М. Джон Гаррисон

Пустота

© К. Фальков, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается «Forced Ent.»[1]

Нет места более центрального, нежели пустота, которая не пуста. То престол самой яростной физики.

Джон Уилер

У наших приборов есть пределы точности. Поскольку наше знание физической реальности зависит от того, что доступно нашим измерениям, мы никогда не узнаем всего, что могли бы узнать… Куда лучше будет согласиться, что наше знание физической реальности с необходимостью неполно.

Марсело Глейзер

В известном смысле все всегда пребывает везде.

Альфред Ван Вогт

1

Орган

Весь вечер Анна Уотермен слышала, как дерутся коты. В десять она вышла в сад и стала звать домашнего любимца. Около десятилетия назад ее дочь Марни, тогда тринадцатилетка, но уже непостижимая, нарекла этого зверя Джеймсом. Небо полнилось звездами, у краев небосклон отливал зеленоватым сиянием сумерек позднего лета. Сад у Анны был большой, ярдов пятьдесят на двадцать, с обросшими лишайником яблонями и некошеной травой, и покосившаяся беседка походила на декорацию для русского фильма 1970-х – она уже разваливалась, тонула в разросшихся цветах, пучилась от хлама, который жалко выбросить, но и при себе держать особо незачем. Цветы разрастались с какой-то нездоровой стремительностью. Каждый год, как их ни пропалывай, тут прорастала плотная смесь местных сорняков, дички и, как напоминание о начавшемся в 2000-х потеплении, экзотики с мясистыми листьями и крупными лепестками из семян, занесенных бог весть откуда.

– Джеймс! – выкликала Анна.

Джеймс не отзывался, но не было и таких звуков, словно он кого-то убивал или умирал лютой смертью. Анна приободрилась.

Она обнаружила кота в зарослях на дальнем конце сада, где животное периодически устраивало себе лежанку среди корней на сухой земле. Он тыкался в изгородь мордочкой, стучал по ней передней лапой, что-то мурлыча сам себе. Она потрепала Джеймса по холке, но кот не обратил на нее внимания.

– Старый ты дуралей, – сказала ему Анна, – ну что ты здесь нашел?

Какие-то остывшие ошметки и обрывки плоти, раскиданные по земле. Если не считать размера и цвета, совсем как внутренности. Изгибы напомнили ей свиную печенку. Органы слабо светились. Анна подобрала с земли кусок и тут же уронила – он был теплый. Кот восхищенно подскочил, поймал кусок и принялся его трепать.

– Джеймс, – сказала Анна, – ты отвратителен.

Потом, натянув садовые перчатки, в каких обычно подрезала бархатцы, Анна сунула пару-тройку объектов в пластиковый пакет и отнесла обратно в дом. Опорожнила на стеклянное блюдо. Выложенные на рабочий стол, выглядели они как любая требуха – непривычными являть себя миру. Цветом вроде настоек в колбах, которые Анна девчонкой еще видела на витринах аптек, – синие, зеленые, глубоко-марганцовые, но уже слегка поблекшие и обретающие на свету галогеновой лампы кислотные оттенки. Анна выудила из шкафчика свой лучший вюстхофский нож, но тут же, разнервничавшись, положила обратно. Осмотрев содержимое блюда с разных ракурсов, она отправилась звонить Марни.

– Ты зачем звонишь? – спросила Марни минут через пять.

– Я так думаю… я просто хотела с тобой поделиться своим счастьем. По разным поводам. Я так счастлива была.

Анна понимала, что на первый взгляд это утверждение абсурдно. На третьем десятке она страдала анорексией и дважды неудачно покушалась на самоубийство. Первый муж, Майкл, – не лучший выбор – однажды ночью ушел в море на Мэнн-Хилл-Бич к югу от Бостона и не вернулся. Тела его так и не нашли. Талантливый человек, но весьма неуравновешенный. «Он был замечательным человеком, – говорила Анна тем, кто спрашивал о Майкле, – но принимал многие вещи слишком близко к сердцу». С тех пор она успела снова выйти замуж, родить Марни и прожить жизнь. Ее совместную жизнь с отцом Марни, довольно неплохую, сперва в Лондоне, а затем в этом тихом дорогом доме у реки. Майкла такая жизнь не устроила бы. Ему жизнь вообще давалась с трудом, как своеобразное наказание.

– Никто из нас толком не понимал, как жить, – сказала Анна.

– Анна…

– У него были трудности.

Марни молчала.

– Ну, ты знаешь, – сказала Анна. – На сексуальной почве. Твой отец в этом отношении был куда лучше.

– Анна, эта информация для меня избыточна.

Марни родилась из чувства вины и облегчения, вызванного пропажей – потерей – Майкла в ту ночь на Мэнн-Хилл-Бич. Озадаченная Анна вернулась домой в Лондон и бросилась в постель к первому встречному. Только так можно было примириться с собой, особенно на таком расстоянии оттуда. Она ни о чем не жалела, хотя временами воспоминания заставляли ее относиться к Марни с особенной нежностью. Тут ее посетила внезапная обескураживающая вспышка: Майкл согнулся над ней во тьме, и кто-то из них говорит нечто вроде: «Искры! Везде искры!»

– Анна? Анна, мне идти надо. Поздно уже. Полночь.

– Ой, правда, дорогая?

– Тебе завтра к доктору Альперт, – напомнила ей Марни.

– Боюсь, что я не помню в деталях зачем, – ответила Анна неуверенным, но исполненным протеста тоном.

– Хорошо, что я все записала.

Анна, испытав неожиданный прилив зависти и любви, произнесла:

– О, Марни, надеюсь, тебе нравится секс. Было бы отвратительно думать, что ты лишена столь прекрасной услады.

– Я тебя на станцию отвезу утром. Спокойной ночи, Анна.

«Ну и зачем я звонила?» – спросила себя Анна. Ответа не последовало, так что она удалилась к двери кухни и выглянула. Между садом и рекой, на изрытом кочками выгоне, фута на два-три в глубину клубился туман. Поверх мглы виднелись смутные очертания ив. Она позвала кота, предложила ему корм из крольчатины, заставила себя лечь в постель, но проснулась, как обычно, в десять минут пятого пополуночи, вся в поту и мучаясь навязчивым тяжелым жужжанием в ушах. Это было скорее ощущение, чем звук, как пыталась она объяснить доктору Альперт. «Это как чувство из сна, – сказала бы Анна сейчас. – Физическое ощущение. Я даже не уверена, я ли его переживаю». Она с трудом, чувствуя себя усталой и больной, вылезла из кровати и спустилась выпить воды. Через кухонные жалюзи сочился серый свет. Ей подумалось, что надо бы снова взглянуть на органы, или что это было, но те исчезли с блюда. Джеймс, конечно, запросто мог бы запрыгнуть на стойку и съесть их, но Анне показалось, что органы просто растаяли. Осталась только капля жидкости, достаточно сходной с обычной водой, чтобы смыть в раковину. Анна решила, что есть с этого блюда больше не будет.

Каждую ночь, с той поры как Майкл ушел в море, Анна спускалась позвать кота, унести раскладной стул с лужайки, чтобы не промок, или посмотреть на звезды. Где бы ни жила. И каждую ночь ей снился один и тот же сон.

«Я звонила, – подумала она, – просто чтобы с кем-нибудь поговорить».

Наутро она прогуляла визит к доктору Альперт, пересела на вокзале Виктория и поехала все дальше и дальше через районы с разными почтовыми индексами, пока по другую сторону от Бэлхэма, как ей показалось, не узнала извивы и ласточкины хвосты улиц и перекрестков на склоне холма. «ОРХИДЕЙНЫЕ НОГОТКИ», возвещали указатели на выходе со станции, «СТОМАТОЛОГИЧЕСКАЯ КЛИНИКА „МЯТНЫЙ ЖЕМЧУГ“». Анна вышла из вагона и задумчиво побрела по улице, заглядывая в окна пустых домов. Плана у нее не было. Ей нравились тихие жилые кварталы, а в особенности дома с четырьмя спальнями в фальштюдоровском стиле, с лаврами и изгибами дорожек по одну сторону сада. Чем более заброшенным казалось место, тем выше был шанс, что оно привлечет внимание Анны. К середине дня она решила, что находится на Сайденхэм-Хилл. Она прошла много миль под эмалевым послеполуденным светом, посягнув на право собственности владельцев десятка домов для среднего класса. Она устала. У нее ныли колени. Она заблудилась. С ней это случалось уже не впервые.

Оказалось, что это не Сайденхэм-Хилл, а Норбитон, место, названное в честь вымышленного пригорода из романа эдвардианской эпохи[2]. Анна зашла в кафе при станции, села выпить чаю и высыпала на стол содержимое сумочки. Обычный хлам: остатки косметики, перчатка (одна), записная книжка с именами людей, которых она никогда больше не увидит, разрядившийся телефон. Рецепты лекарств, сложенные очень маленькими конвертиками, монеты – иностранные и вышедшие из употребления. И старый внешний жесткий диск: его она подняла на ладони.

Диск был размерами дюйма два на три, с закругленными, органического вида краями, и гладкая тусклая поверхность его с одной стороны была издырявлена чередой портов FireWire; когда-то новинка и последний писк техномоды, а теперь старомодная игрушка, которую легко перепутать с пачкой сигарет. Майкл оставил ей этот предмет и дал некоторые инструкции, накрыв руку Анны своей теплой рукой – они сидели в таком же привокзальном кафе, как сейчас, – и умоляя:

– Ты же запомнишь, ты правда запомнишь?

Она помнила только, что ей было очень страшно. Когда боишься всего на свете, а в особенности друг друга, приходится отступать, препоручать друг друга миру.

Анна появилась в Норбитоне между прибытием поездов. Выпив вторую чашку чая, она с рассеянной благожелательностью уставилась на пустынный, свежевыкрашенный перрон. Примерно через двадцать минут работник станции ввел в кафе какого-то старика. Тот был не просто стар, а дряхл. Лысая голова, покрытая коричневыми пятнами, едва держалась на хлипкой шее, нижняя губа цвета сырой печенки отвисала в усталом удивлении от собственного присутствия в мире. Старика усадили за стол к Анне; он обстучал ей ноги и ступни палкой, безжалостно смел на ее сторону вещи из сумочки и, устроившись поудобнее, принялся поглощать сэндвичи с лососиной прямо из бумажного кулька. Руки его вспучились сеткой вен, кожа казалась блестящей, хотя и обвисшей. Ел он жадно, однако с примечательным отсутствием интереса к пище, словно тело его помнило, что такое еда, а он сам – нет. Он что-то шептал себе под нос. Через несколько минут, опустив кулек на стол, старик перегнулся через стол и резко ударил Анну по руке.

– Ой, – вырвалось у Анны.

– Все это нереально, – изрек старик.

– Э?

– Нереально. Ты понимаешь? Существуют только контексты. А что делают эти контексты? – Он внимательно воззрился на Анну и сделал несколько резких вдохов-выдохов через рот. – Разумеется, порождают новые контексты!

Анна, понятия не имея, что на это ответить, сердито уставилась в окно. Спустя мгновение он произнес таким тоном, словно заговаривает с ней впервые:

– Мне на следующий поезд надо. Вы не будете так добры мне помочь?

– Нет, – сказала Анна, собирая вещи, – не буду.

Когда она вернулась, уже почти стемнело. Марни оставила на телефоне раздраженные сообщения:

– Анна, возьми трубку. Я за тебя правда очень переживаю. Ты не впервые уже такое вытворяешь.

Анна сделала себе омлет и, не садясь, поела на кухне, одновременно обдумывая, что сказать Марни. Последние отблески дневного света таяли в небе. Кот Джеймс прыгнул на стойку и заурчал. С отсутствующе-виноватым видом Анна выдала ему больше омлета, чем намеревалась.

– Я забыла, куда иду, – тупо повторяла она в пространство. – Марни, я просто забыла.

Потом, как ей показалось, у беседки начали мерцать огоньки. Садовую изгородь накрыл туман, просочился меж яблонь. Трава промокла от росы. Все вокруг резко запахло самим собой, не исключая кота, который, восстановив поколебленную было веру в справедливость судьбы, побежал перед Анной, подняв хвост торчком, но вскоре, найдя что-то интересное у ограды, утянулся туда. Анна открыла дверь беседки. Во мраке громоздился хлам: два кожаных кресла, старый велосипед Марни марки «Pashley», чей-то индийский ковер. Согнувшись у окна, Анна откопала картонный ящик, из которого вывалились орнаментированные подставки, фоторамки, обломки фарфора и куски шелка, записи на шеллаковых пластинках – семейные реликвии Тима, восходящие к 1920-м; весь этот скарб Анна так и не собралась расчистить после его смерти. С каждым поколением, подумалось ей, вокруг накапливается все больше аллювиальных наносов: по ящикам и буфетам, в шкафах и музыкальных автоматах, секондах и таких вот местах.

«Титан, – говорил Майкл, смыкая ее руки над внешним жестким диском. – Сейчас этот металл популярен». Много лет назад она пообещала вернуть диск его коллеге в Южном Лондоне. Она помнила имя – Брайан Тэйт, помнила, как выглядит его дом, но не помнила, где это место. Если увидит, то узнает. В последний раз, как Анна там побывала, случилось или могло случиться что-то страшное. «И мы туда не возвращались, – сказала она себе. – Я в этом уверена. Было слишком страшно».

2

Товары длительного пользования

Мокрым, как штаны от мочи, вечером брокер, по имени Тони Рено, брел по Туполев-авеню в сторону некорпоративного космопорта города Саудади, откуда вел малый, но успешный бизнес.

Тони дождь не мешал. Впрочем, он в любой момент мог поднять ворот рабочей куртки от Сэди Барнэм или, если бы ему надоело наслаждаться ощущениями, сесть в рикшу. Посмотрев между зданиями, он заметил разрывы в облачности: там, на участках ясного влажного неба, проглядывал Тракт Кефаучи. Через полчаса дождь перестал, улицы быстро высохли на прибрежном ветру. Тони продолжал наслаждаться погодой. Наслаждаться он умел чем угодно, хотя бы и Монами, которые, смеясь, бежали мимо него по Туполев-авеню в бар «Кошачье танго» в своих коротких меховых шубках, на высоких каблуках излюбленной Монами неудобной обуви. В ту пору, когда Тони довелось жить, люди считали, что на свете нет ничего старого и ничего нового, но лишь вечный круговорот ощущений между прошлым и будущим.

На перекрестке Туполев и Девятой авеню он остановился переждать уличное движение, и в этот момент его вызвала со склада женщина по имени Энка Меркьюри, которая ошивалась на Пляже еще задолго до рождения Тони. Связь была скверная, голос Энки звучал так, словно снабженка звонила из космоса.

– Хабар, который тебе нужен, в порту, – сказала Энка.

– Это хорошо, Энка.

– Че, правда, что ли? – уточнила она. – Эта херня со мной заговорила, Тони.

Тони рассмеялся:

– И что она тебе сказала?

– Держи язык за зубами, чучело. Надеюсь, ты знаешь, во что ввязался.

– Да ну? – отозвался Тони. – Тогда расскажи.

Тони Рено на первый взгляд казался непримечательным тридцатилетним хипстером с подружкой из менеджеров среднего звена, слишком молодым для собственного бизнеса, без важных связей. Пять процентов за услуги помогли ему обзавестись отреставрированным таунхаусом на Магеллановой Лестнице и качественной выкройкой по совету знакомого из «Prêter Cur»[3]. В то время – как впоследствии выяснилось, на пике своей жизни – он разруливал грузоперевозки по всему Пляжу, извлекая существенную прибыль из межпланетных налоговых градиентов: те были круты, сложны и непредсказуемо изменчивы, отчего у Тони развилась неизбежная бессонница. Когда Тони не работал, то вместе со своей девушкой заваливался в бак – привычка приятная, но контролируемая; сценарий под названием «Медный подсвечник» был популярен у таких, как они, по всему Саудади.

– Провалиться мне на этом месте, – сказала Энка, – чтоб я хоть раз такую хрень видела. Ты не думаешь, что…

В этот момент вызов прервался.

– Перезвони, если нужно будет, – произнес Тони Рено в пространство на случай, если снабженка его еще слышит. – Я к десяти подойду.

Тони редко осматривал товары. Живые грузы с Аренды Перкинса или Петербурга, чужацкие произведения искусства с Порт-Ферри, завербованные культивары в анабиозе с Силикон-Нью-Тёрк – все они казались ему одинаковыми. Но ему стало интересно, что это за штука заставила разнервничаться Энку Меркьюри, бабу, которая все на свете повидала, поэтому он сел в рикшу. Рикша пронеслась по Кобейн с Тони на закорках, свернула направо, транслируя обтекавшую пассажира музыку и рекламу, что порхала вокруг пастельно-неоновыми расфокусированными мошками. Дождь прекратился, но Тони казалось, что дорога еще залита водой.

Он обнаружил груз там, где и ожидал: в длинном пустынном ангаре у южной ограды порта.

Груз имел размеры примерно двенадцать футов на три: герметичный цилиндр не вполне правильной формы в сечении, на одном конце – иллюминатор, поверх которого недавно присобачили какую-то нашлепку, и секция бездействующих светодиодов. Предоставленный сам себе, он воспарил над пыльным бетонным полом на высоте человеческой поясницы, заставляя воздух вокруг рябить в темпе, от которого Тони стало тошно, однако брокер не удержался от соблазна потрогать груз. Обойдя цилиндр, Тони увидел, что тусклая поверхность его сточена абляцией, словно от долгой болтанки в пустоте. Объект показался Тони древним, каким-то виноватым и прогнившим. Через сверхсветовой маршрутизатор за тридцать пять световых по Пляжу ему спустили декларацию на груз, где значилось «товары длительного пользования»; впрочем, даже без описания ясно было, что это на самом деле такое – нелегальный артефакт.

Место отправки не указали.

– Энка! – крикнул он. – Куда ты, блин, делась?

Ему почудилось, что откуда-то из ветреной тьмы, между ангарами, раздался слабый крик, слишком далекий, чтобы счесть его ответом или как-то отреагировать.

Тони Рено брал свои проценты за финансовые операции, не вдаваясь в детали физических перевозок. Все, кто зарабатывает таким способом, не обязаны знать, как одно с другим соотносится. В данном случае Тони нюхом чуял, что его ответственность заканчивается, как только хабар погрузят на борт грузовоза «Нова Свинг». Обнаружив, однако, что объект можно переместить простым толчком, он решил погрузить его на корабль сам.

Работка выдалась тяжелая, словно Тони толкал груз под водой. Сумев вытянуть его из ангара, он прикинул, что осталось еще шестьсот-семьсот ярдов. Над всей южной оконечностью космопорта сверкали зарницы: там снова начинался ливень. В один момент облака затянули все небо, в следующий разорвались, и на землю пролился синеватый свет Тракта. Рено толкал груз, перемещал его на некоторое расстояние, останавливался, отдыхал, орал: «Энка!» – или пытался дозвониться ей, потом сгибался, охватывая руками и плечами один конец цилиндра, словно обнимал его. Объятие – вот на что это было похоже. Стоило ему толкнуть цилиндр, как тот кренился и, покачавшись немного на продольной оси, неспешным вязким движением перемещался вперед. Он то проявлял больше инерции, чем можно было ожидать, то отклонялся просто под порывом ветра.

«Нова Свинг» стояла, взметнув нос к ночному небу, среди себе подобных небольших рейсовых грузовозов – приземистая, с медным отливом и тремя плавниками стабилизаторов. Люк грузового отсека оказался откинут. Человек, известный в порту как Толстяк Антуан, сидел на верхней ступеньке трапа и тянул «Блэк Харт» из пинтовой бутылки; его пилотская кожаная куртка была расстегнута, высокую загеленную прическу валиком пытался растрепать ветер. Увидев Рено, Толстяк помахал ему. Погрузочная платформа медленно выдвинулась на восемь футов, неприятно постанывая сервомеханикой, стукнулась о бетон и замерла; Рено в этот момент как раз подтащил груз в нужную точку и с облегчением толкнул на платформу.

– Привет, Толстяк Антуан, – проговорил он.

– Хай, – сказал Толстяк Антуан. – Что это?

Рено опустил воротник куртки от Сэди Барнэм.

– Не знаю, – честно ответил он.

Он ощутил, как дождь хлещет по затылку и макушке, охлаждая их. Поверхность цилиндра чуть потемнела от влаги, которая, кажется, через любую пористую поверхность найдет себе путь; Рено почему-то не ожидал этого. Объект представлялся ему неуязвимым для погоды; он теперь заметил на нем какую-то поверхностную структуру, давным-давно сточенную до пеньков и бугорков. Двое некоторое время изучали груз, потом на всякий пожарный сравнили его с декларацией. У Толстяка Антуана значилось «саркофаг».

– Ты знаешь, что такое саркофаг? – спросил он у Тони Рено.

Рено признался, что никогда не слышал этого слова. В его варианте декларации значилось «товары длительного пользования», и ничего более.

Антуан фыркнул.

– Товары длительного пользования? – протянул он. – А что, подходит. Так и распишусь.

Вблизи было заметно, что его костюм, перекроенный для вящего сходства с саржей, немного запачкан на лацканах. Антуан сообщил, что нынче вечером он на вахте один. Его команда зависает в любимом баре, Антуану же такой милости не было отпущено. Он предложил Рено выпить, но брокер с сожалением отказался.

– Ты бы поосторожней с этой штукой, – посоветовал Рено.

Когда Рено ушел, Толстяк Антуан закрыл бутылку крышечкой и спрятал под куртку.

– Да пошел ты, мудак! – произнес он.

Он переместил груз в первый отсек.

– Саркофаг, – повторил он и хмыкнул. К этому слову можно притерпеться.

Коснувшись цилиндра, Антуан обнаружил, что объект холоден. Опустившись на колени, он аккуратно провел руками под нижней поверхностью цилиндра и при этом ощутил слабое сопротивление, как от попытки прижать друг к дружке пару магнитов. Он изучил поверхность объекта с помощью лупы в трех разных режимах, задумчиво щелкая языком и хмыкая. Потом пожал плечами – почем знать, что это? – запер груз и ушел. Когда свет в отсеке выключился, а шаги Антуана на лестнице затихли, цилиндр словно бы чуть покачнулся в опорах. Прошло несколько минут. И еще несколько. Внезапно на индикаторной панели над иллюминатором сверкнула пара огоньков.

Когда Рено вернулся на склад, чтобы отыскать снабженку, то нашел ее висящей в воздухе в нескольких футах над местом, где раньше находился артефакт. В момент, когда Рено вошел, снабженка оказалась повернута лицом к нему и висела вниз головой, выгнув спину так, словно Рено ее застиг в растянутом моменте наслаждения или незапланированной гимнастической растяжке. Нагая.

– Господи, Энка!.. – вымолвил Рено. И задумался, а не висела ли она там все это время.

Темный воздух вокруг нее отливал синевой, несмотря на включенное освещение, а тени там падали под неправильными углами друг к другу и к остальным теням на складе. От этого Энка казалась выдернутой из мира, где обитал Рено, в иной, более сложный и холодный; было похоже, что так она просто променяла один набор предсказуемых обстоятельств на другой и уже ищет освобождения оттуда. Руки и ноги снабженки продолжали слабо трепыхаться. Тело ее из-за этого едва заметно вращалось, но положения в воздухе не меняло, как и странной позы. На ее лице неспешное понимание готово было смениться паникой. В некий неопределимый момент, перед тем как понимание достигло полноты, что-то резким, сильным движением пронзило ей грудную клетку от левой подмышки до противоположной стороны торса. Наружу вывалился узкий треугольный лоскут плоти белого, рыбьего, странного для человека цвета. Тони, встав на цыпочки и потянувшись вверх, сумел поймать его за кончик; плоть была скользкая, будто резиновая, он ухватился сильнее, но без особого эффекта. Если новое состояние Энки имело достаточно граничных условий с обычным, чтобы удерживать ее там, то для Тони Рено Энка оказалась недостижима.

Тони понятия не имел, что происходит.

– Ну, мать твою, Энка, – вымолвил он, – во что ты вляпалась?

И, словно бы в ответ, чей-то голос произнес:

– Меня зовут Перлент, я из будущего.

Под лампами дневного света на складе никого не было видно. Энка откачнулась от Тони назад в новую свою реальность, словно персонаж подвешенной под потолком дешевой голограммы.

Тони выбежал из ангара, пронесся мимо «Новы Свинг» – та стояла запертая и темная – и помчался дальше, через некорпоративный порт на ветру. Он бы так пробежал всю дорогу домой до Магеллановой Лестницы, но из переулка, отходящего от Туполев-авеню, на него ринулась женщина или существо, принятое им за женщину. Она кинулась на него из теней под очень странным углом, словно поджидала Тони, лежа там у стены здания, и обхватила за грудь. Выкройка у Тони была первоклассная, но стоило ей включиться, как спустя миллисекунду выкройка нападавшей ее снова вырубила. Тони ускорился – нервные импульсы бежали по всему телу, перекроенный гемоглобин работал в пикосекундном темпе, – но так и не успел нанести удар. Он словно с кирпичной стенкой столкнулся. Он просто выключился из происходящего. Глаза его еще следили, как нападавшая поднимается с тротуара, а та уже охватила его за шею почти любящим движением и приставила к его груди ствол.

– И что дальше делать будешь? – спросила она с искренним интересом.

Тони повернул голову, намереваясь ответить, но женщина спустила курок, и на этом все окончилось. Ранним утром пара девчонок, возвращаясь из «Берега Слоновой Кости», обнаружила его труп, окруженный белыми и черными кошками.

– Мы по колено в этих кошках утонули, – объясняла полиции одна из них. – Было так прикольно. А потом – глянь, этот чувак.

Когда подруге Тони рассказали, как внезапно тот умер, девушка ответила, что Тони, узнай он, наверняка понравилось бы. Он был укоренен в мире живых, но не цеплялся за это существование. Она сказала: Тони полагал, что, нарезав свою жизнь нанометровыми дольками, можно растянуть ее в вечность.

И добавила:

– Разумеется, пока тебе это интересно.

3

Плавая с угрями

Саудади, пятница, четыре часа утра. Двое агентов и проволочный жокей в подвальной камере старого управления Полиции Зоны на углу Юнимент и По трудились над клиентом.

Помещение было тесное и холодное, оборудованное сложной системой потолочных ламп, с ретробольничными потрескавшимися белыми кафельными плитками на полу. Клиент был привязан ремнями к столу из нержавеющей стали; трубки торчали из многих его естественных отверстий. Ему в мозг ввели проволоку, и при каждом новом ее перемещении клиент издавал щенячий визг или сучил конечностями. Никто не ожидал особых результатов. Шел период калибровки. Проволочный жокей то и дело, откинувшись на стуле, отводил глаза от зеленых окуляров и массировал копчик. Он устал и сам не понимал, чего ищет. Клиент, новочеловек с характерной ударной волной ярко-рыжих волос, принимал новые позы и выражения с очередным сдвигом проволоки.

Клиент был наг, дергался в слабых конвульсиях и выделял феромоны широкого спектра действия. Он, казалось, рад был угодить им. Он рассеянно смеялся и подмигивал. Закатывал глаза, словно желая заглянуть себе в голову, и произносил, подделываясь под актера из старых фильмов:

– Нынче вечером видок у меня неважнецкий.

– Надо оператора позвать, – предложил проволочный жокей. – Тогда мы узнаем все, что знает этот чужак.

Агенты переглянулись.

– Ну и организуй это, если хочешь, – сказал один.

Никому не хотелось. Вызвать оператора означало признать провал. Все трое бросали нервные взгляды на четвертого человека в камере.

У женщины был вид крутой и безжалостный, достижимый лишь основательной перекройкой. Светлые волосы коротко острижены. Она стояла неподвижно, как статуя, источая слабую ауру скучающей сексуальности, словно спустилась сюда лишь оттого, что ей нечем было больше заняться в этот час пятничной ночи, когда хозяин собаку на улицу не выгонит. Карьера ее началась года за два до этих событий, под начальством Ленса Эшманна, легендарного следователя Полиции Зоны, ныне покойного. Не продвинувшись дальше его ассистентки, женщина тем не менее задержалась в управлении даже после того, как Эшманн сгинул в Зоне Явления, окружавшей Саудади. Ходили слухи, что у нее связи с крупными шишками, но никто в точности не знал, какими именно; собственно, агенты не могли взять в толк, какого вообще хрена она тут делает. Они рады были бы поступить по ее совету, но им совсем не нравилось, как она смотрит на яркие лампы и грязный воздух над головой клиента, так что агенты вздохнули с облегчением, когда спустя час ассистентка ушла на линию.

– Пришлите мою машину ко входу в управление, – сказала она. И агентам: – Ребята, придется снова. Нет, я имею в виду именно это.

Она уже была на полпути к выходу из здания, когда клиент разорвал ремни и сел на столе. Одновременно все присутствовавшие в камере услышали, как тихий мягкий голос говорит:

– Меня зовут Перлант[4], я из будущего.

Тут ситуация принялась стремительно меняться. Выкройка ассистентки активировалась и перехватила контроль над окружением, тщательно заглушая любую электромагнитную активность, кроме собственной. Свет погас. Сигнальная проводка жокея вырубилась. Выкройка агентов тоже отключилась. Шесть с половиной тысяч резидентных нанокамер управления, паривших в воздухе, как рыбья икра, вспыхнули и сгорели. Что бы им удалось записать? Серебристые слизистые контуры рябили, соединяя разные участки камеры: при внимательном исследовании они оказались бы призрачными следами движения женщины на колоссальных скоростях. Каждый контакт замедлял ее на долю секунды, частично восстанавливая исходный образ, замораживая в любопытном полуобороте: вот она смотрит через плечо в угол у потолка, вот скашивает голову под нечеловеческим углом, вот лицо ее озаряется жизнерадостной улыбкой.

Через пятнадцать секунд после запуска процедуры выкройка ассистентки отключилась. Агенты валялись в противоположных углах камеры. Проволочный жокей сидел, прижавшись спиной к стене, блюя и тяжело дыша, скованно вытянув перед собой ноги. Один его глаз вывалился из глазницы и повис на ниточке, второй словно бы утонул в черепе. Тело новочеловека медленно скатилось со стола под ноги ассистентке. Она посмотрела на него пару мгновений, будто ожидая развития событий, затем развернулась и вышла. Нанокамеры активировались снова. В камере некоторое время было тихо, затем послышались негромкие булькающие звуки: это опорожнялся кишечник проволочного жокея.

В переулке, отходящем от Туполев-авеню, под вертикальными струями ливня парило облаченное в темно-синюю куртку от Сэди Барнэм тело человека по имени Тони Рено, выполняя медленные, как у плывущей рыбы, движения футах в восьми над тротуаром. Тони был мертв. На сцене уже появились люди в униформе, возглавляемые худощавым полицейским по фамилии Эпштейн. Тони висел, отвернувшись от них и подставив спину дождю, выгнувшись и бескостно болтая конечностями. Вода стекала по его рукам и ногам, заливала копам глаза, а те стряхивали ее с лиц и кутались в дождевики, моргая, точно стайка вылезших на свет бесформенных зверей.

– Вот в таком положении вы его и нашли? – предположила ассистентка.

– Нет. Он находился ниже.

– Трудно начать с более низкой позиции, чем Тони.

Эпштейн проигнорировал реплику.

– Когда я здесь появился, – пояснил он, – тело лежало на земле, как обычный труп. Потом стало подниматься в воздух. Не так быстро, чтобы это замечалось глазом, но, если отвернуться на некоторое время, замечаешь, что он немного прибавил высоты. Минут за двадцать он переместился вот в такое положение. – Ассистентка бесстрастно взглянула на него. Эпштейн пожал плечами. – Ну, может быть, тридцать.

– Мне нужно войти в один из тех домов, – сказала ассистентка.

– Мертвые обычно не летают, – произнес Эпштейн.

Копы барабанили в дверь, пока им не открыли. Дом был четырехэтажный, без лифта, с выкрашенными ярко-коричневой краской коридорами, где воняло средством от тараканов. К западу от Туполев-авеню до самой Радиа-Марелли все дома были такими: крольчатники, оседающие в разветвленные туннели переулков, и затопленные подземелья. Тут бродили стайки туристов, вкушая прелести преступного мира, познавая экономику дешевых борделей, футурологических стыковок и в особенности бакоферм, где при желании можно было перевоплотиться хоть в растение с далекой планеты. Ассистентка поднялась на второй этаж, распахнула окно в коридоре и уставилась вниз на плавающий труп.

– Видите что-нибудь? – поинтересовалась она.

В воздухе над телом Тони Рено что-то мерцало: очень бледная синяя рябь, подобная всенощному сиянию неоновых реклам на соседней улице. Куртка от Сэди Барнэм распахнулась, обнажая грудную клетку и подчеркивая изогнутую наготу тела ниже диафрагмы. Что ни говори, а Тони при жизни держал себя в хорошей форме. Лицо его было восково-бледным, на нем застыло выражение крайнего изумления. Трудно было сказать, каким образом его так подвесили.

– Я вижу, как на тело падает дождь, – сказал Эпштейн, – но не достигает его.

Ассистентка коротко улыбнулась.

– Таковы были амбиции Тони при жизни, – констатировала она. – Пройти между струйками дождя. Вероятно, это даст нам ключ к разгадке типа преступления, с каким мы здесь столкнулись.

Словно продолжая размышлять об этом, она еще пару минут смотрела вниз на труп. Наконец приказала:

– Опустите его на землю, если можете. Если не сможете, оставьте тут кого-нибудь понаблюдать, что случится. Я сюда пошлю отряд Полиции Зоны. И может, оператора.

Эпштейн упал духом при мысли о совместной работе с оператором. Копы переглянулись, покивали с таким видом, словно только этого и ожидали. На полпути вниз ассистентка обернулась, точно вспомнив что-то важное.

– Вы идите себе, идите, – сказала она Эпштейну.

Дождавшись, пока копы покинут здание, ассистентка вошла в первую попавшуюся квартиру. Там какой-то двуногий чужак с головой совы, просверленной в нескольких местах для подключения проводков, лежал на матрасе, а вокруг парили его собственные перья. Несколько предметов покоились на ночном столике – в том числе пара костей для игры в антрефлекс, выпавших в комбинации «Облачная башня», дешевая голограмма Тракта Кефаучи да пара украшенных искусной гравировкой титановых игл. Ассистентка прикинула, что две-три недели назад кто-то взялся было экспериментировать с воздействием этих объектов на чужацкое восприятие, да потерял интерес. В комнате пахло плесенью и голубиными гнездами. Ассистентка сделала два-три звонка, поговорила с управлением, потом постояла немного с таким видом, как будто перед ней явилась пообщаться голографическая уловка. Ничего не случилось. Однако спустя некоторое время в углу у потолка возникла зыбкая форма.

– Это ты? – ободряюще уточнила ассистентка.

– Да, – прошептал чужак на матрасе. Коротко дернулся, подняв облако перьев. – Это я. Я здесь.

У ассистентки имелся личный кабинет на пятом этаже управления, что на перекрестке Юнимент и По. Ей выделили штат, финансирование и мятно-голубой «кадиллак-родстер», ретро 1952 года, с парковочным гаражом; никто понятия не имел, как ассистентка этого добилась. «Кадиллак» часто можно было заметить рядом с баром «Кошачье танго», где ассистентка любила зависать вечерами; дважды-трижды в неделю она парковала машину у высококлассной бакофермы «Кедровая гора» на Си-стрит, где для нее разработали несколько персонализированных артистических сценариев, основанных на сюжете о жизни вымышленной домохозяйки XX столетия по имени Джоан. В роли Джоан ассистентка готовила, убирала, пользуясь «средствами для чистки», и обслуживала своего мужа так, как было принято в 1956-м: сводилось это главным образом к тому, что он, основательно поворчав, кончал ей на ногу (она почему-то находила этот экзотический аспект особенно успокаивающим). Сегодня, однако, она погрузилась в другую свою любимую сценку с «Кедровой горы»: пятизвездочный номер 121, скопированный с одноименной диорамы Сандры Шэн, где стала женщиной – безымянной, но явно жительницей того же XX века – в отеле.

Там всегда была ночь. Ассистентка нежилась в тропической жаре одноместного номера. Она стояла у окна: высокая, синеглазая, трудноопределимого возраста, одетая в черный костюм с немного подбитыми плечами и полосатую черно-серую блузку из какого-то словно бы оглазуренного материала: одежда эта с трудом скрывала ее сексуальность. Она мало чем занималась в номере. Пила ром, глядела в окно, размышляя о том, что в городе, куда бы тебя ни закинула судьба, всегда видны бледно мерцающие огни, хотя бы и за крышей соседнего здания. Радио играло кавер популярной мелодии «Рапсодия в стиле блюз». Все было так, как и должно. Сцена подводила ее к моменту, когда руки ее безразлично скользнут под нижнее белье: ассистентка не столько самоудовлетворялась, сколько занималась сексом с номером, песней и гостиницей, с каждым объектом этого изменчивого, как жидкость, мира.

На сей раз номер 121 оказался темен и расхристан. Мимо окон шмыгали миллионы серебристых угрей. В пыльных углах звучали шепотки. Она почувствовала, как распадается вокруг мир бака, разлагаясь на темные пиксельные потоки, а в следующий миг очутилась на парковочной орбите рядом с проржавевшим чужацким артефактом величиной не меньше коричневого карлика. Здесь все требовало усилий. Она плавала с угрями, снижаясь к искореженной, издырявленной поверхности. Где-то в недрах фрактального лабиринта далеко внизу женщина, похожая на ассистентку, лежала на палубе из аллотропного углерода, и белая паста сочилась из уголка ее рта. Ее с трудом можно было причислить к людям. Она была ни в сознании, ни без сознания, ни жива ни мертва. Скулы у нее были какие-то неправильные. Она выжидала. Она явилась из прошлого, она пришла из будущего; она намеревалась заговорить.

Ассистентка дернулась. Потерявшись в космосе, стараясь разместиться на равном удалении от всего во Вселенной, она услышала свой собственный слабый вопль во мраке и двинулась на этот звук. Ее рот заполнила желтоватая маслянистая жидкость. Потом она стала устало слушать, как латает ее твинк-бак. Бак сообщил, что ассистентка в панике наглоталась протеомной смеси. Оборвала главный кабель. Потеряла немного спинномозговой жидкости; до конца дня у нее из нейротипичных энерготочек будет истекать свет, но это не так уж плохо.

– Там что-то произошло, – произнесла она.

– Погрузившись, вы не должны ни двигаться, ни пытаться кричать, – упрекнул ее бак голосом заботливой мамочки.

– Я не ожидала испытать ничего подобного.

Тем временем на другом конце города Эпштейн и его бойцы все еще пытались возвратить Тони Рено на землю. Тони реагировал на удивление кокетливо для мертвеца. Стоило кому-то из отряда уцепиться за его тело, как труп аккуратно отплывал в сторонку, проделывая в воздухе любопытные плавные движения, и выгибал спину идеально ровной дугой, держа в ее фокусе некую невидимую центральную точку, а копы продолжали скакать и досадливо махать руками в двенадцати футах внизу. Поведение трупа озадачивало. Его даже можно было назвать элегантным. На Туполев-авеню зарождались утренние пробки; деловой центр стоял глухо.

4

Живанши

Будучи предоставлена сама себе, Анна Уотермен взялась лечиться подходящим по цене красным вином, но, прикончив бутылку перед сном, обнаружила, что от этого стало только хуже, и, наполненная до отказа угрызениями совести, словно комом живых угрей, которых Анна бессильна была распутать, пока те тихо ускользали во мрак, на следующий день позвонила в психиатрическую консультацию, чтобы узнать, не отменила ли доктор Альперт назначения. Дело было в половине девятого утра неделю-две спустя после того, как Анна не явилась на очередную беседу.

Первый муж Анны прошлую ночь долго убегал от нее, пока она его не догнала на Кингс-Кросс в дешевой гостинице. Во сне Майкл не был сам на себя похож. Она, в общем-то, тоже не была. Но Анна испытывала в точности то же, что и тогда, в молодости, при жизни Майкла: усталость и страх.

– Ты все время боишься! – пробовала она его убедить. – Ты все время от меня прячешься!

Оставшись в номере одни, они принялись трахаться снова и снова, в слепой панике, словно отгоняя какие-то настойчивые мысли. После этого события стали развиваться с обычной муторной предсказуемостью. Мужа охватила тревога, и он сбежал, оставив спящей Анне записку, в которой говорилось о его великом открытии. На завершающем этапе сна Анна обнаружила себя в одиночестве, лежащей на холодной темной поверхности, отражавшей все вокруг (доктору Альперт она привела сравнение с полом ванной комнаты отеля), в гулком помещении, природу которого трудно было как-то описать. Потолок камеры был очень далек, темен и светел одновременно. Ее охватил страх. Она мало что видела; она видела все, но понятия не имела, что именно. Ей казалось, будто она во что-то трансформируется.

– И это вы помните яснее всего из сна?

– Ой, нет. Яснее всего я помню свою одежду. Разве не абсурд?

– Не совсем, – сказала доктор Альперт, хотя думала именно так.

– У меня было красивое платье. – Анна нахмурилась, словно, сфокусировав внимание, могла явить платье прямо перед собой. – От Живанши, начало шестидесятых. Чудесного серого оттенка, ткань блестит, словно атлас. Я больше ни с чем не могу сравнить. – Она поморгала, глядя на Альперт. – А Живанши вообще выпускал такие платья? Это на него похоже?

– Вернемся к более раннему эпизоду, – сказала врач. – Хотелось бы мне знать, что вы имели в виду, сравнивая свое чувство вины с комом угрей?

– Видите ли, я не про чувство вины говорю. Не в данный момент.

– Вероятно, нет.

Поняв, что разошлись во мнениях, двое задумчиво уставились друг на друга. Способа обойти затруднение не предвиделось. Анна стала возиться с застежкой сумочки. Спустя пару минут сообщила:

– Боюсь, что забыла прихватить результаты тестов, о которых вы просили.

Хелен Альперт улыбнулась.

– Не беспокойтесь, – ответила она. – Ваша дочь попросила персонал госпиталя отослать мне копию. Она переживала, что вы их в поезде потеряете.

И толкнула бумаги – три-четыре листа распечатки в пластиковой папке – через стол. Анна, потерявшая за свою жизнь целую гору документов, даже не взглянула на них и тут же толкнула обратно.

– Марни не должна была так поступать, – сказала она. – Она пытается меня контролировать. – Потом, почувствовав, что это прозвучало обвинительно, попробовала объяснить: – Не нужны мне эти тесты. Не хочу я про себя все это знать. Я просто хочу дожить свой век, сколько уж там мне осталось. Марни не из того поколения, которое это понимает.

– С нейрологической точки зрения, Анна, вы достаточно здоровы. Можете не переживать. Есть следы пары небольших кровоизлияний, а в остальном все хорошо.

Но Анна, которая пуще всего боялась, что Марни выйдет из себя и возьмет это дело в свои руки, вспомнила, как дрожал в ее объятиях Майкл Кэрни, парализованный страхом, и повторила только:

– Не хочу я про себя все это знать.

Хелен Альперт приняла это за проявление оборонительного упрямства и, вероятно, не ошиблась; двое снова стали озадаченно глядеть друг на друга, пока Анна, пожав плечами, не покосилась на часы.

– Думаю, мне пора, – сказала она.

– Еще что-то? – спросила врач.

– Мой кот таскает домой требуху экзотических животных.

– Я имела в виду – помните ли вы еще что-нибудь из своего сна.

Когда Анна ушла, доктор откинулась в кресле и устало потерла глаза.

Хелен Альперт была высокого роста, носила обтягивающие джинсы и куртки из мягкой кожи, карьеру начала с изучения психологии хронической боли; пребывая в проблемном втором замужестве, перешла к изучению посттравматических стрессовых расстройств и средств их терапии и наконец обзавелась частной практикой в Чизвике, на берегу Темзы, где помогала менеджерам среднего звена из окрестных анклавов BBC распутывать узлы их внутренней жизни. Лет на десять моложе Анны, она обреталась на противоположном берегу реки, на одной из тихих улочек вокруг Кью-Грин. По утрам бегала на набережной. По выходным гуляла в садах или ездила на своем темпераментном «ситроене XM» первого поколения по коттеджным поселкам Восточной Англии, где блуждала по усыпанным галькой пляжам под дождем, а потом ела в каком-нибудь местном пабе, занесенном после реконструкции в справочник «Мишлен», пармскую ветчину с луком-шалот и персиковым муссом или жареную грудинку и голубиные ножки в конфитюре с чечевицей дю пюи, картофелем и мясным соусом. Вопреки такому образу жизни – или благодаря ему – она оставалась одинока. Анна Уотермен наблюдалась у нее уже три года. Случай был трудный. Навязчивый сон Анны они вместе распутывали, приходя в итоге к удовлетворительным и связным расшифровкам, но легкого прочтения ни один сеанс не предлагал, да и друг с другом пациентка и врач так толком и не ужились.

Теперь, зная, что Анна была слишком молода, чтобы носить платья от Живанши в 1960-е, доктор приняла платье за отсылку к родителям, дополнила файл Анны словами «вытеснение известного?» и выделила их жирным.

После этого взялась листать файл, иные фрагменты которого читались легче прочих.

Личность Анны, рожденной как Анна-Мари Сельв в 1976 году от провинциальной пары средних лет, сформировалась рано. В восьмилетнем возрасте она сфокусировалась на науке, в четырнадцатилетнем заимела к ней навязчивое пристрастие. Знакомая история. В Гиртон-колледж поступила на год раньше, а еще через год впала в анорексию. Засим воспоследовали попытки самоувечья и первое покушение на самоубийство. К тому моменту родители, которые, в общем-то, изначально не испытывали от такого статуса никаких эмоций, кроме легкого удовлетворения, уже состарились и поддержать ее не могли; кроме того, если верить психиатрическим отчетам, между отцом и дочерью наметился конфликт. Гиртонский люд заменил Анне близких. Какое-то время, по собственным словам, она провела там в статусе всеобщей суицидной любимицы.

– Они мне в дверь колотить принимались, если их тревожило, что у меня слишком тихо.

Но вскоре место Сельвов в ее жизни занял профессор, читавший у них курс матфизики. Этот человек, Майкл Кэрни, был малообщителен, нарциссически самовлюблен и легко впадал в депрессию по своим личным поводам. Они быстро поженились и еще быстрее разбежались; но, вероятно, за счет их склонности к взаимной манипуляции отношения эти на поверку оказались более прочны, чем им обоим виделось изначально, и протянулись так-сяк до рубежа тысячелетий, пока Кэрни не ушел в Атлантический океан к северу от Сичуэйта в штате Массачусетс.

На таком удалении фигура математика становилась неидентифицируемой. Следов его семьи Хелен Альперт проследить не удалось; Анна же утверждала, что из ее памяти все стерлось, и не была уверена даже в его возрасте или цвете глаз. Разговоры о Кэрни превращали его образ в продукт осторожной фантазии. Расплывчатые или, напротив, бессмысленно подробные воспоминания Анны заставляли подвергать сомнению роль Майкла в ее жизни, оставляя на его месте пустоту[5].

В открытом доступе информации имелось немногим больше. Кэрни написал, по всей видимости шутки ради, трактат о случайности и картах Таро. Некоторые его работы по топологии, созданные под влиянием переписки с математиком-отшельником по имени Григорий Перельман, были опубликованы спустя пару лет после смерти Кэрни и получили осторожное одобрение рецензентов. Помимо этого, вклад Майкла Кэрни в науку исчерпывался незавершенным проектом постройки квантового компьютера, да и там большую часть работы выполнил непритязательный экспериментатор Брайан Тэйт. Он в ту пору только развелся, чурался даже кратковременной известности по случаю самоубийства Кэрни, вляпался в дурно пахнущую историю с венчурным фондом «МВК-Каплан», после чего, образно говоря, ушел на дно вместе с кораблем. Результаты опытов воспроизвести не удалось. Коллега Тэйта умер, утверждение физика, что им якобы удалось соорудить систему для крупномасштабных параллельных вычислений из наскоро модифицированной кучки настольных ПК, отмели как псевдонауку, ну и в итоге Тэйт уже через месяц как в воду канул. Это она почерпнула из архивов.

К тому времени родители Анны обратились в пригоршни праха за мемориальными табличками в стене церкви где-то в Восточном Чешире. Друзей у нее не было. Праздник нового тысячелетия закончился, фейерверки догорели. Остальные, казалось, знали, чего им надо от жизни. Вернувшись в Лондон, она обложилась руководствами по психологии и стала заново учиться есть. Охмурила Тима Уотермена и, все еще растерянная, но в нарастающей потребности самосохранения, взялась усмирять хаос своей жизни. Уотермен был добрым и успешным человеком, часто летал за границу по работе, и, когда первый раз возвратился из командировки, Анна вдруг открыла в себе кулинарные таланты. Набрала вес, записалась в местное женское общество, увлеклась цветоводством и поучаствовала в конкурсе на самое красивое домохозяйство. Тим, который ее немного знал в пору Майкла Кэрни, вроде бы тихо восторгался всем этим. Она растила их дочь заботливо, в неподдельном сознании ценности совместной жизни, проявляя чувство юмора, на какое была способна.

Но все на свете, напомнила себе Хелен Альперт, закрывая файл и запирая консультационный кабинет, есть язык.

Ползя в старой машине вдоль Темзы в тяжелых вечерних пробках, она припомнила описание, данное Анной сексу с первым мужем: «трахались, будто в слепой панике».

– Фактически-то мне такой секс всегда нравился, – добавила тогда Анна. – Это помогает представить происходящее более значимым, высказать нечто настоятельно необходимое о себе самой. Проблемы неизменно возникали позже.

Хелен Альперт подняла брови. Анна внезапно рассмеялась и посоветовала:

– Доктор, никогда ничего не делайте иначе как потерявшись или в огне. Как тогда вам запомнить эти моменты?

Упершись в Мортлейкскую развязку и рассеянно глядя, как густой красный закат догорает за многослойной бахромой древесных крон, доктор Альперт задумалась, имело ли это заявление иной смысл, помимо бравады. Анна Уотермен переродилась на рубеже веков, но теперь обнаруживала, что Анна Сельв уцелела в ней подспудным дезориентированным субстратом. Что бы ни толкнуло ее к Майклу Кэрни, залегало оно куда глубже всего новосозданного.

Навязчивый сон, страх нейрологического заболевания, растущее чувство неустойчивости собственной жизни – и отрицание всего этого – служили признаками пробуждения изначального расстройства психики.

Анна, не подозревая о выставляемом ей диагнозе, прихватила домой две бутылки «Флёри» и ведерко фисташкового мороженого, позвонила Марни, кратко, но основательно ее отчитала, после чего мать и дочь договорились впредь уважать чувства друг друга, и Анна выслушала новости о новой работе приятеля Марни. Остаток вечера Анна рассчитывала убить, валяясь перед пятидесятидюймовым телевизором «Сони» и поедая мороженое; тем временем на экране стареющий исследователь дикой природы рассекал бы соленые воды Северного моря в компании полудюжины уцелевших на Шетландских островах и даже на вид каких-то заплесневелых серых тюленей; впрочем, передачу отменили, так как четверо животных на прошлой неделе заразились от человека норфолкским вирусным гастроэнтеритом. Анна стала бродить по дому. После перепалки с Марни жилище казалось ей жарким и душным. Она приняла душ. Постояла, глядя через дверь кухни наружу, с бокалом «Флёри» в руке. Позвала кота. Тот не появился.

– Джеймс, ну ты меня прям в депрессию вгоняешь, – сказала Анна.

В девять часов звякнул телефон. Анна подумала, что это снова Марни звонит, но на другом конце молчали. Уже кладя трубку, она услышала далекий царапающий звук электронных помех, словно скворцы заскреблись в водосточной трубе; и далекий голос вскрикнул, обращаясь вроде бы к еще более далекому абоненту, но не к Анне:

– Не ходи туда!

Когда кот не пришел домой и к десяти, Анна отправилась на его поиски.

Снаружи, по впечатлению, еще потеплело. Луны на небе не было видно. Над заливным лугом кружились летние созвездия. Анна медленно спускалась по лужайке, воображая, как кошачьи глаза иронически поблескивают во тьме рядом с изгородью.

– Джеймс?

Ничего нет, но серая земля перекопана и раскидана в стороны. Вдоль одной стороны лужайки фруктовый сад, и заброшенные яблони старых сортов растут кто куда, отклоняясь от центра сада так, что замшелые искривленные стволы их выгибались почти к самой земле. Кот часто слонялся среди них по ночам – ловил полевок и мошек. Но сейчас его там не оказалось. Анна утвердила бокал вина в развилке ветки и отошла к воротцам.

– Джеймс? – выкликала она. – Джеймс!

Она обошла все пастбище до реки, поглядела, как тускло мерцают в воде отражения звезд, протиснулась между трещиноватых ивовых стволов через крапивные заросли, трамбуя ногами мягкий чернозем. Постояла немного у воды в обеспокоенной задумчивости. При дневном свете река обычно казалась мутно-коричневой, почти твердой, с легкими следами турбулентности по верху, но сейчас была чиста, прозрачна, спокойна, почти невесома. Анна опустила руку в воду. Позабыв про кота, рассмеялась. Внезапно села на берегу и стала стягивать обувь, а когда уже совсем было собралась раздеться, что-то – непонятно, что именно, быть может, легчайшая перемена светового рисунка в ивовой листве – заставило ее обернуться и посмотреть назад, на пройденную тропу.

Беседка пылала.

С конической крыши под острыми углами поднимались крупные красно-золотые языки пламени. Дыма не было. Пламя озаряло луг ярким светом, бросало по всему пастбищу угловатые длинные тени, но языки казались неподвижными, идеализированными, схематичными, как на карте Таро. В какой-то миг Анна словно и себя увидела на этой карте – на лицевой стороне, однако смещен образ был вбок, так что фокус картинки по-прежнему удерживался на пылающем здании (и теперь стало заметно, что оно изолировано от остальной лужайки какой-то оградой или насыпью у основания, возможно земляным валом). Та женщина, изображенная на карте, была трудноопределимого возраста, носила платье с цветочным рисунком в стиле 1930-х и бежала ей навстречу, широко раскрыв рот, с парадоксальным выражением отстраненного оцепенелого ужаса на лице. Босая. Волосы, отброшенные назад ветром, очерчены слитной массой. Губы ее зашевелились.

– Уходи. Беги отсюда!

Языки пламени продолжали молча вздыматься над беседкой, осыпая ее струями золотых искр. Анна ощущала исходящее от них тепло, оно пронизывало ее кожу на лице до самых костей. Но стоило ей подбежать к садовым воротцам, и все снова погрузилось во мрак; несмотря на явственный жар, ничего не сгорело. Не было и запаха дыма, хотя через окна беседки Анна заметила танцующие над полом вихри янтарных искорок.

Дверь еще лет десять назад слетела с петель. Анна отволокла ее в сторону. Ей на глаза попались два-три предмета деревянной мебели и садового инвентаря. Тиму нравилось садоводство. Марни с ранних лет любила ему помогать. Они обычно работали в саду вместе, среди цветов у пруда в форме почки, Анна же наблюдала за ними с бокалом у губ. В тенях беседки пахло недоиспользованными садовыми химикатами. Химический запах пыли и порошков, рассыпанных по полу, заброшенных в банках и пакетиках. Еще пахло отсыревшими картонными ящиками, где хранилось все подряд, от фотоальбомов до орнаментированных подставок. С полок что-то изливалось – струи фантастических искр. Искры, как от фейерверка! Они медленно выцветали, но не гасли. Анна приблизилась. Позволила искрам осыпать поднятые ладонями кверху руки. Села на полу и стала играть с ними, как девочка. Свет стекал с ее пальцев мягкими янтарными гелеобразными капельками, потом принял те же неоновые оттенки, что у требухи, которую приволок кот. Спустя некоторое время и эти оттенки выцвели, как перед ними теплый янтарный свет, оставив по себе медленно дрейфующие в темноте, едва различимые глазом маленькие объекты. Анна взялась их перебирать. Без особой уверенности перевернула. Отыскала зеленую картонную коробку известной марки и переместила их туда. Оттаскивая дверь беседки в сторону, она вроде бы слышала какие-то звуки: смех, музыку, запахи жареного, алкоголя, человеческого возбуждения в прибрежной ночи. Она потерла большим пальцем правой руки ладонь левой. Вышла наружу и взглянула на заливной луг у реки, где остались в высокой росистой траве хаотические дорожки ее собственных следов.

– Майкл? – мягко позвала она. – Майкл? Это ты? Это твои фокусы? Майкл, это ведь ты, разве нет?

В эту ночь она заснула каменным сном без сновидений. Наутро выпила чашку слабого зеленого чая, позавтракала греческим йогуртом, размешав в нем десертную ложку меда, открыла принесенную из беседки коробку, высыпала содержимое на стойку и позволила объектам раскатиться по ней. Просто маленькие предметы – довольно непритязательные, хотя и любопытных ярких оттенков, и ей показалось, что такими когда-то владела Марни. Предметы усеивали стойку, как цветные кнопки. Собственно, некоторые из них и были кнопками, разных форм и размеров. Некоторые скорее походили на старомодные эмалированные беджи – военные погоны или значки, какими вполне могли отметить достойную, хотя и оборванную в начале 1970-х приступом панкреатита или инфарктом жизнь за рулем автобуса или на месте сиделки. Попадались предметы вроде кирпичиков из конструктора «Лего», но прозрачный материал их был слишком тяжел, чтобы оказаться пластмассой; два-три колечка с фальшивыми драгоценностями и любопытными символами; кучка маленьких фарфоровых бутончиков, какие можно приколоть к одежде; бусинки, брелки, шаблоны для нанесения татуировок, пожелтевшие игральные кости, пара пластиковых губ, застигнутых будто в начале поцелуя. Миниатюрные игральные карты, высыпавшиеся из картонного футлярчика. Пластиковая кружка с зеркальным дном, – когда из такой пьешь, видишь собственное лицо. Маленькое красное сердечко на Валентинов день с крохотной кнопкой внизу: кто знает, сколько лет этой штуковине, но, когда Анна нажала кнопку, диоды внутри загорелись. Предметы вроде тех, какие часто находишь на блошиных рынках. Накладные украшения, оборванные с рождественского наряда тридцатью годами раньше. Анна принудила себя позвонить Марни, и у них случилась очередная размолвка.

– Ну ты постарайся вспомнить, – упрашивала ее Анна. – Маленькие трехмерные картинки! Эмалевые беджики вроде тех, что ты в Кембридже носила!

– Анна, – протянула Марни, – пятый час утра.

– Правда, солнышко? – удивилась Анна. – Так вот, я и подумала, что такие вещицы обычно дети собирают. Я решила, что тебе может быть интересно. И знаешь что? Некоторые из них еще теплые!

– Анна, клади трубку, – посоветовала Марни, – потому что я сейчас положу.

Анна еще несколько минут разглядывала предметы, словно собиралась какие-то из них приобрести. Потом принесла из коридора сумочку, а оттуда, порывшись немного, выудила внешний жесткий диск Майкла Кэрни в карманном футляре. Положила его к остальным предметам, и свет сверкнул на гладкой титановой поверхности. Пока она стояла, глядя на футляр, явился кот Джеймс и стал тереться ей о ноги, густо мурлыча; движения его казались одновременно искренними и заученными. Внезапно кот устремился к миске и накинулся на корм из тунца с такой жадностью, словно от этого зависела его жизнь. Молочник оставил у дверей молоко. В долине прогудел поезд. Снова прозвонил телефон. Анна задумалась, что же это такое в действительности произошло в беседке ночью: во время пожара не было слышно ни звука, точно в немом фильме. Задумалась, что произошло с ней самой. Наконец пересыпала все предметы обратно в коробку из-под обуви, вернула жесткий диск в сумочку и села на следующий поезд до Лондона, где рассчитывала провести день, слоняясь между чужими домами и заглядывая в окна. Она впервые ожидала этого с нетерпением.

5

Архивный стиль

В дни своей славы Толстяк Антуан Месснер запрягал множество рабочих лошадок вроде «Новы Свинг». Все они были оборудованы нелегальными движками, располагали вместительными грузовыми отсеками и были снабжены мутными бортовыми журналами: портам приписки Антуан придумывал имена на лету. Он утверждал, что управляет этими кораблями по доверенностям от различных знаменитостей гало: Эмми-Лу Паранг, Импасса ван Занта, Марго Фюрстенбург, Эда Читайца. На кой хрен звездам ракетных гонок и entradistas[6] эдакие ржавые грузовозы, если к их услугам суда с корпусами из умного углерода и аморфных сплавов, где прямо к пилотским переборкам прикручена чужацкая машинерия, Антуан не объяснял. Возможно, заказчики решили подстраховаться. Возможно, им приятна была компания Толстяка.

Правда эти байки или нет, а в одном сомневаться не приходилось: Антуан завязал с жизнью лузера, перестал шляться по пляжам города Саудади, жаловаться на судьбу, глушить ром «Блэк Харт» и перебиваться мелкими поручениями в должности мальчика на побегушках у Вика Серотонина или Поли де Раада. У него появился собственный корабль. Он положил глаз на перспективные сделки. Он даже похудел.

В четвертом часу утра после встречи с Тони Рено Антуан провел несколько разговоров по сверхсветовой связи и спустился в первый грузовой отсек «Новы Свинг», где с новым интересом принялся изучать оставленный Тони груз. В сопроводительных документах он описывался как «застраховано, ответственный груз, документы прилагаются», что ясности не добавляло. Жизненный опыт вгонял Антуана в естественную тревогу каждый раз, как Толстяку доводилось сталкиваться с документооборотом портовой администрации. О самом грузе он получил столько информации, сколько было технически возможно. Теперь Антуан сконцентрировал внимание на иллюминаторе, который красовался на переднем конце объекта и был забран трехдюймовым эллиптическим куском кварцевого стекла опалового цвета. Антуан погасил галогеновое освещение, чтобы исключить паразитные блики. Ему то и дело приходилось вытирать конденсат со стекла прихваченной тряпкой.

Сложив руки чашечкой вокруг лица и отсекая свет, он различал внутри какой-то зеленоватый предмет: так может выглядеть некий живой организм под низкокачественным фотоувеличением. Объект шевелился, а может, это Антуану только казалось. Увиденное ему не понравилось. Ему не хотелось оставаться тут в темноте наедине с этим грузом. К тому же основной грузовой отсек «Новы Свинг» казался теплее обычного, а по направляющим саркофага время от времени оживали карминовые светодиоды, и это ему не понравилось тоже.

За два года до того компания Антуана – «Перевозка тяжелых грузов», она же «Динадрайв-ДФ» – выиграла шестимесячный контракт по доставке грузов на карантинную орбиту Мира Веры Рубин[7]. Антуан оставил «Нову Свинг» на стоянке, нанял веберовский корабль серии 18/42 – «Карманную ракету», старую, но подходящую для этих целей, – и приступил к операции с ВПП, известной завсегдатаям как «Восточно-Уральский природный заповедник». На время работы он снял угол недалеко от Гравули-стрит, где столовался вместе с остальными карантинными гончими в закусочной «Блестящий пятицентовик». Ему нравилось, как там отражается свет от хромированных панелей за стойкой, оформленных в стиле фальш-ар-деко. Каждый вечер Антуана можно было обнаружить сидящим у окна своей комнаты, где он наблюдал за неаполитанскими красками многослойного заката и ждал, пока загорятся неоновые огни. Городок был двухэтажный, а планета – монофункциональная. Представления местных о моде сводились к желтым «аргайлам» и черным ботинкам. Гравули-стрит, казалось, уходила в бесконечность, особенно по ночам.

Спустя неделю после прибытия Антуан заметил, как из заколоченного здания недалеко от «Блестящего пятицентовика» появляется нечто странное, а именно голый младенец размером со взрослого человека и кожей такой же грязно-оливковой, как фасад дома. Сперва, взглянув с тротуара на второй этаж, он счел ребенка рекламным манекеном. Но какой товар уместно рекламировать при помощи такой фигуры? Он не знал. Дети Антуана всегда озадачивали. Он их не слишком любил. Этот младенец, возрастом по виду месяца три, высовывался из окна под странным углом, словно бы развалясь, так что пухлые его ножки оказались разведены в стороны. Девочка. Антуан отвернулся, будто увидев неприемлемую для себя порнокартинку. Ему показалось, что он слышит слабый визгливый шелест смеха. Он заставил себя взглянуть туда снова и увидел, что младенец выдвинулся в мир Антуана еще на пару миллиметров. Голос за спиной Толстяка спросил без предисловий:

– Ты был когда-нибудь внутри карантинного корабля?

Голос принадлежал М. П. Реноко, завсегдатаю «Восточно-Уральского природного заповедника», который обычно начинал разговоры с фразы:

– Ты согласен, что нет никакой необходимости путать теоретические и практические инструменты исследования мира?

Реноко приходил и уходил, но всегда заказывал много выпивки.

– Рад тебя видеть, – сказал Антуан, – с учетом вот этого.

– Чего?

– Этого, – ткнул Антуан рукой вверх, но младенец уже исчез. Он огляделся, посмотрел вверх, вниз, назад: никого.

Вид Гравули-стрит не принес ему облегчения. Слева тьма и пустынная планета, справа – яростно сияющее окно «Блестящего пятицентовика». Через окно он видел все до единого предметы интерьера, рельефные, прекрасные, оттенков сластей. Кто-то внутри мешал овальтин с ромом. Еще кто-то поедал сэндвич с ржаным хлебом, большим ломтем ветчины и картошкой фри. Антуан вытер губы. У него на шее волоски встали дыбом. Шел первый час ночи, ветерок гонял ленточки пыли по середине улицы.

– Тут что-то было, – сообщил он. – Пойдем опрокинем стаканчик?

– За мой счет, – ответил М. П. Реноко. – Ты вроде бы в шоке, старина.

Реноко напоминал Антона Чехова на старинных фотографиях, но постаревшего, с аккуратной седой бородкой. Он всегда носил поношенные дождевики, успешно сочетая их с серыми камвольными брюками, которые были ему на добрых пять дюймов коротки. Волосы его – седые, зачесанные назад сальным неопрятным валиком – словно бы излучали свет. Он был худощав и энергичен. Его одежду усеивали пятна от вышедших из моды блюд вроде тапиоки и супа. На ногах – потрескавшиеся летние сандалии без носков, обнаженные голени вечно в грязи (за этой чертой он тоже старательно следил). Стоило им с Толстяком Антуаном устроиться в относительной безопасности «Восточно-Уральского природного заповедника», как Реноко вернулся к обычной теме, словно не отступал от нее:

– Все мы – результаты собственных эволюционных проектов, так мы рассказываем другим тут в гало. Ты меня извини, но даже в такие времена это нельзя счесть больше чем элементом культурной самодраматизации. – Улыбка его свидетельствовала, что он готов простить подобную выходку. – Но если здесь и обитают иные, то они там, на карантинных судах.

Толстяк Антуан ответил, что не понимает.

Реноко улыбнулся.

– Все ты понимаешь, – заметил он.

Утечка навигационного нанософта или одиннадцатимерного картографического кода; код проскальзывает кому-то в задницу среди ночи и обнаруживает, что этот белковый субстрат ему подходит. Сходным образом вырываются на волю мемы, рекламные объявления, болезни и алгоритмы. Они способны запускаться в нейронах, работать внутри клеток. Они преобразуют организм к своим установкам по умолчанию. И внезапно снаружи раздаются вопли копов:

– Не выходи! Оставайся внутри!

Но уже поздно. Все в доме и на улице внезапно коллапсирует слизью нанотехнологического субстрата, наскоро перекроенных вирусов и человеческого жира – твой муж, пара твоих маленьких дочек в одинаковых платьицах и ты сама.

– Население целой планеты, – продолжал Реноко, – может заразиться этой хреновиной. Конечное ли это состояние? – Он воздел маленькие руки. – Никто не знает! Новая ли это среда? Никто не хочет говорить! Она прекрасна, как водная гладь на закате, но воняет прогорклым жиром и способна поглотить человека за сорок секунд. Карантинные корабли полнятся ею, карантинные орбиты полнятся кораблями. Такие, как ты, следят за безопасностью процесса.

Устаревшие пайплайнеры с линий «Карлинг», списанные варперы Алькубьерре размером с планетезимали – годилось все, был бы у него прочный корпус, а еще лучше, если его можно дополнительно упрочнить. Толстяка Антуана посетило внезапное ясное видение пестрых реликтов во тьме между мирами – отработавшие свое корабли загадочно мигают тусклыми огнями бакенов и уловителей элементарных частиц, пришпиленных на околохаотических орбитах под присмотром операторов.

Он тряхнул бокалом и проследил, как смешиваются слои напитка.

– Я тут ни при чем, – заявил он. – У меня шестимесячный контракт на перевозку грузов, и это все.

– А тебе это нравится?

Антуан ответил универсальным жестом: деньги.

– Еще как! – прихвастнул он. – В основном, конечно, работкой занята моя летчица, ты ее тут уже видел. Ее имя Руби Дип. – И вдруг ему пришло в голову поинтересоваться: – А с какой стати мы об этом болтаем?

– Потому что, когда все остальные вопросы уже проговорены, остается один: чего хотят эти новые виды?

Реноко склонился вперед и пытливо заглянул в глаза Толстяка Антуана.

– Твоя летчица когда-нибудь брала на орбиту пассажиров? Это возможно?

Не успел он сформулировать свое предложение, как оба расхохотались. Оба понимали, что Реноко хватил лишку. Карантинное бюро душу из тела вытряхнет за сопроводительные документы и лицензии, перепроверит каждую строчку. К тому же за происходящим в карантине следили корабли ЗВК, кружась вокруг Мира Веры Рубин по фрагментарным орбитам – тесным петлям параноидального квазимагнитного поля.

– Прежде чем ты соберешься ответить, – добавил Реноко, чтобы смягчить напряжение, – позволь, я тебе закажу еще порцию странного напитка, до которого ты так охоч.

Но Антуан покачал головой в знак отказа и поднялся. Судачили, что М. П. Реноко – твинк-наркоман и орбитальный шахтер, а настоящее имя его Реми Кандагар и он в розыске на всех старых планетах Ядра. Другие полагали, что Реноко – единственный уцелевший экспонат знаменитого цирка Патет Лао[8], сиречь Обсерватории и Фабрики Естественной Кармы Сандры Шэн, чьи активы он понемногу распродавал все пятьдесят лет после того, как Сандра Шэн пропала без вести. Толстяк Антуан, который ни к одной из этих версий не склонялся, выудил голографическую визитку «Динадрайв-ДФ» и положил ее на столик рядом с пустым стаканом Реноко, добавив:

– Наш девиз: «Мы все вынесем». Ищи нас на Карвер-Филд, что в Саудади. Если у тебя какой-нибудь заказ для нас, просто дай знать. И спасибо за коктейль, мне это было нужно после того, что я видел.

Позднее в ту же ночь, без дальнейших происшествий проделав путь до каюты Руби Дип в неверной перспективе Гравули-стрит, он сказал:

– Над этим стоит подумать.

– Знаю я, что над этим стоит подумать, – ответила Руби.

Руби Дип была мускулистая широкоплечая коротышка лет пятидесяти, чьи татуировки не только рассказывали краткую историю ее жизни в гало («Tienes mi corazon!»[9], «Они с планеты Э!»), но и демонстрировали карты сокровищ: фрагменты тайного кода, будучи правильно интерпретированы, показывали путь домой любому мужчине, который спрашивал о нем, а умные черви красного света ползали по ее внушительным грудям и подмышечным впадинам, подобные янтарным уголькам на краю догорающего листа бумаги. Руби не чуралась страстей, но предпочитала непрерывное приключение – жизнь ракетного жокея – всему остальному и особой причины менять ее на что-либо не видела. Волосы Руби имели оттенок соломы и кадмиевого желтого. Она носила коротко обрезанные выцветшие джинсы, пахла своим кораблем, «Карманной ракетой», и коллекционировала антикварные испанские тамбурины, увитые ярко-красными розами, занавешенные партитурами и подсвеченные изнутри; несколько бубнов сейчас валялись среди дешевой мебели или же свисали в беспорядке с переборок.

– Но ты кого-нибудь видела внутри? – спросил Толстяк Антуан, не найдя ничего лучшего, как гнуть свою линию, пускай неверную. Это он умел в совершенстве.

У Руби сделался озадаченный вид.

– Солнышко, – отвечала она, – да я просто запуливаю их на орбиту, и все дела. – Она подняла на него взгляд. – А теперь обними меня, Толстяк Антуан, не тяни резину, блин!

Да и потом, заметила она, когда они устали обжиматься, сопеть и стонать, а Руби перекатилась на спину взглянуть в потолок, где он вообще таких идеек поднахватался?

Она поднялась, отошла к унитазу в углу, посидела там немного и нетерпеливо подхватилась. Она заявила, что теперь полчаса надо ждать, чтобы помочиться, словно в том была вина Антуана.

