

— Почти не клюет, — покачал головой мистер Грант и немного вытравил леску. Затем, не оборачиваясь, спросил:

— Что у вас, Медоуз?

— Пока ничего интересного. Окапываюсь, — ответил Томми.

— Хорошо. Рассказывайте.

Томми присел на ближайшую тумбу, откуда ему была видна вся пристань, и начал:

— Думаю, что пришелся ко двору. Список постояльцев у вас, наверно, уже есть.

Грант кивнул.

— Подружился с майором Блетчли. Сегодня утром играл с ним в гольф. Типичный офицер в отставке. Пожалуй, чуточку слишком типичный. Кейли, по-моему, настоящий инвалид, ипохондрик. Но, конечно, такую роль нетрудно и сыграть. Он сам рассказывал, что в последние годы не раз бывал в Германии.

— Существенно, — лаконично заметил мистер Грант.

— Затем фон Дайним.

— Надеюсь, Медоуз, вам не нужно объяснять, что Карл фон Дайним особенно интересует меня?

— Вы полагаете, он и есть Н.?

Грант покачал головой.

— Нет, мне кажется, Н. не может себе позволить быть немцем.

— Даже эмигрантом и жертвой нацизма?

— Даже им. Мы держим под наблюдением — и немцам это известно — всех подданных вражеского государства, проживающих у нас в стране. Более того — сообщаю это пока строго конфиденциально, — в самое ближайшее время все германские граждане от шестнадцати до шестидесяти лет будут интернированы. Осведомлен об этом противник или нет — не знаю, но во всяком случае такую возможность он предвидит. Поэтому Н. должен быть либо нейтралом, либо, что вероятнее, англичанином. То же, конечно, относится и к М. О Карле же фон Дайниме я думаю в другой связи: он может оказаться звеном в цепи. Н. и М. вовсе не обязательно находиться в «Сан-Суси», раз там фон Дайним. Поэтому вполне вероятно, что на след нас выведет именно он. Тем более что прочие обитатели «Сан-Суси» очень мало похожи на лицо, которое мы ищем.

— Надеюсь, сэр, вы их более или менее прощупали?

— Нет, — не без раздражения вздохнув, бросил Грант. — Именно этого я и не могу себе позволить. Конечно, стоит мне сказать слово, и наши наведут нужные справки, но я не смог идти на такой риск, Бирсфорд: я уже говорил вам, что зараза проникла и в Секретную службу. Прояви я хоть малейший интерес к «Сан-Суси», люди из пятой колонны мгновенно сообразят что к чему. Поэтому в игру вступаете вы, человек со стороны. Поэтому вам придется работать вслепую, без нашей помощи. Вы — наш единственный шанс, и я не вправе рисковать, чтобы не вспугнуть врага. Проверить я смог только одного человека.

— Кого, сэр?

— Самого Карла фон Дайнима. Это несложно — тут нам помогает заведенный порядок: Дайним проверяется не в связи с «Сан-Суси», а просто как подданный враждебной державы.

— И что же дала проверка? — полюбопытствовал Томми.

Его собеседник неопределенно улыбнулся.

— Мистер Карл — именно тот, за кого выдает себя. Отец его был арестован и умер в концлагере. Старшие братья сидят и поныне. Мать год тому назад умерла с горя. Сам он бежал в Англию за месяц до войны и открыто заявил о своем желании сотрудничать с нами.

— Значит, с ним все в порядке? — спросил Томми.

— Не обязательно. Немцы славятся своей дотошностью. Если они заслали к нам фон Дайнима в качестве шпиона, значит, ими сделано все для того, чтобы его рассказы о себе совпали с нашими сведениями о его прошлом. Тут возможны два варианта: либо в осуществлении плана участвует вся семья Дайнимов, что вполне вероятно — при нацистском режиме на людей всегда можно нажать; либо в «Сан-Суси» живет не Карл фон Дайним, а тот, кто играет роль Карла фон Дайнима.

— Понятно, — процедил Томми и тут же непоследовательно добавил: — Он показался мне очень славным парнем.

— Разведчики обычно такими и бывают, — вздохнул Грант. — Любопытная у нас служба. Мы уважаем противника, противник — нас, хотя и мы, и он делаем все, чтобы уничтожить друг друга.

Наступило молчание. Томми задумался над странностями войны. Его размышления прервал голос Гранта:

— Но есть враг, которого нельзя уважать. Это предатели в наших собственных рядах. Люди, готовые продать свою родину, готовые принять посты и чины из рук победившего противника.

— Неужели такие свиньи действительно находятся? — усомнился Томми.

— Да, и притом всюду. У нас, в Секретной службе, — об этом я уже говорил. В армии. На скамьях парламента. В министерствах. Мы должны выловить эту нечисть — и как можно скорее. Начинать надо не снизу — не с мелкой сошки, не с паршивцев, которые ораторствуют в парках и продают пораженческие газетенки: они все равно не знают тех, на кого работают. Мы охотимся за тузами, за теми, кто способен причинить стране непоправимый вред. И они причинят его, если мы не успеем их обезвредить.

— Успеем, сэр, — успокоил собеседника Томми.

— Почему вы так уверены?

— Вы же сами сказали — мы должны успеть. Человек с удочкой обернулся и пристально посмотрел на своего подчиненного, заново оценив энергичную линию его подбородка. Довольный результатами, он, не повышая голоса, бросил:

— Молодец! — Затем опять вернулся к делу: — Что вы скажете о здешних женщинах? Ничего подозрительного не заметили?

— Нет. Только вот сама хозяйка мне что-то не нравится.

— Навести о ней справки я, конечно, могу, — задумчиво произнес Грант, — но, как я уже сказал, это рискованно.

— Вы правы, рисковать не стоит. Она — единственная, кто вызывает у меня подозрения. Остальные: молодая мать, суетливая старая дева, безмозглая супруга ипохондрика Кейли и старая великанша-ирландка внешне кажутся вполне безобидными.

— Это все?

— Нет. В пансионе живет еще миссис Бленкенсоп. Прибыла три дня назад.

— Ну?

— Это моя жена.

— Что?

От изумления мистер Грант даже повысил голос. Он круто повернулся, глаза его гневно сверкнули.

— Я как будто предупреждал вас, Бирсфорд, что вам запрещается посвящать в это дело жену.

— Так точно, сэр. Сейчас я все расскажу.

И Томми в нескольких словах поведал обо всем, что произошло. Он не смел поднять на шефа глаза и всячески старался, чтобы в голосе его не прозвучала тайная гордость за Таппенс. Последовала минута молчания, затем раздались странные звуки. Грант захохотал.

— Снимаю шляпу перед этой женщиной, — выдавил он наконец. — Такие попадаются одна на тысячу.

— Согласен, — поддержал Томми.

— Ну и посмеется же надо мной Истхемптон, когда я ему расскажу! Он ведь предупреждал меня — не пытайтесь ее отстранить, она все равно вас проведет. Я не послушался, и вот, пожалуйста… Впрочем, это нам урок: надо всегда быть начеку. Я заранее удостоверился, что в квартире только вы и ваша жена. Я действительно слышал в трубке женский голос, умолявший вашу жену немедленно приехать. И все-таки меня надули с помощью старого как мир приема — стука захлопнувшейся двери. Да, ваша жена — умная женщина. — Грант помолчал и добавил: — Передайте миссис Бирсфорд, что я приношу ей свои извинения. Думаю, что никто, даже вы сами, не уговорит вашу жену держаться подальше от опасности.

— Не знаю, стал ли бы я это делать, — задумчиво отозвался Томми. — Понимаете, у нас с Таппенс не такие отношения. Мы всегда за все беремся вместе.

Глава четвертая

Когда перед самым обедом Таппенс вошла в гостиную, там находилась только одна обитательница «Сан-Суси» — миссис О'Рорк, восседавшая у окна наподобие гигантского Будды.

Встретила она Таппенс с отменной сердечностью.

— А, вот и вы, миссис Бленкенсоп! Присядьте и расскажите, как провели день. Вам нравится Лихемптон?

Таппенс все время казалось, что в миссис О'Рорк есть нечто колдовское: ирландка чем-то напоминала ей великаншу людоедку из детских сказок. Поэтому не без робости она ответила, что Лихемптон ей, несомненно, понравится и что ей будет здесь хорошо.

— Настолько, конечно, — грустно добавила миссис Бленкенсоп, — насколько это возможно для женщины, которая постоянно в тревоге.

— Полно! Не надо так расстраиваться, — утешила ее миссис О'Рорк. — Не сомневайтесь, ваши милые мальчики вернутся к вам целыми и невредимыми. Вы говорили, один из них служит в авиации?

— Да, Раймонд.

— И где же он сейчас? Во Франции? В Англии?

— Пока в Египте, но, судя по тому, что он написал мне в последнем письме… Конечно, он ничего прямо не говорит, но у нас с ним свой личный шифр: определенные фразы означают определенные вещи. По-моему, я имею на это право.

— Разумеется, — не задумываясь, отрезала миссис О'Рорк, — это право матери.

— Понимаете, мне просто необходимо знать, где он.

Миссис О'Рорк наклонила свою буддоподобную голову.

— Полностью разделяю ваши чувства. На вашем месте я тоже обманывала бы цензуру, да, да, обманывала бы. А как ваш второй сын — тот, что на флоте?

Таппенс разразилась целой сагой о Дугласе.

— Я чувствую себя такой одинокой вдали от моих мальчиков: ведь раньше кто-нибудь из них всегда оставался со мной. Вот я и подумала — не уехать ли мне из Лондона в какое-нибудь тихое место, где хорошее обслуживание, — заключила она наконец и умолкла.

— И правильно сделали. В Лондоне жить сейчас невозможно — он такой мрачный! Кстати, я сама старая лондонка. У меня была антикварная лавка. Может, вы даже знаете ее? На Корнэби-стрит, в Челси? На вывеске написано «Кэт Келли». Красивые у меня бывали вещи! Прелесть! Канделябры, люстры, чаши для пунша и тому подобное. И, кроме того, мебель. Прелестные вещи, и клиентура хорошая. А потом война, и все кончилось. Счастье еще, что отделалась я сравнительно небольшими убытками.

У Таппенс мелькнуло смутное воспоминание: магазинчик, набитый стеклом так, что не повернуться; низкий настойчивый голос; крупная властная женщина. Да, да, она бывала в заведении миссис О'Рорк.

— Я не из тех, кто вечно ноет, — продолжала женщина. — А таких в нашем пансионе хватает. Возьмите хоть мистера Кейли с его кашне и пледами. Вечно он плачется, что дело его пошло прахом. Но ведь это неизбежно — на то и война!.. Или маленькую миссис Спрот, которая только и знает, что хнычет о своем муженьке.

— Он на фронте?

— Как бы не так! Служит клерком в страховой конторе, получает гроши и так боится бомбежек, что с самого начала войны отправил жену сюда. Не поймите меня превратно. Я считаю, что он поступил правильно, раз у них ребенок, да еще такой милый, как Бетти. Просто миссис Спрот слишком уж беспокоится о своем супруге, хотя он навещает ее, когда Может. Она уши всем прожужжала о своем Артуре. Ему, видите ли, так не хватает ее! А по-моему, он вовсе без нее не скучает — ему наверняка есть чем заняться.

— Мне так жаль матерей! — вздохнула Таппенс. — Расстаешься с детьми — живешь в вечной тревоге; уезжаешь вместе с ними — мужу одному трудно.

— Вот именно! Кстати, и жить на два дома дороговато.

— В нашем пансионе, по счастью, цены умеренные.

— О, да. Свои деньги здесь оправдываешь. Миссис Перенна хорошая хозяйка. Только странная она какая-то.

— В каком смысле? — полюбопытствовала Таппенс.

— Вы, наверно, думаете, что я ужасная сплетница, — подмигнув ей, сказала миссис О'Рорк. — И то верно. Меня интересуют люди, поэтому я и стараюсь почаще сидеть в этом кресле; отсюда видно, кто входит, кто выходит, кто находится на веранде, что творится в саду… О чем это мы говорили? Ах да, о миссис Перенне и ее странностях. Быть может, я ошибаюсь, но, по-моему, у этой женщины была в жизни большая драма.

— Выдумаете?

— Убеждена. Зачем бы ей иначе напускать на себя таинственность? «Вы из каких мест Ирландии?» — спросила я ее однажды. Так она, представляете себе, еще уперлась — мол, вовсе она не из Ирландии.

— Вы полагаете, она ирландка?

— А кто же еще? Уж я-то своих соотечественниц знаю. Могу даже сказать, из какого она графства. Так ведь нет! Заладила одно: «Я — англичанка, а муж мой был испанец»…

Миссис О'Рорк неожиданно умолкла. В комнату вошли миссис Спрот и, следом за ней, Томми. Таппенс немедленно оживилась.

— Добрый вечер, мистер Медоуз. Вы удивительно посвежели за сегодняшний день.

— Воздух и спорт — вот и весь секрет, — отозвался Томми. — Утром гольф, днем прогулка по берегу.

— А мы с дочкой утром тоже ходили на пляж, — сообщила миссис Спрот. — Бетти хотелось поплескаться в воде, но мне показалось, что на улице слишком холодно. Тогда я стала строить с ней домики из песка, а какая-то собачонка утащила мое вязанье и половину распустила. Теперь придется поднимать петли, а это так трудно и так скучно. Вязальщица ведь я никудышная.

— Как быстро, однако, подвигается ваш подшлемник, миссис Бленкенсоп! — заметила миссис О'Рорк, внезапно перенося все внимание на Таппенс. — Спицы так и мелькают у вас в руках. А ведь мисс Минтон как будто говорила, что вяжете вы не очень-то.

— На своем веку я вязала более чем достаточно, — отпарировала Таппенс с чуточку обиженным видом. — Я так и сказала мисс Минтон, но она, по-моему, очень любит всех учить.

Присутствующие сочувственно рассмеялись. Еще через несколько минут явились остальные постояльцы, и прозвучал гонг. За столом разговор перешел на более увлекательный предмет — шпионаж. Собеседники делились друг с другом классическими и давным-давно известными историями о разведчиках — о монахине, которую выдали слишком развитые бицепсы; о парашютисте-священнике, который, приземляясь, употребил в момент толчка отнюдь не благочестивое выражение; о кухарке-австриячке, прятавшей радиопередатчик в каминной трубе. Словом, шла застольная беседа, какую можно было услышать повсюду. Тем не менее, Таппенс зорко приглядывалась к лицам и поведению соседей в надежде, что кто-нибудь из них выдаст себя словом или взглядом. Однако надежды ее не оправдались.

Молчала только Шейла Перенна, но это можно было приписать ее замкнутости. За весь обед она не проронила ни слова и, едва покончив со вторым, ушла.

После десерта общество поднялось и проследовало в гостиную, куда подали кофе. Один лишь Томми незаметно выскользнул на террасу. Там он увидел Шейлу Перенну. Девушка стояла, перегнувшись через перила, и глядела на море. Томми подошел и стал рядом. Ее частое неровное дыхание подсказало Бирсфорду, что она чем-то сильно расстроена. Он предложил ей сигарету. Шейла взяла.

— Хорошая ночь! — заметил Томми.

— Могла бы быть хорошей, — негромко, но выразительно поправила Шейла.

— Если б не война?.. Вы это имеете в виду?

— Нет. Я ненавижу войну.

— Все мы ее ненавидим.

— Да, но по-другому. А я ненавижу разговоры о ней, ненавижу этот вечный лицемерный припев — патриотический долг, патриотический долг!

— Патриотический долг? — растерялся Томми.

— Да, я ненавижу патриотизм, понятно? Мне тошно от всех этих воплей — отечество, измена родине, смерть за родину, служение родине! Какое дело человеку до страны, где он живет?

— Не знаю, какое, но есть, — просто ответил Томми.

— А вот мне — никакого. Но вы-то, конечно, из тех, кто верит в этот дурацкий фетиш и готов отдать за него жизнь.

— Настанет день, когда вы с удивлением убедитесь, как много он значит и для вас.

— Никогда! Я так настрадалась, что… — Шейла замолчала, затем резко обернулась и спросила: — Знаете, кто был мой отец?

— Нет, — с возрастающим интересом ответил Томми.

— Его звали Патрик Магуайр. Он участвовал в ирландском освободительном движении и был расстрелян как сподвижник Кейсмента. Чего ради он погиб? Для ирландцев он мученик, для англичан — изменник, а для меня — просто глупец.

— Так вот чья тень лежит на вашей жизни!

— Вы правильно сказали — именно тень. Мать переменила фамилию. Несколько лет мы прожили в Испании — мать всем говорит, что отец был наполовину испанец. Куда мы ни попадали, нам всюду приходилось лгать. Мы объехали весь континент. Наконец перебрались сюда, в Лихемптон, и открыли пансион.

— А как на все это смотрит ваша мать? — спросил Томми.

— Вы имеете в виду смерть отца? — Шейла в недоумении замолчала и нахмурилась. — Сама не знаю: мать об этом никогда не говорит. Угадать, что у нее на уме или на сердце, очень трудно. Не понимаю, почему я разоткровенничалась с вами, — оборвала разговор Шейла. — Просто не совладала с собой.

Девушка круто повернулась и вошла в дом.

— Как видишь, Таппенс, все сходится.

Таппенс в раздумье кивнула. Вокруг не было ни души. Впрочем, если их кто-нибудь и видит — не беда. Он совершенно случайно столкнулся с нею, гуляя по берегу.

— Значит, миссис Перенна и есть М.? — спросила Таппенс.

— Да. Подходит по всем статьям.

Таппенс опять задумчиво кивнула.

— Ты прав. Она — как догадалась миссис О'Рорк — ирландка, но скрывает это. Изъездила всю Европу, потом сменила фамилию и открыла здесь пансион. Отличное прикрытие! Муж ее расстрелян англичанами как изменник. Словом, все основания для того, чтобы возглавить пятую колонну в нашей стране. Да, все сходится. Как по-твоему, девушка тоже замешана?

— Ни в коем случае, — помолчав, ответил Томми. — Иначе она бы мне ничего не рассказала. Знаешь, мне даже как-то не по себе.

— Понимаю, — сочувственно кивнула Таппенс.

— Я ведь, как и ты, не люблю врать… — Томми слегка покраснел.

— Вот уж что меня нисколько не угнетает, так это вранье, — перебила Таппенс. — По правде говоря, оно даже доставляет мне удовольствие. Гораздо тяжелее другое в те минуты, когда перестаешь врать, становишься самой собой и добиваешься того, чего иным путем ни за что не добиться. Вот как вчера у тебя с Шейлой. Потому у тебя и скверно на душе.

— Пожалуй, ты права.

— Конечно, права. Мне все это знакомо — то же самое получилось у меня с нашим немцем.

— А что ты о нем думаешь? — спросил Томми.

— По-моему, он тут ни при чем.

— Грант другого мнения.

— Ох, уж этот твой мистер Грант! — усмехнулась Таппенс. — Хотела бы я посмотреть на него, когда ты докладывал обо мне!

— Полно! Он признал свою вину, ты получила официальное задание. Чего тебе еще надо?

— Верно, — улыбнулась Таппенс. — Мы получили задание. И мы его выполним… Значит, ты считаешь, что миссис Перенна и есть то лицо, которое мы ищем?

— Во всяком случае, это очень вероятно. Разве кто-нибудь другой вызывает у тебя подозрение?

Таппенс задумалась.

— Пожалуй, нет. Кое-кого заподозрить вообще немыслимо.

— Кого именно?

— Ну, например, мисс Минтон — она типичная английская старая дева. Потом миссис Сирот и придурковатую миссис Кейли.

— Придурковатой можно прикинуться.

— Безусловно, но суетливая старая дева и молодая мамаша — такие роли, в которых нетрудно переиграть, а обе женщины ведут себя совершенно естественно. Что же касается миссис Спрот, то тут еще и ребенок…

— По-моему, даже у разведчицы может быть ребенок, — возразил Томми.

— Но не при себе, — ответила Таппенс. — Поверь, в такие дела детей не впутывают. Уж я-то знаю.

— Снимаю возражения насчет мисс Минтон и миссис Спрот, — заявил Томми. — Но вот в миссис Кейли я далеко не так уверен.

— И, пожалуй, ты прав: она действительно переигрывает — слишком уж идиотский у нее вид.

— Кейли… — задумчиво произнес Томми. — Кейли тоже вызывает известные сомнения.

— Согласна. Миссис О'Рорк?

— Что ты думаешь на этот счет?

— Затрудняюсь сказать. Кое-что в ней меня настораживает — она слишком много видит.

Таппенс вспомнила, что сказала ей толстая ирландка по поводу вязанья.

— Наконец, остается Блетчли.

— С ним я почти не разговаривала. Это уж по твоей части.

— По-моему, типичный колониальный служака в отставке.

— То-то и оно что типичный. Вся беда в том, что перед нами самые обыкновенные люди, а мы ищем в них отклонение от нормы.

— Я немножко поэкспериментировал над Блетчли, — сказал Томми.

— Каким образом?

— Очень просто — несколько совсем обычных вопросов насчет дат, мест и прочего. Скажем, он упоминает Файюм: хорошо поохотился там в таком-то году, в таком-то месяце. В другой раз, в совершенно другой связи, я опять навожу разговор на Египет: мумии, гробница Тутанхамона, словом, что-нибудь в этом роде. Видел он эти штуки? Давно? Разумеется, спрашиваю к слову, так, чтобы не насторожить. Он отвечает, а я сопоставляю ответы.

— И он ни разу не запутался?

— Ни разу, хотя это испытание не из легких.

— Словом, Блетчли пока не попался.

— Нет. Его ответы вполне естественны.

— Итак, результаты отрицательные?

— Вот именно.

— А теперь, — объявила Таппенс, — я поделюсь с тобой своими соображениями…

По дороге в «Сан-Суси» миссис Бленкенсоп завернула на почту. Купила марок, заодно зашла в телефонную будку. Набрала некий номер и попросила мистера Фарадея — так полагалось называть мистера Гранта. Вышла она из будки улыбаясь, затем заглянула в лавку, купила шерсти для вязанья и неторопливо направилась к дому. Подходя к пансионату, Таппенс заметила какую-то женщину. Прижавшись к ограде, незнакомка заглядывала в сад; во всем ее облике было что-то напряженное и тревожное.

Таппенс инстинктивно поднялась на цыпочки, чтобы приглушить звук своих шагов, и подошла к незнакомке почти вплотную. Почувствовав кого-то у себя за спиной, та вздрогнула и обернулась.

Это была женщина высокого роста, уже немолодая — лет сорока, одетая бедно, пожалуй, даже нищенски. Лицо ее резко контрастировало с одеждой. Светловолосая, с широкими скулами, она в свое время несомненно была красавицей, да и теперь еще оставалась ею.

Появление миссис Бленкенсоп насторожило женщину: на ее лице мелькнула тень тревоги, не ускользнувшая от внимания Таппенс.

— Простите, вы кого-нибудь ищете? — осведомилась она.

— Это «Сан-Суси»? — с иностранным акцентом спросила женщина, выговаривая слова медленно, словно заучила их наизусть.

— Да. Я из этого пансиона. Кто вам нужен?

— Говорите, пожалуйста, мистер Розенштейн здесь живут, да?

— Мистер Розенштейн? К сожалению, нет, — покачала головой Таппенс. — Может быть, раньше жил? Хотите, узнаю?

Странная женщина сделала отрицательный жест:

— Нет, нет, я ошиблась. Простите, пожалуйста. — И круто повернувшись, пошла вниз по холму.

Таппенс глядела ей вслед. Что-то в этой женщине возбуждает подозрение. Речь ее не вяжется с манерой держаться. И, конечно, никакого мистера Розенштейна на самом деле не существует — незнакомка назвала первую фамилию, пришедшую ей в голову. С минуту поколебавшись, Таппенс последовала за женщиной. Почему — она и сама не понимала. Просто инстинкт подсказывал ей: «Догони».

Однако, сделав несколько шагов, она остановилась. Преследовать незнакомку — значит привлечь к себе внимание, может быть, даже выдать себя. Она заговорила с женщиной в тот момент, когда уже собиралась войти в «Сан-Суси». Если она теперь пойдет следом за уходящей, может возникнуть подозрение, что миссис Бленкенсоп совсем не то, чем кажется. Нет, миссис Бленкенсоп должна во что бы то ни стало остаться миссис Бленкенсоп.

Таппенс повернула, вошла в «Сан-Суси» и на минуту задержалась в холле. Как всегда после полудня, дом казался вымершим: Бетти спала, взрослые либо отдыхали, либо гуляли. Таппенс стояла в полутемном холле, размышляя о недавней встрече, как вдруг до ее слуха донесся слабый, но хорошо знакомый звук — где-то сняли или положили телефонную трубку. Телефон в «Сан-Суси» находился в холле. Но от линии сделан отвод в спальню миссис

Перенны — там стоит второй аппарат. Томми, вероятно, заколебался бы в такой ситуации. Таппенс не колебалась ни секунды. Она осторожно сняла трубку и поднесла ее к уху. По параллельному телефону кто-то говорил. Голос был мужской.

— …все идет прекрасно, — услышала Таппенс. — Четвертое, как условлено.

— Хорошо, — ответил женский голос.

Аппарат снова звякнул — трубку положили на место. Таппенс нахмурилась. Кто эта женщина, говорившая по телефону? Миссис Перенна? Трудно сказать — по одному слову голос не опознаешь. Вот если бы послушать еще хоть несколько секунд… На освещенный квадрат пола легла тень. Таппенс вздрогнула и положила трубку. В дверях раздался голос миссис Перенны:

— Замечательный сегодня день. Вы уходите, миссис Бленкенсоп, или только что пришли?

Значит, из спальни миссис Перенны говорила не миссис Перенна.

Ответив, что она только что вернулась с очень приятной прогулки, Таппенс направилась к лестнице. Миссис Перенна последовала за ней. Сегодня хозяйка, пансиона казалась еще крупнее, чем обычно, и Таппенс впервые ясно представила себе, как, должно быть, сильна эта атлетически сложенная женщина.

— Мне надо переодеться, — объявила она и заторопилась вверх по лестнице.

На площадке дорогу ей преградила необъятная миссис О'Рорк.

— Боже мой, куда вы так спешите, миссис Бленкенсоп? — басом спросила ирландка, но не подвинулась, а по-прежнему стояла, глядя на Таппенс сверху вниз и улыбаясь.

Как всегда, в улыбке миссис О'Рорк было нечто устрашающее. И внезапно, без всякого повода, Таппенс испугалась. Впереди улыбается огромная ирландка, позади, у начала лестницы стоит миссис Перенна. Ловушка? Таппенс взглянула через плечо. Лицо у миссис Перенны угрожающее. А может, просто почудилось? Вздор, уверила себя Таппенс, вздор! Среди бела дня, в заурядном пансионе приморского курорта… Но весь дом как будто вымер.

А она одна на лестнице, между двумя этими женщинами. Нет, нет, улыбка у миссис О'Рорк в самом деле странная — в ней есть что-то Жестокое. «Как кошка с мышью»… — успела подумать Таппенс.

И вдруг атмосфера неожиданно разрядилась. С верхней площадки лестницы, издавая ликующие вопли, скатилась маленькая фигурка. Крошка Бетти Спрот в кофточке и широких, застегнутых у колен штанишках проскочила мимо миссис О'Рорк и, радостно взывая: «Па… Бу…», ринулась в объятия Таппенс. Обстановка разом изменилась.

— Ах, милочка! — вскричала миссис О'Рорк. — Как она быстро растет! Совсем большая девочка!

Миссис Перенна повернулась и пошла к дверям кухни… Стиснув ручонку Бетти, Таппенс проследовала мимо миссис О'Рорк и влетела в коридор, где маленькую беглянку уже поджидала миссис Спрот. Таппенс вместе с ребенком вошла к ней в номер.