– Руби, ты бы хоть воду спустила.

– Я никогда не видела никого, менее похожего на человека, чем М. П. Реноко.

По мнению Руби, он был теневик. Один из тех загадочных и почти метафизических персонажей, что властвовали над гало до прихода землян; мотивы их и по сей день оставались в лучшем случае таинственны.

– Если у них вообще есть мотивы.

– Если они вообще существовали, – напомнил ей Антуан.

Руби Дип взмахом руки отмела возражение.

– Ты погоди, стоит задолжать этим ребятам, – заявила она, – и поймешь, что они очень даже существуют! Ты им запросто полушарие мозга останешься должен! Настанет день, они явятся взыскивать долг. Они гангстеры или копы, никто толком не знает, кто именно. Ты что, не понял? Они выглядят точно так же, как мы с тобой!

Антуан пожал плечами:

– Да нет проблем.

Если Руби Дип так хочет, сказал он, то пусть так и будет. К тому моменту они уже завалились обратно на койку.

– Нет, я вот так хочу, – сказала Руби Дип.

Необъяснимый гнев, с каким Руби встречала любое упоминание о Реноко, объяснялся, как выяснилось, их ссорой однажды за обедом в «Блестящем пятицентовике». Спор зашел о природе китча. Реноко полагал, что китч является продуктом «постмодернистской иронии», а прежде не мог существовать: прежде объекты, ныне описываемые как китчуха, просто считались мусором, трэшем.

– Если не применить к трэшу операцию иронизации, – настаивал он, – китч не возникнет.

Для него постмодернистская иронизация уподоблялась концу истории или надвигающейся сингулярности.

– Она все изменила. Ничто не будет прежним. Она необратимо трансформировала все, подобно Вознесению[10].

Он считал, что эти качества за ней сохраняются и поныне.

Руби, с ее артистическими татуировками и коллекцией тамбуринов, не могла это оставить без ответа. Она утверждала, что китч существовал еще до века иронии.

– Таково было представление низкого искусства о высоком, – говорила она, – эстетика безвкусицы.

Ключевым элементом китча она считала сентиментальность, не просто в концепте, а в практическом применении. Трэш, с ее точки зрения, обладал совершенно иными качествами, и в мире трэша она чувствовала себя как дома. Трэш, подлинно низкое искусство, стал эстетикой у людей, лишенных эстетического чувства, а применение его уместно было назвать утилитарным.

– Во всех формах, – настойчиво доказывала она М. П. Реноко, – и на всех медиаплатформах трэш – искусство демонстрации секса, праздника секса, а прежде всего искусство получать сексуальное удовольствие. Это искусство субботнего ночного клуба.

Антуан почесал макушку.

– И что произошло, когда ты это заявила?

– Что-что? Дело дошло до кулачной потасовки, в которую скоро ввязались все посетители «Блестящего пятицентовика» в тот обеденный час, и так родилась легенда.

– Этого недостаточно, – сказал он.

– В этом-то, Толстяк Антуан, и состоит большущая разница между нами.

Карантинные загонщики, по мнению Руби, имели право отстаивать свою позицию гордо и во всеуслышание, уж слишком мрачная у них работенка; вполне ожидаемо, что Антуан эту проблему воспринимает не так остро. Возможно, оно и к лучшему, что их связь с необходимостью недолга.

В девять пятнадцать утра они оказались на улице возле «Блестящего пятицентовика». Пахло коричным кофе, на котором в «Пятицентовике» специализировались, и яичницей. Утренний свет сочился между домами на потрескавшийся гудрон. На Гравули-стрит еще лежали зернистые тени. Как на черно-белом фото, триумфально блестела сталью металлическая отделка интерьера столовки, уловленная в игру света и тени, и Руби заметила:

– Вот оно, наше подлинное будущее, отрендеренное с непостижимой трехмерной точностью языком алгоритмических текстур и рельефных карт!

Через несколько недель работа подошла к концу. Антуан больше никогда не видел Мира Веры Рубин, «Восточно-Уральского природного заповедника» или Руби Дип.

Огромного младенца он тоже никогда больше не видел, но фигура продолжала являться к нему во снах, где Антуан исполнялся уверенности, что девочка все же отыскала путь к нему через стены домов Гравули-стрит. Он пожалел, что отдал визитку М. П. Реноко. Визитка тоже вернулась преследовать его, ведь Реноко ее сохранил и вышел на связь через мудака по имени Тони Рено; и так Толстяку Антуану достался этот вот саркофаг.

Пять часов утра в Саудади: рано, чтобы наступило утро, но уже слишком поздно для ночи. Толстяк Антуан стоял у погрузочной платформы и смотрел через ВПП некорпоративного порта на рассвет; за характерным силуэтом Церкви Рока наметились полоски бледно-зеленого и лососиного цветов. Он вытер руки. Тряпка, бывшая первоначально белым хлопковым платьем Ирэн, коротеньким, с надписью ХИГГС поперек груди, навевала почти ностальгическую вину и чувство измены. Чуть позже, словно желая усугубить его состояние, появилась и сама Ирэн, быстрым шагом пересекавшая выметенную ветрами цементную площадку рука об руку с Лив Хюлой. Они цеплялись друг за друга, сохраняя равновесие и чуть кренясь вперед на сильном ветру, и распевали. Ирэн была в болеро-жакетике от Винчи Нинтендино с чужацкими розовыми перьями футовой длины. В одной руке она сжимала свою характерную прозрачную косметичку, в другой – держала пару сиявших собственным светом красных лакированных кожаных туфель с пятидюймовыми каблуками.

– Хай, – приветствовал их Толстяк Антуан.

Они помахали ему и отозвались:

– Хай, Толстяк Антуан! Толстяк Антуан!

Можно подумать, не ожидали его застать в пятом часу утра на корабле, которым владели все трое совместно. Поднявшись на борт, женщины врубили «Радио Ретро» и принялись подпевать старым хитам, от «Ya skaju tebe»[11] до недооцененной, но длинной кавер-версии «Народа ящериц из бездны времени» Фрэнки Хэя. Преодолевая сонливость, они периодически взрывались энергичными перепалками и высказывали много дивных новых идей о сути вещей. Вскоре, клюя носами, но то и дело подхихикивая, женщины принялись изучать груз.

– Толстяк Антуан, – заключила Ирэн, – оно большое.

– Ты так считаешь? – усомнилась Лив Хюла. – Не такое оно большое, как я ожидала.

Толстяк Антуан посмотрел на них.

– Я вам могу яичницу приготовить, – предложил он.

Обе полагали поистине удивительным, как Антуану удается сохранять свой новый стройный облик, если он только и делает, что ест.

– Можем яичницу в рубке поджарить. Кофе и хлеб тоже есть. Хлеб, правда, клейкий.

Ирэн обхватила его руками за шею:

– Или… Толстяк Антуан, послушай! Лив, ты тоже послушай! Или можем проехаться на рикше до Ретайро-стрит и потанцевать! Или пирожных поесть!

Лив тем временем опустилась на колени и заглянула в иллюминатор.

– Не слишком впечатляет, – заметила она.

– Моя очередь, – оттолкнула ее Ирэн. – А что это за саркофаг?

– Я там ничего особо интересного не вижу, – сказала Лив Хюла. – Можно свет включить? – Она перелистала декларации на груз.

– «М. П. Реноко», – прочла она. – «Товары длительного пользования. Транспортировать с осторожностью. Документы прилагаются». И куда мы это везем?

– Да Луш-Филд, – сказал Антуан, – где-то на планете X. Это в пятидесяти световых вниз.

– Толстяк Антуан, всё на свете в пятидесяти световых вниз.

6

Костяное радио

Ассистентка снимала угол у знакомой женщины по фамилии Бонавентура, хозяйки бара на Стрэйнт-стрит рядом с Зоной Явления. По ночам факелы взлетающих ракет озаряли комнату, пронизывая теплый воздух светом и вызывая впечатление скверного сна в баке, психической отдачи от ретрансляции механизмами бака мыслей и чувств прошлых клиентов. Они выступали на стенах многослойным цветастым вихревыпотом, точно граффити, нанесенные друг на дружку. Карты, артефакты, иномирские бабочки и всякое такое. Она привыкла. Ей это нравилось – хотя слово «нравиться» она никогда не применяла к описанию собственных эмоций. Иногда ассистентка размышляла, чьи сны ей снятся здесь.

Вечером в тот день, когда она впервые услышала слово «Перлант», через стену в комнату вошел человек, которого звали Гейнс. Она тут же поняла, что это не иллюзия из прошлого. Его появление испугало ассистентку. Выкройка, среагировав на испуг, активировалась; но Гейнс каким-то образом ее отключил. Ассистентка вскочила с кровати и замерла в центре собственной комнаты, нагая и растерянная, как ребенок, слишком поздно увидевший грозящее наказание, а Гейнс тем временем обошел ее, как неодушевленное существо, и направился к окну, точно она была магазинным экспонатом и не представляла для него никакой ценности.

– Странное место для жизни, – заметил он, глядя вниз по улице, когда-то весьма приличной, а сейчас снова заброшенной. Было уже поздно. Бары и стыковки нуэвского танго мало-помалу открывались, пульсируя и подмигивая неоновыми огнями. Вещая мягкими детскими голосками, реклама патрулировала тротуары. В стенах прокатывались басовые отголоски рева ракетных двигателей. Улица раскрывалась навстречу ночи, словно стеклянистый анемон под влиянием градиента питательных веществ.

– Оно и понятно: тут такая мешанина культур, надо же когда-нибудь и отдохнуть.

– Люди только к этому и стремятся, – ответила ассистентка. Она не была точно уверена, чего хотят люди.

– Они путают его с субстанцией.

– Не понимаю, о чем вы.

Гейнс сообщил, что речь идет о подоплеке бытия.

– О том, что не все на свете – поверхности и указатели.

Она жестом обвела стены комнаты, покрытые продолжавшей слабо мерцать чешуей галлюцинаторных выпотов, неудачных или прерванных сеансов связи с другими планетами.

– А как это возможно? – спросила она. – Как вообще возможно постоянство? В физической вселенной?

Тогда он отошел от окна и остановился совсем рядом, смерив ее взглядом, полным нового интереса.

– Эй, ну я же это знаю, – ответил он. – Я его видел.

Он усмехнулся.

– И теперь оно хочет видеть вас, – добавил он.

Он был из тех людей, по чьему виду сложно сказать, старше они или моложе, чем кажется. Здоровая кожа, улыбка, словно бы полная удовлетворения от недостатков, явленных миром. Он, видимо, полагал, что ему удается скрывать глубокую затаенную горечь. Длинные седеющие волосы завитками ложились на шею; возможно, он их немного смазал гелем. Одежда из хлопковой ткани, рубашка поло, светлые парусиновые туфли со следами белой глины на мысках – обличье это с несомненностью что-то означало, но ассистентка не могла проследить нужных отсылок[12]. Тщательно подстриженная красивая седая бородка создавала впечатление, что низ его лица выступает прямо в комнату. Нос тоже красивый. Но в полумраке и гаснущих отсветах ракетного цветозапуска самыми важными чертами его облика представлялись челюсть и спокойные синие глаза.

– Вы из ЗВК, – догадалась она.

– Вы можете так считать, если хотите.

– Вы вообще здесь?

Он снова улыбнулся.

– Я выйду с вами на связь, – ответил его голос из воздуха.

Когда его не стало, ассистентка подошла к окну и постаралась разглядеть то, что увидел он. Раньше в тот же день случилась утечка математического кода из управляющих петель таранного оголовка круизного корабля, крупного лайнера компании «Креда». Дочерний код, запущенный в смешанном субстрате нанотеха и человеческих белков, ночью проник в вестибулярный аппарат невезучего жокея. Пилот успел ускользнуть через ворота порта, прежде чем код принялся изменять его, и долго шлялся по Саудади, пьянствуя в барах. К рассвету проявятся вспышки нового поведения. Порт уже закрыли, люди в униформе патрулировали его северную границу с рупорами наперевес, громогласно советуя всем держаться подальше.

– С вами все будет в порядке, если никого не касались, кроме себя. С вами все будет в порядке, если никого не касались, кроме себя.

Люди в форме озвучивали также номер колл-центра, куда следовало позвонить, если почувствуешь заразу; это никого не прельщало, потому как в среднесрочной перспективе было равносильно карантину на орбите.

Тем временем Гейнс докладывал своим коллегам о ходе проекта «Алеф». Как инспектор ЗВК по особо важным делам с достаточно широким кругом полномочий, Гейнс занимал различные пространства, преимущественно электронные; кое-что, как он жаловался, ему приходилось выполнять слишком быстро для нормальных каналов. Некоторые его действия и подручные инструменты могли показаться противоречащими законам физики. Но докладывал он в обычном виде, через голографическую уловку и систему частных сверхсветовых маршрутизаторов.

– Она не в контакте с ним, – подытожил он. – А если оно в контакте с ней, то использует для этого неизвестную нам часть своей личности.

Он мгновение выслушивал ответы, глядя в пространство, затем рассмеялся.

– Она живет в этой комнате, – сказал он. – Ой, вы бы ее видели. Нет, она понятия не имеет, кто она такая, – и, честно говоря, я тоже не имею. У нее десятилетней давности выкройка гоняет вероятностные оценки по тыльной стороне плеча. Что? Да, какая-то местная полицейская дешевка. Что вы сказали? Добро пожаловать в гало, чувак.

Он снова рассмеялся, и голос его утратил всякое выражение.

– Нет, – произнес он. – Рано еще сводить их вместе.

Однако следующим утром он снова возник в комнате ассистентки, неся два пластиковых стаканчика с кофе – мокко и американо – и выпечку. На сей раз он был одет в короткий светлый дождевик, запятнанный водяными струйками, и хлопковые рабочие штаны. Дождевик распахнулся, обнажая волосатую, как у медведя, грудь; вокруг сосков кожа собралась в складки, но грудные мышцы, хотя малость и узковатые, выглядели внушительно. Если он моложе, чем кажется, с ним явно случилось что-то странное.

– Итак, – молвил он. – Почему бы нам не сесть на кровать?

Ей трудно было понять, чего он хочет. Она спала на кровати, потом садилась в кресло. Она не сидела на кровати.

Он ей пояснил, чего хочет, и сообщил довольно сложные координаты, по которым ассистентка определила странствующий на Тракте Кефаучи объект.

– Если с вами случится что-нибудь странное, – начал он за выпечкой, – если вообще хоть что-нибудь странное начнется, почему бы вам со мной не связаться? А еще лучше, – продолжил он, – использовать вот это.

Из кармана плаща он извлек предмет, похожий на дешевую коробку консервов. Одна стенка коробки была стеклянная. Внутри лежал череп, маленький, как у ребенка. Время от времени казалось, что это не череп, что у него отросло маленькое тельце и гомункул пробивает себе путь наружу через черную стенку коробки, а временами это впечатление исчезало.

– Костяное радио, – назвал он предмет ассистентке. – Оно принимает все основные волны. Это как Вселенную через соломинку высасывать. Если хоть что-нибудь странное произойдет, вы меня через него вызовите.

– Зачем? – спросила она.

Гейнс усмехнулся.

– Затем, что вы не понимаете себя, – ответил он. – И потому что вам скучно. Я вам мокко оставлю, ладно?

Когда он бывал счастлив, вид у него делался пассивный и добродушный.

Ассистентка проследила, как он исчезает в стене. Капли дождя так и не высохли на его плаще. Они остались свежими. Что ж это за голографическая уловка такая, чтобы кофе приносила? Когда Гейнс пропал окончательно, она отодвинула жестяную коробку подальше от себя, пока та не упала с кровати на пол. Ей не понравилась эта штука. Желая убедиться, что Гейнс ушел, она проверила работу выкройки в нормальном режиме, потом выпила мокко. Открыла секретную линию связи с Полицией Зоны и задала одному из теневых операторов поиск по имени Гейнс.

– И пришлите мне машину, – сказала она. Сделала несколько звонков и по итогам одного из них уехала на «кадиллаке» через весь город к некорпоративному космопорту, известному здесь как Карвер-Филд. Маневрируя между приземистыми маленькими грузовозами, достигла оцепленного склада, где уже сорок часов как находился труп снабженки Тони Рено, и стала за ним наблюдать.

Энка Меркьюри поднялась еще футов на пять-шесть с того момента, как Тони Рено на нее наткнулся, но тощий коп Эпштейн, который велел притащить сюда подъемник для лучшего обзора, полагал, что ее подъем замедляется. Как и Тони, она продолжала жизнерадостно кружить вокруг некоей невидимой точки. В отличие от Тони, она понемногу таяла. Эпштейн сказал, что из нее в буквальном смысле краска выходит, пока смотришь; она становилась прозрачной. Через пару дней совсем исчезнет. С Энкой он добился не большего, чем с Тони. Ее не удавалось ухватить. Что ни предпринимай, а дотянуться до нее не получается. Он стоял в холодном гулком ангаре, извинительно пожимая плечами, и, указывая на свисающий у жертвы из подмышечной впадины лоскут плоти, говорил:

– По крайней мере, такое впечатление, что ее застрелили.

Ассистентка ступила на платформу подъемника и принялась кружить вокруг тела Энки Меркьюри. Клапаны подъемника с неправильными промежутками исторгали облачка газа. Через пять минут она спустилась обратно.

– Что вам удалось вытянуть из моего оператора? – спросила она у Эпштейна.

Эпштейн пожал плечами. Как и остальных, вмешательство теневого оператора его испугало. Даже опытные копы посторонились, пропуская теневика в переулок возле Туполев-авеню, чтобы тот сделал свою работу. Они бы лучше весь день простояли на перекрестке под дождем, регулируя движение, чем оставаться рядом с оператором. Когда теневик увидел труп, у него изо рта полились струи ослепительного света.

– Это и вправду интересно, – сказал он, пронаблюдав за парой оборотов Тони Рено, будто опытный цирковой артист. Выблевал еще немного света и подозвал Эпштейна. Теневику пришлось встать на цыпочки, чтобы заговорить с копом. Эпштейн нехотя нагнулся к нему.

– Я узнал маленький секрет, – прошептал теневик ему на ухо. И ничего больше. Я узнал маленький секрет. После этого он ушел в переулок, повернувшись один раз, чтобы вежливо помахать – скорее Тони Рено, чем копам, – и скрылся в одном из домов, а наполненный испарениями воздух на месте его исчезновения еще какое-то время опалесцировал, будто после фазового перехода.

Тем утром теневик запустил себя в семилетнюю девочку, облаченную в непременное белое атласное платьице до земли с муслиновыми бантиками и кружевной оторочкой[13], кажется, в блестящих туфельках на высоких каблуках, как у ее матери, но говорил на три-четыре разных голоса, в основном мужские.

– Ну а что можно вытянуть из оператора? – отозвался Эпштейн.

– Они живут по своим законам, – согласилась ассистентка. – А это был не тот, что зовет себя Море?

– Не знаю я, кто это был, – ответил Эпштейн, имея в виду, что его это не интересует.

Ассистентка улыбнулась ему странной улыбкой.

– Он был в красных высоких проститутских туфельках, – предположила она. – Семилетняя девчонка в свадебном платье и красных кожаных лакированных проститутских туфельках с пятидюймовыми каблуками. Что на это скажешь, герой кверху дырой?

Она связалась с офисом и запросила голографическую уловку Тони Рено, чтобы наглядно сравнить Тони с его снабженкой. В сложившихся обстоятельствах никто из пары не выглядел достаточно реально. Энка Меркьюри совсем выцвела, если не считать бледно-синего отлива лица и рук. Тони походил на несовершенную модель самого себя, выполненную в коричневых, красных и желтых тонах. Энка казалась неприметной, как всегда, а Тони – сияющим, стабильным, будто из дерева вырубленным. Один из его мокасинов ручной работы от «Фантин и Моретти» слетел с ноги. Тела кружились на разных скоростях, но потом пространство точно подалось, подстраиваясь под них, и они задвигались с невиданной при жизни синхронизацией.

– Видите? – сказал Эпштейн. – Такое впечатление, что они сознают присутствие друг друга.

– Вам от этой мысли неуютно?

Он снова пожал плечами.

– Но как такое происходит?

– Наверное, это любовь, – сказала ассистентка. И добавила: – Девяносто процентов всего, что мы наблюдаем изо дня в день, – артефакты каких-то иных процессов. Истинных причин происходящего.

Эпштейн не нашелся что ответить.

– Вы так не считаете? – спросила она. И добавила: – Хороший следователь всегда должен принимать в расчет подобную возможность.

Она постояла рядом с ним пару мгновений в дружелюбной расслабленной позе, уперев руки в бедра и оглядывая почти пустой склад так, словно заляпанный краской пол и флуоресцентные полоски предупредительных указателей стали ей неподдельно интересны. Эпштейну не понравилась ее расслабленность. Вблизи ассистентка его тревожила не меньше оператора. Трудно было от нее увернуться. Ее выкройка заполонила все пространство склада, точно личность: ее все интересовало, от мимолетной перемены в ритме дыхания Эпштейна до звука шагов за полмили отсюда. Стоило ее вниманию сместить фокус, как Эпштейн улавливал резкий возбуждающий аромат градиентного гормонального всплеска. Улыбалась ассистентка так, словно ей на ум пришли приятные моменты их с Эпштейном сексуальной близости, а по тыльной стороне предплечья и дальше, от локтя до запястья, как газетные заголовки из древней истории, бежали хаотические пиктограммы. Она воплощала ви`дение будущего в воображении дешевого портняжки.

– Известите меня, когда Энка исчезнет полностью, – сказала она Эпштейну.

По тем же причинам, пояснила ассистентка, стоит смотреть в оба за Тони Рено. По ее мнению, сказала она, случай крайне странный.

– Но мы не можем знать, насколько странный, пока не произойдет еще что-нибудь.

Больше заняться пока нечем, ну разве что из Моря удастся что-нибудь выловить. Ассистентка запросила из офиса, не работал ли Рено для портовой администрации с какими-то документами в день своей смерти, и, узнав, что да, работал, ушла разбираться, с какими именно. Эпштейн глядел ей вслед, маясь теми же вопросами, что и все коллеги ассистентки по управлению Полиции Зоны на перекрестке Юнимент и По. В чем была разница? Эпштейн воспринимал ее не так, как копы Полиции Зоны. Он воспринимал ее как обычный полицейский, и ему она казалась эквивалентом токсичной одноразовой личности, какую дети порой себе вкалывают на Кармоди субботним вечером.

Не подозревая о суровых суждениях в свой адрес, ассистентка шла под дождем по цементной ВПП некорпоративного порта.

След документов Тони Рено – главным образом грузовых деклараций и растекстовок сверхсветовых звонков – вел к «Нове Свинг», ближнерейсовому грузовозу серии HS-SE во владении у собственной команды, хорошо известному, в числе остальных рабочих лошадок, портовой администрации. Как и они, «Нова Свинг» облетела все порты Пляжа; сегодня же ассистентка обнаружила ее припаркованной на южной стороне Карвер-Филд в ожидании какого-то груза, который должны были доставить с планеты в двух-трех световых. Ассистентке был знаком экипаж старенького металлически-блестящего корабля с тремя плавниками хвостовых стабилизаторов. Она встречала этих людей в барах на Стрэйнт. И, что еще важнее, именно эти люди остались ассистентке в качестве сдачи с последнего дела в карьере Лэнса Эшманна. Портовая шлюха по имени Ирэн, одна из первых переделавшая себя под Мону и достигшая в том заметных успехов, бывший бутлегер по прозвищу Толстяк Антуан (ныне – стройный и подтянутый мужчина в расцвете сил, весь покрытый загаром далеких солнц) и Лив Хюла, экс-летчица ракетных кораблей. С этой третьей ассистентка и зашла поговорить в контрольную рубку на верхней палубе корабля, где Лив как раз подключалась к математичке.

Худощавая седовласая женщина лет пятидесяти лежала в пилотском кресле, пристегнутая ремнями, в одной белой хлопковой блузке да простых мальчишеских штанах, которые были ей чуть великоваты, а двухдюймовый узелок цветастых проводков заползал ей в рот. Голову летчица склонила набок, словно помогая ему. Глаза равнодушно смотрели в сторону. Провода пульсировали и извивались, аккуратно проникая через мягкое нёбо и свод ротовой полости в мозг. В миг подключения по телу Лив прокатился каскад быстрой дрожи, подобный волне начинающегося оргазма. В ответ на это по бакелитовым консолям, выкрашенным серой краской, пробежала хаотическая россыпь огоньков и запахло разогретой изоляцией. Затем из корабельных динамиков прозвучала на диво точная имитация голоса Лив Хюлы:

– Это надо испытать всем. Секс отдыхает.

– Ты бы мне не смогла столько заплатить, чтоб я согласилась, – заметила ассистентка. – Сперва эта штука тебе залезет в рот, а потом в ухо ночью протиснется, и ты умрешь.

Летчица рассмеялась. В определенном феноменологическом смысле она и была сейчас «Новой Свинг», составляя ее личность. Она присматривала за ее двигателями и бортовыми системами, наблюдала далекие события через ее органы чувств. Лив порой говорила, что, становясь кораблем, сбрасывает тяжкий груз пребывания наедине с собой. Ассистентке она прихвастнула:

– Это еще младенческая математичка. Ты бы видела, что взрослые вытворяют.

При этих словах плюмажи высокоскоростного газа вырвались из дюз, а сервомеханизмы коротко, тонко взвыли и тут же отключились.

– Твою мать! – посетовала Лив Хюла. – Турбулентность граничного слоя. Антуан? Эй, ты, там, внизу?! Твои гребаные железяки снова глючат.

Ответа не последовало. Летчица обратилась к ассистентке:

– Ты Антуана по дороге через корабль не встречала, случайно? Я, видишь ли, немного занята. Вдруг он тебе поможет?

Провода в ее гортани облекло сдавленное жужжание, точно Лив пыталась говорить как обычный человек, а руки летчицы задергались в слабых нескоординированных движениях. Тело ее казалось усталым и обмякшим.

– Ты не могла бы меня накрыть чем-нибудь? Холодно.

Ассистентка с улыбкой кивнула. В каюте было сорок градусов и очень влажно.

– Меня интересуют твои деловые взаимоотношения с Тони Рено.

Лив Хюла утверждала, что этой стороной контрактов не интересуется. Тони Рено, по ее мнению, был тот еще мудак и вдобавок безвкусно одевался.

– Ты бы лучше Толстяка Антуана о нем расспросила. Если не столкнулась с Антуаном по дороге сюда, значит они с Ирэн трахаются у себя в каюте. В это время дня у них такой обычай.

– Капитан, меня интересует груз, который вы недавно получили от Тони и перенесли на корабль.

Двигатели снова зажглись. На сей раз по корпусу, исцарапанному поцелуями гамма-лучей, прокатился глубокий, полный жалости к себе стон.

Лив Хюла рассмеялась:

– Я не капитан!

Отключив двигатели, она дождалась, пока опять станет тихо, и добавила:

– Папа мне дал один очень полезный совет: «Не держись ни первой, ни последней». Мы на «Нове Свинг» решили, что капитана у нас не будет. Мы приняли это решение совместно.

– Вот декларация на груз Тони Рено. Возможно, она тебе знакома.

– Ты не могла бы меня накрыть чем-нибудь? – повторила Лив Хюла.

Ассистентка отошла к двери рубки управления, оглядела коридор в обе стороны, словно надеялась там найти то, что ей было нужно. Касаясь предметов обстановки на такой ракете, сразу чувствуешь на пальцах тальковую пыль иных миров.

– Я вас троих видела в барах на Стрэйнт-стрит, – бросила она через плечо. – Вы там составляли неплохую компашку. Два-три вечера в неделю вы и меня там можете найти. С тех пор как Эшманн исчез, эти бары под моим присмотром.

Она зависела от Эшманна, но не от его призрака, продолжавшего обитать среди теневых операторов под потолком офиса ассистентки. От привидения проку было чуть. Большую часть времени оно лишь смотрело на нее. Казалось, хотело о чем-то предупредить.

– Он учил меня, что в таких местах, как «Кошачье танго», нужно смотреть внутрь, а в таких, как это, наружу, на звезды. Я никогда толком не соображаю, на что именно гляжу.

В конце концов она отыскала розовое одеяло в клетку на полу рубки: оно пахло животными.

– Попроси Толстяка Антуана, чтобы со мной поговорил насчет дела Тони Рено. Я всегда на связи. Я всегда интересуюсь вашими делами.

Она аккуратно прикрыла Лив Хюлу одеялом.

– Стало теплей? – спросила она.

Пошла к двери, но задержалась на пороге.

– Космический капитан вроде тебя, милая, может себе позволить штаны поприличней.

Ассистентка считала, что не испытывает страха перед собственным взглядом. Она каждый день смотрела себе в глаза, но не обязательно что-нибудь в них видела. У нее сформировалось расписание привычных дел, на работе ли, на отдыхе ли. В середине дня ее часто можно было застать среди киосков «Prêter Cur»: там она знала всех бойцов, портных и торговцев органами, они будто сошли с открыток или сигаретных ярлыков какой-нибудь старой коллекции. По утрам ассистентка на большом розовом ретроавтомобиле приезжала на Окраину Саудади, где Зона Явления расплывалась, выцветая до собственного ореола, а в клочковатой мгле зачастую маячило что-то большое и нечеткое, меняя позицию. По вечерам она зависала в барах на Стрэйнт или твинк-баке на Си-стрит, а иногда просто сидела в своей комнате на глоубтаунской улочке, глядя в зеркало, следя, как ползут по стенам отсветы ракетно-портовой физики, и придумывая себе имена.

Она называла себя Секхет[14], Милашкой, Розами, Радтке[15], Эмили-Мизери.

Испробовала Девушку Разбитое Сердце и Имоджен.

Испытала Доминатриссу Первой Точки Лагранжа.

Она смотрела в зеркало и говорила:

– Такая красотка просто не может остаться в девках.

7

Вас вызывает Англия

В Лондоне погода переменилась. Анна Уотермен пересела с одного поезда на другой в Клэпхэме и рейсом в 12:10 до Эпсома прибыла на Каршолтон-Бичес. Оттуда двинулась сперва на восток, потом на юг под небом, готовым как разразиться дождем, так и просиять солнцем; длинные кварталы заброшенных и полузаброшенных пригородных коттеджей уходили в сторону Банстеда, при каждом имелся стометровый сад и деревянный замшелый гараж. Недалеко от королевской тюрьмы Даунвью Анна свернула в переулок, показавшийся ей смутно знакомым, и вошла в первый же сад. Дом был трехэтажный, обособленный, с выложенными по низу штукатуркой с каменной крошкой белеными стенами и мансардными окошками у конька крыши, а панорамные окна первого этажа чисто вымыты. Это не оставляло особой надежды: Анна знала, что в нужном ей доме окна будут грязными, сам он окажется заброшенным, словно обитателю все равно, как жилище выглядит снаружи. То будет дом, всецело обращенный внутрь.

Тем не менее Анна вытащила футляр с жестким диском из сумочки, просто на всякий случай, и взвесила в руке. Если бы ее сейчас остановили, она могла бы продемонстрировать футляр в знак своих добрых намерений.

Она скажет:

– Я просто хотела это вернуть.

И это будет правдой. Она, впрочем, уже привыкла проникать в чужие сады. Ее ни разу не поймали.

Короткая тропинка, заросшая сорняками, вела к гаражу. В саду перед домом порывистые проблески света выхватывали из сумерек зеленеющий падуб и старые розовые кусты. Остановившись у панорамного окна и сложив руки чашечкой вокруг лица, чтобы отсечь паразитные отражения, она обнаружила, что смотрит в комнату, полную частично распакованных коробок и старых пакетов, словно кто-то отсюда много лет назад намеревался выехать, да так и не выехал. У стен стояла мебель – самая разная, включая больничную койку и обеденные столики различных размеров, а узкие треугольные лоскуты обоев отклеились, обнажая старую краску. На полу змеились ни к чему не подключенные электропровода. Поверхности всех предметов в комнате, от стремянки до лампочки без абажура под потолком, покрывал густой грязный слой пыли: он накапливался в любом заброшенном лондонском доме год за годом, подобно специализированному промышленному защитному покрытию. Комната казалась заброшенной, но не то чтобы ничейной. Дверь в задней стене была приоткрыта – достаточно, чтобы впускать внутрь немного света, но недостаточно, чтобы дать понять, царит ли и в других помещениях подобное запустение.

Анна пожала плечами и пошла обратно, но тут же заслышала чьи-то шаги по бетону, и мальчишка лет шестнадцати появился из-за угла, оглядываясь через плечо, словно натворил что-то внутри и теперь ожидал, что за ним погонятся. Он был в узких джинсах, подвернутых до щиколоток, тесной, не по размеру, футболке и высоких сапогах на шнуровке, запятнанных черной и розовой краской. Короткие соломенные волосы заляпаны гелем в таком беспорядке, что напоминали старый колючий куст. Увидев Анну, он подскочил от неожиданности и торопливо проговорил:

– Не знаю, что вы там себе подумали, но я пришел к женщине, которая тут живет. Я ей иногда фильмы приношу, но по большей части читаю вслух.

Анна, не зная, что на это ответить, промолчала. Мальчик выжидательно смотрел на нее. Он был ниже ее ростом, а на лице застыло странное выражение: словно ему в глаза постоянно дует сильный ветер, не ощутимый больше ни для кого. В очевидной попытке убедить ее, что говорит правду, мальчишка выставил перед собой книжку в мягкой обложке, толстую, местами порванную, с коричневыми пятнами на краях страниц.

– Она старая, – сказал он. – Она тут уже много лет живет. Некоторые ее любят, некоторые нет. Она ходит за покупками в Каршолтон. Ей нравится кино, но только старомодное, она старые фильмы любит.

Он пожал плечами.

– Вам бы, наверное, что-то посовременней. У меня глаза устают от чтения. Пыль. У меня от пыли лицо стягивает.

– Я просто хотела это вернуть, – сказала Анна.

Мальчишка ее будто не слышал. Сморкнувшись в левое предплечье, он продолжил:

– Я вам тоже могу почитать, если хотите. О, а это идея! Могу к вам домой прийти и почитать эту книгу.

Он снова поднял книгу, и Анна с ужасом и отвращением увидела, что это очень старый экземпляр «Потерянного горизонта»[16]. Страницы замялись и обтрепались там, где много лет назад книжку уронили в ванную, задняя страница обложки была оторвана. Книжку легко было представить среди хлама в комнате, куда Анна заглянула.

– Не думаю, что мне это нужно, – ответила она. – Прощай.

– Я тут в туалет никогда не хожу, – заметил мальчишка вдогонку, – даже если мне надо. Она такая грязнуля, эта старуха.

Анна шмыгнула через клумбу на лужайку и кинулась прочь. Мальчишка пустился следом, в общем-то не пытаясь догнать; когда они достигли дороги, поотстал и потянулся в сторону королевского госпиталя Марсден.

– Это хорошая книга, – услышала она его голос. – Я ее много раз читал.

Она помчалась в противоположном направлении, пока не выскочила, совсем запыхавшись, к прудам Каршолтона. Под свинцовым небом лежала пара странных, бессмысленных, индустриального вида водоемов, отделенная от дороги лишь оградой, и на воде кое-где виднелись утки и чайки. Анна дважды обошла пруды. «Успокойся, – подумала она, удивленная собственной реакцией. – Он же просто мальчишка. Я виновата не больше его». Доказывая самой себе, что успокоилась, она купила яблоко и пирог с тунцом в супермаркете на Хай-стрит. Поела, сидя на скамейке у воды, пока молодые мамаши с большим или меньшим терпением выгуливали ползунков взад-вперед или кормили уток с детьми постарше. Набегал и отползал солнечный свет, потом снова задождило.

Анну преследовал запах чего-то прогорклого и несвежего – быть может, от самой воды: на пруду она заметила легкую, как паутина, пленку, запыленную и удерживаемую поверхностным натяжением. Или, возможно, птичьего помета. Она понадеялась, что это не дети.

В Каршолтоне имелось два вокзала; чтобы не столкнуться снова с мальчишкой, она решила не возвращаться на Каршолтон-Бичес, а пошла по Норт-стрит к другому вокзалу. Так и ближе было.

Вернувшись домой через пару часов, она обнаружила в саду Марни. Та озадаченно хмурилась, стоя у беседки и разглядывая живую изгородь.

– Откуда все эти цветы? Это ты их высадила?

Анна, которую то и дело одолевало искушение пустить все в доме на самотек, сперва брякнула, что не знает, но потом, почувствовав потребность проявить авторитет (даром что садоводством уже много лет не занималась), заявила:

– Это экзотические растения, дорогая моя. Думаю, они тут прижились вполне неплохо. А ты как считаешь?

Так и было. В высоту не вытянулись, но заняли всю границу сада с непреклонной самоуверенностью. Доминировали тут блестящие цветы вроде маков, но попадались также лунники и еще что-то, обещавшее развернуться увеличенным подобием водяной лилии. У маковых лепестков был любопытный металлический отлив, они безвольно свисали на бледно-зеленых мясистых стеблях, закругленные кверху подобно стебелькам анемона, поникшие под собственным весом. Между ними землю толстым слоем покрывали какие-то узловатые растения вроде тысячелистника, но более тонкие, и казалось, что перьевидный узор их листьев самоподобен на всех уровнях: в нем легко было потеряться, засмотревшись. Анна сочла излишним признаваться, что еще вчера никаких маков тут не росло.

– У них такой вид, словно они из бумаги вырезаны, – заметила Марни, перебирая пальцами головки цветов, наклоняя стебли из стороны в сторону и заглядывая между ними, словно собиралась их купить на рассаду, но уже готова была передумать. – Они чем-то должны пахнуть? Цвет очень искусственный.

Она поднялась, посмотрела на беседку и собралась было продолжить, но Анна ее перебила:

– Прежде чем начнешь: я не дам ее отремонтировать, снести или перестроить в стиле бабушкиного флигеля.

У Марни сделался разочарованный вид, но она изобразила самое что ни на есть мирное пожатие плечами. Постояв в саду еще пару минут под текучие ранневечерние рулады черного дрозда, они без слов, но согласно приняли решение вернуться домой. Марни по ходу дела заметила:

– Я подумала, нам бы омлет неплохо приготовить.

– Надеюсь, Марни, ты прихватила вино, в противном случае можешь проваливать.

Пока дочь готовила омлет на двоих, Анна нарезала салат.

– Эта коробка старья, которую ты нашла… – начала Марни. – Я ее назад в беседку отнесла. Там просто какие-то старые беджики и вещи из колледжа.

Она рассмеялась.

– Одному Богу известно, на что я тогда была похожа, – сказала она. – Так в восьмидесятые одевались молодые социологини-постдочки, а я припозднилась лет на пятьдесят. Мир за это время мог бы перемениться и сильней. – Опыт в сравнительной эконометрике вынудил Марни добавить: – Но деньги изменились, это уж точно.

Она полагала, что без перемен нет денег и нет перемен без денег. Марни ткнула пальцем в холодильник, где Анна хранила, сроком от четырнадцати дней до трех недель, небольшие недоеденные порции: половину сваренной картофелины сорта «мэрис бёрд», пару десертных ложек консервного горошка в соусе.

– А что в том жутком свертке?

– Это просто сыр, дорогая. Не корчи такие гримасы. Я его за название купила. Потом забыла, правда. Что-то вроде «Сто ярдов». Это сыр. Я его в деревенской сырной лавке купила.

Поев, они распили бутылку вина. Марни включила телевизор и стала бездумно переключать каналы, выхватив фрагмент реалити-шоу, где людям предлагалось записаться в очередь за вещами, которых они не могли себе позволить; пятнадцатый сезон «Тает лед!»; наконец нетерпеливо вперилась во вторую половину документального фильма, где прослеживали медленный упадок великих китайских рабочих городов 2010-х. Анна помнила, как в первые годы века картинки Детройта и Припяти обрели популярность: тогда упадок и разворот тенденций – быстрые или медленные, экономические или катастрофические – казались временными, аномальными и даже немного захватывающими. Длинные полосы света падают через заваленные мусором пространства заводских зданий, откуда уже вычистили все ценное, от дверей до труб отопления; дымно-пастельные рассветы над заброшенными передовыми жилыми районами, где наркоши терпеливо ждут утренней дозы; заросшие сорняками развязки, движение на которых прекратилось меньше десятка лет назад; выцветшие трудноинтерпретируемые граффити: сновидческие образы упадка ее убаюкивали.

– В беседке, – внезапно сказала Марни, – я заметила какое-то движение.

– Ох уж этот Джеймс, – посетовала Анна.

– Не думаю, что это был он. Я его не видела с тех пор, как приехала. Если тебе скучно, Анна, давай вместе посмотрим старое кино, как ты любишь.

Анну передернуло.

– Нет, спасибо, дорогая, – отказалась она.

Ей подумалось, что стоило бы поискать кота и лечь спать. Сегодня на ее долю много выпало. У нее не шел из головы тот мальчишка с книжкой, мерещилось, что он крадется вокруг ее собственного дома, и еще одно… В тот день, ожидая рейса из Каршолтона назад в центр Лондона, она попала под дождь с ясного неба и забилась под навес на перроне, но тут же на другой путь подкатил поезд с Ватерлоо, и голос станционного диктора возвестил всем пассажирам:

– Станция Каршолтон. Станция Каршолтон.

Вскоре поезд отбыл, выгрузив полдесятка человек, и в том числе старика из кафе у норбитонского вокзала.

Вид у него был дезориентированный. Остальные пассажиры уже давно разошлись, а он все стоял, дрожа, посредине перрона, растерянно оглядывался и дергал отвисшей нижней губой. Послеобеденный свет бросал зайчики на его лысую голову. Он расстегнул дождевик. В одной узловатой от вздувшихся вен руке старик сжимал палку, в другой – мокрый коричневый бумажный пакет. Он то и дело выставлял пакет перед собой в пустоту, словно ожидая, что кто-нибудь его примет. В конце концов подошли двое и взялись ему помогать. Он заспорил было с ними, но потом узнал. Пока двое сопровождали старика прочь с перрона, Анна юркнула через помещение билетной кассы наружу. Она не могла бы объяснить зачем. На парковке перед станцией стоял одинокий мини-кеб: спустя пять минут железнодорожники выпроводили старика, уже без бумажного пакета, из здания вокзала и вежливо, но настойчиво затолкали на заднее сиденье. Минуту-другую ничего не происходило. Старик смотрел на дождь, опустив стекло.

– Ну как, – сочла необходимым поинтересоваться Анна, – отыскали в мире что-нибудь реальное?

Он метнул на нее тревожный холодный взгляд и снова поднял стекло. Водитель обернулся было заговорить с ним, но старик, кажется, не ответил. Кеб снялся с места, повернул направо, на Норт-стрит, и вскоре застрял в пробке, а когда та рассосалась, исчез в направлении Гроув-парка[17]. Анне представилось, как одинокий старик на заднем сиденье глядит из стороны в сторону, прислушивается к стуку собственной крови в ушах, а машина едет между Каршолтонскими прудами. Она задумалась, куда направился старик. Она представила его обитателем дома вроде того, какой повидала в этот день. Она вообразила, как старик встречает там мальчишку с дурацкой прической, и хотя картинка получилась нелепая, образ превосходно укладывался в ее представление о Каршолтоне. Спустя пару минут диктор снова призвал всех к вниманию:

– Станция Каршолтон. Станция Каршолтон.

Гладкий, но полный редкого самодовольства выговор, как у радиоведущего 1940-х, когда эта среда вещания была новой и модной. Анна пыталась объяснить Марни, что голос звучал, словно на пробах для совместного фильма Пауэлла и Прессбургера. Но Марни в жизни не интересовалась творчеством Пауэлла и Прессбургера, так что ее это не проняло.

– А можно это выключить, дорогая? – попросила уязвленная Анна. – Депрессивный какой-то сюжет.

Вас вызывает Англия, так и ожидала она услышать от диктора. Англия зовет вас, кричит через ненастную ночь и помехи. Англия умоляет с отчаянным, хотя и почти неощутимым акцентом на последних двух звуках слова «there»:

– Is anyone out there?[18]

8

Жокеи-ракетчики

«Нова Свинг» была кораблем с историей. Внутри сохранялся устало-изношенный оттенок освещения, напоминая гостям фотоснимки со Старой Земли. Архитектура пахла металлом, электричеством и животными. Для корабля всего-то ста лет от роду времени тут протекло непривычно много: казалось, это остаточное время позаимствовано из какого-то непостижимого, неоконченного путешествия. Даже при отключенных динаточных двигателях по корпусу катились тошнотные низкочастотные колебания, словно корабль постоянно пятился, отодвигался от чего-то, удерживая команду внутри. Лив Хюла и о своей жизни могла бы сказать то же самое. Ранние уроки еще предстояло выучить до конца: любое действие, даже по завершении, зачастую ощущалось запоздалым экспериментом. Да и потом, если ты летчица, то столько всего выносишь наружу – переносишь в корабль и его динаточные поля, – что потом все тяжелее отыскивать путь назад, домой. Домой – в некое безопасное укрытие посреди времени и пространства. Ощущение бесприютности ее встревожило.

Поначалу оно проявляло себя лишь беспорядком в электронной начинке. На разогреве, продолжая ощущать плотный, набивший оскомину узел пилотских коннекторов во рту, она получала сообщения об ошибках при беглых проверках мелких узлов. Флуктуации мощности – едва заметные.

– Были бы у нас провода, – говорила она Толстяку Антуану, – я бы подумала, что их мыши погрызли.

Позже, выводя корабль с парковочной орбиты, она заметила кого-то в каюте позади – темную, маслянисто-зыбкую фигуру, такую подвижную, что Лив даже не успела понять, кто это, но каким-то образом удержала образ.

– Антуан, ну едрить твою, – отсутствующим тоном сказала она.

– Чего? – отозвался Антуан, который в ста футах ниже по кораблю смотрел в иллюминатор на Тракт Кефаучи, слушая восторженный шепот Ирэн:

– Я никогда не устану от всего, что мы видим!

Все время полета тень пряталась в грузовых отсеках. Бортовые камеры засекали мимолетное движение в четвертом и шестом ангарах, но Лив неизменно опаздывала углядеть его причину. Тень мелькала на верхушке сходного трапа или в центральной вентиляционной шахте. Потом ее удалось проследить до жилой секции, но лишь как обесцвеченный участок воздуха или стершееся граффити, оставленное скучающим суперкарго лет сорок назад. То были изолированные случаи. Путешествие с Саудади на планету X принесло обычную дезориентирующую трясучку. Ирэн трахала Антуана. Антуан трахал Ирэн. По корпусу, точно струйки крови Христовой, скользили слизистые вязкие ленты небарионной материи. Лив Хюла слушала новости гало, но срочные включения радости не приносили. На второй день она развернула корабль основанием вниз, выполнила чистую посадку меньше чем в сотне ярдов от здания портовой администрации на Да Луш-Филде и осталась лежать в пилотском кресле, обессиленная настолько, что даже отключиться не могла, слушая, как тикают и клацают остывающие двигатели.

Спустя полчаса она проснулась в одиночестве. Выплюнула клубок пилотских коннекторов, выблевала немного желчи, печально нахохлилась на краю кресла, прижав руки к животу. Мониторы ожили. Нанокамеры засекли какое-то движение в сумраке на пересечении двух коридоров: полуоформленное, словно кто-то начал рисовать человека в воздухе коридора, но передумал. Голова, туловище и руки прочерчены отчетливо, хотя над ними еще нужно поработать, а чем ниже, тем схематичнее, и на уровне пупка видны лишь лоскуты и цветные ленточки. Фигура находилась на такой высоте от пола, что у нее должны были быть ноги. Ног не оказалось. По крайней мере, Лив Хюла их не видела. Когда фигура начала поворачиваться, Лив стало ясно, что лоскуты и ленточки не нарисованные: то были темные лохмотья плоти. Фигура была настоящая. Полая. Обугленная, разодранная. Лив метнулась прочь из рубки, выставив перед собой руки ладонями вперед, и завопила диким голосом:

– Ирэн! Антуан!

Ее никто не слышал, и она успела ощутить себя дурой. Остановилась на погрузочной платформе, на ослепительном свету.

В ту ночь ей приснился старый друг Эд Читаец, неоспоримо величайший ракетчик своего времени. Действие сна развернулось утром после большого нырка Лив. Эд лежал рядом с ней. В отеле «Венеция», любимом местечке всех звезд ракетного спорта, особенно гипердип-жокеев, которые тут отдыхали между нырками в фотосферу Франс-Шанса IV. Толстые струи фотонов, преимущественно из той же фотосферы, проникали в комнату, окрашивая стены в неестественно сочный желтый цвет и заставляя Лив вслух размышлять о погоде в ячейках Бенара. Она была очень счастлива. Эд подумывал встать и позавтракать. Одновременно с этим он во сне падал в тот же Франс-Шанс IV, куда нырнула сама Лив, отделенная от звезды лишь тонким, как бумага, корпусом «Нахалки Сэл»[19].

– Эд! – окликнула она – вдруг он не в курсе. – Эд, ты падаешь!

Вокруг Эда ярились струи горячего газа, подчеркивая резкими тенями его красивые скулы. Уловленный в нисходящие потоки плазмы температурой 4500 кельвинов, гипердип Эда разуверился в себе и стал разваливаться на части. Не корабль, а сущий невроз на движке.

Эд медленно повернул голову и улыбнулся ей.

– Я никогда не останавливаюсь, – объяснил он. – Я всегда падаю.

Лив проснулась в поту.

Несколько дней прошло в ожидании Антуанова связного.

Планета X пришла в запустение пятнадцать лет назад, после непредсказуемых перемен в поведении и распространении местных видов, вызванных неожиданными климатическими сдвигами, и ныне единственный континент ее представлял собой, в коммерческом смысле, преддверие ада. Пастельные здания фабрик спинтроники и спонсируемые ЗВК радиоастрономические обсерватории были законсервированы, спальные районы и курортные поселки пустовали. Космопорт Да Луш продолжал работать, но объемы трафика резко упали. Портовая администрация ограничивалась текущим досмотром. Единственный маленький бар с кондитерской при нем, «L’Ange du Foyer»[20], сводился к нескольким алюминиевым столикам под палящим солнцем; тут по утрам сидела в больших солнечных очках Ирэн-Мона за чашкой холодного латте с марципаном. Теплый ветер трепал грузовую декларацию Тони Рено, которую Ирэн использовала вместо подставки под чашку. На третий день листок весь покрылся коричневыми кружками; на четвертый стал напоминать послание из иного мира, которое опоздали отправить.

Ирэн пила. Антуан ремонтировал двигатели. Все скучали. Лив Хюла наматывала круги по периметру Да Луш-Филд, осматривая несколько акров выжженных солнцем кустарников да недостроенные жилые кварталы. Между домами шмыгали тощие черные и белые кошки, осторожно пробираясь по грудам мусора и битого стекла. Лив чувствовала необыкновенную собранность и концентрацию, но в то же время не могла стряхнуть тревожное наваждение. На севере, в портовых пригородах, еще жило некоторое количество новочеловеков; им одноэтажные белые домики заменяли секции крольчатника. Они активно трахались, но не выходили за пределы старого пригорода и вообще вели себя тихо, неуверенно. Население поддерживали на уровне простого воспроизводства. Мужчины день-деньской лежали в патио, мастурбируя на жестоком солнечном свету, а ночами бегали по аккуратно распланированным улицам, делая десять-пятнадцать миль в час в размеренном темпе. Трудно было сказать, чего они ищут. На пятый день пребывания «Новы Свинг» в космопорту Да Луш появилась стайка женщин и принялась терпеливо дежурить поодаль строений терминала, словно в ожидании туристов, которым не суждено прилететь.

Когда Лив озвучила эту мысль, Ирэн улыбнулась.

– Мы и есть туристы, милая, – сказала она. Сняла солнечные очки, удовлетворенно огляделась и снова нацепила.

Женщины привели с собой ребенка, лет шести-семи, худощавого и белобрысого, с большой круглой головой; черты лица казались слишком маленькими и аккуратными для такой башки. Глаза были широкие, выражение одновременно отзывчивое и отстраненное. Он некоторое время слонялся по пыльной ВПП, затем, подобрав что-то, принятое Лив за мертвую птицу, подошел как можно ближе к «L’Ange du Foyer».

– Привет, – сказала Лив. – Как тебя зовут?

– Поосторожней, милая, – посоветовала Ирэн.

Пацаненок сел перед ними на бетон и принялся играть с птицей, время от времени поглядывая на женщин, точно спрашивая одобрения. Трупик посерел и высох, клюв застыл распахнутым в болезненном неслышном крике. Глаз у птицы не было. Распростертые крылья переливались темно-синими и зелеными оттенками, и в них кишели сотни паразитов.

– Господи!.. – сморщилась Ирэн.

Женщины стояли ярдах в двадцати от «L’Ange du Foyer», апатично наблюдая за происходящим через марево жаркого дня; затем одна из них резко снялась с места, подошла к мальчишке, подцепила под мышки и уволокла, сказав ему что-то непонятное. Птицу она у него вроде бы отняла. Мальчик мрачно брыкался, пытаясь вырваться и подобрать трупик, а когда его отпустили, удрал.

Потом ушли и женщины.

– Стало попрохладней, – заметила Ирэн. – Почему бы нам мороженого не съесть?

Еще позже, когда над центральным скальным массивом уже догорал закат, мальчишка снова возник оттуда, где прятался. Не успела Лив сказать и слова, как ребенок бросил птицу к ее ногам и убежал. Не совсем понимая, с какой целью, она последовала за ним. Ирэн-Мона, покачав головой, взглянула им вслед.

Мальчишка быстро бежал через пригороды. Время от времени останавливался и манил ее за собой. Он был бос. В паре миль к югу от Да Луша обнаружились довольно крутые холмы, темно-желтыми стенами обрамлявшие древний пляж. Мальчик добрую минуту носился взад-вперед у основания холма, ища дороги наверх; нашел, остановился и помахал ей.

– Не так быстро! – взмолилась Лив.

Он исчез из виду. Холмы отсекли остаток закатного света. Мальчик смотрел на нее сверху вниз, пока Лив карабкалась по расщелине. Она только и видела, что его голову на фоне неба.

– Infierno[21], – тихо произнес он. – Infierno.

Над холмами возносились к иссохшему центральному массиву длинные желтые хребты; в полдневный час тепловые волны гуляли здесь по пыльным ароматным расщелинам и каменистым впадинам. Сейчас же лишь слабый ночной ветерок свистел среди покрывших местность узловатыми вздувшимися венами лавовых туннелей. Лив стояла на краю jameo[22], слушая, как журчит в тридцати футах внизу вода по гальке. Тропы были проложены здесь с таким остроумным искусством, что по их контурам в звездном свете можно было найти дорогу даже без помощи мальчика. Он ее вел, но помогал уже не так явно. Время от времени она натыкалась на мальчишку, который ожидал ее, забравшись с ногами на валун, а порой он убегал вперед на полмили, слабым проблеском маяча на фоне склона. Если тропинка становилась труднопроходима, он возвращался; в остальном же Лив была предоставлена самой себе под яркими звездами. Так он вывел ее на плато, усеянное валунами, с единственной постройкой на краю jameo, хибарой из грубо оструганных беленых досок и наваленных друг на друга камней; дверь развалюхи хлопала на ветру.

– Я не пойду туда, – сказала Лив Хюла.

Тогда мальчишка улыбнулся, отвернулся, спустил штаны и громко помочился на камни. Он часто дышал, напрягая ноги и отклячивая задницу, и постоянно лыбился на нее через плечо. Он мочился очень долго. Когда повернулся, оказалось, что маленький белый член торчит наружу.

– Убери, – сказала Лив.

Он рассмеялся.

– Туда, – поманил он ее, приоткрыв дверь.

– Я не пойду туда, – повторила она. Но протолкалась мимо него в дверь, словно прибыла на планету X только за этим, словно логика всех ее путешествий, не исключая краткого бесцельного нырка в фотосферу Франс-Шанса IV, направляла ее именно сюда. Ступеньки вели с края jameo на пол лавовой трубки диаметром футов двадцать. Там лежал, широко раскинув руки и глядя на нее, новочеловек, высокий и тощий, с характерной ударной волной рыжих волос на клиновидной голове. Конечности его кое-где казались одеревенелыми, а кое-где неестественно подвижными. Вид у него был тревожный, словно он со всем старанием пытался изобразить эмоции, доступные ему лишь в наборе инструкций.

– Привет, – произнесла она.

– Спускайся! – сказал новочеловек. – Входи!

Ветер захлопнул дверь за ее спиной, снова распахнул.

– Если ты сюда на члене поскакать, – продолжил он, – то нашла как раз нужное место!

Он держал член в руке. Лив уставилась на член, потом перевела взгляд на лицо новочеловека, потом осмотрела его дом: лачугу с покосившимися стенами и нишами, выбеленными известкой; в некоторых местах дыры были заткнуты пучками растительных волокон, но в остальном хибара выглядела довольно сухой и чистой. Простой столик с белой чашкой и кувшином; хозяин собирал предметы, по мнению новочеловеков, происходящие с их родного мира: возможно, произведения искусства, а может, просто игрушки или орнаментированные подставки. Один угол завешен шторой, в другом матрас, рядом – чистые полотенца, свечи, ароматические масла в горшках ручной лепки.

– Ты последний остался из здешнего туристического бизнеса, – сказала Лив.

– Да, – согласился он. – К нам прилетали поскакать на наших членах. Ты глянь, глянь. Наши члены немного не такие, как ваши.

– Угу, вижу, – сказала Лив Хюла.

– Но они работают неплохо. Они для вас вполне подходят.

– Думаю, да.

– Мы можем вас трахнуть, – сказал он, словно цитируя рекламное объявление.

От него исходил смолистый новочеловечий запах, похожий на запах креозота, но в целом не особенно неприятный. Член, если пообвыклась, совсем как обычный член. Лив понравилось, что новочеловек смог на время избавить ее от всех тревог, словно стер память об остальной, не связанной с сексом жизни. Память о себе самой. «В конце концов, – подумалось ей, – я, вероятно, за этим сюда и пришла». Проснувшись поутру, она обнаружила, что в лавовой трубке никого нет. За шторой в углу из стены текла струйка воды, и Лив подмылась. Побродила вдоль пустых полок, словно в лавке, подбирая с них предметы, разглядывая и кладя обратно. Оставила деньги на столике. Опять появился мальчишка и отвел ее назад в ракетный порт Да Луш, и после долгого пути в прохладе под мягким мучнистым светом Лив, исполнившись собственнического восхищения, увидела «Нову Свинг» на опорах, подобных летящим контрфорсам сверкающего на солнце маленького собора. При свете дня пейзаж вокруг выглядел не таким безжизненно-пустынным, как ей показалось. Расщелины и лавовые туннели полнились зеленой растительностью и таили прохладу; среди ручейков и источников падали косые полосы солнечного света. Она то и дело обгоняла пацана, который ушел в свои мысли.

Незадолго до полудня она оказалась на цементной ВПП среди тепловой ряби и увидела, как возле «L’Ange du Foyer» Толстяк Антуан и Ирэн беседуют с пожилым коротышкой, которого Лив приняла за М. П. Реноко. Никто не садился. Все активно жестикулировали и говорили на повышенных тонах. Антуан яростно махал в воздухе грузовой декларацией Тони Рено и что-то говорил; коротышка отрицательно качал головой. Он был в коротком однобортном плаще, желтоватой камвольной рубашке, тонких красных брюках, которые оканчивались на середине щиколоток, и черных мокасинах. Он заверял, что по договору с Тони Рено никому ничего не должен платить, пока все грузы не доставлены в место, до времени не подлежащее разглашению. У него при себе второй груз. Так вот оно обернулось. Ирэн вырвала бумагу у Антуана, поймала взгляд М. П. Реноко и разорвала надвое. Тот с улыбкой пожал плечами. Ирэн с преувеличенной аккуратностью положила обрывки на алюминиевый столик и отошла в сторону.

Лив Хюла, не желая ввязываться и избегая встречаться с другими взглядом, проследовала в «L’Ange» и заказала себе охлажденный йогурт.

Ирэн возникла у нее за спиной.

– Я себе тоже такой возьму, но добавлю водки.

Они сели и стали смотреть, как Толстяк Антуан и М. П. Реноко удаляются на край ВПП, не переставая препираться.

– Да за кого этот маленький поц себя принимает? – вопросила Ирэн.

Лив сказала, что не в курсе.

– А я в курсе, – ответила Мона победоносно, будто выиграв спор. – Я-то в курсе.

– Мне не нравится его борода.

– А кому нравится? – сказала Ирэн. – У тебя выдалась славная ночка?

Лив улыбнулась и опустила взгляд на йогурт, куда уже налетели мошки. Потом все трое поднялись на борт «Новы Свинг» и принялись изучать оставленный Реноко на грузовой палубе предмет: второй саркофаг, на пару метров длиннее первого, парил в нескольких дюймах над полом. Он сужался к обоим концам и постоянно вихлял из стороны в сторону.

– Там должен быть иллюминатор, – заметил Антуан, – но я его пока не нашел.

М. П. Реноко объяснил, что такие саркофаги использовались в старых представлениях цирка. На самом деле это были автоклавы. Фокус в том, что внутри чужак: люди платили за то, чтобы на него посмотреть, детишки стучали по баку, все уходили довольные. Этот сосуд напоминал старое цинковое ведро и пестрел пятнами коррозии; по бокам осел слой сублимированной серы и гари, будто не так давно груз подвергали какой-нибудь неудачной промышленной обработке или он побывал в низкотемпературном пожаре. Энергии этого явления, по мнению Толстяка Антуана, едва хватило бы вскипятить чайник. Потом саркофаг хранили где-то во влажном месте. Передвигать его было тяжелее, чем первый. А если сунуть руку под донышко (Антуан никому не рекомендовал этого делать), попадешь под микроволновое излучение.

Лив Хюла содрогнулась.

– Иногда я ненавижу эту работу, – сказала она.

Ирэн мрачно усмехнулась.

– «До времени не подлежащее разглашению», – процитировала она. – Сукин сын Тони Рено опять втянул нас в какое-то дерьмо.

9

Эмоциональные сигналы химически закодированы в слезах

Последний адепт вымирающего учения, специалист по дипломатии, военной археологии и управлению проектами, Р. И. Гейнс – младшие коллеги знали его как Рига[23] – сделал себе имя в должности частично аффилированного инфоконсультанта на одной из множества малых войн ЗВК. Он полагал, что, хотя топливом организации служит наука, двигатель в конечном счете работает на силе воображения.

– В обертке этой метафоры, – часто говаривал он своим сотрудникам (нарочито разношерстной команде полицейских-интернов, бывших entradistas и ученых широкого спектра специальностей), – всегда отыщется политика. Действия приобретают политическую окраску, есть на то сознательная воля или нет.

В некоторых проектах можно было ограничиться электронным присутствием. Другие требовали более тесного вмешательства. В тот день Гейнс оказался на Панамаксе IV[24], где Алиссия Финьяль, местный агент, обнаружила десятки объектов, на первый взгляд сходных с заброшенными городами. Микрохимический анализ тестовых проб, однако, показал, что были то не так конурбации, как, по расплывчатому определению Алиссии, «спиритуалистические двигатели»: места массовых жертвоприношений, где за сотню тысяч лет до прибытия ребят с Земли на протяжении тысячелетия или даже дольше ревели и шумели фабрики, призванные ускорить некую перемену или, что вероятнее, отвратить ее.

– В такой близости Тракта, – сказала она, – на каждой планете попадаются подобные места. Фронт травмирующей волны напрямую переносится на астрофизические карты.

Они стояли на низком пригорке, понижавшемся к неестественно ровной поверхности охватом около пяти с половиной акров, покрытой, вопреки жарким летним ветрам, толстым слоем пыли и сточенными временем остатками архитектуры. Там и сям в проходах между зиккуратами попадалась растительность – скопления небольших красных цветов, группки тенистых деревьев, под которыми сотрудники Алиссии обедали, обмениваясь выражениями восторга и оптимизма. Ежедневно они совершали новые открытия. Над южными горами в синем небе возносилась облачная башня; с вершины соседнего холма, где вроде бы тоже что-то раскапывали, поднимался дымок. Гейнс подумал, что любой смысл, какой ни вкладывай в массовое жертвоприношение, ему посторонен. Трактовка говорит больше об исследователях, чем об истории.

– И чем же примечательно это? – спросил он.

Алиссия Финьяль отвела взгляд и улыбнулась собственным мыслям. Потом ответила:

– Трюк сработал. Они переместили планету.

Внезапно она очутилась прямо перед Гейнсом, заглянула ему в лицо, требовательно доискиваясь душевного контакта; глаза ее широко распахнулись от изумления.

– Риг, насчет этого места все напрочь ошибались. Потому-то я и позвала вас! Сто тысяч лет назад эти существа сдвинули свою планету на двадцать световых минут с прежней орбиты одним лишь жертвоприношением – насколько можно судить, массовым удушением доброй половины популяции. Мы полагаем, что они пытались удержать ее в зоне Златовласки. Имеются свидетельства возраставшего звездного излучения, – она пожала плечами, – хотя, говоря реалистически, не так серьезно оно возросло, чтобы объяснить происходящее. В найденных нами текстах нет ни единого внятного описания угрозы, которой они так страшились. Вскоре после этого они исчезают из истории, бросают все дела.

– Может, их угрызения совести замучили? – предположил Гейнс.

– Не думаю, чтобы это было возможно в подразумеваемом вами смысле.

Они молча посмотрели на холм, и Алиссия добавила:

– Они походили на ящериц-диапсид.

– Алиссия, это весомое достижение.

– Благодарю.

– Чего тебе надо?

Она рассмеялась:

– Денег.

– Я могу выделить тебе больше сотрудников, – предложил он.

Тут его вызвали по делам проекта «Алеф». Алиссия из вежливости отошла в сторонку, подкинув ногой темно-серую пыль с высоким содержанием древесного пепла и выветренных костей. Ее сотрудники обнаружили толстые отложения того же материала в ледовых полярных шапках; там его склеивали жировые прослойки.

Она еще не отошла от восторга открытия. Тем утром, отдавая себе отчет, что вживую увидеть Рига ей не доведется еще много лет, Алиссия тщательно подбирала одежду: вязаный свитер из красного растительного волокна с короткими рукавами и полоской фальшперламутровых пуговиц на плече, расклешенная юбка до колена из выцветшей зеленой саржевой ткани. Стройные загорелые ноги выдавали, что Алиссия на пятом десятке, но одежда и лицо лучились энтузиазмом юности. Гейнс глядел на нее с рассеянным удовлетворением, ожидая, пока призрачное действие на расстоянии[25] заполнит сверхсветовой канал и знакомый ему голос скажет:

– Около часа назад мы зафиксировали неконтролируемое удвоение периода и какие-то конвульсии основных решеток. Оно перескочило в новое устойчивое состояние.

– Оно продолжает спрашивать о той полицейской?

– Настойчиво, как никогда прежде.

– Еще что-нибудь?

Пауза в замешательстве, затем:

– Оно хочет знать все про домашних кошек. Помочь ему в этом?

Гейнс громко рассмеялся вслух.

– Расскажите, что захотите.

Многолетняя упорная работа не приблизила их к пониманию природы Алефа. Возможно, они программируют компьютер. Возможно, общаются с божеством. Они даже не знали толком, на кого именно работают в ЗВК. Гейнс выработал по этим вопросам сложную профессиональную философию.

– Продолжайте работу, – говорил он. – В таких ситуациях все преимущества выявляются лишь при непосредственной проверке. Потом разберемся, как выпутаться из последствий.

Большинство проектов кажутся незначительными, несущественными: большие или маленькие, склепанные на коленке или финансируемые в планетном масштабе, окружающим они остаются непонятны. Другие расцветают в самый неожиданный момент. Эти становятся личными. Эти прорастают глубоко в сердце.

– Найдите мне K-рабль, – приказал он.

Управление Полиции Зоны, перекресток Юнимент и По, пятый этаж, медленно наползает утро. Полоски света, проникая через неплотно прикрытые жалюзи, отягчали плечи ассистентки. В углах потолка вязко-липуче клубились теневые операторы. (Пару раз в неделю там возникал призрак ее бывшего начальника. От привидения толку было меньше, чем рассчитывала ассистентка. Оно состояло из одного лица – лица пожилого Альберта Эйнштейна, напоминая его фотографию под текучей водой: глаза навыкате, рот бесцельно открывается и закрывается, словно пытается ее о чем-то предупредить.) Стол был завален отчетами.

В Саудади сама топология – уже преступление. Остальная планета не в состоянии предложить ничего покруче изнасилования или убийства, а вот Полиция Зоны, реализуя слабые потуги человечества навести порядок в Зоне, неподвластной пониманию, вынуждена разбираться с подвижками границ, внезапными галлюцинаторными туманами, ежедневным нелегальным трафиком хабара из Зоны Явления и обратно: люди, мемы и артефакты не поддавались внятной классификации. Ассистентка с головой ушла в эти загадки. Вдалеке негромко звенели телефоны. Примерно в 11:40 в коридоре снаружи начались крики, и ассистентку вызвали в подвальную камеру для допросов. Два-три дня назад под прикрытием неполадок в системе нанокамер, которые только сейчас устраняли, внизу случился сущий кошмар. На пятом этаже тоже хватало свидетельств того происшествия, опосредованных и не очень.

– Сырым мясом воняет, – заявлял кто-то. Другие рассказывали, что по зданию управления словно война прокатилась.

Война не война, а всем было интересно поучаствовать. Сигналы тревоги выключились. Отряды быстрого реагирования, вооруженные ручными термобарическими гранатометами и пистолетами Чемберса при полных патронташах, высыпали из лифтов, улыбаясь во все зубы. Ассистентка предпочла спуститься по лестнице. На полпути вниз произошло нечто настолько странное, что добраться в подвал оказалось невозможно. А именно: распахнулась дверь эвакуационного выхода, и в гулком лестничном колодце перед ассистенткой возникла женская фигура. Высокая, бритоголовая или очень коротко стриженная, мускулистая, она оглядывалась через плечо; на лестницу женщина ступила в тот самый миг, как завершила начатую фразу словом «Перлент» или похожим.

Ассистентка, услышав его, подняла руку.

– Стоять! – рявкнула она.

Выкройка активировалась, но на рабочий темп выйти не успела: вместо этого у ассистентки возникло впечатление, будто она наблюдает окружающий мир под слегка неправильным углом, став кем-то другим, а вниз по лестничному колодцу заструился ослепительный, как на иконе Благовещения, свет. Фигура развернулась к ней, разлепила губы и с непонятным шепчущим смехом произнесла:

– Не прыгай, малышка!

Полуослепленная, повергнутая в неизъяснимый ужас, ассистентка наблюдала, как фигура исчезает на следующем лестничном пролете. Послышались торопливые шаги. На нижнем этаже бухнула дверь. Никого. Ассистентка села на ступеньку, тяжело дыша и чувствуя тошноту: побочные продукты реакций вырывались из ее разогнанных органов. Она не ощущала стороннего контроля, только эмоциональное опустошение и озадаченность. В остальном все было нормально.

Она выбежала из здания и вскоре очутилась в «Глубокой нарезке», ателье мелкого пошиба на Стрэйнт; владелец, который осел в городе Саудади после несчастного случая во франшизе Дяди Зипа ближе к ядру Галактики, один раз взглянул на нее и произнес:

– Таким, как ты, я ничем не могу помочь.

Клиенты, что ошивались в ателье тем утром (полдюжины ганпанков с пляжных анклавов у Суисайд-Пойнт в поисках не очень дорогого блокатора роста типа 7-4EVA), порскнули через заднюю дверь. За пять футов от ассистентки можно было унюхать тяжелые металлы в ее крови, разогнанные протоколы переноса АТФ, расширения иммунной системы: уже их одних хватило бы кого угодно отогнать. Помимо прочих талантов, она непосредственно слышала звуки на частотах до 50 кГц, а диапазон вплоть до 1000 кГц был доступен через частотное разделение каналов, гетеродинирование и мультиплексное расширение; результаты выводились в зрительное поле одним из сотни визуальных оверлеев. Кожа ассистентки, чувствительная к инфракрасному излучению, транслировала данные биочипам, залегавшим под кожей на подложке из метаматериалов. Выкройка была не обычной и даже не спортивной полиции. На всех биологических уровнях чувствовалась работа «Prêter Cur». Слезы пахли химическими препаратами, а тело разило животным ароматом боев. Жестом поторопив портняжку выбраться из-за конторки, ассистентка встала совсем близко перед ним.

– А ты попробуй, – сказала она.

Он избегал ее взгляда – смотрел в окно, на улицу перед ателье, куда угодно. Его собственные гормоны активировались в полузабытом отклике.

Он пытался подавить чувство беспомощности.

– Я видел тебя на улице, – сказал портной, – ты тут часто бываешь. Эти твои штучки – не просто франшизная работенка.

Она улыбнулась и спросила, как его зовут, он назвался Джорджем. Она попросила портняжку не прибедняться. Именно такой эксперт ей и был нужен. Она сказала, что подозревает у себя проблему с ионными каналами.

– Ты бы лучше в «Prêter Cur» пошла, – посоветовал ей портняжка. – Мы же тут просто дешевые заплатки ставим.

Она поймала его взгляд. Портняжка механически развернулся, взял шестирежимную лупу, похожую на детский игрушечный бинокль древних времен, ассистентка улеглась на операционный стол и заставила его ввести зонды.

– Я мало что в этом смыслю, – сказал он спустя пару минут. – Встретив тебя на улице, я бы испугался и разнервничался.

– Но, Джордж, ты и внутри испугался и разнервничался.

– Лежи спокойно, – попросил он. И спустя минуту: – Господи-и! Они всю обмотку через миндалевидное тело пропустили. Тебе случается действовать помимо собственной воли? Часто плачешь? Используешь метафоры? Кто с тобой такое сделал?

Он покопался в ее ионных каналах.

– Забудь, о чем я тебя спрашивал, – протянул он. Сказал, что можно вставать, но еще некоторое время – недолго – будут чувствоваться симптомы гипогликемии. – У тебя проблемы с Kv12.2. Перестраивая нейронные гейты под усовершенствованное пространственное восприятие, они Kv12.2 на волоске подвесили, так сказать. То и дело калиевый канал норовит его оборвать. В таких ситуациях нервные клетки гипервозбуждаются.

Ассистентка уставилась на него.

– А прикольно, когда ты так говоришь, – заметила она.

– Они внедрили управляющую петлю, но мне не по силам ее отвязать. Ты слышишь какие-нибудь голоса? Испытываешь глоссолалию? Странные видения?

– Все, что я вижу, само по себе странное.

– Kv12.2 – очень старый ген, – сказал портняжка.

Он отошел к дальней стене лавки и стал мыть руки под краном.

– Он даже у рыб есть. Ты меня убьешь?

– Не сегодня, дорогой.

Она покинула ателье, но почти сразу вернулась.

– Ты глянь, – сказала она, словно только заметив это обстоятельство, – а «Кошачье танго» совсем рядом, через улицу!

В ателье опять ворвался ее резкий звериный запах. Снаружи выглянуло солнце, приласкало теплом фасадные стены развалюх, выхватило неподсвеченную вывеску бара напротив: белая кошка и черный кот танцуют на задних лапах. Две Моны в очень узких юбчонках и нейлоновых маечках шептались на перекрестке Стрэйнт и Дос-Сантос; в ателье же между матовых черных стен носилась пыль. Еще пахло прогорклым жиром из протеомных баков, мигавших рядами светодиодных индикаторов под ободранными постерами давних боев с изображениями погибших бойцов. Портняжка напрягся и отвел от ассистентки беспокойный взгляд, насколько сумел. Его тревога внезапно сорвалась в депрессию.

– На тебе прям некуда штампы «Prêter Cur» ставить, – заключил он, – но работа не подписана. Они с участницей боев так бы не обошлись. У тебя и военный покрой проглядывает.

– Ну как, Джордж, не хочешь со мной выпить при случае?

– Ой нет, спасибо.

– Да нет же, хочешь, – протянула ассистентка.

Позднее, озадаченная своими мотивами не меньше, чем чужими, она оставила его в баре слушать сентиментальное соло Эдит Бонавентуры на аккордеоне – «Ya skaju tebe», хитовую песню 2450-го, и отправилась по Стрэйнт-стрит, минуя акр за акром заброшенных заводских кварталов, на Окраину, где тихо припарковала свой «кадиллак» 1952 года в ряду остальных автомобилей, на потрескавшейся дугообразной цементной площадке среди сорняков, в виду Зоны Явления.

После обеда снова наползли облака, над Саудади заморосил предвечерний дождик. В пятидесяти ярдах от парковки из мглы выступали горы мусора и покосившаяся ограда с колючей проволокой поверху. Дальше ландшафт без устали, словно недовольный сам собою, менялся; могло показаться, что смотришь на него через стекло, по которому струится вода. А еще дальше под напором беззвучной конвульсивной силы взлетали в воздух знакомые предметы. Силе дали много имен, но природа ее, как и сами объекты, оставалась непостижима, причем предметы, отмасштабированные без видимой закономерности – исполинская фаянсовая посуда, огромные обувь, орнаментированные подставки и ювелирные изделия, синие птицы и радуги, крохотные мосты, кораблики, общественные здания, – были настолько оторваны от привычного контекста, что казались не столько объектами, сколько их изображениями, наложенными коллажем на картинку ненастья над индустриальными развалинами. Они возносились, парили, переворачивались, словно их швыряло в воздух огромное капризное незримое дитя. Ассистентка глядела туда и только головой качала. Приезжали и отбывали машины; что-то большое, разорвав пелену облаков, на краткое время замерло рядом с ассистенткой. (Воздух напрягся, принес тепло, чувство постороннего вмешательства, запахи метаматериалов и умных наносмол. Затем оно исчезло.)

Наконец она завела двигатель и на скорости неспешно идущего человека поехала вдоль цементной площадки.

Изо дня в день одно и то же: рикши и седаны со всего города съезжаются поучаствовать в погоне за душой Саудади. К трем часам пополудни на Окраине яблоку негде бывает упасть. Над каждым авто кружатся-порхают размытым карнавалом рекламные объявления. На задних сиденьях за опущенными поляризованными стеклами неизменно кто-нибудь смеется и ворчит, пока партнер, задрав платье в цветочек выше талии, увлекает ее в уголок, пахнущий дорогой кожей. Больше никто не боялся Зоны. Люди приезжали в открытую, просто насладиться сексом в ореоле непостижимого. Квантовый секс – так называли его новостники, утверждая, что от него даже польза получается. Некоторые сорвиголовы отваживались выйти из машин и углубиться за проволоку, гуляя по пустым улицам между грудами мусора и подбирая с земли предметы, казавшиеся им сувенирами.

В строгом смысле слова преступниками их считать было нельзя.

Ну и что с ними делать?

Позднее в тот же день в дверь ее комнаты постучали: Р. И. Гейнс.

Когда она отперла, Гейнс смеялся и вытирал руками голову. Плечи его плаща – на сей раз вроде бы настоящего – промокли.

– Хай! – сказал он. – Ненавижу дождь и готов побиться об заклад, что вы тоже.

За его спиной в порту развернулась бурная активность. Свет и тени чужацких, яростно противоречивых теорий всего сочились по ВПП: одновременно заходили на глиссаду три корабля, в том числе общесистемный лайнер компании «Новый Свет» «Пантопонная Роза»[26], вернувшийся из четырехнедельного тура по Будёз, О’Дауд[27] и Федучче XV. Гейнс, казалось, тоже недавно откуда-то прилетел. Кожа его еще малость подзагорела. Вокруг шеи на манер шарфика лоскут ярко-красной хлопковой ткани, в руке небрежно сложенный букет пыльных на вид цветов того же оттенка. На полу у ног Гейнса покоился маленький дешевый чемоданчик, словно он его только что туда поставил. Ассистентка, которая к дождю была вполне равнодушна, стояла в дверях и смотрела на Гейнса.

– Вы бы дверь открыли, – попросил Гейнс, – а потом впустили меня.

– Зачем?

Он протянул ей букет:

– Я вам цветы принес.

Подумав, она взяла цветы и покрутила в руках. Ей в жизни не доводилось видеть такого насыщенного красного цвета, но стебли казались тонкими и хрупкими, уже высохшими. Пара стеблей обломилась и упала на пол.

– Я на кровати посижу, – сказала она. – Вы в кресло садитесь, если хотите.

Гейнс внимательно посмотрел на нее.

– Открыли для себя иронию? – подумал он вслух. По контрасту с портом, где стоял дым коромыслом, в ее комнате свет был умягчен и размыт какой-то локальной прихотью физики. Он осторожно положил чемоданчик на кровать, щелкнул замками: ожили сложные поля, радарно-зеленые на бархатно-черном фоне, навитые бесконечным сплетением струн вокруг странного аттрактора. Кроме того, в чемоданчике лежали многовитковый провод в потрепанной изоляционной обмотке и пара бакелитовых наушников, явно для вящей красоты.

– Взгляните, – сказал Гейнс. – Видите?

– Вы теперь на самом деле здесь?

– Сперва загляните в чемоданчик, – настаивал Гейнс, – а потом сможем это обсудить.

Она повиновалась.

Сей же миг ее перенесло за тысячу световых лет от города Саудади, в безымянное место Радиозалива, на аванпост ЗВК столь секретный, что даже Р. И. Гейнсу трудно было туда попасть. Ассистентке показалось, что точка обзора вращается с огромной скоростью. Изображение дергалось и рябило интерференционными помехами, но, когда стабилизировалось, обрело на диво стройный вид, как будто его составили из трехмерных слоев. Ассистентка увидела серое гулкое помещение со стенами очень далекими и постоянно ходившими ходуном, а в центре – идеальной формы слезинку света настолько яркого, что пришлось отвести взгляд. Все это проявилось на кратчайшее мгновение, и даже выкройка бессильна была его растянуть. Капля в форме слезы, неподвижная, но в непрерывном падении, такая яркая, что смотреть невозможно. Затем пала тьма, ракурс обзора люто перекосился, и отрывочное изображение капли возникло снова. После третьего или четвертого повтора слово «отрывок» странным образом трансформировалось в ее мозгу до «разрыва», и в этот миг все замерло, словно само по себе понимание послужило переключателем.

Она приободрилась.

– Не знаю я, что это было! – воскликнула она. – А вы знаете?

– Никто не имеет права делиться своим знанием о нем, ни вы, – сухо усмехнулся Гейнс, – ни даже я. Мы называем его Алеф. Считается, что этот объект очень древний. До того как мы его нашли, к нему ни одна живая душа не приближалась около миллиона лет, а то и дольше. Когда мы спросили, что оно такое, оно стало спрашивать о вас.

Он рассказал, что этот артефакт возрастом не меньше миллиона лет – величайшая загадка за всю историю исследований Радиозалива. Насколько можно было судить, он искусственного происхождения: конструкция, запроектированная до нанометрового уровня и содержащая фрагмент самого Тракта Кефаучи.

– Вы его видите последовательностью повторов, – объяснял он, – которые мы регистрируем в планковском времени. Его не удается наблюдать дольше, потому что артефакт уже в собственном будущем, уже меняется. Пауза между изображениями – задержка инструментальной регистрации его от кванта к кванту.

Алеф, говорил Гейнс, покоится внутри заброшенной исследовательской станции размером с небольшое светило, а с недавних пор только и спрашивает что о ней. Ассистентка уставилась на Гейнса, потом опустила взгляд на чемоданчик:

– Оно там?

Гейнс покачал головой:

– Оно размышляло с неделю, потом спросило детектива полиции с планеты, о которой никто никогда не слыхал.

– Я не понимаю, на что смотрела.

– Пока мы сочли за лучшее, – продолжил Гейнс, – не вводить вас в непосредственный контакт.

Он захлопнул чемоданчик.

– Сами понимаете, как все это необычно.

Он добавил как бы между прочим:

– Применяя к нему термин «конструкция», мы не исключаем возможности самосоздания.

И еще сказал:

– Нам было довольно непросто отыскать вас по описанию, полученному от объекта.

10

Вниз к реке

Анна Уотермен проснулась рано и пошла через пустынный Уиндлсхэм к холмам. Именно пустынным поселок нравился ей больше всего. В эту пору года вскоре после рассвета неяркий шероховатый свет согревал желобчатую черепицу крыш, каменные фасады и садовые дорожки, выложенные кирпичами в елочку; в округе не видно было никого, кроме кота.

За уиндлсхэмской церковью Анна ступила на грязноватую дорогу среди меловых скал, постепенно прибавлявших высоты; заросли боярышника отделяли поселок от второй деревни, изначальной, давно заброшенной, подобной скорее географическому объекту, где по берегам обмелевших прудов тянулись торфяниковые овечьи выгоны. Старые стены терялись в рощицах бузины. То, что Анна сперва приняла за известняковый обрыв у края дороги, на поверку оказалось остатками кирпичной постройки георгианской эпохи; замкнутый уголок этот Анне нравился, как, впрочем, и местность за ним, выше в холмах, где меж широких гребней на возвышенности с неожиданной вольготностью раскинулись травянистые пустоши с редкими кустами боярышника и кровохлебки. Ей нравилось, как гуляет здесь ветер.

Когда Анна достигла Вестерн-Броу, выглянуло солнце. Как на лифте, носились вверх-вниз в чистом небе жаворонки; за изогнутой линией холмов ароматом напоминало о себе море; к северо-западу, в направлении Лондона, протянулся Лоувельд, и в утренней мгле на лесистой местности заметны были очертания поселков – Стрит, Уэстместон, Сент-Джонс-Уизаут, сам Уиндлсхэм, построенный в том месте, где дорога B2112 поворачивала к Льюис-роуд. Наверное, в поселке уже не спят. Местечко дорогое и востребованное, близкое к холмистым пастбищам Даунс, но стоящее вне их тени; даже в пору экономического кризиса в Уиндлсхэме почитали долгом держать домашних австралийских овчарок. В «Веселом меднике» на стенах можно было увидеть раскрашенные фотоснимки фермеров викторианских времен, впечатляюще обросших усами и бородами, корпевших над сельскохозяйственными инструментами, но воскресным днем в баре расслаблялись за выпивкой только менеджеры крупных брендов, председатели советов директоров на пенсии и банкиры всех мастей, в особенности инвестиционные, успевшие сколотить состояние до 2008-го. Они ездили по глинистым дорогам трофейных владений на спортивных внедорожниках, а их жены отлично скакали на лошадях, носили узкие короткие джодхпурские брючки для верховой езды и блестящие высокие сапоги, но, впрочем, к семьям лошадников не имели никакого отношения.

Из открытого окна чьей-то спальни сочился свет; владелец кафе «Привереда», совмещенного с букинистической лавкой, подошел к двери и стал вытряхивать половичок. На выгоне в неожиданном приливе радости носилась пара-тройка пони. Трудно было, даже при желании, отыскать поводы для разочарования жизнью в восемь часов чудесного утра на улице среди домиков с крутыми шатровыми крышами и заведениями на любой вкус. Подъехал грузовичок с французскими сырами – доставлялись они самолетом, еще свежие, дважды в неделю, – остановился у недавно отремонтированной сырной лавки. Уиндлсхэм хоть и привечал приверженцев традиций, но жизнь тут давно была им не по карману.

Анна повернула обратно на Дичлинг-Бикон и пошла на восток по возвышенности навстречу ветру, а потом на обочине широкой, истоптанной множеством ног, усыпанной галькой тропы к Саут-Даунс между Вестерн-Броу и Пламптонской равниной обнаружила поросль коричневых маков вроде тех, что недавно вторглись в ее сад.

Здесь, на возвышенности, маки росли гуще и выше: казалось, что они не столько гнутся под ветром, сколько черпают из него силы. Стебли шелестели друг о друга. Цветки тянулись к потокам света. Анна вытащила было телефон сделать фото для Марни, потом, разнервничавшись, спрятала обратно. Восторг и удивление заставили ее осторожно коснуться медных цветков, похожих на фольгу. Ей почудилось, будто она что-то слышит; она прислушалась, встав на колени. Ничего; то есть ничего, в чем можно остаться уверенной. Но она почему-то вздрогнула. Потом позволила ветру и жаворонкам увлечь себя на пастбища – откуда появилась часом позднее, по неожиданному изгибу тропы, сбившись с пути, но продолжая испытывать странно блаженное чувство. Она спустилась по крутой известняковой тропе к заливным лугам, низкорослым выгонам, там и сям утыканным кустами чертополоха, шиповника и в особенности куманики, и обрамленной ивами речушке. Пейзаж оживляла только постройка на краю выгона.

Дом на четыре спальни был построен в 1990-х из крепкого кирпича блеклого оттенка и продолжал выглядеть так же, как на архитектурном рисунке, устойчивый к прихотям погоды. Малоэтажный, но не бунгало. Перед крыльцом – патио, похожее скорее на парковку. Белые решетки на всех окнах, словно бы заклеенных, насколько можно судить с такого расстояния. На пологой крыше сверкали под лучами утреннего солнца солнечные панели и приспособления для автономного водонагрева. На краю длинного асимметричного сада – несколько деревец, явно унаследованных от предыдущей, аутентичной версии этого дома. Скворцы свили себе гнезда в дуплах, и оттуда доносился энергичный щебет: единственное проявление жизни на всем участке[28]. В остальном же дом напомнил Анне забытую на коврике детскую игрушку, устойчивую к старению ввиду простой и практичной искусственности всех ее материалов. Она сообразила, почему здание показалось ей знакомым: дом этот был ее собственный.

– Не уверена, что он мне теперь по душе, – сказала она тем вечером доктору Альперт. – Не могу объяснить почему.

Но на самом деле могла. Комнаты как пластиковые упаковочные ящики. Слишком много старой, однако безликой мебели. Одежда, которая ей больше не по размеру. Машина, за руль которой она никогда не сядет. Дом скорее напоминал склад старых вещей.

– Там каждая комната похожа на грузовой отсек, – пожаловалась она.

– Вы уверены, что это был именно ваш дом?

Анна расхохоталась.

– А знаете, – сказала она, – у меня три унитаза. Один в ванной, один в сауне и один внизу под лестницей. Кому нужны три унитаза? Я по ночам просыпаюсь, думаю, на какой сходить, и жалею, что больше не живу в однокомнатной квартире. Я в точности знаю, как выглядит комната моей мечты. Я ее часто воображаю.

Доктор Альперт заинтересовалась.

– Расскажите мне о комнате, которую себе воображаете, – попросила она.

– Зачем?

«Потому что сеанс получился такой нудный, – подумала доктор, – что с тем же успехом можно было бы сходить куда-нибудь чайку выпить. Потому что за многообещающим утром последовал дождливый день. Потому что… – Она посмотрела в окно консультационного кабинета на Чизвик-Эйот, потом скользнула взглядом по столешнице, где история болезни, ваза бледно-желтых нарциссов и упаковка «Клинекс» в прозрачной лужице водянистого света, казалось, стали значительнее самих себя. – Темза поднялась до самого шоссе, и нет ничего страшнее дождя в наводнение. Потому что сегодня ты кажешься непримечательной милой вдовушкой».

– Потому что это любопытно, – ответила она. – Да ладно, Анна, ну прикольно же!

– Ну, я бы хотела комнату с деревянными стенами, – начала Анна. – Похожую не так на садовый домик, как на пляжный. А если бы стены были кирпичные, то пусть бы их обшили деревянными панелями. – Белые деревянные панели до уровня плеч, а выше стены должны быть выкрашены сизо-серой краской. Голые половицы – тоже сизо-серые. Одно большое окно за тяжелыми кремовыми льняными шторами с тонкими вертикальными полосками оттенка мороженого; такая же штора поперек дверного проема, чтоб не дуло. На стенах не должно быть картин. Собственно, это и всё. На этом ее воображение иссякало. Конечно, нужны еще кровать и стул, но много места они не займут. Ничего такого, что вытесняло бы хозяйку из комнаты, подумалось ей, разве что покрывало или коврик ярких цветов, чтобы бросались в глаза.

– Мне бы полку-другую книг, но не больше. – Через эту комнату пройдет много книг, но мало задержится. – Лучше, чтобы окно выходило на море, но если нет, то пускай будет тихий садик, возможно, чей-то еще, но чтобы владельцы им не пользовались. Я бы с ними тогда познакомилась, но не участвовала бы в их делах. Когда я размышляю об этом, то мне представляются весна или осень. Зимой я бы лучше пожила где-то в другом месте. Там, где тепло.

Она поняла, что описывает летний домик вроде своей садовой беседки или скорее идеализацию ее. Она вообразила, как там оканчивается ее жизнь. Расплакалась. Не смогла сдержать слез.

– Я себя такой дурой чувствую! – воскликнула она.

Хелен Альперт несколько минут наблюдала за ней, и острые черты ее приняли удовлетворенное выражение. Потом психиатр подвинула через стол упаковку салфеток.

– Возьмите, сколько вам понадобится, Анна, – посоветовала она.

Остаток дня Анна то и дело принималась плакать без причины: на перроне Клэпхэмской пересадочной станции, дома перед телевизором при выпуске новостей. Истощенная этими приступами, она рано улеглась в постель, и ей приснилось, что у нее в деснах застряла иголка. Трудноинтерпретируемое ощущение: не столько боли, сколько настойчивого вмешательства изнутри. Она знала, что, если подумает об иголке, ощущение это куда-нибудь уйдет. На что сместится фокус ее внимания, туда и уйдет. Анна чувствовала, как игла скользит ей в грудину, поднимается, касается ключицы – не колет, только касается; затем, когда на миг упокоилась на кости, ощущение пропало, словно игла скользнула мимо. Она понятия не имела, что с ней происходит, но полагала, что это результат ее собственной ошибки. Во рту скопилась слюна, будто иглу можно было попробовать на вкус, словно вкус ее стал вероятностной ветвью, следствием этого ощущения. От этой мысли слюны еще прибавилось. Она проснулась в лунном свете, чувствуя себя как никогда усталой и в полной уверенности, будто только что поблизости кто-то говорил. Спустилась на кухню.

– Я бы все на свете отдала, – сообщила она коту Джеймсу, – за ночь прекрасных снов, в которых бы оказалась кому-нибудь по-настоящему желанна.

Джеймс, высокомерно потершись о ее ноги, дал понять, что ему надо наружу. Анна открыла заднюю дверь и проследила, как кот, подняв хвост трубой, удаляется в сторону фруктового сада.

Через минуту, сама не поняв, с какой целью, она обулась и пошла за ним. Кот вскоре исчез за яблонями.

– Джеймс?

Она оставила его там, послушала немного шелест ветерка в маленьких травяных туннелях и направилась к задней ограде – взглянуть на заливные луга.

Весь вечер погожий атмосферный фронт, затормозивший над Европой, гнал на север теплые воздушные массы из Марокко, окутывая южные графства словно пуховой шалью; ночь слегка пахла корицей и рождала небольшие туманы. Свет половинной луны падал на луг, придавая ему сходство с гравюрой на дереве: такие перестали делать еще до молодости Анны, но она помнила, что там тени фигур на земле всегда казались чересчур резкими. Все в свете луны представлялось ей чрезмерно резким, особенно трава. Анне померещилось, что быстролетная тень скользит к ней через чертополоховые заросли. Она покинула сад и пошла вниз к реке, куда вроде бы сходились все пути-дорожки.

Темное течение змеилось от ив до бузины, поблескивая в лунном сиянии. Мягкий бережок, стоптанный поколениями уток, ежеутренне продолжали разрыхлять энергичные псы-лабрадоры. Анна стояла, по впечатлению, довольно долго, будто прислушивалась к чему-то. Разулась, натянула белую ночнушку на голову и, скрывшись таким образом от чужого взгляда, ступила в речку; она продолжала идти, пока вода не подступила к бедрам. «О, дорогая, – подумала она, – ну кто ж плавает по ночам?» Доктор Альперт сочла бы такое предложение интересным, Марни же – безответственным. Марни, которая в семь лет так любила плескаться вместе с папой в реке, и ее красный купальный костюмчик быстро протерся до коричневых ниток. Анна торопливо отступила на шаг к берегу, потом, передумав, опустилась на колени и рванула вперед, следя, чтобы вода не попала в рот. Река приняла ее. Вода оказалась теплее ожидаемого, течение – медленным и дружелюбным. На середине реки вода ненадолго стала прозрачнее, отразила небо, но тени остались плотными и самодостаточными. Она медленно проплыла пятьдесят ярдов, еще через тридцать повернулась на спину, затем раскинула руки, сдвинула ноги и позволила течению увлечь себя мимо тополей, между темных домов, через поселок и за его пределы.

Уиндлсхэм купался в лунном свете, обличавшем отходы городских утех: птичий помет и собачьи какашки, бумажки на черном полированном торфе спортплощадки, где блестящие стойки ворот казались костяными, бетонные кульверты, использованный презерватив, свисавший с ветви над водой в одном из длинных садов, откуда до Анны доносились тихие голоса или длинные музыкальные рулады. За пределами обжитого пространства, там, где по берегам росли камыши и ситники, а поля уходили к невысоким холмам, река стала ей незнакома. Течение набрало силу. Вода теперь казалась темнее и тяжелее, словно обретя собственные непостижимые мотивы. Анну не то чтобы сносило, но скорости ей основательно прибавляло, а марокканский воздух продолжал разогревать ночь, перед тем ясную и белую от луны, теперь же полную розово-неонового света из непонятного источника. Розовый свет перешел в голубой, потом слился с ним, потом обесцветился вовсе, вернее, стал таким тусклым и рассеянным, как от неоновой вывески за пару улиц, а может, это сами поля начали втихую его источать. На теплом сухом ветру клонились к воде медные маки. Анна постепенно стала различать предметы. Длинные тени коротких объектов падали на поля, как указующие персты – каменные, простой формы, плоские, издырявленные, возносящиеся вверх или наклоненные под разными углами. Затем возникли более крупные изолированные фигуры, все еще двумерные и очень неподвижные, размещенные на любопытно прецизионных расстояниях от берегов, словно сошедшие с рисунка на уроке художественной перспективы. Силуэты их были сложными, не поддавались интерпретации, больше всего напоминая изображения сатиров в книгах XVII века: людей с лошадиными ногами. Члены тоже были конские. И очень большие. Головы существ повернуты к реке в три четверти, застыли в различных позах, словно те внимательно прислушиваются. Вреда Анне те не желали, но откуда-то знали, что она здесь. А между фигурами столько всего происходило: бурлили жизнью городские улицы, шумели стройки, мощные лучи рассекали горизонт, который, единожды подавшись, так и продолжал отступать, отдаляться на существенное расстояние. Анна предположила, что в этом месте все подвержено внезапным и полным переменам: если выбраться из воды и пуститься на прогулку, можно узнать то, чего лучше не знать. Наверху медленно пульсировали звезды; исполинская арка с рваными контурами излучала хаотичные черные порывы радиоветра, о которых так любил рассказывать Майкл Кэрни, прежде чем ушел в море. Майкл Кэрни всего боялся, но в минуты секса на краткий миг обретал сходство с нормальным человеком, способным к проявлению эмоций. Под любой поверхностью, наставлял он ее, на любом уровне таятся вещи нечеловеческие и дурные: если проникнуть под любую поверхность, тут же становится ясно, как там все неправильно, не по-нашему.

– Забудь ты эту антропную чушь, – советовал он. – Там ничто по нашей мерке не скроено.

Собственные советы его пугали, и он с новым пылом предавался сексу. Анна в таких ситуациях неизменно чувствовала себя спокойнее его.

– Я пострадала меньше, – сказала она вслух самой себе, глядя на звезды и на сатиров под ними в необъяснимом пейзаже: каждое существо косило на нее краем глаза, и во взглядах этих мелькали разум, самосознание, самоуважение. Она оставила их позади. Фигуры снова уменьшались.

Через пять минут ночь остыла и потемнела. Поля снова превратились в поля, самые обыкновенные, без тайн. Река расширилась, течение замедлилось, вливаясь в длинную запруду, имевшую форму бокала для шампанского. Яростный неумолчный шелест внезапно заполнил все вокруг. Анна подплыла к берегу и прислушалась: это в Браунлоу, примерно в миле за поселком, вода низвергалась со старой четырехфутовой плотины; дальше, повернув ненадолго к востоку через холмы в сторону моря, река потеряет уверенность в себе и еще через несколько миль, где-то за Баркомб-Миллс, лишится своей идентичности, слившись с Узом. Анна довольно, будто загорая на пляже, расселась на теплом мелководье и позволила себе побултыхать ногами в воде, под мерцающей поверхностью реки. Мимо пролетела серая мошка. Анна обоняла ночные ароматы калины и других растений из чьего-то далекого сада; над ними, однако, господствовали тяжелые, с дрожжевой ноткой запахи воды, тонна за тонной низвергавшейся через плотину у мельницы. «А я ни чуточки не устала», – подумала она. Испытывая почти любовное восхищение окружением, она задумалась, чем заняться дальше. Спустя пару минут осторожно, шаг за шагом, направилась через запруду, держась обращенного к течению края плотины, под оглушительный рев и брызги потока, сопротивляясь ногами напору воды. На полпути ее что-то остановило. Она омочила руку в сияющем потоке – это было как погладить по холке крупное спокойное животное и почувствовать ответное движение.

«А что еще было мне делать? – спрашивала она себя впоследствии. – Если видишь, что это возможно, как удержаться и не попробовать?»

Дрожа от восторга и громко смеясь от встречного рукопожатия вод, она выбралась на противоположный берег и прошла милю домой в промокшем исподнем. Ей настойчиво хотелось помочиться. Темно ведь, да и кто увидит? Еще она чувствовала необыкновенный покой и удовлетворение, и эти ощущения не покинули ее даже в миг, когда, бредя через пастбище с мокрой обувкой в руке, она увидела, что беседка снова в огне. Бесшумные крупные языки оранжево-желтого пламени вырывались через крышу под теми же странными углами, что и прежде. Дыма не было. Ни запаха гари, ни дыма. Беседка показалась ей выше прежнего и словно отступала, убегала прочь. Через тепловую рябь воздуха Анне чудилось, что беседка обрела приземистую коническую крышу ветряной мельницы. Яркие струи искр разносились кругом, словно на сильном, хотя вокруг стоял мертвый штиль, ветру, и озаряли кроны фруктовых деревьев внизу. Анне показалось, что из огня ее кто-то зовет.

– Майкл? – прошептала она. – Это ты? Ты тут?

Ответа не последовало, но Анна улыбнулась, словно получив его. Она бросила обувь на землю и распростерла руки.

– Майкл, – успокаивающе обратилась она к нему, – тебе ничто не грозит. Можешь вернуться.

Но Майкл, если это был он, по-прежнему терзался страхом, и, когда Анна проходила через ворота сада, отвернув от жара стянутое лицо, огонь погас. Она осталась стоять в темноте, захваченная между одним движением и другим, застигнутая переходом от одного чувства к другому, пока перед самым рассветом, услышав щебет пробудившихся птиц, не позволила себе уйти в дом.

11

Пустота

«Нова Свинг», отбыв из Саудади, направилась с заходом на Да Луш-Филд планеты X в неизвестном направлении. Корабль увлеченно прогрызал себе дорогу, а динаточная лихорадка сотрясала корпус. На грузовой палубе расположились саркофаги, древние, чужацкие, и помещать их рядом казалось не очень хорошей идеей. Они проявляли своеобразную синхронизацию: каждый раз, как Лив Хюла меняла курс, саркофаги медленно разворачивались, восстанавливая первоначальное положение относительно корабля. Лив говорила, что они вроде бы осознают присутствие друг друга, но ей никто не верил; пока саркофаги думали, что на них никто не смотрит, они сохраняли инертную неподвижность. Лив старалась не заходить в грузовые отсеки одна. Свободное время она проводила на подключении к системам корабля, пересматривая записи камер внутреннего наблюдения. Ирэн-Мона меж тем глядела в иллюминаторы, восторгаясь чудесами космоса. Порой говорила:

– Толстяк Антуан, а разве ты не слышал про трех стариков в белых панамах, что играют в кости на судьбу Вселенной?

Нет, отвечал Толстяк Антуан, никогда не слышал.

– Звать их Харч Коки[29], Мистер Свобода и Святой. И вот еще: играют они не просто на судьбу Вселенной, но на судьбы всех ее индивидуальных обитателей.

Она говорила, эти трое бросают кости, ценность каждой грани которых меняется день ото дня, и при каждом броске издают какое-нибудь ритуальное восклицание, например: «Носы выше киля!», «Чувак Трент!» или «А пригнись-ка, малышка!» – временами в один голос, порой по очереди. Один из них или каждый саркастически хлопает в ладоши или дует на пальцы, словно обжегшись. А бывает так, что двое ухмыляются третьему и заявляют:

– А теперь ты влип, сынок.

Эту фразу, по крайней мере, нормальный человек может понять.

– И ты встречала этих трех чудиков? – спросил Антуан.

– Во снах, Толстяк Антуан, о да. И коли я это говорю, ты бросай уже на меня смотреть так, словно вот-вот расхохочешься. Сны тоже говорят правду.

Антуан расхохотался, и Ирэн столкнула его с койки.

– Они ставят деньги на кон и играют, Толстяк Антуан. Остановятся ли они хоть когда-нибудь? О, лица их покрыты морщинами, а щеки безвольно обвисают. А еще эти старики плачут.

Почему же, поинтересовался Антуан.

– Потому что, – сказала она, – им видится та же бессмысленная чернота, что мне и тебе.

Толстяк Антуан посмотрел на Ирэн, думая, что он ее любит. Хотелось бы ему почаще говорить ей правду, и наоборот.

– То, что они видят, – сказала она, – прекрасно, хотя и темно. И нет способа узнать, что это такое, даже для них самих.

Тут на корабле негромко прозвенели сигналы тревоги, и голос Лив Хюлы из динамиков возвестил:

– Мы на месте.

Хотя, добавила она, понять, где это, ей не удается.

Предоставленные М. П. Реноко координаты – мешанина фигур и символов, ужимавших одиннадцать измерений до точки в межзвездной тьме, – сперва ничего не явили. Затем возник астероид, сиротливо дрейфующий в сторону Тракта, который его и поглотит после не отмеченного событиями путешествия менее чем через полмиллиона лет.

– На орбите вокруг него какая-то структура, – сумела подтвердить Лив Хюла. И добавила: – Разрушенная.

Потом, когда она выбралась в скафандре наружу, во мрак, на темно-желтом ободке астероида бесцельно замелькал единственный путеводный огонек. Данные мелькнули на дисплеях шлема.

– Активности никакой, – сообщила она. Этого и следовало ожидать. В передней части разрушенной структуры обнаружилась очень старая ядерная энергостанция. Слегка экранированная, без систем управления или движущихся частей, монолитная, подобная реактору в Окло[30]. У противоположной оконечности располагались химические двигатели и динаточный драйвер: первоклассное оборудование, принайтовленное здесь менее пятидесяти лет назад. Казалось, кто-то попытался было спасти, что можно, укрепив новую аппаратуру у основания астероида, но оставил эти попытки, когда механизмы разорвало тестовым ускорением.

– Понятия не имею, как они его вообще засекли. Современная космология учит нас, что если задница у Вселенной и есть, то она именно тут. – (Щелчок.) – Я приближаюсь к разлому.

После этого связь надолго засбоила. На «Нове Свинг» дисплеи ранее демонстрировали передачу в реальном времени с ее шлемокамер, теперь вырубились, а когда включились опять, то передали последовательность не поддающихся интерпретации кадров: корпусные плоскости, оторванные структурные элементы, внезапные провалы, словно бы в особых пространственных взаимоотношениях с астероидом. Целые мили проводов размотались в космос.

– Извините, – сказала она. – Интерференция на линии.

Позже:

– Я внутри.

В сечении полуразрушенная структура являла хрупкие, органического вида трубочки и волокна выцветших голубого, пурпурного, розового и коричневого цветов. Внутри, однако, царил мрак. Торчавшие под странными углами сталактиты и сталагмиты разграничивали коридоры, потом потянулась более знакомая архитектура.

– С чего бы это ни началось, кораблем оно не было. Сдается мне, это вполне могло быть животное. Трубы и провода установлены вручную. Даже корпус – переделка. Все здесь перестроено. Я приближаюсь к реактору. – (Долгая пауза.) – Господи Иисусе! Дыры.

Свет на пятьдесят миллионов кандел, дерганый и неверный, вокруг неидентифицируемого пространства, тени от колонн падают на стены под странными углами.

– Вы это видите?

Она оказалась в какой-то палате. Куда ни глянь, идеально ровные, идеально круглые туннели полуметрового диаметра уходят в древнюю органику. Поверхность их блестела, как после воздействия высокой температуры.

– Это недавно случилось. Примерно во время попыток его эвакуировать или, может, прямо перед тем. Бля! Что это? Что это такое?

Свет пометался по стенам и погас.

Молчание.

– Антуан? Антуан? Вы это видели? Антуан, тут, рядом со мной, что-то есть.

В пилотской рубке «Новы Свинг» встревожились теневые операторы, закрыли руками лица, зашептали:

– Ну что она натворила? Что она опять натворила?

Толстяк Антуан вылетел из каюты и без промедления кинулся в рубку.

– Принять! – приказал он системам. Коннекторы пробурили его мягкое нёбо, он поперхнулся и без предупреждения блеванул, вспомнив, что давал зарок никогда больше не летать. Как только он это ощутил, системы окутали его. Пытаясь отключить навигацию, он на миг уставился во все стороны одновременно. Личность его покинула. Его без конца выворачивало. Отовсюду пошел запах резины, затем корабль попытался его успокоить: стал накачивать подавителями рвотного рефлекса и каким-то дешевым производным норэпинефрина для блокировки обратного захвата серотонина.

– Черт побери, – сипло вымолвил Антуан, – просто пусти меня к себе.

Поликремниевые двигатели полыхнули во тьме. В тот же миг вакуум словно бы ионизировался. Фазовые переходы забурлили в умном нанотехгазе, миллиарды крошечных камер рассеялись между кораблем и астероидом, точно молоки. Но Толстяк Антуан оставался слеп, коннекторы внедрились в него лишь частично и не стабилизировали подключения.

– Эй, Лив? – звал он. – Лив?

Ответа не было. Потом на линии затрещала статика, донесся шум гак-гак-гак – Галактика болтала сама с собой вспышками на сверхсвете.

– Эй? Антуан?

– Господи!

– Антуан, прости. Тут никого. Я совсем потерялась.

Антуан обмяк и стал отключаться.

– Добро пожаловать в общество анонимных алкоголиков, – сказал он Лив Хюле.

– Антуан! Тут тела! Тела!

Если верить оттиснутым над визорами шлемов именам, она обнаружила треть исходной команды, высланной на раскопки. Подобно элементу диорамы или экспонату примитивного театра восковых фигур под названием «Место смерти XIV» или «Окончательная разведка», сидела МЕНГЕР[31], с обвисшими плечами и широко раскинутыми ногами, прижавшись спиной к стене, поникнув шлемом, заведя руки между бедер. СЕРПИНСКИЙ[32] неловко скорчился, опершись на колено, словно предлагал что-то: оказалось, что он нацарапал на предплечье скафандра слово кривизна.

«Наблюдение это или предостережение?» – задумалась Лив Хюла.

– На них ни царапины, – сообщила она команде «Новы Свинг».

Кто из них погиб первым? Женщина, во всяком случае, казалась застигнутой в падении к отчаянию. Прослеживается ли одиночество или нежность в том, как склонился в ее сторону СЕРПИНСКИЙ? Туннель здесь сужался и расщеплялся на три, странные мраморные колонны стремительных очертаний закруглялись над головами трупов, подобные оледеневшим волнам. Не желая заглядывать в потемневшие визоры и тем переводить открытие в стадию вуайеризма, а может, опасаясь не так увидеть их, как обнаружить, что приняла МЕНГЕР и СЕРПИНСКОГО за тех, кем эти пустые, брошенные скафандры не являлись, Лив прошмыгнула мимо и направилась дальше. Линия молчала, хотя связь не прерывалась. Она внезапно проговорила:

– Вся разрушенная структура снова и снова подвергалась вторжениям извне. Трудно судить, когда и как часто.

Чем ближе она подходила к реактору, тем больше обнаруживалось прорех в структуре. Желтый свет Тракта проливался косым потоком на трубы и пучки кабелей, но низкоинтенсивная ионизирующая радиация окрашивала все предметы в голубоватый оттенок. Она слышала собственное дыхание, а также глухой кашель Толстяка Антуана, который пытался, задыхаясь, высвободиться из пилотского интерфейса. Еще слабее доносилась своеобычная сверхсветовая статика: эти помехи все описывают по-разному, а Лив они всегда казались далекими сиренами тревоги.

– Реактор прямо передо мной.

Он был размером с дом: установка удержания, покрытая наростами изначального материала разрушенной структуры. Из волокнистой кристалломассы торчали трубы.

– Они накачивали воду в жидкое тесто урана-235, и оттуда с пятичасовым интервалом поступал перегретый пар. – Она сверилась с дисплеями шлема. – Уровни радиоактивности показывают, что эта установка бездействует по крайней мере с девонского периода Древней Земли. Устройств вывода нет. Бог знает, зачем ее сюда воткнули. Она только и делала, что повышала собственную температуру на пару сотен градусов. Возможно, создавала комфортные условия для того, что здесь обитало изначально.

На «Нове Свинг» надолго воцарилось молчание. Затем:

– Антуан, я слышу тот же самый шум.

Глухое жужжание на таких низких частотах, что звуки не столько вторгались в нервную систему, сколько вытесняли ее, принося головокружение и металлический привкус во рту. Беспорядочные пятна в шлемокамерах сменились однородной голубоватой вязкой рябью.

– Я возвращаюсь.

Когда она развернулась, стало ясно, что в одном с ней помещении все же кто-то есть.

– Антуан? Вы что-нибудь видите?

Визуальный канал сдох, минуту-другую доносились только обрывки фраз:

– …блестит, как лак… куполообразное навершие…

И все время:

– Антуан? Антуан?

Лив тащилась по волокнистым коридорам. Это было все равно что потеряться внутри крупного органа какой-то твари. Позади сквозь пемзообразную зернистую губку прокладывал себе путь артефакт, в нетерпеливой погоне вырываясь из одной стены и тут же исчезая в другой. Он тут, наверное, четыреста миллионов лет караулит. Охотился ли он на тех двоих так же, как сейчас на нее?

Ирэн-Моне нравился космос, но она зачастую удивлялась, за каким хреном люди туда суются. Ее спроси, так в основном ради зрительных впечатлений. О, эти возносящиеся газовые башни, пронизанные гиацинтовым светом, искореженные ударными волнами от взрывов квазаров и всего такого, были прекрасны, спору нет; но временами просто чудовищны. Ирэн предпочитала теплые города на твердой земле, где дождливым деньком окна каждой ретролавки и каждого ателье сверкают прелестью личного выбора. Она предпочитала огни, саксофонную музыку, реющую розовыми и пурпурными мошками рекламу и души, что с такой готовностью раскрываются навстречу твоей. Шик, блеск, красота. Не подлежало сомнению, однако, что участью домоседки она ограничиваться не вправе. В конце концов, должен же кто-то заботиться о налогах и амбициозных бизнес-планах предприятия «Перевозка тяжелых грузов, Саудади», не говоря уж про подбор кадров!

– И вот я, – сказала она себе вслух, – среди звезд и галактик, великолепием, стоит заметить, почти не уступающих новой паре порнотуфель на высокой платформе от Минни Зиттельман.

Почти одновременно ее имя раздалось из корабельных динамиков:

– Ирэн… Ирэн…

Последовал шум вроде гак-гак-гак.

Она обнаружила Антуана в пилотском кресле, забрызганном рвотой; обеими руками он сжимал пучок разноцветных коннекторов пилотского интерфейса, словно пытался вырвать его изо рта. Он поджал колени до груди и лихорадочно трясся. Если и был у Антуана секрет, считала Ирэн, так это что он плохо чувствует себя в одиночестве; но выпадали и деньки, когда ему от одного чужого взгляда на себя становилось плохо.

– Солнышко… – проговорила она, аккуратно приподнимая его голову и бережно отсоединяя проводки, на позолоченных контактных площадках которых блестели крошечные ломтики мозгового вещества. – Ну это ж не твоя работа, и вообще, шел бы ты побрился, совсем зарос ведь.

Антуана снова вырвало, он вывалился из кресла.

– Я здесь? – вопросил он.

– Да, Антуан, ты здесь, все в порядке.

Дисплеи контрольного узла вдруг осветились. На них Ирэн увидела, как дергаются пятна света на ребристых стенах склизкого туннеля, как панически мечутся позади тени, как суетятся в развалинах нанокамеры и передают ложные изображения. Все было обработано для вящей реалистичности, а это означало предварительную сборку нарратива из нескольких ракурсов: программная психодрама с Лив Хюлой в главной роли. Лив медленно волокла себя по коридорам мимо проводов, пучками и гроздьями выдернутых там и сям из стен при попытке эвакуации астероида. Было видно, как за стеклом шлемовизора ее губы размыкаются и смыкаются, но слова не передавались. За ее спиной из стены туннеля лезла какая-то тварь, ясно очерченная, но все же недоступная пониманию.

Ирэн не испытывала никакого желания впускать корабль к себе внутрь, а потому на мгновение задержалась, переключаясь на ручное управление. Затем стала трясти Толстяка Антуана:

– Солнышко, ты мне нужен.

Антуан влез обратно в пилотское кресло и громко прокашлялся.

– Еба-ать тебя веником! – вымолвил он.

– Солнышко, да я бы с радостью, честное слово.

Антуан завозился с дисплеями, но вскоре оставил попытки понять увиденное.

– Почему эта штука везде дырки сверлит? – спросил он.

– Толстяк Антуан, ну нельзя же, чтобы кто-то из нас узнал ответ на этот вопрос.

Лив Хюла вдруг очутилась на знакомом перекрестке. Туннель расщеплялся на три. МЕНГЕР грустно кренилась к СЕРПИНСКОМУ, но тот, словно думая о чем-то другом, царапал на своем предплечье кривизна. Из того туннеля, по которому пришла Лив, видно было, что СЕРПИНСКИЙ смотрит в пол, будто из вины перед ней. Они погибли смертью, какой стоило ожидать любому entradista, делая то, что должны, но теперь эта диорама отбрасывала не две, а три или четыре тени от каждой фигуры, словно градус невезухи стремительно рос. Коротко говоря, классическая сценка с облажавшимися entradistas: у Лив такие сюжеты всегда вызывали омерзение.

– Да ну вас всех, – слышала она собственный голос, оглядываясь через плечо. – Невиновных здесь не бывает, ребята.

Затем, точно через четыре минуты тридцать две секунды:

– Блин, Антуан, я всё. Я возвращаюсь в реакторный отсек.

Она устала. У нее все чувства притупились. У нее заканчивался воздух. Если ничего не предпринять, скафандр вскоре проделает над ней срочную операцию на спинном мозге, понизит скорость метаболизма до двадцати-тридцати процентов от обычной, включит сверхсветовой маяк и оставит так ожидать спасателей. Они найдут ее сидящей на полу с распростертыми ногами и обвисшими плечами, а над ее шлемовизором увидят оттиснутое ХЮЛА: почти идентичная предыдущим неудачница в жестоком аттракционе. За реакторной камерой вповалку лежали остальные. В отличие от МЕНГЕР и СЕРПИНСКОГО, тела их излучали сильную остаточную радиацию. При жизни они были вооружены ручными термобарическими гранатометами, но вроде бы не пытались ими воспользоваться. Осев на пол у реакторной камеры и совсем выбившись из сил, она глядела, как мигает дозиметр в углу поля зрения, сигналя о низкой дозе облучения, и вызывала «Нову Свинг».

– Кто-нибудь меня слышит? Вы там?

Двухминутная пауза, в течение которой Лив что-то бессвязно шептала себе под нос, а потом взорвалась:

– Господи! Реактор снова разогревается!

Желтый свет вокруг Лив распорол синеву. Раздалось глухое жужжание, не совсем звук, а скорее просто колебание центральной нервной системы; закружилась голова. После этого перед ней возник объект полуметрового диаметра и двухметровой длины, бесшумно вынырнув из стены туннеля. Казалось, что он сделан из скользкой черной керамики. Свет отражался от его боков так замысловато, что чудилось, будто боковые плитки покрыты каллиграфической вязью тускло-голубых брызг. Он отделился от стены и завис на высоте двух-трех футов. Он был слеп, но источал явственную ауру интеллекта. Он знал, что она здесь. Он ткнулся ей в локоть. Она отвернулась. Он стал тыкаться ей в ногу у бедра и толкать. Тело наполнил металлический привкус. Она обернулась и попыталась выблевать так, чтобы не забрызгался визор. Больше ничего не случилось, но, стоило ей покинуть отсек, артефакт последовал за ней в пустоту, не отводя тупоносой морды от ее левого бедра дальше чем на десять дюймов. Как только Лив покинула развалины, связь восстановилась. Первое, что она услышала, был голос Антуана:

– Господи, Лив, где ты была? Лив, если ты меня слышишь: мы полагаем, что та хреновина, которую ты видела, и есть наш груз.

– Ой блин, Толстяк Антуан…

Когда они попытались перенести артефакт в одиночный отсек, тот без труда пробуравил переборки, проник на грузовую палубу и водворился там среди остальных; свет его поверхность отражала как-то неправильно. Он был новее прочих. Во всяком случае, не таким изношенным.

– За него можно выручить неплохие деньги, – заключила Ирэн-Мона.

Она лизнула палец и коснулась артефакта. О, слабые электрические импульсы! Ей понравилось, как он блестит; присмотревшись внимательнее, она сочла едва заметные гладко-органические искажения цилиндрической формы средством придать его переднему кончику легкомысленный фаллический контур, и это ей тоже понравилось. Толстяк Антуан приблизился к нему с большей осторожностью, но мало что узнал, хотя объект позволил ему себя исследовать в базовую шестирежимную лупу. Он сказал, что датировке объект не поддается. Но точно чужацкий. Полностью керамический, хотя глубоко внутри заметны вариации плотности, которые Антуан приписал высокотемпературным сверхпроводниковым устройствам.

– Мы никогда не узнаем, – произнес он, намекая, что кому-то еще может повезти больше.

Лив Хюла продолжала потеть и трястись, а уровни электролитов зашкаливали. Она отказалась даже заходить на грузовую палубу, предпочтя вернуться в пилотскую рубку и приступить к целенаправленной программе регидратации «Блэк Хартом» без льда. Загадки эти внушали ей такой ужас, что участвовать в дискуссии она тоже отказалась, но дала оценку возрасту объекта.

– Сдается мне, спасатели притащили его с собой.

Но Лив понятия не имела, целенаправленно ли они так поступили. Если, как судачат, М. П. Реноко примерно в то время начал торговать имуществом Обсерватории и Фабрики Естественной Кармы Сандры Шэн, можно предположить, что спасатели приобрели у него эту штуку – втихаря и нелегально. Возможно, это какой-то инструмент горных разработок.

– А насчет этой хрени, – сказала она, вызывая расплывчатое изображение оклоанского реактора под развалинами, – ну что я могу сказать? – Проведя четыреста миллионов лет в бездействии, артефакт снова включился и заработал в пятичасовом цикле, пыхая раскаленным паром в пустоту с неведомой людям целью. – Не думаю, чтоб они были как-то связаны.

МЕНГЕР и СЕРПИНСКИЙ еще долго преследовали Лив во сне. Они махали ей из радиоактивного тумана, светя загадочными пустыми шлемовизорами.

12

Я не М. П. Реноко!

Р. И. Гейнс забрал чемоданчик и отбыл.

В течение следующих нескольких дней ассистентка пыталась забыть увиденное. Рутинная работа сохраняла важность, так что она садилась в машину, высиживала рабочее время в офисе, потом залезала в твинк-бак на Си-стрит и сидела очень прямо, глядя, как кончает. Везде, куда бы ни закинула ее работа, она изобретала себе имена. Она испытала Изабо, Мирабель, Рози Глоу[33], Малышку и Пак-43[34]. Она была полицейской, она оставалась ею на улице и в машине, глядя в зеркальце заднего вида, сигналя левой или правой фарой. Днем и ночью город окружал ее всеми элементами профессии: ганпанки курсировали в тенях, портняжки, закатав рукава, кроили черное сердце человечества, контрабандисты провозили товары со звезд. Затаившаяся интуиция, крадущиеся подозрения. Она делала записи и составляла отчеты. Она сидела за столом, пока теневые операторы копошились в ее бумагах, как старые пауки или грязные незаконченные руки[35].

Она испробовала Шаклетт, Пукси, Темерэр[36], Стормо![37] и Те Фаатурума[38]. Вызывала уличных оперативников и говорила с Эпштейном.

– Тот грузовоз, о котором ты спрашивала, – сказал он, – давно улетел с Карвер-Филд.

Она открыла досье на «Нову Свинг» и спроецировала его на стену. На другую перевела лицо Эпштейна.

– Что такое саркофаг? Тут говорится, что они взяли на борт саркофаг.

– Ты образованная девушка, – сказало лицо Эпштейна.

Он все утро провел в портовой администрации, сидел и пил яванский кофе из бумажного стаканчика, потом в самом порту.

– Энка Меркьюри еще здесь, – сказал он. Она вознеслась почти под потолок склада, налившись дымчато-маслянистым и деготным цветами, но прозрачная, как мыльный пузырь. Из подмышечной впадины у нее по-прежнему свисал лоскут плоти. Она оставалась мертва. Издалека лоскут походил на обрывок платья.

– И знаешь что, если проехать мимо нее на подъемном кране, учуешь слабый, но отчетливо различимый запах.

– Она продолжает вращаться?

– И Тони Рено тоже, – подтвердил коп. – Правда, Тони сегодня малость притормозил. У меня запись есть, могу подтвердить.

Ассистентка сказала, что не стоит утруждаться, и оставила его ждать на линии, а сама погрузилась в изучение грузовой декларации. Груз: смешанный. Порт приписки: Саудади. Порт разгрузки: Новый Миасс, на каком-то камушке под названием Кунен, в сотне световых ближе к Тракту.

– Тут что-то странное, – заметила она.

Грузоотправитель, грузополучатель и лицо, которое следует уведомить в случае неприятностей, совпадали. Это был М. П. Реноко, трейдер «ФУГА-Ортоген», общества с ограниченной ответственностью и всемерной квантовой неопределенностью, как часто бывает в гало. Если знаешь, кто владелец, не знаешь, чем занимаются, и наоборот. Она спросила Эпштейна, что он об этом думает, и Эпштейн ответил, что не думает ничего. «ФУГА-Ортоген», как оказалось, существовала в основном на бумаге: ей принадлежали права на образы умерших знаменитостей мелкого пошиба и бренды, чью продукцию никто больше не хотел покупать. А еще владела остатками активов некогда популярного странствующего цирка Патет Лао, сиречь Обсерватории и Фабрики Естественной Кармы Сандры Шэн.

– Через пятьдесят лет после того, как вступил во владение ими, – сообщила ассистентка Эпштейну, – этот чувак Реноко взялся под прикрытием коммерции перемещать имущество цирка по всему гало.

Она продолжала чтение. Был среди этого имущества и старый грузовоз серии HS-SE, проданный пять лет назад компании «Перевозка тяжелых грузов, Саудади» через посредника. Те переименовали корабль в «Нову Свинг».

– Толстяк Антуан, – сказала себе ассистентка, – а ты темная лошадка.

Она спросила у Эпштейна, известно ли тому про планету Кунен. Эпштейн сказал, что нет, но вряд ли та далеко вверх по Пляжу.

Не подозревая об этих бессистемных копаниях, Риг Гейнс отлучился взглянуть на один из своих сравнительно нересурсоемких проектов. Изгрызенный коррозией цилиндр, известный Гейнсу как Жестянка, длиной около пятидесяти футов и диаметром двадцать, такой холодный, что ветчина бы заледенела, провонявший изнутри гидразином и немытыми ногами, направлялся в сторону K-тракта на скорости чуть выше, чем у неспешно идущего человека, а пилотировал его старый друг и союзник Гейнса, Импасс ван Зант. Гейнсу нравилась Жестянка, хотя поступавшие отсюда результаты редко приносили выгоду. Ему нравилось проводить здесь утро-другое за пивом «Жираф», пока пилот вводил его в курс дел.

Учитывая царившую в ЗВК культуру чистых рук и приверженность к консервативным, совместным с локальными партнерами предприятиям, Гейнс старался держать сотрудничество с Импассом ван Зантом в секрете. Последний истинный человек на свете, Импасс проводил день за днем в рабочих шортах грузчика и вьетнамках, зачастую дополняя их футболками с каким-нибудь слоганом, например ЭТА ДЕВЧОНКА СВЕРХУ, ЧУВАК, или YAlB4[39]. Вдобавок он развил у себя ряд характерных для XX века расстройств, от гингивита до экземы, и с годами разжирел. Олдскульный взгляд на мир, характерный для Импасса, больше всего и привлекал Гейнса; результатами работы ван Занта восторгаться было сложнее. В половине случаев его эксперименты (по схемам столетней давности, предназначенным для идентификации странных материалов в обширных пылевых облаках и фронтах расширения на краю Тракта) не давали никакого результата, в другой половине данные приходили не снаружи, а изнутри, обеспечивая ван Занту возможность неутомимого комментария собственных процессов, который он сам характеризовал как «крик души о помощи». На циферблатах старомодных приборов зашкаливали, нервно дергаясь, иглообразные аналоговые индикаторы, а теневые операторы Жестянки, пробуждаясь от дремы, бормотали:

– Не так, дорогой, это неправильно. – Или: – Ты слишком многого от нас требуешь.

Когда тем утром Гейнс прибыл в Жестянку за отчетом о проделанной за неделю работе и ее перспективах, то обнаружил, что ван Зант колотит ребром сжатой в кулак ладони по цинковой коробке длиной около фута; коробка была выкрашена зеленой эмалевой краской, и два независимых окуляра торчали из нее на двух гибких проводах в тканевой оплетке.

– Я, вообще-то, привык там что-нибудь видеть, блин!

– Забудь, – посоветовал ему Гейнс, – иди лучше мне пива налей.

– Там была картинка с горами, – сообщил ван Зант.

Нацедив кварту «Жирафа», он снова принялся барабанить кулаком по цинковой коробке.

– Одним глазом я видел горы, а другим – еще что-то, не помню… Нет, погоди! Озеро. Вот на что это было похоже.

– Правда?

Гейнс сомневался в качестве этих изображений и не считал их сколько-нибудь информативными. Инструмент приобрели на обычной для Мотеля Сплендидо распродаже, работал он под управлением оператора: нужно было куда-то посмотреть, что-то сделать с головой, наладить кросс-корреляцию. Импасс ван Зант изо всех сил щурился, но желаемого эффекта не получал. Он полагал, что у него просто нужной выкройки нет, но отмечал со свойственной ему проницательностью:

– Они эту штуку туда всунули, чтобы хоть какая-то разница была.

– Тебе не стоит об этом беспокоиться, – заверил его рассеянно Гейнс. – И как, на этой неделе мы что-нибудь открыли, друг мой?

– Я знаю не больше твоего.

Они выпили пива и сыграли партию в настольный теннис посредине каюты новым мячиком, который привез Гейнс. Правила игры, строго говоря, разработал он сам, ее структуры и граничные условия менялись от визита к визиту, но так, что Гейнс побеждал. Вскоре после этого уровень двуокиси углерода во всей Жестянке резко вырос. Заорали сигналы тревоги. Ван Зант был вынужден влезть в скафандр, выбраться в космос (там раздражительные вспышки вероятности эффективно самокомпенсировались до нулевой) и что-то дважды подкрутить гаечным ключом; потом они проветрили парник и начали заново. После второй партии Гейнсу настала пора отбывать.

– Биология, – хмыкнул он. – Тебе никогда не хотелось освободиться от нее?

– Ну ты приколист.

Проводив друга, Импасс ван Зант устало осел на пол каюты, не снимая штанов от скафандра, и сказал вслух, обращаясь сам к себе:

– Я ненавижу это место. Я так и чую, как эта штука на меня пялится.

Он имел в виду K-тракт. Гейнс испытывал иные ощущения. Как и все остальные друзья Гейнса, Импасс мало что знал о своем месте в планах последнего, но предполагал порой, что Гейнс посещает Жестянку по простой причине: только здесь ему удается расслабиться. Риг любил Жестянку, зависшую во тьме вдали от всего человеческого. Ван Зант чувствовал себя куда хуже. Когда-то – давно, стоило полагать, – он обратил внимание, что прямо перед ним год за годом, как исполинское лицо, висит Тракт Кефаучи. Лицо было исполосовано шрамами, издырявлено до мяса, утыкано охряными глобулами Бока и темными пылевыми облаками, сплющено и растянуто в стороны труднопостижимыми релятивистскими эффектами; эмоции, отраженные на нем, понять не удавалось.

Он постоянно испытывал тревогу. Он на стены лез от одиночества. Поэтому, убедившись, что Риг Гейнс ушел, он открыл несколько коммуникационных каналов и шепнул в пустоту:

– Эй, малышка, ты там?

Ответа на сей раз не последовало.

Ассистентка купила билет до Кунен. Планета была связана со своей звездой приливным резонансом, так что одна сторона ее вечно мерзла, а другая неизменно поджаривалась. Средних размеров, в нескольких световых по Заливу, с единственной пригодной для жизни временной зоной, известной как «Волшебный час». Окислы редкоземельных элементов породили первую фазу коммерческой эксплуатации Кунен, а неподвижные, слегка градиентные полосы заката «Волшебного часа» – вторую, привлекшую инвестиции: пустоши, города-призраки и заваленные рухлядью пляжи привлекали как туристов, так и корпоративных имиджеров, поэтому Кунен во всем гало считалась меккой любых съемок, от аматорской свадебной голографии до «экзистенциального порно» и самых радикальных брендовых инициатив.

Все, кому нравится закат, хотели бы наблюдать за ним вечно; на Кунен, как обещали туристические буклеты, это желание сбывается.

Полдня ассистентка глазела из иллюминаторов ближнерейсового транспортника «Пюи Пюи Мару» на динаточные галлюцинации, струящиеся мимо водорослями в потоке, и твердила себе:

– Не люблю я путешествовать, не люблю я эти дешевые места.

Рядом с ней никто не садился.

Портовая администрация Кунен понятия не имела о «Нове Свинг». Но «ФУГА-Ортоген» им была знакома, поскольку некоторые ее остаточные предприятия продолжали завозить сюда оборудование. Портовые клерки работали много, а получали мало, к тому же, проверив ее личность, даже местные полицейские побоялись рядом с ней садиться; засим ассистентку послали своей дорогой в захолустье. Там, вдали от зон порносафари и рая для экспонометристов, где бесконечный неподвижный день начинал растворять пейзаж фиолетовыми и серо-костяными слоями безжалостного послеполуденного жара, лежала старая Особая Экономическая Зона Кунен, ныне усохшая до полоски полуживых заводов длиной тридцать тысяч миль с севера на юг, там и сям утыканной нищими городками с названиями вроде Дугласа или Скелтона. Пятьдесят лет назад, на гребне лантанидного бума, во многих городках существовали собственные ракетные порты, и как раз в одном таком сейчас оказалась ассистентка. Челнок, доставивший ее, быстро таял в чистых зеленоватых небесах на ионизационном хвосте.

Административные постройки занимали восемь акров и были окружены непритязательными жилыми кварталами. На ветру колыхались полосатые сине-белые палатки. Вздулась от жары краска на указателях, приглашавших посетить давно закрытые магазины. Все, казалось, вымерло вокруг, но в приемной одноэтажного здания, рядом с репродукцией модерновой пригородной парковки 1959-го, ассистентка обнаружила костлявого пожилого коротышку в гольфовой кепке, рубашке с короткими рукавами и бронзовых полиэстеровых плиссированных брюках, лениво бросавшего кости для игры в антрефлекс за полированной деревянной конторкой. К стене были приколоты тысячи выцветших путевых листов. Вывеска у входа гласила:

PERDIDOS E ACHADOS[40].

– Эй, – сказал старикан, – мы закрылись.

– Я сотню световых лет пролетела, чтоб это услышать?

– Всем сейчас тяжело, – согласился старикашка. Подбросил кости: выпали Веганские Змеиные Глаза, Полет Леви[41] и Облачная Башня.

– В следующий четверг будет четверть века, как мы закрыты, – задумчиво добавил он. – Но если хотите со мной выпить, то тут через дорогу бар.

Она рассмеялась:

– Мечтаешь, чтоб женщина из другого мира тебе выпивку заказала?

– Всем нужно о чем-то мечтать, – сказал он ей. – И по правде говоря, ты сильно на мою мечту смахиваешь.

Он рассказал, что в пору лантанидного бума здесь располагался его офис.

– До меня им владел человек по имени Реноко. Доход у него был почти как у меня, но меньше работы. Тогда все было иначе.

Он оперся локтями на конторку и метнул кости, высоко подбросив их. Белки его глаз напоминали свернувшееся молоко, руки были крупные и мягкие, с выступавшими костяшками и аккуратно подстриженными ногтями, и ни секунды не лежали на месте.

– То были дни мамбо, но к чему тебе это знать?

– Я ищу корабль, – сказала ассистентка.

Вместо ответа он снял с полки зеленую картонную коробку и опорожнил перед ней. Сотни костей – человеческие и чужацкие, парные и непарные – заклацали и поскакали по конторке. Всех цветов и материалов, от кости до рубинового пластика, они мерцали потайными огоньками или встроенной физикой. Старик провел руками над конторкой, и вдруг оказалось, что он сорвал банк. Все кости выпали одной и той же гранью вверх.

– Мы теряем себя, – сказал он и высыпал кости обратно в коробку. И снова опорожнил ее. – Я видел багаж и картинки. В посылках были ржавые клинки. Однажды штука вроде обуви, но мне показалось, что она живая. Мне приносили потерянных детей и потерянные плащи, потерянный антиквариат и, как видишь, кости всех сортов. – Он пожал плечами. – Но ракета в мой кабинет не влезет.

Ассистентка накрыла его руки своими и удержала.

– Не бойся меня, – взмолилась она. – Мой любимый напиток – ром «Блэк Харт», и я провожу свободное время, вдыхая его аромат жженого сахара. А корабль, которым я интересуюсь, зовется «Нова Свинг».

Старик взглянул на нее.

– Подожди здесь, – сказал он.

– Потерял кости? – окликнула она его вдогонку. – Не повезет тем, кто их найдет!

Она прождала его десять минут. Двадцать.

За конторкой было чисто; коробка на полке да пожелтевшие листы на стене. Вообще здесь царил образцовый порядок. Дверь задней комнаты оказалась заперта; еще одна дверь открывала новые виды Экономической Зоны Кунен. Прождав полчаса, ассистентка вышла на улицу и побрела по ней, периодически выкликая:

– Привет? Эй?

Интенсивный послеполуденный свет и резкие тени в пустых переулках. В конце одной молчаливой улицы обнаружились отвалы редкоземельной руды; в конце другой – потрескавшаяся цементная ВПП. Лабиринт, молчаливый и неподвижный, самоподобный во всех направлениях, построенный как временное жилье, но ставший постоянным силами коммерции и психического упадка.

– Эй?

Выкройка, путаясь в самоподобном окружении, стала галлюцинировать и навоображала объектов крупнее, чем нужно было; ассистентка ее перевела в режим ожидания. Через несколько минут показался старик: в шестидесяти ярдах впереди. Он толкал перед собой какой-то длинный, тяжелый, продолговатый предмет, кренясь под его весом, точно на сильном ветру. Она слышала, как он кряхтит от натуги.

Заметив ее, он на миг явственно ужаснулся.

– Я не М. П. Реноко! – крикнул он.

Рубашка вылезла из брюк и развевалась позади. Когда ассистентка выскочила на перекресток, старикан уже исчез, и после этого она ловила его фигуру взглядом лишь в отдалении: карликом сновал он в лабиринте и пытался убежать от нее, но получалось комично, как в замедленной съемке. В конце концов послышался и стал нарастать приглушенный стон, как от сильной боли: он донесся, казалось, из самого дальнего угла ВПП. В тот же миг она повернула за угол и наткнулась на старика: тот завис в восьми футах над дорогой и медленно вращался по странной широкой двойной петле. Белая кепка пропала. Старик улыбался. Он был мертв. Предмет, который он толкал перед собой, пропал тоже.

«Одно найдешь, другое потеряешь», – подумала ассистентка.

Голос шепнул ей на ухо:

– Привет, меня зовут Перлент, и я…

Выкройка ассистентки скачком активировалась. Контекст размазало. Ассистентка учуяла химию цели: характеристичные резкие кайромоны пота. Чудовище напоминало ее саму – творение закройщиков, движимых детскими фантазиями о будущем, и плясало перед ней, в случайном порядке уворачиваясь; от него несло гормонами гиперактивности гипоталамуса, гипофиза и надпочечников, оно излучало частоты, которые ассистентка слышала, но воспроизвести не могла, – в диапазоне от 27 до 40 ГГц, какая-то система ближней локации; оно транслировало несфокусированный поток данных по сверхсвету, но куда, ассистентка понятия не имела. Они метались между зданиями тридцать-сорок секунд без всякого результата. Когда ассистентка остановилась прислушаться, существо замерло и отключило свои системы; в остальные моменты оно пребывало в тени, ловило момент, возникало из одной структуры, не успев покинуть предыдущую: вот только-только выбило дверь, а уже прорывается через боковую стену в двадцати ярдах оттуда, и обломки досок неспешно разлетаются во все стороны, как при высокоскоростной съемке взрыва. Оно ее опережало. Оно было злее. Оно не пыталось ее опознать или выцелить. Оно словно бы сражалось само с собой. В конце концов ассистентка сдалась. Топот существа затих вдали, там, где накренились к берегу полуразрушенные корпуса космических кораблей, жертв общества потребления и высокоэнергетической астрофизики Радиозалива; удалился в покрытую осадочными отложениями, прослоенную рудами без выхода на поверхность пустошь. Существо металось между ними, оставляя после себя плюмажи взрытой земли, пока не исчезло в двух-трех километрах от ассистентки, за низкими холмами. Она подумала, что оно не столько бежало, сколько пыталось сдержать собственные реакции. Она вернулась к мертвецу.

Солнце палило нещадно. Вдоль улицы на вечном четырехчасовом послеполуденном ветру брякали отставшие от стен асбестовые панели. Старик в тихом блаженном просветлении парил среди теплого воздуха, вытянув руку и согнув противоположную ногу, точно демонстрируя, что умеет плавать на боку. Труп немного поднялся. Улыбка стала заговорщицкой, словно он кому-то подмигивал в полуобороте. Вокруг его головы парили две-три костяшки. К нему привязалась реклама, сдутая сюда за пятьдесят миль с какого-то проматорского фотосафари на краю Зоны Сумерек: она извивалась и петляла, следуя его ленивым перемещениям по горизонтальной двойной восьмерке.

– В вечной тени терминатора, – проинформировала она его, когда появилась ассистентка, – с техническими трудностями сталкиваются равно профессионалы и любители, но тем, кто ценит гармонию трудноуловимых тонкостей, в Золотой Час на Кунен открывается первоклассная возможность повидаться со своими наваждениями; иногда они нам досаждают, но мы не перестаем их любить.

Р. И. Гейнс оставался для нее загадкой.

«Костяное радио, – говорил он, – принимает все основные волны». Но, взглянув на устройство, оставленное Гейнсом, она сочла его дешевым сувенирчиком. Он не сказал, как им пользоваться. Теневые операторы ничего не нашли.

– Мы бы счастливы были, дорогая, сама понимаешь, – извинялись они. Но если Гейнс – имя, то никто им не пользовался с 2267-го, когда начинались их записи. – Мы были бы так счастливы тебе помочь.

ЗВК окружал непроницаемый файервол, а больше ни за каким агентством Гейнс не числился. От Гейнса явственно тянуло иной эпохой. Он умел проходить сквозь стены.

Ассистентка села на кровать в своей комнате и поднесла радио к глазам. Череп младенца уставился на нее с красной кружевной подложки, окруженный дрейфующими цехиновыми блестками.

– Алло? – спросила она.

– Хай! – оживленно откликнулось радио голосом Р. И. Гейнса.

И развернулось так, что каким-то образом охватило ее, но ассистентка продолжала ощущать его твердым предметом в своих руках. Слышала какую-то музыку. Цехиновые блестки вылетали изо рта детского черепа и проникали сквозь ассистентку в ее номер, а стены и пол поглощали их. Явно какой-то процесс. Вскоре после этого возник Гейнс: вплыл в поле зрения. Вид у него был нервный. Она толком не видела, что у него за спиной, но казалось, что там очень просторное помещение.

– Хай! – повторил он.

Он сказал, что немного занят.

– Что-то произошло, – сообщила ему ассистентка. Костяное радио, работающее и на воздушных волнах, и на базовых противоречиях вселенской структуры, нагрелось у нее в руках до температуры тела. Детский череп, казалось, теперь смотрел прямо на нее. Позади стали видны другие части тела. Не такого худого, как ей бы понравилось: тела маленького толстого ребенка, чьи ноги свисали из коробочки.

– Вы знаете, что такое Перлант?

Долгое молчание.

– Господи! – проговорил Гейнс.

Она рассказала ему про случай с Тони Рено, и про то, как экипаж «Новы» ей солгал, и о том, что случилось на лантанидных пустошах Фунен[42]. Гейнс зыркнул кругом и, словно взывая к кому-то еще, негромко произнес:

– Да вы надо мной издеваетесь.