Здесь Таппенс сразу стало легче: вокруг все так по-домашнему. Всюду разбросаны детские платьица и плюшевые игрушки, стоит крашеная детская кроватка, на туалетном столике в рамке красуется телячья и довольно-таки непривлекательная физиономия мистера Спрота, а сама миссис Спрот горько жалуется на безбожные цены в прачечной и к тому же полагает, что миссис Перенна не имеет права запрещать постояльцам пользоваться собственным электрическим утюгом.

Все так естественно, обыденно, спокойно. И все же лишь за минуту до этого на лестнице… «Нервы! — сказала себе Таппенс. — Просто нервы!» Но только ли нервы? Ведь она же слышала этот телефонный разговор. Кто был в комнате миссис Перенны? Миссис О'Рорк? Маловероятно. С другой стороны, только там тебя наверняка никто не подслушает. Разговор был, видимо, очень короткий — торопливый обмен беглыми фразами. «Все идет прекрасно. Четвертое, как условлено». Это может не означать ничего или означать очень многое. Четвертое — что это такое? Дата? Скажем, четвертое число. А, может быть, четвертое кресло, четвертое дерево, четвертое здание. Поди, угадай! С таким же успехом можно предложить и другое объяснение: люди уговорились встретиться и подтверждают день встречи. Миссис Перенна вполне могла разрешить миссис О'Рорк пользоваться телефоном, стоящим у нее в спальне.

А в том, что произошло на лестнице — какая была страшная минута! — виноваты скорее всего чересчур взвинченные нервы. Но ведь вся атмосфера затихшего дома, ощущение чего-то зловещего, какой-то грозной опасности… «Придерживайтесь фактов, миссис Бленкенсоп. И занимайтесь своим делом», — сурово одернула себя Таппенс.

Глава пятая

Капитан Хейдок оказался на редкость радушным хозяином. Он страшно обрадовался приходу майора Блетчли и мистера Медоуза и тут же потребовал, чтобы последний осмотрел его владения.

Первоначально на месте «Приюта контрабандистов» стояли два маленьких коттеджа, где жили чины береговой охраны. Стояли эти коттеджи на скале, круто обрывающейся к морю. У подножия скалы располагалась удобная бухточка, но спуск к ней был настолько опасен, что отваживались на него лишь самые отчаянные мальчишки. Позднее коттеджи купил какой-то лондонский делец. Он соединил их, так что получилась небольшая вилла, вокруг которой владелец попытался даже разбить сад. Сам он наезжал сюда только летом и то на короткое время. Затем коттеджи долго пустовали, а еще через несколько лет их продали человеку по фамилии Ган.

— Он был немец и, можете мне поверить, несомненно шпион, — пояснил Хейдок.

— Интересно! — заметил Томми, опуская на стол рюмку, из которой потягивал шерри.

— Чертовски дотошный народ эти немцы, — продолжал Хейдок. — Даю голову на отсечение, они уже тогда готовились к этой кампании. А местность тут, как видите, самая подходящая: сверху удобно подавать сигналы судам, внизу бухта, где легко причалить моторке. Вокруг ни души, вилла ведь стоит на крутой скале. Нет, нет, и не спорьте! Ган безусловно был немецкий шпион.

— А что с ним стало? — осведомился Томми.

— Ну, на этот счет найдется что порассказать, — ответил Хейдок. — Ган ухлопал на эту виллу кучу денег. Для начала вырубил в скале спуск к морю, залил ступени бетоном — затея не из дешевых. Затем перестроил весь дом, оборудовал его ванными и всякими там удобствами. И знаете, кому он поручил все эти работы? Не местному подрядчику, а какой-то, по его словам, лондонской фирме. Только вот мастера, которых она сюда прислала, были сплошь иностранцы. Кое-кто из них не знал по-английски ни слова. Согласитесь, что это в высшей степени подозрительно.

— В самом деле, это несколько странно, — согласился Томми.

— В это время я жил по соседству и заинтересовался, что это он там затеял. Я начал шататься вокруг виллы и приглядываться к рабочим. И смею доложить, им это не понравилось. Ох как не понравилось! Несколько раз они вели себя просто угрожающе. Разве они стали бы так держаться, будь дело чисто?

Блетчли одобрительно кивнул.

— Вам следовало обратиться к властям, — заметил он.

— Так я и сделал, старина. Я прямо-таки извел полицию своими жалобами, — ответил Хейдок и подлил себе шерри. — А чем меня отблагодарили за все мои старания? Вежливым равнодушием. Что такое? Новая война с немцами? Исключено. В Европе царит мир, отношения у нас с Германией самые наилучшие. На меня смотрели как на ископаемое, как на человека, одержимого военным психозом. Этакий твердолобый отставной моряк! Сколько я им ни твердил, что немцы создают сильнейший в Европе воздушный флот вовсе не для того, чтобы летать на прогулки, — все напрасно.

— Никто, никто не верил! — взорвался Блетчли. — Идиоты проклятые!.. Наше время — время мира! Умиротворение! Экий вздор!

— Поджигатель войны — вот как меня тогда называли, — сказал Хейдок, окончательно побагровев и еле сдерживая негодование. — Вот такие, как я, и мешают миру во всем мире. Как же, мир! Я-то знал, что на уме у наших друзей-гуннов, и был убежден, что мистер Ган замышляет недоброе — очень уж не нравились мне эти иностранные рабочие. Не нравилось мне и то, что он столько денег всаживает в виллу. Я снова и снова надоедал полиции.

— Упорный парень! — одобрил Блетчли.

— В конце концов мои сигналы возымели действие, — продолжал моряк. — К нам назначили нового начальника полиции, отставного военного, и у него хватило ума прислушаться ко мне. Его люди взяли виллу под наблюдение. Ган, конечно, немедленно удрал — взял и скрылся однажды ночью. Полиция подучила ордер на обыск и нагрянула сюда. В сейфе, вделанном в стену столовой, был найден радиопередатчик и документы весьма компрометирующего свойства. Под гаражом оказался склад горючего — огромные цистерны. Скажу честно, меня прямо раздуло от гордости. Раньше друзья по клубу потешались над моей шпиономанией, а теперь они разом прикусили языки. Да, нелепая доверчивость — исконный наш порок. В конце концов дом пустили с молотка и приобрел его я, — заключил майор Хейдок. — Хотите осмотреть виллу, Медоуз?

— С удовольствием.

Возможность похвастаться своими владениями привела капитана Хейдока в совершенно ребяческий восторг. В столовой он открыл большой сейф и показал, где был найден тайный передатчик. Потом повел Томми в гараж и продемонстрировал гостю подвал, где Ган хранил цистерны с горючим. Наконец, после беглого осмотра двух великолепных ванных комнат, хитроумной системы освещения и различной кухонной техники, Хейдок по крутой бетонированной лестнице спустился с Томми к бухточке, на ходу разъясняя гостю, как выгодно мог бы противник использовать эту местность во время войны. Побывал Томми и в пещере, давшей имя всей вилле. Майор Блетчли с ними не пошел и сидел на веранде, мирно потягивая вино, из чего Томми заключил, что удачная охота Хейдока на шпиона была основной темой разглагольствований славного моряка, и друзья его уже неоднократно слышали эту историю. Догадка Томми подтвердилась несколько позднее, когда они вдвоем с Блетчли возвращались в «Сан-Суси».

— Хейдок — хороший парень, — заметил майор. — Одна беда — слишком любит повторять одно и то же. Мы столько раз слушали эту историю, что она всем нам осточертела.

Затем разговор перешел на плутни некоего туземца-носильщика, разоблаченного майором в 1923 году, и Томми получил возможность отдаться течению собственных мыслей, отвлекаясь от них лишь для того, чтобы время от времени бросить: «Нет, в самом деле?», «Да что вы?», «Поразительно!» Теперь Томми особенно отчетливо понимал, что умирающий Фаркуар не зря упомянул о «Сан-Суси». След был верный. Здесь, в этой глуши, уже давно что-то готовилось. Приезд сюда немца Гана и затеянная им перестройка виллы неопровержимо доказывали, что именно эта точка побережья — сборный пункт и притягательный центр для вражеской агентуры. Неожиданное вмешательство бдительного Хейдока спутало карты противника. В первом раунде победила Британия. Но почему не допустить, что «Приют контрабандистов» всего лишь передовой опорный пункт в сложной схеме немецкого наступления? Вилла — звено в цепи. Чем мог ответить противник на поражение, которое потерпел здесь? Вероятнее всего тем, что перенес центр свой деятельности в наиболее удобное место по соседству — в «Сан-Суси». Гана разоблачили года четыре тому назад. Как раз в это время миссис Перенна, судя по словам Шейлы, вернулась в Англию и купила «Сан-Суси». Похоже, что это был очередной ход в немецкой игре. Следовательно, Лихемптон — опорный пункт вражеской разведки: здесь осели и установили всевозможные связи ее люди. Томми повеселел.

И главной движущей пружиной всего этого механизма, насколько может судить Томми, является миссис Перенна. Значит, первым делом нужно побольше разузнать о ней, познакомиться с закулисными сторонами жизни ее пансиона, кажущейся постороннему глазу такой обыденной. Переписка миссис Перенны, ее связи, общественная деятельность, отношение к войне — любой из этих моментов может стать ключом к пониманию истинного характера ее поступков. Если миссис Перенна — пресловутая шпионка М. — значит, именно она направляет всю деятельность пятой колонны в Англии. О существовании М. знают, разумеется, лишь немногие заправилы пятой колонны, но М. как-то должна — поддерживать с ними связь, и выйти на эту связь — задача его и Таппенс. В нужный момент несколько решительных людей из «Сан-Суси» всегда смогут захватить и удержать неприступный «Приют контрабандистов». Момент этот еще не наступил, но приближается: овладев французскими и бельгийскими портами на Ла-Манше, немецкая армия немедленно начнет подготовку к вторжению в Англию. Поскольку хозяин на море британский флот, вторжение будет осуществлено с воздуха при поддержке внутреннего врага. А если нити, движущие этим внутренним врагом, сходятся в руках миссис Перенны, времени терять нельзя. Мысли Томми случайно совпали с тем, что говорил в эту минуту майор.

— Тут я понял, что времени терять нельзя, — рассказывал Блетчли, — и схватил Абдулу…

«Почему именно Лихемптон? — размышлял Томми. — Отдаленный район, глухая провинция. Жители консервативны и старомодны. Все это уже большой плюс с точки зрения противника. Что еще? От берега в глубь страны тянется равнина — поле, пастбища. Удобное место для посадки транспортных самолетов и для воздушного десанта. Неподалеку расположены большие химические заводы, где, кстати сказать, работает Карл фон Дайним. Карл фон Дайним. Укладывается ли он в общую схему? Да, отлично укладывается. Грант прав: Карл играет второстепенную роль. Он всего лишь винтик в машине. В любую минуту может быть взят на подозрение и интернирован. Но до этого успеет, пожалуй, выполнить свое задание. Он ведь сам сказал Таппенс, что работает над проблемой обезвреживания газов и обеззараживания местности. А тут для врага открываются такие возможности, о которых страшно подумать. Да, Карл тоже причастен к делу, несколько неохотно решил Томми. — Жаль! Да и работает он, в конце концов, на свою страну. Но те, кто предает отечество, кто взрывает его изнутри, — к таким людям у него, Томми, нет жалости. И честное слово, он накроет их».

— Вот так я его и накрыл, — торжествующе закончил майор. — Недурно сработано, а?

— В жизни не слышал ничего подобного! — не моргнув глазом, ответил Томми.

Миссис Бленкенсоп читала письмо на тонкой заграничной бумаге со штампом цензуры на конверте. Это письмо, кстати сказать, было прямым следствием ее телефонного разговора с «мистером Фарадеем».

— Милый Раймонд! — вздохнула она. — Я была так счастлива, зная, что он в Египте. А теперь у них, видимо, намечается большая передислокация. Все это, конечно, совершенно секретно, и прямо он писать ни о чем не может. Но он сообщает, что готовится замечательная операция и что вскоре меня ожидает большой сюрприз. Я так рада, что знаю, где он теперь будет, но не понимаю, зачем…

— Ну, уж об этом-то ему запрещено писать, — проворчал Блетчли.

— Ну, у нас с ним есть свои маленькие хитрости, — лукаво сказала Таппенс. — Раймонду известно, что я хочу немногого — знать, где он находится. Этого уже достаточно, чтобы меня успокоить. Вот он и сообщает мне все, что надо. Делается это, кстати, очень просто: выбирается определенное слово, а за ним пишутся такие слова, чтобы их первые буквы составляли название местности. Конечно, фразы иногда получаются смешные, но Раймонд очень изобретательный мальчик. Я уверена, что цензура ничего не замечает.

Таппенс удачно выбрала момент для своих признаний: за столом сидели все без исключения обитатели «Сан-Суси».

Блетчли побагровел.

— Прошу прощения, миссис Бленкенсоп, но это чертовски неосмотрительно с вашей стороны. Передислокация наземных войск и авиационных частей — это как раз то, что особенно интересует немцев.

— Но я же никому ничего не рассказываю! — вскричала Таппенс. — Я очень, очень осторожна.

— Все равно вы поступаете крайне неразумно, и у вашего сына еще будут из-за этого неприятности.

— Не думаю. Ведь я его мать, а мать просто обязана знать, что с ее ребенком.

— Вот именно! Я считаю, что вы совершенно правы, — пробасила миссис О'Рорк. — Мы-то, женщины, понимаем: эти сведения из нас не вытянешь даже пыткой.

— Но письмо можно прочесть, — возразил Блетчли.

— Я не бросаю свои письма, где попало, — с оскорбленным видом ответила Таппенс. — Я всегда держу их под ключом.

Блетчли с сомнением покачал головой.

Утро было пасмурное, с моря дул холодный ветер. Таппенс сидела одна в самом дальнем уголке пляжа. Она вынула из сумочки два письма, за которыми, по дороге сюда, зашла в газетный киоск. Письма несколько задержались, так как по месту назначения их переадресовывали в Лихемптон на имя некоей миссис Спендер: Таппенс любила запутывать следы, и дети ее полагали, что их мать гостит у старой тетки в Корнуолле. Таппенс распечатала первое письмо.

«Дорогая мама!

Мог бы рассказать тебе кучу интересных вещей, но, к сожалению, не имею права. Думаю, что немцам с нами скучать некогда. Сегодняшняя сводка: до завтрака сбито пять немецких машин. Правда, нам тоже приходится несладко, но, в конце концов, мы их прижмем к ногтю. Не могу видеть, как их летчики расстреливают из пулеметов несчастных беженцев на дорогах. Мы все от этого становимся, как бешеные. Обо мне не беспокойся. У меня все в порядке. Я ни за что на свете не согласился бы сейчас торчать в тылу. Привет нашему старику. Нашлось ему дело в военном министерстве или все еще нет?

Твой Дерек».

Таппенс с сияющими глазами прочла и перечитала письмо. Затем распечатала второе.

«Милая мамочка!

Как чувствует себя тетя Грейси? Все еще держится? По-моему, ты просто героиня: я бы на твоем месте сбежала оттуда на другой же день. Новостей никаких. Работа у меня очень интересная, но до того секретная, что рассказать о ней ничего не могу. Скажу одно: чувствую, что занимаюсь нужным делом. Не огорчайся, что тебе не дают работать на войну: ужасно смешно смотреть на пожилых женщин, которые вечно навязываются с предложением своих услуг. Сейчас нужны люди молодые, работоспособные. Интересно, чем там, в Шотландии, занят наш старик? Наверное, бумагами. И все же так ему, конечно, лучше — хоть чем-то занят.

Крепко целую.

Твоя Дебора».

Таппенс улыбнулась, сложила письма и любовно разгладила их. Затем укрылась за волноломом, чиркнула спичкой, подожгла письма и выждала, пока они не превратились в пепел. Потом, достав вечную ручку и небольшой блокнот, принялась торопливо строчить.

«Лэнгхен, Корнуолл.

Дорогая Деб!

Мы здесь страшно от всего далеки, и мне даже как-то не верится, что идет война. Твое письмо очень меня порадовало. Приятно знать, что работа у тебя интересная. Тетя Грейси совсем одряхлела, да и с головой у нее не в порядке. Она часто вспоминает о прошлом, но, по-моему, путает меня с моей матерью. Местные жители усиленно занялись овощами — все розовые клумбы засажены картошкой. Я помогаю старой Сайке — надо же что-то делать для победы. Твой отец несколько разочарован своей работой, но, как ты выразилась, так ему лучше — хоть чем-то занят.

Крепко целую.

Мама».

Таппенс вырвала из блокнота еще один листок.

«Милый Дерек!

Бесконечно рада получить от тебя весточку. Если не хватает времени на письма, посылай хотя бы открытки. Я перебралась к тете Грейси. Погощу у нее немножко. Меня все еще держат в резерве — в моих драгоценных услугах никто не нуждается. Чудеса!.. Твой отец, как я тебе уже писала, получил работу в министерстве снабжения. Он где-то на севере. Это лучше, чем ничего, но, конечно, совсем не то, о чем он мечтал. Что поделаешь! Придется нам смириться и скромненько плестись в задних рядах, а вести войну будете вы, глупые мальчишки. Не пишу тебе: «Береги себя» — я ведь понимаю, что твой долг поступать как раз наоборот. Но все-таки не рискуй без толку.

Обнимаю.

Мама».

Таппенс запечатала конверты, надписала адреса, наклеила марки и по дороге в «Сан-Суси» отправила письма. Она была уже у подножия холма, когда ее внимание привлекли две фигуры, стоявшие поодаль и поглощенные разговором. Таппенс приросла к месту. Это была вчерашняя незнакомка, и разговаривал с нею Карл фон Дайним.

«Прикрытия никакого», — с огорчением отметила про себя Таппенс. Подойти к собеседникам так, чтобы подслушать разговор, ей не удастся. В довершение всего как раз в эту минуту молодой немец повернул голову и увидел миссис Бленкенсоп. Пара немедленно рассталась. Женщина поспешно спустилась вниз по холму, перешла через дорогу и разминулась с Таппенс. Карл фон Дайним, дождавшись, пока Таппенс поравняется с ним, спокойно и вежливо пожелал ей доброго утра.

— Какое странное лицо у женщины, с которой вы только что разговаривали, мистер фон Дайним! — немедленно начала Таппенс.

— Неудивительно. Восточноевропейский тип. Она полька.

— Неужели? Это ваша знакомая?

— Отнюдь, — сухо ответил Карл. — Я вижу ее впервые.

— Вот как! А я-то думала… — артистически сделала паузу Таппенс.

— Она обратилась ко мне за справкой. Говорили мы по-немецки — она плохо понимает английский язык.

— И что же она ищет?

— Она спросила, не живет ли где-нибудь поблизости некая миссис Готлиб. Я ответил, что не знаю такой. Тогда она сказала, что, наверно, перепутала название пансиона.

— Понятно, — задумчиво протянула Таппенс.

Мистер Розенштейн. Миссис Готлиб. Таппенс украдкой глянула на Карла фон Дайнима. Он шел рядом с ней, и его замкнутое лицо ничего не выражало. Стригшая незнакомка казалась Таппенс все более подозрительной. К тому же Таппенс была почти убеждена, что разговор, которому она помешала, начался задолго до того, как немец заметил ее.

Карл фон Дайним? Вот он стоит с Шейлой. «Будь осторожен…»

«Дай бог, чтобы эта парочка не была ни в чем замешана! Они оба такие молодые! — подумала Таппенс и тут же одернула себя: — Сентиментальная старуха — вот кто вы такая, миссис Бленкенсоп». Нацистам как раз и нужны молодые агенты. Правда, Томми считает, что Шейла ни во что не замешана. Но Томми мужчина, а Шейла красива, так красива, что дух захватывает. Карл и Шейла, а за их спиной загадочная фигура миссис Перенны.

Таппенс медленно поднялась по лестнице к себе в номер.

Вечером, перед сном, Таппенс выдвинула ящик своего письменного стола. В углу ящика стояла японская шкатулочка с ненадежным дешевым замком. Таппенс натянула перчатки, отперла шкатулочку, откинула крышку. Внутри лежала пачка писем. Самое верхнее — то, что пришло сегодня от «Раймонда», — Таппенс со всеми предосторожностями развернула. Губы ее сурово сжались. Еще утром в складке письма лежала неприметная ресничка. Сейчас реснички уже не было.

Она подошла к умывальнику, где стоял пузырек с безобидной этикеткой «Тальк». Затем ловко припудрила тальком письмо и лакированную крышку шкатулочки. Отпечатков пальцев ни на бумаге, ни на крышке не оказалось. Таппенс еще раз удовлетворенно, хотя и мрачно кивнула головой. Там должны были оказаться отпечатки пальцев — ее собственные. Конечно, служанка могла прочесть письма из любопытства, но это маловероятно. И уж вовсе невероятно, чтобы она стала возиться и подбирать ключи к Шкатулке. И потом, разве ей пришло бы в голову стереть отпечатки пальцев?

Кто же тогда? Миссис Перенна? Шейла? Кто-нибудь другой? Кто бы ни был этот человек, он интересуется дислокацией британских войск.

План кампании, составленный Таппенс, был, в общем, очень прост. Во-первых, наметить возможные версии. Во-вторых, провести небольшой эксперимент, чтобы выяснить, есть ли в «Сан-Суси» постоялец, который интересуется дислокацией войск, но старается свой интерес скрыть. В-третьих, установить, кто это.

Именно этот третий этап операции и обдумывала Таппенс, лежа в постели на следующее утро. Размышления ее были прерваны Бетти Спрот, которая невзирая на ранний час проникла в комнату.

Бетти была сегодня особенно энергична и разговорчива. Она тут же вскарабкалась на постель Таппенс — девочка очень привязалась к миссис Бленкенсоп, — сунула ей под нос растрепанную книжку с картинками и тоном, не допускающим возражений, скомандовала:

— Титай! — Таппенс послушно начала читать: «Гуси, гуси, вы куда? Вверх и вниз, туда-сюда».

Бетти, заливаясь радостным смехом, восторженно заверещала: «Велх, велх, велх», а затем принялась ползать но полу, играя ботинками Таппенс и деловито лепеча что-то на своем языке.

Поглощенная своими заботами, Таппенс уже не замечала гостью. «Следующий шаг сделать несложно, — думала Таппенс. — Только нужно, чтобы Томми помог». Она уже сообразила, как все устроить…

Когда строишь планы, время летит быстро. Наконец появилась запыхавшаяся миссис Спрот — она уж и не знала, где искать Бетти.

— Вот ты где, скверная девочка! А я-то никак не пойму, куда ты запропастилась! Ах, простите ради бога, миссис Бленкенсоп!..

Таппенс приподнялась на постели. Бетти с ангельски кротким личиком созерцала плоды трудов своих: она вытащила из ботинок Таппенс шнурки и засунула их в стакан с водой, а теперь торжествующе тыкала в него пальчиком. Таппенс расхохоталась.

— Ах ты, маленькая баловница!.. Не беспокойтесь, миссис Спрот, — прервала она извинения соседки, — шнурки скоро высохнут. Я сама во всем виновата: надо было смотреть, чем занимается девочка. Но она вела себя так тихо…

— Вот, вот! — вздохнула миссис Спрот. — Эти малыши всегда такие: раз притихли, значит, обязательно что-нибудь натворят.

Миссис Спрот увела Бетти, и миссис Бленкенсоп поднялась с постели. Пора было приступать к осуществлению плана.

Глава шестая

Томми опасливо посмотрел на пакет, который сунула ему Таппенс.

— Та самая штука?

— Да. Осторожней, не просыпь на себя.

Томми поднес пакет к носу и энергично замотал головой.

— Постараюсь. Что за мерзкий запах!

— Асафетида, — пояснила Таппенс. — Одна щепотка, и ты, как пишут в рекламах, «начнешь удивляться, почему твой поклонник охладел к тебе».

Вскоре после этого в «Сан-Суси» произошел ряд событий.

Прежде всего в комнате мистера Медоуза обнаружился какой-то неприятный запах. Мистер Медоуз, человек по натуре не привередливый, сперва лишь вскользь упомянул об этом обстоятельстве, но вскоре тон его стал гораздо более решительным. Он призвал на совещание миссис Перенну, и хозяйка «Сан-Суси» признала, что в номере действительно чем-то пахнет. Запах резкий, неприятный. Возможно, предположила она, неисправен кран газового отопления. Томми нагнулся, осторожно обнюхал горелку и заметил, что, по его мнению, запах идет не оттуда. Он лично считает, что под полом разлагается дохлая крыса. Миссис Перенна не стала отрицать, что ей приходилось слышать о подобных вещах. Но в «Сан-Суси» крыс нет — в этом она совершенно уверена. Возможно, это не крыса, а мышь, хотя она лично никогда мышей здесь не видала. Мистер Медоуз твердо заявил, что такая вонь указывает, по меньшей мере, на крысу, и еще более твердо добавил, что не намерен ночевать в своем номере, пока не будут приняты соответствующие меры. Он вынужден просить миссис Перенну отвести ему другую комнату.

— Разумеется! — ответила миссис Перенна. Она сама как раз собиралась предложить мистеру Медоузу то же самое. Ее останавливало только то, что единственная свободная комната слишком мала и к тому же выходит не на море. Но если мистер Медоуз не возражает… Мистер Медоуз не возражал. Он хочет одного — избавиться от запаха. Миссис Перенна отвела его в комнатку, расположенную — конечно, по чистой случайности — как раз напротив номера миссис Бленкенсоп, и тут же приказала своей придурковатой служанке перенести туда вещи мистера Медоуза. Сама же она немедленно пошлет за столяром, который вскроет пол и выяснит происхождение запаха. Таким образом, дело было улажено к общему удовлетворению.

Вторым событием явилась болезнь мистера Медоуза. Он чихал, глаза у него слезились. Правда, от его большого носового платка слегка припахивало луком, но этого никто не заметил, так как обильная доза одеколона почти заглушила вышеназванный аромат. В конце концов, измученный непрерывным чиханьем и сморканьем, мистер Медоуз решил полежать денек в постели. Утром того же дня миссис Бленкенсоп получила письмо от своего сына Дугласа. Оно так ее потрясло, что вскоре о нем знал весь пансион. Письмо, к счастью, миновало цензуру, объяснила миссис Бленкенсоп. Его привез и бросил в ящик один из друзей Дугласа, приехавший в отпуск. Слава богу, на этот раз Дуглас мог написать ей, ничего не скрывая.

— Из письма видно, — наставительно покачав головой, добавила миссис Бленкенсоп, — как мало мы знаем об истинном положении дел.

После завтрака она отправилась к себе в комнату, открыла японскую шкатулку и спрятала в нее письмо, предварительно положив между страницами несколько крупинок рисовой пудры. Потом захлопнула шкатулку, а выйдя из комнаты, кашлянула, и в ответ на кашель из номера напротив раздалось в высшей степени правдоподобное чиханье. Таппенс улыбнулась и спустилась вниз.

Она заблаговременно предала гласности свое намерение съездить на денек в Лондон: ей надо повидаться с адвокатом и сделать кое-какие покупки. Обитатели «Сан-Суси» в полном составе устроили ей проводы и надавали всевозможных поручений — о, конечно, если только у нее найдется время.

Майор Блетчли уселся подальше от занятых болтовней женщин. Он читал газету, сопровождая чтение громкими комментариями.

— Подлые немецкие свиньи! Их летчики расстреливают из пулеметов беженцев на дорогах. Звери проклятые! Будь моя власть…

Когда Таппенс уходила, Блетчли все еще разглагольствовал о том, что было бы, если бы он руководил военными действиями.

По дороге Таппенс заглянула в сад и осведомилась у Бетти Спрот, что привезти ей из Лондона. Бетти, блаженно сжимавшая в ручонках улитку, благодарно замурлыкала и в ответ на предложение Таппенс: «Киску? Книжку с картинками? Цветные мелки для рисования?» — объявила!

— Бетти лисуй!

Цветные мелки были внесены в список покупок.