Тут поле коллапсировало, так что костяное радио снова обратилось в дешевый сувенирчик. Ассистентка этому обрадовалась. Спустя несколько мгновений подул порыв холодного воздуха, и через стену прошел Гейнс собственной персоной. Он был в брюках «Хэмптон», классических гернсийских, и ветровке маслянисто-желтого цвета с высоким воротником.

– Господи Иисусе, – накинулся он на ассистентку, – вы что, за нос меня водите? Позвольте, я вас напрямую спрошу: какого хрена вы тут делаете?

Ассистентка заверила, что никакого.

Гейнс вздохнул и открыл канал проекта «Алеф».

– Дайте мне кого-нибудь в группе удержания. – Пауза; он оценивающе оглядывал ассистентку. – Вам пирожные нравятся? – спросил он. – Я себя так чувствую, что готов пирожное съесть.

Не успела она придумать ответ, а он уже отвлекся обратно на линию.

– Знаю, – сказал он. Внимательно слушал собеседника тридцать пять секунд, а потом резко перебил: – У вас утечка, а вы, идиоты, ни слухом ни нюхом! – И кому-то другому: – Думаю, оно в контакте с ней. – На это последовала длинная отповедь, несколько умеривая его видимую тревогу. Ассистентка отошла к окну поглазеть на людей внизу.

– Не уходите, – попросил ее Гейнс.

Дождик, моросивший над Глоубтауном под вечер, уже перестал. Повсюду на улице открывались даб-стыковки и кафешки: ранний час их вечернего бизнеса. Позже окрестности порта подчинятся извечному распорядку Саудади, и эти улочки опустеют. А пока парни и девушки смеялись и целовались, пахло едой и духами. Неоновые вывески озаряли улицу мягким обновляющим светом. Гейнс стоял, отвернувшись от ассистентки. Она лениво глядела, как маршируют по ее предплечью пиктограммы. Иногда они покалывали. Иногда ей казалось, что они настоящие, живые, копошатся под кожей.

– Не знаю, – услышала она голос Гейнса. – Никто пока что ни хрена не знает. – Он закрыл канал.

Когда повернулся к ней, то первые его слова были:

– Нам стоило бы вас отпустить, но мы договорились, что не станем. Это не имело бы никакого смысла.

Он улыбнулся.

– Да ладно, – произнес он. – Вы пирожные любите? Я весь день мечтаю о пирожном!

Он отвел ее в хорошо известный ресторанчик «У Лулу» близ Ретайро-стрит, вверх по склону холма в сторону новочеловечьих Крольчатников. Тут было тесно: посетители сидели на корточках, жевали фруктовые пирожные, слушали музыку, попивали эспрессо или анисовый ликер из маленьких стаканчиков, а неоновые надписи и городские огни мерцали над ними в теплом вечернем воздухе любовными посланиями далеких всенощных заведений на Туполев и Мирабо.

– Вы гляньте! Эклер! Кремовый рожок! – Гейнс потер ладони. – У вас такой вид, словно пирожное вам не чуждо.

– Я с кремом не ем, – ответила ассистентка.

И рассмеялась. После событий на Фунен она еще сильнее почувствовала себя имперсонацией – своей или любой. Гейнс попытался увлечь ее в танец. Она не умела танцевать. Люди в толпе боязливо поглядывали на нее, некоторые попятились.

– Да ну! – крикнул им вслед Гейнс. – Мы чисто по приколу.

Он справился у официанта, не находит ли тот ассистентку симпатичной.

– Ну вы на нее только гляньте! – воскликнул он.

Выпил пять или шесть порций ликера, но пирожного так и не съел. Вместо этого принялся шутить со всеми подряд и проверять, принесли ли ассистентке все заказанное. Потом, вернувшись к ней в комнату, сел на кровать, широко расставил ноги, свесил руки и сказал без предисловий:

– Жизнь такая штука, что, если допустишь ошибку, возврата не будет.

Он добавил, что люди делятся на два сорта: одни, осознав это, живут всю оставшуюся жизнь в растянутом мгновении паники…

– Они понятия не имеют, где сейчас дверь, а уж тем более – как ее открыть, если вдруг наткнутся[43].

…всю оставшуюся жизнь дергаются под гнетом «расстройства, связанного со звуком, какой дверь издает, захлопываясь за ними». Другие, испытав краткий приступ ужаса «от быстрого взгляда назад», решают отныне извлекать максимум пользы из всего, что представится.

– Эти люди идут вперед, – закончил он. – И надеются на лучшее.

Ассистентка не нашлась что ответить. Слова Гейнса не затрагивали ни одной из ее профессиональных областей. Они не имели никакого смысла для таких, как она. Она вообще не уверена была, хочет ли он, чтоб она в эти слова поверила. В конце концов сказала:

– Ну конечно, в этом мире кем захочешь, тем и станешь.

Гейнс отмел эту идею как примитивную.

– Когда я ввязался в эту игру, – продолжал он, – была у меня маленькая дочь. – По его тону могло показаться, будто он это только что осознал или, возможно, совершает какое-то открытие параллельно с этими словами. – Маленькая девочка… – (Пауза.) – А мне было двадцать. – После еще одной паузы. На этом рассказ вроде бы окончился; по крайней мере, он ничего более не счел нужным добавить. Создалось впечатление, что с тех пор он воспринимает эти факты несколько расплывчато, словно не способен ясно их осознать, но, при некоторой осторожности, властен сделать достаточно надежными следствиями своих данных.

Он передернул плечами.

– Если хотите, продолжайте расследовать эти загадочные убийства, – предложил он, – или гоняться за «Новой Свинг»; но теперь это командная игра. Для нас всех. Согласны?

Она понятия не имела, о чем он говорит. Но с каждым стаканчиком ликера, как заметила ассистентка, улыбка Гейнса становилась все более натянутой.

– Всегда делитесь со мной результатами, – посоветовал он. – И никогда, никому больше обо всем этом не говорите.

Ассистентка открыла было рот, чтобы выразить согласие, но не успела и слова вымолвить, как он уже вышел прямо через окно и пропал с другой стороны, оставив ее при полной иллюзии, словно вид из окна ее комнаты – это картина на стекле. Словно вся ткань мира – это холст, а расшифровать рисунок способны только такие, как Гейнс и иже с ним, те, кто знает секрет.

13

Псам на съедение

Ванная комната Анны Уотермен напоминала ту, где Анна пыталась покончить с собой: широкие зеркала над умывальником и ванной, черная фальшмраморная плитка. Стены были такого же цвета, что и пол, естественные источники света отсутствовали. Потолочные лампы источали тусклый желтый свет, в котором едва можно было различить, куда мочишься[44]. Но стоило щелкнуть выключателями потайных трехсотваттных флуоресцентных светильников, и… ой, лучше перед тем зажмуриться, иначе, щурясь и заслоняясь ладонями от безжалостного сияния, обернешься к зеркалу и увидишь, в какую развалину превратилась с годами. В такой беспощадной обстановке даже самой счастливой женщине ничего не стоило выронить и разбить бутылку «Джека Дэниелса». Хоть всю ванную уставь вазами, полными высушенных розовых лепестков, поменяй полотенца на персиковые и открой упаковку мыла ручной работы с конопляным маслом, а все ж над раковиной останутся стеклянные стаканы и таблетки темазепама, и рано ли, поздно ли тихо сядешь на слишком низкий унитаз, прикидывая, где сделать первый надрез. В зависимости от финансового ли, эмоционального ли состояния глубокая нарезка всегда кажется необходимой.

Частью себя Анна жаждала покоя или по крайней мере знакомых переживаний в суицидной ванной. Этой частью себя она приветствовала концепцию ванной, ее ключевую роль в построении теоретических основ мира, в котором довелось ей обитать с молодости, и бегстве от собственной психики, но в то же время воспринимала ванную как зону экзистенциального ужаса, от которого не спрятаться, не скрыться; но часть не равна целому, так что в восемь часов утра, после заплыва по реке, остальная личность принялась весело и систематически уничтожать ванную.

Марни обнаружила ее там сразу после ланча: согнутую над раковиной в фартуке уборщицы, с перехваченными лентой батикового шарфика волосами.

– Ну, что скажешь? – поинтересовалась Анна.

Она очистила ванную от всего, что смогла передвинуть, и опорожнила это хозяйство в спальне. Добившись частичного успеха с мраморной плиткой, она приободрилась и попыталась повторить это достижение с крупной секцией зеркала; отделив ее от стены, Анна вышвырнула зеркало на клумбу, где то осталось лежать, невредимое, если не считать отколовшегося уголка, среди мультяшных лобелий и похожих на воловьи глаза маргариток. Обнажились трубы и полости сантехнической отделки: их она перекрасила, в зависимости от настроения, золотистой краской или серебрянкой.

– Попозже, – объяснила она, – я на них рыбок нарисую. Морских звезд. Раковины. Пузырьки. Ну, всякое такое.

На основных поверхностях ванной уже подсыхал слой синей водоэмульсионки, разбавленной белилами так, что возникало впечатление испанской лазури: нанесена краска была быстро, неряшливо, валиком с поддона. Как только совсем высохнет, Анна добавит белил, широкими мазками растрепанной кисти добиваясь иллюзии пены. Стенами она уже осталась довольна, но с зеркалами нужно было еще поработать.

– Я хотела бы сохранить пастельно-голубые и зеленые оттенки, – сообщила она Марни, – везде, кроме деталей.

Для деталей она собиралась использовать отложенные в сторону три-четыре самые маленькие и тонкие кисточки на соболином волосе.

– Хорошо бы устроить для них удачную подсветку, ну уж как получится.

Марни замерла на пороге ванной, оглядывая кучи банных полотенец и разбитую сантехнику, сумки с протекающими средствами для ухода за телом от «Мултон-Браун», драный черный тряпичный мешок, набитый треугольными осколками фальшмрамора не более трех дюймов в длину. На коричнево-сером коврике у двери ванной Анна сложила все банки с краской, какие разыскала в доме, от маленьких жестянок с эмалевыми красками до пятилитровых цилиндров профессиональной эмульсии для удаления старой краски. Вид у Марни сделался недоверчивый. Она прошла к открытому окну и мрачно уставилась на зеркало, лежащее среди цветов внизу. Помолчав мгновение, потерла лицо рукой и спросила:

– Анна, господи, ну чем ты занимаешься?

– Я украшаю свой дом, милая. А на что это похоже?

Анна покрепче перехватила волосы шарфиком.

– Можешь мне помочь, если есть настроение.

– Давай чаю попьем, – устало сказала Марни.

Анна согласилась, что это хорошая идея.

– И ты, наверное, сможешь мне помочь отнести мешки с мусором вниз, в бак, – добавила она.

Марни настояла, чтоб они перекусили – на ланч тосты с сыром и салат, – а потом уже вышли в сад. Срезали головки тех роз, что выглядели безнадежнее всего. Подняли зеркало с клумбы и потащили за гараж, где, как показалось Марни, тому было самое место: зеркало придало этому углу сходство с хорошо известными садами Глайндборна, название которых Марни припомнить не смогла. Проходя мимо беседки, она заметила:

– А ты, я погляжу, срезала маки.

Анне не хотелось рассказывать дочери, как маки исчезли ночью сами по себе, оставив полоску земли такую сухую и плотную, что казалось, будто там уже годами ничего не росло, потому она с готовностью согласилась, что выкопала их.

– Но я не вижу, куда ты их положила, – продолжала Марни. – Они не в перегное.

– Ай, где-то положила, милая. Где-то же должна была.

Марни подхватила Анну за локоть. Стоило им поравняться с домом, как она увлекала мать прочь.

– Такой прекрасный день, – говорила она. Или: – Надышишься этой краской, чего хорошего? – Или: – О, мам, ты только понюхай! – восторженным жестом обводя розы, фруктовые деревья и сам августовский воздух.

День и вправду выдался прекрасный, осторожно соглашалась Анна, и ланч тоже; но ей нужно возвращаться к работе.

– Не знаю, зачем тебе это надо, – обвинительно произнесла Марни.

– Я в последнее время сама не знаю, зачем мне что бы то ни было надо, – ответила Анна, пытаясь ее развеселить. – О, дорогая, ну потеснись немножко.

– Если ты далеко не уйдешь.

Настал черед Анны рассердиться.

– И как далеко? – возмутилась она. – Это место, Марни, выглядело довольно ординарным. Твоего отца оно устраивало. Тебя, пока ты росла, тоже. Но теперь я хочу разнообразия. – Взглянув через сад в сторону беседки, она мысленным взором на миг увидела саму себя тридцать лет назад, в ванной дома в Западном Лондоне, в два часа пополуночи. Рыбки нарисованы на стенах, мыло янтарного цвета с розовым бутоном, уловленным внутри, подобно чьему-то прошлому[45]: как только окажешься в будущем, получишь свое прошлое. Миллениум или где-то около. Дюжина свечей мерцает по краям ванной, прилепленная собственным воском, отбрасывает на выкрашенные валиком стены тени сучков в вазах с ярь-медянковой инкрустацией. Вода в ванне вокруг сосков остыла, но если не шевелиться, то еще приемлема. Два часа пополуночи. На лестнице слышны шаги. Это Майкл Кэрни, и он поворачивает ключ в замке Анны. – Марни, идем со мной.

Она провела Марни вверх по лестнице и заставила обревизовать новую ванную комнату.

– Мне это нужно. У меня такая когда-то была, и я хочу ее снова.

– Мам, но я…

– Когда у меня в последний раз была ванная по моему вкусу, я была моложе тебя, блин. Марни, у тебя чудесная стабильная жизнь, а мне такой прожить не довелось. И я тебе свой дом не отдам. Я не собираюсь убираться из моего гребаного дома в какую-то конуру для престарелых.

Повисло долгое беспомощное молчание.

– Анна, – сказала Марни наконец, – да какая муха тебя укусила?

Анна не знала ответа. Каждый раз, пытаясь сформулировать его, она терпела неудачу. Она готовила дом к возвращению Майкла, но скрытность, а также здравый смысл не дали ей этого озвучить. Следующие несколько дней она красила ванную. Работа была нелегкая. В конце концов на три стены ушло по три слоя краски, а на стену с зеркалом – четыре. Однажды после обеда она оставила краску подсыхать и прошлась через поля в паб под названием «Де Спенсер Армс», рассчитывая занять любимый столик и, наслаждаясь солнцем и ветром, понаблюдать, как лондонские пенсионеры раскатывают на «ягуарах» по парковке. Но столик уже занял мальчишка с парой собак. Мальчишка был в шерстяной рубахе и небрежно застегнутом пуловере, а поверх них накинул куртку, делавшую его похожим на онаниста. Джинсы узкие, заношенные, немного длинноваты, подвернуты ниже щиколоток на странные неудобные черные ботинки со шнуровкой. Обувь и одежда парня были все в пятнах краски или брызгах грязи. Он сидел за столом один, глядя в пустой бокал из-под пива, покачивал ногами и насвистывал какую-то мелодию.

– Ты не против, если я сяду? – спросила Анна.

– Мне убраться из-за этого стола, да? – ответил парень. – Он тут самый чистый, этот столик. Поэтому я сел здесь.

– У тебя такие красивые собаки.

– Они тебе не повредят, – сказал парень, – эти собаки-то. Говорят, они опасны, но я-то знаю, что нет.

Они настороженно стояли по обе стороны стула, идентичные на вид, отвернувшись от хозяина по ветру, телосложением как гончие, но немного ниже ростом, с бледными синими глазами, полосками длинной колючей серой шерсти. Вид у них был нервный, встревоженный. То и дело кто-то из животных встряхивался. Их привлекало любое движение. Они смотрели туда, куда поворачивалась голова мальчишки, а потом на него, словно искали подтверждения увиденному.

– Я себе еще выпить закажу, – сообщил он Анне, – но мне этот бар не нравится, он слишком понтовый. Ты не переживай за этих псов, они и ребенка не обидят.

– А что это за собаки?

Парень хитро взглянул на нее.

– Рабочие, – сказал он, заговорщицки понижая голос. – Я ночью обычно с лампами выхожу, там, на окраину, где поля. Они там, в полях, каждую ночь. Там свет и собаки, и там же они. На окраине собаки жестоки, это да.

Анна сказала, что не знает, как это – выходить с лампами. Мальчишка посмотрел на нее пустыми глазами. Она поняла: для него это такая обычная вещь, что он даже не знает, с чего начать объяснения. Он не понимал, как за них взяться. Она обвела жестом паб, его симпатичную шатровую крышу, крытую хоршэмской каменной крошкой, стены, увитые глициниями и пятилисточковым виноградом.

– Если не хочешь туда заходить, – сказала она, – я тебе принесу выпивку.

Паренек поморщился.

– Они не хотят видеть таких собак у себя в баре, – сообщил он. – Жирные коты. – И с презрением добавил: – Они тысячекубиковые маунтинбайки по холмам толкают. Сами толкают, прикинь?

И действительно, в баре яблоку негде было упасть от бывших агентов по продаже элитной недвижимости и их жен, которые пытались игнорировать кислый запах ковров, потягивая джин с тоником. Мужчины с обветренными лицами и странной осанкой: казалось, что плечи их двигаются независимо одно от другого. Женщины с неестественно оживленными взглядами, щеками красными, как фазанье оперение, прическами, обработанными химией и уложенными с нанометровой точностью на пределе возможности человеческого волоса: казалось, вот-вот распустятся. Анна заказала пинту мягкого «харви» для парня и вино с содовой для себя. Ей подумалось, что мальчишке наверняка понравятся крекеры с сыром и луком. Ей не терпелось снова с ним поговорить. Может, он даже собак позволит погладить. Но когда она оказалась снаружи, неся напитки, то увидела, что парень уже уходит через парковку, опустив голову и сутулясь, засунув руки в карманы. А вот походка – ленивая, расслабленная, словно верхняя и нижняя части его тела были плохо знакомы. Собаки шли по обе его ноги, перебирая напряженными и хрупкими по виду лапами, и глядели прямо перед собой так внимательно, что морды их почти касались его колен. Он обернулся помахать Анне[46].

– Но твое пиво!.. – воскликнула она. Он только отмахнулся и ушел в сторону Уиндлсхэма.

Анна ела крекеры с сыром и луком, глядя на холмы Даунса. Убивала время, мешая пиво с вином. В «Де Спенсер Армс», как доказывала эмблема заведения, нашлось бы место кому угодно, людям с крестами, шевронами или погонами. Эти символы были выложены на витраже над входом, светлом и красочном, как в соборе; особенно запоминался синий, на удивление модерновый, навязчивый, оттенка электрик[47].

Парень меж тем весь остаток дня бродил ленивой расслабленной походкой по дорожкам и конным тропкам вокруг Уиндлсхэма. Клочковатые рощицы в пятидесяти ярдах от садов. Иссушенные проселки, поросшие по второму кругу сорняками цвета соломы. На выгоревших под жарким солнцем полях еще в апреле осел дюймовый слой пыли, покрыв целые гектары ровными меловыми отложениями. Затем между буковыми деревьями внезапно открываются широкие травы, и это приносит облегчение. Канюки снуют над полями на восходящих потоках воздуха, у Браунлоу временным капищем высятся бетонные блоки под высоким старомодным однопролетным железнодорожным мостом. Парень не покидал участка площадью три-четыре квадратных мили. Он ждал темноты, чтобы спуститься на низкие поля между Уиндлсхэмом и Уинстроу и пробежаться с собаками вдоль лампового луча. Тяжеловаты они, эти звери, но для псовой охоты с лампой хороши. Ему нравилось, как их фигуры сжимаются и распрямляются на пути света. Он рад был и кролику, но предпочитал зайцев.

– Заяц их заводит, моих собак, – сказал бы он себе. – Они за ним бегут, вытянувшись стрелами.

О, на это стоило посмотреть. Все займет минуту-другую. Иногда парня охватывало такое возбуждение, что он видел псов и зайца экстатически плывущими в холодном воздухе, точно в замедленной съемке. Его сердце рвалось вперед, к ним, туда! Он видел дальше и быстрее, чем бежали псы. Он чувствовал, как сердце гоняет кровь по телу. Он воспроизвел бы любого загнанного зайца перед мысленным оком, словно из закачанного ролика.

– О, на это стоит посмотреть! – говорил он, будучи спрошен. Но как начать рассказ, когда тебя спрашивают те, кто приехал на уик-энд толкать в гору маунтинбайки, он не знал.

Тем вечером в полях окраина не открылась, потому он пошел своей дорогой. Первым его собаки загнали серого зайца, в свете лампы – пепельного. Мальчишка никогда раньше такого не видел. Заяц будто притормаживал перед ними, ожидая, пока на него обратят внимание. Затем собаки рванулись вперед, и все закончилось так быстро, что он даже не успел лампой посветить.

– Я никогда раньше такого не видел, – сказал он себе.

На пути домой собаки притихли. Они не были уверены в том, что поймали. Заяц был скорее синий, чем серый, и смерть стерла все его примечательные черты, но пустые глаза словно всматривались в парня, так что тот вынужден был отворачиваться.

– Иди вперед, – сказал он суке, надеясь ее развеселить. – Беги своей дорогой.

Но она держалась так близко, что он чувствовал прикосновение морды к ноге. Он жил в хибаре с собаками на другой стороне Эмпни, и там было холодно. Когда вошел, ему на миг показалось, что все покрыла серая плесень. Позже он проснулся от сна о женщине, с которой говорил в тот день. Он ничего о ней не помнил, а теперь она склонилась над ним в постели, нагая, и зашептала что-то непонятное. Ее седые волосы свисали по сторонам лица, сиськи были белые и сморщенные, глаза – синие, как у собак. Ему не понравилось, как она пытается привлечь его внимание. Он проснулся. У него член аж задеревенел, и стояк не спадал. Ему хотелось трахнуть кого-нибудь, кого угодно.

– Я бы кого угодно щас трахнул, – сказал он себе.

К тому моменту метелки и глубокие пятна тумана заполнили поля. Он видел, что до самого гумна Арборов в Уинстроу от его двери все в тумане. Ему почудилось, что в той стороне пожар охватил высокую постройку, но он это заметил только краем глаза, а стоило взглянуть, как впечатление пропало.

– Ей нужно было все про вас знать, – поддразнивал он собак.

Они жались к нему и весь следующий день ходили по пятам, тихие и вялые.

– Бегите своей дорогой, – говорил он им. – Вы обе.

Анна Уотермен остаток послеполуденного времени просидела в «Де Спенсер Армс», а домой вернулась к пяти. К шести она дважды отзвонилась Марни, оставляя пристыженные сообщения.

– Прости, дорогая, – начинала она, но ничего больше не придумывалось. В каком-то смысле ей даже извиняться не хотелось: она паниковала. – В общем, перезвони мне.

Бедная Марни! Потом она прошлась по дому с пылесосом и распахнула все окна, чтобы прогнать запах краски. Кот Джеймс принялся бродить по спинке дивана, где она сидела перед телевизором, и тыкаться мордой в лицо.

– Джеймс, – говорила она ему, без особого интереса ковыряя жареную картошку с тунцом, – ну ты негодник…

Кот ответил шумным, как работающая кофемолка, мурчанием.

Анна рано пошла спать, и ей снились сложные сны, в которых ее новую ванную переместили на перрон вокзала Ватерлоо, где в предвечерний час не протолкнуться, как на трибунах футбольного стадиона; там ванну заполнила вода лазурных оттенков, и глубоко внизу замельтешили настоящие рыбы, и Анна проснулась среди ночи в промокшей ночнушке с убежденностью, что за миг до пробуждения странные тепло и свет, что мелькали за окном красными, как китайские фонарики, и оранжевыми, как подсолнух, вспышками, исчезли. Ей казалось, что на нее кто-то смотрит. Она вылезла из постели и спустилась выглянуть в заднюю дверь. На лужайке и клумбах лежала молочная от тумана ночь; но вдалеке, по ту сторону реки, слышался протяжный собачий лай. Вокруг ее щиколоток закружились потоки холодного воздуха. В остальном же снаружи царил штиль. Джеймс сидел посередине лужайки, как статуэтка; повернул было морду посмотреть на нее, убедился, что хозяйка покинула дом, приветливо потянулся и пошел прочь. Собачий лай приблизился. Вернее, он теперь казался одновременно очень близким и далеким, музыкальным и неразборчивым, отстраненным от всего, что ожидаешь обычной ночью. Лаяли теперь не за рекой. Лаяли у Анны в беседке.

Беседка изначально была выкрашена в цвет, который Тим Уотермен называл «сербским желтым», но с годами выцвела до бледно-лимонного оттенка на досках; она стояла в ночи неприметная и серая, точно пляжный домик, а у подножия из земли снова тянулись экзотические цветы. Высокие колокольчики и наперстянки бледных, прозрачных пастельных коричнево-розовых оттенков; вокруг цветков роились сотни белых мошек. «Как красиво!» – подумала Анна, но собачий лай стал еще громче и снова приблизился. Захваченная чувством, промежуточным между восторгом и страхом, она подошла к беседке и потянула за ручку двери: та сперва застряла, потом поддалась. На мгновение ей примерещился уходящий в бесконечность ландшафт высоких трав, словно с обложки научно-фантастического романа, и голос:

– Ни шагу дальше. Ни шагу дальше, Анна!

Затем собаки накинулись на нее. Трудно было их сосчитать: они щелкали челюстями и толкали ее лапами, скалили клыки и высовывали языки, тела их, длинные, но мускулистые, переливались желтовато-коричневым и фиолетовым. Непонятно было также, какой они породы. Не успела она даже осознать происходящее, как ее сбили с ног, отбросили от двери, она упала на лужайку во тьме, смеясь и задыхаясь, а собаки принялись ее облизывать, давя весом и распространяя волну сильного запаха.

– Нет! – крикнула она. Рассмеялась. – Нет, погодите!

Поздно. Ее ночнушка задралась выше талии[48].

14

Энантиодромные зоны[49]

Гало полнится наваждениями разных сортов. Они обитают в разных пространствах.

Двоим предстояла краткая встреча на грузовой палубе «Новы Свинг». Первым прибыл тот, кто называл себя М. П. Реноко. В данный момент он ретранслировался через сверхсветовой канал с кассового аппарата одной из закусочных сети «Блестящий пятицентовик» в Южном полушарии Нью-Венуспорта, но, несмотря на это, позиционировал себя человеком и, проходя сквозь переборку, действительно напоминал – вплоть до седой щетины, поношенного короткого дождевика и голых щиколоток – нанимателя Толстяка Антуана, который оскорблял своим видом бизнес-ценности Ирэн и яростно спорил с Руби Дип о природе китча. Начал он с того, что обследовал саркофаги, а те покорно-боязливо приветствовали его.

Реноко гладил их, точно породистых собак, и насвистывал цирковой мотивчик. Время от времени одобрительно кивал. Самому маленькому он сказал с усмешкой:

– Вижу, ты снова взялся за старую игру?

И добавил, широко раскинув руки, словно желая обнять все три артефакта одновременно:

– Раз вы снова в одной команде, это серьезная угроза!

Он кропотливо инспектировал саркофаги: то и дело остановится, подышит на стекло иллюминатора или бронзовую деталь отделки, потом протрет рукавом плаща. Но спустя некоторое время он вдруг замер и сел в углу. Лицо и поза его разом отразили полное равнодушие. Он словно бы впал в ожидание чего-то. Саркофаги тоже успокоились. Воспроизвести состояние сознания Реноко в тот момент было довольно сложной задачей. Он называл себя человеком, но не мог им считаться. Он зародился из нескольких строчек кода, в последний раз независимо осознававших собственное существование в дни славы цирка Сандры Шэн, а ныне во всех смыслах был эмергентным существом. Он не сводился к единственному кассовому аппарату или единственной закусочной, но облекал собой всю сеть «Блестящий пятицентовик» (а та, в свой черед, выступала филиалом «ФУГА-Ортоген»), в том числе ее финансовые и бухгалтерские программы, транспортную службу и строительный департамент, кадровые ресурсы и, всего более, повседневную их вирусную активность. Модифицированный вирус герпеса, которым заражался каждый работник закусочной, отвечал не только за контроль заказов кетчупа или решение пополнить меню новым блюдом, но и за генерацию, стабилизацию и самовыражение существа, известного как М. П. Реноко. Эти различные явления означали, дополняли или порождали его. В каком-то смысле он представлял собой набор инструкций, оставленный самою мадам Шэн, когда та решила отойти от дел цирка. Однако нельзя же функционировать пятьдесят лет подряд, не обзаведясь неким подобием собственной личности. Сам Реноко иногда полагал, что в том и заключается определенная гарантия его существования, хотя полной уверенности у него не было.

Примерно через час в противоположном углу палубы что-то началось. Над полом запорхали несколько бледно-зеленых мошек света, потом исчезли. Появившись снова, стали лениво дрейфовать навстречу друг другу, кружиться, как мошкара в послеполуденную жару, разделяясь и снова собираясь, пока через несколько минут не приняли четкую, узнаваемую форму. Эта фигура была несколько крупнее обычного человека и парила над палубой, так что плечи ее отстояли от плит пола на шесть футов, а ниже начинался компромисс между человеческим телом, мясными лохмотьями и обгоревшим плащом. У нее имелись руки, а вот ног не было.

– Привет, – тихо промолвила она. Саркофаги взбудоражились. Стали толкаться и пихаться. Светодиоды всех оттенков требовательно замигали на боковых гранях. Если Реноко очаровывал чужаков внутри, то новоприбывший вливал в них странную порывистую, нервную энергию. Палуба наполнилась такой ядреной смесью электромагнитных стилей и мотивов, что у М. П. Реноко волосы встали дыбом. Встряхнувшись, он поднял голову. Разум его вернулся оттуда, где витал. По лицу пробежала хитрая усмешка, и на миг он обрел полное сходство с человеком.

– Привет, – сказал он. – Давно не виделись.

– Я тебя помню, чувак. Ты дерьмово выглядишь.

– Мы оба дерьмово выглядим, – заметил М. П. Реноко, – но ты на мертвяка смахиваешь.

Смех.

– А в остальном – как у нас дела?

Реноко жестом обвел палубу.

– Достаточно хорошо. Как видишь, мы немного отстаем от графика.

– Знаешь ли, я не уверен, что тут вообще какой-то график уместен.

Реноко, казалось, увереннее утвердился в углу.

– Но мне бы хотелось его придерживаться, – сказал он. – Я последнее время малость замотался.

– Пятьдесят лет – долгий срок, челло.

– Если хочешь так считать, вольному воля. Я жду не дождусь отпуска.

– Ну да, пора бы, – согласился новоприбывший. – И тебя спустят в унитаз данных.

В продолжение этого диалога он деловито открывал панель на корпусе одного из саркофагов. Когда панель откинулась, он перегнулся через створку и утонул внутри по локти, словно работая с каким-то двигателем. По палубе прокатилась рябь полевых эффектов, похожая на люминесценцию в прибое. Все три саркофага тоже зарябили, накачивая теплый воздух странной физикой. Пошел обмен данными, который сопровождала различная музыка. М. П. Реноко наблюдал, как диковинные состояния вещества крадутся по стенам, преподнося себя как символы, галлюцинаторные огоньки или сценки из его собственного прошлого. Большей частью этот процесс заставлял его чувствовать необычную усталость. Он то и дело тер левую руку правой. Потом медленно поднялся, и ему вдруг вспомнился один из рассветов в цирке, взлетно-посадочное поле на забытой планете. Каждое утро отличалось – и каждое было похоже на остальные. Резкий свет на цементе, воздух пахнет солью и жареным. Хрупкая женщина, похожая на китаянку, с высоко зачесанными рыжими волосами, в узком зеленом платье чёнсам, маревом порхает в тепловой ряби между палатками, приковывая все взгляды, будь то людские или чужацкие.

– А может ли код заняться сексом? – всегда спрашивали журналисты.

М. П. Реноко вспомнил и еще кое-что, но это описать было сложнее.

– Ты ее когда-нибудь встречаешь? – спросил он тихо у другого призрака.

Новоприбывший удивленно хмыкнул и покачал головой. От этого простого движения полоски плоти, составляющие нижнюю половину его тела, заколыхались, как юбка.

– Никто ее сейчас не встречает, чувак. У нее полно работы. Она работает во имя общего блага.

– Я просто поинтересовался.

– Мы все уже получили от нее указания, что делать.

Вскоре после этого он исчез, сказав лишь:

– Я еще вернусь за тобой, Джек[50].

Видимо, счел, что это прозвучит прикольно. М. П. Реноко, которого ни разу не звали ни Джеком, ни как-нибудь похоже, вынужденно засмеялся. Он подождал, пока успокоятся саркофаги, и тоже ушел – через ту же переборку, откуда появился. Экипаж «Новы Свинг» остался в неведении насчет этих событий, если не считать локализованного кластера отказов внутренней системы наблюдения; команда спала, ела, трахалась, смотрела через иллюминаторы на чудеса космоса и продвигалась к цели, звезде класса G, которую навигационная математичка воспринимала одиннадцатимерной координатной мозаикой, а поколения, жившие и умиравшие под ее светом, называли «Красный Синд»[51].

К тому моменту у всех испортилось настроение. Лив с Антуаном спорили, кому мыть пилотскую рубку; Ирэн, в чьих голубых глазах проступало скучающе-рассеянное выражение, заказывала себе наряды все более радикальных оттенков розового, которые, к огорчению теневых операторов, носила всего пятнадцать минут каждый, прежде чем расплакаться без видимой причины и выкинуть. Сорок восемь часов спустя трое очутились на парковочной орбите единственной обитаемой планеты системы Красного Синда, связанной приливным резонансом Фунен, и приступили к поискам заброшенного заводского городка в местной Зоне Сумерек, охарактеризованной Ирэн как «мрачная свалка в стиле Мамбо-Рэй»[52]. Лив Хюла включила ретроградные движки, трижды облетела вокруг планеты, снижаясь в атмосферу для экономии топлива, и опустила корабль на своеобычном столбе зеленого пламени, пока бортовая аппаратура прочесывала округу ракетного порта Мамбо-Рэй на предмет подозрительной активности.

– Толстяк Антуан, – сказала она, – там внизу что-то творится.

Антуан осведомился, почему Лив Хюла сочла необходимым его уведомить.

– Не лезь в бутылку! Не смей лезть в бутылку, Антуан! У меня, блин, работы непочатый край! У меня на рабочем месте не должно вонять чужой блевотиной!

Антуан придерживался мнения, что превзойти скверностью аромата одеяло, которым Лив привыкла накрываться во время работы, невозможно.

– Да пошел ты, Толстяк Антуан.

– Правда глаза колет.

– Антуан, мне иногда кажется, что ты такой же мудак, как Тони Рено.

Сухой смешок из обитаемой секции.

– Нет на свете другого такого мудака, как Тони Рено, – заявила Ирэн.

– Мы все чувствуем правду, стоящую за твоими словами, – уступила Лив Хюла. – А теперь, Антуан, – самым мирным голосом, на какой оказалась способна, – помоги мне. Я не понимаю, на что смотрю.

Антуан тоже не понимал. Петушиный хвост пыли метался между низких холмов вокруг порта. Яростная нота энергии сопровождала его передвижения. Сенсорные массивы «Новы Свинг» фиксировали радиоизлучение ближнего охвата, сверхсветовые передачи более широкого и какой-то радар, но понять ничего не удавалось. Курс объекта логичностью тоже не отличался. Он напоминал искру, снующую по беззаботно разложенному бикфордову шнуру, или странную элементарную частицу, описывающую петли в невидимых полях. В тридцати милях на пустоши он внезапно исчез. Пыль медленно осела. Раз за разом прокручивая запись, Антуан не приближался к пониманию случившегося. Объект был слишком мал для машины, но слишком быстр для человека.

– Не знаю, что это, – сказал он.

К тому моменту они уже выбрались наружу. Ирэн, посетившая пятьдесят планет еще до четырнадцати, узнала свалку с первого взгляда. Мамбо-Рэй – местечко никудышнее, ну разве что залетная пара пожелает запечатлеть на голограмму свой секс на фоне индустриальных развалюх в прикольном свете. Не столько планета, сколько аксессуар специфического жизненного стиля. Мы тут классно потрахались и вам желаем того же! Тридцать пять градусов выше нуля, влажность нулевая. Во рту металлический привкус: богатая редкоземельными элементами пыль носилась по бетону под ветром, скапливаясь в углах деревянных построек терминала и разлагаясь уже с момента, когда покинула древний культурный слой. Окружавшие космопорт пригорки разъело эрозией, и на свету проявились ошметки прежней жизни этой части гало: огромные загадочные бесплотные радиоактивные скелеты, а может, архитектурные фрагменты. Повсюду в едва уловимых градиентах Зоны Сумерек на Фунен вдоль горизонта на тонких хрупких ножках сновали галлюцинаторно огромные насекомые[53].

– Господи-и, – выдохнула Ирэн, – планета тараканов. – И вдруг нагнулась. – О! Я нашла камушек в форме сердца!

После краткого спора с Лив, которая высказала мнение, что это не более чем чужацкий зуб, вымытый из древнего аллювиального осадка, Ирэн преподнесла камушек Толстяку Антуану, и женщины отправились искать бар «Змеиный укус». Антуан смотрел, как они уходят через разогретую цементную ВПП, продолжая спорить и смеяться, рука об руку: вечный жаркий день заострял изображение и придавал ему почти невыносимую четкость. Потом он вернулся на борт «Новы Свинг» и оглядел камень. Розовый, прозрачный, полный маленьких пузырьков, взвешенных в паутине крохотных плоскостей скалывания. Это был не зуб. Антуан потер камень большим пальцем и вызвал М. П. Реноко.

– Мы на месте, – сообщил он.

– Алло? – ответили ему. – Алло?

Линия сбоила. Если это и Реноко, кажется, он уже с кем-то другим говорит.

– Ты здесь? – произнес Антуан.

– Алло! – прокричал голос. – Ну наконец-то!

– Это Реноко?

– Кто это? Это ты, Антуан?

– Мы можем приступать к перевозке твоего груза, – сказал Антуан. Внимание Реноко неожиданно сосредоточилось на нем. – Алло?

– Ты найдешь нас в старом бюро находок.

– Значит, ты там?

– Ну, – протянул Реноко, – это смотря как сформулировать. А тебе где нужно?

– Я на Мамбо-Рэй, – сказал Антуан. – А ты где?

– Антуан? – переспросил Реноко. – Канал глючит.

– Алло?

Пауза.

– Ищи старое бюро находок, – произнес голос. – О тебе кто-нибудь позаботится.

– Я уже здесь, – сказал Антуан. – А ты где?

– PERDIDOS Y ACHADOS! – заорал Реноко.

Последовали указания, и связь оборвалась. Антуан оглядел рубку, вдохнул знакомые запахи блевотины, жареной пищи и электричества.

Интересно, что Реноко имел в виду, говоря: «А тебе где нужно?» Антуан резко поднялся и прочесал корабль сверху донизу. У него ушел час на обыск во всех коридорах и отсеках. Затем ему явилась мысль проверить еще и вентиляцию. Только после этого он убедился, что на «Нове Свинг» никого нет, и почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы покинуть корабль.

В глубине восьмиакрового постиндустриального имения Мамбо-Рэй, среди удивительно самоподобной сетки зданий, он отыскал бюро находок. Дверь была распахнута. Бюро пустовало уже много недель. По полу носилась пыль, оседая тонким слоем на пожелтевших путевых листах, пришпиленных к стенам. Антуан позвал:

– Тут кто-то есть?

Не получив ответа, он сел на стул и стал ждать. От нечего делать он взялся читать путевые листы. «Амбо Дэнс VI, транспортировать с осторожностью. Подробности на месте». Поверх кто-то накорябал: «Феди хочет знать, где это!» По конторке разлетелись тысячи игральных костей, и некоторые, если провести над ними рукой, медленно наливались светом. Антуан сидел, вертел в пальцах камушек в форме сердца и слушал, как хлопает на ветру дверь. Его преследовало ощущение, будто он что-то упустил. Ему это место не нравилось. Он пошел в другую комнату: пусто. Высунулся в заднюю дверь, слетевшую с верхней петли, и оглядел улицу. Никого.

Он открыл канал связи и сказал:

– Привет!

Но ничего не услышал, кроме звука, подобного очень далекому щебету канареек.

– Реноко?

В середине дня он бросил эти попытки и вышел на улицу. Все здания казались подвешенными невысоко над землей в предвечернем свете, неподвижно жарясь на солнце. Даже сам Антуан двигался как-то неправильно. Как будто растолстел. Постиндустриальное имение Мамбо-Рэй соскребло с него претенциозность и вернуло к более ранней версии. Явило ему историю его собственной жизни. Здания пребывали в запустении. Некоторые вдобавок оказались изуродованы, и довольно странно: выломаны доски, деформирован алюминиевый сайдинг. Наружу торчат потрескавшиеся асбестовые панели. В каждом случае создавалось впечатление, будто что-то ворвалось туда с одной стороны улицы и исчезло снаружи, пролетев насквозь. Антуан обонял запах ломаного дерева в воздухе. Он брел без особой цели, пока не очутился на краю имения, где за покрытой сорняками цементной полосой ржавели заброшенные постройки старой фабрики по переработке лантанидных руд, а пустые испарительные пруды и раздолбанные ракетные шахты уходили вдаль, открывая взгляду старые корабли на приколе под разными углами у берега молочно-серого пыльного моря. От яркого света на всем точно смолистое покрытие осело.

Антуан взобрался на пыльный склон, съехал по следующему, изогнул шею под искореженным корпусом старого лайнера компании «Креда», заглянул оттуда в окно первого этажа просевшей фабричной постройки, подыскивая место посрать. Некоторые люди в ранние годы жизни посещают портного, чтобы избавиться от этой потребности. Антуан к ним не относился. Он всегда говорил, что дерьмо есть дерьмо, и он наслаждается чувством избавления от него. Временами же, созерцая продукт, можно задуматься, а что у тебя внутри происходит. Он присел на корточки между скелетами старых механизмов и пару минут пыхтел, пока вдруг не осознал, что в помещении рядом с ним кто-то есть. Очень близко. Может, даже сидит на корточках совсем рядом, почти касаясь плеча, и запах от него исходит более резкий, чем от продуктов кишечника самого Антуана. Существо заинтересовалось им. Парализованный пассивным ужасом, он только и мог, что смотреть в противоположную сторону, пока оно не исчезло; потом поднялся, подтянул штаны и застегнул ремень. Отошел в угол и выблевал. Покинув фабрику, он уставился вдаль через море пыли и громоздящиеся у горизонта столовые горы цвета голубиного крыла. «Секс, – подумал он. – От него пахло сексом». Следы в пыли остались только его собственные. Он ничего не увидел и не услышал. Возвращаясь в постиндустриальное имение Мамбо-Рэй, он наткнулся на их предположительный груз, беззвучно паривший в некотором отдалении у перекрестка.

Саркофаг был костяного цвета, желтовато-белый. При внимательном изучении оказалось, что он двенадцати футов в длину, на две трети длины по боку идут ребра, а с одного конца имеется скошенное утолщение. Казалось, что он изготовлен из фарфора и покрыт тонкими коричневыми волосками, какие остаются после испарения засыхающей мочи. На ощупь очень теплый, но любой предмет таким станет, повисев на послеполуденном солнце. Антуан взялся толкать его к кораблю, вверх и вниз по улицам, выглядывая ВПП. Работа не особенно трудная, но и не слишком легкая. Вскоре он поравнялся с Лив Хюлой, которая стояла посредине улицы и смотрела на труп, зависший в воздухе футах в четырех над ее головой. Заметив Толстяка Антуана, она спросила только:

– Ну что ты об этом думаешь?

Антуан остановился. Вытер лоб ладонью.

– Никогда ничего подобного не видел, – отозвался он.

– Мертвецов ты наверняка видел, – заметила Лив Хюла, – но они ж не летают.

Мертвец был стар и одет щегольски: в рубашку навыпуск, бронзовые плиссированные брюки, мягкие кожаные туфли без носков и белую кепку для гольфа. На лице его застыла мягкая улыбка, словно говорившая: Я умер, но для меня это значит меньше, чем вам кажется. Он парил в воздухе, как инструктор новомодного медитативного учения, описывая медленную грациозную петлю в форме бабочки. Вокруг его головы по удаленным друг от друга орбитам кружились две-три игральные кости, а старая реклама, прилетевшая, вероятно, из какого-то отеля для экстремалов дальше, в Зоне Сумерек, пыталась разговорить старика насчет фотографии. По улице задувал жаркий ветер. Кроме его шума, не было слышно ни звука. Антуан произнес:

– Извини, что наблевал в твое пилотское кресло.

Он предложил Лив камень в форме сердца, который получил от Ирэн. Та рассеянно приняла камушек, не отрывая взгляда от мертвеца.

– Тебе помочь с этой хреновиной? – спросила она.

Они взялись за саркофаг и приналегли. Вдвоем было куда легче его толкать. На полпути к ВПП Лив вернула камень.

– Не сработает, Антуан, – сказала она при этом, посмотрев на него в упор.

15

Случайные проявления нисходящей каузальности

В Саудади, насколько можно было судить, пришла осень. Во всяком случае, задождило.

В Полиции Зоны все только и судачили что о войне. Ужасники, кратковременные союзники в середине 2400-х, а ныне обладатели передовых знаний по физике и гибридной космологии, выдвигались с баз у δ Киля. Прошел слух, что в ЗВК готовят им новое знатное угощение: оружие, которое даже сейчас в спешке продолжали восстанавливать методами обратной разработки по чужацким калькам на секретной исследовательской астероидной базе в укромном уголке Тракта. Никто понятия не имел, что это такое. Говорили о «полевом» или «неабелевом» оружии. Между тем призрак Лэнса Эшманна, как и прежде, висел в углу потолка на пятом этаже. «Я не скорблю о мертвых, – думала ассистентка, – когда они так надоедливы». А двумя этажами ниже это воспринимали как самоочевидную истину: ассистентка без Эшманна никуда не годится. Этажом выше утверждали, что у нее нет собственной личности. Если ассистентка и была в курсе, как ей перемывают косточки, то не комментировала. Она просто работала. Наблюдала, как Тони Рено и его снабженка истаивают до невидимости. Как заметил тощий коп Эпштейн, ни в какой момент нельзя было с уверенностью сказать, что вот-де они исчезли, но спустя десять дней от тел остались только схематичные наброски.

И хотя ассистентка подняла на уши все портовые администрации по всему гало, «Нове Свинг» удалось ускользнуть незамеченной.

Вынужденная пока оставить оба эти дела в ожидании дальнейших событий, она занялась расследованием резни в подвале, работая в офисе с голографическими записями, тем паче таинственный Р. И. Гейнс ее в кои-то веки не донимал. Жертвы разлеглись по ее кабинету в неприятных позах, доступные осмотру с любого ракурса. Даже запах был кропотливо воссоздан. Спустя сорок восемь часов после атаки в воздухе подвальной камеры все еще висела тонкая лимфатическая взвесь. Группа, отвечавшая за сбор улик, заключила лишь, что над жертвами кто-то профессионально поработал. Дальше каузальность предсказуемо таяла в сложнопереплетенных цепочках причин и следствий, где каждое возможное объяснение в определенном контексте уходило в буйную метафизику. Очевидно, что к резне причастны в «Prêter Cur». В камере хватало тому улик: тающие сигнатуры гормональных триггеров, следы биоминерального оружия в ранах – производные перламутра, поликристаллические самоотверждающиеся мозаичные композиты; что это, ногти?

Нанокамеры во время бойни намертво вырубились, так что ассистентке все же было бы уместно спуститься в подвал физически, хотя бы затем, чтобы – как злословили на шестом этаже – ознакомиться с делом подробнее. Но она так и не спустилась. Она помнила, что с ней случилось на эвакуационной лестнице. Одна мысль о том, чтобы спуститься в подвал, заставляла ее нервничать, и беспокойство это преследовало ассистентку даже во снах на Си-стрит, в баке полного погружения «Кедровой горы», в образе домохозяйки 1950-х по имени Джоан: там ей померещилось, что сквозь стены ее кухни – новенькой, чистенькой, светло-желтого оттенка примулы – ломится ребенок.

Сперва что-то произошло с краской. В углах у потолка она приобрела матово-оливковый цвет, затем оттенок этот пошел пятнами и быстро распространился на все стены. Потом ассистентка заметила, что тщательно разложенные на столе анчоусы с пармской ветчиной исчезли, уступив место черствым сэндвичам и объедкам фруктов. Это ее рассердило и вызвало приступ омерзения. Алан, ее муж, в любой момент может вернуться и увидит такое непотребство! Но дверь кухни уже исчезла, а окно теперь выходило на заросшую сорняками Окраину и нескончаемый дождь. Дешевые шкафчики марки «Формика» отсырели и вздулись кольцеобразными волдырями. Взглянув на стену, Джоан увидела, что оттуда, словно грибок, прорастает вагина немного крупнее обычной. Цвет у вульвы был какой-то неправильный. Половые губы – коричневато-желтые, жесткие, словно деревянные. К вагине прилагалось тело, но из стены оно еще не вылезло. Оно продолжало через нее пробиваться. Джоан показалось, что на это могут уйти годы. И хотя влагалище было, несомненно, взрослой женщины (ой, стыдоба-то какая!), тело принадлежало куда более молодому существу. Девочке, с толстым животиком и недоразвитым костяком. Влагалище располагалось в той же вертикальной плоскости, что и стена, однако тело и лицо выглядели укороченными, сплюснутыми, отходящими от него под анатомически невозможным углом.

Тем не менее слияние их со стеной было безупречно бесшовным. Лицо Джоан видела плохо, но оно явно улыбалось.

Субботним утром Джоан всегда пекла пирожные. Мужу частенько случалось застать ее на кухне, еще по локти в муке, пока она возилась с «регулятором» новенькой печки «Креда». По радио передавали негромкую классическую музыку. Алан любил ее пирожные. Он ее обнимал сзади, начинал тереться, задирал ей платье и, не удержавшись, кончал, все еще пытаясь проникнуть под ее чистенькое нижнее белье.

– Ой! – говорила ему в таких случаях Джоан. – Как я люблю наши совместные выходные.

Таков был ритуал середины субботнего утра. Но Алан всегда мог ее удивить; она всегда его ждала, но никогда не была в полной мере готова. Сегодня, впрочем, она только и думала, как ужасно будет, если Алан появится здесь и увидит влагалище в стене кухни. И он тут же явился. С приходом Алана стены понемногу стали возвращаться к первоначальному цвету. Процесс занял все утро, но потом все снова стало настоящим. Алан с Джоан сидели, взявшись за руки, и вместе смотрели на стену, чувствуя, как у них внутри что-то меняется: на неделю-другую им стал известен секрет, недоступный другим. Ужасный секрет, но от этого знания у обоих возникло чувство, что теперь жизнь повернулась к ним дотоле неведомой стороной. Джоан говорила пошлости. Алан задирал ей блузку и трахал до покраснения. Потом оказалось, что и всем друзьям этот секрет известен тоже: через такую потерю все обязаны пройти.

Ассистентка принялась биться головой о стенку твинк-бака и выть от тоски. Она себя слышала, но остановиться не могла; техники ее тоже слышали, но останавливать сон было слишком рано. Позднее она отменила подписку на услуги «Кедровой горы» и получила остаток денег обратно; в этот раз никто не смог ей объяснить, что пошло не так.

На Панамаксе IV Р. И. Гейнс спросил Алиссию Финьяль:

– Тебя не тошнит от культурного шума?

Они укрывались от полуденного солнца в безлюдном монастыре, примерно в миле от моря, в нескольких милях по долине от места раскопок на вершине холма. Аркады попадали в тень, но высохший центральный фонтан, бледные риолитовые колонны и сухая коричневая растительность между булыжниками оставались на полном свету. Она пыталась ему объяснить, как великолепно расписан был монастырь, прежде чем время ободрало с него краску. Рассказы противоречили представлению Гейнса об этой постройке как о тихой, голой, скучной, исполненной почти геологического покоя.

– Да я эти камни не прочь дочиста разровнять, – пожал он плечами. – А заодно, пожалуй, затереть вот это чувство нескончаемого дня.

Она улыбнулась и взяла его за руку:

– Ты устал, Риг.

– Я еще немного задержусь здесь, – сказал он. – Корабль не прилетит до темноты. Можешь, если хочешь, рассказать мне про свои ритуальные жертвоприношения.

– Они не мои, – ответила она.

Позднее, когда воздух остыл, а на востоке небо стали затягивать облака, через городскую площадь пробежала ватага местных детей, одетых львами, тиграми, медведями, крылатыми феями и прочими мифологическими обитателями Древней Земли.

– Зачем это? – спросил он.

– Они тут разыгрывают одну местную сказку, связанную с рекой. Прилив достигает места за несколько миль отсюда. И каждый раз вода приносит туда несколько черных коряг. Они потрепаны временем так же, как водой, но это дар реки земле.

Детям было не больше четырех лет, но жезлы и усыпанные блестками гирлянды, а среди них растяжку с надписью вроде Los Niños de Camapasitas[54] они несли важничая, напоказ туристам гало, в основном женщинам порядком в возрасте, выглядевшим по контрасту на удивление детски в шортах и блузках с плечиками.

– «Я тебе это дарю», – говорит река земле. Земля отвергает, не считая нужным как-то комментировать. Река пожимает плечами и пробует снова через некоторое время.

– Сложная история.

– Она много теряет в переводе, – признала Алиссия.

Спустилась теплая мягкая тьма. Они поели в кафе на краю площади. Алиссия считала, что Гейнс слишком худой. Надо бы ему передохнуть. Рига все время мотает от планеты к планете, от войны к войне, между конфликтующими режимами бытия: это требует сардонического отношения к миру, а он его пока не вполне обрел.

– Другие видят тебя иначе, – говорила она. – Мы видим, как ты страдаешь. Мы четко понимаем, как ЗВК пленили твою личность, поманив концепцией непрерывной войны, которой-де положит конец твой Алеф. Ты сам себя спроси, Риг, с какой стати ты его так обозвал? Алеф! Ну честно, просто спроси!

– Другие люди? – переспросил он, широко улыбаясь.

Она опустила взгляд в тарелку.

– Я, – признала она вынужденно. – Я тебя таким вижу.

Риг в ответ принялся рассказывать о том, что называл «блудливой тайной вещей». Он говорил, что тайна эта не может наскучить. Но Алиссия ненавидела такие сравнения, поэтому ответила:

– Возможно, это ты ей наскучишь.

И тут в верхних слоях атмосферы прозвучал глухой хлопок. Облака подсветило струями ионизационных вспышек, словно искрами от огня. Алиссия Финьяль вздохнула. Она узнала эти знаки. Все бы узнали. На площадь повеяло теплым ветерком, а с ним явился K-рабль «Шестой маршрут», вызванный из нью-венуспортской гавани для темных делишек в ударном звене ЗВК «Полет Леви». В данный момент во всем гало не нашлось делишек темнее, чем у Р. И. Гейнса. Длиной всего двести футов, но грузоподъемностью десять тысяч тонн, матово-серый, утыканный аэродинамическими тормозными плоскостями да шишками энергоустановок, «Шестой маршрут» обратил к площади тупой нос. От него разило противорадарной краской, странной физикой и экзотически плотно упакованной вафельными прослойками между ядовитых композитов корпуса материей. K-рабль завис перед входом в кафе, дав носовой крен, словно из кошмара вылетел, но K-питан его, тринадцатилетний любитель самоувечий, по имени Карло, пребывал при полном сознании где-то в протеомном баке на корме: там ему и суждено было провести остаток жизни.

– Вон твой парень, – сказала Алиссия.

– Держись, – ответил он, обняв ее. – Это просто поездка.

– Обещай, что скоро вернешься, Риг.

Он пообещал. Они обнимались долго, потом Гейнс отпустил ее. Не успел после этого и три шага сделать, как погрузился во мрак. Корабль засосал его, словно бы вовсе не открываясь, хотя трансформация на миг исказила зрительное восприятие так, что под взглядом Алиссии корпус обрел форму серебристого, но клейкого эмбриона, через который по-прежнему фрагментами просматривались здания на другой стороне площади.

– Тебе ж это нравится, – горько заметила она Гейнсу вслед, скосив голову набок и глядя на занавеси молний в облаках.

На десятой минуте полета по ним вжарили.

– Зафиксирована атака, – деловито сообщил Карло. Не предупреждения, а вежливости ради: дело было сделано еще до конца фразы.

Два крейсера среднего класса, тщательно замаскировавшись, угрями скользнули в десятимерный куб парсекового охвата и дали залп из всех орудий, вплоть до и не исключая субстратного дебалансера, известного K-питанам как «шишка». Цель их к тому моменту уже больше миллисекунды как улетучилась, оставляя по себе долгоживущий турбулентный след в квантовой пене, и нападавшие, обнаружив это, испуганно ретировались – только затем, чтобы напороться на «Шестой маршрут», чья математичка, за наносекунду рассортировав миллиард с лишним навигационных и тактических вероятностей, уже поджидала их.

– Пацаны, – молвил Карло, – вы чё, прятаться надумали? Ну я же вас везде найду.

Он дал залп из своих орудий.

– А теперь расслабьтесь и получите удовольствие.

Обращаясь к Гейнсу, он пояснил:

– У нас, кажется, война.

Он не уточнил с кем: его это уже не интересовало.

В старательно дезодорированном воздухе жилой секции «Шестого маршрута» быстро сменяли друг друга проекции новостных лент из пятнадцати миров, демонстрируя все признаки современного конфликта: уличные демонстрации, взбудораженные финансовые рынки, высококлассные аппараты ЗВК на парковочных орбитах по всему Пляжу. В течение часа отовсюду со скоростью поступления подавалась жестокость. Бушевала психодрама. Все заявляли особые мнения. Все считали свои обиды более давними и более асимметричными, чем у врагов. Культовые сооружения рушились, взметая башни дыма. Дремлющие гены, внедренные в геномы целых популяций за три-четыре поколения до того, пробудились и разнесли чуму идеологического превосходства. Там и сям на Пляже безвинные топ-менеджеры, знаменитости и директора попадали в заложники и подвергались сексуальному насилию, причем сами провокаторы понятия не имели, почему так действуют. К полудню улицы всех столиц гало рябили новостями об атаке. Гейнс изучал их с удивленным и раздраженным видом. Если не считать массмедиа, нигде ни единого залпа не прозвучало… только здесь. Подумав с минуту, он отсутствующим тоном попросил:

– Оставь их в покое, Карло.

– Эй, они же первые полезли.

– Ты знаешь, о чем я.

– Ну ладно, Риг, я бы оставил, но уже слишком поздно. Прости, но я уже прикончил их. Извини, но я был вынужден так поступить ради твоей безопасности, а ты только и знаешь, что ныть да упрекать меня. Риг… нет, ты послушай, ты меня внимательно послушай, Риг… ты хоть понимаешь, что это уже случилось, две с половиной минуты назад? Ты себя хоть слышишь? Тебя так занимают события давностью в две с половиной минуты? Извини, но я их убил. Я понимаю, они, скорей всего, были славные ребята, но ты уж прости: они первые полезли.

«Шестой маршрут» внедрился в стационарный поток излучения трио нейтронных звезд и, сочтя это убежище достаточно неприметным, отдыхал там тридцать две минуты сорок восемь секунд или около того: накачивал Карло атипичными антипсихотиками, вводил в двадцатиминутную дрему и выводил из нее. Воцарилась тишина. Гейнс выключил новости и сосредоточился на картинках, поступавших по каналу основного проекта. Он не поверил своим глазам и открыл дополнительную сверхсветовую линию.

– Какого хрена, – произнес он, – там, черт подери, творится?

Прибыв на Пляж, ребята с Земли обнаружили, что правила игры изменились. Тут могло случиться все. В чужацком прибое поджидали обломки новых вселенных, свернутые потайными измерениями внутри каждой заброшенной технологии. На повестку дня вышла обратная разработка. Для всего, что находили, всего, с чем можно было работать: от экспериментального сверхпроводника размером с планету до детектора гравитационных волн величиной со звездную систему. На каждую находку обнаруживалась новая, еще грандиознее. И на другом конце масштабной линейки тоже: синтетические вирусы, новые белки, нанопродукты… вплоть до обогащенных нейтронами стабильных изотопов с асферическими ядрами.

Десять процентов всей этой рухляди еще функционировало. Десять процентов из этих десяти процентов удавалось приблизительно понять. Что она тут делает? По всему судя, интерес к загадкам Тракта проявляло множество рас уже пять миллионов лет. Любая форма разумной жизни с первого взгляда увлекалась им и теряла покой. Ребята с Земли поначалу этого не поняли: им Пляж казался территорией междуцарствия, ничейной землей вечных каникул от здравого смысла, неутомимого праздника на очень больших и очень малых масштабах, очень старого и очень нового, экстраординарного; панорамным мгновением, в котором им повезло очутиться. Мгновением, где возможно все, где все былое каким-то образом смыкается со всем предстоящим. Там известное встречалось с неведомым, отражаясь в зеркале желания.

Коротко говоря, тут можно было заработать денег.

2410 год. Парочка entradistas с Мотеля Сплендидо наткнулась на чужацкий исследовательский инструмент размером не меньше коричневого карлика, который вихлял туда-сюда на горячей окраине Тракта в районе гравитационной неустойчивости, подобно грязному воздушному шарику. Звали их Голт и Коул. Они пролетели мимо артефакта, глянули на него один раз и решили, что находка стоящая. Двумя днями позже их затянуло в неустойчивость Кельвина – Гельмгольца. Коул, у которого при сигналах тревоги сорвало крышу, ушел на дно вместе с кораблем; Голт, с которого амбиции малость ободрало плюмажем раскаленного до одиннадцати миллионов кельвинов и доступного наблюдению лишь в дальнем ультрафиолете газа, успел вернуться к объекту в спасательной шлюпке. Пять лет спустя его сверхсветовой маяк привлек внимание дальнерейсового грузовоза компании «Мэйкон-25», выполнявшего рейс на β Гидры с грузом из десяти тысяч новочеловеков в кататонической отключке; новочеловеки лежали в трюме, спрессованные подобно мешкам с органами для трансплантации, каковыми они в данном случае и были.

К тому моменту от Голта остался один кальций. Несколько обрывков ткани да отполированный череп на ярком свету. О местонахождении его друга можно было строить лишь догадки. Голт оставил автобиографию, а может, завещание – или просто имя душеприказчика, единственное слово, нацарапанное на камне: ПЕРЛАНТ. Они умерли рядом с сокровищем, два дурака, но имя это пережило их. Ибо под искореженной и издырявленной поверхностью, где бог знает сколько миллионов лет наслаивалась пыль, лежало то, что впоследствии нарекли Лабиринтом Перлант.

Два поколения entradistas искали вход. История эта заслуживала отдельного рассказа. Потерянные экспедиции, странные болезни, смерти. В каждом боковом туннеле было полным-полно древней машинерии с высокоразвитым чувством несправедливости. Грибковые споры, обвалы пещер, проходы, затопленные неабелевыми потоками при комнатной температуре. У них крыша ехала от постоянного ощущения, что за ними наблюдают. И, что еще хуже, сам Лабиринт явно носил экспериментальный характер: его сконструировали с такой исключительной фрактальностью, что термин «центр» тут мог использоваться лишь как обманка. Экспериментальное пространство, где темпоральные аномалии разгорались и гасли в точной синхронизации с какими-то событиями на дальнем Тракте («Как если бы, – заметил кто-то, – эта штука тут висела, чтобы время отмечать»), и охват его всегда казался шире, чем следовало из замеров внешней поверхности. В конце концов команда сорвиголов из «ФУГА-Ортоген», субсидируемой ЗВК шарашки по производству ядерной взрывчатки (первый капитал они сколотили в Нью-Венуспорте, сбыв с рук чужацкие горнодобывающие комбайны возрастом как бы не старше самого Лабиринта), прорвалась в просторную, плохо поддающуюся картированию палату, которой впоследствии присвоили название Старой Рубки. Тени их, призрачные и дерганые, метались по идеально плоской палубе из аллотропного углерода. Расстояние до стен можно было оценить лишь приблизительно. Они откинули шлемы и бросили термобарические резаки. Они остались стоять, любуясь трепетной опалесценцией Алефа в колыбели магнитных полей. Они сразу просекли, что эта штука принесет им богатство.

Пятнадцатью годами позже трехмерные изображения сокровища затопили канал связи Гейнса: на таком расстоянии немного зернистые, но в этом следовало виноватить три конкурирующих набора законов физики.

Примерно в то же время, когда Гейнс с Алиссией Финьяль укрывались от жары в монастыре, Алеф словно взорвался: вскипел весь, от наноуровня, как новая звезда в миниатюре, замерцал, задергался и в последний момент стал чем-то другим. Там, где раньше находились устройства сдерживания, осталась голая палуба. На палубе лежал артефакт неизвестного происхождения, похожий на женщину: размера почти человеческого, в платье из серой металлизированной ткани. Ее трудно было причислить к людям. Она была ни в сознании, ни без сознания, ни жива ни мертва. У нее из уголка рта сочилась белая паста. Скулы были какие-то неправильные. Гейнс уставился на нее; конечности и туловище женщины плавали, уходя из фокуса, словно он смотрел на нее через текучую воду, и сама женщина пустым взглядом смотрела на него в ответ: лицо оставалось неподвижным, лишенным всякого выражения. Что бы она ни видела, находилось оно не в палате. К чему бы она ни стремилась, с Гейнсом это усилие не имело ничего общего, но протекало в молчании, горьком, предопределенном и неопределимом, будто она толком не понимала, что с ней творится, но сдаваться не хотела. Гейнс подумал, что она выглядит так, словно борется со смертью.

– Не думаю, что это корректная оценка, – сказал Кейс, заместитель Гейнса в зоне Лабиринта. – Вы привносите ценностные категории туда, где они могут быть вредны.

Кейс начинал подающим надежды физиком, затем угодил в темпоральную конвульсию Лабиринта и за сутки постарел на шестьдесят лет, после чего переключился на управленческую деятельность. Он жил ради работы, написал беллетризованную биографию Голта и Коула под названием «Эти грязные звезды», особым воображением не отличался, но разношерстными командами специалистов управлял хорошо.

– Мне она кажется не столько личностью, сколько проблемой.

– Как такое могло случиться? – спросил Гейнс. – Как такое вообще случилось?

Никто не осмелился высказаться.

– Да Алеф тут ни при чем, шеф, – возразил Кейс. – Лабиринт сам по себе миллионолетнего возраста. Мы ведь не знаем, для чего он нужен, мы даже не знаем, с кем общаемся.

Нанокамеры засекли топологически самоубийственный полевой коллапс. За пикосекунды Алеф превратился из меньше чем слезинки в подобие каучукового мяча, сложился комиксовой улыбочкой, затем порскнул прочь от себя к непостижимой цели.

– Вы наблюдаете не само явление, – предупредил Кейс Гейнса, – а лишь то, что нам удалось записать.

Через целую наносекунду после этой усадки устройства сдерживания словно бы истаяли, размягчились, потекли – это было видно на камерах, работавших в реальном времени рядом с ними, – а потом испарились во вспышке света. Из света явился артефакт, но в какой именно миг, засечь не получилось: Кейс особо выделил это обстоятельство, считая его важным.

– Как ни замедляй запись, гладкого процесса перехода зарегистрировать не удается.

В одно мгновение Алеф, в следующее – женщина. Ее борьба уже началась.

– Исходя из всего, что нам о нем известно, – сообщил Кейс, – она вполне может быть другим представлением артефакта. Иллюзией, созданной для обмана наших устройств обработки информации.

– Она совсем как живая.

– Ксенобиологи уже придумали ей имя, – отозвался Кейс, давая понять, что разделяет эти чувства. – Перл.

– И что все это значит для проекта полевого оружия?

– Полевого оружия? – Кейс уставился на Гейнса так, словно счел того безумцем. – Проекту крышка. Весь проект смыло в сортир. Риг, если честно, я не думаю, что из него вообще могло получиться полевое оружие.

Он оглядел темную древнюю рубку.

– Наверняка у Лабиринта все это время были свои планы.

– Нельзя, чтобы начальство об этом узнало.

16

Каршолтон, Шангри-Ла

– У меня странные сны, – сказала Анна Уотермен спустя несколько дней после того, как ее атаковали псы. Она опоздала на сеанс к доктору Альперт, пропустив свой поезд на пересадке. Прибыв, тут же села и продолжила, словно и не меняя темы предыдущей беседы: – Знаете, где бы я поселилась, если бы могла выбрать?

– Не знаю. Где?

– На крытом мосту над перронами Клэпхэмского вокзала.

– Но там же дует?

– Я бы превратила его в одну жилую зону. Там и сям лежали бы коврики, стояли бы стулья, кровать. И моя мебель! Я бы подзывала поезда там ездить. – Таким тоном другой человек сказал бы: «Я бы подзывала птиц к себе в сад». Она мгновение размышляла. – Просто за компанию. Но остановки в Клэпхэме больше бы не было. Людям бы пришлось это понять.

Она улыбнулась и откинулась в кресле – словно сделала щедрое предложение и теперь ожидала безусловного согласия.

Хелен Альперт тоже улыбнулась.

– Но вы ведь теперь счастливей у себя дома? – спросила она.

Анна кивнула.

– Я не так несчастлива, как прежде, – согласилась она.

Доктор что-то записала.

– А Марни? – спросила она испытующе. – Как у вас отношения с Марни?

После того что случилось в ванной и из-за глубинных причин этого случая, Марни и Анна относились друг к другу с нарастающим подозрением. Марни на следующий день позвонила и торопливо извинилась. В ответ Анна послала ей открытку с изображением зимородка, который выныривал из воды с маленькой серебристой рыбкой в клюве. Следующий визит Марни начала с цветов; они вместе поставили в вазу большой толстый букет голубой живокости, подсолнухов и еще каких-то белых. Один подсолнух сломался, так что Анна поставила его в новой ванной. Каждый раз, заходя справить нужду, она чувствовала, как оттуда льются свет и тепло, и преисполнялась ленивой медленной счастливой расслабленности, как в детстве, прежде чем все пошло наперекосяк. Проблема с Марни, как начинала подозревать Анна, была в том, что с ней никогда ничто по-настоящему не шло наперекосяк.

– Не уверена, что Марни такая взрослая, какой хочет себя преподнести.

Доктор выдержала паузу на случай, если бы Анне захотелось развить эту мысль, но ничего не услышала и снова потребовала:

– А сны?

– Ой, кошмары.

За последние несколько дней что ей только не снилось! Половину времени она вообще сомневалась, спит ли. Во сне, когда она была в этом увереннее всего – этот сон ей и лучше прочих запомнился, – Анна снова оказалась высоко в холмах Даунса, наблюдая за собой сверху и под немного странным углом: за женщиной, которая несла на руках детскую колыбельку, пустую, но так, словно там до сих пор покоился ребенок. Женщина нагнулась вперед, заглянув с мелового обрыва на среднее расстояние, и присела, не выпуская колыбельки. Лицо ее ничего не выражало: ни радости, ни печали. Пели жаворонки. На холмах рос боярышник. Вдоль длинных, постепенно возносящихся линий горизонта появлялись и пропадали люди. Из торфяника поднимались мелкие синие цветы. Очень медленно женщина пропала из виду, поскольку точка обзора вознеслась в бескрайние небеса над Даунсом.

Она несла ребенка: быть может, это сон про Марни – или же нет. Если признаться в таком сновидении у психиатра на приеме, в чем признаешься на самом деле? Трудно сказать. Анна предпочла утаить сон. А вот про следующий сон, стандартный, секретничать нужды не было.

Неизвестная женщина лежала на черном мраморном полу просторного гулкого помещения, облаченная в платье от Живанши; она была очень стара, неизменна и тем не менее еще не в себе; в ней что-то ждало перемен.

Иногда звучал шум, подобный жужжанию в ушах: не столько даже шум, сколько индикатор чьего-то проникновения в сон. Иногда в полу резонировал высокий колокольный звон, будто из самого сердца вещей. Иногда возникало ощущение присутствия: кто-то – она сама или кто-нибудь другой – начинал чистить ей зубы, потом резал ей запястья в гостиничной ванной, потом поднимал глаза и обнаруживал там ярусы уходящих во мрак, словно в университетской аудитории, скамей, на которых яблоку негде было упасть. Ненормальные, но самоограничивающие образы, которыми она могла перебрасываться с Хелен Альперт целый день, если б доктор и пациентка обе уже их не навидались. Вместо них Анна сегодня взялась переделывать сон, который однажды видела при жизни Майкла: во сне ей предстала картинка Тракта Кефаучи в ложных цветах, образ астрономического открытия с рубежа тысячелетий словно бы сошел с экрана телевизора в их бостонском гостиничном номере и поплыл в темном воздухе комнаты, будто ювелирное украшение в дешевом иллюзионе, но вскоре истаял. К тому моменту комната уже стала просторной палатой.