Пройдя тропинкой через сад и уже собираясь выйти на дорогу, Таппенс неожиданно наткнулась на Карла фон Дайнима. Немец стоял, прислонившись к ограде и сжав кулаки. Когда он услышал шаги и обернулся, Таппенс увидела, что его обычно бесстрастное лицо искажено страданием. Таппенс невольно остановилась и спросила:

— Чем вы так расстроены?

— Ах, всем сразу! — Голос у Карла был непривычно хриплый. — У вас, кажется, есть такая поговорка: «Ни рыба, ни мясо»?

Таппенс кивнула.

— Вот и я такой же, — с горечью продолжал Карл. — Честное слово, так дальше тянуться не может. Лучше уж сразу со всем покончить.

— Что вы хотите сказать?

— Вы были добры ко мне, — ответил молодой человек. — Вы должны понять меня. Я бежал из своей страны, потому что в ней царят несправедливость и жестокость, а здесь я надеялся найти свободу. Я ненавижу нацистскую Германию, но, увы, я все-таки немец. От этого никуда не денешься.

— Я знаю, вам трудно… — начала было Таппенс.

— Дело не в трудностях. Повторяю вам, я — немец. И когда старый вояка Блетчли, читая газету, бросает: «Подлые немецкие свиньи», у меня темнеет в глазах. Нет, я этого не вынесу!

И, уже спокойнее, Карл добавил:

— Вот я и думаю, что лучше покончить сразу. Да, сразу.

Таппенс схватила его за руку:

— Вздор! — оборвала она. — Ваши переживания вполне понятны. Любой другой на вашем месте испытывал бы то же самое.

— Почему меня не интернируют? В лагере мне было бы легче.

— Возможно. Но пока что вы делаете свое дело. И, как я слышала, нужное дело. Нужное не только Англии, но и всему человечеству. Вы занимаетесь обеззараживанием, так ведь?

Лицо Карла чуточку посветлело.

— Так. И я уже многого добился. Я разработал один метод — очень несложный и легко применимый на практике.

— Ну, вот видите, — подхватила Таппенс, — этим делом стоит заниматься, как и всем, что облегчает страдания людей, что служит созиданию, а не разрушению. А если мы ругаем своих врагов, так это вполне естественно. У вас в Германии то же самое: среди немцев есть тысячи своих майоров Блетчли, исходящих слюной при слове «Англия». Я сама ненавижу немцев, при одном упоминании о них я прихожу в ярость. Но когда я думаю о каждом немце в отдельности, о матерях, с тревогой ждущих писем от сыновей, о крестьянах, чьи посевы гибнут, о тех славных добрых простых немцах, которых я знавала, меня охватывает совсем другое чувство: я понимаю, что они такие же люди, как я. А это — самое главное.

Карл фон Дайним поднес руку Таппенс к губам и поцеловал.

— Благодарю вас. Все, что вы сказали, справедливо и верно. Постараюсь взять себя в руки.

«Боже мой! — думала Таппенс по дороге в Лихемптон. — Как ужасно, что самый симпатичный мне здесь человек — немец!»

Таппенс все делала основательно. Ехать в Лондон ей совсем не хотелось, но ведь если она ограничится прогулкой по окрестностям, ее могут увидеть, и в «Сан-Суси» немедленно станет об этом известно. Нет! Миссис Бленкенсоп сказала, что едет в Лондон, в Лондон она и поедет. Таппенс взяла обратный билет и, отходя от кассы, столкнулась с Шейлой Перенной.

— Хелло! — воскликнула Шейла. — Вы уезжаете? А я зашла на вокзал узнать насчет посылки — она где-то затерялась.

Таппенс изложила свои планы.

— Да, да, помню, вы что-то говорили о поездке, — небрежно бросила Шейла. — Но я не сообразила, что вы едете сегодня. Идемте, я посажу вас в поезд.

Девушка была оживленней и приветливей, чем обычно. Держалась она дружелюбно и проболтала с Таппенс до самого отхода поезда. Разговор вертелся вокруг всяких мелочей жизни в «Сан-Суси». Помахав Шейле из окна и дождавшись, пока девушка скроется из виду, Таппенс уселась в угол купе и погрузилась в серьезные размышления. Случайно ли Шейла оказалась на вокзале в момент ее отъезда? Не доказывает ли это, что враг не пренебрегает никакими мелочами? А вдруг миссис Перенна решила удостовериться, что болтливая миссис Бленкенсоп действительно уехала в Лондон? Очень похоже, что так.

Таппенс удалось посовещаться с Томми только на следующий день: они с самого начала условились не вести никаких разговоров в стенах «Сан-Суси». Миссис Бленкенсоп встретила мистера Медоуза на берегу во время прогулки — он уже несколько оправился от простуды. Они выбрали скамейку и уселись.

— Ну? — спросила Таппенс. Томми медленно наклонил голову.

— Да, — ответил он. — Кое-что я узнал. Но, боже мой, что это был за день! Я чуть шею себе не свернул, глядя в замочную скважину.

— Неважно! — проявив полную бесчувственность, отрезала Таппенс. — Рассказывай.

— Первой в комнате побывала горничная — застелила постель, прибрала. Затем зашла миссис Перенна, но еще при горничной — за что-то ей выговаривала. Заглянула Бетти — взяла там свою собачку.

— Ну, ну, а потом?

— А потом туда зашел один человек, — медленно сказал Томми.

— Кто?

— Карл фон Дайним.

— Ох!

Сердце Таппенс сжалось. Значит…

— Когда? — спросила она.

— Во время второго завтрака. Он вышел из столовой раньше остальных, поднялся к себе, затем прокрался по коридору в твой номер. Пробыл там с четверть часа.

Томми помолчал и прибавил:

— Думаю, что теперь вопрос решен.

Таппенс кивнула. Да, теперь все ясно. У Карла фон Дайнима может быть лишь одна причина забираться в комнату миссис Бленкенсоп и проводить там четверть часа. Какой, однако, превосходный актер! В его вчерашней тираде звучала неподдельная искренность. Впрочем, в какой-то мере он, наверно, и был искренен.

— Жаль! — процедила Таппенс.

— Мне тоже, — отозвался Томми. — Он славный парень.

— Итак, мы более или менее разобрались что к чему, — продолжала Таппенс. — Карл фон Дайним работает вместе с Шейлой и ее мамашей. Заправляет всем, вероятно, миссис Перенна. Кроме того, есть еще та иностранка, что вчера говорила с Карлом.

— Что мы предпримем теперь?

— Надо пошарить в комнате миссис Перенны — вдруг найдем там ниточку, за которую можно ухватиться. Возьмем под наблюдение и саму хозяйку: мы должны узнать, где она бывает, с кем встречается. Давай вызовем сюда Алберта, Томми.

Томми задумался.

Когда-то Алберт, тогда еще скромный рассыльный в отеле, работал заодно с молодыми Бирсфордами и принимал участие в их делах. Потом он служил у них, а лет шесть тому назад женился и стал счастливым владельцем «Утки и пса», кабачка в южной части Лондона.

— Алберт будет в восторге, — стремительно развивала свою мысль Таппенс. — Он остановится в отеле у вокзала и будет следить за миссис Перенной, а если понадобится — и за кем угодно.

— Неплохо придумано, Таппенс! Алберт — человек подходящий. И вот еще что: нам надо понаблюдать за этой мнимой полькой. По-моему, она представляет другую ветвь организации.

— Совершенно согласна. Сюда она либо приходит за инструкциями, либо доставляет информацию. Как только она появится снова, кто-нибудь из нас пойдет за нею и разузнает о ней поподробнее.

— А как нам пошарить в комнате миссис Перенны и заодно в номере Карла?

— У него мы едва ли что-нибудь обнаружим. Он немец, полиция может в любой момент нагрянуть к нему с обыском. Поэтому он, безусловно, настороже и не держит у себя ничего подозрительного. С Перенной же будет трудно. Когда она уходит, дома обычно остается Шейла. Кроме того, в комнате хозяйки частенько торчит миссис О'Рорк, а по лестнице постоянно снуют миссис Спрот и Бетти.

Таппенс помолчала.

— Удобней всего во время второго завтрака, — сказала наконец она. — Что, если у меня разболится голова и я уйду к себе? Нет, не годится — кто-нибудь обязательно явится ухаживать за мной. Постой, придумала! Перед завтраком я потихоньку скроюсь у себя в номере, а потом скажу, что у меня болела голова.

— А не лучше ли этим заняться мне? Простуда хоть завтра может опять уложить меня в постель.

— Нет уж. Если меня застанут в спальне хозяйки, я всегда вывернусь: скажу, что искала аспирин или что-нибудь в этом роде. Присутствие же там мужчины вызовет куда больше разговоров.

— К тому же скандального характера, — усмехнулся Томми, но улыбка у него мгновенно погасла. — Надо торопиться: сегодня в газетах плохая сводка. Мы должны напасть на след, и поскорее.

Продолжая прерванную прогулку, Томми завернул на почту, откуда позвонил мистеру Гранту и доложил, что «последняя операция прошла успешно и что наш друг К, несомненно причастен к делу». Затем он написал и отправил письмо, адресованное мистеру Алберту Ватту, купил газету и неторопливо отправился в «Сан-Суси». Вскоре его нагнала двухместная машина, и он услышал оглушительный, но приветливый голос капитана Хейдока:

— Хелло, Медоуз! Вас подвезти?

Томми с благодарностью принял предложение и сел в автомобиль.

— Ну, как ваша простуда? В состоянии вы сыграть партию в гольф?

Томми ответил, что охотно сыграет.

— Значит, завтра, часов в шесть. Идет?

— Благодарю! С удовольствием.

Хейдок круто свернул к воротам «Сан-Суси».

— Как поживает прекрасная Шейла?

— По-моему, хорошо, только я редко ее вижу.

— Держу пари, реже, чем вам хотелось бы, — расхохотался Хейдок. — Красивая девчонка, только слишком уж часто встречается с этим проклятым немцем. И что она только в нем нашла?

— Тс-с! — предостерег Медоуз. — Вон он поднимается по холму, следом за нами.

— Плевать! Пусть слышит. Я с удовольствием двину мистера Карла коленом под зад. Каждый порядочный немец дерется сейчас за свое отечество, а не удирает сюда, чтоб избежать опасности.

— Что ж, и это неплохо: в случае вторжения одним немцем будет меньше.

— Вы хотите сказать, что этот уже вторгся к нам? Ха-ха-ха! Недурно сказано, Медоуз. Нет, не верю я в эти басни о вторжении. Никто к нам никогда не вторгался и никогда не вторгнется. У нас, слава богу, еще есть флот!

Сделав эту патриотическую декларацию, капитан выжал сцепление, и машина понеслась к «Приюту контрабандистов».

Когда Таппенс добралась до ворот «Сан-Суси», было уже без двадцати два. Она свернула с дорожки, прошла садом и незаметно проникла в дом через застекленную дверь гостиной. Подождала, пока горничная Марта пройдет через холл, сняла ботинки и одним духом взбежала по лестнице. Затем прошла к себе, надела мягкие домашние туфли и на цыпочках прокралась в спальню миссис Перенны.

Очутившись в комнате, Таппенс огляделась и почувствовала, что ее охватывает отвращение. Не слишком приятное у нее занятие. А если миссис Перенна — всего лишь миссис Перенна, то и вовсе непростительно. Лезть в личную жизнь человека…

«Мы ведем войну!» — взяла себя в руки Таппенс. Она подошла к туалетному столику, быстрыми и точными движениями выдвинула ящики, просмотрела их содержимое. Ничего. Зато один из ящиков бюро, кажется, заперт. Это уже утешительнее. Отправляясь в Лихемптон, Томми получил кое-какой инструмент и указания, как с ним обращаться. Всеми этими сведениями он поделился с Таппенс. Несколько ловких движений, и бюро открылось. В нем оказались шкатулка с драгоценностями и денежный ящик, где лежало двадцать фунтов бумажками и немного серебра. Кроме того, там была еще кипа бумаг. Они-то и представляли для Таппенс наибольший интерес. Она принялась наспех просматривать их — времени в ее распоряжении очень мало. Закладные на «Сан-Суси», чековая книжка, письма… Время летело, Таппенс бегло просматривала документы, изо всех сил пытаясь не пропустить что-нибудь подозрительное. Два письма из Италии от подруги — пустая болтовня о чем попало, на первый взгляд, совершенно безобидная. Письмо некоего Саймона Мортимера из Лондона — деловая записка настолько ничтожного содержания, что Таппенс удивилась — зачем ее хранят. Быть может, мистер Мортимер тоже не так безобиден, как кажется. В самом низу еще одно письмо. Выцветшие чернила, подпись «Пат». Начинается так: «Эйлин, родная, пишу тебе в последний раз…»

Таппенс сложила листок, привела в порядок бумаги и, внезапно насторожившись, задвинула ящик — запереть уже не успеешь… Когда дверь распахнулась и на пороге появилась миссис Перенна, Таппенс растерянно перебирала пузырьки, стоявшие на умывальнике.

— Ах, простите, миссис Перенна! — с расстроенным и глупым видом повернулась к хозяйке миссис Бленкенсоп. — После прогулки у меня страшно разболелась голова. Я решила лечь и принять аспирин, но не нашла. Вот я и подумала, что вы не обидитесь, если… А я знала — у вас есть аспирин: вы на днях давали мисс Минтон.

Миссис Перенна решительно шагнула в комнату, и в голосе ее зазвучали резкие нотки:

— Пожалуйста, миссис Бленкенсоп. Но почему вы не сказали мне?..

— Конечно, мне так и следовало сделать. Но вы завтракали, а я очень не люблю беспокоить людей…

Миссис Перенна проследовала к умывальнику, нашла нужный пузырек и сухо бросила:

— Сколько таблеток?

Миссис Бленкенсоп попросила три, в сопровождении хозяйки добралась до своей комнаты и поспешно отказалась от предложенной ей грелки. На прощание миссис Перенна не удержалась и выпустила последний заряд:

— А ведь у вас есть аспирин — я сама видела.

— Конечно есть, — воскликнула Таппенс. — Я знаю, что он где-то здесь, но все получилось ужасно глупо — я не смогла его найти.

— Ну что ж, отдохните как следует до чая, — сверкнув крупными белыми зубами, посоветовала миссис Перенна и вышла. Таппенс глубоко вздохнула и улеглась в постель — а вдруг хозяйка вернется. Заподозрила она что-нибудь или нет? А какие у нее крупные, белые зубы! «Чтобы поскорее съесть тебя, дорогая…» Глядя на лицо миссис Перенны, Таппенс всегда вспоминала сказку о Красной Шапочке. А руки! Большие, жестокие руки…

Она, кажется, сочла вполне естественным то, что застала Таппенс у себя в комнате. Но все равно, позднее она обнаружит, что бюро не заперто. Появятся у нее подозрения, или она решит, что сама случайно забыла повернуть ключ? Такое случается с каждым. Удалось ли ей, Таппенс, сложить бумаги в «Том же порядке? Если даже миссис Перенна что-нибудь заметит, она заподозрит прислугу, а не миссис Бленкенсоп. А если даже заподозрит, то в чем? Вернее всего в излишнем любопытстве. С Другой стороны, если миссис Перенна — пресловутый немецкий агент М., то она обязательно догадается, что контрразведка следит за нею.

Можно ли, судя по ее поведению, сказать, что она насторожилась? Вела она себя вполне естественно… если не считать едкого замечания насчет аспирина. И вдруг Таппенс приподнялась и села на постели. Она вспомнила, что ее аспирин, а также йод и пузырек с таблетками соды лежат в глубине письменного стола. Она засунула их туда, распаковывая вещи.

Выходит, не она одна шарит по чужим комнатам. Миссис Перенна первая побывала у нее.

Глава седьмая

На следующий день в Лондон собралась миссис Спрот.

Не успела она робко намекнуть на то, что ей не на кого оставить Бетти, как все наперебой начали предлагать свои услуги. И когда миссис Спрот, еще раз призвав дочку быть хорошей девочкой, наконец отбыла, Бетти немедленно вцепилась в Таппенс, которая взяла на себя утреннее дежурство.

— Иглай! — потребовала она. — Иглай плятки!

Девочка с каждым днем говорила все лучше и приобрела неотразимую привычку склонять головку набок, озарять собеседника чарующей улыбкой и прибавлять: «Позалуста!» Таппенс собралась было погулять с ребенком, но шел сильный дождь. Поэтому они перебрались в номер миссис Спрот, где Бетти немедленно ринулась к комоду, в нижнем ящике которого хранились ее игрушки.

— Будем прятать Бонзо? — осведомилась Таппенс. Но Бетти уже передумала.

— Титай каску, — попросила она. Таппенс вытащила из ящика изрядно растрепанную книжку, но ее остановил вопль Бетти:

— Не… Не… Похая…

Таппенс удивленно посмотрела на ребенка, затем перевела взгляд на книжку. Это была «История маленького Джека Хорнера» с цветными картинками.

— Разве Джек был плохой мальчик? — спросила она. — Потому что он стащил сливу, да?

— Похая! — энергично повторила Бетти и, сделав титаническое усилие, пояснила: — Гьязная!

С этими словами она отобрала книжку, положила ее на место, вытащила из ящика другую и, радостно улыбнувшись, объявила:

— Тистый майтик!

Таппенс все поняла: вместо старых, замызганных и растрепанных книжек у Бетти появились новые. Она улыбнулась: оказывается, миссис Спрот — мамаша из породы «поклонниц гигиены», как мысленно окрестила Таппенс этот тип женщин. Вечно боятся, что ребенок нахватается микробов, съест что-нибудь немытое или сунет в рот грязную игрушку. Сама Таппенс, выросшая на лоне привольной деревенской жизни, презирала все эти преувеличенные страхи и приучила обоих своих детей к «разумному количеству» грязи. Тем не менее она послушно вооружилась чистым экземпляром «Джека Хорнера» и начала читать его ребенку, сопровождая чтение соответствующими комментариями. Затем они перешли к «Гуси, гуси, вы куда?» и «Старушке из башмака», после чего

— Бетти принялась прятать книжки, а Таппенс, к великому ликованию девочки, — подолгу разыскивать каждую из них.

Утро прошло быстро. Позавтракав, Бетти отправилась спать, и вот тут-то миссис О'Рорк пригласила Таппенс к себе.

В комнате ирландки царил беспорядок. К запаху мятных лепешек и черствого кекса примешивался слабый аромат нафталина. На обоих столах красовались фотографии детей, внуков, племянников, племянниц, внучатых племянников и племянниц миссис О'Рорк. Их было так много, что Таппенс показалось, будто она смотрит в театре реалистическую пьесу конца викторианского периода.

— Вы замечательно умеете ладить с детьми, миссис Бленкенсоп, — любезно заметила миссис О'Рорк.

— Ну, знаете, мои двое… — начала Таппенс.

— Двое? — перебила ее собеседница. — А я поняла так, что у вас трое мальчиков.

— Конечно, трое. Но двое младших почти однолетки. Я о них прежде всего и подумала.

— А-а, понимаю! Да присядьте же, миссис Бленкенсоп. Будьте как дома.

Таппенс послушно опустилась на стул, мысленно спрашивая себя, почему ей не по себе в присутствии старой ирландки. Вероятно, такое же чувство испытывали

— Гензель и Гретель, когда ведьма зазвала их к себе в избушку.

— А теперь, — потребовала миссис О'Рорк, — расскажите мне, что вы думаете о «Сан-Суси».

Таппенс разразилась дифирамбом пансиону, но собеседница бесцеремонно прервала ее.

— Я не о том. Не кажется ли вам, что тут все как-то странно.

— Странно? Не нахожу.

— А как насчет миссис Перенны? Сознайтесь, она вас интересует. Я же вижу: вы все время к ней присматриваетесь.

— Она… Она очень интересная женщина, — вспыхнула Таппенс.

— Ничего подобного, — отрезала миссис О'Рорк. — Самая обыкновенная женщина, если она, конечно, то, чем кажется. Но, возможно, она только кажется. Вы это имели в виду?

— Право, я не совсем понимаю вас, миссис О'Рорк.

— Неужели вам никогда не приходило в голову, что внешность чаще всего обманчива. Возьмите, к примеру, мистера Медоуза. Загадочный человек. Иногда мне думается: вот типичный англичанин — глуп до мозга костей. А затем я ловлю его слово или взгляд, и они далеко не глупы. Странно, не правда ли?

— Ну, я-то сама считаю мистера Медоуза типичным британцем, — твердо ответила Таппенс и отвернулась к окну.

Эта старуха поразительно действует ей на нервы. Как она умеет создавать вокруг себя атмосферу тревоги и страха! «Я чувствую себя с ней, как мышь в когтях у кошки, — думала Таппенс, глядя в сад. — Эта необъятная монументальная женщина сидит и улыбается, только что не мурлычет, а тебе все равно чудится, что перед тобой кошка, которая играет с чем-то таким, чего она ни за что не упустит… Какой вздор! Просто у меня разыгралось воображение».

Дождь прекратился. Капли с тихим стуком падали с ветвей на землю. «Нет, моя фантазия тут ни при чем. Вовсе я не фантазерка. В этой женщине есть что-то злое. Если бы только мне удалось…» Внезапно течение мыслей Таппенс прервалось.

Кусты в глубине сада раздвинулись, и между ними мелькнуло человеческое лицо. Это была та самая иностранка, с которой говорил на дороге фон Дайним. Сейчас она украдкой наблюдала за домом. На лице никакого выражения, и в то же время — да, да, несомненно — в нем есть что-то угрожающее. Неподвижное, безжалостное лицо. Воплощение какой-то силы, враждебной «Сан-Суси» с его повседневной, банальной, как во всяком английском пансионе, жизнью. Все эти мысли промелькнули в мозгу Таппенс с быстротой молнии. Она резко повернулась, пробормотала извинения, торопливо вышла из комнаты, бегом спустилась по лестнице, пересекла холл и выскочила в сад. Повернула направо и по боковой дорожке побежала туда, где мелькнуло лицо. Но там уже никого не было. Таппенс вышла на дорогу и оглядела склоны холма. Никого. Куда же делась эта женщина? Может быть, ей все это почудилось? Нет, она действительно видела незнакомку.

Таппенс обшарила все кусты, промокла насквозь и, не найдя никаких следов иностранки, направилась к дому с каким-то смутным предчувствием, похожим на страх. Что-то должно произойти. Но что именно? Этого она угадать не могла, никак не могла.

Погода прояснилась, и мисс Минтон уже одевала Бетти, собираясь с ней на прогулку. Они решили пойти в город и купить там целлулоидную утку — ее можно будет пускать поплавать в ванночке Бетти. Девочке от возбуждения не стоялось на месте, и мисс Минтон лишь ценой долгих усилий удалось натянуть на нее шерстяной пуловер, после чего они выбрались, наконец, из пансиона под неумолкающий щебет Бетти. В холле, на мраморном столике, Таппенс заметила две спички, небрежно положенные крест-накрест, из чего заключила, что мистер Медоуз посвящает день слежке за миссис Перенной. Таппенс проследовала в гостиную, где получила возможность насладиться обществом супругов Кейли.

Мистер Кейли пребывал в раздраженном настроении. Он приехал в Лихемптон, чтобы найти здесь полный покой и отдых, но разве дождешься покоя в доме, где есть ребенок? День-деньской эта девочка вопит, носится взад-вперед, прыгает у вас над головой…

Его жена примирительно заметила, что Бетти, право же, прелестная крошка, но это вмешательство не встретило одобрения.

— Несомненно, несомненно, — отозвался мистер Кейли, вертя длинной шеей. — Но мать обязана сделать так, чтобы девочка не шумела. Здесь есть люди больные, чьи нервы требуют тишины.

— Такую малышку не очень-то заставишь молчать, — возразила Таппенс. — Это противоестественно. Если ребенок не шумит, значит, у него что-нибудь не в порядке.

— Ерунда! Ерунда! Нелепое современное воспитание! — забрюзжал мистер Кейли. — Детям нельзя разрешать делать то, что им хочется. Ребенка надо приучать сидеть тихо — нянчить куклу, читать книжку и так далее.

— Но Бетти нет еще трех лет, — с улыбкой возразила Таппенс. — Можно ли требовать, чтобы она уже умела читать?

— Все равно что-то надо сделать. Я переговорю с миссис Перенной. Сегодня, например, девочка запела уже в семь часов утра, еще лежа в кровати. Я всю ночь не спал, задремал только под утро, и шум, конечно, сразу же разбудил меня.

— Почему бы вам не поехать в частную лечебницу? — спросила Таппенс.

— Это дорого, сударыня, да и обстановка там неподходящая: больничная атмосфера угнетающе действует на мое подсознание.

— Врач рекомендовал нам приятное общество, нормальную жизнь, — пояснила миссис Кейли. — Он сказал, что нам лучше не снимать загородный дом, а поселиться в пансионе: там мистер Кейли будет свободен от забот и сможет обмениваться мыслями с другими людьми.

— Кстати, по поводу обмена мыслями, — ловко переменила тему Таппенс. — Мне страшно интересно, что вы думаете о жизни в Германии. Вы как-то сказали, что в — последние годы часто бывали там. Мне хотелось бы знать точку зрения такого опытного, повидавшего мир человека, как вы. Расскажите нам, как же на самом деле живут немцы.

Мистер Кейли немедленно клюнул на приманку и разразился длинным монологом, лишь изредка перемежавшимся возгласами Таппенс: «Ах, как интересно!» и «Какой вы тонкий наблюдатель!» Однако на этот раз она слушала с непритворным вниманием: ободренный сочувствием слушательницы, мистер Кейли показал себя явным поклонником нацизма и чуть ли не в открытую заявил, что Германии и Англии было бы лучше не воевать друг с другом, а объединиться в борьбе против остальной Европы. Конец монологу, длившемуся почти два часа, положило лишь возвращение мисс Минтон и Бетти, сжимавшей в объятиях целлулоидную утку. Таппенс подняла глаза и уловила на лице миссис Кейли странное, трудно определимое выражение. Оно могло означать вполне извинительную ревность жены к другой женщине, завладевшей вниманием ее мужа, а могло объясняться и тревогой за мистера Кейли, чересчур откровенно изложившего свои политические взгляды.

Обитатели «Сан-Суси» сидели за чаем, когда из Лондона вернулась миссис Спрот.

— Надеюсь, Бетти вела себя хорошо и никого не беспокоила? Ты была хорошей девочкой, Бетти? — немедленно осведомилась она.

Затем миссис Спрот уселась за стол и выпила несколько чашек чая, перемежая чаепитие вдохновенным повествованием о сделанных в Лондоне, покупках и давке в поезде. С ней в вагоне ехал один солдат, побывавший во Франции. Он рассказывал ее соседям очень интересные вещи. А продавщица в галантерейном магазине сказала ей, что вскоре введут норму на чулки.

Словом, застольная беседа носила совершенно обычный характер. Продолжена она была на веранде, так как выглянуло солнце и утренний дождь отошел в область предания. Бетти радостно суетилась вокруг веранды, совершая таинственные вылазки в кусты, откуда возвращалась с пригоршней лавровых листьев или камешков, которые она тут же клала на колени кому-нибудь из собеседников и что-то невразумительно объясняла. К счастью, игра не требовала участия взрослых, и они отделывались подобающими случаю возгласами: «Ах, как красиво, детка!», «Да что ты говоришь!» — и так далее.

Едва ли когда-нибудь вечер в «Сан-Суси» проходил спокойнее и невиннее, чем в этот раз. Болтовня, сплетни, различные предположения о ходе войны.

Неожиданно миссис Спрот спохватилась и взглянула на часы.

— Боже мой, скоро семь! Ребенку давно пора спать. Бетти! Бетти!

Взрослые только сейчас заметили, что девочка уже довольно давно не появлялась на веранде.

— Бетти! — с возрастающим нетерпением звала миссис Спрот. — Куда она делась?

— Можете не сомневаться: затевается шалость, — с басистым смешком заявила миссис О'Рорк. — Если ребенок притих, значит, сейчас напроказничает.

— Бетти! Иди сюда!

Ответа не последовало, и миссис Спрот с раздражением встала.

— Придется искать. Не понимаю, куда она запропастилась.