– Восхитительно! – воскликнула доктор Альперт. Девочкой, веселой восьмилеткой, она обожала эти картинки до такой степени, что даже запомнила миг, когда впервые увидела одну из них на экране пузатого черно-белого старого лампового телевизора. Не столько картинки, сколько обещания награды, приза в постижении природы мира.

Анна, которая помнила их другими, насколько вообще могла припомнить, ограничилась пожатием плечами.

Постмодернистская космология поколения Майкла Кэрни, запутавшись в собственных математических играх и путая науку со лженаукой, восприняла Тракт как первый пример из нового класса загадок: так называемый пенфолд[55], сингулярность без горизонта событий. Сам Кэрни принял ее за очередной артефакт круглосуточного новостного цикла, случайный выхлоп преобразования данных на потребу публике, явление не столько науки, сколько научного пиара. В день, когда НАСА и Европейское космическое агентство опубликовали композитные снимки Тракта – величественно нависают башни, подобные чернодымным вулканам над океанским разломом, сверкают полотнища и клочки ярко-розового газа, алюминиевые ударные волны пронизывают газовую среду со звуком на пятьдесят-шестьдесят октав ниже ноты до, – наложенные друг на друга по данным годичных наблюдений полудюжины космических телескопов, среди которых ни один не предназначался для работы на волнах видимого света, Майкл напрягся, словно кот, завидевший кого-то через окно, затем так же неожиданно расслабился и пробормотал:

– Никогда не позволяй себе впадать в публичную известность.

Впоследствии он с усмешкой добавил:

– Могли бы хоть человека во фраке и высокой шляпе пригласить, чтобы объявил этот номер.

Поколением позже в кабинете доктора Альперт Анна спросила себя вслух, словно идеи эти были неким образом связаны:

– А что вообще такое – сны?

«А и правда, что?» – подумала психиатр после ухода Анны. Временами клиентка просто вынуждала себе поверить. Хелен Альперт просмотрела свои записи, рассмеялась и переключила диктофон на воспроизведение, чтобы заново прослушать пару заинтриговавших ее фраз.

Клиентка же, по-прежнему пребывая в приподнятом настроении, пару минут постояла без дела на крыльце, глядя, как лижет набережную прилив, подобно языку большой коричневой собаки, а затем, чтобы убить вечер, двумя автобусами и поездом отправилась в Каршолтон. Сентябрь, месяц парилки, обесцветил и размыл дымкой пространства между Стритхэм-Вэйл и Норбери: серебристые струи дождя, без предупреждения вырываясь из безоблачного коричневато-голубого тумана, падали на разогретые тротуары и тут же испарялись. От влажности было не скрыться. На другом конце маршрута Каршолтон дремал под одеялом предвечернего тепла, и Анна, осторожно проделав уже знакомый путь до Оукса, решила на сей раз подобраться к дому со стороны Банстеда, перейдя Коммон пешком, мимо тюремных построек, не более неприметных, чем огражденная крепость в лесу; лабиринт узких пригородных улочек привел ее в точку на полпути от кладбища к госпиталю. Оукс, 121: пусто, мальчишки, который так обеспокоил Анну в предыдущую поездку, не видать. Она дернула за ручку двери черного хода, и та оказалась незаперта, даже на цепочку не закрыта. Внутри дом был перекроен на отдельные комнаты невидимым полтергейстом безадресной экономии. Тут недавно кто-то убирался: на лестницах и в коридорах пахло водной эмульсией и чистым деревом. Но на голых половицах струпьями валялись фильтры для сплит-систем, и ни к чему не подключенные кабели все так же покоились в пыли, оставляя под собой высветленные следы на паркете среди царапин от стремянок и банок с краской.

Анна бродила по дому, подбирая и снова кладя на пол замеченные вещи, пока не оказалась в просторной задней спальне, недавно разделенной аккуратно следующими контуру панорамного окна пластиковыми перегородками. Невидимая рука рынка расщедрилась оставить потенциальным постояльцам половину вида в густо заросший сад – гладиолусы и плющ, гниющие фрукты в кустах крыжовника, а дальше, на выжженной солнцем лужайке, мокрые, карамельного цвета страницы разодранной книжки в мягкой обложке. Анна прищурилась на свету, потрогала неокрашенную перегородку, провела пальцами по подоконнику. Острая зернистая пыль, как после ремонта. В таких местах, исполненных незавершенности, трудно ожидать какой-то угрозы. Жизнь сама себя поддерживает. Спустя пару минут появилось животное. Это был пес, тощий и паршивый, пятнисто-серый, с поросшими колючей шерстью задними лапами и мордой: он пролез под оградой из соседнего сада и стал, принюхиваясь, бегать по краю лужайки, время от времени замирая, чтобы разрыть землю передними лапами. Анна тарабанила по оконному стеклу костяшками пальцев. Было в этой собаке что-то неприятное. Вдруг, несмотря на солнце, хлынул дождь, и страницы на глазах размягчились, словно были сделаны из материала такого дешевого, что он при контакте с водой растворялся. Анна снова постучала костяшками по стеклу. Пес дернулся и рассеянно оглянулся в пространство. Яростно встряхнулся – во все стороны полетели призматические капли – и убежал. Дождь усилился, потом ослабел до мороси и утих.

Анна вышла на лужайку, чувствуя, как мокрой тряпкой облекает лицо влага, и собрала столько страниц, сколько уцелело. Это была та самая книга, которую в прошлый раз порекомендовал ей мальчишка: «Потерянный горизонт». Разорванная, словно бы от бессилия пробиться к обещанному текстом внутреннему миру. Страницы шли не по порядку. Анна лишь примерно уловила суть сюжета. Пилот потерпевшего крушение ядерного бомбардировщика, вероятно американец, оказывается в загадочной стране лишь затем, чтобы в последний миг утратить ее вместе с любовью; парадоксальным образом это лишь укрепляло надежду читателя на то, что такая страна и вправду может существовать. Первую страницу обложки с контролируемой яростью оторвали посередине. Анна прочла: КЛАССИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ О ШАНГРИ-ЛА. В доме зазвонил телефон: сигнал имитировал звонок старомодного устройства.

К раме ближайшего окна пристали полоски алюминиевой фольги, закопченные и липкие на вид, словно только что из духовки. Сердито уворачиваясь от них, Анна пролезла через окно в столовую. Тут не делали ремонта, но ни мебели, ни орнамента не было заметно. Два стула с высокими спинками. Раздвижной столик как бы не пятидесятилетней давности. Зеленый линолеум в ряби тусклого света. На столе – оловянная коробка со стеклянной передней стенкой, размерами приблизительно восемь дюймов на четыре: чей-то сувенир из Мексики, времен дешевых авиатуров, с любопытной диорамой внутри. Объект размером и формой с детский череп покоился в красной кружевной подложке, словно в обрезках дешевого женского белья, на черном фоне, переливающемся цехиновыми блестками и, вероятно, призванном изображать ночь. В остальном – пусто, лишь в углу напротив двери стоит скатанный в трубку коврик. Телефон звенел совсем близко, но Анна его не видела. Звонки раздавались еще пару минут. Потом прозвучал громкий, даже преувеличенно отчетливый щелчок, воцарилась зловещая электронная тишина, как в ожидании ответа, и чей-то голос разборчиво проговорил:

– Меня зовут Перлант, я из будущего.

На этом связь прервалась. На пороге возникла темная фигура и после двух-трех раздраженных попыток вкатила на кухню инвалидное кресло. Человека в кресле Анна последний раз видела садящимся в кеб перед каршолтонским вокзалом. Уголок его отвисавшей губы застыл в неподвижности; лысая голова, покрытая глубоким однородным загаром десятидневного отпуска на каком-нибудь заброшенном пляже Альмерии, блестела язвами. Он появился, сидя в кресле очень прямо, разведя колени и скрестив ноги в щиколотках, исполняя одной рукой нечаянно иератический жест на уровне груди, но почти сразу же навалился на нейлоновые ремни, удерживавшие его в кресле. Голова упала на правый бок, сухожилия на шее резко расслабились, и стало видно, что у левого уха на плече сидит белая кошка, которая, словно только того и ждала, тут же подкорректировала позицию, замурлыкала и принялась точными, аккуратными движениями язычка вылизывать хозяину ушную раковину. Все время, что Анна провела в доме, он тоже находился тут, кемаря в одной из задних комнат с отвисшей нижней губой печеночного цвета, полуоткрыв один синий глаз на предвечернюю жару. Страховочные ремни, застегнутые посередине, казались даже слишком надежными для любых движений владельца кресла: сама коляска была как продукт старого заброшенного эксперимента – чересчур громоздкая, напичканная разными функциями. Анне показалось, что человека в кресле ей бы стоило узнать. Наверное, стоило бы. А он ее узнал? Невозможно сказать. Под покрывалом амнезии Анны заворочались воспоминания. Самообман поверх самообмана, недомыслие, неизменно теснимое прочь. Как же мог он так состариться? Телефон затрезвонил снова, белая кошка прыгнула на стол и стала яростно по нему бегать. В водянистом свете неремонтированной столовой мексиканская сувенирная коробочка заблестела, как отполированное серебро, и темная фигура, стоявшая за креслом, потянулась к ней.

Этого хватило, чтобы Анна опрометью вылетела прочь из дома, кубарем скатилась по садовой дорожке, метнулась куда глаза глядят от Оукса, 121, к относительному здравомыслию и спокойствию предвечернего пригорода, и остаток дня провела, бездумно блуждая по улицам, вверх по одной, вниз по другой, пока над потрескавшимися тротуарами клубилось жаркое марево, а потом пришла в себя, моргая на свету, сконфуженная, у Каршолтонских прудов. Хай-стрит под солнцем была вся перекопана бессмысленными мелкими ямами, как следствие перебоев в электроснабжении и неоконченных перепланировок, перегорожена лабиринтом красных и белых временных заборчиков, словно пластиковыми игрушками, воплощая наряду с автомобилями чью-то инфантильную эстетику.

Комната цвета головной боли, вспомнилось ей. И почему, интересно, окно когда-то покрывала алюминиевая фольга?

Домой она возвращалась медленно. Поезд, который обслуживался техниками так же скверно, как и любая другая общественная машинерия после серийных рецессий 2010-х, то и дело останавливался: на минуту там, на две минуты здесь, а потом на двадцать минут где-то у Стритхэма, и в продолжение этой остановки парень и девушка студенческого вида, энергично целовавшиеся всю дорогу, затеяли сложную игру у открытой двери вагона. Парень встал на перроне, а девушка наклонилась к нему из состава. Он говорил:

– Ну, Тара, увидимся там.

Она, подождав, пока он уйдет, и не дождавшись, потому что он оставался стоять на перроне в пяти футах, улыбаясь ей, заливалась смехом и говорила:

– Ты так думаешь, да?

Оба начинали смеяться, парень полуотворачивался, и игру заводили сначала.

– Там и увидимся. Мы решим, куда его засунуть, будет прикольно.

– Оно не влезет в тот угол, что ни говори.

– Ой, да я все равно выхожу.

– Это уж точно.

Вдруг двери стали смыкаться.

– Ну, Тара, – произнес парень, – увидимся там.

– Тара, – повторила девушка и отвернулась. В последнее мгновение, однако, сунулась между дверей, с трудом покинула поезд и протянула к парню руки. Они неверной походкой прошли по перрону несколько шагов к выходу с платформы, смеясь и в шутку колотя друг друга по плечам и бедрам. Девушка сложила руку в кулачок и треснула парня по голове.

– Ой! – вырвалось у него.

Когда Анна вернулась домой, уже почти стемнело. В окна бились длиннокрылые стрекозы, по-дурацки царапаясь ножками в стекло, удерживаясь в воздухе на складчатых крыльях. Кота не было. Анна наложила ему корму из банки с тунцом, а себе разогрела в микроволновке тарталеток с козьим сыром и шпинатом. Пока тарталетки грелись, позвонила Марни.

– Ну и денек! – сказала она Анне. – На работе просто завал. – Из-за утренних пробок она опоздала на час. – Весь Клеркенвелл стоял.

– Милая, но там пробки уже двадцать лет, – ответила Анна.

Подумав, что бы сопоставимое рассказать в ответ, она поведала Марни о влюбленных в поезде.

– Когда они скрылись из виду, – закончила Анна, – я обернулась поглядеть на других пассажиров и обнаружила, что я одна улыбаюсь.

– И каково тебе стало?

– Я себя почувствовала полной дурой, – не задумываясь, ответила Анна.

– Но все равно, – сказала Марни, – романтично же. – Потом сообщила, что ей следующим утром назначено в госпитале. – Просто сканирование, на всякий случай. Но я думала, может, ты со мной поедешь…

– Ну конечно же поеду! – удивилась Анна.

– Нет там ничего, я уверена, – сказала Марни. – Абсолютно ничего.

В час пополуночи, мучаясь бессонницей, Анна взялась переключать каналы круглосуточных новостей; она самой себе не смела признаться, что ожидает какого-то знака, весточки о возвращении Майкла Кэрни. Ничего очевидного, подумалось ей, просто какая-то подсказка в репортаже о научной конференции. Ключ. Вместо этого у нее сложилось впечатление, что в мире больше ничего реального не происходит, вообще ничего, о чем бы ни рассказывали в новостях, пока камера не обратит свои линзы к очередной краткой дерганой сцене. Пальмы делано гнулись под вечерним ветром, внезапно и почти виновато оживая, как только служба новостей готова была придать их показухе объективность. Прежде чем репортер спутникового канала начинал говорить, в паузе то и дело слышалось негромкое кваканье: гак-гак-гак. Потом Анна очутилась в обновленной ванной, нетерпеливо прошептала:

– Ты здесь?

И:

– Тебе нравится, правда? Ты же говорил, тебе нравится!

Эрратическое пятилетнее странствие по пригородам и спальникам Южного Лондона, стартовав после смерти Тима Уотермена и ускорившись, когда Марни покинула родительский дом, теперь окончилось. События этого дня послужили достаточным свидетельством. Ничего не разрешилось. Она по-прежнему бессильна была вспомнить, что случилось много лет назад, в тот вечер, когда Майкл доверил ей жесткий диск. Она постояла в спальне у окна, копаясь в сумочке. В саду фруктовые деревья облек тонкий туман с реки. Наконец, отыскав диск, она поднесла титановый футлярчик к уху, словно в ожидании словесных указаний.

– О Майкл, я же знаю, ты здесь. Ну почему ты не вернешься, не придешь мне на помощь?

Ответа не последовало, если не считать новых величественных безмолвных языков пламени вокруг беседки перед Анной, непроглядно черной на фоне неба, напоминавшей гравюру на дереве для колоды карт Таро.

17

Коррелированные состояния

Когда Тракт Кефаучи стал расширяться – это впоследствии окрестили Явлением, – его фрагменты пали на землю по всем мирам Пляжа. Зоны Явления появлялись везде, от пустынь и полярных ледников до дна морского, но зачастую вблизи городов.

Сборочные верфи аномалий – зоны, где физика словно бы забывала о собственных законах. Они расширялись, вытесняя реальность по периметру туманов, галлюцинаций, полуоформленных движений. Изнутри доносились смех, громкая музыка, шум работающих механизмов. Там что-то производилось. Наружу фонтанами вылетали старомодные предметы. Высокоэнергетичные и аномально масштабированные: эмалевые беджики, дешевые перстни, заводные пластмассовые игрушки; болты и гайки, чашки и плошки, лошадки и тележки; перья, голуби и черные лакированные коробки, принадлежности фокусника, все – размером с дом. Они взлетали в небеса выше линии крыш, потом переворачивались и исчезали. Их калькированные чертежи проецировались на небосклон, затем складывались и меркли. Никто не обращал внимания на эти иллюзии, если они были иллюзорны. Но из Зон Явления потоками текли также артефакты и необъяснимые новые технологии, пытаясь закрепиться по эту сторону порядка вещей. Некоторые обладали сознанием и были похожи на людей. Они блуждали по городам и пробовали приспособиться к обычной жизни. В этих случаях все шло наперекосяк. ЗВК проявили интерес к ним. Воздвигли заграждения из колючей проволоки. Возвели сторожевые вышки. Полиция Зоны и отряды Карантина (совместно именуемые КаПо) стали самой могущественной полицейской структурой гало, уступая лишь собственно ЗВК.

Ирэн с Лив выслушали рассказ Толстяка Антуана Месснера об этих общеизвестных событиях недавней истории, после чего ответили в унисон:

– Антуан, бла-бла-бла, и какое это имеет к нам отношение?

– У нас работа на карантинной орбите, – сказал Толстяк Антуан и посвятил их в дело Энди и Марты.

Энди и Марта жили на планете, именуемой Базельская Голубка[56]. Энди владел небольшим таунхаусом и работал менеджером по персоналу в обычной корпорации; Марта собирала чужацкую керамику. Был у них сын Бобби, которому в то лето стукнуло бы восемь: умный пацан, хотя и малость непоседа. Энди нашел Бобби няню, молодую женщину, умную и непримечательную. Звали ее Белла. Она одевалась прилично, но вела себя чуть рассеянно, словно не вполне понимала, как устроены семья или дом. Обычно на лице ее присутствовало выражение веселой озадаченности. Белла жила в отдельной комнате, в мансарде. Жаловаться на нее не приходилось. Иногда по вечерам она подолгу стояла в коридоре, глядя вперед и молча размышляя, что делать дальше, но вскоре это прошло, и Бобби перестал хвостиком таскаться за Мартой весь день, жалуясь на скуку. Вместо этого он молча прилипал к Белле, восторженно слушая, как она вслух в уме решает задачи классического гармонического анализа. Им так классно было вместе! Марта сравнивала их привязанность с любовной: «Белла и Бобби то, Белла и Бобби се. Всегда Белла и Бобби». Эти двое стали неразлейвода. И вскоре выяснилось, что они теперь неразделимы в более неожиданном смысле.

До Беллы мальчишка часто развлекался в послеобеденные часы, снимая одежду и глядя на себя в зеркало, пока у него не начиналась эрекция. Он дрочил, но наружу ничего не брызгало. Он что-то чувствовал, но всегда – незавершенное. Он испытывал лишь маленький болезненный электрический разряд, своего рода шок. Белла все изменила. После занятий по математике она уводила его к себе и причесывала. В такие моменты ребенка окутывало пассивное спокойствие. Он любил ее запах. С каждым прикосновением расчески его маленький член в штанишках набухал все туже. Когда Белла однажды случайно коснулась члена тыльной стороной ладони, они удивленно взглянули друг на друга. Однажды зимним днем Марта обнаружила их на диване. Было прискорбно ясно, чем они занимались до того. Белла обнажила груди, мальчик расстегнул штаны и держал руку на пенисе. Белла склонилась над ним, а он смотрел на нее, издавая едва слышные детские стоны и пытаясь кончить. Это было так ужасно, что Марта рванулась к своему восьмилетнему ребенку, который пытался кончить в руку няни. Но еще худшее ждало Марту впереди. Когда она попыталась оторвать их друг от друга, то не смогла: они слиплись. Когда явился Энди, оказалось, что его жена прилипла к ним тоже.

Одна рука Марты уходила Белле в голову. Марта сердито глядела, как ее ладонь высовывается с другой стороны. Их тела размягчались. Всю троицу покрыла тонкая липкая эмульсия; они пытались оторваться друг от друга, но только себе делали хуже. Энди блеванул. Вызвал Карантин. К десяти часам вечера мальчик Бобби, Белла и Марта преобразились в полномасштабного беглеца – прозрачный заразный желевидный конгломерат человеческой плоти, вирусов и дочернего кода из местной Зоны Явления. С разрешения Энди карантинщики накрыли желе железным конусообразным контейнером семь футов на три, заперли его и оставили на полу комнаты Беллы. Поскольку Базельская Голубка была слишком спокойной планетой, чтобы обзавестись полноценной карантинной орбитой, саркофаг следовало доставить на таковую у Нью-Венуспорта за неделю, на корабле лицензированного грузоперевозчика. Выразив сочувствие Энди в его потере, карантинщики отбыли. Онемев от горя, Энди принялся разыскивать местную фирму, которая бы согласилась перевезти такой груз, не нашел и связался с саудадийской «Перевозкой тяжелых грузов».

– Сам он в это путешествие отправиться отказался, – пояснил Антуан. – Он совсем сломлен. Очень грустно.

Лив Хюла сжала губы:

– Так что это, мы теперь гробовщиками заделались?

– Я любой работе рад, – отвечал Толстяк Антуан. – Кроме того, мы все равно туда летели.

Так «Нова Свинг» стала карантинным загонщиком, и ее экипажу пришлось потесниться, впуская на борт останки Марты, Бобби и Беллы. Саркофаг запихали в угол главного грузового отсека. К тому времени его содержимое приняло вид однородной прозрачной массы, немного легче суммы исходных человеческих компонентов. Эта жидкость обладала сверхпроводимостью при комнатной температуре и сохранила некоторую память о прежнем состоянии: скажем, время от времени мальчик выпрастывался из нее и подплывал к бронированному иллюминатору, полуоформленный, свернутый в позу эмбриона, зажав руки между ног. Ирэн грустила.

– О, бедный маленький член, – говорила она.

Она была сама не своя. В отсеках и коридорах ей слышались стук игральных костей, тихий смех, голоса. Если там и играли в какую-то игру, то Ирэн в нее не пускали. Открывая двери, она неизменно находила каюты пустыми.

– Это так утомляет, – жаловалась она Антуану.

Антуан, стройнее прежнего, отпустил щетину. Он боялся вывалиться из упорядоченного мира, определенного присутствием Лив с Ирэн, и вернуться к прежней жизни. Ирэн замечала, что он стал рассеян, в особенности после того случая на Мамбо-Рэй, и вслух размышляла, не занимают ли Антуана мысли о какой-то прежней возлюбленной.

– Если так, – заверяла она его, – не страшно. Нам всем вспоминаются прежние любимые.

Антуан смотрел на нее без всякого выражения и никак не реагировал. Конечно, признавала Ирэн, список прежних любимых у нее довольно длинный, поэтому им обоим стоит поработать над собой. Ее вдруг посетило видение бескрайней очереди мужчин, каждый из которых ожидал шанса снова завоевать ее расположение. Один считал себя превосходным танцором. Другой полагал, что член у него зашибись какой толстый, но при виде этого агрегата Ирэн на глаза никогда не наворачивались слезы, в отличие от члена мальчика в баке. Конечно, эти прежние любовники были не настоящие.

– Антуан, – внезапно осенило ее, – а что, если у нас на ракете водятся привидения?

Антуан взял ее за руку.

– Да они на любом корабле водятся, – протянул он. – Я-то думал, ты в курсе.

Лив Хюла слышала их наивные беседы, но лишь усмехалась. Прикованная к пилотскому интерфейсу, пока остальные спали, она видела, как сближаются с новым грузом саркофаги М. П. Реноко, когда думают, что остались без присмотра. Саркофаги по-собачьи теснились к нему, словно обнюхивали новичка, сомневаясь, что тот их вида. На пятый день полета с Базельской Голубки «Нова Свинг» очутилась в виду Нью-Венуспорта, планеты, полностью подобной Земле по биоме, военному контингенту и архитектуре налоговой системы. Карантинная администрация забросала корабль вызовами на всех частотах. Автоматические предупреждения. Крупные объекты, слабо мерцая, дрейфовали в пустоте. Антуан отволок саркофаг к воздушному шлюзу и вытолкнул в космос; груз исчез в общей неразберихе потайной орбиты.

– Бедный малыш, – прошептала Ирэн.

– Милая, там две взрослые женщины с ним в этом гробу, – напомнила ей Лив Хюла. – И ты лучше спроси, как их угораздило туда попасть.

Жизнь в карантине продолжалась своим чередом: ярдах в ста фигура в вакуумном скафандре заваривала люк стальными пластинами, еще дальше зажигались поликремниевые двигатели, вводя пару-тройку объектов в фазовый резонанс с общим потоком. Короткие стробоскопические вспышки позволили Лив углядеть скелет пайплайнера длиной три мили и возрастом около двух веков. Она позволила кораблю утянуться дальше в поток, потом вывела наружу. Всего в нескольких сотнях миль внизу их ждал новый груз Реноко. Когда они отбывали, из-за карантинных кораблей вынырнул K-рабль и двинулся следом, в какой-то момент снижения подлетев так близко, что по корпусу старого грузовоза прокатилась тепловая волна – свидетельство внутренних процессов, которые конвоир не считал нужным маскировать. Одной энергией сигнального трафика K-рабль мог бы поджарить город. Он хотел дать им знать о своем присутствии. Он хотел дать им понять, что, если сочтет нужным, заставит их отвечать на свои вопросы, заставит выполнить любое свое желание. Он сопровождал их еще полтора оборота, потом, отвлекшись на что-то другое, улетел. Лив содрогнулась: все это время ей мерещилось, что K-питан крадется в ее мозг и обратно по уходящим в нёбо проводам.

– Я их ненавижу, – сказала она.

Молчание. Потом слабый голос, уже в четырех световых оттуда вниз по Пляжу, шепнул в ответ:

– Ну, милочка, я же про тебя ни разу дурного слова не сказал, ты что?

Южное полушарие Нью-Венуспорта, три часа утра: старые владения мадам Шэн, бетонный плацдарм площадью три акра между морем и ракетными верфями. Пару минут после приземления «Новы Свинг» царила тишина. Затем звуки ночи вернулись: суета на верфях, скрежет цепей на воротах под ветерком с моря. Толстяк Антуан Месснер вышел на погрузочную платформу и глянул вниз сквозь тонкий приморский туман, траченный химическими испарениями с верфей. К рассвету туман быстро рассеется, а пока движки продолжали щелкать и потрескивать, остывая, и Антуан с наслаждением вдыхал влажный воздух. Берег залива изгибался дугой, демонстрируя обшитые досками домики пляжных мотелей, бутлегерских баров и пустеющих борделей – «Айви-Майк», «Мотель Делёз»[57], «Палмер-Лаунж» – и занесенные песком парковки перед ними. От горизонта с фырканьем накатывали волны.

– Взгляните! – сказала Лив Хюла. – Нет, вон там!

Вдоль домиков двигалась фигура, очерченная темным силуэтом на фоне слабо люминесцирующих волн: высокая женщина, явно терзаемая неразрешимым внутренним напряжением основательной перекройки. Безликая, безмолвная, она склонилась на миг к сайдинговой стене «Мотеля Делёз», прижав выставленную прямо перед собой руку ладонью к сайдинговым панелям. Ветер нес химические запахи. Женщина вздернула голову, принюхалась, как собака, взглянула на море, села на бетонный порог и стала лениво пересыпать песок из одной руки, сложенной чашечкой, в другую: так ведет себя человек, который опоздал к назначенной встрече и сожалеет, что вообще отправился в путь.

– Я знаю эту женщину, – шепнула Лив, – но понятия не имею откуда.

Антуан бессилен был ей помочь.

Он часто видел таких людей в барах отсюда до самого Ядра. Они себя так перекраивают, что языком тела властны рассказать любую двумерную историю. Они так часто себя перешивают, что уже не уверены, кто они такие на самом деле. Каждый отклик усилен, каждая телесная поверхность настроена на прием космических лучей: скорость, уверенность, безопасность в использовании, напористость – вот для чего разработан новый облик.

– Но почем знать, какие бэкдоры оставил портняжка? – закончил он.

Лив сочла это замечание бесполезным.

– Я ее откуда-то знаю, – повторила она. И: – Смотри! Антуан! У волнолома!

В двух сотнях ярдов из моря выдирался продолговатый цилиндрический объект, перекатываясь в соленой пене. Через три-четыре минуты он выбрался на пляж. Он был похож на ржавую мину времен забытой войны, пыхал паром и отбрасывал странные темные радуги, словно решая, куда двинуться дальше. Женщина у «Мотеля Делёз» тоже наблюдала за ним. Поднявшись, она стряхнула песок с ладоней. Саркофаг вознамерился было уползти в дюны, но женщина окликнула его и устремилась в погоню на скорости, недоступной обычному человеку: силуэт ее за три-четыре шага размыло в вязкую дымку. Почти сразу же она столкнулась с идентичным себе дымчатым объектом, который метнулся ей наперерез из неглубокого укрытия среди песка и камышей. Обе громко закричали. Было похоже, что женщина на полной скорости врезалась в зеркало. На каждое движение следовало ответное, симметричное. Песок летал во все стороны, невозможно было понять, кто где. Потом одна из женщин внезапно замедлилась и, озадаченно оглядевшись, прижала к голове ладони. Тяжело села на песок. Медленно накренилась вперед в пояснице и упала. Оставив ее в неподвижности, выжившая метнулась в дюны, рассекла тростники, перепугала прибрежных птиц.

– Они ее убили! – вырвалось у Лив.

Антуан взял ее за руку:

– Мы тут ни при чем.

Третья фигура – коротышка в дождевике, который был ему великоват, – наблюдала столкновение из теней в дюнах, оглядываясь и хлопая в ладоши на манер зазывалы вечернего боя в «Prêter Cur» перед зрителями. Лицо его в сумраке казалось белым овалом. Вид у него был увлеченный. Будь тут способ поставить деньги, он бы, наверное, непременно сделал ставку. Спустя пару минут он приблизился к мертвой, опустился на колени у ее головы и, хмыкая, завозился там. Затем вернулся в дюны и стал ждать, сливаясь с пейзажем. Понемногу женщина пришла в себя.

– Господи ты наш чертов Иисус Христос, – разборчиво проговорила она.

Она перекатилась набок, но опоздала и обгадилась розовой жидкостью. Поднялась на ноги, побрела к боковой двери «Мотеля Делёз», над которой мигала неоновая вывеска цвета перьев фламинго со словами ЗАЛ ЗВЕЗДНОГО СВЕТА и переплетались две стилизованные пальмы. Облокотясь о собственную тень на вздувшемся сайдинге, женщина вырвала, уже более осторожно, и затащила себя внутрь. Человек в дождевике ушел к морю не оглядываясь.

– Толстяк Антуан, тут что-то не так!

Но Антуану было чем заняться. У подножия «Новы Свинг», за кругом резкого света на выходе из грузового отсека, его дожидался пятый саркофаг: безмолвный, неприметный, пропахший морем.

Он спустился осмотреть его и обнаружил, что это уже привычная, тронутая коррозией жестянка, из которой, подобно физической субстанции, того и гляди вытечет неведомое прошлое. На сей раз кто-то покрасил ее не успевшей просохнуть противорадарной краской и выдавил на корпусе череду букв и цифр, лишенную, впрочем, всякого смысла. Этот саркофаг на ощупь был теплее остальных. Отволакивая его на грузовую палубу, Антуан обнаружил, что Ирэн на корабле нет. Лив не знала, куда та делась. Они вышли в дюны и стали ее выкликать, но Ирэн не отзывалась.

– Ты бы лучше пошел ее поискал, – сказала Антуану Лив. И крикнула вслед: – Антуан, она несчастлива.

Ветер усилился. Выглянула луна. Разгулялся шквал.

Ирэн, уроженка сельскохозяйственной планеты, изначально сомневалась, стоит ли овчинка выделки, особенно в плане эмпатии. Но вместе с пакетом ей впарили золотое сердце, обещая, что так она будет счастлива на работе. Бесплатно. Это и вправду была дешевая операция. Никто не пострадает: ни она сама, ни клиенты. Ирэн согласилась и ни разу не пожалела до сегодняшнего дня, когда на карантинной орбите ее сердце чересчур разгулялось, не сумев успокоиться даже по прибытии в Южное полушарие НВ. История малыша в саркофаге ее так разбалансировала, что Ирэн срочно понадобилось распить бутылку «Блэк Харт» в баре в компании незнакомцев.

Но по ту сторону забора царило запустение и все выглядело еще хуже. Туман окутывал побережье, визуально увеличивая все расстояния в сторону моря. По всему пляжу, от «Секса с ящерицей» до «Метрополя», окна закрыты жалюзи. Старомодные вывески звякают на ветру, с них осыпается ржавчина. У борделя под названием «Девяностопроцентная уверенность в мальчиках» воздух на вкус отдавал солью. В «Айви-Майке» никого, все тихо. Цирк уехал, собирался дождь.

Наконец Ирэн заслышала голоса. На входе в «Мотель Делёз» двери с навесным замком обрамляла пара окон с матовыми стеклами, а на выщербленных сайдинговых панелях местами трепыхалась бессмысленная реклама. Она постучала. Изнутри сочился слабый желтый свет.

– Кто там?

Никто не ответил. Чем бы ни были заняты люди внутри, дела своего они не прекратили. Оттуда раздавались отчетливые щелчки и, с регулярными интервалами, придушенные крики. Желтый свет вспыхивал и гас, словно перед его источником кто-то пьяно вертелся. Ирэн слышала и более обычные звуки: скрежет стула по половицам, стук ледышек в бокале. Она погладила дверь, словно человеческую руку.

– Ну что ж, – сказала она, – вам там явно весело.

Она пошла вокруг домика и под розово-мятной неоновой вывеской ЗАЛ ЗВЕЗДНОГО СВЕТА отыскала еще одну дверь, неплотно прикрытую, хлопавшую на ветру. Без задней мысли заглянула в щелку, туда, где краска стала скользкой от дождя. Увиденное заставило ее изумленно отшатнуться и затем убежать так быстро, как только по силам брейк-дансерше.

18

Это происходит в вакууме

Выпадали дни, когда теневые операторы смывались от первого же прикосновения утреннего света. А порой с наслаждением порхали, приветствуя его, над столом ассистентки. Поведение их оставалось так же непонятно ассистентке, как ее собственное – теневикам. Они существовали раньше прихода людей. Эта форма жизни водилась везде, но даже сами теневые операторы не знали, чем занимались в Галактике до того, как люди приспособили их под свои потребности. Если их об этом спрашивали, следовал задумчивый робкий ответ:

– Как приятно, что вы этим интересуетесь…

Ассистентка попросила их наудачу выдернуть несколько имен из файлов.

Они предложили такие: Магеллан, Радтке и дос Сантос. Неви Фюрстенберг и Джон К. Мацуда. Предложили знаменитого Эфраима Шаклетта и М. П. Реноко.

– Да, его, – сказала ассистентка.

М. П. Реноко, он же «Порностар Продакшенс» и «Дэк Ехидна», начал распродажу циркового имущества мадам Шэн в конце 2400 года, после пяти подряд не слишком прибыльных кварталов. След его документов вел из Южного полушария Нью-Венуспорта через все гало. В частности, на этом пути встречалась «ФУГА-Ортоген» – некогда успешный, субсидируемый ЗВК консорциум с интересами в горных разработках и реставрации артефактов, ныне усохший до одинокого почтового ящика на планете с дурной славой, куда то и дело прибывали туристы специфических наклонностей. После нее след терялся в малоосмысленных локальных течениях рынка. Реноко сначала вел бизнес на пороге вязкости этих течений, а потом втихую принялся выкупать активы обратно. Сейчас он перемещал их по гало под мусорными сертификатами на том самом корабле, где некогда перевозили самое популярное в гало странствующее шоу.

– И с чем мы имеем здесь дело? – поинтересовалась она мнением теневых операторов.

Они не нашли ответа.

Ассистентка, ничего особенного от них и не ожидавшая, снялась с планеты и улетела на Нью-Венуспорт. Терминалы кишели людьми, торопившимися вернуться домой. Война повышала ставки в их игре с жизнью.

Южное полушарие, НВ. Всю ночь дешевые химические ракеты, пыхтя и оставляя по себе слабо светящиеся дымные следы, перевозили странные грузы на секретные орбиты ЗВК. Из жокеев-частичников под почерневшими корпусами K-раблей с выпотом выходили противорадиационные препараты. На свалках тысячи контрактников-новочеловеков – даже без кожаных перчаток, не говоря про освинцованные скафандры, – разбирали на запчасти искореженные варперы Алькубьерре, размерами не уступавшие небольшим городам. Куда ни глянь, везде машины, которые, отключи им на секунду связующую науку, обратятся в нанотехслизь под покровом нескольких коллапсирующих магнитных полей. Ионизационные зарницы рассекали облака двуокиси серы и радиоактивного пара.

Остатки Обсерватории и Фабрики Естественной Кармы, они же цирк Патет Лао, разместились на трех акрах огороженного цемента между ракетными шахтами и морем. По одну сторону громоздилась портовая машинерия, и там рябило от нехорошей физики. По другую медленно заносило песком с дюн прибрежную инкрустацию заброшенных хостелов, баров и гостиниц – «Айви-Майк», «Мотель Делёз», «Палмер-Лаунж». Капли конденсата повисли на заборчике, скрипевшем под порывами ветра с моря. Ассистентка обоняла, помимо химикатов с верфей, лишь соль и пыль. Выкройка ловила каждое дуновение бриза, фиксировала космические бакены, шифротрафик ЗВК, низкоинтенсивный электромагнитный шум от несекретных операций. В остальном ничего. Затем стартовал K-рабль: взмыл на сортировочную орбиту со скоростью сорока махов, подсветив все вокруг в ближнем ультрафиолете продуктами выхлопа, и в этом свете ассистентка заметила несколько инопланетных маков, что укоренились в земле у ворот, кивая на ветру сморщенными цветочными головками с металлическим отливом. Жизнь в цирке, стиль НВ. В дальнем углу ВПП проявился ближнерейсовый грузовоз с тремя плавниками стабилизаторов, приземистый и потрепанный, все еще окруженный тепловой рябью от недавнего прохождения через атмосферу.

«Нова Свинг»!

Ассистентка пару мгновений слушала внутрикорабельный трафик. «Ну-ну, – подумала она. – Теперь вам троим есть о чем поговорить». Она не спешила. Улыбаясь собственным мыслям, присела недалеко от «Мотеля Делёз», взглянула, как разбиваются о берег белые на светоносном индиговом океанские волны, просеяла пригоршню песка сквозь пальцы. Задумалась, назваться ли Квини, Асподото или Tienes mi Corazon. Рокси? Мекси? А может, Синди Задом Наперед?

Спустя пару минут разошлись облака кислотного дыма, открывая взгляду немного отличную от привычной конфигурацию созвездий.

А еще через пару минут что-то быстро переместилось слева направо вдоль линии волн в восьмидесяти метрах, наполовину утопая в турбулентности, и прорезало песок пляжа. Изъеденный коррозией бронзовый бак – цилиндрический, примерно три метра на метр, недавно на скорую руку оснащенный грубыми радиопоглотителями с покрытием Яумана. На поверхности были заметны места вхождения каких-то трубок и боковая линия синих светодиодов. На одном конце поблескивал единственный кварцевый иллюминатор. Во Вселенной, кишевшей алгоритмами, все, что угодно, могло притвориться живым существом, но тяжелее, по мнению ассистентки, притворяться разумным, если ты разумом обладаешь. Саркофаг, если это был он, пару мгновений раскачивался в обе стороны на двадцать-тридцать градусов, словно пытаясь сориентироваться, затем завис в трех-четырех футах над пляжем, при каждом дуновении ветра эластично колыхаясь, и двинулся в дюны, направляясь к «Нове Свинг».

– Стоять! – крикнула ассистентка.

Выкройка скакнула в предельный режим, но наткнулась на препятствие куда ближе корабля. Кто бы это ни был, он оказался слишком проворен. Структурированные магнитные поля потянулись ей в ствол мозга, протискиваясь в ячейки допированной белковой решетки, и на восемь-девять миллисекунд стиснули нейросеть. Ассистентка покачнулась, задохнулась, заплясала на месте – не по своей воле. Обнаружила, что падает на песок и катается по нему. По коре мозга каскадами распространялись сбои. Проприоцепция отключилась. Целеселекция вырубилась. Автономные функции заглючили. Все выключилось. Это было не предательство «Prêter Cur». Это сработал какой-то предохранитель от ЗВК. Как раз перед полным отключением системы ИК-локатор и активный сонар зафиксировали фигуру, предположительно человеческую, которая наклонилась к ассистентке. После этого у нее внутри словно бы захлопнулась дверь, а спинной мозг и гипоталамус начали поджариваться на медленном огне: запахло прогорклым жиром. Всего лишь иллюзии. Она не испытала ничего, кроме стыда. С ней никогда прежде не случалось подобного.

Когда она пришла в себя, было еще темно. Начинался отлив. Она осталась в одиночестве. Над дюнами плыл запах ракетного топлива, и на миг ассистентка интерпретировала его как очередной синестетический кортикальный глюк, запрограммированный неприятелями. Она сочла разумным отлежаться в камышах, пока устройства автодиагностики бесстрастно крадутся через мозг. Ее тянуло блевать. Ей так плохо не было ни разу за всю жизнь – с того момента, как ее выпустили из протеомного бака в ателье «Prêter Cur», снабдив специализированной рукой, для новой карьеры. В конце концов она поднялась и побрела в сторону «Мотеля Делёз». Танцзал был занесен песком. В канделябровой лампе уцелели две низковаттные лампы накаливания. Позади, у барной стойки, сидела троица стариков в белых панамах и полиэстеровых спортивных трико. Они играли в кости и смотрели на нее. Вокруг громоздились ярусы бутылок из-под пива, а также в общей сложности два или три барреля «Блэк Харта». Старики пили все это вперемешку, без льда.

– Христа ради, – вымолвила ассистентка, – если вы уверены, что вам это подходит, то и со мной бы поделились, а?

Импасс ван Зант начал свой жизненный путь на корабле «Карлинг» среди пятидесяти тонн гамет глубокой заморозки на продажу. Постепенно сперматозоиды и яйцеклетки обретали свое предназначение. Пропутешествовав так двести лет, зачастую довеском к более интересным сделкам, ван Зант наконец вышел из морозильника для сельскохозяйственной работы. Но места себе не нашел. В гало это было частым явлением. Еще до рождения приговоренный богами к необратимым перелетам и целеустремленному, но непредсказуемому перемещению, Импасс в итоге оказался здесь, посреди пустоты, глядя в космос и шепча:

– Ты здесь?

Ответа не последовало. Затем проскочила очень быстрая и бледная вспышка. Исследовательский аппарат отсортировал квантовые события. Программы заполнили систему широкополосным шумом, накачали ее через стохастический резонанс историей кратковременного дисбаланса энергии вакуума. Вдруг проявились данные, скакнули до пика и стремительно исчезли. Число объектов локального пространства внезапно удвоилось. В половине парсека по направлению к Ядру возникло нечто вроде белого крыла, накренившись во тьму, словно опиралось на нее. Он потерял счет случаям, когда она вот так ускользала от него, не успевал он и рта раскрыть: огромная хрупкая сирота-потеряшка вселенского субстрата. В такие дни ему становилось непереносимо все происходящее. Как и сейчас. Какую бы лажу ни скормил ему за пивом и партией в настольный теннис Риг Гейнс, одно Импасс знал наверняка: он сам себе голову дурит, если воображает, что в пустоте продержится. Он яростно трудился, приманивая ее, и в сиянии старомодной панели управления лицо его внезапно смягчилось, а потом налилось отчаянием.

– Привет? – выкликал он во тьму. – Привет?

– Привет.

Его сердце скакнуло. Он попытался припомнить, на чем окончил предыдущий разговор: чем бы привлечь ее внимание?

– Кем бы ты стала, – произнес он, – если б могла стать кем-то другим?

– Одним?

– Одним.

Она без устали кружилась в вакууме. Тень накрыла его – элегантная, узкоформатная, тысячу метров от кончика одного крыла до кончика другого. Временами она принимала эту форму с перьями. Иногда представала скоплением узелков плазмы, сверхпроводящим потоком, сплетением магнитных полей, где кружились частицы всех энергий. Так же часто отращивала толстый холодный кус плоти, что колыхался во тьме, как диск морского дьявола. Словно признавая вызванные таким разнообразием проблемы и отвечая на безмолвный вопрос, она отозвалась:

– Я в любом случае никогда не знала, кто я такая.

– Ты не знаешь, кто ты?

– Я кем-то была, но даже тогда не помнила, кто я.

Она поразмыслила.

– Даже тогда я к чему-то возвращалась. Но это было давно, – наконец продолжила она. – Знай я тогда, кто я, такой бы и захотела сейчас стать.

– Ты уже была кем-то другим?

– Не могу объяснить.

– А я никогда не бывал никем, кроме себя. Я всегда взаперти.

Но с этим она ему помочь не могла, не в этот раз.

В конце концов послышался ее мрачный шепот:

– Мы все принимаем неверные решения.

Тогда по лику K-тракта скользнул случайный выброс энергии. В местную вселенную выдуло какую-то разреженную оболочку – больше, чем пустоты, меньше, чем газа: темная материя, похожая на призрачный бархат.

– Взгляни! – воскликнула она. – Разве не красиво?

Она переместилась так, чтобы обернуться туда: стометровые перья на кончиках крыльев расплелись и развернулись. Волновой фронт достиг Жестянки ван Занта и прошел через корпус, породив события настолько тонкие, что регистрации они были недоступны. Коснулся лица гостьи – нежно, как пальцы любимого, – и оставил в недоумении аппаратуру.

– Туда кто-то проник, – услышал он ее шепот.

– Так говорят.

– Не очень давно. Я вот думаю: может, и мне туда тоже податься?

Их обоих на двадцать минут захлестнуло экзотическим излучением, но с разными результатами. Когда ван Зант очнулся, она уже вернулась к бесконечному патрулированию пустоты, оставив его наедине с собой.

«Не уходи!» – хотелось закричать Импассу.

Он никогда не успевал ее спросить о столь многом.

Кто ты? Что ты? Почему мы здесь, мы двое? Какова природа нашего диалога со Вселенной? Что случится дальше? Можем ли мы, такие разные, заняться любовью?

Все эти вопросы, за исключением одного, он мог бы задать себе, перефразировав и сведя к: Я когда-нибудь вернусь домой?

Взаимоотношения с Р. И. Гейнсом обессмысливали их все. Чем бы Риг ни занимался, это всегда означало, что где-то заварилась крутая каша. Наряду с текущим он всегда активно продвигал и еще какой-то проект в сфере своей ответственности. Мотивы Гейнса были так расплывчаты, а проекты так засекречены, даже от функционеров ЗВК, что в итоге адекватному описанию поддавалась лишь твоя собственная часть работы (и по тем же причинам трудно было назвать ее «вкладом», ведь ты понятия не имеешь, в чем участвуешь). Стоило появиться гостье Импасса, как ван Зант начинал терзаться вопросом – не о том, зачем Риг Гейнс требует его присутствия здесь, у черта на рогах среди пустоты, а о том, какому аспекту своей, с позволения сказать, личности Импасс обязан согласием на эту миссию.

В такие дни после ее отбытия у ван Занта в голове будто гасли огни, а инструменты ничего не показывали, кроме инсценировки его собственного прошлого: полет Леви за полетом Леви в пустоте. Ему нечем было заняться, кроме медленной долгой борьбы за понимание собственной цели. Ну и еще Тракта. «Ибо, – думал Импасс, – Тракт метит в нас: он медленно догоняет реальную Вселенную». А первое место, какое он захлестнет, – Пляж. Импасс ван Зант же завис так близко к Тракту, как, по его мнению, ни один другой выходец с Пляжа среди живых: это значило, что первым из людей Тракт накроет именно его.

Далеко оттуда, в танцзале «Мотеля Делёз», ассистентка приводила себя в порядок. Пила из бутылки ром и смотрела, как старики блефуют в игре кораблей – поправляют белые панамки, резкими экономными жестами закатывают рукава деловых костюмов, шепчут:

– Так, хорошо…

Или:

– А теперь ты влип.

Им казалось, что ночка выдалась превосходная: то и дело кто-то из них склонял голову на шум океана и темными изюминками глаз зыркал на ассистентку, убеждая ее, что ночка и вправду выдалась превосходная. Кости взлетали и падали, трение останавливало их и прерывало чью-то чужацкую удачу. Ассистентка обоняла слабый запах рвоты в холодном воздухе; скоро стало ясно, что воняет от нее. В три пополуночи море полностью отхлынуло. Через стену, обращенную к морю, вошел Р. И. Гейнс.

– Вау! – сказал он. – Игра в корабли! Подвиньтесь-ка!

Старики поглядели на него прищурившись, как ящерицы, поморгали и подвинулись. Какое-то умение Гейнса заинтересовало их. Вскоре деньги начали менять владельцев.

– Передел, – предложил он.

Те согласились, что название для этой партии удачное. Ассистентка некоторое время наблюдала за ними издали, потом встала и пошла к двери. Ветер дул с берега. Близился рассвет. Словно впервые заметив ее, Гейнс вскочил и заставил ассистентку вернуться. Обвел широким жестом запятнанные солью стены, канделябр с двумя тусклыми лампочками накаливания, пыльные эмблемы за баром.

– Тебя временами бывает тяжело разыскать, – заметил он.

Ассистентка пожала плечами. Предложила ему рому.

– Итак, – проговорила она, – пойдем на кровати посидим?

Он задумчиво взглянул на нее:

– Алеф перестал про тебя спрашивать. Мы и подумали: может, ты чего знаешь?

– Я не понимаю, о чем ты. Никогда не понимала.

Гейнс усмехнулся. Поднял бутылку и изучил ярлык.

– «Блэк Харт», – прочел он. – «С любовью из лагун Карибского моря».

Ассистентка опустила взгляд на предплечье. Там ничего не происходило.

– Я вот что думаю, – сказал Гейнс в пространство, – может, вас познакомить?

В общем-то, он еще не решил. Он недавно вернулся из Зоны Алеф. Там наблюдалась активность, превосходящая ожидания; отражения умных дисплеев реяли в блестящем полу из аллотропного углерода, пахло ионизацией и стройматериалами. Люди Кейса разрабатывали новую схему удержания. Наступало рискованное время. Они не знали, с чем имеют дело. Когда явился Гейнс, там как раз спорили, подключить ли в эту штуку узел толстых проводов и просто посмотреть, что случится, а может, пингануть ее узкополосным передатчиком: дешево и сердито. Атмосфера занятости и профессионального одурения. Кейс сообщил Гейнсу о причине происходящего: тем же утром, но раньше Перл стала излучать радиоволновые импульсы.

– Неорганизованные, насколько мы можем судить.

– Так что же это?

Кейс пожал плечами.

– Это точно не белый шум, – сказал он.

– Я впечатлен. Есть ли на свете хоть что-то, чего вы бы не знали?

– Риг, – устало обронил Кейс, – мы делаем все, что можем.

Вызвали голоэкран с изображением женщины, которое плавно вращалось по всем осям поочередно, придавая ей сходство с виртуальной скульптурой в ложных цветах, чуть подпорченной слабыми помехами in situ[58]. Попытки устранить интерференцию лишь усилили сходство с портретом эпохи ар-деко, а складки платья застыли решительными бессодержательными росчерками, резче проявляющими мощь и энергию. Глаза ее были того же мнимого цвета, что и рендер лица, без зрачков и век.

– Получив эти изображения, я попросил просветить ее по кругу полевым томографом, – сказал Кейс. – Фигня. Все равно что в перламутровую раковину смотреть. – Рентгеновский томограф воспринимал Перл как однородно твердое тело. – Позитронно-эмиссионная карта дала те же результаты. Мы не рискнули облучать ее нейтронами – вдруг в ней осталось что-то от человека?

– Кажется, она падает, – произнес Гейнс. – Застигнута в падении.

А ее тело выгибалось такой дугой, что лишь верхняя левая часть грудной клетки касалась пола. Правая нога отведена градусов на тридцать от горизонтали, другая немного согнута в колене; разведены так широко, как только позволяет платье. Она была боса. Руки, протянутые в обе стороны, загибались к потолку палаты; ладони раскрыты, пальцы в замедленном движении то скрючивались, то расслаблялись. Платье медленно колыхалось, как если бы через Старую Рубку дули сильные потоки воздуха. В целом было похоже, что Перл падает с большой высоты.

– Как близко я могу подойти? – спросил Гейнс.

– Как хочешь, – ответил Кейс.

Гейнсу казалось, что она так сконцентрирована на внутренних ощущениях, как умеют лишь тяжелобольные. Когда он шепнул: «Хай, ты кто? Что тебе в себе не нравится?» – она посмотрела сквозь него, едва заметно изогнулась, пытаясь приблизить тело к линии падения; на лице ее написаны были страх и гнев. Он встал на колени и стал наклоняться к ней, пока их лица не сблизились на восемнадцать дюймов, а ближе придвинуться не смог. Им овладело чувство вторжения в чужое личное пространство или чего-то похуже. Он ожидал, что ощутит потоки воздуха вокруг нее, колышущие платье, но почувствовал противоположное: мертвый штиль.

– Я чувствую, как от нее исходит тепло, – сообщил он Кейсу.

– Другим кажется, что они слышат голос, – сказал Кейс, – но слишком далекий, слов не разобрать. Или что-то обоняют, быть может духи. Кажется, что все описывают одно и то же ощущение, как могут. Но пока никто не понял, что это такое. Ты чувствительней большинства.

– А у нее изо рта вроде какая-то паста лезла?

– Она то появляется, то исчезает, – ответил Кейс. Радиосигнал, добавил он, транслируется на очень низкой мощности. Очень локальный. – Если она к чему-то подключена, то оно уже здесь. Оно в Лабиринте.

– Господи, Кейс, у нас есть хоть какое-то представление, откуда она взялась?

Кейс удивленно посмотрел на него.

– Нет, – сказал он. – И вот еще: временами ее пробивают конвульсии. Она пускает слюни – мы не сумели собрать ни капли этой жидкости, – потом образ на миг меняется и бледнеет. На миг она кажется совсем другим человеком, женщиной куда старше. Еще ничто здесь не завершено.

19

Все ошибаются

– Ты посмотри на этих женщин, – сказала Анна Уотермен.

В девять часов утра в приемной радиографического отделения госпиталя Святого Нарцисса, что в Фаррингдоне, яблоку негде было упасть от женщин, чья тревога проявлялась через текст. Большие пальцы их сновали по клавишам телефонов с яростной скоростью; глаз они не поднимали, будто опасаясь выдать взглядом какую-то тайну своего диагноза. Приемная тому способствовала. Она напоминала не так зал ожидания, как стилизованную версию последнего: тихий постмодерн, ряды стульев у стен, обивка теплых спокойных оттенков серого и голубого, потолочные светильники вроде перевернутых фарфоровых чашек, чистые маленькие круглые столики, заваленные глянцевыми журналами и брошюрами по недвижимости, которых все равно никто больше не читает. На стенах в фоторамках – картинки с силуэтами кошек, под определенным углом открывавшие двумерные сечения фигуры животного: совместная шуточка рентгенологов и самоучки-художника из больницы Святого Нарцисса. Но под покровом шутки сохранялся неприятный смысл происходящего, а на потолке виднелось пятно, похожее, в зависимости от настроения, то ли на карту далекого острова, то ли на сечение чьей-то раковой опухоли.

– Дешевка, – сказала Анна, которая терпеть не могла больниц.

Марни рассмеялась.

– А мне светильники очень даже нравятся, – сказала она и добавила: – Мам, мне правда нужно сообщение отправить.

– Никому эти светильники по-настоящему не нравятся, правда ведь?

– Ма-ам…

Их перебил ресепшионист.

– У вас мочеполовая, не? – прикрикнул он на Анну.

– Чего? – переспросила Анна. – Я ж не пациентка.

– Но вам же на прошлой неделе почки смотрели, дорогая, разве нет? Как это нет? Ну ладно, сядьте просто почитайте мне вот эту брошюру, ладно?

– Зачем? Вы сами не можете ее прочесть?

Она заглянула в брошюру, прочла: Пожалуйста, соблюдайте правила поведения в приемной радиологического отделения — и повторила с язвительной разборчивостью, разделяя долгими паузами слова:

– Я ж не пациентка.

В продолжение последовавшей за этим перепалки Марни вызвали на скан.

– Я недолго, – пообещала она. – Почему бы тебе не сесть тут и не посмотреть телик?

– Только не начинай.

От нечего делать Анна стала листать журналы. «Дома, которые вам не по карману» содержали высококачественные снимки домов в Суррее и Пертшире. Старые выпуски «Все мое» и «Все на продажу» рекламировали одежду, гаджеты и в особенности хирургические операции эксцентричных богачей. Восьмилетний наследник одного из крупнейших хедж-фондов 2010-х месяц осаждал семейных хирургов с требованием пересадить ему матку и влагалище «неизвестной жительницы Восточной Азии», а его мать, генетически модифицировав кожу так, что та покрылась мягкими перьями рассчитанного темного оттенка серого[59], удовлетворенно возвещала, что «наконец выглядит так, как всегда мечтала», словно ей косметическую процедуру на дому сделали. Она была немного похожа на «порше». Мать и сын томно усмехались с фотографий, искренне гордясь собой. Сентябрьский выпуск «Сторожевой башни» меж тем гарантировал утешение всем престарелым. Анна с омерзением взглянула на обложку, потом закемарила (она не спала всю ночь), и ей приснились эротические сны. Вскоре Марни разбудила ее, и они отправились в кафе «У Карлуччо» через дорогу выпить cioccolatta calda[60], «Месть нянюшки», любимый напиток Марни с восьмилетнего возраста. Анна заказала миндальный круасан, но вместо миндальной пасты там оказался тонкий слой неприятного заварного крема.

– Ладно, хорошо, что все позади, – сказала Марни. Накрыла руку Анны своей. – Спасибо, что сходила со мной. Правда.

– И что это был за скан, напомни?..

Марни убрала руку. У нее сделался подавленный вид.

– Ты бы могла повнимательней следить за моей жизнью.

– Я думаю, ты мне говорила, но я забыла, честное слово.

– Анна, – проговорила Марни, – мне кажется, ты потеряла связь с реальностью.

– Если ты все еще злишься за ванную…

– Нет, ничего общего с тем случаем.

– Марни, все ошибаются.

– Дело не в ванной.

– А в чем тогда?

Марни отвернулась и взглянула в окно.

– Я болею, а ты с ресепшионистом сцепилась.

– Он надо мной подтрунивал.

– Я болею, – тупо повторила Марни. – Я бы на скан не пошла, если бы хорошо себя чувствовала.

– Я думала, ничего страшного. Ты же говорила.

– Ничего страшного. Уверена, ничего страшного. Но дело не в этом. Я тебя прошу не беспокоиться, а ты просто соглашаешься? – Марни раздраженно отмахнулась и вдруг вскочила со стула. – Анна, мы, кажется, теперь в разных мирах живем.

И вышла.

Некоторое время после ее ухода Анна сидела, сложив руки на коленях. Она не понимала, о чем дальше думать и что делать. За большими окнами «У Карлуччо» в дожде сверкнул солнечный луч, в кои-то веки придав Фаррингдону сходство с его романтическим образом из кино. Мимо сновали смеющиеся люди; Анна наблюдала за ними, пока дождь не перестал. Через дорогу мерцала и сдвигалась вывеска аптеки: глаза Анны проследили за ней. Зашипела кофемашина: ее голова дернулась туда. Она слушала разговор за соседним столиком. Входили и выходили посетители. Минуту-другую вокруг бегал маленький ребенок, крича и смеясь. «Люди не растут и не меняются», – подумалось ей. Примерно через полчаса вернулась Марни, извинилась и убежала на работу. После этого Анна отправилась на вокзал Ватерлоо и к середине дня была уже дома.

Вышла в сад перекусить и обнаружила, что в ее отсутствие сорняки добрались аж до подножия беседки. На этот раз они стали выше. Толстые ярко-зеленые стебли казались резиновыми на ощупь, колыхались в солнечном свете, словно двигаясь на невидимом ветру, и оканчивались цветками вроде тромбонов или светильников от Тиффани. У основания притулилась кучка инопланетных по виду медных маков; на земле между ними валялась желеобразная требуха розовых и пастельно-голубых оттенков, наподобие той, что приволок ночью кот. Из кустов вспархивали птички всех цветов, но неизменно какого-то одного. Они были похожи на птиц из детских книжек-раскрасок и смотрели на Анну, скосив головы набок. Сама беседка словно бы падала вверх, перспектива ее исказилась, части летнего домика производили впечатление неряшливо, сикось-накось примотанных друг к другу и потом заброшенных; ветхие желтые доски тоже были яркие, как на детской картинке, устремляясь к слишком синему небу. Она открыла дверь с таким видом, словно собралась докопаться до самой сути вещей, но внутри обнаружился обычный садовый хлам. Там было пыльно и жарко, громоздились затянутые паутиной плесневеющие ящики и какие-то предметы археологического оттенка. Садовый инвентарь. Неиспользованные вещи. Вещи Тима или Марни отмечали ошибки и неверные решения многолетней давности: тут скатанный в трубку постер, уже потрескавшийся, так что разворачивать его обратно было бессмысленно; тут куколка с ногами, раскинутыми, словно у танцовщицы на картине Дега. Внезапно ее до колик затошнило от этого зрелища. Чувство это поддавалось контролю не больше, чем загадочное поведение Марни в «У Карлуччо». Она отнесла ланч в дом, выкинула в мусорное ведро и пошла в «Де Спенсер Армс». Там она столкнулась с мальчишкой-собачником, но без собак. Он сидел за столиком в самом дальнем углу летней террасы, обхватив руками колено и бросив рядом на спинку стула куртку, делавшую его похожим на онаниста.

– Если я тебе что-нибудь закажу, – спросила Анна, – ты выпьешь?

Ранний вечер в «Де Спенсер Армс». Теплый солнечный свет. Легкий ветерок несет запахи дрока и соли с другой стороны холмов Даунса, носит сдувшиеся одноразовые пакеты между столиками. Парковка пуста. Жаворонки носятся в небесах заводными игрушками, чирикая и издавая музыкальные ноты, взлетая и падая без видимого плана полета. Внутри самый обычный вечер рабочего дня, куда ни ткни: резкий запах осевшего на половицах жира, сыра и растительного масла из фритюрниц, застарелого пива; безумная скука в синих глазах барной колли, лежащей за стойкой. Пара в одинаковых двубортных синих костюмах стоит у фальшкамина с таким видом, будто на дворе октябрь; женщину можно отличить главным образом по ее позе и выпирающему животу. В ушах серьги вроде маленьких колес, ленточка вместо галстука-бабочки: похожа на американскую комедиантку из дешевого фильма 1950-х.

– Я ему это на Ниагре говорила, – донеслось оттуда при появлении Анны, – и в Датчете то же самое говорила.

Они напоминали экскурсоводов. «Обычное предупреждение от старости», – подумала Анна.

Она осторожно отнесла напитки за столик.

– На этот раз я нам обоим взяла по «харви». Мне в тот раз понравилось. А где твои красивые собаки? Мне не терпится снова повидать их.

– Мертвые они, собаки-то.

– Мертвы?

– Были, да все вышли, – сказал парень. – Некоторые говорят, так природа захотела, но мне-то что до этого?

– У тебя, наверное, сердце разбилось!

Он, казалось, задумался. Потом пожал плечами:

– Вон там, видишь? Над Вестерн-Броу. Канюк.

Он коротко рассмеялся.

– Учуял что-то, пройдоха, – сказал он и долгим глотком вытянул половину пива. – Там, внизу в полях, говорят, это моя ошибка, но мне-то что до этого?

– Не понимаю.

Парень пожал плечами.

– А с чего бы тебе понять? – заключил он. – Но как они летели на свет лампы, эти собаки!

Анна ожидала продолжения, но разговор вроде бы окончился. Они посидели на солнышке, отчасти настороженные, отчасти расположенные друг к другу, потом она заказала еще выпить. Холмы Даунса стали золотистыми. Что-то в медленном перетекании дня в вечер, медленном удлинении теней над Стрит-Хилл создавало иллюзию чрезмерной близости объектов. Далекие звуки казались громче. Все представлялось более настоящим. За ними парковку начали заполнять машины из Лондона: одиночки втискивали свои TVR и мотоциклы рядом с кособоко припаркованными внедорожниками; туристы спускались с Даунса, где гуляли, фотоохотились на птиц или ездили на маунтинбайках. Полдюжины женщин, одна – в двухцветных бриджах и коричневых замшевых сапожках с бахромой, прибыли вместе, безукоризненными движениями развернув лошадей. Двое зашли в ресторан выпить. Мальчишка наблюдал за женщинами. Анна – за мальчишкой.

– Расскажи мне про лампы, – сказала она.

Он подумал над ее словами.

– Тебе нужна классная темная ночь, – ответил парень наконец.

Она видела, как ему трудно, как туманится эмоциональное восприятие. Как описать нечто столь хорошо известное? Он был слишком близко сфокусирован. Ему тяжело давалось разграничение ощущения и практики, поиск дистанции, на которой не терялись бы частности; а тут еще собаки погибли.

– И тебе нужна хорошая лампа, старая «лайтфорс» или какая-то такая. Можно в секонде. И еще аккумулятор с равномерной зависимостью разряда от времени. Там, внизу в полях, все это знают, они только и говорят, какие им лампы нужны. Миллион свечек тут, миллион свечек им там.

Он поразмыслил.

– Я не слишком над этим думаю, – заключил он, словно удивившись сам себе. – Мне нравится, когда собаки летят вниз в свете лампы.

– Охотишься на кроликов с собаками? – спросила Анна.

Он посмотрел на нее как на полоумную или, может, будто она высказалась так упрощенно, что и не возьмешь сразу в толк, как опровергнуть. В то же время он, казалось, испытал облегчение: нужно же с чего-то начинать.

– Кроликов и лис, – сказал он. – На всё.

В последний раз он предпочитал зайцев, но теперь они его вроде как вообще не интересовали.

– Тебе нужна классная темная ночь, ну и освежиться чуток, бриз.

– Ты ищешь животных при свете лампы? – спросила она. – И натравливаешь собак? Это кажется жестоким.

– Я не знаю, что такое жестокость, – ответил он.

– Но ты их убиваешь? – спросила Анна. – Они убивают добычу?

Ей это представлялось жестоким. Мальчишке, впрочем, свет доставлял наслаждение, свет и погоня: ничто не сравнится со зрелищем собаки, летящей вниз по склону в свете лампы.

– Это самое восхитительное зрелище на свете! – сказал он.

Его даже не особо заботило, поймают ли собаки кого-нибудь. Кролик, опережая собак на ярд-другой, сохраняет шансы на спасение.

– Не успеешь оглянуться, а они уже прыг – и за живую изгородь. – Он мог бы ей показать. – Я видео этих собак записал, прежде чем они умерли. – Он широким жестом указал в сторону Уиндлсхэма. – Я их там храню.

Он хранил видео псовых охот там, по ту сторону Эмпни, в хибаре, где жил. Это недалеко.

– Я могу показать тебе! – предложил он.

Обоих это удивило. Они уставились друг на друга, озадаченные таким неожиданным контактом. Парень отвел глаза.

– Если хочешь, – добавил он изменившимся голосом.

Половина шестого: через час в «Де Спенсер Армс» снова дым будет стоять коромыслом. В саду на задах ресторана, окруженном покосившимся заборчиком, яблоку негде будет упасть в теплой тьме. Люди, толкаясь плечо в плечо, будут нервно смеяться и нарциссически галдеть. Ко времени закрытия Даунс темной громадой заступит звезды. Холмы поглотят все звуки без эхо. Анна подняла стакан и исследовала взглядом дюймовый слой пива на донышке.

– Хорошо, – сказала она.

Хибара представляла собой длинный одноэтажный деревянный домик, где в свое время обитали холостые молодые псари местного землевладельца (в дни славы своей псовая охота называлась просто «Эмпни»). Он стоял посреди поля в окружении заросшего сорняками дворика, выложенного брусчаткой, и нескольких рядов кирпичей вместо забора. В жаркий день там было непритворно холодно, а голые цементные полы блестели, как полированные, от десятилетий службы. В одном конце домика нашлась кухня, а в другом – кладовка, забитая старыми ржавыми раскладушками и пластиковыми пакетами из супермаркета с собачьим кормом. Между ними пролегал освещенный только двадцативаттной лампочкой узкий коридорчик без окон с пятью-шестью комнатами. Парень весь свой нехитрый скарб держал на кухне, в относительно теплом месте. На двух полках еда: воздушная кукуруза, консервные банки с бобами и жестянки восьмипроцентного лагера. У стены в углу – раздвижная кровать.

– Мне много не надо, – сказал парень. – Мне никогда не было нужно много вещей.

Парафиновый нагреватель, но чайника нет. Чай мальчишка заваривал еле теплой водой из древней микроволновки «Креда», присобаченной к стене над раковиной. За жилье платил «тем, внизу в полях», которым хибара досталась по безналичному обмену непонятным мальчишке образом, и время от времени «те, внизу», на уик-энд затаскивали в одну из дальних комнат раскладушку.

– Тут достаточно дешевое жильишко, – сказал он.

Единственным современным предметом обстановки на кухне мог считаться отреставрированный лэптоп начала 2000-х, подключенный к проводам бывшей потолочной люстры через порыжевший от времени стабилизатор.

– Она вся здесь, – заметил мальчишка с намеком на ленивую иронию. – Моя жизнь.

Машинкой он гордился не меньше, чем выложенными на YouTube видеороликами. Снятые трясущимся камкордером, при скверном освещении, они даже не казались жестокими – лишь трудноинтерпретируемыми. Дерганые эллипсы и полоски беловатого света появлялись и так же внезапно исчезали в черном прямоугольнике. Выхватывали живую изгородь, длинную полосу некошеной травы на поле, странно покосившиеся ворота с навесной цепью. Что-то зигзагом пересекало поле света и снова уносилось во мрак. Еще что-то петляло и петляло, пока не исчезало за живой изгородью. В конце каждого клипа присутствовал сам мальчишка, с ангельской улыбкой глядел на зрителей, держа за уши мертвых кроликов. Однажды собаки загнали крупного оленя, который лишь посмотрел на них, после чего медленно развернулся и ушел из кадра. Некоторые видео были снабжены современной пасторальной музыкой вместо аккомпанемента, на другие накладывался дэт-метал тридцатилетней давности. Просмотр возбуждал мальчишку, как мимолетный запах дичи – его собак. Он сел на койке рядом с Анной. Больше сесть было негде. Она чувствовала, как он нервно дрожит.

– А ты что думаешь? – спрашивал он ее. – А ты что об этом думаешь!?

Анна, преодолев отвращение, стала скучать. Она обрадовалась, когда парень выключил компьютер и с озорной, но в то же время робкой усмешкой завалил ее на койку.

– Дай я с тебя джинсы сниму, – сказала она со смехом. – Их бы простирнуть неплохо.

И потом:

– Ты мне малость больно делаешь.

Он продолжал, словно не слыша, и вскоре она позабыла об этом, как забываешь о скрипе и скрежете пружин кровати или шагах других постояльцев по гостиничному коридору за дверью. Секс сам по себе стал отдушиной. Он был не Тим Уотермен, но и не Майкл Кэрни, и у него быстро встало снова, как у всех парней.

Анна забылась сном. Проснувшись, обнаружила, что в хибаре холодно, а парень стоит нагой у окна, глядя через поля на поселок. Свет за окном угасал. Клочья тумана уже наползали с реки. Она увидела, что с него пока достаточно. Спина оказалась неожиданно белая и худая, уязвимая, словно бы подсвеченная изнутри. Анна минуту-другую наблюдала за ним, потом собрала одежду и стала одеваться. Подумав, что возможность удобная, сказала:

– У меня есть кое-какая работа.

Парень сделал движение плечом: то ли полупожал, то ли поморщился. Он сказал, что работы не ищет. У него достаточно работы.

– А что за работа? – спросил он.

Работы немного, сказала она. Покрасить кое-что надо.

Парень ответил, что такой работы с него уже довольно.

– Мне нужно, чтобы кто-то занялся моей ванной, – сказала Анна. – Я живу недалеко. Если позвонишь на этой неделе, может, займешься[61].

Он снова дернул плечом, продолжая смотреть в окно.

– Эти собаки были мне компанией, пока серая сволочь между ними не пробежала.

Анна, которой послышалось «седые волосы», вообще не поняла, о чем он.

– Заяц. Он все испортил. До того я мог с ними разговаривать.

Когда она собралась уходить, парень развернулся.

– Но я могу прийти увидеть тебя? Я могу прийти увидеть?..

Анна взяла его за руку и усмехнулась.

– Оденься, – протянула она. – Тут холодно.

Поля снаружи затягивала мгла, но прямо над головой сияли звезды. Анна повернула к Уиндлсхэму и пошла быстрым шагом. Пару раз, поднимая руки к небу, улыбнулась без видимой причины. Она размышляла, что в действительности случилось с теми собаками. Прекрасные, прекрасные животные. Наверное, он их продал. А может, устал от них. «Уж Марни бы его в оборот взяла, – подумала Анна. – Но это не ее дело». Она потянулась за телефоном и не нашла его; резко остановилась, поднесла руки ко рту и засмеялась. «Сама себе не верю», – подумала она. Оглянувшись, посмотрела на домик, и ей показалось, что тот подвешен в воздухе на фоне подступивших сумерек. Он воплощал историю. После банковского краха 2007 года домик, построенный в конце XVIII века Джоном Эмпни из местного кирпича и крытый желобчатой черепицей, в ту пору не предназначенный для слуг на охоте, плавно съехал по кривой экономического кризиса: его перестроили – сперва под престижные офисы, потом под пейнтбольный тир; десяток лет он простоял в запустении; наконец, когда домик перешел местным властям Кента и Сассекса, через него прошли тысячи китайских беженцев, осаждавших старые Пять Портов, а потом его снова забросили.