Мисс Минтон предположила, что Бетти где-нибудь спряталась, а Таппенс, вспомнив свое детство, посоветовала посмотреть на кухне. Но Бетти не оказалось ни в доме, ни во дворе. Женщины обыскали весь сад, заглянули во все комнаты. Ребенка нигде не было.

— Скверная девочка! — рассердилась миссис Спрот. — Скверная! Как вы думаете, она не выбежала на дорогу?

Вдвоем с Таппенс они вышли за ворота и оглядели склоны холма. Нигде ни души. Только у дверей дома напротив стоит, опираясь на велосипед, рассыльный из лавки и разговаривает с горничной. По совету Таппенс, они с миссис Спрот перешли через дорогу, и встревоженная мать спросила рассыльного и горничную, не видел ли кто из них маленькой девочки. Оба покачали головами, но горничная вдруг спохватилась:

— На ней было зеленое платьице в клеточку?

— Да, да, — нетерпеливо подтвердила миссис Спрот.

— Я видела ее. С полчаса назад она шла вниз по дороге с какой-то женщиной.

— С женщиной? С какой женщиной? — удивленно переспросила миссис Спрот.

— Как вам сказать? — растерялась горничная. — По-моему, с иностранкой — уж больно вид у нее необычный: одета не по-людски, на голове не шляпа, а что-то вроде шали, а лицо такое странное. Я ее уже пару раз видела и, правду сказать, еще тогда подумала, что она малость не в себе.

Таппенс внезапно вспомнила лицо, выглядывавшее днем из кустов, и предчувствие, которое тогда охватило ее. Она никак не предполагала, что незнакомку может интересовать Бетти. Непонятно… Однако долго раздумывать Таппенс не пришлось — миссис Спрот в полуобморочном состоянии чуть ли не свалилась ей на руки.

— Бетти, дитя мое!.. Ее похитили! Эта женщина… Кто она? Цыганка?

Таппенс энергично замотала головой.

— Нет, она блондинка, очень светлая блондинка. Лицо круглое, скуластое, глаза голубые, широко расставленные. — И, увидев, что миссис Спрот остолбенело уставилась на нее, поспешно объяснила: — Я видела эту женщину днем — она выглядывала из кустов в саду. Я еще раньше заметила, что она шатается вокруг «Сан-Суси». С ней однажды разговаривал фон Дайним. Да, да, по-моему, это она.

— Боже! — простонала миссис Спрот. — Что мне делать?

— Прежде всего — домой, — обняла ее Таппенс. — Выпьете капельку бренди, успокоитесь, а потом позвоним в полицию. Все будет хорошо. Мы найдем Бетти.

— Не представляю себе, как могла Бетти пойти с чужим человеком, — растерянно твердила миссис Спрот, покорно следуя за Таппенс.

— Она еще маленькая, поэтому и не боится людей, — ответила Таппенс.

— Эта ужасная женщина наверняка немка. Она убьет мою Бетти, — всхлипнула миссис Спрот.

— Глупости! — оборвала ее Таппенс. — Все будет хорошо. Я думаю, эта женщина просто ненормальная.

Но она ни на секунду не верила собственным словам. Такая спокойная светловолосая женщина — и вдруг, — душевнобольная, невменяемая? Быть не может! Карл! Знает ли он о случившемся? Неужели он причастен к похищению?

Но уже через несколько минут Таппенс вновь усомнилась в справедливости своих подозрений. Исчезновение Бетти потрясло Карла фон Дайнима не меньше, чем остальных постояльцев. Он не верил своим ушам и, казалось, был совершенно ошеломлен. Как только факты были установлены, майор Блетчли взял дело в свои руки.

— Полно, полно, сударыня! — остановил он плачущую миссис Спрот. — Садитесь, выпейте капельку бренди — это вам не повредит. А я немедленно свяжусь с полицией.

— Постойте, — охнула миссис Спрот. — Может быть, в комнате…

Она вскочила, взбежала по лестнице и ринулась по коридору к себе в номер. А еще через минуту на лестничной площадке вновь раздался топот бегущих ног. Миссис Спрот, как сумасшедшая, слетела с лестницы и вцепилась в руку майора Блетчли, который уже взялся за телефонную трубку.

— Нет, нет! Не надо! — задыхаясь, бросила она. Все столпились вокруг нее. Наконец она взяла себя в руки и протянула собравшимся какую-то бумажку.

— Я нашла эту записку у себя в комнате на полу. Ее обернули вокруг камня и бросили в окно.

Томми взял бумажку и развернул ее. Размашистый, крупный, но неуклюжий почерк — видно, что писал не англичанин.

«Ваш ребенок в надежном месте. Когда будет нужно, мы сообщим, что вы должны сделать. Если обратитесь в полицию, ребенок будет убит. Никому ни слова. Ждите указаний. В противном случае…»

Вместо подписи череп и кости.

Все заговорили одновременно. «Грязные убийцы!» — загремела миссис О'Рорк. «Негодяи!» — отозвалась Шейла Перенна. «Немыслимо! Немыслимо! Не верю ни единому слову. Дикая, безобразная шутка!» — взорвался мистер Кейли. «Бедная крошка!» — взвизгнула мисс Минтон. «Это просто невероятно», — пробормотал Карл фон Дайним.

— Вздор и чушь! — перекрывая общий хор, зычно отрезал Блетчли. — Вас пытаются запугать. Надо немедленно заявить в полицию. Там быстро во всем разберутся.

С этими словами он вновь направился к телефону, но его остановил вопль потрясенной матери:

— Они убьют ее.

— Чепуха! Не посмеют.

— Нет, нет, не звоните! Я ее мать, я и решаю.

В холле раздались шаги, и вошла раскрасневшаяся миссис Перенна. Очевидно, она очень торопилась, взбираясь на холм.

— Что тут стряслось? — спросила она властным, повелительным голосом. Это была уже не любезная хозяйка пансиона, а просто сильная, решительная женщина.

Ей объяснили, что произошло. Объясняли путано, наперебой, но она сразу ухватила суть дела.

— Полиция? Здесь она не поможет, — категорическим тоном объявила она. — Власти наделают глупостей, а рисковать мы не имеем права. Возьмите закон в свои руки. Ищите ребенка сами.

— Хейдок! — воскликнул Блетчли. — Вот кто нам поможет — у него есть машина. Так вы говорите, у этой женщины необычный вид? К тому же она иностранка? Значит, ее обязательно заметят, а это след, по которому мы и пойдем. Едете, Медоуз?

Миссис Спрот встала.

— Я с вами.

— Полно, сударыня! Предоставьте это нам.

— Я еду с вами.

— Ну что ж… — уступил майор, пробормотав не очень внятную фразу насчет того, что самки всегда опаснее самцов.

Оценив обстановку с быстротой истого моряка, Хейдок, немедленно усадил всех в машину. Томми расположился рядом с капитаном. На заднем сиденье поместились Блетчли, Таппенс и миссис Спрот, ни на шаг не отпускавшая от себя миссис Бленкенсоп, которая к тому же, если не считать Карла фон Дайнима, была единственной из постояльцев, кто знал в лицо таинственную похитительницу.

Хейдок все делал быстро — и соображал, и действовал. Он мгновенно заправил бак бензином, сунул Блетчли карту графства и еще более крупномасштабную карту самого Лихемптона и уже готов был тронуться, как вдруг миссис Спрот спохватилась и побежала к себе наверх — вероятно, за пальто. Однако когда она села в машину и автомобиль понесся вниз по холму, миссис Спрот приоткрыла сумочку и показала Таппенс маленький пистолет.

— Я взяла это в комнате майора Блетчли, — тихо сказала она. — Я вспомнила: он как-то на днях говорил, что у него есть пистолет.

— Но, вы же не собираетесь… — нерешительно начала Таппенс.

— Он может пригодиться, — перебила миссис Спрот, и тонкие ее губы сжались.

Таппенс сидела и удивлялась, какой поразительной силой материнство наделяет даже самую обыкновенную, заурядную женщину. В нормальной обстановке миссис Спрот ни за что не притронулась бы к пистолету — ах, она так ужасно боится огнестрельного оружия. А сейчас — Таппенс не сомневалась в этом — она, глазом не моргнув, пристрелит человека, покусившегося на ее ребенка.

Хейдок предложил прежде всего заехать на вокзал. Последний поезд ушел из Лихемптона минут двадцать тому назад. Не исключено, что беглецы уехали именно этим поездом. На вокзале группа разделилась: Хейдок взял на себя перронного контролера, Томми — кассира, Блетчли — носильщиков. Таппенс и миссис Спрот зашли в дамскую комнату: может быть, незнакомка заходила туда перед отъездом, чтобы переодеться и несколько изменить свой внешний вид.

Поиски не дали никаких результатов. Задача усложнялась. Где искать? По всей вероятности, предположил Хейдок, похитительницу ожидала машина, и женщина, уговорив Бетти пойти с нею, немедленно посадила девочку в автомобиль и уехала. В ответ Блетчли заявил, что именно поэтому и надо заручиться содействием такого учреждения, как полиция: она немедленно разошлет запросы во все концы страны и перекроет дороги.

В эту минуту к ним подошел маленький робкий человечек в пенсне и, запинаясь, проговорил:

— Простите… Не сочтите за обиду, но я случайно слышал, о чем вы расспрашивали носильщика. (Человечек повернулся к майору Блетчли.) О, не подумайте, я не подслушивал… Просто зашел справиться насчет посылки — сейчас посылки идут удивительно долго. Конечно, я понимаю — переброска войск, но все же очень досадно, когда они пропадают — я имею в виду посылки… Так вот, я случайно слышал… Право, удивительное совпадение…

Миссис Сирот рванулась вперед и вцепилась в человечка.

— Вы видели ее? Вы видели мою девочку?

— Так это ваша девочка? Ну, кто бы подумал!

— Пожалуйста, расскажите нам все, что вы видели, — вмешалась Таппенс. — И как можно быстрее. Мы будем вам крайне признательны.

— Разумеется, я мог и ошибиться. Однако приметы так совпадают с вашим описанием…

Таппенс чувствовала, как дрожит миссис Сирот, но сама старалась казаться спокойной и неторопливой. Ей знаком этот тип людей. Суетливые, робкие, они не способны сразу перейти к делу. Если их подгонять, они путаются еще больше.

— Пожалуйста, расскажите все, что вам известно, — попросила она.

— Да ведь я только… Кстати зовут меня Роббинс, Эдвард Роббинс.

— Да, мистер Роббинс?

— Я живу в Уайтуэйзе, на Эрнз Клиффроуд — знаете, новые дома на новом шоссе. Там селятся все больше такие, как я, — скромные труженики, сумевшие кое-что скопить. Все удобства, прекрасный вид, до холмов рукой подать. — Взгляд Таппенс принудил к молчанию майора Блетчли, уже готового взорваться.

— И вы видели девочку, которую мы ищем? — спросила она.

— Да, и, по-моему, это именно ваша девочка. Вы говорите, с ней была какая-то иностранка? Так вот, на нее-то я и обратил внимание. Нянька или горничная, решил было я. Но ведь шпионы особенно часто пробираются к нам как раз под видом прислуги. А женщина эта выглядела очень уж необычно. Шла она вон туда, в направлении холмов, и вела с собой девочку. Вид у малышки был утомленный, она еле тащилась, а ведь было уже половина восьмого — в это время дети обычно спят. Словом, я начал присматриваться к женщине. Мне показалось, это встревожило ее. Она ускорила шаги, таща за собой девочку, но в конце концов взяла ее на руки и начала по тропинке взбираться на скалу. Это меня тоже смутило: там, знаете ли, ни одного дома до самого Уайтхевена, а это миль пять по холмам. Для любителей ходить пешком — приятная прогулка. Но в данном случае мне это показалось подозрительным. Не собирается ли она кому-нибудь подать сигналы, подумал я. Сейчас ведь только и слышишь о происках врага, а этой женщине явно стало не по себе, когда она заметила, что я слежу за нею.

Капитан Хейдок уже сидел в машине и включил зажигание.

— Значит, это было на Эрнз Клиффроуд? — спросил он. — Как раз на другом конце города, так?

— Так. Поедете по эспланаде, минуете старый город, потом прямо…

Остальные, не дослушав мистера Роббинса, тоже вскочили в автомобиль.

— Благодарю, мистер Роббинс, — крикнула Таппенс, и машина умчалась. Человечек, разинув рот, долго смотрел ей вслед.

Хейдок и его спутники вихрем пронеслись через город, избежав аварии скорее благодаря счастливой случайности, чем водительским талантам капитана. Удача по-прежнему сопутствовала им. В конце концов они влетели в новый квартал, где от шоссе ответвлялось несколько улиц, проложенных в направлении холмов и круто обрывавшихся у их подножия. Третья по счету из этих улиц и оказалась Эрнз Клиффроуд.

Хейдок ловко повернул и поехал по ней, но она вскоре уперлась в нагой склон холма. Дальше, к вершине, вела лишь извилистая тропа.

— Нам, пожалуй, лучше вылезти и пойти пешком, — предложил Блетчли.

— Попробуем въехать, — поколебавшись, решил Хейдок. — Грунт достаточно твердый, хоть и ухабистый. Но, думаю, машина выдержит.

— Да, да, пожалуйста, поедем, — взмолилась миссис Спрот. — Надо спешить.

Машина надсадно ревела, зарываясь колесами в землю, но все-таки благополучно выбралась на вершину холма. Оттуда отлично просматривалась вся местность до самой уайтхевенской бухты.

— Недурно придумано! — заметил Блетчли. — При необходимости эта женщина могла бы переждать ночь, а утром добраться до Уайтхевена и сесть там в поезд.

— Пока что я никого не вижу, — бросил Хейдок.

Он встал с сиденья и смотрел в бинокль, который предусмотрительно захватил с собой. Внезапно тело его напряглось: в поле зрения бинокля появились две крошечные движущиеся точки.

— Ей-богу, они!

Капитан плюхнулся на сиденье, и машина рванулась вперед. Теперь исход погони был предрешен. Преследователей непрерывно подбрасывало, мотало из стороны в сторону, но они быстро настигали беглянок. Две маленькие точки все отчетливей превращались в человеческие фигуры — высокую и низенькую. Еще минута, и седоки увидели женщину, державшую за руку девочку, еще мгновение, и они разглядели зеленое платьице в клеточку. Бетти.

У миссис Спрот вырвался сдавленный стон.

— Теперь все в порядке, моя дорогая, — потрепав ее по плечу, сказал Блетчли. — Мы их нагнали.

Они мчались вперед. Внезапно женщина обернулась и увидела приближающийся автомобиль. Она вскрикнула, подхватила ребенка на руки и бросилась бежать. Но не вперед, а к обрыву.

Через несколько ярдов машину пришлось остановить — почва стала слишком неровной. Миссис Спрот выпрыгнула первой и, не помня себя, кинулась в погоню. Остальные последовали за ней. Когда между ними и незнакомкой осталось ярдов двадцать, не больше, женщина обернулась, готовая защищаться. Бежать ей было некуда — она стояла на самом краю обрыва. С хриплым воплем она еще крепче прижала к себе ребенка.

— Боже мой, да она сейчас бросит девочку вниз! — вскрикнул Хейдок.

Женщина не шевелилась. Лицо ее было искажено ненавистью. Она хрипло бросила какую-то длинную фразу, которую никто не понял, и опять застыла, прижав к себе ребенка и время от времени поглядывая на пропасть, зиявшую у ее ног.

Всем стало ясно: она угрожает сбросить Бетти со скалы.

Преследователи в ужасе приросли к месту — любое их движение лишь ускорит катастрофу. Хейдок сунул руку в карман и выхватил револьвер армейского образца.

— Отпустите ребенка, или буду стрелять! — загремел он.

Иностранка только рассмеялась и еще крепче прижала девочку к груди. Они словно срослись.

— Не могу стрелять — боюсь попасть в ребенка, — пробормотал Хейдок.

— Она сумасшедшая, — негромко сказал Томми. — Она сейчас прыгнет вниз вместе с девочкой.

— Не могу… — беспомощно повторил Хейдок.

В этот миг грохнул выстрел. Женщина качнулась и упала, не выпуская девочку из рук. Мужчины ринулись вперед. Миссис Спрот шаталась. Глаза ее были широко раскрыты, рука сжимала дымящийся пистолет. Наконец, неверными шагами, двинулась вперед и она.

Томми уже опустился на колени рядом с упавшими. Он осторожно повернул женщину и взглянул ей в лицо, «Какая странная, дикая красота!» — мелькнуло у него в голове. Незнакомка открыла глаза, посмотрела на Томми, и зрачки ее потускнели. Она чуть слышно вздохнула и умерла: пуля пробила ей голову.

Маленькая Бетти Спрот, целая и невредимая, выкарабкалась из объятий женщины и побежала к матери, застывшей как статуя.

Только теперь силы окончательно оставили миссис Спрот. Она отшвырнула пистолет, рухнула на колени и прижала к себе девочку.

— Жива, жива!.. Ах, Бетти, Бетти! — всхлипнула она и глухим испуганным шепотом спросила: — Я… Я убила ее?

— Не надо думать об этом. Не надо, — твердо сказала Таппенс. — Думайте о Бетти, только о ней.

Миссис Спрот, рыдая, обнимала ребенка. Таппенс отошла в сторону и присоединилась к мужчинам.

— Форменное чудо! — восторгался Хейдок. — Мне бы такого выстрела не сделать. Прямо не верится, что эта женщина впервые взялась за пистолет. Вот что значит инстинкт. Чудо да и только!

Глава восьмая

Заседание следственного суда состоялось несколько дней спустя. За это время полиция установила личность убитой, которая оказалась польской эмигранткой Вандой Полонской.

Сразу после драматической сцены на холме Бетти и миссис Спрот, пребывавшая в полубессознательном состоянии, были доставлены в «Сан-Суси», где грелки, крепкий чай, всеобщее сочувственное любопытство и, наконец, основательная доза бренди быстро поставили на ноги совершенно ошеломленную героиню дня.

Капитан Хейдок немедленно снесся с полицией и лично проводил ее представителей на место трагедии. В другое время газеты уделили бы ей не одну полосу. Но сейчас, когда с фронта приходили все более тревожные известия, о ней упомянули лишь в небольшой заметке.

Таппенс и Томми понимали, что им придется выступать на суде. Поэтому, опасаясь, что репортерам придет фантазия сфотографировать основных свидетелей, мистер Медоуз имел неосторожность повредить себе глаз и был вынужден надеть повязку, сделавшую его почти неузнаваемым. Лицо миссис Бленкенсоп исчезло под необъятной шляпой.

Заседание суда началось с опознания погибшей, произведенного некоей миссис Кафонт, дамой с тонкими губами и пронзительным взглядом, которая в течение нескольких месяцев работала в комитете помощи эмигрантам.

Она показала, что Полонская приехала в Англию со своим двоюродным братом и его женой, единственными — насколько ей известно — родственниками покойной. По ее мнению, Полонская была не совсем нормальной. Судя по словам Полонской, она пережила в Польше много ужасного: вся ее семья, в том числе дети, были перебиты немцами. Полонская отнюдь не выказывала признательности за то, что для нее делалось, была молчалива и подозрительна, часто разговаривала сама с собой, словом, проявляла признаки душевного расстройства. Ей подыскали место прислуги, но она вот уже несколько недель как ушла от хозяев, не предупредив их заранее и не отметившись в полиции. Она — факт труднообъяснимый — видимо, располагала также значительной суммой денег. Не исключено, что она была вражеским агентом и лишь симулировала ненормальность.

Затем была вызвана миссис Спрот, которая тут же разразилась рыданиями.

— Это так ужасно! — всхлипывала она. — Так ужасно сознавать, что ты убил человека! Я не хотела этого, мне такое даже в голову не приходило, но вы же понимаете — дело шло о Бетти. Эта женщина, решила я, сейчас сбросит ее с обрыва. Я должна была этому помешать, я… Боже мой, я сама не знаю, как все получилось.

— Вы умеете обращаться с огнестрельным оружием?

— Что вы! Правда, я несколько раз держала в руках ружье — на ярмарках, в тире. Но я никогда не попадала в цель. Боже мой, у меня такое чувство, словно я в самом деле убийца.

Коронер успокоил ее и спросил, состояла ли она в каких-нибудь отношениях с покойной.

— Ах, нет! В жизни ее не видела. По-моему, она была просто сумасшедшая — ведь она даже не знала ни меня, ни Бетти.

Следующим вызвали Хейдока. Он рассказал о мерах, принятых им для розыска похитительницы, и о том, что произошло дальше.

— Вы уверены, что женщина готова была броситься с обрыва?

— Да. Она бы или сбросила вниз ребенка, или сама прыгнула вместе с ним. Вид у нее был такой, словно она совершенно обезумела от ненависти. Нужно было действовать. Я хотел уже выстрелить сам, чтобы ранить ее, но она прикрывалась ребенком, как щитом. А миссис Спрот рискнула и сумела спасти жизнь своей малышке.

Показания миссис Бленкенсоп были краткими — она лишь подтвердила показания капитана Хейдока.

Настала очередь мистера Медоуза.

— Вы согласны с тем, как осветили события капитан Хейдок и миссис Бленкенсоп?

— Да, согласен. Эта женщина безусловно была в таком невменяемом состоянии, что никого не подпустила бы к себе. Она готова была броситься вниз вместе с ребенком.

На этом допрос свидетелей закончился. Коронер разъяснил присяжным, что Ванда Полонская пала от руки миссис Спрот при обстоятельствах, полностью оправдывающих последнюю. Суд не располагает какими-либо данными относительно психического состояния погибшей. Возможно, что ею руководила ненависть к Англии. Что же касается мотивов, побудивших покойную похитить ребенка, то о них можно только догадываться. Не исключено, что это мотивы патологического характера. Полонская, по ее собственным словам, пережила у себя на родине много ужасного, и это, вероятно, помутило ее рассудок. С другой стороны, она, конечно, могла быть и вражеским агентом. Приговор, вынесенный присяжными, соответствовал выводам коронера.

На другой день после луда миссис Бленкенсоп и мистер Медоуз встретились для обмена мнениями.

— Ванда Полонская сошла со сцены, и мы опять в тупике, — угрюмо констатировал Томми.

— Да, — кивнула Таппенс. — Всякие следы исчезли. После нее не осталось ничего — ни документов, ни сведений о том, с кем она общалась и откуда у нее появились деньги.

— Здорово работают, — вздохнул Томми и добавил: — Знаешь, Таппенс, не нравится мне, как обстоят дела.

Таппенс согласилась. Сводки в самом деле далеко не утешительные. Французская армия отступает, и ясно, что падение Парижа — вопрос нескольких дней.

— Кое-что мы все-таки сделали, — напомнил Томми.

— Карл фон Дайним и Ванда Полонская? Мелочь!

— Ты думаешь, они работали вместе?

— Думаю, что да, — задумчиво ответила Таппенс. — Вспомни: я застала их, когда они разговаривали.

— Значит, историю с похищением подстроил Карл фон Дайним?

— По-моему, он.

— Но зачем?

— В этом-то все дело, — согласилась Таппенс. — Ничего не могу придумать. Похищение кажется совершенно бессмысленным.

— Почему понадобилось похищать именно этого ребенка? Кто такие Сироты? Денег у них нет — значит, дело не в выкупе. Ни муж, ни жена на государственной службе не состоят.

— Знаю, Томми. Во всем этом нет никакого смысла.

— А что предполагает сама миссис Спрот?

— У этой женщины цыплячьи мозги, — презрительно сказала Таппенс. — Ни о чем она не думает. Просто заявляет, что от злодеев немцев другого и ждать не приходится.

— Дура! — пожал плечами Томми. — Немцы — люди дела. Если уж они посылают своего агента похищать ребенка, значит им это нужно.

— Понимаешь, — сказала Таппенс, — у меня такое чувство, что миссис Спрот могла бы сообразить что к чему, если бы только дала себе труд подумать. Должны же быть какие-то причины — ну, скажем, сведения, которые случайно попали к ней, хотя сама она, может быть, об этом и не подозревает.

— «Никому ни слова. Ждите указаний», — процитировал Томми фразу из записки, найденной миссис Спрот на полу у себя в номере. — Но в этих-то словах, черт побери, есть смысл!

— Конечно есть. Должен быть. Могу предположить только одно: миссис Спрот или ее мужу что-то дали на сохранение — дали, вероятно, потому, что они совершенно незаметные, заурядные люди, которых никто не заподозрит в хранении этого предмета, каков бы он ни был.

— А ты просила миссис Сирот чуточку пошевелить мозгами?

— Просила, но ее, к сожалению, все это нисколько не интересует. Ей нужно было вернуть Бетти, а теперь она закатывает истерики — ах, она застрелила человека!

— Женщины — странные создания! — вслух размышлял Томми. — В тот день миссис Спрот была похожа на разъяренную фурию и хладнокровно, даже глазом не моргнув, перестреляла бы целый полк, лишь бы вернуть своего ребенка. А потом, когда ей чудом удается убить похитительницу, она выходит из строя и ей делается дурно при одном воспоминании о случившемся.

— Коронер полностью оправдал ее, — сказала Таппенс.

— Естественно. Но я на ее месте, ей-богу, не рискнул бы выстрелить.

— Она тоже, наверно, не рискнула бы, если бы хоть немного умела стрелять, — отозвалась Таппенс. — Но она не представляла себе, как трудно попасть в цель при таких условиях, и это помогло ей.

— Совсем как в Библии, — сказал Томми. — Давид и Голиаф.

— Ой! — вскрикнула Таппенс.

— Что-нибудь случилось, старушка?

— Нет. Просто, когда ты это сказал, у меня в голове мелькнула какая-то мысль. А теперь она исчезла.

— Не велика беда, — съязвил Томми.

— Напрасно иронизируешь. Такое бывает с каждым. Нет, погоди, что же это было?.. Кажется, что-то связанное с Соломоном.

— Кедры? Храм? Куча жен и наложниц?

— Помолчи! — оборвала его Таппенс, зажимая уши руками. — Так мне и вовсе не вспомнить.

— Евреи? Колена израильские? — Подбодрил ее Томми.

Таппенс только покачала головой. Помолчав минуту-другую, она сказала:

— Интересно, кого все-таки напомнила мне эта женщина?

— Покойная Ванда Полонская?

— Да. В первый же раз, когда я увидела ее, мне почудилось в этом лице что-то знакомое.

— Ты думаешь, что где-то уже встречалась с ней?

— Нет. Я уверена, что мы не встречались.

— У миссис Перенны н Шейлы совершенно другой тип.

— Нет, они тут ни при чем, Томми. Кстати, об этих двух особах. Я тут долго думала… Все ломают голову над запиской — ну, над той, которую миссис Спрот нашла у себя в номере на полу, когда пропала Бетти.

— Да?

— Все эти россказни, будто в нее завернули камень и бросили его в окно, — сущий вздор. Просто кто-то подложил ее в комнату, чтобы она сразу попалась на глаза миссис Спрот. И, по-моему, подложила миссис Перенна.

— Значит, она, Карл и Ванда Полонская были в сговоре?

— Да. Ты заметил, что миссис Перенна вошла в самый критический момент? Именно она вынесла окончательное решение — не звонить в полицию. Она взяла все в свои руки.

— Значит, ты все еще считаешь, что М. — это, видимо, она?

— А ты нет?

— Пожалуй, — неуверенно протянул Томми.

— У тебя есть другая версия, Томми?

— Есть, но только ужасно фантастическая.

— Выкладывай.

— Пока не стоит. У меня нет никаких доказательств. Ровным счетом никаких. Но если я не ошибаюсь, мы имеем дело же с М., а с Н.

«Блетчли? — думал Томми. — На вид вроде бы все в порядке. В чем его можно упрекнуть? Типичный англичанин, слишком даже типичный, и к тому же сам хотел позвонить в полицию. Да, но возможно и другое: он прекрасно знал, что мать ребенка ни за что не согласится. Записка с угрозами дала ему полную уверенность в этом, и он мог позволить себе защищать противоположную точку зрения…»

Эти размышления вновь подвели Томми к неотвязному и мучительному вопросу, на который он все еще не находил ответа.

Зачем было похищать Бетти Спрот?

У ворот «Сан-Суси» стояла машина с надписью «Полиция», однако Таппенс, поглощенная своими мыслями, не обратила на нее внимания. Она свернула в аллею, вошла в холл и сразу поднялась к себе, но на пороге остановилась как вкопанная: у окна, повернувшись к ней лицом, стояла высокая девушка.

— Боже мой! — воскликнула Таппенс. — Вы, Шейла?

Девушка подошла к ней, Таппенс отчетливо видела каждую черточку ее бледного трагического лица и сверкающие голубые глаза.

— Я так рада, что вы пришли. Я ждала вас, — сказала Шейла.

— Что случилось?

— Карла арестовали, — ответила девушка ровным голосом.

— О господи! — охнула Таппенс, чувствуя, что сейчас она отнюдь не на высоте положения. Спокойный голос Шейлы ни на минуту не обманул Таппенс: она отлично понимала, что кроется за этим спокойствием. Сообщники они или нет, но девушка любит Карла фон Дайнима, У Таппенс защемило сердце: как жаль это юное создание с таким трагическим лицом!

— Что мне делать? — спросила Шейла.

— Бедная девочка! — беспомощно отозвалась Таппенс.

— Его забрали. Я больше его не увижу, — сказала Шейла голосом, прозвучавшим, как надгробное рыдание, и застонала: — Что мне делать? Что мне делать?

Ноги у нее подкосились, она упала на колени около кровати и горько зарыдала.

Таппенс ласково провела рукой по черным волосам девушки.

— Может быть… Может быть, здесь ошибка, — нерешительно промолвила она. — Вполне вероятно, его просто интернируют. В конце концов, он — подданный вражеского государства.

— Полицейские говорят другое. Сейчас они обыскивают его номер.

— Ну, если там ничего не найдут… — начала было Таппенс.

— Конечно, ничего не найдут. Что там может быть?

— Не знаю. По-моему, вам виднее.

— Мне?

Презрительное изумление Шейлы было таким неподдельным, что все подозрения Таппенс мгновенно рассеялись. Девушка не может быть сообщницей Карла, она ничего не знала ж не знает.

— Если он невиновен… — опять начала Таппенс.

— Какое это имеет значение? — перебила ее Шейла. — Полиции ничего не стоит состряпать любое дело.

— Глупости, дитя мое! — оборвала ее Таппенс. — Так не бывает.

Шейла посмотрела на собеседницу долгим недоверчивым взглядом. Потом сказала:

— Хорошо. Раз вы так считаете, я верю вам.

Таппенс стало неловко.

— Вы слишком доверчивы, Шейла, — бросила она. — Возможно, вы поступили неосмотрительно, доверяясь Карлу.

— Значит, вы тоже против него? Я думала, он вам нравится. Он сам тоже так думал.

До чего же трогательны эти юнцы! Они верят, что все к ним расположены. А ведь это правда — Карл ей нравился.

— Послушайте, Шейла, — устало сказала Таппенс. — Нравится человек или не нравится — это одно, а факты — другое. Наша страна ведет войну с Германией. Есть много способов служить своему отечеству. Один из них состоит в том, чтобы добывать сведения… за линией фронта. Для такой работы нужна смелость: если вы попадетесь… — голос ее дрогнул, — вам конец.

— Значит, по-вашему, Карл… — начала Шейла.

— Служит своей родине именно таким способом… Но ведь и это не исключено, верно?

— Нет, исключено, — отрезала Шейла и направилась к двери: — Ясно. Сожалею, что обратилась к вам за помощью.

— Но что же я могу сделать для вас, милая девочка?

— У вас есть связи. Ваши сыновья в армии и флоте, и вы не раз говорили, что они знакомы с влиятельными людьми. Я надеялась, что вы попросите их сделать… хоть что-нибудь сделать.

Таппенс подумала о своих мифических отпрысках — Дугласе, Раймонде и Сириле.

— Боюсь, они ничем вам не помогут, — ответила она.

— Значит, надеяться нам не на что. Карла возьмут и посадят в тюрьму, а потом на рассвете поставят к стенке и расстреляют. И на этом все кончится, — с высоко поднятой головой пылко произнесла Шейла и вышла, захлопнув дверь.

«Ох уж эти ирландцы, будь они прокляты! — думала Таппенс, обуреваемая самыми противоречивыми чувствами. Откуда у них эта ужасная способность все поворачивать так, что голова у тебя начинает кругом идти? Если Карл фон Дайним шпион, он заслуживает расстрела. На этом я должна стоять, а не поддаваться девчонке, как бы она ни обольщала меня своим ирландским голосом, доказывая, что на моих глазах трагически гибнет герой и мученик!»

И в то же время Таппенс хотелось, ах, как хотелось, чтобы Карл оказался невиновен.

Но как на это надеяться, зная то, что знает она?

Рыбак, сидевший в конце Старой пристани, забросил удочку и начал неторопливо сматывать леску.

— Боюсь, что дело ясное, — сказал он.

— Честно признаюсь, жаль, — отозвался Томми. — Он… В общем, он славный парень.

— Так оно и бывает, друг мой. Работать за линию фронта идут не трусы, не тыловые крысы, а смелые люди. Мы это знаем на собственном опыте. Но вина его доказана — ничего не попишешь.

— Значит, никаких сомнений?

— Никаких. Среди его записей с химическими формулами обнаружен список сотрудников завода, подозреваемых в пронацистских настроениях, — ой собирался их прощупать. Найдены также план диверсионных актов и рецептура удобрений, которые, если бы их пустили в дело, уничтожили бы посевы на большой площади. А это как раз по части нашего мистера Карла.

Проклиная в душе Таппенс, которая взяла с него слово заговорить об этом, Томми неохотно пробормотал:

— А не могло получиться так, что ему просто подсунули всю эту чертовщину?

Губы мистера Гранта искривила демоническая улыбка.

— Понятно! Это идея вашей жены?

— M-м, как вам сказать? В общем, да.

— Что ж, он интересный парень, — снисходительно заметил Грант и продолжал: — Нет, если говорить серьезно, такая возможность практически исключена. У него, кстати, был и запас чернил для тайнописи, а это уже веская улика. И не похоже, чтобы чернила были ему подброшены. Они не стояли у него на умывальнике в пузырьке с надписью: «Принимать по мере надобности». Нет, он их чертовски ловко запрятал. С таким приемом мы столкнулись лишь однажды — тогда это были жилетные пуговицы. Их пропитывают симпатической жидкостью, а затем, когда возникает необходимость, бросают в воду, и чернила готовы. Карл фон Дайним пользовался не пуговицами, а шнурками от ботинок. Ловко придумано!

— Погодите, погодите!..

В голове Томми промелькнула какая-то мысль. Туманное, расплывчатое воспоминание…

Таппенс оказалась куда сообразительнее. Не успел он пересказать ей свой разговор с Грантом, как она сразу же все поняла.

— Шнурки от ботинок? Томми, да ведь это же все объясняет!

— Что — все?

— История с Бетти, идиот! Разве ты не помнишь, какую странную вещь она сделала однажды у меня в комнате? Вытащила шнурки из ботинок и засунула в стакан с водой. Я еще удивилась тогда, как она до этого додумалась. Теперь я понимаю: она видела, как то же самое проделывал Карл, и начала подражать ему. Он рисковал слишком многим — девочка могла невольно выдать его; вот он и сговорился с той женщиной, что она похитит Бетти.

— Итак, с этим ясно, — сказал Томми.

— Да. Хорошо, когда все становится на свое место — можно сделать еще шаг вперед.

Наступили тяжелые времена. К изумлению и отчаянью ошеломленных французов, их правительство неожиданно капитулировало. Неясно было, что станет с французским флотом. Берега Франции оказались в руках немцев, и над Англией нависла реальная угроза вторжения.

— Карл фон Дайним был лишь звеном в цепи, — сказал Томми. — А начинается она с миссис Перенны.

— Да, и нам нужны улики против нее. А добыть их нелегко.

— Конечно. Если она — мозг всей организации, то постарается не оставлять никаких следов.

— Значит, ты предполагаешь, что М. — это миссис Перенна?

Томми кивнул.

— Ты в самом деле считаешь, что девушка ни в чем не замешана? — помолчав, спросил он.

— Совершенно в этом уверена.

— Ну что ж, тебе виднее, — вздохнул Томми. — Но если это так, ей будет несладко. Сперва человек, которого она любит, потом — мать… Немного же останется у нее в жизни!

— Что поделаешь.

— Конечно. А что, если мы не правы и М. или Н. — кто-то совсем другой?

— Опять та же песня? — холодно оборвала его Таппенс. — Тебе не кажется, что ты принимаешь желаемое за действительное?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что ты слишком носишься с Шейлой Перенной.

— Ты мелешь вздор, Таппенс.

— Это не вздор, Томми. Она вскружила тебе голову.

— Ничего подобного, — рассердился Томми. — Просто у меня свои соображения.

— Выкладывай — какие?

— Пока еще помолчу. Посмотрим, кто из нас прав.

— Ну, а я считаю, что нам пора вплотную заняться миссис Перенной — выяснить, где она бывает, с кем встречается, словом, все. Должно же быть какое-то связующее звено. Скажи-ка Алберту, чтобы он взялся за нее — и сегодня же.

— Сделай это сама. Я занят.

— Чем?

— Играю в гольф, — ответил Томми.

Глава девятая

— Как в добрые старые времена, правда, мэм? — сказал Алберт.

Он сиял от счастья. Даже теперь, перевалив далеко за тридцать и слегка располнев, Алберт остался в душе тем же романтичным мальчишкой, который работал вместе с Таппенс и Томми в давние, полные приключений дни.

— Помните нашу первую встречу? — спросил он. — Я еще тогда начищал медные ручки в шикарном отеле. Эх, и скотина был тамошний швейцар! Только и знал, что придираться ко мне. А потом появились вы и насказали мне всякой всячины про какую-то преступницу по прозвищу Шустрая Рита. Впрочем, кое-что в этой истории оказалось правдой. И с того дня я без оглядки пошел за вами, верно? Да, много всего мы пережили, пока не осели, так сказать, на месте.

Алберт перевел дух, и, воспользовавшись этим, Таппенс по естественной ассоциации осведомилась о здоровье миссис Алберт.

— Ну, с моей хозяйкой все в порядке. Пишет только, что никак не привыкнет к Уэльсу…

— Не знаю, Алберт, — перебила его Таппенс, — вправе ли мы втягивать вас в это дело.

— Глупости, мэм! — загорячился Алберт. — Разве я сам не просился на фронт? Но на призывном пункте все такие важные — со мной даже разговаривать не стали. Ждите, мол, пока призовут ваш возраст. А я — мужчина в расцвете сил, и у меня в голове одно — как бы этим, простите за выражение, сволочам немцам ребра посчитать. Газеты пишут, что нам угрожает пятая колонна. Я, конечно, не знаю, куда делись остальные четыре, но пятая так пятая… Словом, я готов любым способом помогать вам. Приказывайте.

— Тогда слушайте, что надо сделать.

Закончив партию в гольф, Томми принял предложение Хейдока и отправился к нему обедать. В «Приюте контрабандистов», как всегда, царил образцовый порядок. Высокий, средних лет слуга, прислуживавший за столом, выполнял свои обязанности с такой профессиональной ловкостью, какую обычно встретишь лишь в первоклассных лондонских ресторанах. Томми не преминул отметить этот факт, как только слуга вышел из столовой.

— Да, с Апилдором мне повезло.

— Где вы его откопали?

— Сам пришел, по объявлению. Рекомендации представил отличные, на вид был не чета тем, кто приходил наниматься до него, да и жалованье запросил довольно скромное. Я тут же его и нанял.

На веранде, за кофе, Томми словно невзначай осведомился:

— О чем это вы собирались рассказать мне в клубе? Кажется, что-то забавное насчет Блетчли?

— Да, да, вспоминаю… Послушайте, Медоуз, а почему он так вас интересует? Вам известно о нем что-нибудь дурное?

— Что вы! Конечно нет, — поспешно заверил Томми, которому оставалось теперь только сидеть и наблюдать. Рыба клюнула на приманку. Мысль капитана заработала в подсказанном ему направлении.

— Он всегда казался мне до идиотизма типичным англичанином, — сказал Хейдок.

— Вот именно.

— Ага! Понимаю. Вы хотите сказать, что он чересчур уж типичен, — задумчиво продолжал капитан. — Теперь, хорошенько поразмыслив, должен признаться, что не встречал никого, кто знал бы Блетчли до его появления здесь, — к нему никто не приезжает.

— Вот как? — отозвался Томми.

— А ну, выкладывайте, что вы о нем слышали, — потребовал Хейдок.

— Ничего, ровным счетом ничего.

— Да бросьте вы осторожничать со мной, Медоуз! До меня доходят самые разные слухи. Все они стекаются ко мне, понятно? У меня на шпионов нюх, это знает каждый. Ну, так что собирались сказать? Что Блетчли не то, чем кажется?

— Это только предположения.

— Кто же он, по-вашему? Гунн? Чепуха! Он такой же англичанин, как мы с вами.

— О, я уверен, что на этот счет у Блетчли все в порядке.

— Еще бы!.. Хотя постойте! Мне рассказывали о нем одну странную историю. Но тогда я не придал ей значения… Ого! Что это? Вы заметили? На море сверкнул огонь. Где мой бинокль?

Капитан ринулся в дом, выскочил оттуда с биноклем, осмотрел горизонт и принялся описывать систему сигнализации, которую использует враг, дли того чтобы поддерживать связь с различными точками английского побережья, хотя его утверждения явно расходились с фактами. Затем набросал мрачную картину успешного вторжения немцев, которое произойдет в самое ближайшее время.

— У нас во всем полный хаос, все разлажено. Впрочем, вы сами это знаете не хуже, чем я, Медоуз, — вы ведь состоите в корпусе добровольной гражданской обороны. Когда во главе стоит такой человек, как старик Эндрюс…

Знакомая песня! Больное место капитана Хейдока. Он убежден, что командование должно быть передано ему, и твердо решил при первой же возможности выжить полковника Эндрюса с его должности.

Слуга уже подал виски и ликеры, а Хейдок все еще разглагольствовал:

— …А нас по-прежнему, как черви, подтачивают шпионы. Они повсюду. Та же картина, что в прошлую войну, — парикмахеры, лакеи.

«Лакей? — думал Томми, откинувшись в кресле и глядя на профиль Апплдора, сновавшего вокруг стола. — Этому парню скорее подошло бы другое имя — не Апплдор, а Фриц… Почему бы и нет? Правда, он безукоризненно говорит по-английски, но разве мало немцев владеет нашим языком? Они научились ему за долгие годы службы в английских ресторанах. Физически они тоже сильно смахивают на англичан: блондины, глаза голубые, форма черепа… Нет, форма черепа их и выдает. Кстати, где это я недавно видел точно такую же голову?»

И, повинуясь внезапному импульсу, Томми произнес вслух несколько слов, как бы развивавших очередную мысль Хейдока.

— Мы все носимся с этими проклятыми анкетами, — гремел капитан. — А какой от них толк, Медоуз? Набор дурацких вопросов…

— Знаю, знаю, — отозвался Томми. — Например: «Ваша фамилия?» Ответ — Н. или М.

Раздался звон и треск бьющейся посуды. Апплдор, идеально вышколенный слуга, оступился, и струйка мятного ликера брызнула на руку и манжету Томми.

— Простите, сэр, — пробормотал слуга.

— Идиот! Увалень проклятый! Где у вас глаза, черт побери? — взорвался Хейдок, и его красное лицо совсем побагровело от ярости. Апплдор рассыпался в извинениях. Томми стало неловко за слугу, как вдруг, словно чудом, гнев капитана испарился, и к Хейдоку вернулись его всегдашние радушие и сердечность.

— Идемте, помоетесь. Мятный ликер — чертовски липкая штука.

Томми последовал за хозяином в дом и вскоре очутился в роскошной ванной, оснащенной целой кучей всяких технических новинок. Он принялся отмывать липкие сладкие пятна, а капитан, оставшийся в соседней комнате, тем временем беседовал с ним. Томми выпрямился и повернулся, чтобы вытереть руки. В то же мгновение мыло, положенное им на раковину, соскользнуло на пол. Томми, не заметив этого, нечаянно наступил на кусок ногой.

В следующую секунду он уже выделывал немыслимое балетное антраша на блестящем линолеуме. Он прокатился по всей комнате, нелепо размахивая руками, и наконец схватился одной за правый кран ванны, а другой больно стукнулся о настенный шкафчик. Не случись катастрофы с мылом, такой сложный пируэт никогда не удался бы Томми. Нога его с размаху ударилась о нижнюю панель ванны и проехала по ней. То, что последовало за этим, показалось Томми цирковым фокусом. Повернувшись на невидимой оси, ванна отошла от стены, и перед Томми открылась полутемная ниша, где стоял предмет, назначение которого угадывалось с первого взгляда. Это был радиопередатчик.

Голос капитана умолк. Хейдок внезапно появился на пороге, и в мозгу Томми все мгновенно стало на свои места. Как он был слеп! Это веселое, пышущее здоровьем лицо добродушного англичанина — только маска. Как он до сих пор не разглядел под ней истинного Хейдока — надменного, вспыльчивого офицера-пруссака? Но, слава богу, происшествие в столовой открыло ему глаза. Оно напомнило ему другой такой же случай: он видел когда-то, как прусский вояка с подлинно юнкерской грубостью отчитывал солдата. Точно так же обрушился сегодня и капитан Хейдок на своего провинившегося и растерянного подчиненного.

Все прояснилось, прояснилось, как по волшебству. Сначала противник засылает сюда Гана, который с помощью иностранных рабочих оборудует виллу и, в соответствии с заранее намеченным планом, делает все, чтобы навлечь на себя подозрения и тем самым перейти к следующему этапу операции — к разоблачению его как немецкого агента, осуществляемому бравым английским моряком Хейдоком. А затем тот — и выглядит это вполне естественно — приобретает «Приют контрабандистов» и принимается изводить всех своих знакомых рассказами о том, как досталась ему вилла. И вот уже Н. осел в указанном ему месте; морские коммуникации у него обеспечены, передатчик надежно замаскирован, штаб его располагается под рукой, в «Сан-Суси», и сам он готов претворить в жизнь немецкий план.

Все эти мысли пронеслись в мозгу Томми с быстротой молнии. Он сознавал, слишком хорошо сознавал, что ему грозит, не может не грозить смертельная опасность. Выход один — прикинуться доверчивым английским тугодумом. Он повернулся к Хейдоку и расхохотался, надеясь в душе, что смех его звучит достаточно естественно.

— Ей-богу, у вас в доме всюду сюрпризы! Что это за штука? Еще одна выдумка Гана? В прошлый раз вы мне ее не показали.

Хейдок молча стоял в дверях, загораживая Томми дорогу. Все его крупное тело напряглось.

«Противник мне не по силам, — подумал Томми. — А тут еще этот проклятый слуга!»

Хейдок по-прежнему высился на пороге, как каменная глыба. Затем внезапно расслабил мышцы и рассмеялся.

— Чертовски занятно получилось у вас, Медоуз! Вы прокатились по полу, как балетный танцор. Такое бывает раз на тысячу. Вытирайте руки и пойдем в комнату.

Томми вышел из ванной и последовал за ним. Он держался настороже, каждый мускул его был напряжен. Теперь, когда он сделал такое открытие, ему нужно любой ценой выбраться из этого дома. Но проведет ли он Хейдока?

Голос капитана звучал достаточно естественно. Небрежно, словно невзначай (так ли?), обняв Томми за плечи, моряк провел его в гостиную, повернулся и притворил за собой дверь.

— Послушайте, старина, мне надо вам кое-что сказать, — начал он искренним, дружелюбным, но чуточку смущенным тоном и жестом предложил Томми сесть, — Досадно, конечно, что так вышло, чертовски досадно. Мне остается одно — доверить вам свою тайну. Только смотрите, Медоуз, — держать язык за зубами, понятно?

Томми изобразил на лице жадное любопытство.

Хейдок сел и доверительно придвинул свой стул к собеседнику.

— Понимаете, Медоуз, дело обстоит так. Об этом никто не знает, но я из Секретной службы. Отдел М. И. 42Б. Икс. Слышали о таком?

Томми покачал головой и прикинулся еще более заинтересованным.

— Так вот, это совершенно секретно. Мы работаем, так сказать, на внутреннем кольце связи — передаем отсюда кое-какую, информацию. Но если это выплывет, будет беда, понятно?

— Еще бы! — воскликнул Медоуз. — Как интересно! Можете не сомневаться, я буду молчать.

— И правильно сделаете — это жизненно необходимо. Повторяю, все это совершенно секретно.

— Вполне вас понимаю. Но до чего же увлекательная у вас работа! Право, увлекательная! Мне так хочется порасспросить вас о ней. Но, наверно, это не полагается?

— Да, не стоит. Вы же понимаете, что значит «совершенно секретно»?

— Конечно, конечно! Извините, пожалуйста, что так получилось. Поразительный случай! — ответил Томми и подумал про себя: «Ей-богу, он мне не поверил. Не может он вообразить, что я приму его россказни за чистую монету!»

Нет, это совершенно невероятно. Впрочем, тщеславие многих губило.

Капитан Хейдок — умница, крупная личность. А кто такой этот жалкий Медоуз? Всего лишь туповатый британец, образец той породы людей, которые верят всему чему угодно. Дай бог, чтобы Хейдок подольше пребывал в этом убеждении!..

Томми продолжал болтать, всячески выказывая интерес и любопытство. Он понимает, что вопросов задавать нельзя, но… Насколько он может судить, у капитана Хейдока очень опасная работа. Приходилось ли капитану работать в самой Германии? Хейдок отвечал искренне и охотно. Сейчас он больше, чем когда-либо, казался подлинным британским моряком — прусский офицер бесследно исчез. Но теперь Томми глядел на него новыми глазами и только диву давался, как мог он так заблуждаться. Ни в форме черепа, ни в линии рта — ничего британского. Наконец мистер Медоуз поднялся. Наступил миг последнего испытания. Сойдет или нет?

— Право, мне пора — час уже поздний. Еще раз извините и будьте уверены — ни одна живая душа не услышит от меня ни слова.

Не прерывая приятной беседы, мистер Медоуз, довольный и возбужденный, направился к двери. Вот он уж в холле… Теперь к выходу…

Сквозь другую, приоткрытую дверь справа он видит Апплдора, Слуга расставляет посуду на подносе — утром он должен подать завтрак хозяину. (Эти дурни выпустят-таки его!)

Мужчины постояли у входа. Поболтали, уговорились — в субботу опять играем в гольф.

На дороге раздались голоса — с прогулки на мыс возвращались двое мужчин, немного знакомых Томми и Хейдоку. Томми окликнул их. Они остановились. Все четверо постояли у ворот, обменялись несколькими словами. Затем Томми сердечно простился с хозяином и в обществе обоих мужчин зашагал по дороге.

Ушел! Идиот Хейдок клюнул на удочку!

Томми услышал, как капитан подошел к дому, проследовал в холл, захлопнул за собой дверь. Чуть не крича от радости, Томми бодро спустился по холму бок о бок со своими новыми знакомыми. Само провидение в последнюю минуту послало их сюда.

У ворот «Сан-Суси» Томми распрощался со спутниками, вошел в сад и, негромко насвистывая, направился по аллее к дому. Но едва он поравнялся с росшими в темном уголке кустами рододендронов, как на голову ему обрушилось что-то тяжелое. Он упал ничком и провалился в темную бездну.

Глава десятая

— Вы объявили три пики, миссис Бленкенсоп?

Да, миссис Бленкенсоп объявила три пики.

От телефона, слегка запыхавшись, вернулась миссис Спрот.

— Экзамены по противовоздушной обороне опять перенесли. Как это мне надоело! — воскликнула она.

— А потом миссис Кейли объявила две черви, и я пошла с двойки треф, — продолжала мисс Минтон.

— А я объявила три пики, — сказала миссис Бленкенсоп.

— Я — пас, — отозвалась миссис Спрот. Миссис Кейли молчала. Наконец она заметила, что партнерши выжидательно смотрят на нее.

— Ах, боже мой, простите! — вспыхнула она. — Я думала, не пойти ли мне к мистеру Кейли. Он ведь совсем один на веранде.

Миссис Кейли обвела глазами присутствующих.

— Если не возражаете, я взгляну, как он там. Мне послышался какой-то странный шум. Боюсь, не упала ли у него книга, — сказала она и через застекленную дверь вышла на террасу.

— Почему бы миссис Кейли не привязать к руке веревочку? — заметила Таппенс. — Тогда в случае надобности мистеру Кейли оставалось бы лишь дернуть за нее.

— Приятно видеть такую любящую жену! — восхитилась мисс Минтон.

Три женщины помолчали.

— А где Шейла? — осведомилась мисс Минтон.

— Пошла в кино, — ответила миссис Спрот.

— А миссис Перенна? — поинтересовалась Таппенс.

— Сказала, что останется у себя — ей надо проверить счета, — отозвалась мисс Минтон. — Бедняжка! Проверять счета так утомительно!

— Не весь же вечер она этим занималась, — возразила миссис Сирот. — Когда я говорила в холле по телефону, она откуда-то вернулась.

— Интересно, откуда? — вставила мисс Минтон. — Наверно, не из кино — сеанс еще не кончился.

— Она была без шляпы и пальто, — продолжала миссис Спрот. — Волосы растрепанные, сама вся запыхалась, словно долго бежала. Взлетела по лестнице прямо к себе, а мне не сказала ни слова. Только сердито взглянула. Да, да, очень сердито, хотя я вроде ничего не сделала.

В дверях веранды появилась миссис Кейли.

— Нет, вы подумайте! — воскликнула она. — Мистер Кейли сам, без моей помощи обошел весь сад. Говорит, что с наслаждением прогулялся — ночь такая теплая.

Она села, и женщины снова взялись за карты.

В комнату вошла миссис Перенна.

— Хорошо погуляли? — спросила мисс Минтон. Миссис Перенна ответила ей недобрым раздраженным взглядом.

— Я не выходила из дому, — отрезала она.

— Ах, простите! Я, наверно, ошиблась. Но миссис Спрот сказала, что вы недавно вернулись.

— Я только вышла за дверь посмотреть, какая погода, — ответила миссис Перенна.

Тон у нее был неприязненный. Она враждебно посмотрела на кроткую миссис Спрот, которая вся вспыхнула и явно испугалась.

— Нет, вы подумайте только, — внесла свой вклад в общий разговор миссис Кейли. — Мистер Кейли сам обошел весь сад.

— Зачем? — в упор спросила миссис Перенна.

— Сегодня такая теплая ночь, — пояснила миссис Кейли. — Он даже забыл надеть второе кашне, и теперь все еще не хочет возвращаться в дом. Я так боюсь, что он простудится.

— Бывают вещи пострашнее простуды, — оборвала ее миссис Перенна. — В любую минуту нам на голову может свалиться бомба, и мы взлетим на воздух.

— Ах, боже мой! Надеюсь, этого не случится.

— Да? А вот я не прочь, чтобы это случилось.

И миссис Перенна проследовала на террасу.

Четыре дамы, игравшие в бридж, посмотрели ей вслед.

— Она сегодня какая-то странная, — пробормотала миссис Спрот.

Мисс Минтон наклонилась над столом.

— Вам не кажется…

Она оглянулась, и остальные придвинулись поближе.

— Вам не кажется, что она пьет? — свистящим шепотом закончила мисс Минтон.

— Ах, боже мой! В самом деле? — вскрикнула миссис Кейли. — Это многое бы объяснило. По временам она действительно какая-то… непонятная. Как вы думаете, миссис Бленкенсоп?

— О, я этого не думаю. Мне кажется, она просто чем-то встревожена. Вам ходить, миссис Спрот.

— Кажется, Бетти проснулась? — подняла голову миссис Спрот.