Дома ее ожидало несколько сообщений от Марни.

– Мам, я пыталась тебе дозвониться, но у тебя телефон снова не отвечает. Мам? Мам, пожалуйста, перезвони.

Одно сообщение поступило от Хелен Альперт, которая напоминала Анне об утреннем сеансе. Анна, изголодавшись, поджарила себе тост с бобами. Пока бобы разогревались, она слонялась по кухне и жевала найденные в морозилке ломтики айвы с сыром и холодной чечевицей. Подняв старого кота на руки, она обняла его крепко, как тому никогда не нравилось.

– Джеймс, старина Джеймс, – сказала она. – Ну во что ты опять вляпался? – Вознаградив себя половиной бутылки «Calvet Prestige Rouge», она задремала перед телевизором.

Когда проснулась, было уже поздно. Кот снова пропал. Она выпила стакан воды и подошла к окну в сад. Беседка не проявляла активности. Но, блин, что ей приснилось… Она вышла наружу и, стоя босыми ногами на траве, стала елозить пальцами по сырому дерну, чтобы привести себя в чувство.

– Джеймс! – позвала она.

Откуда-то из-за дома ударил яркий широкий луч кремово-белого света, похожий на свет от фар подъезжающего автомобиля, но без шума, неподвижный, продолжительный. А может, там распахнулась широкая дверь, и это через нее ударил резкий свет, ища, что бы выхватить из тьмы, и выхватил: тысячи котов и кошек неслись по заливному лугу в сторону дома Анны размеренной рысью в полной тишине. Они были черные и белые, поровну. Они затопили сад, обтекая беседку и Анну, но уделили не больше внимания, чем садовой мебели. Поток струился, как ожившая задача по статистической механике, не умаляясь и не ослабевая, вырываясь с луга и исчезая за домом. У Анны хватало уважительных причин, чтобы не пытаться соотнести себя с тем, что она пронаблюдала; она попросту не понимала, как на него реагировать. Развернувшись, она побежала к ограде, попыталась перелезть через нее. И снова угодила в кошачий поток, да так и осталась стоять, чувствуя, как он ее обтекает; слезы искреннего счастья ручьями заструились по ее лицу, а коты принесли тепло тел и сильный, пыльный, не слишком неприятный запах[62]. Вдруг свет погас, а сад снова опустел. Анна постояла еще немного, утирая глаза и смеясь. Потом вернулась в дом и оставила сообщение на автоответчике доктора Альперт:

– Хелен, не вижу смысла продолжать наши беседы. Я лучше, пожалуй, снова сама о себе стану заботиться.

И такое же сообщение оставила дочери.

– Не уверена, что смогу это объяснить. Мне просто уже не так тяжело управляться с собой, как раньше.

Подумала, что бы еще сказать.

– Я в саду сегодня вечером столько котов видела!

Поскольку эта фраза плохо отражала реальность и не давала представления о прочих событиях дня, она добавила:

– И, Марни, я кое с кем встретилась, но не знаю, понравится ли он тебе.

Положив трубку, она поискала жесткий диск Майкла Кэрни. Выудив его из мусора, собравшегося на дне сумочки, она положила футлярчик на стойку в кухне, где он и остался лежать, как зачарованное яйцо; его покорябанная поверхность магически трансформировала обычный отраженный домашний свет в годы и годы вины. Анна Уотермен понятия не имела, вправду ли тот старик из Южного Лондона – Брайан Тэйт. Приходилось смириться с тем, что память о скандалах, окружавших смерть Майкла и падение Тэйта, навсегда останется затуманенной; что ее борьба с Майклом, как и борьба с собой, постепенно обессмыслится. Наступает возраст, когда, как ей теперь стало ясно, прошлому уже никто ничего не должен, кроме признания за ним статуса прошлого. Майкл если еще не в аду, то пускай катится к черту. Завтра она отвезет жесткий диск в Каршолтон и не мытьем, так катаньем сложит с себя ответственность за его содержимое; и на этом все.

20

Модерновая люминесценция

– Оно явилось из ниоткуда.

– Ничто не возникает из ниоткуда.

– Ха-ха. И что это?

– Говорит, «биологическое содержимое».

Бак недавно подвергся воздействию высокой температуры, после чего был выброшен в пустоту на расстоянии световой минуты от носовой части «Новы Свинг», где и повис, окруженный диссипирующей пеной энергии нулевой точки[63] и мусорной материи, пока Толстяк Антуан не выцепил его и не затащил на борт. Бак пестрел царапинами и заусенцами; остывая, он быстро менял цвета, как рождественская гирлянда, от ярко-красного до матово-серого, наводящего на мысли об оружии. Большая часть внешней оплетки испарилась, а то, что осталось, выглядело бессмысленно, если не принять его за фрагменты внутренней структуры еще какого-то контейнера. Как только бак остыл достаточно, чтобы его можно было коснуться, Антуан отвинтил закрывавший иллюминатор колпак.

– Да будет свет.

Лив Хюла явила свет.

– Из ниоткуда! – повторила она. – Блин, а я чуть не купилась.

Стоило ей увидеть, что` внутри, как возбуждение Лив унялось.

Из позвоночника выходили змеящиеся провода. Кожа на черепе была натянута и казалась не столько загорелой, сколько окрашенной в специальный оттенок мумифицирующим раствором. Внизу на голове кожи не осталось вовсе. Только обветренные губы, запавшие между крупных неровных зубов. Глаза налились кровью и наполовину выкатились из зачерненных орбит, зловеще сверкая. С волосами у обитателя бака что-то случилось, а что произошло с остальным телом, понять оказалось еще сложнее. Протеома бака – похожая на теплую слюну смесь белков тридцати тысяч видов – облекала его.

Лив с отвращением отвернулась.

– Это ж не чужак, – сказала она. – Это K-питан.

Так она, впрочем, метафорически обозначила бы всех небесных пилотов: изоляция от мира, галлюцинации, насильственные хирургические переделки на благо человечества, приговорившего их к смехотворно бесполезной жизни.

– Выкинь его обратно, – посоветовала она.

Антуан не повелся. Он это уже слышал. Сменив тему, он сказал:

– Мне кажется, я этого парня узнаю.

Лив снова заглянула в бак и пожала плечами:

– Они все друг на друга похожи. Сколиоз. Псевдополиомиелит. Половину органов вырвали, везде провода.

И тогда Антуан вслух задумался, что за немыслимые силы вышвырнули бак из родного корабля:

– Не надо молчаливо подразумевать, что это мужчина. Там половина девчонок. Двенадцатилетки-анорексички находят это привлекательной альтернативой.

Антуан повел вокруг бака инспекционной лампой. Теперь казалось, что бак долго пролежал под водой после кораблекрушения. В луче проплыли какие-то наносы.

– Оно уже мертвое? – спросила из жилой секции Ирэн-Мона.

Они парили в тридцати световых от любой материи, в войдах самого Тракта. Когда Антуан водворил колпак на место, разгорелась жаркая дискуссия: наткнулись ли они на этот бак по воле случая, или же его подбросил М. П. Реноко в числе остальных предметов грузовой декларации? Лив Хюла заметила, что сам по себе данный спор показывает, какая удивительная у них стала жизнь. Они постояли немного, споря, потом ушли с палубы. Когда переборка сомкнулась, из K-бака брызнул высокоскоростной код: переливчатые щелчки и заикания, странные фрагменты простых расчетов, обрывки обычного языка, загадочные в своей эмоциональности. Казалось, что обитатель бака пытается установить контакт, но не помнит, как это делается. Остальные предметы в грузовых отсеках пришли в аналогичное возбуждение, замигали и закачались, зашумели на инфразвуковых частотах, излучили краткие импульсы ионизирующей радиации. Примерно через час новоприбывший затих. Барочные ребра и оплавленные вводные трубки придавали саркофагу сходство с гробом из детской сказки, отделанным фигурками эльфов, единорогов и драконов[64].

– Надо его выкинуть в ближайшее солнце, – сказала Лив.

К моменту, когда подписываешься рулить K-раблями, тебе уже сорок восемь часов не дают есть. Потом делают инъекции, и через двадцать четыре часа по всему кровотоку уже разнесутся особые патогены, искусственные паразиты и перекроенные ферменты. Возникают симптомы рассеянного склероза, волчанки и шизофрении. Тебя привязывают к койке. Следующие три дня расчищают дорогу для теневых операторов, запущенных на субмикрометровом уровне в наномашинном субстрате, чтобы те вскоре разнесли твою симпатическую нервную систему на ошметки, и постоянно промывают кишечник, очищая его от шлака. Закачивают внутрь белую пасту десятимикронных робофабрик для синтеза экзотических белков и контроля внутренних показателей. Дырявят позвоночный столб. Все это время ты остаешься в сознании, если не считать краткого момента запуска самого K-ода. Многие добровольцы не переживают этой точки. Если тебе повезло, тебя запирают в баке на носу корабля. Предварительно тебе вырежут бо`льшую часть внутренних органов. Ты ослепнешь и оглохнешь. По твоему телу постоянно будут перекатываться тошнотные волны. Твой мозг подключат к программно-аппаратному мостику, прозванному «крест Эйнштейна»[65]: соединят с математичкой корабля. Вскоре ты обретешь способность осознанно обрабатывать пятнадцать петабайт за секунду; но ходить ты больше не сможешь. Не сможешь ты также смеяться или касаться других, трахать кого-то или давать себя трахнуть. Ты вообще ничего больше никогда не сможешь сама для себя сделать. Ты даже покакать сама не сумеешь.

Ты ставишь подпись под контрактом в отдельной комнате, где стоит приятная температура, но согреться не можешь. Ты прощаешься с родителями. Тебе на всякий случай дают рвотное, ела ты или нет. Через час-другой начнутся инъекции. Сорок лет назад, когда на краю постели, в трясучке, поднеся ко рту полную рвоты пластиковую миску, она пыталась застегнуть на себе госпитальный хлопковый халат, который то и дело норовил разойтись на спине, Лив Хюла вдруг поняла, что выбрать-то крест Эйнштейна она может, но свалить с себя этот крест ей никогда, ни при каких обстоятельствах не позволят. Тогда она осторожно опустила миску на пол, ни с кем не говоря, оделась и вернулась обратно в свою жизнь.

Где бы они после этого ни останавливались, все говорили о войне. Провокация громоздилась на провокацию. На всякую риторику находилась контрриторика, любая история подвергалась саморевизии. По городам гало катились бунты. Недалеко от Панамакса IV два неидентифицированных крейсера атаковали из засады K-рабль и застали его врасплох. Это было значительным достижением: ребят с Земли вынудили уронить мячик. Ужасники вторглись в известный космос. Их маневры у Коахомы и Красных Прибылей отличались от описываемых ЗВК неряшливых, сикось-накось выполненных операций: за ними стоял холодный технический разум, выработавший новые хитроумные уловки, и прослеживались признаки скорого решительного наступления. В каком-то смысле – идеальная психодрама измены. Целые звездные системы за полдня испарились. Беженцы оттуда уже были в пути. Ирэн смотрела новости и впадала в приступы неконтролируемой эмпатии, чреватой необычными переменами настроения. В один миг она говорила, например:

– Я никогда не устану от этого, от всех наших приключений на космических ветрах, от ревущих приливов космоса!

А в следующий:

– Нам всем внутрь залили «Блэк Харт»[66], Антуан.

Она отказывалась открыть, что ее так испугало на Нью-Венуспорте.

Толстяк Антуан обнаружил ее в миле от «Мотеля Делёз»: скорчившись, она дрожала в конце цепочки следов босых ног на твердом сыром песке. Через час занялась бы заря. Она потеряла сумочку и одну из лучших пар обуви. Лицо и руки были холодные и соленые. Застигнутый непонятным чувством, он попытался ее обнять. Но хотя Ирэн выглядела так, словно ей срочно требовалась помощь от кого бы то ни было, она лишь отпрянула.

– Антуан, нет, – сказала она.

На борту «Новы Свинг» она вроде бы пришла в себя. Но даже в безопасности пустоты не могла спать. На пляже, где ее нашел Антуан, Ирэн пыталась представить себе цирк мадам Шэн прежних дней: музыку, чужацкие шоу, марципаны, белые платья, рассвет на середине представления. Люди смеялись и трахались на том самом месте, где стояла Ирэн! Но у нее не шли из головы загадки ЗАЛА ЗВЕЗДНОГО СВЕТА: она вспоминала, как взглянула в комнату, где три призрачные фигуры в белых панамах, Харч Коки, Мистер Свобода и Святой, бросали кости; и когда ее чудесный теплый возлюбленный нашел Ирэн, у нее шея затекла в попытках отвернуться как можно дальше от этого угнетающего места.

– Меняешь игру – удача уходит, – говорила она Лив Хюле, – только в это я по жизни и верю.

Прошлое ушло. Лишь настоящее способно изменить будущее, а будущее, в свой черед, всегда открыто для бизнеса; так всегда считала Ирэн.

– Но, Лив, я теперь любую перемену настроения воспринимаю как мошенничество против себя самой!

Теперь она пришла к выводу, что долговременная привязанность, коей сопутствуют опустошение и тоска, выматывает не слабее кратковременной, когда каждую неделю приходится забывать всех, кого знала. Она сказала, что сильно устала. Она хотела домой. Возможно, ей стало бы лучше, сумей они наведаться к ней домой.

Лив Хюла ответила, что попробует ей в этом помочь.

Аренда Перкинса IV, у местных – Нью-Мидленд[67], была сельскохозяйственным миром: тут выращивали свеклу, картошку и круглый год, в теплицах под пленкой, местную разновидность кабачка. Нью-мидлендцы работали на иномирцев. На главном континенте имелось несколько свободных экономических зон, где резали на аморфный металл старые корпуса и собирали прецизионную автоматику; каждый анклав обслуживался городком с населением от пятидесяти до семидесяти пяти тысяч душ, где дважды в год проводились соцопросы, выявлявшие неизменно высокую частоту обсессивно-компульсивных расстройств и приверженность к идеологической разновидности Janteloven[68]. Единственным альтернативным источником заработка на Нью-Мидленде оставалась добыча металлов на поезде-призраке.

Эта цепочка заброшенных инопланетных кораблей, каждый от километра до тридцати в длину, висела нос ко хвосту на кометной орбите, на полдороге к ближайшей звезде. Корпуса их были как скорлупки неведомых плодов, однообразно серые и пыльные. Кому бы ни принадлежали корабли изначально, владельцы припарковали их тут и забросили еще до появления белковой жизни на Земле. Корабли попадались тут самых различных, как у астероидов, очертаний: вроде картофелин, гантелей или дырявых пуль со смещенным центром тяжести. Внутренние же пространства, по контрасту, были подобны коридорам подводных лодок и дезориентирующе сверкали, безукоризненно чистые и пустые, словно тут никогда не ступала ничья конечность. То и дело компоненты поезда отваливались и падали в местное солнце или газовый гигант. Ньюмидлендцы использовали их как обычный ресурс. Было совершенно непонятно, для чего эти корабли нужны, как они сюда попали и есть ли способ их запустить. Поэтому люди их разрезали, переплавляли на металл и продавали через субконтракторов какой-то компании Ядра. Так и работала местная экономика. Простой и примитивный метод. Целых кораблей уже не осталось. Использованные кружились в непредсказуемо изменчивых облаках мусора и гари, а металлы, которым не нашлось применения или даже понимания, образовывали бессмысленные внутритучевые структуры, скрепляемые отработанными продуктами техпроцессов автоматических плавилен. Над цепочкой громоздились промышленные аркологии и футуристические обитаемые пузыри – заводы и очистные сооружения, сортировочные линии, корабельные доки, работавшие от рассвета до заката[69].

Лив Хюла скользнула в систему, держась высоко над плоскостью эклиптики, чтобы укрыться среди мусора. Увиденное изменило ее планы.

– Антуан, а глянь-ка сюда.

– Чего там?

– Тут кто-то сражался. Может, полдня назад.

Поезд-призрак сошел с рельсов. Промышленные надстройки сложным облаком газообразных металлов, на манер рудной дробилки поглощавшим все подряд, от плавленого алюминия до глыб, клубились вокруг него. Ударные волны продолжали прокатываться через эту среду, там и сям сжимая ее туманными арками цвета ртути. Маршрутизаторы подвисли под напором сигналов SOS – транспондерных, от скафандров и спасательных шлюпок, радио из продырявленных обитаемых секций, дрожащих голосов полумертвецов, что наполняли каналы связи почти интимной, констатирующей факт паникой. Они говорили то, что всегда твердят мертвые:

– Тут никого, кроме меня.

В одно мгновение пытались разобраться в проблеме, взять себя в руки, в следующее поддавались панике и начинали молить о помощи. Призрачным кораблям пришлось не лучше: их смело с орбиты и распороло, закружило в пустоте акварельными иллюстрациями спирали Фибоначчи. Некоторые, более крупные, после залпов высокоточного оружия получили импульс и летели в пустоту по любопытным траекториям. Отдельные фрагменты, диаметром от пятидесяти метров, уже падали на Нью-Мидленд.

Свободные экономические зоны стали последней соломинкой, за которую хватались выжившие. Финг-Фифти[70], маленький прибрежный город, так хорошо знакомый Ирэн, для начала перекосился после пятидесятимегатонного взрыва на высоте примерно двенадцати километров и на расстоянии около двухсот миль вглубь материка. Небо заливал раскаленный синий свет. Тепловая волна была так яростна, что у людей горели волосы. Изгороди, деревья, дома, легковесные предметы домашней обстановки, опоры ЛЭП и фонарные столбы накренились в одну и ту же сторону. Через полчаса на сушу ворвался океан, подхватил обломки и распределил их по узким долинам вблизи города, нагромоздив все друг на дружку. Когда появилась «Нова Свинг», Финг-Фифти уже не мог считаться городом, но лишь свалкой стройматериалов.

Лив Хюла села в пригороде, и они некоторое время бродили, пока Ирэн не отыскала свой старый дом. Он напоминал кучу разломанных картонных ящиков. Все уравнялось в цене – мертвые животные, завязанные узлами на ветвях, вода, бурлящая на пути к морю сокрытыми от глаза ручьями и собранная в омуты, пластиковые стулья. Тысячи обломков керамической плитки у ног, на среднем удалении – выкорчеванные садовые кустарники, разломанные деревянные заборчики, а еще дальше, в любопытной инверсии перспективы, покосившиеся домики, наваленные друг на друга так, что казалось, будто они норовят взлететь. Выше уровня воды на улицах валялись неисчислимые мягкие игрушки. Там и сям вдалеке можно было заметить бредущую фигуру или пса, с энтузиазмом обнюхивающего все подряд, точно с надеждой внезапно воссоединиться с утраченным уютом. Все переплелось. Все провоняло канализацией и морем. Ровной земли нигде не осталось. Непонятно было, что чего сто́ит. Деготный свет исходил словно бы не от солнца, а, размытый в тумане, от самих развалин. Ирэн сидела на тротуаре, оглядываясь. Потом уткнула голову в колени, обхватила руками и заплакала.

– Дорогая, выше нос, – попросила ее Лив. – Я видела все, что тебе только предстоит.

Ирэн вытерла глаза и попыталась рассмеяться.

– В гало и так уже все это видели, – прошептала она.

Взяла Толстяка Антуана за руку и прижала ее тыльной стороной ладони к своей щеке, затем внезапно оттолкнула его. Кожа ее побледнела, выражение стало рассеянным и неразборчивым, словно вымывалось из лица. Все, по чему она скучала в этом городе, исчезло. Впрочем, его и так тут никогда не было. Оно погибло не в этой катастрофе, а годы назад, в ее собственной. Прошлое нереально, но у нее только оно и оставалось: так себя чувствуешь, когда жизнь не задалась. Встав, она одернула юбку.

– Я просто в этот дом зайду, – сказала она.

– Ирэн!

Дом претерпевал сложные трансформации, кренясь в собственный двор. Стекла выбило, и от этого свет в новосозданных комнатах падал непредсказуемо, по новым направлениям. Ирэн нашла непочатую бутылку коктейля и сразу просияла. Начала оттаскивать вещи в центр комнат для изучения.

– Ой, взгляни! – восклицала она, словно с ней были Лив или Антуан. – Ой, взгляни!

Те переглянулись и пожали плечами: не спрашивай меня, мол. Услышали шум ее шагов. Нашли шепчущей что-то себе под нос в разломанном туалете.

– Вы могли бы им помочь, если хотите, – шептала она. – А не желаете ли… – она сверилась с ярлыком на бутылке, – кыштымского кремового?[71] Это класс!

Наконец вынырнув из развалин, Ирэн набрала полную охапку одежды, детских игрушек и посуды.

– А взгляните! – воскликнула она. – Сколько лет, сколько зим!

Девичье платьице в стиле «мой первый сексуальный опыт» традиционного розового оттенка неотении.

– У меня точно такое было.

Лив недоверчиво посмотрела на нее, покачала головой.

– Ирэн, – потребовала она, – а это правда твой старый дом?

– Мог быть, – сказала Ирэн. – Да, вполне мог.

– Потому что, если это не…

– Им это не понадобится, Лив, – сказала Ирэн. – Ты же видела, в каком они состоянии. Ну правда.

Возвращаясь на корабль, она пребывала в приподнятом настроении, но стоило кыштымскому кремовому улетучиться, как снова погрустнела. Разложенные в каюте репрорадио, голограмма Тракта Кефаучи в ложных цветах и коллекция старых железных сковородок для запеканки выглядели не так прикольно, как на месте.

– Шик-блеск-катастрофа, – заключила она. – А вы что думаете?

Антуан ничего не думал. Она вздохнула:

– Антуан, может, мы наконец устали друг от друга?

Антуан не сумел найти ответа и встревожился, но остался стоять очень прямо. Ирэн большим пальцем продырявила швы мягкой игрушки, похожей на таракана, затем обратилась к Антуану резко и неожиданно, спросив, думает ли он, что жизнь имеет какой-то смысл, а если да, то не будет ли так любезен заключить Ирэн в объятия и настойчиво повторять: «Твоя жизнь – та, какой ты ее проживаешь в этом мире».

– Потому что, Антуан, я в этом смысле. Ну, я так думаю.

История – чепуха, считали ребята с Земли.

Ангел Истории, может, и смотрит назад[72], но поза эта не имеет никакого отношения к буре, несущей его в будущее. Неудивительно, что вид у него такой озадаченный!

Эта философия в последние десятилетия XXI века привела их к полетам наудачу по динаточному пространству, на кораблях из замысловато немудреных материалов, без руля и курса. Они понятия не имели, куда их вынесет первый скачок. После второго – понятия не имели, откуда стартовали. После третьего – понятия не имели, что такое куда.

Проблема оказалась заковыристой, но не неразрешимой. Через десятилетие-другое уравнения Тэта – Кэрно помогли разработать одиннадцатимерный алгоритм, имитирующий поведение акулы на охоте. Галактика была в их власти. Там и сям попадались археологические следы рас, решивших эту задачу раньше: ИИ, божественных лобстеров, народа ящериц из бездны времени. Кривая изучения новой науки была крута и обещала многое. Тут все можно было захапать, обнюхать, захавать. А кожуру выбросить через плечо. Мрачная красота происходящего состояла в том, что перейти к следующей игрушке удавалось прежде, чем предыдущая утратит блеск.

В целом, однако, человечество вскоре поняло, как найти обходной путь, хотя по-прежнему понятия не имело, где он пролегает. Поэтому даже в дни Ирэн-Моны парадигма индивидуального движения сводилась к слепому, хотя и не вполне случайному, блужданию. Прежде чем Ирэн применила к себе пакет Моны и так хорошо в него вжилась, ножки ее коснулись пыли в пятидесяти мирах.

Тринадцати лет от роду, костлявой дылдой, она любила секс, но походка у нее была неуклюжая, а ноги слишком длинные. С волосами поступила так же, как и все остальные в ту пору: покрыла медным лаком и уложила в волнистую прическу, такую сложную, что по ней можно было тестовые сигналы «Радио Вселенной» принимать. Улыбаясь, она показывала десны. Взойдя на борт первой ракеты, никогда больше не оглядывалась. Заработала на билет через Лебедя до Предела Стивенсона. Оттуда перебралась на Сирень и Флаг[73], Л’Аввентуру, Макки, Лафума RSX[74]. Там ее малость приложило головой о стенку, пришлось годик отдохнуть в компании милого инопланетника с Ты Этого Стоишь. Затем она купила себе пакет, выбрав среди сотен предложенных ей Монро расслабленную версию с черно-белой фотографии Сесиля Битона у отеля «Амбассадор» в 1956-м. Стала ростом пять футов три дюйма[75], обходительно-жизнерадостна, обзавелась волнистыми светлыми волосами, которые всегда пахли шампунем из перечной мяты и не требовали особо сложного ухода. После этого странствия упростились: внешняя и внутренняя траектории теперь лучше соответствовали друг другу. Она была так счастлива! С Магеллана на О’Дауд, с Пикслета на Оксли; Открытия, Четвертый Порт, Тысяча Грез Стеллависты; с Массива-49 на Мир Меньера[76]; Трегетур[77], Чаро[78], Энантиодрома, Вечеринка у Макса, Легкое Гомика, Амбо Дэнс. Американский Поляроид, Американский Дайнер, Американская Кровь-из-Носу; Окси, Крокодил, Уэйтроуз II и Санта-Муэрте. К тому времени ее багаж устаканился: прокладки, четырнадцать пар туфель на высоких каблуках и платье из желтого вискозного шелка в стиле ар-деко, в котором она покинула родной мир и которое никогда больше не носила. Смеялась девушка очень весело. В подпитии принималась объяснять:

– Ну люблю я обувь.

Она за кем угодно следовала недели две, потом бросала и уходила к кому-нибудь еще: так, разменной монеткой, и металась по всему гало и Радиозаливу. Здесь звезды Пляжа обрывались в пустоту, как зависшая ни над чем скала, и здесь же упала она сама, широко улыбаясь и простирая руки навстречу чему угодно.

Если Ирэн просили описать самое любимое воспоминание, она извлекала маленький голокубик длиной около дюйма…

…четыре часа утра в потоках света от странной голубовато-серой неоновой вывески. Хриплый смех. Три с половиной минуты жизни брейк-дансерши. Кто бы ни снимал, ночка там выдалась длинная. Метались тени, камера бесцельно водила объективом из стороны в сторону. Углы съемки выбирались наудачу. Ирэн появлялась в кадре спиной к оператору, утопая ногами в канаве. Было слышно, как она говорит:

– Кинни, убери это! Кинни, ах ты жучара, ну убери это!

Платье Ирэн было наполовину задрано выше талии, а трусики приспущены; она садилась и начинала мочиться, но после двадцати секунд записи медленно выбиралась на дорогу, чтобы выблевать, гладко и обильно, из другого естественного отверстия. В холодном воздухе поднимался пар. Примерно через минуту Ирэн отпускало. Тело еще немного кренилось вперед, а зад выгибался назад, лицо прижималось к дороге, после чего, переменив пару вариантов равновесия, Ирэн оседала в позу эмбриона. Шляпка с нее сваливалась, весело катаясь по дороге туда-сюда. Оператор пытался было проследить за ней, но после нового приступа смеха запись обрывалась.

– Очень сентиментальная запись, знаю-знаю, – говорила она Толстяку Антуану. – Но мне так нравилась эта шляпка. И болеро с маленькими атласными рюшечками. – Такая одежда, пыталась пояснить Ирэн, в большей мере семиотическое явление, чем одежда как таковая. – Семиотика в действии. – Вздохнув, она накрыла его руку своей. – Это был прекрасный мир. И временами, как сейчас, когда мы с тобой сидим в каюте уютного маленького корабля, со всей этой новой отделкой, я продолжаю считать его прекрасным.

Ей во время съемки было так хорошо, что она ни хрена об этом не помнила.

– Да блин, я иногда теряюсь в догадках, я ли это!

Толстяк Антуан извинился за свой хохот.

– У каждого есть право повеселиться, – добавил он. – В наше время жить и так трудно.

Он улыбнулся и накрыл ее руку с кубиком своей.

– Береги его, – сказал он.

21

Каждый кому-нибудь да важная персона

Между Радиа-Марелли и Туполев-авеню, в дожде и обещаниях краткой жизни, раскинулся квартал криминального туризма. Воздух и неоновый свет тут все время были какие-то зернистые. БДСМ-клубы Саудади гремели в среде менеджеров среднего звена по всему Северному полушарию Нью-Венуспорта. Шанс поучаствовать в тамошних действах (околосмертное переживание, послевкусие которого оправдывает каждый доллар потраченных денег) гнал их сюда прямо с бортов звездных лайнеров в количествах, сопоставимых лишь с армадами посетителей «Prêter Cur» теплым летним вечером. А жены менеджеров среднего звена являлись сюда ради сенсориум-порно. Транслировали порнуху по прямому каналу из чужацкого мозга, пока инопланетник пытался понять премудрости человеческого секса, либо из сценария, использующего повседневные объекты и события истории Древней Земли, например «я пришел тут кому-то книгу почитать» или «домохозяйка перед зеркалом». Сценарий с зеркалом котировался очень высоко. Жены сотрудников ЗВК озадачивались всем вокруг с тем же актерским мастерством, какое с необходимостью оттачивали по жизни, заполняя когнитивные и перцептивные пробелы. Сенсориум-порно позволяло, говоря словами рекламного буклета, «впервые по-настоящему увидеть мир чужими глазами». Жены спускались по трапам кораблей «Креды» интереса ради, а возвращались наркоманками. Опасный бизнес, токсичные активы.

Ассистентка и тощий коп Эпштейн стояли в переулке, отходящем от Туполев-авеню, где Тони Рено продолжал очищаться от шелухи бренного тела. Они смотрели на труп Тони. Полчаса назад Эпштейн вызвал ассистентку и сказал только:

– У тебя проблемы.

С момента смерти Тони Рено показатель преломления его плоти упал на восемьдесят пять процентов почти по всему электромагнитному спектру, не исключая видимого света. Вследствие этого тело трудно было различить даже в ясный солнечный день. Вокруг него ежедневно клубились стайки туристов, направлявшихся к аркадам на Любичик-стрит, и персональных фолловеров – ребят двенадцати-тринадцати лет, получавших обновленные сводки о состоянии трупа по нейроинтерфейсным каналам. То был народ Тони, а Тони – его символ. Тело становилось все более блеклым, а фолловеров собиралось все больше. Они копировали его темно-синюю куртку от Сэди Барнэм и покупали такую же обувь, как у Тони Рено. Время от времени между поклонниками Тони и уличными торговцами вспыхивали споры. Иногда же фаны затевали споры между собой, обсуждая, что Тони для них значит и к какому типу ролевых моделей должен быть причтен. Они так привязались к Тони, что наверняка покончили бы с собой после его полного исчезновения; к счастью, у пары-тройки фолловеров уже появились собственные поклонники. Эпштейн рассказал ассистентке, что копы следят за их активностью, исходя из неотъемлемого права на защиту коммерческих или религиозных интересов, предоставлявшегося всем в городе Саудади.

– Итак, он еще здесь, – сказала ассистентка.

– Еще здесь, – согласился Эпштейн.

– Так в чем ваши проблемы?

– У нас нет проблем.

– А у кого?

– Это у тебя проблемы.

Ассистентка подкрутила оверлеи и воззрилась на труп. Тело не только стало прозрачнее, но и вознеслось еще на шестнадцать футов в пронизанном дождем воздухе. Некоторые полагали, что скорость вращения Тони замедляется, иные считали, что нет. Эпштейн по каким-то причинам относил себя ко второй группе. Он также принимал ставки. Ассистентке показалось, что из пространства, куда переместился ныне Тони, доносится очень слабый запах гниения: примерно тридцать молекул на кубический километр воздуха.

– И что за проблемы? – спросила она.

Вместо ответа Эпштейн пригласил ее зайти в здание, откуда они впервые осматривали тело брокера.

– Ты помнишь это место? – спросил коп.

Она подтвердила, что помнит.

– Ну так вот, это, оказывается, был какой-то сенсориум-бордель. В этой комнате… нет, в этой… торчал какой-то птицеобразный инопланетник, ему еще башку просверлили для подключения. У них тут у всех проводка, но самая обычная, чтобы смотреть на обычные вещи, «вешалка», иглы, тыры-пыры. Но вот еще что…

– Да?

– Примерно час в сутки ему позволяли выглядывать на улицу. Поэтому наши эксперты решили покопаться в его голове, запустили туда оператора и обнаружили, что воспоминания охватывают время убийства Тони Рено.

Эпштейн пристально взглянул на ассистентку. Та молчала. Он продолжил:

– В тот самый момент, как Тони появился в переулке, чужак торчал у окна.

Изъятый у чужака материал показал, что Рено прибыл со стороны некорпоративного космопорта. Было видно, что он бежал. Затем, когда он поравнялся с домом, его кто-то атаковал прямо из дверей первого этажа.

– Тони оглядывался через плечо. Он был так взволнован, что не успел привести себя в обычный аккуратный вид. Его напугало что-то, нам невидимое. Затем с земли вскакивает женщина – так быстро, что ее едва удается различить, – и стреляет Тони в подмышку из пистолета Чемберса. Под определенным углом может показаться, что она бросилась на него из-под земли.

– И?

Он улыбнулся.

– И это ты, – сказал он.

Ассистентка молча уставилась на него. В носу у нее возник запах птичьих плюмажных перьев, влажный и кислый. Она вспомнила, как чужак лежал на матрасе, беспомощно глядя на нее, окруженный дрейфующими вокруг перьями, и шептал:

– Я здесь. Это я.

Они просверлили ему череп. «Странный способ окончить странную жизнь», – подумалось ей. Словно обдумывая контраргумент, чью тонкость Эпштейн осознать не был готов, она подошла к окну и опустила взгляд на улицу. Применив определенную комбинацию оверлеев, она могла изучить Тони Рено как в его нынешнем виде, так и в состоянии, какое было ему присуще при первом визите ассистентки в переулок, отходящий от Туполев-авеню. Она сверилась с предплечьем, по которому бежали идеограммы – черные и кирпично-красные, похожие на китайские иероглифы, плотные и надежные, в отличие от зернистого воздуха криминально-туристического квартала. Снова задождило, но подвешенного в воздухе человека дождь не достигал. Вернее сказать, он падал сквозь него. Подошел Эпштейн и тоже выглянул на улицу ей через плечо.

– Я ничего не стал делать с этими записями, – проронил он. – Они поступят прямо к тебе в офис, мои люди придержали отчет.

Она не ответила, но лишь улыбнулась непонятной улыбкой, и он понял, что наступает самая тяжелая пора этого дня. Даже на пятом этаже управления Полиции Зоны ассистентку боялись до усёру. Говорили, что у нее нет собственной личности, судачили, что она не испытывает эмпатии и не понимает людей. Эпштейн понял, что так все оно и есть. Его дальнейшая жизнь зависела от того, насколько искусно он сумеет дистанцироваться от обнаруженных улик.

– Я просто коп, – подчеркнул он. – Это твое дело.

Ассистентка не стала с ним спорить.

По всему гало рушились альянсы. Тлеющие кризисы в системах Пентре-Де, Асвенка и Фран-Порти разразились открытыми конфликтами. Затем война вспыхнула повсюду и стала делом каждого, так что ее требовалось по возможности оперативно интегрировать в личный рабочий график. Семисекундные сегменты, трехминутные документалки. Фокусированные дебаты, встроенные медиа. Двадцатипятичасовой прямой эфир mano a mano[79] из разных родов оружия в Малом Магеллановом Облаке, обзор всей кампании с первого дня, с приложением интерактивной карты финтов флотилии ЗВК у β Киля. Углубленный курс: Как гамма-лучевая война пришла на Кассиотону-9, Вездесущая угроза гравитационно-волновых лазеров и Мы хотим спросить у вас, как иначе они могли бы решить проблему? Людям это нравилось. Военные симулякры полностью занимали их настоящее, где неутолимые стремления всей жизни, которым они потакали, удавалось интерпретировать как восторг. А под прикрытием прикрытия по всему гало катилась война настоящая, пока не достигла Панамакса IV.

Риг Гейнс, испытав неожиданное беспокойство по поводу этих событий и, не в последнюю очередь, своей роли в них, метнулся на «Шестом маршруте» к месту археологических раскопок Алиссии Финьяль. Он надеялся убедить ее убраться с планеты вместе с ним, пока дела своеобычно не повернули к самому скверному сценарию. Он, правда, не думал, что она согласится.

Там было жарко, а в ее доме – пусто. В монастыре его ждала записка: «Риг, когда начнется дождь, тут случится кое-что очень красивое». Дождем и не пахло. Камни так раскалились, что жгли руку. Жар этот исходил не от дневного солнца, а словно бы из-под поверхности восьми риолитовых колонн вокруг фонтана, устремляясь вертикально вверх из центра группы. Гейнс весь день до вечера просидел там, ожидая появления Алиссии и глядя, как дрейфует тепловая рябь над гладкими овальными булыжниками. В четыре часа небо затянула облачность. Сверкнуло несколько зарниц, но ничего особенного вроде бы не намечалось. Однако в пять полил дождь.

– Господи, Алиссия… – вздохнул Гейнс. Пошел ее искать и тут же промок до нитки.

На центральной площади было пусто, если не считать детей, которые забегали перед Гейнсом, смеясь и вопя: «Ла Кава! Ла Кава!» Он последовал за ними на крытый рынок. Там тоже было пусто. По всему гало люди продавали друг другу обычные вещи, от пустых бутылок до кожаных поясов. Здесь же с лотков торговали обувью да десятидюймовыми голограммами очень толстых детей в кружевных воротничках. Дальше лежали буханки хлеба, словно крупные гладкие камни на пляже. Потом мясо. Толстые и тонкие куски. Длинные тонкие куски мяса висели над лотками подобно полупрозрачным шторам, распространяя кисло-металлический запах.

– Эй, ребята? – позвал Гейнс, на миг потеряв их из виду.

– Ла Кава! – воскликнули они.

Рынок был похож на темный лабиринт. В забегаловке для рабочих предлагали sesos rebosadas[80], мозги в соте, мозги всех видов; посетители ели стоя. Ноздри Гейнса заинтересованно раздулись, но мальчишки звали его дальше, на освещенную противоположную сторону рынка, откуда исходил иной запах. Через щели в крыше текли струи дождя. Ребята поманили его. Гейнс подошел, остановился, приглядываясь, что там, и вдруг понял, что не в состоянии ни пошевелиться, ни как-то описать смысл происходящего на второй площади, поменьше.

Площадь была в воде на два-три фута в глубину. Канализация забилась. Люди собрались туда потанцевать в сточной воде, среди мусора и дерьма всех сортов – от обычных испражнений до смятых упаковок. Мокрая вонючая одежда липла к их телам. Они танцевали и пели группами, высоко поднимая ноги и плюхая ступни в грязную воду, словно в набегающий предвечерний прибой, так что повсюду разлетались брызги дерьма. Некоторые утопали в дерьме по колено. Некоторые не танцевали и не стояли на коленях, но, прислонясь друг к другу, сплетались, явно трахаясь. Гейнс много чего в мире постиг, но не понимал, что тут творится. Он заметил Алиссию: та смеялась и звала его к себе. Дети заулыбались и вцепились в него. Гейнс рванулся изо всех сил и высвободился. Убегая с рынка, он заслышал низкий грохот где-то внизу, глубоко под ногами.

Дождь лил еще восемь часов. Гейнсу не хотелось спать. Он всю ночь провел в монастыре, подключившись к сети через сверхсветовой маршрутизатор, оставленный на орбите, а когда прекратился дождь и выглянуло солнце, сел у фонтана и оставался там, пока утреннее тепло не высушило его одежду. Вскоре после десяти вернулась Алиссия Финьяль. Усталая, но чистая и довольная. Полная энергии.

– Риг, ты тут поджаришься, – рассмеялась она и взяла его за руку. – Пойдем позавтракаем. Я на рынке хлеба купила.

Гейнс покачал головой.

– В чем дело?

Когда он не ответил, Алиссия отпустила его руку и сказала:

– Так и знала. Так и знала! Риг, ну это они так празднуют контракт с миром.

Она наклонилась вперед, глядя на него, но он по-прежнему ничего не понимал. Город как очередной «спиритуалистический двигатель». Как это объяснить? О, под рынком простирается цепь известняковых пещер. Типичный карст. Когда идет дождь, система пещер переполняется примерно через час, но стоит воде подняться до определенного уровня, как выскакивает воздушная пробка.

– Система опорожняется так же быстро, как наполнилась. Стоки уходят. Дождь очищает всё, а потом в городе начинается праздник, с фейерверками и пирушками, очень красивый. Все чистые и свежие, в лучшей одежде. Они были грязные, а стали чистые. Риг, ты разве не понял?

Она схватила его за руку, но он не шевельнулся.

– Ну как, отличается это от ритуалов исходных обитателей там, на вершине холма, когда они проводились – сто тысяч лет назад? Отличается это от вашей гребаной войны? Ну давай, Риг, признай: отличается ведь?

Гейнс уставился на нее. Полтора года назад она писала ему: «Крики птиц все страньше и страньше. Я сижу и пересчитываю колонны вокруг фонтана, а туристические ракеты взлетают вокруг меня в небеса, как чемоданчики с дешевыми сувенирами. Мне это так нравится! О, Риг, прилетай!»

– Мне просто нужно уладить этот вопрос, – сказал он.

Алиссия одарила его ядовитым взглядом, а он ее – рассеянной улыбкой.

– Между нами и вправду имеются различия, – сказал он. – Вижу, ты разочарована.

Вдруг все его внимание переключилось на входящий вызов.

– Что? Что вы имеете в виду – снова изменился?

Как только он закончил разговор, о чем бы там ни шла речь, в пятидесяти футах над домом безмолвно появился спикировавший с орбиты на термоядерных движках «Шестой маршрут», который прежде, с момента прибытия, шнырял вокруг второй точки Лагранжа. Алиссия неодобрительно посмотрела на корабль, потом на Гейнса.

– Убери это чучело отсюда, – велела она. – Не хочу я, чтоб оно рядом крутилось. Только не сегодня.

Она ушла в дом.

Гейнс хранил голограмму четырнадцатилетней Алиссии в форме какой-то молодежной организации ЗВК: всегда улыбчивой, неизменно дружелюбной и контактной. Через двадцать часов после ее отказа покинуть Панамакс IV он прибыл в Старую Рубку Лабиринта Перлант и с ощущением потери остановился там. В отсутствие Гейнса лаборанты Кейса, отчаявшись сладить с физикой Лабиринта, свернули системы удержания и окружили центр палаты синими галогенными лампами; за кругом света задумчиво шлялись стайки ученых, глядя на занимавшую его фигуру.

Долгое падение Перл, с рассвета до росистого заката[81], окончилось. Она лежала на боку посреди палубы из аллотропного углерода, подняв колено, изогнувшись в пояснице и упираясь локтем, так что верхняя часть туловища была приподнята и искривлена. Из угла рта вытекало нечто вроде зубной пасты, придавая ей успокаивающую человечность. В полете с ней что-то произошло: она выглядела частично женщиной в платье с рюшечками из ткани с металлическим отливом, сшитым по моде пятисотлетней давности, а частично кошкой[82]. Стоило Гейнсу моргнуть, как восприятие субъекта менялось: иногда на всю верхнюю часть тела, иногда только на руку или ногу. Конечности, кожа, костяк – все у нее было немного неправильное. Порой под женской плотью проглядывала длинная кошачья морда, а временами наоборот. Глаза ее, становясь человеческими, выражали почти гипнотическое спокойствие и удивление, словно она искала ответ на какой-то вопрос и не находила его, а может, оттого, что ее застигли в очень сложном и приятном даже для наблюдателя дезабилье; кошачья шерсть по краям изображения впитывала свет, уводя взор в разрежение, турбулентность и, наконец, прозрачность.

Трудно было не придать результирующей химере артистического толкования, не воспринять ее картиной или статуей, а может, репродукцией персонажа одного из религиокультурных пантеонов Древней Земли. На первый взгляд она казалась неподвижной, но, присмотревшись, можно было заметить, что фигура медленно поворачивается и извивается, пытаясь то ли удержаться в одной из форм как предпочтительной, то ли, напротив, принять их обе одновременно. Осознав, какой силы воли это требует, Гейнс лишился дара речи. Он почувствовал себя посвященным в исключительную тайну, предначальный круговорот событий, сопричастным усилию сохранения сложности перед лицом декогерентизирующих и дестабилизирующих сил во Вселенной. За ареной этой борьбы, там, где возились наблюдатели, вооруженные недостаточно мощными физическим воображением и интуицией, свет быстро выцветал до серого; тьма создавала иллюзию неограниченного пространства, в котором только и могут развернуться столь удивительные события.

Гейнс стоял и смотрел на нее, качая головой, пока Кейс не спросил:

– Ну, что теперь думаешь?

– Ничего я не думаю, – ответил Гейнс.

– А мы установили вот что, – проговорил Кейс. – Это не Алеф, но Алеф еще здесь.

– Откуда ты знаешь?

– Мы напустили на данные оператора. Он обнаружил, что за пятьдесят минут до исходной конвульсии Алеф начал подключаться к Лабиринту… – Кейс вывел голографическую схему, предположительно иллюстрирующую топологию Лабиринта, с его размерностью шесть целых четыре пятых. – А именно к сектору VF14/2b, где туннели заполнены сложными жидкими сверхпроводниками.

– Помню я VF14, – сказал Гейнс. Они с группой Эмиля Бонавентуры его прошли, как ему помнилось, в 2422-м или 2423-м[83]. – Эмиль считал, что этот участок сфокусирован на Тракте.

Не то чтобы у них было много времени для размышлений. Туннели пятидесятифутового диаметра изгибались в бессмысленных направлениях: облицованные плиткой, сырые, как в заброшенной подземке. В некоторых местах жидкость напоминала воду. В других она проедала скафандры, проникала сквозь них или сочилась, как теплая слюна у кого-нибудь изо рта. Он только и помнил, как Джонни Иззет блюет кровью на визор скафандра, а еще кто-то орет:

– ТВОЮ МАТЬ СУКА ВАЛИМ НА ХЕР!

Кровь Джонни, касаясь визора, мгновенно коагулировала, словно претерпевая фазовый переход. Затем туннель ожил, наполнился ионизирующим излучением и еще чем-то, на слух как музыка, но это была не музыка. Все направления стали неправильными. Что-то двигалось, непонятно что. Эмиль, Риг и еще двое попытались оттащить Джонни обратно, но не успели и ста ярдов преодолеть, как он скончался.

– Он считал, что этот участок мог быть предназначен для измерения времени на Тракте.

– Оказывается, нет, – сказал Кейс. – Не измерения. Манипуляции. Алеф здесь торчит уже полмиллиона лет. Физика у него любопытная, совсем не такая, как наша, но…

– Что новенького?

– …но ничего не давала, пока он не притащил сюда Перл. Мы не знаем, ждал ли он ее здесь, искал ли, нашел ли случайно.

Он жестом обвел суперпозицию состояний, застывшую перед ними в сеансе армрестлинга с реальностью глубокого отрицания собственной идентичности.

– Должно ли это было случиться? Мы подозреваем, что нет. То, что ты сейчас видишь, не есть Алеф. Но это и не женщина. Они двое производят на свет нечто третье.

У Гейнса перед глазами продолжал маячить почерневший изнутри визор шлема Джонни Иззета, а в ушах – звучать музыка неабелевых состояний при комнатной температуре.

– А кот тут при чем? – услышал он собственный голос.

Кейс на миг смутился.

– А, это, – протянул он. – Мы можем только предполагать, что он на самом деле не кот. По крайней мере, не в большей мере, чем она – женщина. Понимаешь?

– Не думал, что физика оперирует метафорами.

– В этом и соль. Чем бы ни была эта штука, она по всем признакам эмергентна. Она пока еще неполноценна, но уже самоопределяется. Она уже сорвалась с привязи. Она перешла в Лабиринт и работает с аномалиями VF14/2b как с механизмом. Она вовлечена в последовательность состояний нисходящей каузальности, отделяя себя от того, что мы с тобой воспринимаем как время.

– Зачем ей это? – спросил Гейнс.

– В ее прошлом ей что-то не нравится.

– Переоценка ценностей еще никогда не проходила с таким скрипом, – сказал на это Гейнс. Надо быть уж очень низкого мнения о себе, чтобы в такое вляпаться. – А что, если мы сюда ту полицейскую приведем?

Кейс недоверчиво покачал головой.

– Если надумаешь, я пас, – сказал он. Потом рассмеялся. – А знаешь, правила игры так изменились, что возможно, наверное, все. С тех пор как ты отлучился, оно про нее больше не спрашивало. Оно заинтересовалось чем-то другим.

Договорившись с Эпштейном и оставив его на месте преступления, ассистентка весь остаток дня колесила по городу на своем «кадиллаке». Странные силы задействованы здесь, чувствовала она. Она помнила всех, кого ей довелось убить, но не Тони Рено. В конце концов, уже после полуночи, она оказалась в «Кошачьем танго» с портняжкой Джорджем на прицепе. Джордж выглядел бледно, но позволил выставить себе несколько порций и с неподдельным интересом ловил каждое ее слово. В «Кошачьем танго» было тихо. Музыку тут ночью не играли. Эдит Бонавентура, хозяйка бара, сидела за стойкой и читала дневники отца. Залетали поздние пташки-пьянчужки, заказывали было выпивку, но при виде ассистентки, которая мешала «Блэк Харт» со снытьевой настойкой и глядела на них со своеобычным нехорошим интересом, сигали обратно на улицу, отменив заказ.

В два тридцать она спросила Джорджа:

– Тебе не кажется, что такой, как я, ничего не стоит выбросить из головы совершённое убийство?

И стала рассказывать ему, чего еще не помнит о себе. Она утверждала, что разговоры с Джорджем для нее – все равно что разговоры с доктором. Они даруют облегчение.

– Такие, как ты, всё знают про таких, как я.

Джордж ни малейшего понятия не имел о таких, как ассистентка, но предполагал, что в нынешнем своем обличье она появилась на свет из протеомного бака где-нибудь в «Prêter Cur». А вот кого за это благодарить, не знал. Спортивную полицию? ЗВК? Кем бы она изначально ни была, рассудил портняжка, в тот миг кости выпали для нее неблагоприятным раскладом. Кучка шарлатанов ее так перекроила, что и в дурном сне не привидится. Четырнадцатилетние кодеры и резчики, накачанные гормонами роста лемуров. Он так и чуял, как от них несет картофелем фри и сafé électrique[84]. Он так и слышал, как блажит на все ателье мелодиями реконструированного оортовского кантри «Радио Ретро», Ваша Звездная Станция, пока ассистентку кроят и режут вдоль и поперек, сметая самоорганизующимися нанонитями второй слой нервной системы с изначальным, решая, куда воткнуть радар и надо ли, делая ставки на нее в боях, где она в любом случае не приняла бы участия: слишком нелегальна была операция. Ассистентка больше никогда не вспомнит, кем была до нее.

– Тебе, по моим лучшим предположениям, – сказал он ей, – лет тридцать, может, тридцать два.

– О Джордж, вот за это я тебя и люблю, – сказала она ему.

Двумя годами позже, дав ей остыть и уверившись, что ее все еще можно причислить к людям, они выпустили ее на сцену в числе прочих ходячих психодрам.

– В моем случае – детективных драм. – Она стала набирать высоту. – Все обитатели теней, Джордж. Все способные держать оружие. Сперва спортивная полиция, затем Полиция Зоны. Мне нелегко было приспособиться, но я вскоре наводила порядок. От меня и ожидали высокой эффективности. – Она отпила еще рому. – И, Джордж, хочешь знать, какая у меня зарплата?

Она усмехнулась.

– Хватает киску потешить в твинк-баке. Раз в неделю – киску в баке. Но бак очень продвинутый, зуб даю.

– Вылезай из бака, а то до скончания века будешь жить ради того, чтоб туда вернуться.

Ассистентка сказала, что такая мысль ей в голову не приходила.

– Ну, вокруг любого контекста обернут еще один, а вокруг того – еще другой.

Она неудержимо расхохоталась. Через несколько минут стряхнула портняжку и вышла из бара: на повороте улицы был припаркован ее «кадиллак», и фальшкожа откидной крыши блестела под дождем. Она села в машину, двигаясь с преувеличенной осторожностью, потому что приняла на грудь как следует. Завела большой и надежный восьмицилиндровый двигатель, оглядела Стрэйнт. «Надо включить радио», – подумалось ей. Ночь отливала желтым. В перспективе узкой улицы фосфоресцировала дорожка между неоновыми вывесками – «Прямая нарезка», «Нью-нуэвская нарезка», «Отель Амбьенте» – до самой Зоны Явления. Ту ночь она закончила, как до нее много других, позволив себе часик отдыха у Зоны Явления под звездами Кефаучи, пока на задних сиденьях машин, похожих на ее автомобиль, грустили брошенные возлюбленными одиночки; она глядела через просторы свалок и Окраину туда, где физика стала такой странной, что даже ее саму в этом переплюнула. «Пограничье – моя сильная сторона, – хвасталась она Джорджу-портняжке. – Я сама себе пограничье».

– И в тот миг, как до меня это дошло, я поняла также, что мне нужно имя.

В гало имя – это всё. Без имени ты никто. Она испытала Фортунату, Цереру, Безумную Сирил[85], Беренику. Она побывала Квини Ки[86], миссис Смит[87], Бизнесом, Зажимным Патроном, Мучнистой Росой, Мирандой, Кальдер-энд-Арп, Уошбернской Гитарой[88]. Она испробовала Мани Педи, Вэллнесс Люкс, Пропавшую Лизу[89], Феди Пантеру, РЕКС-ИЗОЛЬДУ, Огу Ферай[90], Рестилан[91] и Аникет[92]. Была она и Джет Тон[93], Жюстиной[94], Пантопонной Розой, Клептопастик-Фантастик, Лорен Бэколл, Автоматом, Девчонкой, Которая Сломает Что Угодно. ОАО «Фрэнки Мэшин и Убийство». Свойством Марковской Цепи. Была Элизой, Эллис и Элиссой. Элиссой Мэй. Руби Мэй. Лулой Мэй. Рубиновым Вторником[95], Мэй Уэст и Мэйдэй. Она была Единственная, Двухдолларовое Радио, Фламинго Лэйн[96]. Сутки пробыла Подружкой на Свадьбе. Затем Спанки[97]. Затем Мисти[98]. Побывала Ханной Рейч[99], Жаклин Ориоль[100], Чжан Юмэй[101], Хелен Келлер, Кристиной Келлер, Ольгой Товыевски[102], KM, LM, «M3 в Орионе»[103]. Ей понравилось имя Сабиха Гёкчен[104], но она не уверена была, как его правильно произносить. Что толку от имени, если другим непонятно, как его произносить?

Побывала она также Полиной Гоуэр[105], Джеймсом Ньюэллом Остербергом[106] и Селией Ренфрю-Маркс. Эммелиной Панкхерст[107]. Ирмой X. Колетт[108]. Мамой Док[109]. Дот Док[110]. Она не помнила, осмелилась ли назваться Сестренки-Мастерицы Чужими Руками Жар Загрести. А скажем, Лучший Моторчик на Свете?

Вскоре после того, как ассистентка, размышляя обо всем этом, уехала, Джордж вывалился из «Кошачьего танго» и, опираясь о стену, блеванул. Утирая рот, он смотрел, как удаляются задние фары «кадиллака». Он раздумывал, оставит ли ассистентка его в покое хоть когда-нибудь.

22

Незримые врата

Вырванная из сумбурного сна слегка назойливыми звонками дочери, Анна Уотермен пошла у нее на поводу и позволила записать себя на последний сеанс к Хелен Альперт.

Доктор большую часть утра убила, препираясь с поставщиком запчастей к «ситроену» в Ричмонде, и приятно удивилась, когда увидела клиентку с латте и круасанами на двоих. Анна, кажется, похудела со времени предыдущей встречи? Но, наверное, нет, решила Хелен Альперт; наверное, это эффект перемены позы.

– Очень предусмотрительно, Анна, – похвалила психиатр пациентку, хотя пить кофе после восьми утра у нее не было в обычае.

Анна чувствовала себя немного пристыженной. Совсем как подавать на развод. Перед покупкой кофе она полчаса слонялась по Хаммерсмитскому мосту, глядя в коричневую воду на чьи-то попытки галанить кормовым веслом, и тщетно пробовала загнать себя на прием. Оказавшись наконец в кабинете врача, исполненном яркого света и уставленном свежими цветами, Анна испытала умиротворение, да и Хелен Альперт так радушно ее приняла, что непонятно было, как начать. Она пояснила, что уже годы живет словно бы в анабиозе. По всему судя, это состояние изжито. За последние несколько месяцев жизнь Анны вышла из спячки, которой она прежде не хотела замечать, и принудила хозяйку снова принять в себе участие.

– Мне это не очень нравится.

– Никому не нравится, – согласилась доктор.

– Нет. Но им так хочется.

– Анна, меня заинтересовала ваша формулировка: принудила снова принять участие. Что вы имели в виду?

– Например, Марни заболела.

– Жаль это слышать.

– Но мне это было приятно. Знаю, странно прозвучит. – Анна не знала, какую откровенность может себе позволить, учитывая, что это Марни ее сюда заманила. – В любом случае пора ей меняться.

– Вам кажется, что она слишком много времени отдала материнству?

– И еще кое-что произошло, – сказала Анна, – но об этом я предпочту умолчать.

Психиатр усмехнулась:

– Дело ваше.

В сложившихся обстоятельствах подколка вышла на редкость деликатная.

– Я просто хочу пожить своей жизнью, – услышала Анна собственный голос: сказано было чуть более напористо, чем стоило.

– Все хотят. А что именно с Марни не так?

– Она анализы сдает.

Наступило молчание; доктор Альперт вертела в руках гелевую ручку, всем видом намекая, что ждет продолжения. Анна подумала, не описать ли визит в больницу Святого Нарцисса, где женщин придавливала симптомами система, а расписанием жизни – мобильники; не рассказать ли про толстяка на ресепшен, про пятно на потолке в форме раковой опухоли… но предпочла избежать неминуемой интерпретации своих ассоциаций и, чувствуя себя обязанной что-то добавить хотя бы вежливости ради, просто сказала:

– Я никогда не хотела исследовать свою жизнь, я просто хотела оставаться в ней.

Высказывание это равносильно было ставке или гамбиту.

– Нет, – поправилась она, прежде чем Хелен Альперт успела влезть сама, – я не то чтобы жила без восприятия себя. Конечно, оно у меня было. Но послушайте, Хелен, дело в том, что… если поймете меня, но поймете же… я кое-кого встретила. Мужчину.

Она рассмеялась.

– Ну, скорее мальчишку. Разве это так ужасно? Майкл мертв, но я снова чувствую себя живой и хочу остаться. Живой.

Такое решительное отрицание заставило психиатра преисполниться ревнивым восхищением.

– Я рада, – соврала она: ясно было, что на самом деле нет. Она задумалась, почему ее это вообще должно занимать. Потянулась через столешницу и накрыла ладони Анны своими. – Расскажите, что вам снилось вчера ночью, и я вам поясню, почему вам не стоит прерывать сеансы. Еще рано.

– Вы знаете, – сказала Анна, – я вчера ночью вообще спать не ложилась. Разве это не странно?

Спустя полчаса Хелен Альперт и ее клиентка распрощались у дверей, стараясь не подать виду, что обе будут скучать друг по дружке. Анна быстрым шагом удалилась по Чизвикскому молу в сторону Хаммерсмитского моста не оглядываясь. Хелен перешла дорогу и облокотилась на перила. Утро выдалось солнечное, но воздух пробивал холодком: сентябрю пора было признавать, что игра окончена. Уровень Темзы понизился, река выглядела угрюмо: шел отлив. Пара-тройка диких уток, потолкавшись и покрякав в прибрежной грязи, внезапно снялись с места и с таким видом, будто все утро готовились к этому, полетели на запад, набирая высоту, пока не пропали за деревьями на противоположном берегу.

Вернувшись к себе, психиатр отложила распечатку истории болезни Уотермен, но, передумав, стала сердито листать ее, приготовившись к новым заметкам. Клиентка застряла в подростковом периоде, на всем протяжении брака с Тимом Уотерменом отрицала свою взрослость. И к чему это привело? Она фактически стерла воспоминания о жизни с первым мужем, но осталась привязана к нему, а через него – к заблокированным мыслям. Почему же это самоотвращение сейчас дало слабину? А этот навязчивый сон? Другие сны тоже кажутся диагностически ценными, даже снабжены полным набором диагностических инструментов для расшифровки. Но корень проблемы, безусловно, Майкл Кэрни. Хелен Альперт представить себе не могла, каково это: быть не в силах забыть человека и в то же время – бессильной вспомнить его. Самообман Анны каким-то образом изловчился проникнуть в реальность: биографические сведения о Кэрни были так скудны (математик, покончил жизнь самоубийством, омрачил все жизни, каких коснулся), что образ его выплывал из фокуса.

Но в этот день психиатра больше интересовала фигура Брайана Тэйта: избрав для себя роль послушного экспериментатора, ассистента, рабочей лошадки в упряжке своего друга, концептуального гения, Тэйт совершил карьерное самоубийство, лишь бы остаться в стороне от грандиозного финала психодрамы Кэрни. Существенная разница между ними состояла в том, что о Тэйте доктору Альперт было известно достаточно и она могла его разыскать. Она даже разузнала его адрес, где-то в сердце чопорного Уолтэмстоу, в коконе северолондонской академической мафии. История болезни весь день пролежала у Хелен на столе. Она захватила распечатки в свой любимый ресторан, «Ле Вашерен» на Эктон-Грин, где взялась перечитывать в спокойном, неизбежном, но оправдывающем себя цикле ланча: утиные яйца в кокотнице сменялись assiette[111] с зайчатиной под черносливом, а та – фруктовым пирожным с рюмкой арманьяка; столики вокруг постепенно пустели.

– А знаете, – сказала она официантке, изумленно вскинув голову на часы, которые натикали уже два пополудни, – счет меня приятно удивил.

Вскоре она уже ехала в Уолтэмстоу. Если Брайана Тэйта удастся найти, то, возможно, он согласится рассказать – про Кэрни, про события того времени, про исходную Анну. Конечно, выходить с ним на контакт неэтично с ее стороны. Она вынуждена была признать также, что открывает для себя неожиданные аспекты собственной личности. До сих пор доктору Альперт удавалось успешно отделять свою жизнь от жизней пациентов, и она гордилась тем, что даже перед угрозой провала всегда закрывает дело без компрометирующих связей.

В три часа дня каршолтонская Хай-стрит, окутанная плотным влажным воздухом, погрузилась в густой бесформенный туман, вытеснивший звенящую утреннюю свежесть. Анна Уотермен бесцельно бродила по улице из конца в конец, оттягивая неизбежное.

Она полистала стоковые книжки в «Оксфэме», постояла немного перед искусственным водопадом Гроув-парка, где вода испарялась, оставляя по себе запах гниющих птичьих перьев. В конце концов, сделав вид, что хочет перекусить, зашла в паб у прудов и заказала пинту пива. Вкус пива напомнил ей мальчишку, его нервическую эрекцию и обращенный внутрь взгляд. Проведенный с ним день возвращался к ней не столько воспоминаниями, сколько единым слитным потоком ощущений, рождая дрожь, которая знакома всем, но остается безымянной; она поднялась и стала ходить вдоль стен бара, глядя на постеры, чтобы себя хоть чем-нибудь занять. Клуб «Chat Noir»[112]. Клуб «Авиатор»[113]. Анонс октябрьской гонки на тракторах и декабрьского шоу китайского цирка. Потом она бросила эти попытки, села в углу и позволила дню перетечь в вечер. Люди приходили и уходили, перебрасываясь фразами вроде:

– Сил моих нет, я не могу так жить.

Она уловила обрывок слова «паттерны» или, возможно, «патенты»; потом, уже яснее, «контракты», а может, все же «контакты». В телевизоре над барной стойкой начался футбольный матч одного из первенств континентальной Европы. Наливая Анне третью пинту «Янга», бармен пустыми глазами посмотрел на нее и отвернулся.

Балки из фальшдерева, декорированные потолки, цветочный ковер оказывали на нее ощутимое, если и не осознаваемое, противотревожное воздействие: к семи часам вечера Анна и думать позабыла про дискомфорт утренней встречи с доктором Альперт, набралась смелости и решила таки отправиться на Оукс, 121.

Когда она покинула паб, там уже стоял вечерний дым коромыслом.

– Он стейк не осилит, – крикнул кто-то в зале, – у него потом геморрой начнется!

Смех.

Вдали от центра улицы окутал чужеродный туман: он разогревал ночь, придавал ей желтоватый оттенок, но не трансформировал. Казалось, вот-вот запоют цикады – и увидишь собственную тень на крытой штуком кривобокой стене, дополнительно отграниченной от внешнего мира пальмами и джакарандами. Вместо этого Анна обнаруживала уже знакомый падуб да грязную штукатурку с каменной крошкой, а на замшелой подъездной дорожке – сомнительной надежности британский спорткар 1970-х или «лендровер» на короткой оси, купленный для годичного путешествия за границу, но так и не пригодившийся великовозрастному подростку: пятнадцать лет назад глобализованные экономики, уйдя в штопор взаимной перепродажи новых услуг, всецело посвятили себя падению, и машина оставалась ржаветь под зеленым брезентом.

Анна пробралась к двери черного хода, держа перед собой жесткий диск, словно пропуск. Откуда-то изнутри дома через главное окно сочился тусклый свет. Прижав лицо к стеклу, она увидела все таким же, каким оставила в прошлый раз: потрескавшийся зеленый линолеум, скатанный в трубку коврик напротив двери, на столике – мексиканская сувенирная коробочка с крохотным человеческим черепом на алой подложке. Старый диван с пестревшей прорехами, вроде бы ситцевой обивкой теперь стоял у стола. На диване восседали две женщины: невысокие, крепкого сложения, в темных одеждах, у каждой на коленях одинаковый пакет из «Хэрродса». Анна слышала их голоса, но не понимала, о чем они говорят. Спустя несколько минут на пороге возникла инвалидная коляска, которую толкал перед собой смутно различимый тощий силуэт. Мальчишка, предложивший Анне «Потерянный горизонт».

Брайан Тэйт выглядел хуже обычного. Верхняя часть тела ему больше не повиновалась и обмякла, накренившись, на страховочных нейлоновых ремнях коляски; голова – лысая, изъязвленная, хрупкая на вид, словно кости черепа истончались год от года, с тех пор как Майкл Кэрни бросил Тэйта на произвол интерпретации совместно полученных данных, – упала на левое плечо. Рот постоянно разинут. Один глаз прикрыт, веко опущено, щека внизу ввалилась; другой же, постоянно открытый, оказался синим, как птичье яйцо, и через него Тэйт бросал ясные взоры на все подряд, от стены и окна до мексиканской коробочки с ее любопытным содержимым. Глаз казался живым, сфокусированным, но все же это был только глаз, не обязательно соединенный с чем-нибудь еще. На коленях – грязный коричневый бумажный пакет. Мальчишка припарковал инвалидное кресло рядом со столом, повернув Тэйта к дивану. Тщательно поставил кресло на тормоз, с заметным усилием нахлобучил Тэйту на голову белый мотоциклетный шлем в стиле 1960-х, дополнил образ лыжными очками и сел на пол, скрестив ноги.

– Вот, – сказал он деловито. – Вот и он.

Женщины промолчали, вяло и устало, как в приемной у стоматолога. На диване места оставалось мало, но туда каким-то образом ухитрился втиснуться между ними третий, коротышка средних лет с ярко-рыжей шевелюрой. Он поелозил, широко улыбаясь во все стороны, будто после недавнего удачного выступления на публике. Грязное руно рыжих волос, алкогольный загар и хриплая, запоминающаяся манера дышать: казалось, избранный стиль жизни вскоре неминуемо погонит его наружу, в центр Лондона, где он будет шляться вверх-вниз по Шафтсбери-авеню, выкликая:

– Меня покусали, ребята! – Покажет туристам след на шее, словно от крокодильих зубов. – Эй, гляньте, меня покусали, ребята!

Минуты две-три все действующие лица молча созерцали Брайана Тэйта, не столько изучая его, сколько, как показалось Анне, подтверждая его присутствие здесь, затем, не сговариваясь и будто не замечая друг друга, но с общей целью, завозились с одеждой. Женщины задрали юбки выше бедер и наклонились вперед, раскорячив ноги; мужчина с некоторым трудом расстегнул ширинку узких «ливайсов». Зашелестела ткань, кто-то пару раз вздохнул. Все принялись мастурбировать. Еще через две-три минуты они по-прежнему были этим заняты, глядя вперед с выражением абсолютной отстраненности. Анне почудилось, что она слышит их запах через стекло. Резкий, дрожжевой, не слишком неприятный, но и не особенно привлекательный. Одновременно Брайан Тэйт начал мять покрытыми печеночной пигментацией руками коричневый бумажный кулек на коленях, извлекая оттуда объедок двойного чизбургера с беконом. Тэйт разломил его на части, аккуратно отделил мясо от булочки, поднял его перед собой, кивнул и с улыбкой уставился в пространство где-то над мексиканской коробочкой.

– Оно приближается! – вдруг придушенным голосом произнес мальчишка. Остальные промолчали – или, быть может, едва заметно ускорились. – Оно приближается!

Женщины на диване застонали. Рыжеволосый мужчина ойкнул и задержал дыхание. Вдалеке звякнул телефон. Мексиканская коробочка внезапно осветилась изнутри и выпустила в комнату облачко тонкой белой пыли.

– Меня зовут, – начал голос из коробочки. – Меня зовут… – Потом: – Есть тут кто-нибудь?

Брайан Тэйт попытался ответить, но не издал ни звука. Одну руку он вытянул в облачко пыли, предлагая чему-то, невидимому Анне, остатки чизбургера, словно рассчитывал получить одобрение. Спустя миг стеклянная стенка коробочки сорвалась с петелек. Оттуда вылетела белая сиамская кошка Тэйта. Выхватив чизбургер, она прыгнула хозяину на плечо и принялась жевать добычу. Женщины удвоили усилия, застонали, напряглись, стали озабоченно тереться друг о друга и тем самым привели комнату в состояние безразмерностное, но в то же время исполненное возможностей. Воздух вокруг дивана зарябил, исказился; вскочив, мальчишка отвесил инвалидной коляске яростного пинка в алогичном направлении – как показалось Анне, вдоль оси, которой не было у самой комнаты, – и вдруг кресло унеслось прочь по любопытной спиральной траектории. Тэйт с кошкой улетели в нем, уменьшаясь в размерах по мере ускорения, и пропали в углу потолка. Фигуры на диване умолкли. Воля оставила их, одежки смялись, плечи покрылись пылью, как после бомбардировки; они скорчились в позах эмбрионов. Оконное стекло внезапно треснуло от края до края и упало на клумбу к ногам Анны. Мальчишка высунулся наружу и сказал:

– Эй, ну ты бы хоть зашла!

Он засовывал пенис обратно в джинсы, словно сверточек бледной замши. Анну передернуло от недовольства. Она поспешно вернулась на улицу и подняла голову, глядя на крышу дома номер 121. Что она рассчитывала там увидеть? Трудно сказать. Вероятно, Брайана Тэйта и его кошку: как те по спиральной траектории возносятся к молочным облакам, сквозь которые время от времени проглядывала пара-тройка неидентифицируемых звезд – единственное доступное на тот момент напоминание о бесконечном космосе, где, как считается, обитаем мы все.

Она помнила все, но это не имело никакого смысла.

– С меня хватит, Майкл, – проговорила она, будто Кэрни и впрямь восстал из мертвых рядом с ней и они снова, как тридцать лет назад, замерли в виду того же дома после событий равно странных и дестабилизирующих. – Я сыта по горло всем этим.

Она села на поезд в 9:27 вечера на Каршолтон-Бичес. Местные рейсы задерживали из-за технических работ. Через Клэпхэм шел грузовой состав, и серые глыбы цемента почему-то казались плотнее, реальнее, чем сам вокзал и пассажиры, снующие туда-сюда с одежками в пластиковых пакетах или кошками в корзинках. Анна оглядела перрон и пожалела о высказанном желании обосноваться здесь: в свете ртутных ламп станция выглядела совершенно заурядной. Она вспомнила, как говорит Хелен Альперт: «Я бы подзывала поезда там ездить. Просто за компанию». Очередная скверная шутка за счет лечащего врача, очередной повод зацепиться за ее внимание. Человек в желтом рабочем комбинезоне бродил по платформе, останавливаясь время от времени заглянуть в освещенное окошко кафе с таким видом, словно предметы внутри – чашки, пирожные, шкафчики, бумажные салфетки – были отнюдь не такими обычными, легко доступными для наблюдения, совершенно четко явленными. Остальной перрон пустовал.