— Нет, она спит, — твердо возразила Таппенс. Миссис Спрот, явно поглощенная своими материнскими заботами, с нерешительным видом заглянула в карты.

— Значит, от нечего делать сражаемся в бридж? — прогудел низкий голос.

В дверях террасы, тяжело дыша и сверкая глазами, стояла миссис О'Рорк. Недружелюбно улыбнувшись, она вошла в комнату.

— Что это у вас в руках? — с внезапным интересом осведомилась миссис Спрот.

— Молоток, — любезно отозвались миссис О'Рорк. — Я нашла его в аллее — кто-нибудь, наверно, забыл.

— Странно! Кому он мог там понадобиться? — удивилась миссис Спрот.

— Действительно странно, — согласилась миссис О'Рорк и, размахивая молотком, проследовала в холл.

Сегодня она была в каком-то особенно приподнятом настроении.

— Позвольте, а какие у нас козыри? — спросила мисс Минтон.

Минут пять игра продолжалась без помех, а затем вошел Блетчли, вернувшийся из кино, и начал подробно излагать содержание «Странствующего менестреля», фильма, действие которого происходит в годы царствования Ричарда I.

Роббер так и не удалось закончить: миссис Кейли, взглянув на часы, обнаружила, что час уже поздний, и с воплем ужаса ринулась в сад на поиски мистера Кейли. Последний, упиваясь ролью калеки, брошенного на произвол судьбы, трагически вздрагивал, кашлял и твердил замогильным голосом:

— Ничего, ничего, дорогая! Надеюсь, бридж доставил тебе удовольствие? Не беспокойся обо мне. Даже если я простудился, это, право, не имеет значения. Сейчас война!

На другой день, за завтраком, Таппенс заметила, что атмосфера несколько напряжена. Миссис Перенна разжала губы только для того, чтобы отпустить несколько едких замечаний, после чего не вышла, а прямо-таки вылетела из комнаты. Блетчли, намазывавший на хлеб толстый слой повидла, негромко усмехнулся.

— Кажется, потянуло холодком, — заметил он. — Ну что ж, этого следовало ожидать.

— Что-нибудь случилось? — осведомилась мисс Минтон и, затрепетав от радостных предвкушений, вытянула вперед тонкую шею.

Майор окинул глазами аудиторию. За столом сидят мисс Минтон, миссис Бленкенсоп, миссис Кейли и миссис О'Рорк. Миссис Спрот и Бетти уже вышли. Пожалуй, можно рассказать.

— Речь идет о Медоузе, — сообщил он. — Всю ночь где-то прокутил. До сих пор не вернулся.

— Что? — вырвалось у Таппенс.

— Наш Медоуз — парень не промах, — рассмеялся Блетчли. — Мадам Перенна, естественно, злится.

— Ах, боже мой! — вскрикнула мисс Минтон, заливаясь краской.

Миссис Кейли была явно шокирована. Миссис О'Рорк только усмехнулась.

— Миссис Перенна мне все уже рассказала, — призналась она. — Что поделаешь! Мужчина — всегда мужчина.

— Но с мистером Медоузом могло что-нибудь случиться, — проблеяла мисс Минтон. — Вдруг он угодил под автомобиль?

— Думаю, что именно так он все и объяснит, — ответил майор. — Налетела машина, сбила его, и бедняга пришел в себя только утром.

— Может быть, он в больнице?

— Нам дали бы знать: у него при себе удостоверение личности.

— Боже мой! — вздохнула миссис Кейли. — Что скажет мистер Кейли?

Ответа на этот риторический вопрос не последовало. Таппенс с видом оскорбленного достоинства встала и вышла из комнаты.

— Бедный старина Медоуз! — прыснул со смеху Блетчли, как только дверь за ней затворилась. — Его отлучка не по вкусу прелестной вдовушке. Она уже думала, что подцепила его.

— Майор Блетчли! — проблеяла мисс Минтон.

— Помните Диккенса? — подмигнув, отозвался отставной вояка. — «Остерегайся вдовушек, Сэмми!»

Непредвиденное исчезновение Томми несколько встревожило Таппенс, но она попыталась успокоить себя. Вероятно, он кое-что разузнал и пошел по горячим следам. Понимая, как в их условиях трудно поддерживать связь.

Бирсфорды заранее договорились не поднимать паники преждевременно, если одному из них придется отлучиться, не предупредив другого. Договорились они и о некоторых уловках, к которым будут прибегать в подобных случаях. По словам миссис Спрот, миссис Перенна вчера вечером куда-то уходила. А так лак сама хозяйка категорически отрицает этот факт, ее отлучка становится особенно интересным поводом для размышлений. Возможно, Томми выследил ее и обнаружил нечто такое, что требует его неустанного наблюдения. Тогда он, без сомнения, либо свяжется с Таппенс одним из условных способов, либо скоро вернется.

И все-таки Таппенс не удавалось подавить в себе тревогу. Она решила, что роль миссис Бленкенсоп вполне позволяет ей проявить известное любопытство и даже беспокойство, и без долгих размышлений отправилась на поиски миссис Перенны.

Миссис Перенна не проявила склонности распространяться на эту тему и сразу же дала понять, что подобное поведение ее постояльца нельзя ни извинить, ни обойти молчанием.

День прошел, а мистер Медоуз так и не объявился. Под вечер, уступив настояниям обитателей «Сан-Суси», хозяйка крайне неохотно согласилась наконец позвонить в полицию. Пришел сержант и занес в записную книжку обстоятельства дела. При этом выяснились некоторые факты. Мистер Медоуз вышел из дома капитана Хейдока в половине одиннадцатого. Оттуда он вместе с неким мистером Уолтерсом и доктором Кэртисом дошел до самых ворот «Сан-Суси», где распрощался со спутниками и свернул в аллею. С этой минуты мистер Медоуз как бы растаял в пространстве.

Таппенс наметила для себя две версии.

Во-первых, Томми мог заметить в аллее миссис Перенну и юркнуть в кусты, а затем пойти за ней по пятам. Если у нее было с кем-то свидание, он, вероятно, последовал за этим человеком, а она вернулась в «Сан-Суси». В таком случае он, видимо, цел и невредим, и чем старательнее полиция будет его искать, тем больше затруднений доставит ему. Вторая версия была куда менее приятной. Наглядно она представлялась Таппенс либо в образе миссис Перенны, которая «с растрепанными волосами и вся запыхавшись» возвращается в «Сан-Суси», либо в образе миссис О'Рорк, появляющейся в дверях веранды с тяжелым молотком в руке.

Молоток этот наводил Таппенс на размышления самого трагического свойства. В самом деле, как он очутился в аллее? Кому и зачем он там понадобился? На второй вопрос ответить было куда труднее, чем на первый. Тут многое зависело от того, когда именно вернулась домой миссис Перенна. Это произошло, несомненно, около половины одиннадцатого, но, к сожалению, ни одна из дам, игравших в бридж, не взглянула на часы. Миссис Перенна сердито заявила, что выходила только посмотреть, какая на улице погода. Но человек, вышедший на минуточку за двери дома, не может запыхаться. Хозяйка была явно раздражена тем, что ей не повезло и миссис Спрот увидела ее: она рассчитывала, что все четыре дамы поглощены бриджем.

Когда же это точно было?

Из разговоров Таппенс выяснила, что все ее партнерши высказываются на этот счет крайне неопределенно. Если время совпадает, наиболее подозрительной фигурой становится миссис Перенна. Но возможны и другие варианты. В момент возвращения Томми отсутствовало еще трое обитателей «Сан-Суси». Майор Блетчли был в кино, но он ходил туда один. Кроме того, он так настойчиво и с такими подробностями пересказывал содержание фильма, что подозрительный человек мог бы усмотреть в этой настойчивости желание установить свое алиби. Затем есть еще мистер Кейли, который, несмотря на свою мнительность, ни с того ни с сего отправился один гулять по саду. Не забеспокойся миссис Кейли о состоянии своего супруга, никто не узнал бы об этой прогулке и все считали бы, что мистер Кейли, укутанный в плед, покоится, как мумия, в кресле на террасе. Кстати, идти на такой риск, как длительное пребывание ночью на воздухе, — это на него очень непохоже.

И наконец, опять-таки остается миссис О'Рорк, с улыбкой размахивающая молотком…

— В чем дело, Деб? Чем мы так расстроены, девочка?

Дебора Бирсфорд вздрогнула от неожиданности, но тут же рассмеялась: перед девушкой, сочувственно глядя на нее карими глазами, стоял Тони Марсден. Тони ей нравился. Умный парень и считается в шифровальном отделе восходящей звездой, хотя работает недавно.

— А, пустяки, — ответила она, — семейные дела. Ты ведь знаешь, что это такое.

— Да, родственники — нудная штука. Твои старики что-нибудь выкинули?

— По правде сказать, меня беспокоит мама.

— Почему? Что случилось?

— Понимаешь, она уехала в Корнуолл к старой тетке. Ей семьдесят восемь, она выжила из ума и совершенно невыносима.

— Мрачная картина! — сочувственно отозвался молодой человек.

— Конечно, с маминой стороны это очень великодушно. Но она и без того подавлена — ей, видите ли, не дают работать на победу, никто не нуждается в ее услугах. В прошлую войну она была сестрой в госпитале и занималась еще всякой всячиной, но теперь, разумеется, другое дело. Так вот, маму все это так расстроило, что она решила пожить в Корнуолле у тети Грейси, покопаться в саду и так далее.

— Здравое решение! — одобрил Тони.

— Да, для нее это самый лучший выход. В ней ведь до сих пор столько энергии! — снисходительно сказала Дебора. — Значит, все в порядке?

— Не совсем, хотя еще позавчера, получив ее письмо, я была просто счастлива за нее. Что же тебя беспокоит?

— А то, что я попросила Чарлза — он как раз поехал в те края к своим — навестить маму. Он заехал к ней, а ее там не оказалось.

— Как не оказалось?

— Так. Она туда и не приезжала. Вовсе не приезжала.

— Странно! — несколько растерявшись, пробормотал Тони. — А где твой… э-э… отец?

— Мой старик? Где-то в Шотландии. Служит в одном из этих унылых министерств, где только и делают, что подшивают бумаги да снимают с них копии.

— Твоя мать, наверное, поехала к нему.

— Нет, это в секретной зоне, и женам въезд туда воспрещен.

— Гм… Ну, значит, она уехала… в другое место.

Тони окончательно пришел в замешательство — особенно потому, что Дебора не сводила с него больших грустных глаз, в которых застыла тревога.

— Но зачем? Это очень странно. Ведь все мамины письма полны рассказами о тете Грейси, саде и прочем.

— Понятно, понятно, — заторопился Тони. — Конечно, ей хочется, чтобы ты думала… Но в наше время… Словом, я хочу сказать, что человеку нужно иногда проветриться.

Тревога в глазах Деборы немедленно сменилась гневом.

— Если ты полагаешь, что мама решила провести конец недели с кем-нибудь.. посторонним, то ошибаешься. Мои родители любят друг друга, по-настоящему любят. Мама никогда…

— Конечно, никогда, — опять заторопился Тони. — Извини, пожалуйста. Я вовсе не хотел…

Гнев Деборы утих, но она тут же снова нахмурилась.

— Самое странное, что на днях мне кто-то сказал, будто видел маму в Лихемптоне. Я, разумеется, ответила, что это невозможно — я ведь думала, что она в Корнуолле. Но теперь…

Рука Тони, подносившая спичку к сигарете, повисла в воздухе. Спичка потухла.

— В Лихемптоне? — быстро переспросил он.

— Да. Вот уж неподходящее место для мамы. Общество отставных полковников, старых дев и сплошное безделье.

— Что и говорить, место неподходящее, — отозвался Тони, раскурил сигарету и словно невзначай спросил: — А чем занималась твоя мать в ту войну?

— Тем же, что и другие: работала в госпитале, водила машину — не свою, конечно, а генеральскую, — перечислила Дебора.

— А я думал, что она, как и ты, была на секретной службе.

— Ну, что ты! На это у нее не хватило бы ума. Впрочем, они с папой были, кажется, одно время чем-то вроде сыщиков: секретные документы, шпионы и прочее. Конечно, милые старики все преувеличивают — им кажется, что это было страшно важно.

Когда на другой день Дебора пришла со службы домой, ей показалось, что в комнате что-то изменилось. Чтобы разобраться, в чем дело, ей потребовалось несколько минут. Затем она позвонила и сердито осведомилась у хозяйки, где большая фотография, обычно стоявшая на комоде. Миссис Роули была и огорчена и обижена. Она ничего не знает. Она не притрагивалась к карточке. Может быть, Гледис… Та заверила, что она тоже не касалась фотографии.

— Может быть, это газовщик — он тут приходил днем, — с надеждой в голосе добавила она.

Однако Дебора категорически отказалась допустить, чтобы служащий газовой компании неожиданно воспылал симпатией к немолодой женщине и унес ее фотографию. Гораздо более вероятно, решила про себя Дебора, что Гледис разбила стекло и поспешила скрыть следы преступления, бросив и рамку и карточку в мусорный ящик.

Тем не менее Дебора не стала поднимать шум. При случае она попросит мать прислать ей другую фотографию, и все.

Глава одиннадцатая

Наступила очередь Таппенс потолковать с рыбаком, сидящим в конце пирса. Вопреки здравому смыслу она надеялась, что мистер Грант скажет ей что-нибудь утешительное. Но надежды ее не оправдались. Грант тоже не получал от Томми никаких известий.

— Значит, нет оснований предполагать, что он… что с ним что-то случилось? — спросила Таппенс, стараясь придать голосу твердость и деловитость.

— Никаких. Но допустим, что они есть. Как вы поступите?

— Я… Буду продолжать, разумеется.

— Вот и правильно. Плакать будем после боя. А сейчас мы в самой его гуще, и время не ждет. Одна информация, которую вы нам дали, подтвердилась. Вы подслушали разговор о «четвертом». Это четвертое следующего месяца, дата большого прыжка на нашу страну.

— Вы уверены?

— Совершенно. Наши враги — люди методичные. Планы у них всегда составлены точно и разработаны до деталей. Итак, дата — четвертое. Все теперешние налеты — пустяки, так сказать, разведка боем: немцы прощупывают пашу оборону и интересуются, как мы реагируем на бомбежки. А четвертого нанесут настоящий удар.

— Но раз вам это известно…

— Мы знаем дату вторжения. Знаем или предполагаем, где оно, примерно, произойдет, и по мере сил готовимся. Но тут снова всплывает старая история с осадой Трои. Троянцам, как и нам, было известно, что за силы угрожают им извне. А нам нужно знать, кто угрожает нам изнутри, что за люди сидят в деревянном коне, потому что именно они могут открыть врагу ворота крепости. Мы обязаны вовремя узнать, кто эти люди.

— Не могли бы вы пустить кого-нибудь из ваших по следу миссис Перенны?

— Уже сделано. Информация, полученная нами, Такова: «Миссис Перенна — член Ирландской республиканской армии, подозревается в антианглийских настроениях». Информация абсолютно точна, но никаких других улик у нас нет. У нас нет фактов, которые нужны нам, как воздух. Поэтому не отступайтесь, миссис Бирсфорд. Не отступайтесь и сделайте все, что в ваших силах.

— Четвертое? — повторила Таппенс. — Значит, осталось меньше недели?

— Ровно неделя.

Таппенс стиснула руки.

— Мы должны справиться. Я говорю «мы», потому что чувствую — Томми идет по следу. Поэтому он и не вернулся. Ох, только бы мне тоже кое в чем разобраться! А что, если…

И Таппенс нахмурилась, обдумывая план новой атаки.

— Понимаете, Алберт, это вполне возможно.

— Я, конечно, понимаю, что вы имеете в виду, мэм. Но честно признаюсь, идея мне не по душе.

— И все-таки она может сработать.

— Вполне, мэм. Но вы ставите под удар себя, и это мне не нравится. Да и хозяину тоже не понравилось бы.

— Обычные способы мы уже перепробовали. Я хочу сказать: мы сделали все, что можно сделать, оставаясь под прикрытием. Думаю, что у нас есть теперь лишь один шанс — сыграть в открытую.

— Хотел бы я знать, где сейчас капитан Бирсфорд!

— Я тоже, — с тоской отозвалась Таппенс.

— Все это как-то неестественно — исчезает, не сказав ни слова, а потом даже весточки не шлет. Вот почему…

— Что, Алберт?

— Вот почему я и говорю, что уж если он пошел в открытую, так, может, вам все-таки лучше оставаться в тени?

— Алберт помолчал, собираясь с — мыслями, потом закончил:

— Я вот что хочу сказать. Допустим, они засекли капитана. Но о вас-то они могут и не знать. Поэтому вам лучше оставаться под прикрытием.

— Сама не знаю, на что решиться, — вздохнула Таппенс.

— А как вы хотели все это устроить, мэм?

— Я думала потерять письмо, написанное моей рукой, — неуверенно начала Таппенс. — Подниму из-за этого шум, притворюсь очень расстроенной. Затем его найдут в холле, и служанка, вероятнее всего, положит конверт на стол. А тогда уж тот, кто нам нужен, обязательно заглянет в него.

— А что будет в письме?

— Ну, примерно следующее: мне удалось установить личность интересующего вас человека и завтра я обо всем подробно доложу. Вы же понимаете, Алберт: тогда Н. или М. будут вынуждены пойти в открытую и постараться убрать меня.

— Да, и не исключено, что это им удастся.

— Если я буду начеку — нет. Думаю, что они попробуют заманить меня в ловушку — куда-нибудь, где побезлюдней. И вот тут-то на сцену выйдете вы, потому что о вас никто ничего не знает.

Едва Таппенс вышла из местной библиотеки, зажав под мышкой том, который ей отрекомендовали как «интересную книжечку», чей-то голос окликнул ее:

— Миссис Бирсфорд!

Она вздрогнула, круто повернулась и увидела высокого смуглого молодого человека с приятной, немного смущенной улыбкой.

— Вы… Вы, наверно, меня не помните?

Таппенс давным-давно привыкла к этой фразе. Она даже точно знала, какие слова будут сказаны дальше.

— Я… Я как-то заходил к вам домой с Деборой.

Приятели Деборы! Их было у нее очень много, и все они были для Таппенс на одно лицо. Одни, как этот молодой человек, брюнеты, другие — блондины, но все из того же теста: приятные, воспитанные, с чуточку длинноватыми — на взгляд Таппенс — волосами.

И надо же, чтобы один из них встретил и узнал ее именно сейчас! Но ничего, она быстро от него отделается.

— Я — Энтони Марсден, — представился молодой человек.

— Как же, помню! — соврала Таппенс и протянула ему руку.

— Как хорошо, что я разыскал вас, миссис Бирсфорд! — продолжал Тони Марсден. — Понимаете, я служу там же, где Дебора, а тут получилась довольно неприятная история.

— Неужели? Какая же? — осведомилась Таппенс.

— Понимаете, Дебора узнала, что вы вовсе не в Конуолле, как она думала. Это может поставить вас, в несколько затруднительное положение, не тек ли?

— А, черт! — огорченно воскликнула Таппенс. — Как же это так получилось?

Тони Марсден объяснил и робко добавил:

— Дебора, конечно, не имеет представления, чем вы занимаетесь на самом деле…

Молодой человек скромно умолк, затем продолжал:

— Насколько я представляю себе, очень важно, чтобы она и дальше ничего не знала. Я работаю, в общем, по той же части, что и вы. Официально я начинающий сотрудник шифровального отдела. На самом же деле мне дана инструкция выражать умеренно профашистские взгляды — восторгаться немецкой системой намекать на то, что деловое сотрудничество с Гитлером — вещь неплохая, и так-далее, а самому наблюдать за тем, какой отклик встречают мои высказывания. Понимаете, у нас сейчас много провалов, и мы хотим выяснить, кто за этим стоит.

«Всюду разложение», — подумала Таппенс.

— Как только Деб рассказала мне о вас, — снова начал молодой человек, — я сразу решил: поеду-ка я туда сам и предупрежу миссис Бирсфорд — пусть придумает историю поубедительней. Понимаете, случилось так, что мне известно, чем вы здесь занимаетесь и насколько это важно. Если кто-нибудь пронюхает, кто вы такая, все пропало. Вот я и подумал, не стоит ли вам сделать вид, что вы уехали к капитану Бирсфорду в Шотландию. Вы всегда можете сказать, что вам разрешили работать вместе с ним.

— Пожалуй, могу, — задумчиво отозвалась Таппенс.

— Надеюсь, вы не сочли мое вмешательство бестактным? — встревоженно спросил Тони Марсден.

— Нет, напротив, я вам очень благодарна.

— Я… Я… Понимаете, я очень люблю Дебору, — несколько непоследовательно выпалил Тони.

Таппенс с интересом взглянула на собеседника.

— Мой муж не в Шотландии, — помолчав, неторопливо сказала она.

— Как!

— Он здесь, со мной. По крайней мере, был со мной, потому что сейчас он исчез.

— Послушайте, это скверно! Но, может быть, я ошибаюсь? Он вышел на какой-то след?

— По-моему, да, — кивнула Таппенс. — Поэтому я и не считаю его исчезновение таким уж плохим предзнаменованием. Думаю, что рано или поздно он даст мне знать о себе нашим условным способом. И она слегка улыбнулась.

— Я, разумеется, не сомневаюсь, что вы с ним не новички в игре, — с некоторым замешательством отозвался Тони. — Но все-таки будьте осторожны.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — кивнула Таппенс. — Красавиц героинь в романах всегда заманивают в ловушку. Но у нас с Томми свои, особые методы. И пароль тоже особый — Таппенс.

— Как? — уставился на нее Тони с таким видом, словно перед ним сумасшедшая.

— Извините. Я забыла вам объяснить, что в семье меня зовут Таппенс — не по имени, а по прозвищу.

— Понятно, — ответил молодой человек, и лоб его разгладился. — Недурно придумано!

— Надеюсь.

— Простите за навязчивость, но не могу ли я быть вам полезен?

— Пожалуй, можете, — задумчиво сказала Таппенс.

Глава двенадцатая

После долгого, как вечность, беспамятства Томми различил огненный шар, плывущий в пространстве. В центре этого шара гнездилась боль. Затем вселенная стала сжиматься, огненный шар замедлил свое движение, и Томми внезапно обнаружил, что ядро этого шара — его собственная голова, которая раскалывалась на части. Постепенно он ощутил свое тело. Руки и ноги похолодели и скрючены, распухшие губы не в силах произнести ни звука, ужасно хочется есть. Огненный шар движется все медленнее. Теперь это уже не шар, а голова Томаса Бирсфорда, лежащая на чем-то твердом. На чем-то очень твердом. На чем-то подозрительно напоминающем камень. Да, он лежит на голых камнях. Ему больно, он не в состоянии пошевелиться, он голоден и закоченел в неудобной позе. Конечно, постели в заведении миссис Перенны не слишком мягкие, но не может быть…

Вспомнил! Хейдок! Радиопередатчик! Слуга-немец! Ворота «Сан-Суси»… Кто-то подкрался к нему сзади и ударил по голове. Оттого она так и болит. А он-то радовался, что удалось уйти! Значит, Хейдок вовсе не такой дурак, каким прикинулся.

Хейдок? Но ведь капитан вернулся в «Приют контрабандистов» и захлопнул за собой дверь. Как он умудрился спуститься с холма и подстеречь Томми в саду «Сан-Суси»? Нет, это невозможно — Томми заметил бы его.

Значит, слуга? Конечно, Хейдок мог послать его в засаду. Но ведь, проходя через холл, Томми собственными глазами через приоткрытую дверь видел Апплдора в кухне. Или ему только померещилось, что он видит слугу? Возможно, так оно и было.

Глаза Томми, уже привыкшие к темноте, различали маленький, тускло освещенный прямоугольник. Окошечко или отдушина. Воздух вокруг сырой и затхлый. Очевидно, Томми лежит в подвале. Руки и ноги у него связаны, во рту кляп, для надежности прихваченный повязкой. «Похоже, что я крепко влип», — подумал Томми и осторожно попробовал пошевелиться, но тщетно.

В эту минуту раздался негромкий скрип, и где-то позади распахнулась дверь. Вошел человек со свечой. Он поставил ее на пол, и Томми узнал Апплдора. Слуга опять исчез, но вскоре вернулся с подносом, на котором были кувшин с водой, стакан, кусок хлеба и сыр. Апплдор нагнулся и раньше всего проверил, надежно ли связаны руки и ноги Томми. Затем взялся за кляп.

— Сейчас я выну кляп, — спокойным, ровным голосом начал он, — и вы сможете поесть и напиться. Но стоит вам пикнуть, и я опять заткну вам рот.

Томми попытался кивнуть, но задача сказалась ему не по силам, и он лишь несколько раз открыл и закрыл глаза. Апплдор, истолковав это как знак согласия, осторожно снял повязку.

Рот был теперь свободен, но Томми потребовалось несколько минут, прежде чем он сумел привести челюсти в движение. Апплдор поднес к его губам стакан. Сперва глотать было, трудно, потом стало легче. Напившись, Томми сразу почувствовал себя лучше.

— Вот теперь хорошо. Увы, я уже не так молод, как раньше. А теперь давайте еду.

Слуга поднес ко рту пленника сыр и хлеб, и Томми принялся жадно жевать.

— Что будет следующим номером программы? — осведомился он, запив еду водой. Вместо ответа Апплдор снова взялся за кляп.

— Я хочу видеть капитана Хейдока, — торопливо сказал Томми.

Апплдор только покачал головой, ловко вернул кляп на прежнее место и вышел. Оставшись один в темноте, Томми опять погрузился в размышления, но вскоре задремал. Из беспокойного она его вывел звук открывающейся двери. На этот раз Апплдор явился вместе с Хейдоком. Они вынули кляп и ослабили веревки, связывающие пленнику руки, чтобы тот мог сесть и расправить занемевшие члены. В руках у Хейдека был пистолет.

Томми — правда, без особенной уверенности в успехе немедленно начал играть свою роль.

— Послушайте, Хейдок, что все это значит? — негодующе заговорил он. — На меня накидываются, меня похищают…

— Не тратьте зря порох. Не стоит, — покачав головой, негромко перебил его капитан.

— Не думайте, что если вы сотрудник Секретной службы, то это уже дает вам право…

— Полно, Медоуз! — опять покачал головой Хейдок. — Вы же ни на секунду не поверили в то, что я вам наговорил.

Томми не выказывал, однако, никаких признаков замешательства: он рассудил, что Хейдок ничего наверняка не знает.

— Кем вы себя возомнили, черт вас побери! — негодовал он, — Какие бы ни были у вас полномочия, вы не смеете вести себя так. Я еще в состоянии не выбалтывать наших военных секретов.

— Вы отличный актер, — холодно возразил Хейдок, — но имейте в виду: мне безразлично, кто вы — сотрудник Секретной службы или просто любитель.

— Повторяю вам…

— Заткнитесь, черт вас побери! Раньше мы, пожалуй, еще стали бы выяснять, кто вы такой и кто вас подослал. Сейчас это уже не имеет значения — осталось слишком мало времени, понятно? Вы никому не успели сообщить о том, что видели, — и это главное.

— Как только станет известно, что я исчез, полиция начнет поиски.

— Сегодня вечером она уже посетила меня, — сверкнув зубами, неожиданно улыбнулся Хейдок. — Славные ребята! Оба — мои приятели. Они расспросили меня о мистере Медоузе — их очень беспокоит его исчезновение. Как он выглядел в тот вечер? Что говорил? Им даже в голову не пришло — да и как могло прийти? — что человек, о котором они говорят, находится как раз у них под ногами — под тем самым местом, где они сидят. Вы ведь ушли от меня живым и здоровым понятно? Полиция никогда не додумается искать вас здесь.

— Вы не можете до бесконечности держать меня взаперти, — пылко возразил Томми.