На пересадке поезда шли лениво. Колеса оглашали рощу и пустынный выгон печальным звоном. Добравшись наконец домой в тридцать пять минут первого, она выслушала сообщение от Марни:

– Мам, пожалуйста, не уходи невесть куда, ничего мне не сказав. И вообще, как у тебя все прошло утром?

Анна села на унитаз, спустила колготки, стянула обувь и поскребла подошву. Школьницей, в конце 2000-х, Марни так брезгливо относилась к мобильникам, что наотрез отказывалась обзаводиться телефоном, хотя трубки уже превращались в один из главнейших опорных столпов подростковой культуры. Что же с тех пор пошло не так?

– И вообще, я хочу знать, как у тебя все прошло!

Анна понятия не имела, как интерпретировать увиденное в Каршолтоне, и так же не имела понятия, как интерпретировать собственную историю. В конечном счете, если у тебя определенный склад ума, ты даже скучное от экстраординарного затруднишься отделить. Вот поэтому-то восемнадцатилеткой и лежишь ничком на полу ванной, изучая отражения собственных пор в блестящих черных плитках. А если потом кидаешься за спасением к ненормальному, твоя это ошибка или нет? Почем знать. Важнее другое: прошлое нельзя изменить, его можно лишь оставить позади. Люди, в том числе мертвые, всегда слишком многого требуют. Она устала быть чужой девчонкой на побегушках.

«Я сделала все, что было в моих силах, – подумала Анна, – и теперь меня это больше не заботит». Столько времени отдав неблагодарной работе, она хотела теперь просто пожить в свое удовольствие. Для начала она открыла дверь внизу на лестнице и окна, потом – бутылку красного вина. А футлярчик с карманным жестким диском вышвырнула в мусорное ведро.

Если сейчас позвонить Марни, они просто наорут друг на друга. Чтобы избежать этого, Анна унесла бутылку на диван…

…и почти немедленно проволокла себя через слои молчаливого хаоса в сознание навстречу коту Джеймсу: тот смотрел ей в лицо и громко мурлыкал с видом то ли довольным, то ли собственническим. Она лежала обнаженная. В какой-то момент она проснулась, не запомнив этого, заперла дом и переползла в кровать.

– Убирайся, Джеймс… – Она перекатилась прочь от него и с пружинного матраса королевских размеров; отчаянно захотелось пить. – Мы даже не одного вида.

Сон продолжался, хотя она этого не понимала.

Она лежала на боку в платье от Версаче и длинных черных перчатках, приподнявшись на локте, на черном стеклянном полу. Она не превращалась из женщины в животное или из животного в женщину. Она не пребывала ни в переходе между этими состояниями, ни в каком-то из них конкретно: она была очень занята, проживая их одновременно. Себе она казалась не привычной Анной, но и не кем-то еще: ее словно размазало и разнесло по значащим сторонам парадокса или конфликта, в согласии с Фрэнсисом Бэконом. Пробуждение не прервало этой тяжелой неблагодарной работы в суперпозиции (Кто-то же должен взяться за эту работу, дорогая, сказала бы Анна Марни) и не уменьшило связанного с ней ощущения. Хуже всего было чувствовать себя без сознания, вовлеченной в этот процесс, причастной к нему. Еще хуже, что он стал чем-то вроде комментария к ее жизни, исходящим из внутреннего источника, чьего существования Анна предпочла бы не замечать. На полпути прочь из комнаты она передумала, вернулась и обняла кота.

– Прости, прости, прости, – сказала она ему. – Джеймс, если хочешь моего совета: никогда не совершай неудачного самоубийства. Тебя никто, блин, никогда не пожалеет, и ты сам меньше всего.

Джеймс позволил отнести себя вниз. Стоило Анне открыть дверь кухни, как кот шмыгнул во мрак, но уже через несколько минут вернулся возбужденный и приволок неоново сияющую почку. Размерами примерно два дюйма на полтора, с пухлыми, манящими глаз очертаниями, насыщенного бледно-синего цвета, почка была покрыта прозрачной кожурой, на вид одновременно неподатливой и ненадежной. Джеймс прыгнул на рабочий стол и вонзил в почку зубы, тяжело дыша краем пасти.

– О, бога ради. – Анна попятилась на случай, если бы из почки что-то брызнуло. – Все, я запираю дверь.

Но на пороге ее застигла долгая молния, мягко подчеркнув силуэт Анны и отбросив ее тень на противоположную стену. Грома не было. В кухню ворвалась волна влажного тепла. Переходная погода, присущая обычно иной местности: плотная низкая облачность, запахи дождя и статического электричества. Кот поднял глаза и снова опустил.

– Кто там? – прошептала Анна. – Кто там?

Она выглянула в сад. Тот уходил вдаль, удлиненный и слишком узкий, затянутый тепловой рябью. Вдалеке, у беседки, продолжали сверкать молчаливые молнии и свершаться катастрофические перемены.

«Опять горит, – подумала Анна. – Как скучно».

На сей раз беседка показала ей целую серию зданий: ветряную мельницу шестнадцатого века в Даунсе, диккенсовский коттеджик, перепачканный дегтем, точно перевернутая лодка на пляже, палладианскую ротонду и языческое капище, на месте которого она стояла и куда обрушилась. Структуры эти медленно сменяли друг друга под разными ракурсами. Каждую отличал не только собственный архитектурный стиль, но и стиль изображения, от резкой детальной фотографии до сент-ивского импрессионистского наброска, от силуэта с архитектурного чертежа до масштабной готической модели. В один момент – беседка с гравюры на дереве, окруженная неподвижными языками пламени; в следующий – рисунок импасто, разглаженный чьим-то пальцем.

Остановившись лишь вытащить компьютерный диск Кэрни из мусорного ведра, Анна вышла в сад и замерла под фруктовыми деревьями, босая, нагая, безмолвная, потеряв представление о собственном возрасте.

– Кто бы ты ни был, – урезонивающе проговорила она, – я не знаю, чего тебе от меня нужно.

Вместо ответа беседка циклически прокрутила еще несколько своих версий, став последовательно картой Таро (Башня, вечно падающая, вечно в огне, указательница и предвестница перемен в жизни); каноническим фейерверком чьего-то ушедшего детства, «вулканом» из красной и синей бумаги, исторгающим розовый свет, дым, снопы искр и толстые струи лавы; покосившейся ярмарочной палаткой с разноцветными дешевыми флажками и свесами крыши. Воздух за беседкой рассекли мультяшные ракеты, взрываясь и извергая на землю струи объектов, падающих с нелогичными звуками – пластиковая посуда звенела, как колокол, а эдвардианский вагон поезда издавал жесткий шелест голубиных крыльев в опустевшем заводском помещении; еще не достигнув земли, они складывались в несколько раз и исчезали. Эти объекты пахли кожей, изморозью, лимонным пирогом с меренгой; они пахли наркотическими прекурсорами. Пахли мылом «Пирс».

Анна подходила все ближе, пока жар не стал стягивать кожу над глазами. В этот момент беседка стабилизировалась. Стала знакомым садовым домиком. Затем плотный фонтан предметов поменьше брызнул из клумб, струи их потекли из двери, полились с крыши, как тысячи светлячков метели перед фарами машин, предъявляя ювелирные украшения и лакрицу, эмалевые беджики и осколки стекла. Гирлянды разноцветных ярмарочных фонариков и бисера, сверкающие рождественские украшения. Маленькие механические игрушки – жуки, поплавки, прыгающие кенгуру, все как одна заводные, с проржавевшими потрохами времен первой великой фазы китайской индустриализации. Полосатые цирковые мячики. Тысячи разовых ручек. Тысячи дешевых поломанных GPS-брелоков. Колокольчики и задвижки. Птицы, что по-настоящему щебетали; птицы, что некогда пели. Миллион крохотных электронных компонентов и обломков древних плат, словно из всех транзисторных радиоприемников, погребенных когда-либо в земле, а с ними – как сокровища из кургана! – тихая музыка и голоса «Часа отдыха для рабочих», «Женского часа» или «Путешествия в космос»[114], всех передач, какие им довелось воспроизвести. Мгла маленьких товаров. Обломки жизни – или сами по себе чья-то жизнь.

Анна Уотермен, урожденная Сельв, остановилась в паре шагов от входа в беседку. Склонила голову, прислушалась.

– Кто там? – произнесла она. – О, а это еще что такое? – проговорила она.

Когда она перешагнула порог и начала падать, все успокоилось, погрузилось в тишину и запахло гостиничной ванной. От удивления она выронила компьютерный диск. В последний момент ей между ног метнулся черно-белый кот Джеймс. Все трое, женщина, животное и накопитель данных, вместе вывалились из этого мира. Свет и тьма замелькали, как в стробоскопе, среди нежданного молчания и стали деловито переключаться по всему электромагнитному спектру.

23

Шепоты и сердца стуки

М. П. Реноко, таинственный программный продукт, который, как судачили, один уцелел от цирка Сандры Шэн, припозднился из инспекционной поездки по карантинным орбитам всея гало.

Он устал, но был счастлив. Визиты эти, интересные, но с необходимостью нелегальные, исчерпывали возложенную на него миссию. Груз на месте, клиент в ангаре судна, именуемого ныне «Нова Свинг», его роль почти отыграна; он пошел напоследок прогуляться, отмахать свою милю вдоль территории цирка на берегу моря в Южном полушарии Нью-Венуспорта. Поодаль мотеля и бара в пене играло солнце, волны колотились в обрывистый берег, усеянный валунами размером с крупные предметы бытовой техники, а люди, мужчины и женщины равно, нежились на каменистом пляже, как ящерицы, лениво глядя, как взрывается перед ними прибой. М. П. Реноко говорил, что огромные волны с тем же успехом можно заменить голограммами, и отдыхающие этого даже не заметят.

– Ты бы удивилась, – добавил он, обращаясь к шагавшему рядом с ним призраку, – как мало у них здравого смысла.

– Но взгляни! – ответило привидение. – Взгляни же!

Оно ковырнуло каблуком гальку, нагнулось и что-то подняло. Ободрав с него приставшие водоросли, показало старинную круглую монетку с маленькой квадратной дыркой посередке, сохранившую каким-то образом блеск.

– Внизу в скалах, – сказало оно, – пауки плетут паутину. Всего в паре футов от прибоя! С каждой волной паутина содрогается: трудно передать, какою тревогой нас это преисполняет. – Оно пожало плечами. – Но год за годом пауки плетут паутину.

Оно подбросило сверкнувшую на солнце монетку.

– Орел или решка? – спросил призрак.

– Мне тебя не переспорить, – признал Реноко. – Я понимаю, как неправильно с моей стороны говорить: «Я думаю, что… Мне бы следовало говорить: «Аз есмь мысль о том, что…»

Привидение взяло его за руку. Лицо азиатки осветила слабая улыбка.

– Да, это так, – сказала она. – Я ненадолго. Назад в цирк? Или пойдем пообедаем?

– Я готов отправиться куда угодно.

В полумиле от них, под скалами, без устали пенился и плясал океан. Никто не понимал почему. Дело тут было не в температуре. Какая-то физическая закономерность, но менее обыденная. Пена зависала тысячефутовыми призматическими занавесками, переливаясь странными цветами: розовым, лимонно-шербетовым, диковинным синим оттенка металлик; через эти шторы можно было заметить силуэты экстатически ныряющих в прибое чаек. На самом краю скалы, извлекая прибыль из первобытного чудачества планетной кухни, стоял ресторанчик шестьдесят на шестнадцать футов, под названием «Мэннхиллский бубен», в стиле О’Махони, но завсегдатаи, нервные менеджеры среднего звена с прибрежных ракетных верфей, называли его просто «Бубен». Днем над декоративной крышей с черепицами из стекла и нержавейки носились чайки. По вечерам «Бубен», казалось, кренился к волнам – вот-вот упадет – и перемигивался с морем собственной мятно-зеленой, насыщенно-красной и серо-стальной иллюминацией. К семи столики пустели. В «Бубен» приходили не за едой. Сюда являлись постоять у стены, обращенной к морю, понаблюдать за непревзойденным зрелищем актуальной фазы Вселенной.

– В одиночестве, – сказал Реноко, – тут начинаешь слышать голоса. Из прибоя.

Он сам удивился, как устал.

Вскоре после этого на борту «Новы Свинг» развернулись странные события. Замигал свет в каютах. Динаточные двигатели резко включились, ненадолго заглохли и врубились снова, будто испытали кратковременный ишемический приступ, и в памяти всех членов команды возник синхронный пробел.

Внизу, на главной грузовой палубе, прокатилась волна, словно саму материю хватил удар. Свет и тьма перемешались. Саркофаги обстучало друг о друга, точно лодки на швартовых в бурю. Крышку K-бака снесло и покатило по полу, расплескалась протеома, похожая на грязную соленую воду в ночи. Сквозь поверхность жидкости катапультировалось тело обитателя бака, по виду – человека земного типа, наркомана с частично заросшим беспорядочной щетиной волос ирокезом и парой татуировок в форме змей. Ниже диафрагмы тело напоминало обугленный, изодранный плащ. Из позвоночника в нейротипичных энерготочках торчали провода. Чуть не захлебнувшись, он блеванул в приступе головокружения, какой накатывает при внезапно прерванном межзвездном полете, и в панике оглядел грузовой отсек, уставленный саркофагами. С него ручьями текла протеома, пахнущая конским костным клеем, прогорклым жиром и альбумином яйца-болтуна. Что бы ему ни снилось, видения эти смыло. Он не привык присутствовать во Вселенной вне электронной формы; когда-то умел, но с тех пор немало воды утекло. Он опустил глаза.

– Господи, Реноко, – пожаловался он в пространство, – у меня ж, блин, ног нету. Ты бы меня хоть предупредил.

Он поддался соблазну выдернуть из позвоночника толстые провода в резиновой оплетке. Попытался вытереть протеому руками, но не смог.

– Твою мать! – сказал он.

Состояние K-бака его, судя по всему, немало впечатлило.

– В следующий раз, – проговорил он, обращаясь к саркофагам, – напомните, чтоб я не таким кружным путем возвращался. У вас салфеток не найдется?

Интересно, какого те мнения о его перформансе?

Им понравилось. Они ведь были чужаки. Они провели уже четырнадцать дней в клаустрофобически тесном главном грузовом отсеке «Новы Свинг», привязанные черно-желтыми страховочными ремнями к шкафчикам для инструментов с хлопающими дверцами, среди надписей об опасностях работы с плазмой. Они знали, где находятся, и понимали почему. Им это было не впервой. На службе у Сандры Шэн они сотнями лет странствовали по разным местам. Они взяли на себя критически важные жизненные функции Обсерватории и Фабрики Естественной Кармы. Они покинули нормальные среды обитания, оставили дома и близких, став частью двигателя перемен лжекитаянки. Подобно ей, они действовали от имени других, на благо других. Выступление обожженного человека им понравилось, как нравилось вообще все здесь.

«Нова Свинг» прогрызала длинную нору меж звезд, а обреченный экипаж порою выглядывал в иллюминаторы: когда вместе, когда поодиночке. Их объявили в розыск на нескольких мирах. Обвиняли в контрабанде артефактов. Потенциальном нарушении карантина. Желали допросить в связи с убийством какого-то Тони Рено в Саудади. «Нова Свинг» шныряла от планеты к планете по Пляжу. Приняв на борт искореженный K-бак, она успела затем тихо наведаться на Козий Глаз и Инвертированный Лебедь, побывать в пустоте, разделяющей Радиозалив и сам Тракт, и на семьдесят четыре часа лечь в дрейф по тщательно засекреченным координатам, отключив все системы, в облаке Оорта знаменитого Ченнинга XVII. М. П. Реноко при всех этих визитах не присутствовал. Но стоило команде списать его со счетов, и коротышка просунул голову через переборку каюты с таким видом, словно они с Толстяком Антуаном все еще продолжают разговор, начатый на Мире Веры Рубин, в «Восточно-Уральском природном заповеднике».

– Толстяк Антуан, каждый из нас – свой собственный эволюционный проект! – возвестил он.

– Господи Иисусе!.. – вымолвил Антуан.

– Что это за старый хрыч? – поинтересовалась Ирэн. Она смерила Реноко взглядом потемневших от насмешки глаз. – А, вон ты кто!.. – сказала она. – Антуан, слезай с меня.

Нельзя сказать, что она ненавидела бородку Реноко или его облик педофила 1960-х, сам по себе, бесспорно, шикарный. Ирэн активно не нравилось ощущение, что у Реноко все время козырь в рукаве припрятан. Или даже не козырь, а вся колода.

– Входи, – пригласила она, прикрыв бедра одеждой. – Мы как раз везем твой груз идиотских игрушек.

– Вы отлично поработали! – воскликнул Реноко.

– Реноко, ты нам лапшу на уши не вешай. Нам нужны только… – она сделала универсально понятный жест, – деньги. Потом убирайся и свою ржавую сантехнику прихвати.

Язык ее тела намекал: если им и движут неведомые силы, с Ирэн лучше не связываться.

Антуан взял ее за руку.

– Зачем вы убили Тони Рено? – спросил он у Реноко. – Мы так не договаривались.

Реноко озадаченно взглянул на него.

– Это не мы, – возразил он.

Ирэн выставила перед собой руку ладонью вперед.

– Но и не мы, – сказала она.

– Спасибо за информацию, – ответил Реноко. И, обращаясь к Антуану, добавил: – Я все утрясу.

Подмигнул и пропал за переборкой. Он не имел в виду деньги, но Антуан не мог знать этого. Перед самым исчезновением лицо Реноко добавило:

– В течение следующего часа у вас могут быть некоторые проблемы со связью. Не паникуйте.

После этого Реноко материализовался внизу, на грузовой палубе, и обнаружил обгоревшего пассажира рядом с одним из саркофагов: тот орудовал сварочным аппаратом четырехсотлетней давности. Везде летали искры. Свет и жар сварки придавали грязному тесному отсеку сходство с горнилом божественного творения. Реноко минуту-другую восхищенно наблюдал за работой пассажира, затем спросил:

– Это что, сварка металлов в активных газах?

Обгоревший пассажир откинул сварочные очки и покачал головой.

– В инертных, – сказал он. – А ты сваркой занимался?

– Никогда, – признал Реноко. – Но мне нравится смотреть.

Пассажир кивнул с таким видом, словно все время слышит подобные комплименты, но по-прежнему ценит. Не каждому дано овладеть искусством сварки. Некоторое время в отсеке царила атмосфера энтузиазма, потом пассажир заметил:

– Ну и дерьмовое же тело ты мне подкатил!

– Твое собственное, – указал Реноко.

– Не помню, чтобы так с собой обращался.

– И такого хватит, – сказал Реноко. – Она говорит, можешь начать в любое время. Они тебя ждут на карантинных орбитах.

Обгоревший пассажир почесал свой ирокез.

– Если не сейчас, – спросил он себя, – то когда? – Но похоже было, что он колеблется. Потом, пожав плечами, он усмехнулся и похлопал Реноко по плечу. – Так что, она в конце концов явилась попрощаться с тобой, эта китаяночка?

Реноко улыбнулся.

– В конце концов явилась, – отозвался он.

– И тебе стало лучше?

– И мне стало лучше, – согласился Реноко.

– Это хорошо, – сказал обгоревший пассажир. Потом коснулся рукой головы Реноко.

– О! – вырвалось у того. Реноко увидел нечто совершенно особенное.

– Она старается для каждого.

Реноко завалился назад, со вздохом соскользнул по переборке, осел на пол, после чего стал терять себя из виду. Ощущение было жутковатое. «В моем случае, – снова напомнил он себе, – неправильно говорить: „Я думаю, что…“ Следует всегда говорить: „Аз есмь мысль о том, что…“». Потом его не стало. Он перестал быть мыслью. Впрочем, пока ребята с Земли едят ланч, частица Реноко всегда пребудет фрактальным воспоминанием в базе данных «Блестящего пятицентовика» – уловить и распространить любой свет тусклый свет через трещиноватое стекло иззубренный свет рифленой хромированной пластины покрытой отражающей пленкой розовый диффузный неоновый свет размытый по потолкам мебель «формика» вычурных пастельных оттенков рифленая хромированная декоративная пластина барной стойки интересный отблеск на шахматных плитках пола сияющий лимонно-шербетовый свет оттиснут на каждом кресле из розовой фальшкожи идеальный сахарный оттенок все предметы точно карамельные все предметы идеально опредмечены собой и в то же время идеально подобны всем прочим о эти странные пластиковые подносы синие металлик, – не столько глюком, сколько резонансом, остатком резидентной программы, которая раз-другой в год печатает себя списком эстетических возможностей на чеках кассовых аппаратов по всему гало, особое предпочтение отдавая нью-венуспортскому «Бубну».

Через сорок секунд грузовая палуба озарилась ярким светом.

Внутренние коммуникации вырубились. Наверху, в рубке управления, замигали тревожные огоньки.

– Принять! – скомандовала Лив Хюла пилотскому интерфейсу. Ничего. Она рукой запихнула проводки глубже в рот.

– Пфиять!

Слишком поздно. Они были наполовину выведены, когда прервался контакт. Она запихивала провода все глубже, пока нёбо не стало кровоточить, но система не откликалась. Вместо этого Лив выдернуло прочь из себя и пустило длинным безличностным маршрутом.

Когда восприятие реальности вернулось, Лив обнаружила, что смотрит на корабль через внешние роевые камеры. По бронзовому корпусу, точно пылинки по улице в жару, сновали авторемонтные устройства. Корма то проявлялась, то исчезала из виду. Аутригеры, дюзы, невысокая, похожая на авокадо выпуклость, где находился динаточный двигатель… через них мерцали звезды. Снизу, где раньше располагались грузовая палуба и машинное отделение, во тьму уходили прерывистые размытые струи плазмы, вытянувшись уже на астрономическую единицу и закругляясь, словно ятаганы. Лив стало плохо. Коннектор наполовину торчал у нее из мягкого нёба комком золотистых проводков, а она только и могла, что щелкать тумблерами.

– Антуан? Ты там?

Никто не ответил. Внутри корабля одно за другим отключались и исчезали целые секции: машинное отделение, грузовые отсеки, коридоры, вентиляционные шахты, трапы. Сунешься не в ту дверь – и кто знает, что за нею окажется? Лив все видела, но чувствовала себя ослепшей. Экраны рубки были заполнены чем-то вроде калек серого на сером – ее корабль плыл через сияющую тьму. Там ничего не было, но чувствовался строгий порядок.

– Господи, Антуан, – сказала она, – ну во что ты опять вляпался?

Ее никто не слышал.

Антуан меж тем избавлялся от бремени дерьма, а Ирэн, которая Реноко не доверяла ни на грош, держала путь через жилую секцию в сторону грузовой палубы, прихватив из оружейной каюты свой любимый автоматический «Фукусима Хайлайт» и облачившись в легкий белый скафандр; прозрачный шлем она отстегнула и засунула под мышку. Трапы в тусклом аварийном свете изгибались под экспрессионистскими углами; чем ближе к корме, тем ненадежнее становилась гравитация в коридорах. Связь отрубилась. Трудно было судить, где верх. Ирэн, впрочем, выглядела просто превосходно в облегающем скафандре, и ее лицо в рамке волнистых светлых волос изображало непреклонную решимость.

– Тут чертовски жарко, – констатировала она. – Есть тут кто-нибудь?

Она приложила ухо к двери, ведущей на грузовую палубу.

– Вау, – сказала она. – Лив? Антуан? Я что-то слышу!

Положив на пол «хайлайт» и шлем, она открыла дверь и вошла.

В тот самый миг, как Лив заслышала странные крики Ирэн, недостающие секции корабля вернулись на место. Антуан так и не узнал, что они исчезали. Он появился в рубке, наспех застегивая штаны, и вместе с Лив пустился бежать по коридорам «Новы Свинг»: кое-где приходилось наудачу бросаться в лестничные шахты, уходя от зон взбесившейся физики. Корабль пересобирался вокруг них. Корпус звенел и лязгал. Дверь на грузовую палубу была приоткрыта, и оттуда в коридор падала вертикальная полоска лимонно-желтого света, а внутри продолжался какой-то непостижимый переход. Метались неясные тени, звучала музыка, похожая на церковную, везде летали искры, и чей-то голос вопил:

– Бля! Бля!

Антуан решительно отвернулся, но так же решительно сунул руку за дверь. Пошарив там некоторое время и растянувшись по стене, он все же ухватил Ирэн за щиколотку и выволок ее в коридор.

– Антуан… – прошептала она озадаченно, словно констатируя простой факт, – Вселенная не такая, как нам кажется. – Протянула ослабевшую руку к Лив Хюле, настойчиво продолжила: – Там ничто по нашей мерке не скроено!

Она изогнулась в объятиях Антуана, заглянула ему в глаза.

– Не смотри туда! Не смотри туда!

– Он не смотрел, – заверила ее Лив.

Она не знала, так ли это на самом деле. У нее кровило нёбо в том месте, откуда Лив выдернула пилотский интерфейс. Она чувствовала, как трепыхаются на деснах ломтики плоти. То и дело Лив казалось, что она уже умерла – в сотне световых лет отсюда, на загадочном астероиде. Ее одолевали кошмары: как ее находят спасатели, зажаренную слабым ионизирующим излучением на пересечении двух коридоров, и над забралом шлема оттиснуто нечитаемое имя. День за днем, погружаясь во внутреннюю жизнь корабельной аппаратуры, она лежала в пилотском кресле, и ее вечно морозило от данных систем наблюдения. С первого дня контракта Реноко что-то пошло не так, и с каждым новым артефактом, доставленным в грузовой отсек, за кораблем становилось все тяжелее уследить. Лив понятия не имела, способна ли «Нова Свинг» в нынешнем состоянии позаботиться о себе сама.

– Саркофаги! – кричала Ирэн. – Саркофаги!

Лив Хюла захлопнула дверь грузовой палубы и осторожно попятилась, держа перед собой двумя руками «хайлайт» Ирэн.

Они оттащили Ирэн обратно в жилую секцию. Чуть живая, Ирэн всю дорогу ничего не соображала, бредила и плакала. Потом заставила Толстяка Антуана переодеть ее в лучшую новую одежду и отнести к иллюминатору. На теле Ирэн не было ни царапины, но жизнь утекала из него в пустоту так быстро, что это буквально чувствовалось физически.

– Звезды! Какие красивые! – произнесла Ирэн и закрыла глаза. Кожа ее стала свинцовой. У Антуана же, после того как он вытаскивал Ирэн с грузовой палубы, что-то случилось с рукой. Он посмотрел на девушку и решил, что та умерла. Но спустя миг Ирэн с улыбкой продолжила: – Антуан, обещай, что обойдешься без моей культиварки. Если мне суждено умереть, я хочу умереть навеки, здесь и сейчас, окончательно и по-настоящему.

Мгновение она, казалось, взвешивала сказанное. Затем стиснула его руку.

– И да, я хочу, чтобы ты себе нашел другую! Конечно хочу! Антуан, в жизни нельзя оставаться одним, люди для этого не приспособлены, и у тебя будет еще много возлюбленных. Но, солнышко, я хочу, чтобы ты меня потерял. Понимаешь?

Антуан, у которого чуть не отнялся язык, промямлил, что понимает.

– Хорошо, – сказала она.

Вздохнула и улыбнулась, словно тяжесть упала с ее плеч.

– Взгляни, какие звезды, – опять попросила она Антуана. Потом, сменив тему, добавила что-то ему непонятное: – Тут обуви выше крыши!

Ухватилась руками за его плечи, подтянулась, окинула взглядом каюту.

– О Лив! – произнесла она. – О наша прекрасная, прекрасная ракета!

Антуан не выдержал и разрыдался. За ним разрыдались и остальные.

24

Цепочка импульсов

В 3:50 пополуночи ассистентка посетила «У Лулу» на Ретайро-стрит, заведение, лишь недавно пополнившее ночной график обхода. Там она выпила чашку эспрессо, держа ее обеими руками и задумчиво танцуя в такт музыке, как учил Р. И. Гейнс, пока над городом занималось преддверие зари. Когда совсем рассвело, она поехала обратно на Стрэйнт-стрит поговорить с приятелем и конфидентом, генетическим портняжкой Джорджем. Моросил дождь, похожий на туман. «Кадиллак» прокатился по Стрэйнт и тихо затормозил у «Глубокой нарезки» – двигатель мощностью в тысячу лошадок уже работал на выкате. Ассистентка (назовем ее Пантопонной Розой), высокая, очень коротко стриженная блондинка, имела вид крутой и безжалостный, какой достигается лишь основательной перекройкой. Она ступила на тротуар.

– Эй, Джордж! – позвала она.

Ответа не было. На лице ассистентки возникло озадаченное выражение. Дверь ателье оказалась широко распахнута. С улицы внутрь задувало морось. Она обоняла запахи верфей. Слышала, как подтягиваются на заводы работницы утренней смены. В желтоватом уличном свете блеснул керамический магазин реактивного пистолета Чемберса: ассистентка неслышно вынула оружие из кобуры и опустила к бедру. В одно мгновение снаружи, в следующее внутри: молчаливая и улыбчивая, миг перехода неощутим. Ателье вроде бы пустовало, тем не менее она не чувствовала себя в одиночестве. Кто-то здесь затаился, маскируясь в инфракрасном и радиоспектре, неслышный в обычном и ультразвуковом диапазонах активной эхолокации. Он был здесь. Она могла крысиное дыхание за две комнаты заслышать, но не слышала ничего. Кто-то прятался в одном с ней помещении. Маскировка была неряшливая в том смысле, что сама себя выдавала. Что-то не сходится, и уже одно это наводит на подозрения, как бы чисто все ни казалось. Она ничего не обоняла, но чуяла неладное. Она не могла зафиксировать врага, но знала, что тот здесь. Затем раздался шепот, которого она почти ожидала, довольный голос из пустого угла:

– Меня зовут Перлант…

Ассистентка выстрелила из реактивного пистолета Чемберса точно туда, где ее системы зафиксировали голос. Мягкий кашель выстрела, и в углу ателье возгорелось розово-серое пламя. Тепловая волна отдачи. В лижущей зыби перемен теплой геометрии комнаты среди сумрака ассистентке удалось зафиксировать движущийся объект. Обманка. Он был повсюду в комнате. Он был повсюду вокруг, и…

меня зовут                   Перлант меня

зовут                              Перла

меня                               Перл

Прозвучал низкий харизматичный смешок перестроенного существа.

Выстрели оно сейчас в ответ, ассистентка погибла бы. Оно было там и не там, здесь и не здесь. Затем очутилось у нее прямо перед носом. Это была высокая женщина с пепельно-белыми волосами, очень коротко стриженная, с видом крутым и безжалостным: чувствовалось, что она без труда способна ускориться до пятидесяти миль в час и включить ультразвуковую эхолокацию. Наверняка у такой, как она, даже моча нелюдская.

Это была она сама.

Она исчезла. Она оказалась рядом и недосягаема. На миг все замерло, а потом провалилось в небытие.

– Господи! – вырвалось у ассистентки. Системы скакнули в закритический режим. Она успела ускориться как раз вовремя, чтобы догнать вязкую рябь на пороге. Пуля реактивного пистолета издала сердитое кошачье шипение и взорвалась на улице. Выскочив наружу, ассистентка обнаружила, что попала в собственный автомобиль. Пламя, пожиравшее «кадиллак», отражалось в окнах «Кошачьего танго», но казалось парадоксально неподвижным, точно на старинной гравюре или барельефе. Из бара выглядывали ошеломленные пьянчужки. Они даже не успели напугаться как следует. Она слышала, как удаляются шаги: неторопливые, потому что обладательница ног уже была в трех улицах отсюда. Об этом она подумает позже, в своей комнате, когда припомнит, как лицо, до безумия схожее с ее собственным, взглянуло ей в глаза с расстояния десяти дюймов, проявившись пятислойным оверлеем в ложных цветах, оскалив зубы в идеально копирующей ее собственную насмешливой улыбке, и признает, как далеко все зашло. А сейчас у нее в голове крутилось только:

Но ведь нет на свете меня быстрее!

В ателье пролилось несколько струек оранжевого света от горящего «кадиллака», проскользнув между жалюзи и едва касаясь пыльной конторки, слегка озаряя старые постеры и отключенные протеомные баки. Если свет можно охарактеризовать как «жареный», размышляла ассистентка, то именно так он в ту минуту и выглядел, подсвечивая голый линолеум и выхватывая из тьмы лежащий с открытыми глазами труп. Она опустилась на колени. Джордж истек кровью час назад, в правой подмышечной впадине у него зияла глубокая проникающая рана, словно кто-то атаковал его, вскочив прямо с пола, а перед тем пролежал всю ночь в полной тишине, в засаде жадной до фотонов тьмы пустого ателье на грязном полу: вскочил и пронзил Джорджа под правым плечом пальцами одной руки, коническими в сечении и очень острыми. Вид у портняжки был почти расслабленный: самое страшное, что с ним могло случиться, то, чего он все это время и боялся, уже произошло, не только подтвердив его опасения, но и освободив от них.

– Джордж, – прошептала она. – Мой бедный Джордж.

Так, по мнению ассистентки, могла бы проститься с любимым Пантопонная Роза. Будь Джордж жив, ассистентка задала бы ему вопрос, взыскуя мнения профессионала:

– Ну разве может такую, как я, пробить трясучка?

В это время сорока световыми ниже по Пляжу наскоро сколоченная команда сорвиголов ударного звена ЗВК пришла на помощь. Звено «Полета Леви» насчитывало дюжину кораблей, способных на все. Психопатическому единению типичного K-звена они сказали твердое нет, заменив его неустойчивым ребяческим (возраст: от десяти до тринадцати) товариществом на почве общего интереса к винтажному военному антиквариату с Древней Земли. Их нынешнее задание могло показаться странным и даже недостаточно хипстерским, но лишь до тех пор, пока не дотумкаешь, что сотню тысячелетий назад Панамакс IV населяли суперкрутые рептилии-телепаты из-за пределов изученной Вселенной, похожие на ацтеков. Приключеньице что надо.

Уважение к суверенитету планеты в нормальных условиях потребовало бы от «Полета Леви» отправить один из своих кораблей во вторую точку Лагранжа для дальнейшей координации действий с другими сторонами. На Панамаксе IV стоял дым коромыслом, так что нужды в этом не было. Сторон конфликта насчитывалось по крайней мере четыре, помимо самого звена, а война велась в нескольких местах одновременно: от соседней системы в пяти световых годах, по каталогам проходящей как Флекситон α-5, до окрестностей парковочной орбиты Панамакса. Тяжеловооруженные суда ЗВК в реальном времени обменивались ударами с Восьмым флотом ужасников и уже подпалили по ходу дела соседний газовый гигант. Два десятка дипкораблей с Денеба минировали местное солнце. Туземные диссиденты, в спешке оснащая свежеиспеченными ГПВРД свою авиацию, тщились забросить самолетики на ближнепланетные орбиты; а подбитые в подбрюшье «Дневные сделки и крупные скидки», боевой корабль с двигателем Алькубьерре и частным новочеловечьим экипажем под командованием парочки теневиков, называвших себя «Фермионный Джо», пытались затормозить в атмосфере, избегая столкновения с планетой. В этот момент половина звена «Леви», а именно «Виски Браво», «Ночная пицца», «Жирдяй Микки из Детройта» и «Шестой маршрут», прокралась в атмосферу (никому эта среда по нраву не была, но что поделать) на скоростях не выше двух махов, лавируя как между собой, так и среди врагов. Остальные корабли звена рассредоточились между Флекситоном и облаком Оорта системы Панамакс, включили интерференционные генераторы и принялись со своеобычными пикосекундными интервалами прыгать от одного свернутого измерения к другому, то возникая в обычном трехмерном пространстве, то исчезая оттуда по мере надобности.

– …атака, четыре градуса над эклиптикой, два световых наружу.

– Есть.

– Веду. Контакт. Веду, веду…

– Прямо под тобой, «Жирдяй Микки».

– Весь его база принадлежать нам![115]

Наблюдая за действиями «Полета», которые в обычном времени представлялись трепыханием разноцветных пятен поперек голограмм пустоты, тихими разговорами на сверхсветовом канале, историческими хрониками событий миллиона наносекунд прошлого, отстоящих на целую астрономическую единицу, Р. И. Гейнс впечатлился их спокойствием и профессионализмом. Им тут выпало так много работы, что в их поведении чувствовалось некоторое замешательство. Тихие ритмы и ударения немногословных реплик наделяли устные переговоры определенной надежностью. По контрасту с тем, что докладывали встроенные журналистские ИИ, получая комментарии от самих пилотов по коммерческим маршрутизаторам:

– «Полет Леви» не стремится к передышке. Этим ребятам она ни к чему. Они хотят работать.

– «Полет Леви» сюда прибыл поработать, – сказал Пит Титер, обращаясь к Тэнки Лабром. – Работа улучшает их самооценку.

Но по любым меркам они уже опоздали. Зона раскопок Алиссии Финьяль на вершине холма испарилась еще до их прибытия. Над ее домом также поднимались облака маслянистого черного дыма от крупномасштабной перестрелки из термобарических орудий. Фонтан, каменные арки, просторные прохладные галереи и светоносные серые тени монастыря – все исчезло, и, может быть, Алиссия вместе с ними. Остался последний шанс ее отыскать.

Город заметно постарел с тех пор, как Гейнс последний раз его видел: так меняется ураган, вступая на сушу. Где-то выше по течению прорвало плотину, и за час в Ла Каву выплеснулся миллион тонн воды. Карстовая система просела и обрушилась, город провалился вместе с нею. Он не представлял, как там, внизу, мог бы кто-то выжить. Но Карло, K-питан «Шестого маршрута», умудрился опустить корабль менее чем до пятидесяти футов над серо-коричневыми турбулентными потоками, так что Гейнс предоставил ему разбираться в происходящем и обшаривать уцелевшие каменные постройки. Справа и слева нервно дергались остальные корабли звена, стараясь не задеть друг друга: их теперь обильно смачивало брызгами. Выглядели они здесь неуместно, точно палачи на дне рождения, исполненные неуемного интереса к мышцам шей или весу гостей, но делали все, что в их силах, для помощи выжившим. В норме такое поведение не было им свойственно. Дневной свет вспыхивал и гас внезапно и без повода; гамма-лучи озаряли небеса, срезали верхушку очередного холма и уходили на километр вглубь, после чего местность снова темнела. В эти моменты K-рабли пробивала волнительная охотничья дрожь, контуры их размывались от активации стелс-систем, с неторопливой кровожадностью выдвигались орудия. Они себя лучше чувствовали под гамма-обстрелом.

– Там внизу полная неразбериха, – констатировал Карло. Затем предостерег кого-то на другом корабле: – Тэнки, продолжай уходить от меня по правому борту с кормы. Десять метров, сближение. Держи курс.

Гейнс смотрел, как сметает на пути к морю дома и мосты несущийся в потоке мусор.

– Там ничего не осталось, – вынужден был признать он.

– Господи, Риг, мне очень жаль, – сказал Карло. – Но послушай, можно ведь еще снизиться! Тебе понравится, если мы еще снизимся?

– Карло, валим отсюда.

Карло активировал фреймодвигатели. Вокруг «Шестого маршрута» зажглись факелы двигателей на других кораблях. «Полет Леви» развернулся к планете хвостами и воспарил через облака радиоактивной пыли на скорости в сорок махов. Минуту-другую они покрутились на парковочной орбите, глядя вниз. Кто-то совсем рядом, кто-то, располагавший доступом к первоклассному оружию, окончательно психанул. На Панамаксе, как заключила Тэнки Лабром, явился суровый песец. Высокоэнергетические рентгеновские лучи четвертовали кору, испаряя первые пятьдесят метров в месте контакта и равномерно переплавляя остаток. Поверхностные объекты выше двухсот футов уже превратились в геологическую пасту, и по остаткам искореженного пейзажа, словно алый язык между губ, неспешно двигалось раскаленное зарево. Тектоника плит включилась в заварушку. Атмосфера ревела и свистела перегретыми газами. Гейнс смотрел вниз и жалел, что не успел понять дочку так же хорошо, как она его. Он вспоминал ее слова:

– Риг, как древен был этот народ!

Может, внизу хоть клочок земли уцелеет от пожара?

Пока Гейнса занимали мысли об Алиссии, на другой стороне планеты крейсер ужасников, сбросив высоту до пятидесяти тысяч футов, врубил гравитационные двигатели и ринулся в размягченную кору. Физика вышла из себя. На поверхности под «Шестым маршрутом» сформировался отчетливый горб.

– Ебать-копать, ребята, – воскликнул Карло, – да это чучело насквозь лезет!

«Полет Леви» не мог упустить такого шанса.

Импасс ван Зант считал, что можно из морозильника вылезти и все равно обзавестись личностью: проблема в том, что ты нигде не будешь себя чувствовать в своей тарелке. День за днем он парил в пустоте, размышляя не столько о том, почему нет вестей из дома, сколько о том, где вообще был этот дом. Он знал, что идет война, но не был уверен, на чьей он стороне. Он испытывал одновременно ностальгию и чувство отрыва от реальности. Как можно ностальгировать о том, чего никогда не имел? Он поймал себя на мысли: вау, война на родине! Это, должно быть, незаурядное переживание: фундамент жизни из-под ног выбивают одним махом. Он ловил фрагменты новостных выпусков. Медленно кувыркались в резком свете корабли; проносились в поле обзора планеты, о которых он никогда не слышал. Дети о чем-то пели, выстроившись на темном фоне. Заголовок сообщал просто:

ВОЙНА.

Он испытал теплое, как при мысли о Рождестве или взрослении, чувство, задумавшись, что для большинства людей потеря всего на свете, всего, составлявшего суть их жизни, явится наиболее человеческим из переживаний. Новости поступали к Импассу главным образом с Тракта Кефаучи в виде не поддающихся дешифровке данных, и новостями-то были только для специалистов по физике высокоэнергетических магнитных полей. Он все еще размышлял обо всем этом, когда тень подруги накрыла его. Одного дисплея оказалось недостаточно, чтобы отобразить ее. Она парила через все три широкоформатных экрана, и свет K-тракта окрашивал кончики ее перьев мятно-голубым и розовым.

– Привет, – выдохнул Импасс.

– Чего ты хочешь? – произнесла она.

– Ты сегодня симпатично смотришься.

– Ты передаешь на всех частотах. Ты меня зовешь. Ты глядишь в темноту, пока я не появляюсь там. Чего ты хочешь от меня?

Импасс подумал.

Ему бы сказать сейчас: «Я себя паскудно чувствую, если мы за день ни разу не поговорим», или: «Думаю, тебе тоже одиноко», но оба утверждения оказались бы чересчур близки к правде. Поэтому он решил ответить первым, что в голову придет. Временами он составлял списки мест, которые могли бы сгодиться ему за родину. Например, ему нравилось, как звучат имена Акрукс, Адара, альфа Центавра, а в особенности Mögliche Wälder[116]. А больше всего – Мотель VI. Жизнь в Мотеле, как полагал Импасс, не слишком требовательна. Там не так просторно, как в пустоте, но все же комфортно, пускай и с натяжкой. Ему это казалось уместным компромиссом между тем, что испытывал сейчас он сам, и тем, что переживало остальное человечество. Он пытался приучить себя к этой мысли. Скачал себе каталог «Передвижные дома Галактики», где среди прочего обнаружил модели, основанные на классических мотелях эпохи модерна с гамбургер-закусочными: пастельный неон, алюминиевые стены, закаты и горные рассветы. Он показал подруге некоторые картинки.

– Хочу, чтоб ты помогла туда вернуться, – сказал он.

– Ты по своей воле сюда попал.

– Правда?

Она подумала.

– И почему ты теперь хочешь вернуться?

– Я слишком далеко зашел, – сказал он.

– Тебе не кажется, что ты к этому и стремился?

– Меня сюда выдавило напором среды. Я не мог не оправдать ожиданий друзей.

Риг, Эмиль, Феди фон Гэнг – торопыжки-археологи Радиозалива. Эд Читаец: этот, по слухам, угнал K-рабль и улетел на нем в сердце Тракта – самый идиотский поступок за все времена. Entradistas, небесные пилоты вроде Билли Анкера и Лив Хюлы. Такие давали кораблям имена вроде «Ослепленная светом», «Тайный свет», «Пятисотпроцентный свет» – короче, все, что угодно, был бы там «свет». Сочиняли записки у изголовья, сообщения на парковочной орбите: «Улетели, увидимся позже». У них проводка с самого начала была какая-то неправильная. У них движки сопели тяжелым рентгеном. Они улетали, терзаясь беспокойством, и возвращались либо богачами, либо безумцами, волоча на буксире звездолетную развалюху из другой галактики. Ракетные жокеи, которых гало знало по именам, но не по фамилиям.

Импасс пожал плечами. Извинился и ушел налить себе пива. Когда вернулся, увидел, что подруга еще там, и сказал:

– Я тут тридцать лет торчу – а стать не хуже их не смог. И как ты себе это представляешь? Импасс захотел вернуться и отыскать свой дом, ему надоело глазеть во тьму ради открытий, которых один хрен никто никогда не поймет. Что в этом странного?

– Ты зашел слишком далеко, – пробормотала она.

Ван Зант не понял, соглашается она с ним или нет. Когда он снова перевел взгляд на мониторы, подруга уже исчезла.

Ее не было два дня, а когда вернулась, они воззрились друг на друга в прежнем недоумении – со стороны Импасса искреннем, с ее стороны сердитом.

– Ну и? – бросил он.

Ожил другой экран и начал проецировать изображения с войны. Обнаженные тела в вакууме, стройные ряды K-раблей, исчезающих в черноте. Дыра через всю планету. Хаотические метания беженцев. Туристы, которые неделю назад улетели потрахаться в Зону Сумерек на Кунен, лежали на конкуре того самого, столько обещавшего, терминала немытые, измученные, терзаемые бессонницей. Или, в бежево-серых робах, торопливо выгружались из битком набитого грузовоза в сотне световых от дома, а их загоняли в тесные временные лагеря, где роились журналисты, волонтеры и скучающие инфантилы, невесть почему мотыльками летящие на пламень инферно.

– По всему гало рушится привычный порядок жизни, – прошептал ван Зант.

«Разве это не удача?» – хотел сказать он.

Подруга была иного мнения.

– Я помню все жестокости, которые ты наблюдаешь, – ответила она.

И добавила:

– Я много чего пострашней натворила.

И наконец:

– Правильно ли быть о себе такого высокого мнения?

Импасс не понял ее и обиделся.

– Эй, я же старался тебя не задевать! Ты сама говорила, что не помнишь!

Но она уже удалялась, белым узким пятном рассекая абсолютную арку вакуума.

– Мы что, впервые повздорили? – позвал ее Импасс.

Ответ он получил, но не разобрал – такой тихий, будто она выскальзывала не просто из локального пространства.

Обнаружив труп, ассистентка провела в «Глубокой нарезке» еще час, не понимая, что делать дальше. Пару раз она вставала и отходила от Джорджа выглянуть между полосок жалюзи на улицу. В итоге вызвала тощего копа Эпштейна. Она не хотела слишком откровенничать с ним, но попросила подсобить. Эпштейн сказал, что попробует, но, как он слышал, ассистентка уже не в фаворе. Вскоре прибыли копы – разогнать утренних зевак-пьянчужек и потушить горящий «кадиллак». Потом отбуксировали скелет машины прочь.

– Хорошая была тачка, – отсутствующим тоном заметила она.

С четвертого этажа управления Полиции Зоны на перекрестке Юнимент и По ей прислали новую машину, взятую из гаража. Она затащила Джорджа на переднее сиденье и отвезла через весь город к себе домой, в комнату близ глоубтаунского ракетного порта.

– А эту и машиной-то стыдно называть, дорогой, – сказала она ему, проезжая мимо Церкви на Скале. – Посмотри на церковь, Джордж.

На каждом повороте тело Джорджа кренилось из стороны в сторону. В конце концов она стала рулить одной рукой, а его придерживать свободной. Ей ничего не стоило удерживать труп, просто нужно было чем-то заняться.

– Джордж, тебя слишком легко удержать, – рассмеялась она. – Тебе надо лучше питаться, правда. И слезай уже с наркоты.

Она пронесла его по двум пролетам и уложила на свою кровать. Раздела, вытерла влажным полотенцем, уделив особое внимание ране в подмышечной впадине, и накрыла одеялом.

– Вот, – сказала она. – Видишь?

Обмякший Джордж лежал и смотрел в потолок.

Вниз по улице кто-то заиграл «Ya skaju tebe» в миноре, слишком затягивая паузы. Сентиментальная музыка, уместная для военного времени – поры расставаний. Звездные лайнеры переделывали в военные транспортники, и они теперь взлетали и садились в порту, так что по стенам комнаты ассистентки постоянно катилось разноцветное колесо, оставляя по себе небольшие активные рубиново-красные флуоресцентные пятнышки вроде умных татуировок. Лицо Джорджа из-за этого последовательно сменило три выражения, и на миг показалось, будто он пытается что-то сказать, хотя и мертв.

Так они убивали время до темноты. Джордж, казалось, все время пытался заговорить. Ассистентка сидела на краю кровати, ожидая, что он скажет. Потом сквозь стену прошел Р. И. Гейнс: камуфляжные штаны подвернуты до половины загорелых щиколоток, и так же до локтей закатаны рукава непременного легкого дождевика. Он нес холщовую сумку с кожаными застежками цвета его загара, из которой выглядывали приклад и магазин пистолета Чемберса. Он был бос. Он явно устал.

– А, привет, – сказал он ассистентке, словно не ожидал ее здесь увидеть.

Они посмотрели друг на друга.

– Костяное радио, – проговорил Гейнс.

Они несколько минут искали коробочку среди вещей ассистентки. Когда нашли, оказалось, что радио не работает. Гейнс опустился на колени и стал колотить коробкой о пол, пока стекло не разбилось и не вывалилась нижняя челюсть детского черепа. Вылетело также несколько белых мошек.

– Так сойдет, – сказал он.

Воспоследовали переговоры, которые Гейнс завершил репликой:

– Ты же знаешь, что тут все почти как в реальном мире. Может, тебе бы тоже стоило об этом подумать?

Он швырнул радио в угол.

– Топ-менеджеры, что с них взять, – пояснил он ассистентке.

После этого он заметил беднягу Джорджа, лежавшего мертвым под одеялами на кровати.

– А это кто?

– Я его убила, – ответила она. – Но не знаю как.

– Все мы ошибаемся.

Гейнс осмотрел труп:

– Ты пыталась с ним заняться сексом?

– Это в городе случилось.

Гейнс, заподозрив что-то посерьезнее обычного глюка, взял ее за руку и отвел к окну, где света было достаточно, чтобы считать поток данных с предплечья. Достаточно, но в этом свете черные готические символы и красные китайские иероглифы выцветали до светло-серых и оранжевых, а ее кожа обрела оттенок старой слоновой кости. Он понюхал ее ладонь и отпустил.

– У тебя проблемы с Kv12.2, – заключил он. – Эпилепсия.

Она уставилась на собственную руку, потом посмотрела Гейнсу в лицо (ему показалось, что она пытается оценить эмоциональный аспект разговора вместо диагностического) и, подумав, спросила:

– Может, сядешь на кровать? Поговорить надо.

– А ты и вправду чей-то проект, – сказал Гейнс.

Кто из них был большей загадкой для другого? Они сели на кровать, разделенные телом портняжки Джорджа, и уставились в стену. Гейнс так вымотался на Панамаксе IV, что его внезапно посетило, вытеснив остальные воспоминания, видение их с Эмилем Бонавентурой совместной вылазки в Лабиринт Перлант, в ходе которой они долго тащили по коридорам труп безвестного entradista, чей визор был изнутри покрыт спекшимся дюймовым слоем ошметков легких. Просидев так пару минут, он обнял ее за плечи.

– Я собираюсь тебя попросить об одной услуге, – сказал он, – если ты не против.

25

Орбиты для коротышек

Они погребли Ирэн в космосе, чтобы та могла вечно дрейфовать среди трэшовых диковин Пляжа, которые так любила.

Без нее было как без руля и ветрил. Жизнь едва теплилась. Связь глючила. В новостях одни утки. Сверхсветовые каналы только и судачили что о войне, и каждый световой сдвиг напоминал Лив с Антуаном о более счастливых деньках. Летать они не могли. Лив спустилась к Антуану и заявила:

– У меня рот разорван, но с мозгами еще хуже.

Антуан пожал плечами: он ничем не мог ей помочь. Они занялись сексом, ища успокоения, но только себе хуже сделали. «Нова Свинг» парила в пустоте. Когда же сами по себе включились динаточники и взяли обратный курс на Саудади, где все обрело начало, Лив с Антуаном испытали некоторое облегчение, что теперь их судьбу решат за них.

На грузовую палубу они по-прежнему не совались. Все время спали, изживая вину за Ирэн. Но когда корабль лег на обратный курс, активность подсознания лишь возросла. Антуану снилось, что он опять разжирел, оброс какой-то чешуей, точно армадилл, и весит с полбарреля. Снилось, что он умер. Лив преследовали призраки. Иногда ей чудилось, что в тускло освещенных коридорах и лестничных шахтах корабля летает предмет вроде разорванного плаща (хотя в этом сне, как она готова была сухо признать, значение плащ принимал чисто онтологическое, высокопарное: то была сама Лив, которая чувствовала себя одержимой наваждением), а в другое время, будто взыскуя ясности и легкости, сны возвращали ее к дням былой славы, в отель «Венеция» на Франс-Шанс.

…Расположенная между морем и городом, на расстоянии броска от спортивного ракетодрома, «Венеция», с ее высокими окнами без штор, светлыми грязноватыми номерами и полами из бледного дубового дерева без ковров, поглощавшими утренний свет, уже пять лет как стала краем обетованным всех ракетных жокеев гало. Двадцать четыре часа в сутки рядом со старой гостиницей гремел карнавал: неумелые татушки, неумелые прически, аматорские планы. У края ВПП люди на коленке строили себе звездолеты. Войдя, можно было обнаружить девятнадцатилетнего пилота, красавчика из красавчиков, спящим в пустом баре в четвертом часу пополудни – и вскоре подняться вместе с ним в номер на четвертом этаже, в отводном коридоре. Следующим утром ты просыпалась с улыбкой, завернувшись в розовое одеяло с раздельными секциями, которое потом, украв, таскала за собой по жизни, поднималась, подходила к окну и слушала, как с моря долетает нелегальный рев: там гипердипы, возвращаясь, лихо входили в нижние слои атмосферы на сверхзвуке.

Несколькими часами ранее утлые суденышки эти с наскоро принайтовленными чужацкими двигателями кувыркались в хромосфере Франс-Шанса (не забывая, для защиты авторских прав, записывать свои маневры на видео с виртуальным Hα-фильтром). А теперь их пилоты вознамерились первыми из людей пронестись на скорости более двадцати тысяч километров в час менее чем в пятистах футах над уровнем моря. Хрупкая и вместе с тем нутряная уверенность: ты тоже этим развлекалась, и тебе все еще недостаточно, и ты будешь повторять раз за разом, пока не выбьешься из сил. Потом окажется, что твой новый хахаль не кто иной, как легендарный Эд Читаец, а вы двое – прямые конкуренты в борьбе за Самое Дурацкое Достижение Года.

Лив проснулась и с пронзительной ясностью осознала благодаря перспективе этого видения, где именно ей раньше доводилось встречать человека в K-баке. Она вызвала Антуана, который уже три дня отказывался покидать свою каюту, поставив на автоповтор «Ya skaju tebe», и ел руками малиновое мороженое.

– Толстяк Антуан, послушай меня. Нужно сходить в грузовой отсек.

Антуан и ухом не повел.

Стены оплетены темными цветками граффити; бронированные переборки деформированы – не взорваны, не расплавлены даже, а принудительно перемещены через последовательность неестественных физических состояний; везде снуют авторемонтники: кто-то, подумала Лив, тут не ту кнопку нажал.

Фрагмент корпуса так и оставался прозрачен. Стена выходила в пустоту. Призрачный свет уголка Тракта обманывал глаз, удлиняя грузовую палубу так, что та казалась внешней, а не внутренней частью корабля. Беспорядок среди саркофагов лишь усиливал эту иллюзию. Их теперь трудно было сосчитать. Они лежали, наваленные друг на дружку, на некотором расстоянии от входа, и напоминали ржавые бойлеры со свалки. Там тоже продолжались ремонтные работы, но непонятно было, где именно: лишь слышалось брызгающее шипение. Взлетали и опадали искры, описывая золотистые дуги перед иллюминатором и отскакивая от палубы; охлаждаясь, они обретали вишневый оттенок. По переборкам плясали крупные тени.

Все тут провоняло хлебной плесенью – и М. П. Реноко, который лежал в позе деревянной марионетки традиционного театра под беспощадным, но ненадежным светом сварочной дуги, в почерневшей одежде, упокоив левую руку на колене под странным углом. Одна сторона лица провалилась в череп и переплавилась в слитную массу, словно бы пластиковую; другая скептически усмехалась, одобрительно поблескивая одним глазом, будто Реноко только что умер – или, возможно, даже был жив, но по каким-то причинам предпочитал отмалчиваться. Даже общество мертвеца здесь немного успокаивало. Лив остановилась рядом с трупом и вгляделась в фонтан искр.

– Можешь выходить, Эд, я тебя вижу, – крикнула она.

– Лив? Лив Хюла?

Она неделями наблюдала, как он бесцельно дрейфует по кораблю, полагая, что все спят; сейчас он поплыл ей навстречу, широко улыбаясь и раскинув руки. За много лет воспоминания о нем поизносились внутри. Сгладились от частого пользования, а сходства с нынешней фигурой, на этом конце его жизни, не имели и вовсе никакого. Но в цирке гало от края до края сцены одни фрики, а Эд Читаец что, рыжий? За ним волочились лохмотья и ленточки изувеченных органов.

– Лив, это ты? Господи Иисусе!

Не получив ответа, Эд недовольно поглядел на нее, словно перепутал с кем-нибудь, хотя имя вспомнил верно. Например, с недавней поклонницей. Сфокусировавшись в точке немного слева от Лив, он произнес:

– Прости меня.

– За что? – спросила она. – Эд, что с тобой стряслось?

– Ай, да как обычно, поизносился-поистрепался.

– Да уж. – И, не услышав ответной реплики: – Я тебя звала, но ты ни разу не показался.

Она выдержала паузу, но Эд не пожелал заполнить и ее.

– Эй! – попыталась она. – Мне говорили, ты угнал K-рабль и улетел на нем прямо в Тракт!

– Это было много лет назад, – ответил Эд, будто извинялся за прошлое. – Это любому под силу.

– Да ну, Эд. Оттуда никто не возвращался.

– Я вернулся, – сказал он таким тоном, что она ему немедленно поверила. – Я не хотел; как только побываешь там, то на все пойдешь, чтобы остаться. Но вот я здесь. – Поразмыслив немного, он добавил, словно желая сбалансировать свой рассказ, сделать его более честным: – В общем-то, это K-рабль меня угнал.

– А теперь ты угоняешь «Нову Свинг».

– А, это они ее так сейчас называют? – Он рассеянно огляделся. – Прикольное имя.

– Дешевка, Эд, – сказала Лив. – Не имя, а дешевка. Потому-то тебе и нравится. Ты что имеешь в виду – сейчас называют? Послушай, а ты и вправду Эд Читаец?

– А кто еще мог в это вляпаться?

– И то правда, Эд.

Где-то среди наваленных штабелями саркофагов снова заработал сварочный аппарат. А может, это был вовсе не он. Искры, по крайней мере, полетели снова, искры везде, такие яркие, что Тракт побледнел и стал невидим. И звук: словно жужжит мошкара.

– Там еще кто-нибудь есть? – поинтересовалась Лив. Эд внезапно очутился рядом и схватил ее за плечи. От него исходил странный, не особенно неприятный запах, скорее озоновый или, может, халяльной пищи, заполняя все пространство между ними.

– Уходи отсюда! – приказал он.

Ей стало больно.

– Бля, Эд! – воскликнула Лив. Хотя она брыкалась и вырывалась, а Эда здесь в полном смысле слова не было, он без труда запустил ее кубарем назад к двери. Лив на лету попыталась оглянуться: из искр возникало нечто странно-прекрасное.

– Что это? Эд, что это?

– Не смотри туда! – крикнул он и вытолкнул ее в коридор.

Дверь закрылась, потом открылась снова. Высунулась голова Эда, ниже, чем можно было ожидать.

– Скоро поговорим, – пообещал он.

– Не стоит утруждать себя, – ответила Лив, заслышав позади Эда голос, вроде бы женский.

– Пошел ты в задницу, Эд! – крикнула она.

Ответа не было.

– Вместе со своими сказочками. Будь ты неладен, что знаешь больше нашего, а наши жизни оказались на кону в твоей странной игре. Наша подруга погибла, и ты погляди, блин, что ты натворил с нашим кораблем.

Самое скверное было не то, что столь многое в нем отсутствовало, и не то, что остаток напоминал недожаренное мясо на уличном рынке под конец дня. И даже не то, что Эд, казалось, лишь отчасти осознавал ее присутствие в одном с ним помещении. А тридцать минувших лет. На таких расстояниях люди без малейших отклонений устремляются к простейшему способу самовыражения. Из прочих между делом вырастаешь. Единственное, что осталось в Эде неизменным, – это легкая усмешка, которой он давал понять – знает, что его вывели на чистую воду. В отеле «Венеция» и еще месяц-другой после этого она интерпретировала ее как меру его хорошего настроения. С тех пор, как стало теперь ясно, он превратил усмешку в заменитель уловки при растущих ставках. И почему это, интересно, она не ожидала подобного?

Она вернулась в жилую секцию и объяснила положение дел.

– Антуан, послушай, – сказала она, – нужно его оттуда вытащить.

Антуан, от которого разило «Блэк Хартом», что-то проворчал. Как и предсказывала частенько Ирэн, с кем угодно в конце концов случается что-то новенькое; Антуан, впрочем, впал в безнадежное состояние. Он сильно похудел, если не считать верхней части живота, где многодневная диета из мороженого сформировала выпуклость вроде раковой опухоли.

– Эд не тот, кого мы знали, – сказала она. Впрочем, истинная проблема заключалась в противоположном: Эд остался в точности таким, каким она его знала, – тем, кто бросил Лив, потому что она его обставила в фотосфере Франс-Шанса; тем, кто бросил Дани Лефебр умирать на Тамблхоуме; тем, кто, исполнившись такого же отвращения к себе, как другие, на пятнадцать лет залег в твинк-бак поиграть в детектива – распутывать идиотские дела, сварганенные иммерсионным движком для детей.

– Антуан, да приди ж ты в себя! Он больше не человек. У него какой-то план, и нас он не принимает в расчет. Очнись!

Антуан открыл глаза и с проблеском интереса воззрился на Лив. Потом, рыгнув, отвернулся и начал плакать. На этой стадии, как подсказывал ей свежий опыт, трясти его было уже бесполезно: ноль внимания.

– Антуан, – сказала она ему, – ты бесполезный нытик.

Антуан по опыту жизни с самим собой знал, что это правда. Когда Лив ушла наверх в рубку, он перекатился, прокакался, подмылся в углу и уставился через каюту на раскиданное нижнее белье Ирэн: семиотика экшен-вечеринки, ничего не скажешь. Где-то далеко визгливо частил ее дешевый кубик на автоповторе. В голове Антуана настоящий голос Ирэн говорил:

– Это был чудесный мир.

И потом:

– Антуан, тебе придется меня потерять.

Подмывшись, он отволок себя на грузовую палубу, прислонился к двери и сказал:

– Ну?

– Хай! – приветствовал его Эд, вытирая пальцы замасленной тряпкой. – Пиццу принесли? Сколько я вам должен?

Антуан пожал плечами:

– Очень смешно.

– Ты… – Эд щелкнул пальцами, – Толстяк Энтони. Правильно?

– Это много лет назад было. Меня так больше не называют. – Он уставился на Эда. – Ты что, блин, с собой в этот раз отчудил?

Эд осклабился:

– В этот раз? Не уверен… Тебе нравится? Это меня на Тракте таким сделали.

– Слыхал я, что ты там побывал.

– Толстяк Энтони, тебе бы тоже стоило туда слетать, пока можешь.

Эд сообщил, что впечатления будут неописуемые. Достижение потрясающее. Там все одиннадцатимерное.

– И существа, которые там рулят, та-акие харизматичные.

Они там всем рулят и ловят кайф.

– Толстяк Энтони, там все, блин, такое не такое, как тут, ты в курсе?

– Если там так прикольно, – вяло осведомился Антуан, – почему ты не остался?

– Возвращайся со мной.

– Ы?

– Давай вернемся туда вместе. Если побывал на Тракте, здесь ничто не кажется достаточно реальным. Вернемся вместе, и ты увидишь.

Эд мог бы впарить свой кошмар, заснятый трясущейся камерой при скверном освещении. Отстой или jouissance[117], а так или иначе он умел раскрутить других на что угодно, но по определению – эпичное, откуда зачастую возвращался только Эд. На миг Антуан задумался, какое решение принять. Потом ответил:

– А с какой стати мне с собой так поступать, Эд?

Вселенная продолжала существовать. «Нова Свинг» тащилась через нее, постанывая от внутренних напряжений. Антуан подмылся после скверного дня, исторгнув из себя все ранее съеденное мороженое с перечной мятой. Затем собрал белье Ирэн и спрятал, а на его место, в отчаянной попытке возвести алтарь ее сконструированной личности, разложил вещи, прихваченные с Аренды Перкинса. Сбрызнул ее духами, но потом еще много дней слышал ее голос, приказывающий не корчить из себя идиота.

– Антуан, в этой жизни надо жить своей жизнью.

Эд Читаец меж тем работал с саркофагами на грузовой палубе. Из них появлялись и исчезали существа. Иногда похожие на ангелов, иногда – на операторов. Приближаться к ним настолько, чтобы выяснить разницу, не хотелось.

Лив Хюла, став пассажиркой собственного корабля, валялась в противоперегрузочном кресле, пока не увидела завихрения гало в футуристических узорах физики и войны. Новости ничего доброго по-прежнему не сулили. Эд приходил и уплывал в непредсказуемые часы, зависая в рубке и глядя наружу через экраны. Это ее злило.

– Ты присесть не можешь, что ли?

– В тот день, когда ты впервые оказалась на этом корабле, – ответил он, – ты обнаружила странный код в навигационных системах. Ты не сумела дотумкать, что он делает.

Она уставилась на него:

– Откуда ты знаешь?

Он пожал плечами.

Она вспомнила, как впервые улеглась в это кресло. Столько лет без полетов, но она управлялась с ним без труда, даже если всего-то и нужно было, что заглотать нанопроводки и внедриться в корабельный реестр.

Электронная инфраструктура. Архитектура двигательной системы. Схемы устройств связи, в том числе – старенького сверхсветового коммуникатора, через который по каким-то причинам транслировались в реальном времени изображения с определенных карантинных орбит на расстоянии от трех до тысячи световых по Пляжу. В остальном – навигационные каталоги, грузовые декларации, счета за покупку топлива и штампы с парковочных орбит. Она вспоминала свой совет Толстяку Антуану:

– У тебя там куча гуано пятидесятилетней выдержки. Кроме того, там код, с которыми мои твики не справляются.

Она выжидательно взглянула на Эда.

– Я его отгородила, – сказала она. – Я не хотела, чтоб он кому-то в анус ночью заполз. Особенно в мой.

Эд включил обзор с внутренних камер.

– Видишь весь тот хлам, что ты собрала в грузовых отсеках? – спросил он. – Это части двигателя. «Нова Свинг» – единственный корабль в Галактике с программами, которые для него нужны. Вот что ты нашла.

Она нетерпеливо вздохнула:

– Эд, просто расскажи, зачем ты вернулся. Вдруг я тебе помогу.

– Я пришел освободить человечество, – с широким жестом, словно обводя им всю Галактику и ничего не поясняя, ответил Эд. – Тут намечается скверная заварушка. – Война, сказал он, будет масштабной. – Они к ней готовились сто пятьдесят лет. – Инфраструктура ЗВК понесет значительный урон. Это будет означать, что бесконечного прогресса ожидать больше нет оснований. Даже напротив. В долгосрочной перспективе так само по себе будет лучше для ребят с Земли. Если начать с чистого листа, можно взглянуть на вещи под более интересным углом.

А покамест должно стать хуже, чтобы потом стало лучше.

– Большое тебе спасибо за такое пророчество, Эд.

– Я был пророком однажды, – сказал он, – но я оставил это занятие.

Мгновение он вглядывался в струящиеся вокруг динатоки.

– Хотел бы я поболтать с Толстяком Энтони, – заметил он неожиданно, – но он меня дичится.

– Его зовут Антуан, и он достойный человек. Раньше, в славные деньки, он тебя любил, он тобой восхищался, как и все мы. Я была такой же. Ты – прекрасен и безумен, а нам только этого и нужно было. Попроси ты нас стать героями, мы бы за тобой повсюду последовали. Это как на Франс-Шансе, Эд. Каждый раз, как зажигаешь движок, ставишь все на карту. Помнишь?

Он начал было отвечать, но она перебила:

– А теперь? Ты единственный вернулся с Тракта, это несомненное достижение. Но что ты оттуда принес? Возможно, что-нибудь стоящее, а возможно, такое дерьмо, в какое тебе прежде не случалось вляпаться.

Она улыбнулась и этой улыбкой дала понять, что помогать ему не намерена.

– Забирай корабль. Не думаю, что он нам нужен после всего, да мы и другой себе без труда добудем.

Однажды, вскоре после этого, она взглянула в иллюминатор и увидела, что они вернулись на карантинную орбиту Саудади.

Планета кружилась внизу гигантским ярмарочным колесом. На носу корабля поблескивали в ее свете наглухо задраенные иллюминаторы. Вокруг – свалка непостижимого и безымянного: миллион тонн смеси белка и кода, отходы взаимодействия людей с математикой.

Она включила внутреннюю связь и спросила:

– Эд, это не та орбита, парковочная дальше. Тебе нужна помощь?

На грузовой палубе молчали.

– Эд?

Спустившись туда, она обнаружила, что недостающий фрагмент палубы проявился снова и саркофаги чинно, в рядок, принайтовлены там. Вид у них был такой же, как всегда: как у бесполезной рухляди.

– Чего на меня вылупились? – сказала она им.

Словно в ответ, саркофаги вдруг расступились, и за ними показался Эд Читаец, лежавший на палубе, а над ним, там, где раньше был его копчик, на корточках, с разведенными коленями, очень низкорослая женщина, по виду – китаянка. Лицо Эда было вжато в пол, а изумрудно-зеленое платье чёнсам задрано у женщины выше талии. Кожа у китаянки была очень белая. Что именно между ними происходит, судить было трудно, но из ее блестящей, словно отполированной, вагины цвета слоновой кости, казалось, вылетали белые мошки размером с домовую моль.

– Эд?

Эд, видимо, был слишком занят, чтобы ответить. Женщина, если это была женщина, фыркнула и подняла взгляд на Лив. Лив развернулась и сломя голову убежала, прежде чем ее заставили бы понять больше. Она чувствовала, что вся ее дальнейшая жизнь зависит от того, чтобы не дать себе понять увиденное. Не запомнить больше, чем подмигивание, сигарету, улыбку на ярко-красных губах. Эд догнал ее в коридоре снаружи.

– Господи, Лив, ты бы хоть постучалась.

– Сажай нас в городе Саудади, – приказала Лив. – И катись отсюда.

Часом позже все трое стояли на погрузочной платформе, оглядывая влажную цементную ВПП Карвер-Филд, здания портовой администрации и город за ними. Шел дождь. Вид у нового дня был попользованный, а свет его словно бы утомился уже на пути от Ретайро-стрит до Церкви на Скале. В квартале криминального туризма неоновые огни отелей еще не погасли, но выцвели до пастельных оттенков. Эд Читаец перегнулся через поручни платформы, и его изуродованная нижняя половина явственно зашелестела на ветру.

– Вы уверены, что не полетите со мной?

Лив изобразила улыбку:

– Эд, ты прошел через много стен – на одну больше, чем следовало. Ты глянь, в каком ты виде.

– Я привык жить, – только и ответил Антуан.

Когда Эд исчез, двое спустились на цемент и задрали головы, глядя, как «Нова Свинг» и ее дымный хвост со стоном карабкаются обратно на карантинную орбиту. Они смотрели ей вслед, пока от нее не осталось только меркнущее зеленое сияние под облаками.

– Ох уж эти гребаные старые движки! – сказала Лив Хюла.

– Но корыто было что надо.

– Собачья была работенка, Антуан.