— В этом и нет необходимости, милейший, — ответил Хейдок, опять обретая поистине британское хладнокровие. — Вы пробудете здесь всего сутки. Завтра ночью в бухту зайдет катер, и мы отправим вас в небольшое путешествие для поддержания здоровья, но, честно говоря, я сомневаюсь, что вы вернетесь из него живым.

— Интересно, почему вы не прикончили меня сразу?

— Сейчас слишком жарко, милейший, а наши морские коммуникации, к сожалению, временно перерезаны. Если бы случилось… Словом, труп в помещении всегда дает о себе знать.

— Понятно, — согласился Томми.

Он действительно все понял. Исход совершенно ясен. Его оставят в живых до прихода катера, затем убьют или одурманят, а тело вывезут в открытое море. Если даже потом его труп будет найден, никто не усмотрит никакой связи между смертью мистера Медоуза и «Приютом контрабандистов».

— Я зашел только для того, — самым непринужденным тоном продолжал Хейдок, — чтобы узнать, не можем ли мы что-нибудь сделать для вас… э-э… впоследствии.

— Благодарю, — подумав, ответил Томми. — Просить вас отвезти прядь моих волос или что-нибудь в этом роде одной даме в Сен-Джонс-Вуд я все-таки не буду.

Он чувствовал, что любой ценой должен создать впечатление, будто действовал один, на свой страх и риск. Пока они не заподозрили Таппенс, игра еще может быть выиграна, хотя ему самому в ней уже не участвовать.

— Как вам угодно, — бросил Хейдок. — Но если вам хочется что-нибудь передать вашей… э-э… приятельнице, мы позаботимся, чтобы это было сделано.

Значит, Хейдок все-таки не прочь кое-что разузнать о безвестном мистере Медоузе? Прекрасно! Вот и пусть себе строит догадки.

— Некому передавать, — покачав головой, ответил Томми.

— Отлично, — с видом полного безразличия закончил разговор Хейдок и кивнул Апплдору.

Слуга затянул веревку, водворил на место кляп, и оба вышли. Заперев за собой дверь.

Томми остался наедине со своими мыслями, а они были далеко не веселого свойства. Ему не только угрожает быстро надвигающаяся смерть. Он лишен, кроме того, всякой возможности передать добытые им сведения. Конечно, остается еще Таппенс. Но что она может? Подозрения ее никогда не падут на Хейдока. К тому же она, вероятно, вообще никого не подозревает. Просто думает, что Томми напал на какой-то след. Вот чем все кончилось! Провал, постыдный провал!

Но что это?.. Томми насторожился. Что за странные звуки? Да нет, просто кто-то напевает. А он лежит и не может даже пискнуть, чтобы привлечь к себе внимание.

Пение приближалось. Ну и слух же у парня! Все время фальшивит.

Однако, как ни искажен мотив, узнать его можно. Это песенка времен первой мировой войны, воскресшая в дни второй.

~Если б в мире, кроме нас с тобою,

Не было, родная, никого…

Внезапно Томми вздрогнул и напрягся. Эти фальшивые ноты ему удивительно знакомы. Переврать мотив, именно в этом месте, именно таким образом может лишь один человек на свете!

«Ей-богу, Алберт!» — решил Томми.

Алберт рыщет вокруг «Приюта контрабандистов», Алберт рядом, а он валяется в углу, скрученный, не в силах ни пошевелиться, ни издать звука! Постой, постой! Так ли уж не в силах? Существует один звук, который можно издавать и с закрытым ртом. Конечно, с открытым — легче, но все-таки можно и так. И Томми отчаянно захрапел. Короткий всхрап, еще раз, еще раз, пауза. Долгий всхрап, еще раз, еще раз, пауза. Короткий, короткий, короткий…

Свидание с Таппенс встревожило Алберта. Положение дел ему решительно не нравилось. Прежде всего ему не нравилась война.

Эти немцы, мрачно размышлял он, орут «Хайль Гитлер!», маршируют строевым шагом, захватывают страну за страной, бомбят, строчат из пулеметов и вообще расползлись повсюду, как зараза. Пора их остановить, но пока что это никому не удается.

А тут еще миссис Бирсфорд, на редкость хорошая женщина, впутывается в скверную историю и вот-вот угодит в беду. А ведь она сцепилась с людьми из пятой колонны — эх, ну и грязная же они сволочь! Подумать только, среди них есть даже англичане. Позор, одно слово позор! А хозяин, который один умел удерживать слишком стремительную хозяйку, взял да исчез.

В конце концов Алберт решил, что главное — найти хозяина, и, как верный пес, отправился его искать. Никаких заранее разработанных планов у него не было, и приступил он к розыскам точно так же, как искал сумочку жены или собственные очки, когда этим существенно важным предметам случалось куда-нибудь запропаститься.

В данном случае сведения о Томми обрывались на том, что, пообедав с капитаном Хейдоком в «Приюте контрабандистов», он вернулся в пансион «Сан-Суси», у ворот которого его и видели в последний раз. Исходя из этого, Алберт поднялся до ворот «Сан-Суси» и минут пять с надеждой взирал на них. Но так как вдохновение его не осенило, он медленно и сокрушенно поплелся к «Приюту контрабандистов».

На этой неделе Алберт тоже побывал в кино, и «Странствующий менестрель» произвел на него сильное впечатление. Просто поразительно, до чего романтично! А судьба героя напоминает его собственную. Как и звезда экрана Лэрри Купер, он играет роль верного Блонделя, который разыскивает своего господина, заточенного в темницу.

Алберт тяжело вздохнул: ему вспомнилась нежная мелодия «О, Ричард, мой король», которую верный трубадур так чувствительно распевал под всеми лежавшими на его пути башнями. Экая жалость, что у него нет слуха — не умеет он схватить мотив. Правда, в последнее время опять пошли в ход старые песни.

~Если б в мире, кроме нас с тобою,

Не было, родная, никого…

Алберт остановился и оглядел ворота «Приюта контрабандистов», аккуратно выкрашенные белой краской. Вот, значит, куда ходил обедать хозяин. Алберт поднялся еще немного вверх и вышел на холмы. Нигде ни души. Только трава да овцы.

Ворота «Приюта контрабандистов» распахнулись, пропуская машину, в которой сидел крупный мужчина в гольфах. Рядом с ним стояли клюшки. Он вывел автомобиль на дорогу и покатил вниз по холму.

«Капитан Хейдок, не иначе», — сообразил Алберт, снова спустившись вниз, и стал приглядываться к «Приюту контрабандистов». Недурное местечко. Славный садик, красивый вид. «Ты меня любила б всей душою», — напевал он, одобрительно взирая на виллу.

Из дома, через боковую дверь, вышел человек с мотыгой и скрылся за калиткой сада. В Алберте, который разводил у себя на заднем дворе салат и настурции, мгновенно проснулось любопытство. Он приблизился к вилле и вошел в открытые ворота. Да, недурное местечко.

«Ты меня любила б всей душою», — прогудел еще раз Алберт. Опять сбился! Эта строчка уже была. Вот потеха! Капитан, кажется, держит свиней. Ишь, как протяжно хрюкают! Постой-ка, под землей они, что ли? Любопытно! Разве погреб место для свиней?

Да нет, какие там свиньи! Просто кто-то похрапывает. Завалился спать в подвале и храпит… Денек подходящий — сам бог велел вздремнуть, только вот место для сна странное какое-то.

Жужжа, как шмель, Алберт подошел к дому. Вот откуда храп — из этой отдушины. Храп, храп, храп, выдох, выдох, выдох, храп, храп, храп. Странно, очень странно! В этих звуках есть что-то страшно знакомое…

— Ого! — чуть не вскрикнул Алберт. — Да это же SOS! Точка, точка, точка, тире, тире, тире, точка, точка, точка.

Он быстро оглянулся вокруг, опустился на колени и что-то тихо выстучал по железной решетке подвальной отдушины.

Глава тринадцатая

Уснула Таппенс в самом радужном настроении, но ей пришлось поплатиться за это жестоким упадком духа в бессонные предутренние часы, когда мрачные предчувствия особенно легко овладевают человеком.

К завтраку, однако, она повеселела, и причиной такой перемены было письмо, лежавшее на тарелке миссис Бленкенсоп и надписанное неуверенным почерком с наклоном влево.

Послание это ничем не напоминало корреспонденцию, аккуратно поступавшую к Таппенс от Дугласа, Раймонда, Сирила и других мифических лиц, и состояло сегодня из ярко раскрашенной открытки с изображением песика Бонзо, на которой каракулями было выведено: «Прости, что не могла написать. Все хорошо. Моди». Таппенс отодвинула открытку в сторону и распечатала, письмо. Оно гласило:

«Милая Патриция!

К сожалению, тете Грейси стало хуже. Врачи, конечно, не говорят ничего определенного, но я понимаю, что дело идет к концу и надежды мало. Если хочешь повидать ее перед смертью, постарайся приехать сегодня в Йерроу поездом 11.20. Наш друг встретит тебя с машиной.

Даже при таких печальных обстоятельствах буду счастлива видеть тебя, дорогая.

Всегда твоя

Таппенс».

Таппенс еле удержалась, чтобы не вскрикнуть от радости, не без труда изобразила на лице похоронное выражение и с тяжелым вздохом опустила письмо на стол. Вслед за тем она изложила его содержание об5еиМ слушательницам — миссис О'Рорк и мисс Минтон, которые с неподдельным сочувствием выслушали ее рассказ.

После завтрака Таппенс позвонила портному, отменила примерку юбки и пальто, а затем разыскала миссис Перенну и объявила, что, вероятно, отлучится на несколько дней. Как полагается в таких случаях, хозяйка выразила ей свое соболезнование. Вид у миссис Перенны был усталый, выражение лица — тревожное.

— О мистере Медоузе все еще никаких известий, — сказала она. — Не правда ли, очень странно?

— Он наверняка стал жертвой несчастного случая, — вздохнула миссис Бленкенсоп. — Я сразу это сказала.

— Нет, миссис Бленкенсоп, будь это несчастный случай, нам бы уже дали знать.

— А что еще могло произойти? — спросила Таппенс.

— Не знаю, право, что и думать, — покачала головой миссис Перенна. — Видите ли, миссис Бленкенсоп, нам почти ничего не известно о мистере Медоузе.

— Что вы хотите этим сказать? — резко бросила Таппенс.

— Пожалуйста, не воспринимайте мои слова так болезненно. Я лично ни минуты этому не верю.

— Чему?

— Слухам, которые о нем ходят.

— Слухам? Но я ничего не слышала.

— Ну, вам, пожалуй, и не скажут. Не знаю точно, откуда пошли эти слухи, но думаю, что первым заговорил об этом мистер Кейли. Вы же понимаете, он человек подозрительный.

— Пожалуйста, расскажите, в чем дело, — попросила Таппенс, призвав на помощь все свое терпение и силясь сдержаться.

— Мистер Кейли сказал — разумеется, это лишь предположение, — что мистер Медоуз, возможно, вражеский агент, человек из этой ужасной пятой колонны.

Таппенс постаралась вложить в свои слова все возмущение, на которое была способна миссис Бленкенсоп.

— Какой вздор! В жизни не слышала ничего глупее!

— Лично я того же мнения. Но мистер Медоуз не раз встречался с нашим молодым немцем и, кажется, даже подробно расспрашивал его о работе химического завода. Вот люди и подозревают, что они были сообщниками.

— Значит, вы думаете, что в истории с Карлом нет ошибки? — спросила Таппенс.

Лицо миссис Перенны передернулось.

— Мне очень хочется, чтобы все было не так.

— Бедная Шейла! — мягко сказала Таппенс. Глаза миссис Перенны запылали.

— Сердце бедной девочки разбито. Ну почему все сложилось именно так? Почему она не могла выбрать кого-нибудь другого?

— В таких делах не выбирают, — покачала головой Таппенс.

— Вы правы, — глухо и горько отозвалась миссис Перенна. — Жизнь устроена так, что вас обязательно ранят в сердце…

Ее прервало покашливанье. Густой горловой кашель. На пороге, заполнив собою весь дверной проем, стояла миссис О'Рорк.

— Не помешала? — осведомилась она.

— Нисколько, миссис О'Рорк, — ответила хозяйка. — Мы тут гадали, что могло случиться с мистером Медоузом, Удивляюсь, почему полиция до сих пор его не разыскала.

— Ох уж эта полиция! — презрительно подхватила миссис О'Рорк. — Какой от нее толк? Никакого. Штрафовать шоферов да шпынять несчастных владельцев собак, не успевших вовремя зарегистрировать пса, — вот и все, на что она способна.

— А что вы сами думаете, миссис О'Рорк? — поинтересовалась Таппенс.

— Разве вам неизвестно, что поговаривают о Медоузе?

— Что он фашист и вражеский агент? Да, слышала, — холодно ответила Таппенс.

— Возможно, так оно и есть, — задумчиво сказала миссис О'Рорк и добавила, с улыбкой глядя в упор на Таппенс: — Я, знаете ли, с самого начала стала приглядываться к этому Медоузу: в нем было что-то интригующее. Он совсем не казался человеком, который ушел на покой и не знает, куда себя деть.

— А когда полиция напала на его след, взял и исчез? — закончила Таппенс.

— И это возможно, — ответила миссис О'Рорк. — А вы как думаете, миссис Перенна?

— Затрудняюсь ответить, — вздохнула хозяйка. — История, во всяком случае, пренеприятная — вызывает слишком много разговоров.

— Вы так и не сказали нам, что думаете вы сами, миссис О'Рорк, — настаивала Таппенс.

Миссис О'Рорк ответила своей обычной свирепой улыбкой.

— Я думаю, что он просто отсиживается где-нибудь в безопасном местечке.

Таппенс пошла к себе — пора было собираться. Навстречу ей, из комнаты супругов Кейли, выбежала Бетти. На личике ее сияла озорная улыбка.

— Что ты натворила, бесенок? — спросила Таппенс.

— Гуси, гуси… — замурлыкала Бетти.

— Вы куда? Вверх… — Таппенс подхватила девочку на руки, подкинула ее в воздух и опустила на пол, закончив: — И вниз, туда-сюда.

В этот момент появилась миссис Спрот и увела ребенка одеваться для прогулки.

Таппенс пошла к себе в номер и водрузила на голову шляпку. Она терпеть не могла шляп — Пруденс Бирсфорд никогда их не носила, но прекрасно понимала, что Патриции Бленкенсоп без них не обойтись. А ведь кто-то перекладывал шляпки в шкафу, отметила про себя Таппенс. Значит, у нее в номере рылись? Ну что ж, пусть ищут — здесь нет ничего, что могло бы бросить хоть тень подозрения на безупречную миссис Бленкенсоп. Артистически забыв на туалете полученное утром письмо, Таппенс спустилась вниз, вышла из дому и ровно в десять миновала ворота «Сан-Суси». Времени хоть отбавляй. Она взглянула на небо и нечаянно ступила в большую темную лужу, но, по всей видимости, не заметив этого, проследовала дальше.

Сердце ее неистово колотилось. Удача, удача, их ждет удача!

Станция Йерроу была расположена на порядочном расстоянии от городка. У платформы Таппенс ждала машина. Приятный молодой человек, сидевший за рулем, приложил руку к фуражке, хотя внимательному наблюдателю такой жест показался бы несколько неестественным. Таппенс недоверчиво постучала ногой по правому заднему скату.

— Не спустит?

— Ничего. Нам недалеко, мэм.

Молодой человек повел автомобиль не в направлении деревни, а к холмам. Перевалив через ближайший холм, они свернули на проселок, который круто спускался в глубокую лощину. Впереди, на опушке рощицы, появился человек и стал у обочины дороги. Машина остановилась и Таппенс вышла. Навстречу ей спешил Тони Марсден.

— С Бирсфордом все в порядке, — без предисловия сообщил молодой человек. — Вчера мы выяснили, где он. Правда, он угодил в лапы противника и сейчас в плену, но до ночи мы его выручить не можем по одной простой причине: когда стемнеет, к некоей точке побережья подойдет катер, который нам нужно захватить во что бы то ни стало. Поэтому Бирсфорду придется еще немного потерпеть — мы не хотим раскрывать карты до последней минуты. Вы ведь понимаете…

— Конечно, конечно, — отозвалась Таппенс, все внимание которой поглотила куча шелка, лежавшая за деревьями. — А что там такое?

— Это… — начал Тони и тут же заколебался. — В этом-то вся штука. Мне приказано сделать вам одно предложение. Но… э-э… откровенно говоря, мне оно не нравится.

— Не нравится? Почему? — смерила его Таппенс холодным взглядом.

— Как бы это… А, черт! Вы же мать Деборы. Что скажет мне Деб, если… если…

— Если я пострадаю? — докончила Таппенс. — На вашем месте я просто не стала бы ей ничего говорить.

— А знаете, вы — замечательная, просто замечательная! — восторженно воскликнул Тони.

— Хватит комплиментов! — отрезала Таппенс. — Я достаточно высокого мнения о себе, поэтому вам нет нужды повторяться. Итак, в чем состоит ваш великий замысел?

— Видите вон там остатки парашюта? — спросил Тони, указывая на груду измятого шелка.

— Ага! — отозвалась Таппенс, и глаза ее засверкали.

— Это был одиночный парашютист, — продолжал Марсден. — К счастью, в здешней гражданской обороне замечательные ребята. Они засекли и сцапали ее сразу

после приземления.

— Да. Это была женщина в форме сестры милосердия.

— Жаль, что не ряса, — вставила Таппенс. — Я столько раз слышала истории о монахинях-шпионках, которых брали в автобусах: они платили за проезд, рукав закатывался и обнажал волосатую мускулистую руку.

— Нет, она не монахиня и не переодетый мужчина. Она довольно хрупкая брюнетка среднего роста и средних лет.

— Словом, похожая на меня? — перебила Таппенс.

— Угадали, — согласился Тони.

— Дальше, — скомандовала Таппенс.

— А дальше дело за вами, — с расстановкой сказал Марсден.

— За мной оно не станет, — улыбнулась Таппенс. — Куда мне ехать и что делать?

— К сожалению, инструкции могу дать лишь самые скудные. В кармане парашютистки была найдена записка на немецком языке: «Идти в Лезерберроу, на восток от каменного креста. Сент-Эсефс-роуд, 14, доктор Биньен».

Таппенс оглянулась. На вершине ближнего холма высился каменный крест.

— Он самый, — подтвердил Тони. — Дорожные указатели, разумеется, снятый. Но Лезерберроу — довольно большой городок, и, взяв от креста прямо к востоку, вы непременно попадете туда.

— Далеко идти?

— Миль пять, самое меньшее.

— Полезная прогулка перед завтраком, — с легкой гримаской заметила Таппенс. — Надеюсь, доктор Биньен предложит мне поесть, когда я доберусь до места.

— Знаете вы по-немецки, миссис Бирсфорд?

— Ровно столько, чтобы объясниться в отеле. Придется говорить исключительно по-английски — скажу, что таковы инструкции.

— Чертовский риск! — промолвил Марсден.

— Чепуха! Ну, кому придет в голову, что агента подменили? Или уже все кругом знают, что здесь изловили парашютистку?

— Оба парня из гражданской обороны, доложившие о поимке, задержаны начальником полиции. Он не хочет рисковать — боится, что они похвастаются приятелям, как ловко провели операцию.

— Ну что ж, идемте.

— Мы захватили с собой одежду и привезли специалистку по гриму — она из полиции. Следуйте за мной.

Неподалеку, в рощице, оказался полуразрушенный сарай. На пороге стояла деловитая женщина средних лет. Она оглядела Таппенс и одобрительно кивнула головой. В сарае Таппенс села на перевернутый чемодан и подверглась необходимым процедурам.

Таппенс протянула руку и взяла у женщины зеркало. Затем посмотрелась в него и чуть не вскрикнула от изумления. Рисунок бровей стал совершенно иным, и это придало Таппенс новое, незнакомое выражение. Тяжелые морщины в уголках рта сделали Таппенс на несколько лет старше. Лицо приобрело благодушное и глуповатое выражение.

Затем Тони деликатно вышел из сарая, и Таппенс сбросила с себя платье и облачилась в форму сестры милосердия, но башмаки оставила свои. Непривычный наряд жал в плечах, но в целом сидел неплохо.

С интересом обследовала Таппенс и сумочку: пудра, ни намека на губную помаду, два фунта четырнадцать шиллингов шесть пенсов английскими деньгами, носовой платок и удостоверение личности на имя Фреды Элтон, Шеффилд, Манчестер-роуд, 4.

Таппенс переложила в сумочку собственную пудру и губную помаду и встала. Она готова в путь.

— Я — свинья, — отвернувшись, хрипло бросил Тони Марсден. — Я не имею права отпускать вас на такое рискованное дело…

— Не волнуйтесь, мой мальчик, — похлопала его по плечу Таппенс. — Хотите верьте, хотите нет, но вся эта история меня по-настоящему забавляет.

— Вы просто замечательная! — еще раз повторил Тони Марсден.

Изрядно вымотанная Таппенс остановилась напротив дома № 14 на Сент-Эсефс-роуд и обнаружила, что доктор Биньен — зубной врач.

Уголком глаза она видела Тони Марсдена — молодой человек сидел в потрепанной дешевой машине, остановившейся в дальнем конце улицы.

Таппенс шла пешком до самого Лезерберроу: было решено точно следовать инструкциям — возможно, за нею следят. И в самом деле, над холмами прошли два неприятельских самолета, притом так низко, что пилоты вполне могли заметить сестру милосердия, одиноко шагавшую по дороге.

Тони с женщиной из полиции поехали в противоположном направлении, сделали большой круг и только после этого повернули на Лезерберроу, где заняли позицию на Сент-Эсефс-роуд. Можно начинать.

«Ворота распахиваются, и на арену выходит христианка, обреченная на съедение львам, — подумала Таппенс. — Зато уж не скажешь, что жизнь у меня скучная».

Она перешла через улицу и позвонила, на ходу размышляя о том, очень ли нравится Деборе этот молодой человек. Дверь отворила пожилая женщина с тупым крестьянским лицом. Тип явно не английский.

— Доктор Биньен дома? — спросила Таппенс.

— Вы, наверно, сестра Элтон? — оглядев ее с ног до головы, осведомилась женщина.

— Да.

— Тогда пройдите к нему в кабинет.

Служанка посторонилась, дверь захлопнулась, и Таппенс вошла в узкий, застеленный линолеумом коридор.

Служанка проводила ее на второй этаж, открыла кабинет.

— Подождите здесь. Доктор сейчас придет, — и, закрыв за собой дверь, вышла.

Сейчас распахнется дверь и появится доктор Биньен. Интересно, кем он окажется? Незнаком он ей, или она уже встречала его раньше? Если это тот, кого она надеется увидеть…

Дверь отворилась.

Вошедший оказался совсем не тем, кого ждала Таппенс. Ей даже в голову не приходила такая возможность.

Перед ней стоял капитан Хейдок.

Глава четырнадцатая

В мозгу Таппенс вихрем закружились догадки о роли, которую сыграл капитан Хейдок в исчезновении Томми, но она решительно отмела эти мысли. Настала минута, когда ей потребуется весь ее ум и самообладание. Узнает ее капитан или нет — вот что главное. Сама-то она настолько подготовила себя к любой неожиданности, к любой встрече, что была почти уверена — она ничем не выдала своего удивления. Таппенс встала и, как подобает заурядной немке в присутствии венца творения — мужчины, приняла почтительную позу.

— Итак, вы прибыли, — сказал Хейдок.

Говорил он по-английски и держался, как обычно.

— Да, — ответила Таппенс и, словно вручая верительные грамоты, представилась: — Сестра Элтон.

— Сестра Элтон? Превосходно, — улыбнулся Хейдок с, таким видом, словно услышал шутку, и, оглядев Таппенс с головы до ног, одобрительно сказал: — Выглядите вы безупречно.

Таппенс наклонила голову, но промолчала: пусть инициатива остается за Хейдоком.

— Задание вам, вероятно, известно? — продолжал Хейдок. — Садитесь, пожалуйста.

— Подробные инструкции я должна получить от вас, — послушно сев, ответила она.

— Совершенно верно, — отозвался Хейдок. В тоне его звучала легкая насмешка.

— Дату знаете? — осведомился он.

— Четвертое.

— Хейдок был явно изумлен. Глубокая морщина прорезала его лоб.

— Значит, вам она известна? — негромко переспросил он.

Таппенс промолчала, затем сказала:

— Так что же я должна делать? Объясните, пожалуйста.

— Все в свое время, моя милая, — ответил Хейдок. — Вы, несомненно, слыхали о «Сан-Суси»?

— Нет.

— Значит, — вы не слыхали о «Сан-Суси», — как-то странно усмехнулся Хейдок. — Я крайне этим удивлен. У меня, знаете ли, сложилось впечатление, что весь последний месяц вы прожили именно там.

Наступила мертвая тишина, которую нарушил вопрос капитана:

— Ну-с, что вы теперь скажете, миссис Бленкенсоп?

— Не понимаю вас, доктор Биньен. Меня сбросили сюда на парашюте только сегодня утром.

Хейдок опять ухмыльнулся. До чего неприятная ухмылка!

— Несколько ярдов парашютного шелка, брошенного в кусты, — и видимость создана. Я ведь тоже не доктор Биньен, милейшая. Для посторонних доктор Биньен — мой зубной врач. Человек он любезный и время от времени предоставляет в мое распоряжение свой кабинет.

— Вот как? — сказала Таппенс.

— Вот так, миссис Бленкенсоп. Или вы, может быть, предпочитаете, чтобы я называл вас вашим настоящим именем, миссис Бирсфорд?

Негромкий щелчок, и в руке капитана тускло блеснула вороненая сталь. В голосе его зазвучала угроза.

— Поднимать шум и звать на помощь соседей не, советую — вы умрете раньше, чем успеете раскрыть рот. Впрочем, если даже вы крикнете, на это никто не обратит внимания. Как вам известно, у зубного врача пациенты часто кричат.

— Как видно, вы предусмотрели все, — спокойно начала Таппенс. — Но не подумали о том, что у меня есть друзья, которые знают, где я нахожусь?

— А! Вы все еще надеетесь на голубоглазого рыцаря? Правда, в данном случае глаза у рыцаря карие. Мне жаль огорчать вас, миссис Бирсфорд, но юный Энтони Марсден — один из самых убежденных наших сторонников в вашей стране. Как я уже заметил, несколько ярдов парашютного шелка дают поразительный эффект. Вы, например, удивительно легко клюнули на приманку.

— Не понимаю, зачем вам весь этот дурацкий маскарад?

— Ах, не понимаете? Так вот, нам просто не хотелось, чтобы ваши друзья слишком быстро нашли вас. Если они выйдут на ваш след, он сразу приведет их в Йерроу и к человеку, который ждал вас в машине. А вот тот факт, что в Лезерберроу во втором часу дня появилась сестра: милосердия с лицом, нисколько не похожим на ваше, вряд ли будет поставлен в связь с вашим исчезновением.

— Отлично придумано, — сказала Таппенс.

— Поверьте, я восхищаюсь вашим мужеством, — продолжал Хейдок. — Искренне сожалею, что приходится прибегать к насилию, но нам необходимо точно знать, что вы успели выведать в «Сан-Суси».

Таппенс молчала.

— Не советую запираться, — невозмутимо добавил Хейдок. — Зубоврачебный инструмент и кресло открывают, знаете ли, известные… э-э… возможности.

Таппенс лишь смерила его презрительным взглядом, Хейдок откинулся на спинку стула.

— Должен сознаться, — медленно произнес он, — воля у вас сильная — как у многих женщин вашего типа. Но что вы скажете о другой половине картины?

— О чем это вы?

— Я говорю о Томасе Бирсфорде, вашем муже, который в последнее время жил в «Сан-Суси» под именем мистера Медоуза, а сейчас в отлично упакованном виде лежит в подвале моей виллы.

— Не верю! — отрезала Таппенс.

— Потому что получили письмо от некоей Таппенс? Неужели вы не поняли, что это всего-навсего удачный ход юного Энтони? Вы замечательно подыграли ему, рассказав о вашем семейном коде.

— Томми… Значит, Томми… — задрожал голос Таппенс.

— Ваш Томми там же, где был все это время, — у меня в руках. Теперь все зависит от вас. Если вы честно ответите на вопросы, он получает шанс на спасение. Если нет… что ж, мы вернемся к первоначальному плану. Вашего мужа оглушат ударом по голове, вывезут в море и выбросят за борт… — Таппенс опять с минуту помолчала, потом спросила:

— Что вы хотите знать?

— Я хочу знать, на кого вы работаете, как осуществляете связь с этим человеком или этими людьми и о чем вы уже успели доложить.

— Но я же могу наврать вам все, что мне взбредет в голову, — пожала плечами Таппенс.

— Не наврете — я проверю каждое ваше слово.

Хейдок придвинул свой стул поближе к Таппенс и снова стал обаятельным.

— Дорогая моя, я прекрасно понимаю, что вы сейчас чувствуете, и, поверьте, бесконечно восхищаюсь вами и вашим мужем. У вас есть и смелость и выдержка. Именно такие люди, как вы, понадобятся новому государству, которое будет создано в вашей стране, когда мы сметем ваше нынешнее, выжившее из ума правительство. Позвольте же мне объяснить вам то, что понимают лишь немногие из ваших соотечественников. Наш фюрер вовсе не собирается покорять вашу страну в том смысле, в каком вы все толкуете слово «покорит». Он стремится создать новую Британию, сильную своей собственной силой и управляемую не немцами, а англичанами, притом лучшими из англичан — людьми умными, воспитанными, смелыми. Это будет «прекрасный новый мир», как сказано у Шекспира. — Он наклонился к Таппенс: — Мы хотим покончить с хаосом и бездарностью, со взяточничеством и коррупцией, И в этом новом государстве нам понадобятся такие люди, как вы и ваш муж, — умницы и смельчаки, враги в прошлом и друзья в будущем. Вы удивитесь, если я расскажу вам, сколько людей в вашей стране, да и в других тоже, сочувствуют нам и разделяют наши убеждения. Попытайтесь же взглянуть на происходящее моими глазами; потому что, уверяю вас, события как раз и…

Голос Хейдока звучал неотразимо убедительно. Он казался подлинным воплощением британского моряка с его прямотой и честностью.

Таппенс смотрела на него и подбирала для ответа какое-нибудь крылатое слово, но на ум ей пришла лишь одна фраза, по-детски наивная и в то же время грубая.

— «Гуси, гуси, вы куда?» — бросила она.

Эти слова возымели такое магическое действие, что Таппенс на секунду растерялась. Хейдок вскочил со стула, лицо его побагровело от гнева, недавнее сходство с сердечным британским моряком начисто исчезло. Перед Таппенс стоял тот, кого уже видел однажды Томми — разъяренный пруссак. Сперва капитан разразился залпом немецких ругательств, потом, вновь перейдя на английский, заорал:

— Проклятая идиотка! Разве ты не понимаешь, что с головой выдала себя таким ответом? Теперь и тебе, и твоему муженьку конец! — И, еще более возвысив голос, Хейдок позвал: — Анна!

В комнату вошла женщина, впустившая Таппенс в дом. Хейдок сунул ей в руки пистолет.

— Карауль ее. Если будет нужно, стреляй. — С этими словами он выбежал из кабинета.

Таппенс умоляющими глазами посмотрела на Анну, которая с бесстрастным лицом стояла перед ней.

— Неужели вы будете стрелять в меня?

— Не заговаривайте мне зубы, — равнодушно ответила Анна. — В прошлую войну ваши убили Отто, моего сына. Тогда мне было тридцать восемь, теперь шестьдесят два, но я ничего не забыла.

Таппенс смотрела на широкое бесстрастное лицо служанки. Оно напоминало ей польку Ванду Полонскую. То же самое выражение — угрожающее, жестокое, бесповоротно решительное. Материнство, неумолимое материнство! Спорить с такой бесполезно: матери, потерявшей ребенка, ничего не докажешь.

В тайниках памяти Таппенс что-то зашевелилось. Какое-то назойливое воспоминание, что-то такое, что она всегда знала и никак не может выразить. Соломон… Какое отношение имеет к этому Соломон?

Дверь открылась. Вернулся Хейдок.

— Где они? Куда вы их спрятали? — вне себя от злости зарычал он.

Таппенс остолбенело уставилась на него. Что за чушь он несет? Она ничего не брала и ничего не прятала.

— Выйди! — приказал Хейдок Анне.

Служанка отдала ему пистолет и поспешно вышла. Хейдок опустился на стул и, сделав над собой усилие, взял себя в руки.

— Вам не удрать с вашей добычей, — сказал он. — Вы в моей власти, а у меня есть способы, довольно неприятные способы, которые развязывают людям язык. Выкладывайте, куда вы их дели?

Таппенс мгновенно сообразила, что у нее появилась возможность поторговаться. Если бы только узнать, что представляют собой вещи, которые, по мнению Хейдока, оказались у нее!

— А откуда вы знаете, что они у меня? — осторожно поинтересовалась она.

— Из ваших же слов, дура вы этакая! При вас их нет. Это нам известно: вы ведь полностью переоделись.

— А если я отослала их кому-нибудь по почте?

— Не валяйте дурака. Начиная со вчерашнего дня все, что вы отправляли по почте, проверялось нами. Никому вы ничего не посылали. Вы могли сделать с ними только одно — спрятать их в «Сан-Суси» утром, перед отъездом сюда. Даю вам ровно три минуты на то, чтобы вспомнить, куда вы их спрятали. — Хейдок положил на стол карманные часы. — Три минуты, миссис Томас Бирсфорд.

На камине тикали часы. Таппенс сидела с каменным лицом, на котором никак не отражался неистовый бег ее мыслей. И вдруг ее озарило словно вспышкой молнии. Теперь она поняла все, увидела картину в целом, с ослепительной ясностью представила себе каждую деталь и сообразила наконец, кто же был центром и осью организации.

— Осталось десять секунд, — обрушился на Таппенс голос Хейдока.

Как во сне, она следила за его движениями. Вот он поднял пистолет, считает:

— Раз, два, три, четыре, пять…

Хейдок досчитал уже до восьми, когда грохнул выстрел, и капитан свалился со стула головой вперед. На его лице застыло изумление. Он был так поглощен созерцанием своей жертвы, что даже не заметил, как за его спиной медленно приоткрылась дверь.

В мгновение ока Таппенс была на ногах. Она растолкала людей в форме, теснившихся в дверях, и вцепилась в рукав человека в твидовом пиджаке.

— Мистер Грант!

— Ну, ну, моя дорогая, теперь все в порядке. Вы держались потрясающе!

— Скорее! — нетерпеливо отмахнулась Таппенс. — Нельзя терять ни секунды. Вы на машине?

— Да, — недоуменно воззрился на нее Грант.

— Машина хорошая? Нам нужно немедленно попасть в «Сан-Суси». Только бы не опоздать, иначе оттуда могут позвонить, а здесь никто не ответит.

Через две минуты они уже мчались по улицам Лезерберроу, затем вылетели на шоссе. Мистер Грант не задавал вопросов и довольствовался тем, что спокойно наблюдал за Таппенс, не спускавшей глаз со спидометра и обуреваемой самыми мрачными предчувствиями. Шофер, в соответствии с полученными инструкциями, выжимал из машины все, на что она была способна. Сама же Таппенс задала лишь один вопрос:

— Что с Томми?

— Все в порядке. Освобожден полчаса тому назад.

Таппенс кивнула.

Они уже приближались к Лихемптону. Автомобиль молнией пронесся по извилистым улицам города и въехал на холм. Таппенс с Грантом выскочили и побежали по аллее.

Входная дверь, как всегда, не заперта. Нигде ни души. Таппенс взлетела по лестнице, мимоходом заглянула к себе в комнату и заметила, что постель разбросана, а ящики комода выдвинуты. Но она лишь тряхнула головой и, пробежав дальше по коридору, ворвалась в номер супругов Кейли. Комната была пуста. Всюду безмятежная тишина, слегка попахивает аптекой. Таппенс ринулась к-кровати и рванула покрывало. Простыни и подушки полетели на пол. Таппенс пошарила под матрацем, обернулась и с ликующим видом протянула мистеру Гранту детскую книжку с картинками.

— Держите. Здесь все.

— Что за…

Они обернулись. С порога, широко раскрыв глаза, на них смотрела миссис Спрот.

— А теперь, — сказала Таппенс, — разрешите представить вам госпожу М. Да, да, это миссис Спрот. Как я сразу не догадалась!

Наступило гнетущее молчание, разрядившееся лишь с появлением миссис Кейли.

— Ах, боже мой! — воскликнула она, в полном отчаянии взирая на разворошенную постель супруга. — Что скажет мистер Кейли?

Глава пятнадцатая

— Как я сразу не догадалась! — еще раз повторила Таппенс.

Она подкрепляла свои расшатавшиеся нервы обильной дозой старого бренди, поочередно даря улыбкой Томми, мистера Гранта и Алберта, который восседал перед пинтой пива и ухмылялся во весь рот.

— Выкладывай все по порядку, — потребовал Томми.

— Нет, сначала ты, — возразила миссис Бирсфорд.

— Рассказывать особенно нечего. По чистой случайности я наткнулся на замаскированный радиопередатчик. Думал, что сумею улизнуть, но Хейдок перехитрил меня.

— Он немедленно позвонил миссис Спрот, — кивнув, перебила его Таппенс. — Та схватила молоток, выбежала в аллею и подстерегла тебя. Отсутствовала она всего минут пять, не больше. Я, правда, заметила, что она немного запыхалась, но, конечно, ничего не заподозрила.

— Все остальное — целиком заслуга Алберта, — продолжал Томми. — Он, как верный пес, начал шнырять вокруг виллы. Я притворился спящим и захрапел… по азбуке Морзе, а он принял сигнал. Затем он помчался к мистеру Гранту, и они, уже вдвоем, навестили меня, когда стемнело. Я снова захрапел, и в конце концов мы договорились, что я останусь в погребе и дам нашим возможность сцапать экипаж катера, когда он подойдет.

— Виллу мы взяли сегодня утром, после отъезда Хейдока, — пояснил Грант. — А катер захватили вечером.

— Ну, Таппенс, теперь твоя очередь. Да рассказывай же! — взмолился Томми.

— Хорошо. Начну с того, что все это время я вела себя как последняя дура. Подозревала кого угодно, только не миссис Спрот. Однажды я ужасно перепугалась — у меня сложилось впечатление, что мне угрожает большая опасность. Это произошло сразу после того, как я подслушала телефонный разговор насчет четвертого числа. В тот момент рядом со мной находилось три человека. Я отнесла свои мрачные предчувствия на счет миссис Перенны или миссис О'Рорк и, разумеется, была кругом не права. На самом деле опасность исходила от незаметной миссис Спрот. Томми может подтвердить, что я шла по ложному следу до самого его исчезновения. После этого мы с Албертом принялись составлять новый план, но тут нам на голову свалился Энтони Марсден. Сперва мне казалось, что тут все в порядке — обыкновенный молодой человек из числа поклонников Деборы. Но два обстоятельства заставили меня призадуматься. Во-первых, чем дольше я с ним говорила, тем больше убеждалась, что никогда не видела его и что к нам домой он не заходил. Во-вторых, несомненно, зная все, что касается Лихемптона и моего задания, он всерьез полагал, что Томми — в Шотландии. Это уже и вовсе меня насторожило. Если Марсден мог что-нибудь знать, то лишь о Томми — я ведь лицо более или менее неофициальное. Странно, очень странно! — решила я. В свое время мистер Грант говорил мне, что пятая колонна просочилась всюду — даже туда, куда почти невозможно пробраться. Почему бы одному из этих людей не работать в том же отделе, где служит Дебора? Доказательств у меня не было, но подозрения возникли, и я расставила Марсдену ловушку. Я сказала ему, что у нас с Томми есть свой, особый пароль. Такой пароль у нас действительно был, но служила им открытка с собачкой Бонзо, а не мое семейное прозвище — Таппенс, как я уверила Марсдена. Расчет оказался верен, и Энтони попался на удочку. Сегодня утром я получила письмо, которое окончательно его выдало. А так как мы с Албертом обо всем условились заранее, мне осталось лишь позвонить портному и отменить примерку. Это означало, что рыбка клюнула.

— Ну, тут и я, понятное дело, не дал маху, — вмешался Алберт. — Переодеваюсь рассыльным, подгоняю к воротам «Сан-Суси» тележку — я ее у булочника достал — и проливаю целую лужу какой-то дряни. Не знаю только, что это была за штука. По запаху, похоже, анис.

— А затем, — продолжала Таппенс, — я выхожу из дому и ступаю ногой в лужу. Рассыльный с тележкой без всяких осложнений следует за мной до вокзала. У кассы кто-то встает в очередь прямо за мной и слышит, как я беру билет до Йерроу. Вот уж дальше вашим было, видимо, труднее.

— Нет, — сказал мистер Грант, — собакам помог запах. На станции в Йерроу они взяли след, оставленный шиной, которую вы пробовали ногой. След привел в рощицу, затем наверх, к каменному кресту, а уж оттуда, по холмам, прямо в Лезерберроу. Врагам в голову не приходило, что мы идем за вами: они ведь уехали только после того, как убедились, что вы уже далеко отошли.

— И все равно я набрался страху, — вставил Алберт. — Легко ли знать, что вы во вражеском логове, и не знать, что с вами? Мы обошли дом, влезли в окно и сгребли эту немку, когда она спускалась по лестнице. Поспели в самый раз.

— Я и не сомневалась, что вы поспеете, — сказала Таппенс. — Мне надо было только подольше тянуть. Я уже собиралась сделать вид, что готова во всем сознаться, но увидела, что дверь открывается. Поразительно другое: именно в этот миг меня словно осенило и я поняла, какой дурой была все это время.

— Как же ты догадалась? — спросил Томми.

— «Гуси, гуси, вы куда?» — выпалила Таппенс. — Когда я бросила эту фразу капитану Хейдоку, он буквально побагровел и уж, конечно, не потому, что я ответила и глупо и грубо. Нет, я сразу сообразила, что для него эти слова что-то значат. А, кроме того, на лице Анны было точь-в-точь такое же выражение, как у той польки. Ну, тут я, понятно, вспомнила царя Соломона, и все встало на свое место.

— Вот что, Таппенс, — с отчаяньем воскликнул Томми, — если ты не перестанешь говорить загадками, я сам застрелю тебя. Скажи на милость, что встало на свое место? И при чем тут царь Соломон?

— Неужели ты не помнишь, как к Соломону явились две женщины с ребенком и каждая утверждала, что это ее ребенок. «Прекрасно! — ответил Соломон, — Рассеките его пополам». Та, что лишь притворялась матерью, воскликнула: «Рубите!», но настоящая мать сказала: «Нет, пусть лучше он достанется другой». Понимаете, она не могла допустить, чтобы убили ее дитя. Так вот, в тот вечер, когда миссис Спрот застрелила польку, вы все решили, что она лишь чудом не попала в Бетти. Уже тогда мне следовало все понять. Будь это ее ребенок, она никогда не рискнула бы выстрелить. Такая смелость означала лишь одно: Бетти — не ее дочь. Поэтому она и убила ту женщину.

— Зачем?

— Затем, что матерью девочки, несомненно, была Полонская, — дрогнувшим голосом ответила Таппенс. — Несчастная, затравленная эмигрантка, без гроша в кармане, она с благодарностью согласилась на то, чтобы миссис Спрот удочерила Бетти.

— Но с какой стати было миссис Спрот удочерять девочку?

— Маскировка! Тонкий психологический расчет! Никто ведь не предположит, что матерая шпионка, выполняя задание, впутает в это дело своего малыша. Поэтому я и сбрасывала со счетов миссис Спрот. Да, да, именно из-за ребенка. Но родная мать Бетти только и мечтала, как бы вернуть себе девочку. Она раздобыла адрес миссия Спрот, приехала сюда, долго слонялась вокруг дома и, дождавшись удобного случая, выкрала ребенка. Миссис Спрот, разумеется, чуть не сошла с ума: ей надо было любой ценой предотвратить вмешательство полиции. Тогда она написала записку, сделала вид, что нашла ее у себя в номере, и вызвала на помощь капитана Хейдока. А потом, когда мы настигли несчастную польку, решила избавить себя от лишнего риска и застрелила ее. Она не просто умела обращаться с оружием — она была первоклассным стрелком. Да, она — убийца, и мне ее нисколько не жаль. Были еще два обстоятельства, — помолчав, продолжала Таппенс, — которые могли бы навести меня на верный след. Во-первых, сходство между Вандой Полонской и Бетти: недаром эта женщина мне все время кого-то смутно напоминала. И, во-вторых, нелепая игра со шнурками от ботинок, затеянная девочкой. Гораздо логичнее было предположить что Бетти подражает не Карлу фон Дайниму, а своей мнимой матери. Но как только миссис Спрот заметила, чем занимается ребенок, она подбросила в номер Карла разные подозрительные вещи. Самой опасной среди них был шнурок, пропитанный симпатическими чернилами. Она ведь знала, что мы непременно обнаружим эти улики.

— Очень рад, что Карл оказался невиновен, — перебил жену Томми. — Он мне нравился.

— Надеюсь, его не расстреляли? — спросила Таппенс.

— С Карлом все в порядке, — ответил мистер Грант. — Кстати, на этот счет у меня есть для вас маленький сюрприз.

— Как я счастлива за Шейлу! — с просветлевшим лицом воскликнула Таппенс. — Какими же мы были идиотами, подозревая миссис Перенну!

— Она действительно имела отношение к Ирландской республиканской армии, но и только, — пояснил мистер Грант.

— Кое-какие подозрения я питала насчет миссис О'Рорк, а одно время даже насчет супругов Кейли.

— А я подозревал Блетчли, — признался Томми.

— Подумать только! Все это время рядом с нами была истинная преступница — бесцветная миссис Спрот, а мы ее считали лишь… матерью Бетти.

— Я бы не назвал ее бесцветной, — поправил мистер Грант. — Очень опасная женщина, превосходная актриса и, к сожалению, англичанка по национальности.

— В таком случае меня не восхищает даже ее ловкость — она работала не на свою страну, — отозвалась Таппенс и обратилась к мистеру Гранту:

— Вы нашли то, что искали?

— Да. И содержалось это в потрепанных детских книжках.

— В тех самых, которые Бетти называла «похими»? — вскричала Таппенс.

— Они в самом деле плохие, — сухо согласился мистер Грант. — «Маленький Джек Хорнер» скрывал в себе весьма полные сведения о дислокации нашего флота, «Джонни Хед в воздухе» — такие же сведения об авиации, «Человечек с ружьем», в соответствии с названием, — о наземных силах.

— А «Гуси, гуси, вы куда?», — полюбопытствовала Таппенс.

— После надлежащей обработки реактивом в книжке был обнаружен сделанный симпатическими чернилами полный список высокопоставленных лиц, собиравшихся помочь немцам при вторжении. Среди этих лиц оказались два начальника полиции, один вице-маршал авиации, два генерала, директор военного завода, министр, ряд старших полицейских офицеров, командиры гражданской обороны и всякая мелкая, сошка — армейские офицеры, моряки, а также сотрудники нашей Секретной службы.

Томми и Таппенс остолбенели.

— Невероятно! — выдавил Томми.

Грант только покачал головой.

— Вы недооцениваете немецкую пропаганду. Она играет на том, что сидит в тайниках души — на честолюбии, на жажде власти. Все, кого я назвал, готовились предать свое отечество не ради денег, а из своеобразной мании величия. В других странах было то же самое — мания величия и стремление к личной славе. Надеюсь, вы понимаете, что при поддержке таких людей, которые бы отдавали противоречивые приказы и путали все наши карты, вторжение наверняка увенчалось бы успехом.

— А теперь? — спросила Таппенс.

— А теперь, — с улыбкой заключил мистер Грант, — пусть попробуют. Мы приготовили немцам достойную встречу.

Глава шестнадцатая

— Знаешь, дорогая, был момент, когда я вообразила о тебе черт знает что, — сказала Дебора.

— Неужели? Когда же это? — спросила Таппенс, с нежностью глядя на темноволосую головку дочери.

— Когда ты удрала к отцу в Шотландию, а я пребывала в убеждении, что ты гостишь у тети Грейси. Я уже решила, что у тебя роман.

— Серьезно, Деб?

— Ну, не совсем, конечно. В твоем-то возрасте… И потом я знала, как крепко вы со стариком привязаны друг к другу. Просто один идиот, некий Тони Марсден, вбил мне это в голову. Кстати, — думаю, что тебе можно сказать, мама, — позднее выяснилось, что он из пятой колонны. Он и в самом деле вечно вел какие-то странные разговоры. Заявлял, что если Гитлер победит, все будет так же, как раньше, и даже лучше.

— А тебе… гм… он нравился?

— Тони? Что ты! Он был такой надоедливый. Извини, я обещала этот танец.

И Дебора унеслась в объятиях молодого. блондина, нежно улыбаясь своему партнеру. Таппенс несколько минут следила за кружащейся парой, цотом перевела взгляд на высокого юношу в летной форме, который танцевал с белокурой девушкой.

— Право, Томми, у нас очень красивые дети, — сказала она.

— Смотри! Шейла! — перебил Томми и встал.

К столику подошла Шейла Перенна.

— Как видите, я сдержала слово и пришла, — сказала она. — Но я так и не понимаю, почему вы меня пригласили.

— Потому что мы вас любим, — с улыбкой ответил Томми.

— Серьезно? За что? Я же отвратительно вела себя по отношению к вам… Но все равно, спасибо.

— Сейчас мы найдем вам хорошего партнера, и вы потанцуете, — объявила Таппенс.

— Я… — начала было Шейла и запнулась — через зал к ним шел Карл фон Дайним. Шейла ошеломленно глядела на него. — Ты? — чуть слышно вымолвила она.

— Я собственной персоной, — отозвался Карл.

— Я знала, что ты признан невиновным, но не думала, что тебя выпустят из лагеря.

— Интернировать меня нет никаких оснований, — покачав головой, ответил Карл. — Прости, Шейла, но я обманывал тебя. Понимаешь, я вовсе не Карл фон Дайним. Мне пришлось принять это имя по ряду соображений. Карл фон Дайним был моим другом. Мы познакомились с ним несколько лет тому назад здесь, в Англии, а перед самой войной возобновили наше знакомство в Германии, куда я ездил… с особым заданием.

— Ты состоял на секретной службе? — спросила Шейла.

— Да. Во время моего пребывания там со мной начали происходить непонятные вещи. Несколько раз я чуть не погиб. Планы мои становились известны, хотя разгадать их сами немцы, конечно, не могли. Я понял, что дело плохо: разложение, выражаясь любимым словечком нацистов, проникло и в то ведомство, где я служил. Меня предавали наши же люди. Мы с Карлом были немного похожи друг на друга (у меня бабушка немка) — поэтому, кстати, меня и направили в Германию. Карл не был нацистом. Он интересовался только своей химией, которой когда-то занимался и я. Незадолго до войны он решил бежать в Англию. Братья его сидели в концлагере, и он думал, что выехать ему будет нелегко, но все трудности, словно по волшебству, разрешились сами собой. Когда Карл рассказал мне об этом, у меня возникли подозрения. С какой стати немецким властям облегчать Карлу отъезд из Германии, если братьев его упрятали в лагерь, да и сам он на заметке из-за своих антинацистских убеждений? Создавалось впечатление, что нацистам почему-то выгодно, чтоб он оказался в Англии. Мы с Карлом жили в одном доме. Однажды, к великому своему горю, я нашел его мертвым в постели: он покончил с собой в минуту депрессии, оставив письмо, которое я прочел и спрятал. Мое собственное положение стало к тому времени совсем уж ненадежным. Поэтому я решил устроить подмену и превратиться в фон Дайнима — это давало мне возможность не только выбраться из Германии, но и узнать, почему нацисты так благосклонно отнеслись к желанию Карла уехать. Я натянул на покойника свой костюм, перенес тело к себе и уложил в постель: я знал, что моя хозяйка наполовину слепа. С документами Карла фон Дайнима я приехал в Англию и отправился по адресу, по которому надлежало явиться покойному — в «Сан-Суси». Все время, что я прожил там, я старательно играл роль Карла. Вскоре я выяснил, что кто-то заранее принял меры, чтобы мне дали работу на химическом заводе. Сначала я думал, что нацисты будут заставлять меня работать на них. Однако со временем мне стало ясно, что моему бедному другу предназначалась совсем другая роль — он должен был стать козлом отпущения. Когда меня взяли на основании сфабрикованных улик, я ничего не рассказал. Мне важно было подольше оставаться Карлом фон Дайнимом — я хотел посмотреть, как развернутся события. Правда всплыла на свет божий всего несколько дней тому назад, когда меня узнал один из наших сотрудников.

— Ты должен был довериться мне, — сказала Шейла.

— Жаль, что ты так считаешь, — мягко ответил он. Взгляды их встретились. Гнев в глазах девушки растаял:

— Да, ты должен был поступить именно так.

— Дорогая… — Он встал. — Пойдем танцевать.

Молодые люди ушли.

Таппенс вздохнула.

— Кстати, — спросила она, — зачем он тогда забрался ко мне в комнату? Это же навело нас на ложный след.

— По-моему, он счел личность миссис Бленкенсоп недостаточно подлинной, — рассмеялся Томми. — Словом, мы подозревали его, а он нас.

Вскоре близнецы вернулись и вместе со своими партнерами уселись за столик. Дерек сказал отцу:

— Рад был узнать, что тебе дали работу.

— А я рада, что маме разрешили перебраться к отцу и тоже подыскали занятие, — вставила Дебора. — Видишь, как она повеселела! Ты там не очень скучала, мама?

— Там было вовсе не скучно, — отозвалась Таппенс.

— Вот и чудесно! — заявила Дебора. — Когда война кончится, я кое-что порасскажу тебе о своей работе. Она, действительно страшно интересная, только совершенно секретная.

— Неужели? — восхитилась Таппенс.

— Еще бы! Летчиком, правда, быть еще интереснее, — ответила Дебора, с завистью взглянув на брата. Дерек встал, его белокурая партнерша тоже.

— Не стоит пропускать танец — я ведь сегодня последний день в отпуске.

— Пошли, Чарлз! — скомандовала Дебора, и обе парочки упорхнули.

«Только бы с ними ничего не случилось! Только бы они уцелели!» — твердила про себя Таппенс.

— Как насчет девочки? — спросил Томми. — Возьмем?

— Ты о Бетти? Ох, Томми, как хорошо, что и ты подумал о том же самом! Мне казалось, что во мне просто говорит материнский инстинкт… Нет, ты серьезно?

— Вполне. Почему бы нам не удочерить ее? Малышка совсем одна на свете, а нам будет приятно видеть, что у нас под боком растет этакое юное существо.

— Ох, Томми!

Таппенс взяла руку мужа и сжала ее.

— Мы всегда хотим одного и того же, — счастливым голосом сказала Таппенс.

— Ты только посмотри на эту парочку! — негромко бросила брату Дебора, поравнявшись с ним. — Они за руки держатся!.. Все-таки ужасно милые у нас старики. Мы просто обязаны быть к ним повнимательнее — им война принесла только скуку.

1

Вещество, препятствующее свертыванию крови.

Content

Кристи Агата Том седьмой. Выпуск II

УБИЙСТВО НА РОЖДЕСТВО

Часть I ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ ДЕКАБРЯ

1

2

3

4

5

6

Часть II ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ ДЕКАБРЯ

1

2

3

4

5

Часть III ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ ДЕКАБРЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть IV ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ ДЕКАБРЯ

1

2

3

4

Часть V ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ ДЕКАБРЯ

1

2

3

4

5

Часть VI ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЕ ДЕКАБРЯ

1

2

3

4

5

6

7

Часть VII ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЕ ДЕКАБРЯ

1

2

3

4

5

АГЕНТ "Н" ИЛИ "М"

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

1