Они рассмеялись и пошли обратно в Саудади. Улицы производили новое впечатление – тут прибавилось беженцев и военной полиции. Мелькнула молния: K-рабль рассек небо, ударил гром! Она взяла его за руку и заплела своей, прижав к боку, как любила ходить рядом с Ирэн.

– Куда теперь? – спросила она.

– Туда, где Крабовидная туманность прямо по курсу, а не цель полета.

26

Народ ящериц из бездны времени

На полпути через гало «Шестой маршрут» перешел на динаточную магистраль. Полет оказался быстрым и беспроблемным. Изнутри динаточные поля похожи на людей: оригами скверной работы, сложенные баянчиком так, что содержат больше ожидаемого или разумного. Такой ли видит себя во снах Вселенная? Снятся ли ей угри, скользящие стайками через некую бархатную среду? Разноцветные вспышки, неожиданно улетающие в стороны под невообразимым напором не совсем здешних факторов? Ассистентка и сама чувствовала сходное напряжение, пока ерзала у иллюминатора в жилой секции и пыталась осмыслить эти явления.

– Не нравится мне так путешествовать, – говорила она теневым операторам, – когда эти рыбы за окном шастают.

Кормежка на «Шестом маршруте» ей тоже не нравилась. Как и лоурайдерная музыка Висенте Фернандеса с нарочитым акцентом на традиционных ранчерских мотивах, которую ставил Карло. Когда же он отключал музыку, ее раздражали шумы кондиционера, никому больше не слышные. Стоило кораблю изменить курс, как она спрашивала:

– Это оно так должно звучать?

Трудность была не в путешествии как таковом. Она себя неуютно чувствовала вне Саудади. Теневые операторы, одержимые влечением ко всему новому и дисфункциональному, а значит, глубоко заинтересованные в ней, принимали облик серых полупрозрачных плакальщиц и восклицали, заламывая натруженные костлявые руки:

– А что бы ты предпочла послушать, милая?

В каюте ненадолго запахло теневиками: фиалками и мылом «Винолия».

– Может, мы тебе одеяло достанем?

Спустя пару часов Р. И. Гейнс запустил сверхсветовой маршрутизатор и решил ознакомиться со свежей порцией новостей гало. Не успев начать, он задремал и увидел сон. Ему снилось, что он в ракетном порту, окруженный беженцами. Они были похожи на людей, но в то же время – на летучих мышей или саранчу, а то и теневых операторов: роились вокруг совсем как теневики, такие же грустные и ненасытно-приставучие. С ними постоянно что-то происходило, но очевидных перемен уловить не удавалось. Гейнс во сне сидел за столом, сложив руки на коленях. Минуту-другую вокруг бегал маленький ребенок, крича и смеясь. Гейнс не понял, о чем теперь думать. Мошкарой роилась реклама, и он следил за объявлениями взглядом. Люди появлялись из дверей терминала и исчезали там: его голова дергалась туда. Слушая извещения из громкоговорителей, он понял, что в буквальном смысле сам не свой. Он был кем-то другим, он знал кем, но не мог припомнить. В конце концов назвали его номер, он встал и пошел к воротам.

Пока Гейнс разбирался с этими проблемами, какой бы смысл в них ни вкладывать, Карло, пребывавший в относительном спокойствии весь день (из-за того что его накачали лекарствами), пытался заманить к себе в бак ассистентку. Она вроде бы заинтересовалась и даже приподняла крышку, но кончилось дело обычным сексом по сценарию Джоан, 1956, где среди прочих диковин фигурировали старые тачки и некие «зауженные в талии хлопковые брючки». Карло не разочаровался.

– Я, блин, влюбился по уши, – сообщил он Гейнсу, когда тот проснулся.

К тому моменту они пролетали рядом с самим Трактом, кувыркаясь вниз по колодцу пустоты глубиной тридцать световых лет, между высокотемпературных газовых облаков. Вскорости на экранах показалась великая находка Голта и Коула: не то планета, не то машина, геологический дурдом с признаками того и другого, наделенный гравитационным профилем груды хлама низкой плотности и выделывавший головокружительные коленца Мора – Кулона[118]. Пористый, как губка, но безгранично прочный на разрыв. Испещренная кратерами поверхность была однородно-оранжевой, чуть бледнее обычной ржавчины. По ней метались глубокие кобальтовые тени и текли странные реки пыли.

– Вот мы и дома, – констатировал Гейнс.

– Карло, ты продолжай следить за небом, пожалуйста, – сказал он кораблю, сходя на поверхность.

И ассистентке:

– В наши дни уже нет нужды бежать по Лабиринту.

Но все равно взял ее туда. Какой-то частью сознания он продолжал испытывать потребность в роли экскурсовода.

В самом начале такие прогулки оставляли разобщенное, осколочное впечатление: тускло освещенный Лабиринт фокусничал с топологией. Туннели становились из тесных и замысловато изогнутых просторными и прямыми, полнились искусственными звуками и эхом, и способа отличить одно от другого не было.

– И, что еще хуже, – говорил Гейнс ассистентке, – они менялись.

В один миг – облицованы блестящей керамической плиткой, в следующий – оплетены какими-то органическими волокнами. Путник мог представить себя внутри кровеносной системы или в туннеле подземки, а то и мысленно растечься, подобно капле жидкости, между стеклышек микроскопа: археология этого места заставляла полагаться исключительно на интуицию, ибо постоянство здесь было отменено.

– Дело не в том, что можно было найти за углом, – говорил Гейнс, – а в том, что повернуть за угол получалось раньше, чем осознать, что этот угол там есть.

В результате, по крайней мере поначалу, Лабиринт казался не столько системой, сколько набором условий эксперимента. Цели опыта носили абстрактный характер.

– А во что это я влезла? – спросила ассистентка.

Гейнс остановился.

– Вода. Просто вода.

Он неуверенно покосился себе под ноги.

– Тут запчастей полно, – продолжил он. – Раньше целые секции Лабиринта то и дело исчезали. До пропажи одно, а когда появятся снова, совсем другое. В этих обстоятельствах надо понять, что фрагментарно не место, а твое восприятие места. На каком-то уровне существует организующий принцип, но подтверждения, что он там есть, не получить. Он навеки останется непостижимым. И стоило нам разучиться доверять себе, как кто-нибудь находил путь в обход западни, после чего экспедиция продвигалась еще чуть дальше. – Все экспедиции, рассказывал он, оказывались в каком-то смысле неудачны, но каждая по-своему; и если эти особенности хоть сколько-нибудь отражали реальность исследуемого места, то лучшего и ожидать нельзя. – С этим местом нужно научиться работать. Мы тут как колонизаторы. Мы все время на стреме. Всегда балансируем на тонком ломтике настоящего времени.

И, словно она спросила его о том:

– Кто его построил? – Он пожал плечами. – Почем знать? Народ ящериц из бездны времени. Некогда они властвовали над всем гало, следы их культуры можно обнаружить даже в таком захолустье, как Панамакс IV.

Ассистентка вздрогнула.

Спустившись под поверхность, она активировала выкройку. Теперь, что-то почуяв, оглянулась в коридор, на тот момент залитый коричневым светом и с монорельсовой дорогой по центру.

– Там кто-то есть, – шепнула она.

– Так часто кажется.

Лабиринт, рассказывал Гейнс, идеален для стоячих звуковых волн, и на частоте примерно 90 Гц у людей они вызывают чувство страха, приступы паники, дефекты зрения и галлюцинации.

– Если убавить частоту до двенадцати, просто блевать станешь без устали.

Через полмили архитектура артефакта внезапно изменилась, они очутились в примитивных проходах простых прямоугольных очертаний, вырубленных прямо в скале. До прибытия ребят с Земли свет не попадал сюда добрую сотню тысяч лет.

– Мы зовем это место ПКМ, – сказал Гейнс. – Перлантский культурный минимум. Тут иногда возникают следы инструментов. Вероятно, эти секции самые старые и были прорублены в скале, прежде чем она стала частью чего-то другого. А может, их цивилизация просто на какое-то время сбилась с пути. А может, они имели религиозное назначение. Тут интересной физики нет, зато попадаются барельефы. Взгляни.

Он остановился перед участком настенного рельефа, на котором были изображены три модифицированные ящерицы-диапсида в сложном ритуальном облачении. Одна ящерица душила четвертую, пассивно возлежавшую на каменном жертвеннике.

– Они, может, и опередили нас на миллион лет, но не в рациональности поведения. Вряд ли им полностью удалось ее обрести. Алеф – лишь один из их проектов.

Он снова взял ее под руку.

– Готова? Это за следующей дверью.

В Саудади тощего копа Эпштейна вызвали звонком в один из опечатанных складов на задворках некорпоративного ракетного порта. Было 4:20 пополуночи. Ровно за две минуты до этого труп Энки Меркьюри исчез. Записи нанокамер показали, как полупрозрачное, рыбьего оттенка изображение Энки, через которое маячили ребристые металлические стены склада, внезапно сменила пустота. Как ни замедлял ролик оператор, момент перехода уловить не удавалось. В один миг Энка висит посреди склада с тем же выражением, что и с самого начала, – как у мертвой, которая не намерена сдаваться, – а в следующий ее уже нет.

Эпштейн оглядел пустой склад, словно надеясь, что здравый смысл справится лучше техники, после чего направился вниз по Туполев к переулку и прибыл туда как раз вовремя, чтобы своими глазами зарегистрировать пропажу трупа Тони Рено – вероятно, в том же направлении, что и тело его снабженки. Утро занималось сырое и холодное, трафик на Туполев-авеню был жидкий, освещение с одной стороны улицы глючило. Зеваки пропали по уважительным причинам: война всем подряд накачивала либидо. Задержалась только пара тринадцатилеток: они стояли на тротуаре в карикатурно симметричных шапочках темных волос и мокрых от дождя мокасинах ручной работы от «Фантин и Моретти».

– Тони никогда никому не причинял вреда, – пожаловались они Эпштейну. – Почему такое случилось именно с ним?

– Хрен его знает, пацаны, – сказал им Эпштейн.

– Вот видишь? – торжествующе обратился один из них к приятелю, тут же позабыв про Эпштейна. – А я тебе что говорил!

Он прогнал их. Потом позвонил ей. Попытался разыскать, но на перекрестке Юнимент и По о местопребывании ассистентки по-прежнему отмалчивались. В конце концов пожал плечами и выбросил этот случай из головы. В этом месяце криминальный туризм зачах, но на Плацебо-Хейтс и в Уайт-Трэйн-парке расплодились новые сквоты беженцев, а с ними на диво старомодные преступления: избиения, кражи еды и денег, скука-то какая. Их было так много, что копы с ног сбивались весь свой шестнадцатичасовой рабочий день. Никогда прежде ничего подобного в городе не происходило. Нужна была новая теория.

Пока Эпштейн искал, чем бы заняться, гало, задержав дыхание, провалилось в зеркало. Топ-менеджеры были довольны тем, как выглядят на войне. Жители корпоративных анклавов – сконструированных городков с маленькими рынками и названиями вроде Сольсиньон, Бёрнхэм-Овери или Брэндетт-Хершэм, где под синими, омытыми дождем небесами по зеленым полям бегали лошадки, ловя идеально ровный ветер, а за каменными церквушками тянулись заливные луга, – ощущали войну как реальное взрослое переживание и вместе с тем как непредвиденное обстоятельство, к которому их, однако, подготовила система образования и ценностей. Хотя, конечно, без жертв не обойтись.

Другие были не так уверены в себе. Алиссия Финьяль успела сесть на последний челнок с Панамакса IV и оказалась вместе с тремя сотнями семей в лагере беженцев на Элам-Роке[119]. Лагерь был маленький, три-четыре акра палаток в непаханом поле под приятным порывистым дождем. Через забор виднелись уходящие вдаль посадки свеклы. Ранним вечером усталые женщины бродили между палаток и обменивались крохами доступных новостей. Доступа к сверхсветовому маршрутизатору у беженцев не было, как, впрочем, и обычной линии дозвона, так что и новостей не хватало. Никто не знал, когда их заберут отсюда.

– Полно слухов, – говорили женщины Алиссии, – а ракет нету.

Очевидно, им частенько приходилось это говорить.

В первый ее день здесь, после краткой беседы с местными, она лежала на спине у себя в палатке, слушая шум дождя, вопли безумца, кромсавшего деревянные пеллеты садовыми ножницами, и крики детей, убегавших от обитателей палатки, куда ребята запустили мяч. Она смежила веки и попыталась задремать, пока семья из соседней палатки кропотливо, неторопливо возводила между собой и Алиссией перегородку из соломы и тюков, болтая между делом с трехлетней дочуркой, которая, хоть и приболела, тоже пыталась помочь.

Это можно было считать целенаправленным заявлением – не столько в адрес Алиссии, сколько обращенным к самой ситуации. Ответом на неструктурированность мира, в котором они все ныне оказались.

– Я сейчас что-нибудь приготовлю! – крикнула женщина, когда стемнело.

Алиссия прошлась по лагерю, пытаясь с кем-то познакомиться и разузнать новости. Потом попробовала выйти за периметр, но ее завернули. Неделей спустя она все еще торчала в лагере, замусоренном, утыканном покосившимися, хлопавшими на ветру палатками; после заката возгорались кисло-вонючие костры, раздавались неожиданные дикие вопли и уродские полумузыкальные напевы подростковых банд.

К тому моменту ее тело, одежда и весь лагерь начали вонять биотуалетами. Ходили слухи, что отсюда никого не репатриируют, но весь лагерь переместят куда-то в другое место. Продырявив соломенно-тюковую перегородку, она спросила у женщины в соседней палатке, не помочь ли им с девочкой. В течение следующих месяцев Алиссия часто думала про Рига – все ли с ним в порядке. Она знала, что да. Это же Риг.

Вблизи самого Тракта Кефаучи главной новостью была отнюдь не война.

Столкновение «Дневных сделок и крупных скидок» с Панамаксом IV произвело фурор в СМИ. Ретранслированное на тысячу миров, обросшее комментариями и фактоидами, оно застолбило себе три минуты под каждым солнцем. Начальное столкновение высвободило примерно двести триллионов эргов энергии, эквивалент взрыва пяти-шести гигатонн обычной взрывчатки. Когда «Дневные сделки и крупные скидки» врезались в железное ядро, выделилась дополнительная энергия эквивалентом еще пять тысяч гигатонн, проделавшая в коре и перегретой атмосфере сияющий канал. Окончательный энерговыход столкновения, хотя и ни в коей мере не неисчислимый (после взрыва самого ядра), по людским меркам тем не менее был почти бессмысленно огромен. Но бессмысленно масштабные события на Тракте случались ежедневно, ведь извержения из центральной обнаженной сингулярности, если это была она, достигали такой мощи, что в окрестных газовых облаках возникали звуковые волны.

Этот великанский рев, резонируя через миллионы кубопарсеков газовых полостей, служил Тракту СМИ, а петли и засечки ударных волн – заголовками новостей. Потому аппаратура Импасса ван Занта принимала не вести о разрушении Панамакса IV, а серию дискордных сложных стонов октав эдак на шестьдесят ниже средней до.

– Твою мать! – вымолвил Импасс, который в жизни ничего подобного не слышал.

Иногда ситуация оказывается чересчур простой, чтобы ее постичь. Работают странные силы. Импасс сорвал наушники и стал колотить ими о панель, пока бакелит не треснул, но Тракт продолжал реветь в его ушах, словно исполинское лицо с неописуемым людскими терминами выражением. Ярость, возбуждение, отчаяние – даже, как ему почудилось, странная масштабная родительская любовь. Все это и ничто из перечисленного. Так и с физикой: никто понятия не имел, что там творится. Некоторые считали, что на Тракте господствуют условия молодой Вселенной, просто они там закуклились в продленном моменте расширения – физика-то правильная, время для нее неподходящее. Импасс не знал, так ли это, и знать не хотел. Он видел за физикой лицо. Он отклонился от консоли и протер глаза. Подумал, не пойти ли в душ, не выпить ли пива. Он как раз вставал из кресла, когда ему послышался шепот из разбитых наушников. Он сгреб гарнитуру.

Привет?

Генетический портняжка Джордж лежал там, где ассистентка его оставила: в комнате глоубтаунского домика, любовно укутанный до подбородка одеялом. Джордж был мертв, но не одинок в этом. Теплый воздух комнаты пронизывали лучи звездолетов, физика отражалась от стен и оставляла на них странные граффити, крутящиеся цветовыми вихрями, словно мысли и чувства, утратившие смысл и ценность еще до прибытия сюда. Находил ли мертвый Джордж утешение в картах, бабочках и прочих полупроявленных объектах чужих миров? Отдавал ли он себе отчет, что внизу улица распускается перед все более крутым градиентом питательных веществ ночи подобием стеклянистого анемона? Слышал ли раскаты ракетного даба над городом? Понимал ли, как пульсируют и засасывают посетителей вновь открывающиеся бары и танцзалы нуэвского танго? Даже если и так, культурного шума тут было многовато. Смерть, по крайней мере, позволила от него избавиться.

Ассистентка привыкла кем-то быть, пускай и неизменно безымянной. Людям, к примеру, она внушала страх: на четвертом этаже управления близ перекрестка Юнимент и По, на Стрэйнт-стрит или Туполев, на тротуаре Ретайро-стрит рядом с пирожковым лотком. Ассистентка привыкла присутствовать в подобных местах. Здесь все было иначе. Здесь присутствовали только ЗВК. Тут все двигались и говорили с таким видом, словно в это время думали о чем-то еще. Она была для них просто спутницей Рига Гейнса. Подходя заговорить с ним, ассистентку они игнорировали. Химия ее тела не действовала на них, в отличие от Эпштейна или ее приятеля Джорджа. Например, человек по фамилии Кейс подошел и сказал:

– Это она? Ну и вид у нее, господи.

Кейс явно зажился на свете. Высокий, некогда крепкого телосложения, он теперь ходил согнувшись, опираясь на пару костылей. Бедер у него не было. Он, конечно, мог бы себя починить, как и любой другой человек, но предпочел задержаться в этом облике, то ли по неосторожности, то ли движимый инвертированным тщеславием, и теперь был похож на безволосую ошпаренную тушку. Руки вспучились от набухших вен, кожа – блестящая и скользкая. Коричневая башка слишком велика для шеи, нижняя губа цвета печенки отвисает, будто в удивлении, что он до сих пор жив. Он остановился перед ассистенткой и вроде бы жадно вгляделся в нее, но тело интереса не выразило, словно он сам помнил женщин, а тело – нет. Он что-то нашептывал себе под нос. Спустя пару минут, подавшись вперед, Кейс резко стукнул ее по плечу.

– Риг говорит, у вас проблемы с Kv12.2, – произнес он.

– Он ко мне обращается? – уточнила она у Гейнса.

– Мы можем вам помочь, – продолжал Кейс. – Это просто дизайнерский недочет. Понимаете? У вас, по сути, эпилепсия.

Не получив ответа, он уточнил у Гейнса:

– Она вообще хоть что-нибудь понимает?

– Солнышко, не дыши так часто, – сказала ассистентка.

Кейс поморгал.

– Я и не ожидал от тебя понимания, Риг, – сказал он Гейнсу, – но это вообще ни в какие ворота. Ты хоть соображаешь, что может случиться, если мы это провернем?

Гейнс пожал плечами: так или иначе, говорил он этим жестом, получим какой-то научный результат. Это молчаливое допущение спровоцировало на перепалку сотрудников Кейса. Все заговорили разом.

– Научный результат, да? – заорал Кейс в какой-то миг. Зажав оба костыля в руке, он другой рукой презрительно отмахнулся от Гейнса. – Наука тут вырубилась. В тот самый момент, как вы с Эмилем вошли в это гребаное местечко!

Все рассмеялись.

– Не нравятся мне эти ребята, – громко заметила ассистентка.

Все замолчали.

Гейнс взял ее за руку.

– Послушай, – сказал он, – остынь. Все в порядке.

Они стояли, глядя друг на друга, а Кейс и его сотрудники смотрели на них. Риг усмехнулся одной из самых сухих усмешек своего арсенала и, продолжая улыбаться, сказал кому-то в сторону:

– Кофе сюда ведь можно?

Парень заверил, что да. Кофе всенепременно можно. С молоком или обычный.

– Нет нужды оставаться здесь, с нами, – обратился Гейнс к ассистентке, когда кофе принесли. – Оглянись вокруг. Осмотри здесь все.

После этого она осталась в непривычном одиночестве – наедине с собой.

Помещение размерами не уступало портовому терминалу: темное, но с островковыми проблесками чьей-то активности. Ездили машины, подчас весьма тяжелые. Ближе к центру помещения под мощным светом что-то было изолировано. Оно спорадически шевелилось, как живое, но ассистентка не видела, что это. Она поискала, где бы сесть, широко расставила ноги и улыбалась некоторым сотрудникам Кейса, пока те не отвели взгляды. Она задумалась об именах для себя: Бруна, Кыштым, Королев Р-7, Ангел Парковочной Орбиты. Опустила глаза на предплечье: НЕТ ДАННЫХ. Сотрудники Кейса доставили новое оборудование и расположили его в круге света. Что бы это ни было, ассистентке оно ни о чем не говорило.

За кругом света была расставлена мебель, типичная для ателье: новенький протеомный бак цвета эмалированной посуды пятидесятых, хирургический стол с инструментами. Она почувствовала себя как дома. Когда ассистентка допила кофе, Гейнс отвел ее туда и сказал:

– Пока мы ждем, почему бы не заняться этими твоими припадками? Ляг на стол.

Она забралась на стол и позволила ввести себе пару зондов в нейротипичные точки. Один зонд проскользнул ей высоко в грудную клетку. На миг упокоился на ключице, потом скользнул дальше. Трудноинтерпретируемое ощущение: не столько боли, сколько настойчивого вмешательства изнутри. Вскоре накатили приятные тепло и забвение – все отдалилось так, словно утратило с ней что бы то ни было общее.

– Отлично, – сказал Гейнс, – ты только расслабься.

И – кому-то другому:

– Блин! Кто б они ни были… Вы гляньте сюда! И сюда!

Он что-то потрогал, и у нее в голове закружили маленькие разноцветные птички. Она услышала собственный смех.

– Блин! – сказал Гейнс. – Не тот переключатель. А как тебе это?

Она почувствовала металлический привкус, затем внутри словно бы раскрылись две или три полости размером с ателье. Гейнс начал работать в одной из них. Потом появился Кейс и взглянул на нее.

– Не хочу я, чтоб он тут маячил, – сказала она.

– Все в порядке, – сказал Гейнс. – Все будет хорошо.

– Я хочу, чтоб ты меня разбудил, – ответила ассистентка.

Гейнс склонился над ней, и она увидела его улыбку.

– С тобой все будет в порядке, – сказал он.

– Вы меня удавите?

– С тобой все будет в порядке.

После этого она больше ни разу толком не пришла в сознание. Она понимала, что происходит, но ее это не волновало.

– Ты знаешь, что у тебя радар на 27–40 ГГц? – спросил Гейнс.

Голос его теперь доносился изнутри ассистентки, с отчетливым эхо, как в тех туннелях.

– Радар ближней разведки. Неплохо. Включить его?

Он включил. Все в контрольной палате стало серым, как на старой пленке. Лаборанты Кейса откатили стол туда, где свет был всего ярче, и оставили там. Она лежала в комфортном отупении, подсвеченная радаром в диапазоне 27–40 ГГц изнутри, – Гейнс оставил его включенным. Она фиксировала, как входят и выходят другие, но головы повернуть не могла. В конце концов стол повернули по оси и что-то сделали с зондами: усиленная сенсорика включилась опять. Ассистентка увидела, что` там, в круге света, и поняла, зачем ее сюда доставили.

Двумя или тремя сутками раньше, после кратковременной конвульсии, в результате которой вся зона наблюдения ходуном заходила, объект, прозванный сотрудниками «Кейса Перл», сиречь «Жемчужиной», снова пришел в падение. Процесс – не столько движение, сколько попытка его имитировать в неподвижной среде, – казался стилизованным, осознанным. Язык тела Перл, как подумалось Гейнсу, выражал придушенное сопротивление обстоятельствам, которые никому больше не дозволено было понять. Кейс считал иначе.

– Все к черту, – сказал он тогда. Падающая женщина, счел своим долгом напомнить он, никогда не была женщиной. Это монстр, восприятие которого сильно искажено интерпретацией данных. Инструменты попросту подбирают к результату наблюдений наилучший доступный аналог. – Как, в общем, и вся Вселенная, это не более чем бесполезная аналогия непредставимого состояния, – добавил он со смехом.

Воспоследовал спор об изначальной природе Алефа. Кейс считал, что и в этом они ошибались.

– Никогда он не содержал фрагмент Тракта, – заявил он.

– А что же тогда?

– Весь Тракт. И до сих пор содержит.

Обездвижив полицейскую и расположив ее в нужном месте, исследователи Алефа доставили в палату заключительный фрагмент экспериментальной установки. В один миг сверкающий, в другой – нечеткий, он продолжал процедуру самосборки из нервной вещественной слизи: углеродные нанотрубки, неабелевые сверхпроводники при температуре окружающей среды, быстроэволюционирующие ИИ в пикотех-роях. Затем ввели оператора. Он принял облик девочки, высокой и загорелой, лет восьми на вид, в темно-синих шортиках и маечке «Аэртекс» с короткими рукавами. Одежда, уместная для бесконечного летнего полудня Сент-Стивен-Уити или Бёрнам-Агната. Гейнсу припомнилась его дочь в этом возрасте. Оператор быстро догадался.

– О, Риг! – сказала девочка, простирая к нему руки и заливисто смеясь. Она была боса. – Ну, что ты нам на этот раз принес?

Она моргнула. Из глаз, рта и носа у нее излился яркий белый свет. Затем оператор разлетелся искрами и влился в машину. Послышались музыкальные звуки. Удивленный голос произнес:

– Странные силы задействованы здесь.

– Кейс, ну, мать твою, – сказал Гейнс, – давай не тяни резину.

Люди Кейса нажали кнопку.

Мгновение ничего не происходило. Затем полицейская спрыгнула со стола, шатаясь, продвинулась на три шага и попыталась активировать выкройку. Гейнс что-то сделал, и выкройка отключилась снова.

Она гневно вскрикнула и попыталась опять, и снова выкройку отключили. Камеры зарегистрировали еще две-три итерации этого поведения всего за пять секунд: системы ассистентки прокладывали новые нейронные пути в обход заблокированных Гейнсом. Кривые обучения впечатляли, но быстро выходили на плато: через две минуты она уже умела оставаться в ускоренном состоянии на срок вплоть до двенадцати секунд, после чего репертуар и размах движений зафиксировался. Еще несколько гневных итераций репертуара, в продолжение которых подопытная спрыгнула с хирургического стола (однажды), опустилась на корточки и быстро помотала головой из стороны в сторону, активно сканируя окружение ультразвуком в диапазоне от 200 до 1000 кГц (трижды), просканировала его иными способами (дважды), обнаружила перед собой Перл (дважды), вырвала белой жидкостью (однажды), распростерла руки и выкрикнула что-то нечленораздельное (четырежды), развернулась влево и пробежала три шага (четырежды), повернула влево и пробежала четыре шага (трижды), резко замедлилась (каждый раз) и вскрикнула (каждый раз).

Кто-то рассмеялся.

– Прекрати это, – сказал Кейс.

Ускоренные движения сливались в обычную вязкую рябь. Системы охлаждения работали на полную, подняв температуру тела подопытной немного выше нормы в 110 градусов по Фаренгейту[120]; уровни кортизона, андростенедиона и эстрадиола резко подскочили. На четвертой итерации стали заметны незапланированные движения рук. Объяснить их не мог никто.

Перл между тем оставалась стабильна. Отображаемые в искусственных цветах складки ее металлического платья колыхались на незримых течениях. Ее окружила легкая зона преломления света, изображение стало примерно вдвое больше человека и зарябило, как под водой. Лицо ее сначала казалось человеческим, а теперь скорее кошачьей мордой. Через несколько минут ожила главная экспериментальная установка. Элементы самого Лабиринта пришли в движение, стали перегруппировываться, в полу прокатилась сокрушительная вибрация. Голограммы замерцали. Набирали темп сейсмические толчки, приближаясь по мощности к тектоническим сдвигам.

– Активность в VF14/2b, – возвестил кто-то и стал зачитывать данные из фазового пространства.

Оператор Кейса спокойно заметил:

– В туннелях что-то массивное.

Потолочное освещение в палате потускнело и сместилось в красный конец спектра.

– Вам, возможно, придется меня отсюда вытащить, – предположил оператор.

Потом вскричал:

– Глядите, глядите! В Лабиринте! Бездна времени!

Больше от него не донеслось ни звука.

Перл открывала и закрывала рот, размахивала руками над головой бескостными паническими движениями. Ее падение словно ускорялось. Вместе с нею падали тысячи маленьких предметов, появляясь будто из воздуха, сверкая янтарем или нержавеющей сталью, подскакивая и ударяясь друг о друга, точно кости для игры в антрефлекс. Волны аромата – дешевых, старомодных, удивительно сексуальных духов, как на Пирпойнт-стрит в четыре часа утра, – прокатились по Старой Рубке. Полицейская, словно отчаявшись, устало замедлилась. Последний раз попыталась обойти наложенные Гейнсом поведенческие ограничения, потом подняла к губам левый кулак и укусила себя за костяшки. Оглянулась на него через плечо.

– Помогите! – крикнула она (однажды).

Затем прыгнула к Перл и пропала. После этого Перл тоже исчезла, и все погрузилось во мрак.

– Господи ты Боже мой Иисус Христос!.. – раздельно проговорил Гейнс в тишине.

Он еще размышлял, как бы дистанцироваться от проекта и выйти сухим из воды, когда увидел, что в палате медленно распускается высокий белый цветок, услышал звуки и голоса – ну, по крайней мере, ему они напомнили звуки и голоса чьего-то явления, – и тогда он развернулся и вместе со всеми побежал к эвакуационному выходу из лаборатории, в сомнительное укрытие Лабиринта; старый калека Кейс потерял в темноте оба костыля, и метавшиеся люди его затоптали.

27

Среда – это не сообщение

Асподото, Tienes mi Corazon, Синди Задом Наперед: в гало имя – это все. Без имени ты никто. Фортуната, Церера, Береника. Квини Ки, Кальдер-энд-Арп, Уошбернская Гитара. Мани Педи, Вэллнесс Люкс, Феди Пантера, РЕКС-ИЗОЛЬДА, Огу Ферай, Рестилан и Аникет…

Когда Анна Уотермен провалилась сквозь пол садовой беседки в Алеф, в Лондоне стоял предрассветный час сырого сентябрьского утра. Какой это был час по времени Алефа, определить тяжелее.

Пространство, через которое она падала, имело обескураживающий оттенок сумрака ветреной ночи. Слишком широкое для туннеля, слишком тесное для чего-нибудь иного. Граничные условия позволяли ей кувыркаться; касаться же сторон – нет. Небо наверху быстро сжалось до практически невидимой точки. Некоторое время компанию ей составлял кот. Он падал с забавным выражением морды, потом словно бы подплыл к ней, загребая воздух передними лапами и громко мурлыча, но после этого они потеряли друг друга из виду.

– Джеймс, ах ты негодник, – молвила Анна.

Наверху что-то обвалилось: было похоже, что на сей раз беседка действительно в огне и начинает оседать. К ней устремилась струя объектов цвета густого вина и янтаря, хотя, возможно, это скорость полета придала им яростно-желтый оттенок волос куклы Барби. Горячие куклы, раскаленные уголья и переплавленные бутылочки для таблеток падали вроде бы куда быстрее самой Анны; пролетая же мимо нее, на миг уравнялись с ней по скорости, так что она могла бы, пожелай того, вытянуть руку и потрогать их; потом ускорились снова и быстро исчезли из виду.

В жизни, подумалось ей, можно упасть духом. Упасть от собственной тяжести во время беременности. Выпасть из круга общения.

Господь свидетель, ей все эти три поступка довелось совершить.

– Мое падение было долгим, – так и слышала она собственный голос, кому-то что-то объясняющий, – и сопровождал меня в нем весь тот хлам, который, как мнилось, я оставила позади.

Обращаясь к коту, она проговорила:

– Какое jouissance тебе по нраву?

Падая, она видела, как слабо, бесцельно колышутся ее руки. Ноги словно бы вращали невидимые педали. Чувство падения, размышляла Анна, схоже с попыткой перейти поток вброд: чем сильнее противишься течению, тем меньше контролируешь. Сердцебиение учащается, все усилия впустую. Чувствуешь, что начинаешь тонуть. Такие мысли допускать нельзя. Важнейшее различие, которое следует освоить в детстве, – это между тем, как проваливаются в сон и смерть. Страх провалиться в сон развился у Анны еще до того, как она, упав духом, впала в анорексию, прочла у Мильтона о полете целый день с рассвета до росистого заката, как падучая звезда, или пала жертвой Майкла Кэрни. Поняв это, она начала тогда сопротивляться. Воспоследовали предсказуемые моменты паники, когда вокруг замелькали с жужжанием болезненно-острые сполохи, а потом она очутилась в гулком просторном помещении, природу которого описать было затруднительно.

В очень высоком, темном и светлом одновременно. Как ресторан, куда они с Марни любили захаживать на ланч, но перенесенный в корпус заброшенной уопингской[121] электростанции. Она испытывала страх. Она мало что видела, но и доступного-то зрению не понимала. Ее окружали люди. Они жестикулировали и пялились на нее, пытаясь приблизить к ней лица. Их губы размыкались и смыкались, Анна чувствовала себя пойманной в аквариумном баке рыбой. Они изучали ее.

– Как близко я могу подойти? – спросил кто-то спутника и тут же добавил: – У нас есть хоть какое-то представление, откуда она взялась?

– У нас ни о чем нет никакого представления.

Смех.

– Кажется, она падает. Застигнута в падении.

– Вряд ли это предположение нам поможет, Гейнс.

Фактически Анна чувствовала себя так, словно ее застигли справляющей нужду посреди вокзала Ватерлоо в час пик. У нее сохранялось ощущение близости кота Джеймса: он был так близко, что взгляд на нем не сфокусируешь, и от этого кружилась голова. Обескураживающее чувство. Она уже не казалась себе в полной мере Анной, но и никем другим в полной мере тоже. Скулы у нее стали какие-то неправильные. Ее размазало и разнесло по значащим сторонам парадокса или конфликта, как на картинах Фрэнсиса Бэкона. В то же время казалось, будто ей в неподходящую для этого часть тела воткнули что-то большое или, еще хуже, что это она его проткнула собой. И вовсе нестерпимым ее нынешнее состояние делала природа этого объекта.

То была ее жизнь.

Секхет, Милашка Минни, Мэтти. Мутти. Розы, Радтке, Эмили-Мизери. Девушка Разбитое Сердце и Имоджен. Доминатрисса Первой Точки Лагранжа. Я тяну за один конец, она – за другой. Этой женщине никогда не стать частью меня. Я ей говорю: падай себе своей дорогой. Проваливай, ты, сука. Чтоб и духу твоего здесь не было. Там третье существо рядом с нами говорит, она и четвертое, и пятое. Тут воняет котом и каким-то грязным животным. Так мы ни в жисть не попадем туда, куда направляемся. Меня зовут. (Изабо. Мирабель, Рози Глоу. Малышка и Пак-43. Шаклетт, Пукси, Темерэр, Стормо! и Те Фаатурума.) Я падаю в беседку и кричу всякие глупости. Никто не слушает…

В городе Саудади дело Тони Рено по необходимости отнесли к нераскрытым.

Вскоре после этого тощий коп Эпштейн оказался в патруле с некой Гриллс. Ночь выдалась приятная. Шел небольшой дождь. Движение на Туполев-авеню было не таким интенсивным, как обычно. Брейкдансерши при полном параде, в мамбо-карамельных туфлях лодочкой, скучали на углу возле «Джонсон и Хром». Бои в «Prêter Cur» протекали вяло. От Плацебо-Хейтс до Воронки, от Ретайро-стрит до Бизли-стрит индустрия развлечений взяла вынужденный выходной.

Глоубтаун, два часа пополуночи. Эпштейн и Гриллс выбрали это время для беседы о войне. Гриллс полагала, что война может оказать перманентное воздействие на общественный ландшафт. Криминальный туризм, рассказывала она, захирел; по всему городу такая же участь либо постигла, либо постигала нелегальные ателье, БДСМ-клубы, порнушные сенсориумы и прочие места личностного хакинга. Эпштейн же считал, что война просто добавит пару вишенок на торт: нисходящие тренды, отмеченные Гриллс, балансируются ростом рынка поддельных идентификационных чипов, продуктовых талонов и разносортной аренды на скотских условиях. Если преступления против личности и уменьшились, то контрабанда взлетела на семнадцать процентов за год. После паузы, обдумав его аргументы, Гриллс указала, что в скором будущем появятся более надежные средства контроля широких масс; Эпштейн мог с этим только согласиться, и на том разговор окончился. Внезапно высоко в небесах сверкнула белая молния, безмолвная, но очень резкая, очень технологичная. Эпштейн прикрыл глаза ручищей.

– Это атака?

– Не думаю, – сказала Гриллс. – Видала я атаки, но это… – она помедлила, подбирая слова, – куда масштабней.

В пятистах милях над их головами K-рабли исчезали со своих орбит, чтобы почти тут же появиться в других местах. Пустоту заполнил жаркий шепот их систем связи. Минуту назад они пасли стадо ржавых развалюх, а теперь столкнулись с пустотой. Десять миллионов метрических тонн психофизического мусора, запаянного в контейнеры размером от гроба до крупного астероида, исчезли. Эту новость не замедлили подхватить все СМИ. В небе яростно возгорелась какая-то новая физика, и спустя считаные наносекунды карантинная орбита Саудади полностью опорожнилась на глазах у жителей планеты, будто ее содержимое утекло в водослив. Карантинная полиция пришла в замешательство. Остальные свидетели случившегося – в восторг. По всему Глоубтауну люди выбегали из баров и танцзалов нуэвского танго, задирали головы и глядели в дождь. Эпштейн и Гриллс, обрадовавшись развлекухе, призвали их к порядку.

– Тут не на что смотреть! – для проформы блажили они, но и сами смотрели в небо.

– Да все равно это дерьмо никому не нужно было, – заметила Гриллс, озвучив охватившее всех за следующие несколько часов облегчение.

В двух-трех улицах от патрульной парочки, в квартирке такой близкой к некорпоративному космопорту, что стены ее едва уловимо меняли геометрию каждый раз, как прибывал корабль, дела генетического портняжки Джорджа шли своим чередом.

Его, конечно, малость раздуло. Внутренние перемены брали свое. Тем, кто его бы нашел, трогать Джорджа едва ли стоило. И разумеется, он был мертв, так что влияние на мир оказывал незначительное. Но здесь, в старой комнате ассистентки, все еще сохранялось то, что следовало бы назвать его отпечатком. В данном масштабе. Зафиксируй кто эту комнату в контексте пары сотен лет, Джордж, как и все, кто проводил тут какое-то время, обратился бы в темный дым, проносящийся через нее. Как бы настойчиво ни пытались они зафиксировать самоидентификацию в одном масштабе, она ускользала от них на другом. Они считали себя людьми, но в действительности были не более чем призраками или рекламными объявлениями – короче, тем, что роится или плывет в воздухе.

Счастливая Пантера, Бруна, Кыштым, Королев Р-7, Ангел Парковочной Орбиты. Дженис. Дженни. Джеральдина. Ах ты чертова дешевка. Вали отсюда! Уходи и не возвращайся! Октябрь переходит в ноябрь. Западный Лондон меняет обличье и на секунду кажется комфортным. Потом входит Майкл, и все по кругу. Семилетняя Марни: «В бумажном пакетике собачьи какашки, и он их сжег». Ты не камера, но так или иначе ты присутствуешь во всем, что совершаешь, ты становишься описанием настоящего. Мы падаем в темный переулок и кого-то убиваем. «Мое имя!» – кричит она. И снова кого-то убиваем…

Тем временем за тысячу световых лет от дома ассистентка и сама претерпевала перемены. Быстрые и неопрятные. Мир распался на пиксели, и те заструились вокруг угрями, после чего собрались заново. Она смотрела в палату словно бы через тонированное стекло или с очень отвлеченной позиции.

Часть ее была возрастом миллион лет и размером с коричневый карлик; другие части, по крайней мере на данный момент, поддавались описанию лишь как «еще какие-то». Она была ни в сознании, ни без сознания, ни жива ни мертва. У нее из уголка рта сочилась какая-то паста. Спроси ее кто, как она себя чувствует, она бы ответила:

– Размазанной тонким слоем.

На потолке затаились глубокие тени. Шум, подобный звону в ушах. Люди приходили и уходили с неправильной скоростью, группами и размазанными, как в статистической анимации, одиночками. С некоторыми ассистентка раньше общалась. Некоторые передвигали вокруг нее тележки с аппаратурой. Все они ее игнорировали. Она только и могла, что ждать, пока они заметят случившееся, пока ситуация стабилизируется, и поощрить их к общению с ней. Она была спокойна и терпелива. Если имени у нее нет, можно хотя бы идентифицировать себя.

– Полиция Зоны, город Саудади, – повторяла она при каждой возможности. – Перекресток Юнимент и По. Сотрудница с пятого этажа.

Кто-то взглянул на нее с очень близкого расстояния.

– Гейнс? – сказал он, повысив голос и наклонившись так, что лицо оказалось почти горизонтально в ее поле зрения. – Вас это может заинтересовать. Оно о чем-то спрашивает.

– Всплеск данных в VF14/2b, – возвестил другой голос.

Ассистентку насадили на этот всплеск. Он колом прошел сквозь нее, а она сквозь него. Описанию случившееся не поддавалось.

– Оно повторяет адрес, снова и снова.

– Адрес?

– Оно спрашивает о сотруднице какой-то захолустной полицейской службы на другом краю гало.

Это все равно что отыгрывать себя одной репликой снова и снова. Я загоняю аппаратуру за красную черту и совершаю нужные движения. Сучка быстра, но куда ей до меня. Я выкрикиваю предупреждение, они не хотят меня слышать, и я снова убиваю. Я не слышу, на каком языке они общаются между собой. Ты хоть знаешь, каково быть мной, каково находиться в недоступном именованию состоянии? Это освобождает от всех предыдущих контекстов. О, какая свобода! Господи, у такой, как я, даже моча нелюдская…

Анна Уотермен видела, как соскальзывает кусок мыла с края ванны однажды вечером в 1999-м.

Белая фигура на коленях в остывающей воде, другая фигура возится над ней сзади. Смех. Вода расплескалась, ванна издала энергичный жалобный скрип.

Не привыкшая подсматривать за собственной жизнью в такой манере, Анна удивлялась определенным деталям: не столько им как таковым, сколько тому, что они вообще имели место. В каком-то смысле восхитительно было наблюдать, как удаляется твое собственное обнаженное тело, или слышать собственный голос, со смешком говорящий:

– Ну а есть-то что будем?

Однако все картинки наливались фальшивой ясностью фотографии. Каждая поверхность была доступна ее новому зрению в микроскопических подробностях, но преимущество это ни к чему не вело. Факты зачастую отличались тоже. Человек в ванне, например, оказался не Майклом, как ей всегда помнилось, а Тимом. Какая неожиданность. Все было тем же самым, но почему-то совсем другим. Можно было пересчитать сорта зубной пасты в ванной – память о сексе такого обычно не удерживает. Она наблюдала происходящее во всех аспектах, и события, что соседствовали с этим событием, и все остальные события своей жизни. Поколением позже вода, пахнущая дрожжами, могучим потоком изливалась с плотины в Браунлоу, лошадки, будто только что выпущенные на свободу, мчались через поле, а жаворонки, как на лифте, носились вверх-вниз в чистом небе над Саут-Даунс: в то же время Анна видела себя, погруженную в мир и покой периода, который уже приучилась называть Нулевыми; она выглядывала из кухонного окошка.

– Марни! – звала она. – Ах ты, несносная девчонка! Оставь шланг в покое!

Марни шесть лет. Анна убирается в доме Тима. Анна, наконец оставшись наедине со своей жизнью, смотрит через поле в июньские сумерки над четвертым бокалом пино нуар. Она зовет кота домой:

– Джеймс, старый ты дуралей, ну что ты теперь нашел?

Она видела, как раздевается под ивами, прячет обувь, погружается в реку лунной ночью. Но сколь бы ни были ярки и точно воспроизведены эти сцены, словно через лучший объектив, они лишь напоминали ей о нынешнем состоянии. Она смотрела, как снует туда-сюда по саду – аккуратная, маленькая, словно кукла, немного ускоренная против нормального фигура, день за днем в разном свете, неизменно приближается к падению, – и размышляла, как предотвратить нынешнюю ситуацию. Она ведь может связаться с собой в любом из этих моментов. Стать голосом для собственного прошлого.

Все зло из беседки.

А что, если бы Анна не упала?

Она все время пытается назвать свое имя, как она очень рано полюбила своих родителей, «хотя они меня унизили, ну, ты понимаешь, когда мне еще и пяти не было». Она была маленькая, дружелюбная, нервная, ей нравилось все раннее и позднее. Слишком нервная наедине с собой, слишком нервная в компании. «Я была кое с кем счастлива. Я такое в жизни видела, что не поверишь: мужчин с двухфутовыми членами…»

По всему гало, порой исподтишка, порой с таким выплеском энергии, что его можно было уподобить праздничным фанфарам, опорожнялись и пустели карантинные орбиты. Отчеты поступали противоречивые. Ситуация сложилась запутанная.

Двести миль над Ма д’Элиз: струи короткоживущих экзотических вакуумных состояний угнездились в обычной квантовой пене, словно жемчужины в черной кружевной подложке. Такие крохотные фейерверки, взлетающие глубоко из зернистой структуры самой Вселенной, обычно сопровождали работу самых что ни на есть загадочных чужацких двигателей…

Двадцать пять туристов-сорвиголов с Кекс-Варли III заявили, что «огненное колесо» прокатилось по ночному небу на Фунен. Невооруженным глазом оно наблюдалось часа три, после чего раздробилось на импульсы, напоминавшие полярное сияние, и пропало за горизонтом. В течение этого времени на карантинной орбите никакой активности не отмечалось, но вскоре орбита эта стала недоступна инструментальному наблюдению…

Подобные кольцам грязного льда вокруг газового гиганта в резком звездном свете, объекты обширной орбиты Микена год за годом манили туристов со всех миров, даже таких далеких, как Лаборатории Белла или Анаис-Анаис. Крупнейшая коллекция мертвецов во Вселенной на день раздробилась, чтобы вскоре снова собраться воедино снаружи гелиосферного щита системы и широкой неспешной рекой утечь в межзвездное пространство. K-рабли, ныряя в потоке, словно зимородки, ничего не поймали: видели они не то, что ловили…

В холодной темноте над Нью-Венуспортом один за другим пропадали бесследно ржавые гробы. Последним исчез маленький саркофаг, где находились Бобби, Марта и сбежавший код, известный им как Белла. Малыш мало что помнил и считал нынешнее свое состояние этапом, через который проходят все. Жизнь, захватывающая и непредсказуемая, уже продемонстрировала ему, какой странной может оказаться. В одном Бобби был уверен: за год он повидал обратную сторону очень многих вещей. Женщины знают лучше. После происшествия в мансарде Белла в некотором смысле стала всеми тремя. Задолго до этого она оставила надежду что-либо понять: саркофаг ей казался не более загадочным, чем коридор дома. Марта, которую бросало от паники к выжидательному терпению, надеялась, что все как-то разрешится.

…двухфутовыми и такими жесткими, что не верится, могут ли они кем-то овладеть с их помощью. Скорей флаг, чем член, баннер, которым они машут миру. Джет Тон, Жюстина, Пантопонная Роза, Клептопастик-Фантастик, Автомат, Девчонка, Которая Сломает Что Угодно. ОАО «Фрэнки Мэшин и Убийство». Свойство Марковской Цепи. Я поняла, что надо сделать, говорит другая. Не ходи в беседку! Я что-нибудь могу сделать со своим разумом, но ведь ничего не случится, только все охватит огонь, да цветы вырастут. Если хочешь, подержись за член, но я не хочу, чтоб он возле меня маячил. Мне больше их ноги нравятся. Мальчики любят мой запах, но боятся меня. Ты этого хочешь, солнышко?

Как и во всех кошмарах, некоторые физические состояния были ассистентке недоступны: в данном случае – все, что ей прежде казалось движением.

В то же время по другим направлениям щедрой пригоршней досыпали степеней свободы. Физика VF14/2b позволяла раскрыть перед собой свою «жизнь», что бы это ни значило, во всех точках и по всем осям. Она вскоре обнаружила, что без труда проникает в собственное прошлое, раз за разом замыкает петли…

Саудади, пятница, дождливая ночь. Двое агентов и проволочный жокей в подвальной камере старого управления Полиции Зоны на углу Юнимент и По трудились над клиентом. Ассистентка наблюдала за более ранней версией себя: вон та остановилась на пороге камеры, привлеченная энергией и теплом допроса, испытывая наилучшее доступное себе приближение к сопереживанию.

– Ребята, придется снова! – поддразнила она агентов, занятых допросом.

Она дождалась, пока уйдет, и ступила в камеру.

– Привет, – сказала она, – меня зовут Перлант…

Они озадаченно уставились на нее, разинув рты.

Южное полушарие Нью-Венуспорта. Она проследила себя до бывших цирковых владений, где пустые мотели блестели под дождиком на прибрежном ветру. Спешить было некуда, но, услышав, как ранняя версия ее самой кричит, как заполошная чайка: «Стоять!» – она поняла, что время настало. Выскочить из песка. Потянуться к стволу мозга и допированным белковым сетям. Сжать. Отступить. Пусть Kv12.2 сделает свою работу: каскадами распространяются по коре микроприпадки, автономные функции одна за одной отключаются. Она хотела обездвижить себя саму на достаточное для разговора время.

– Послушай, малышка, ну послушай же меня: не прыгай!

Она пыталась привлечь собственное внимание, но вместо этого лишь запустила встроенную в ЗВК предосторожности ради процедуру отключения; утром об этом кому-то придется чертовски пожалеть.

И куда ни кинь, всюду клин…

Тони Рено задохнулся от неожиданности, разом вспотев, когда она явилась перед ним: Тони считал себя последним словом техники, но ему доказали, что он ошибается. Бедный портняжка Джордж в крошечном ателье, привлеченный и в то же время устрашенный генно-инженерными кайромонами ее пота, наконец превозмог опаску, благодарно схватил ее за сиськи и тут же пал мертвым к ее ногам в темноте. Всего парой недель раньше из подмышки Энки Меркьюри вывалился лоскут плоти цвета грязного хлопкового волокна. Ассистентке с ними не повезло, да и с собой, в общем-то, не больше. Она присутствовала в своем прошлом, она там по-настоящему оказалась. Но как стратегия коммуникации… проку никакого, не с такой, как она. Она просто не была для такой задачи приспособлена. Никто не понимал, что она просто пытается с ними заговорить, что ей и вправду есть о чем с ними поговорить. Она не могла сдержать гнева на тех, кто ее такой сделал, на Гейнса, который с ней такое сотворил, на себя саму. Жертвы, в свою очередь, не могли сдержать страха. Ядовитая смесь. Ассистентка несла лишь пожизненную фрустрацию искусственного существа этим обмякшим телам, что после засады, тщательной, по-кошачьи ловкой, но безмысленной, оставались качаться, расчлененные и выпотрошенные, на хаотических и все же перекроенных пространственно-временных течениях VF14/2b. Она пыталась всех в своем прошлом предостеречь от того, что приближалось, но результатом этих действий стала лишь кучка трупов да карманы зернистого темно-голубого воздуха, где тени падали под неправильными углами, потому что обычная физика там не работала. Она добилась лишь того, что стала объектом собственного расследования, тайной, которую ей не суждено было разгадать.

Пересекаясь сама с собой в Южном полушарии НВ, в постиндустриальном имении Мамбо-Рэй на Фунен, на лестнице эвакуационного выхода в управлении Полиции Зоны на перекрестке Юнимент и По, где вниз по лестничному колодцу струился ослепительный, как на иконе с Древней Земли, свет, – чего она добилась? Ничего. Оказалось, что она и самой-то себя не любит. Они не поладили. Они слишком похожи стали. Они слишком удивлялись скорости и идеальной отточенности движений друг дружки, чтобы не реагировать неправильно. Они до чертиков достали друг друга упрямым желанием поговорить. В Нью-Венуспорте она эту суку, другую, как следует отметелила. Позже, стоя над трупом бедняги Джорджа, та задумается, не слишком ли далеко зашла. Она вспомнит, как в лучшие денечки спрашивала его:

– А правда, что такие, как я, убивают слишком легко?

Он мне в мозгах покопался и навел порядок. Так нежно. Я просто растаяла. После этого убивать себя стало легко: известная недомысль, зубная паста в углу рта, отражения в фальшмраморном полу. Но когда ты оставляешь в стороне собственную точку зрения, мир вокруг быстро декогерентизируется и понять его становится невозможно: ты ничего этим не добьешься. Вывеска лавки бытовой химии: Ф. А. Стрэйндж. Это все очень странно[122], Ф. А., спору нет. «Я не смог, – говорил Майкл. – С какой стати тебе?..» Я сказала: «А с какой стати у тебя должно было получиться?..»

Раннюю версию Анны привлекло к беседке тепло, которое было ее собственным. То был жар ее гнева. Она приблизилась к собственной поверхности. Ее внимание привлечь оказалось проще. Однако интерференция проявляла себя неожиданно сильно…

Лето. Ночь. Близится буря. Дом Уотерменов в долине у реки выглядит так же, как на архитектурном рисунке, устойчивый к прихотям погоды, но там жарко и дышать нечем. Странный одинокий день. Анна Уотермен смотрит на свои руки. Зовет кота:

– Джеймс, ах ты старый дуралей!

В девять звонит телефон. Когда Анна поднимает трубку, ожидая услышать свою дочку Марни, на другом конце молчат. Но, уже кладя трубку, она слышит далекий царапающий звук электронных помех, и чей-то голос кричит:

– Не ходи туда! Не ходи в беседку!

Спустя полчаса беседку охватило пламя, и она увидела саму себя – трудноопределимого возраста, платье с цветочным рисунком в стиле 1930-х, бежит навстречу от безмолвного пожарища. На лице написан ужас.

– Уходи! – кричит она. – Беги отсюда!

Несколькими днями позже, то и дело принимаясь плакать без причины после отупляющего сеанса у доктора Хелен Альперт в Чизвике, Анна просыпается в лунном свете и марокканском воздухе с таким чувством, будто только что поблизости кто-то говорил. Ступает в реку, и мир внезапно становится неизвестным, непостижимым. Все преисполнено тайн, а потом она возвращается через волшебную ночь и видит, что беседка снова в огне! Анне кажется, что из огня ее кто-то зовет. Зовет по имени, но в ответ только и слышит:

– Майкл? Это ты?

И так каждый раз, когда Анна пыталась выйти на связь.

– Анна! – кричит она. – Послушай меня! Не ходи в беседку!

Но Анна такая тупая. Она всегда думает только о себе. Привлечь ее внимание невозможно, и от этого теряешь терпение, от этого фарса кричишь:

– Анна! Анна!

…пока голос не сорвешь.

Вдобавок наметились определенные физические ограничения. Прошлое виделось достаточно четко, но было похоже, что Анна тянется к нему чересчур издалека. Временами полностью теряет дар речи, и тогда приходится являть себя иными средствами: через перемены погоды или потоки эмоционально окрашенных предметов. Как если бы Вселенная, где ей теперь приходилось обретаться, пережила инсульт и путала не различные чувства, но разные состояния материи и энергии. Восприятие свелось к практической синестезии[123]. Ее свели к театру, метафоре, символам и эмоциям. Она перепробовала все, но осталась эпифеноменом собственной жизни, фигурой, что с далекого холма семафорит о трагических новостях. Она превратила беседку в ночной маяк, но ранняя версия Анны не поняла сообщения. Она заставила десяток-другой медноцветных маков прорасти на склонах Даунса под утренним солнцем, но язык цветов попросту не так информативен, как язык языка, и спустя время Анна увидела, что все только портит своими потугами.

А ее тело выгибалось такой дугой, что лишь верхняя левая часть грудной клетки касалась пола. Правая нога отведена градусов на тридцать от горизонтали, другая немного согнута в колене. Она была боса. Руки, протянутые в обе стороны, загибались к потолку; ладони раскрыты, пальцы в замедленном движении то скрючивались, то расслаблялись. Под этим неудобным, непривычным ракурсом она вынужденно смотрела на ослепительный свет через блиставшую, полную отражений темную поверхность. Она летела на дно этого пространства и в то же время, кувыркаясь, сквозь него. Все пахло электричеством. Вокруг сновали люди со странной аппаратурой. Иногда, приближаясь, начинали ее обсуждать между собой, словно ее там не было вовсе.

– Мы его регистрируем в планковском времени, – пояснял кто-то кому-то. – Его не удается наблюдать дольше, потому что артефакт уже в собственном будущем, уже меняется.

Они говорили:

– А кот тут при чем?

Смех. Потом:

– Ксенобиологи уже придумали ей имя: Перл.

Ей это напоминало проклятую больницу. Она ненавидела больницы и жуткий мир, за ними стоявший. Что еще хуже, по прошествии времени, секунд или лет, она начала осознавать присутствие другого существа рядом. Иногда Анна чувствовала, как стискивает ее кости, потому что для них двоих места тут не хватало. То был не кот Джеймс, хотя он тут тоже присутствовал – внутри нее, крадучись – и громоздил свои мотивы на ее. Откуда-то из глубин сознания поднялось напряжение, стеснило ее так, что все попытки связаться с более ранней версией себя прекратились. Она слышала голос, далекий, но ясный, внутри своей головы. Голос буянил и жаловался. Кто бы это ни был, что бы это ни было, они падали вместе. Падали, осознавая друг друга. Все свелось к бездумной схватке за тело или то, что они считали телом…

Я бы полюбила, знай я, что это такое. Если хочешь, тебя пропатчат, но любовь скорей похожа на приложение. Это такое настроение, весьма выгодное экономически, эмоционально насыщенное, любовный патч можно себе у дяди Зипа шлепнуть субботним вечером. Мари Роже[124], Марокканская Роза, Роза Мексикали[125], Роза Трали[126], Роза Селави[127]. Иммордино[128], Джанетта, Она Лукосайте[129]. Доктор Альперт сказала: есть следы пары небольших кровоизлияний, а в остальном все хорошо. Потеряла ли я память, чтобы суметь потерять память? В такой формулировке это становится не просто возможным, но обыденным…

Один в Жестянке, вынесенный долгими нежными гравитационными приливами на подветренный берег Тракта Кефаучи, Импасс ван Зант потерял связь с менеджментом своего маленького проекта. Вместе с Ригом Гейнсом исчезло единственное звено, связующее Импасса с тем, что смеха ради стоило называть человечеством. Оставшись без присмотра, он поставил исследования на паузу и принялся смотреть военные новости через СМИ гало.

Новыми звездами взрывались замаскированные бомбы. Логическими бомбами взрывались замаскированные разумы. Населения целых планет согнаны с мест. Дуэлянты фехтуют гамма-лучами на пятидесяти миллионах кельвинов. Боевые корабли дрейфуют, издырявленные, без руля и ветрил, в облаках розового газа. K-рабли мелькают туда-сюда на временных масштабах, которые и воображать бесполезно, в состояниях сознания, недоступных контролю, под управлением математики, недоступной постижению. В отсутствие загадочного оружия Гейнса ЗВК не могли диктовать условий игры и уже начали отступать под натиском разношерстной коалиции чужаков, чьи мотивы оставались непонятными, но имена всех рас в которой заканчивались на «кс». Ван Зант провидел за этой яростной перестрелкой на высоких энергиях худший финал: ребят с Земли в идеально подходящий момент отвлекли от своих затей, вырвав их реальными жертвами в психодрамы крови, риска, террора, и вскоре они запаникуют, отчаются, как потерявшиеся дети, а уж тогда полетят клочки по закоулочкам. Но даже такая реакция была человечна, чего нельзя сказать об Импассе: он всю жизнь считал себя изолированным от человечества и в то же время до некоторой степени защищенным такой изоляцией.

И тут пустота позади раскрылась, точно широкая дверь. Ее заполонили корабли. Их были сотни миллионов: флот огней со всех планет Пляжа. Они устремились сюда даже из дальней дали Сектора-47, облака да Силвы и Моките-Бенч, покатались по краю хаотических аттракторов и гравитационных разломов Радиозалива, после чего направились дальше, на Тракт Кефаучи. Увеличение показывало, что они всех возрастов и размеров, от массивных пространственно-временных варперов до одноместных спасательных шлюпок прошлого года выпуска. Общее у них было только одно: они представляли собой ржавые корыта. Раздолбанные, покрытые коростой, полуразваленные, но в каждом случае – со свежими нашлепками. За ними тянулись облака умных авторемонтников. Во главе флота следовал динаточный грузовоз серии HS-SE о трех плавниках стабилизаторов, тупоносый, бронзового цвета, местами отполированный абляцией, а кое-где запачканный птичьим пометом, словно последние лет сорок не покидал секонд-парковки какого-нибудь некорпоративного порта. На носу пятифутовыми буквами оттиснуто гордое ПЕРЕВОЗКА ТЯЖЕЛЫХ ГРУЗОВ, САУДАДИ, а внизу, буквами поменьше: НОВА СВИНГ. Пространство вокруг его кормы было пронизано яростным фиолетовым излучением, но сквозь ионизирующий поток удалось заметить внешние двигатели, в неизвестном числе, тесно сбитые, сложные, на лишь частично видимых орбитах, чья топология сама по себе представляла интерес.

– Что, – вырвалось у Импасса, – мать вашу, тут творится?

Поток струился, как ожившая задача по статистической механике, не умаляясь и не ослабевая, вырываясь из мрака и обтекая исследовательское судно, которому уделял не больше внимания, чем окрестной пустоте. ПЕРЕВОЗКА ТЯЖЕЛЫХ ГРУЗОВ, САУДАДИ, чей корпус мерцал в преддверии какого-то катастрофического события – фазового перехода, прыжка из одного состояния в следующее устойчивое, – устремилась в сердце сингулярности, а то, казалось, почуяв ее, заволновалось и вскипело в реальном времени струями высокоэнергетических фотонов. Чужацкие двигатели засновали вокруг корабля все быстрее, исторгая странные плотные импульсы, которые регистрировались не светом, а звуком, запахом, вкусом во рту, вибрацией стен, постоянным и так же постоянно угасающим эхом в контексте вещей. Флот помедлил секунду, зависнув перед силуэтом сингулярности, и тоже метнулся туда.

Мгновением позже они исчезли, но впечатление населенности вакуума не ушло. А потом пропало тоже. Импасс ван Зант глядел в окуляры старомодных инструментов. У него хватало уважительных причин, чтобы не пытаться соотнести себя с тем, что он пронаблюдал. «Господи, – подумал он, – что это были за ребята?» Казалось, они в приступе полнейшего безумия решительно отвергли все, что Импасс мог бы назвать человечеством. Он почувствовал небывалое одиночество. Он все еще размышлял над увиденным, и тут пустота шепнула:

– Привет!

Она зависла рядом с ним – километровой длины, прекрасная и чистая, как чайка над ветреным пляжем. От взгляда на нее во рту рождался привкус соли, мороженого и йода. На миг удавалось полностью ощутить себя самим собой.

– Я могу стать всем, чем захочу, – молвила она, – но мне это без надобности. Я хочу стать чем-то одним.

Ван Зант не нашел ответа, и она продолжила:

– Что ты помнишь лучше всего?

– Я ничего не помню, – сказал он. – Я не был обычным ребенком.

Он порылся в груде пустых пивных банок, поломанных мячиков для настольного тенниса и ретропорнушечных журнальчиков 1970-х, потом нашел за пилотским креслом несколько каталогов недвижимости.

– Я ничего не помню, но я бы хотел жить где-нибудь здесь.

Он поднял брошюру и показал ей: диорама Сандры Шэн «Трейлеры Airstream на Солтон-Си, 2001».

– Или здесь, – показал он.

Люди, похожие на японцев, трахаются в прибое. На девушке подвенечная фата. Вдали горы.

– Или где-нибудь здесь.

Деревянный домик на пирсе у озера, три коричневых пеликана ныряют за рыбой. И потом его любимое: мороженая лавка в Розуэлле, Нью-Мексико, Старая Земля. Пастельные неоновые огни, мятные и зеленые, среди чуть травленных алюминиевых колонн, отбрасывают на парковку нездешний отсвет.

– Настоящая Маккой, – пояснил Импасс.

– Ничего такого не помню, – сказала она. И почти тут же: – А кем бы ты стал, будь у тебя такая возможность? Один раз?

– Один раз?

– Да.

– Я бы куда-нибудь отсюда свалил.

– Я тоже хочу домой, – отозвалась она. – Скоро начнем.

И тогда в уголке главного экрана Жестянки, подобно сопровождающей неврологические расстройства галлюцинации, расцвел мягким белым цветком взрыв – как облачко спор или разлетевшиеся волоконца. Низкоэнергетический, на расстоянии меньше светового дня в сторону Радиозалива. Не так далеко, чтобы ускользнуть от внимания Импасса ван Занта, но все же достаточно далеко.

– Эй! – воскликнул он. – А что это?

На миг ему показалось, что их догоняет война. При внимательном рассмотрении выяснилось, однако, что это всего-навсего старая исследовательская станция чокнулась, провисев миллион лет в пустоте, и взорвала себя. В такой близости Тракта нечто подобное все время случается. В конце концов, что есть Пляж, как не вместилище увядающих воспоминаний?

…Я сказала: ты превратила свою жизнь в описание настоящего, теплый неон пиццерий и пабов, размытый в дождике, повторяющий себя в каждой лужице; она ответила, что могла бы крысиное дыхание за две комнаты заслышать, но никто не верил. Она сказала: а который час? Ты меня не проведешь, я-то знаю, что такое время. Что бы ты ни задумала, ты, сука, ты меня не проведешь. Тут ночь. Почти мем. Я пингую в радиоволнах, радар и ультразвук летучей мыши 27–40 ГГц, и тут же из дюн приходит отклик: вот она, малышка, вот моя любовная прошивка. В этом мире мы – остатки собственной человечности. «Не прыгай!» – кричу я. Я кричу ей: «Беседка!» Я зову: «Не начинай все это! Не участвуй в этом!» Она не слышит. Мы только и можем, что убивать. Элиза, Эллис и Элисса, Сестренки-Мастерицы Чужими Руками Жар Загрести. Элисса Мэй. Руби Мэй. Лула Мэй. Рубиновый Вторник, Мэй Уэст и Мэйдэй. Она, Единственная, Двухдолларовое Радио, Фламинго Лэйн. KM, LM, KLF. Подружка на Свадьбе. Спанки. Мисти. Лучший Моторчик на Свете. Ханна Рейч, Жаклин Ориоль, Чжан Юмэй, Ольга Товыевски, M3 в Орионе, Сабиха Гёкчен, Полина Гоуэр и Селия Ренфрю-Маркс. Ирма X. Колетт. Мама Док. Сфаскамента. Меня зовут Перлант! Меня зовут Перлант, и я из будущего! Не переживай, дорогая, говорит она другой. Пожалуйста, попытайся успокоиться. По крайней мере, мы живы. Это мало что значит, но хотя бы лучше, чем умер.

28

Снимай заезженную пластинку[130]

Добровольцы окружной пожарной службы Уиндлсхэма прибыли по вызову к дому на Колдмортон-Лэйн сразу после рассвета, когда стал виден поднявшийся оттуда столб дыма. Для борьбы с пожаром у них имелись видавший виды насос с рубежа тысячелетий на шасси дальнобойщицкой фуры «MAN» и еще более старый «мерседес» на фрикционных дисках (пожертвованный каким-то местным доброхотом, а перед тем найденный в уголке поля где-то на юге Франции и любовно отреставрированный). Они нашли хозяйку, женщину пятидесяти-шестидесяти лет, нагую и с неизъяснимой улыбкой на устах, лежащей на пороге небольшого деревянного домика в конце сада. Она была мертва. Уже приготовившись тушить огонь, они обнаружили, что, хотя беседка обвалилась странно хаотично, словно ее разрушили задувавшие изнутри резкие и очень локализованные порывы ветра, случилось это не от пожара, поскольку следы пламени на досках постройки, возрастом не уступавшей их «мерседесу», отсутствовали. Тепла не было. Гари не было. Запаха тоже не было. Раскаленные янтарные угольки, что, казалось, окружали развалины беседки в момент их прибытия, на поверку оказались бусинками и безделушками, вылетевшими после обрушения крыши из груд отсыревших картонных ящиков, полных разноцветного хлама.

Полицейские, парамедики и душеприказчик покойной прибыли одновременно. К тому моменту «мерседес» уже водворили в гараж среди заброшенных построек сельскохозяйственного колледжа в Пламптоне, а предводитель волонтеров – кряжистый йоркширец по фамилии Уэзербёрн[131], с ёжиком седых волос, специфическим чувством юмора и тридцатью годами опыта, – выкатывал насос на лужайку перед домом, пытаясь вывести его обратно на Колдмортон-Лэйн так, чтобы газон не слишком пострадал. Уэзербёрн высунулся из кабины и сказал врачу:

– Что бы там ни заметили те, кто нам позвонил, а пожара не было.

– Вы уверены?

– По делам мы его обычно узнаём[132].

Доктор сверкнул белозубой усмешкой и воздержался от ответа, чтобы не охрипнуть, перекрикивая рев дизеля.

Вскоре после этого он стянул припудренные тальком перчатки из нитрила и возвестил окружившим его полицейским:

– Инсульт. Обширный.

Все его сотрудники знали Анну Уотермен.

– А что это у нее в руке?

Когда предмет извлекли из пальцев умершей, это оказался внешний жесткий диск в отполированном титановом футлярчике с портом подключения – таким древним, что сейчас только в музеях и встретишь. Они передали его по цепи, пощупали глубокие царапины на уголке. Парамедики тем временем водрузили труп на тележку и с видимым усилием покатили ее по лужайке, оставляя глубокие следы в росистой траве. Доктор взглянул им вслед.

– Хорошая была старушка, – сказал он, ни к кому в особенности не обращаясь. – Немного чокнутая, как и все в ее поколении.

Неожиданно накатила депрессия; он оперся на ограду под фруктовыми деревьями и стал смотреть, как рассеиваются клочья тумана над рекой за лугом. Ему было тридцать. Возраст Анны его тяготил. Она видела мир в годы, когда все еще гордились будущим и пускали, как и экономика, восторженные пузыри. За спиной доктора конфигурация полуразваленной беседки вдруг стабилизировалась. Взметнулась пыль, изнутри послышалось слабое царапание.

– Думаю, там какое-то животное, – заметил один из полицейских.

– Тогда поторопитесь, спасите его, – посоветовал доктор не оглядываясь. Рассмеялся. – Но вряд ли у него страховка.

Оставив их заниматься этим, он прошел в дом, чтобы связаться с дочерью покойной и формально уведомить ее о случившемся.

Когда явилась Марни Уотермен, ее ждала записка. На листке бумаги аккуратным почерком были описаны требуемые от нее действия; доктор также оставил брошюрку, озаглавленную «Как вести себя в случае смерти близких». Она сложила записку вдвое, потом еще раз вдвое. Никто понятия не имел, что случилось с беседкой, а тем более с котом. Марни посмотрела немного, как полицейские копаются в обломках, выкликая кота; было ясно, что домашних животных ни у кого из них не водится. Остановив машину пропустить «скорую» на узкой дороге между Коттисхэдом и Уиндлсхэмом, она и не подумала, что там может лежать ее мать.

– О, Анна!.. – произнесла Марни таким тоном, словно Анна ее в чем-то подвела.

Она повторяла это про себя, на разные тона и голоса, все утро, пока говорила с полицией, ехала в Льюис опознать тело матери в морге, заполняла бумаги и отдавала распоряжения.

О, Анна!..

Звучало это презрительнее, чем должно было. На самом деле она скорее от разочарования это себе нашептывала.

Четырьмя часами позже она стояла в дальнем углу сада, где, оставленная наедине с собственными мыслями и солнцем, допустила ту же ошибку, что и пожарные. Впрочем, ей показалось, что на месте беседки не груда янтарно мерцающих угольков, а иллюстрация из старомодной книжки для детей. Ей на миг померещилось, что там стоят бочонки и шкатулки в бронзовых обручах, чье содержимое – уж наверняка «сокровище»? – высыпалось на пол отполированной морем пещеры, и в сумраке трудно отличить покрытые соляным налетом камушки от изумрудов с куриное яйцо, а водоросли от тканей, расшитых богатыми и странными узорами.

Сморгнув, она превратила семиотический бутик в нечто более доступное пониманию: картонные ящики, порой двадцатилетней давности, набитые хламом, который Марни практически удалось выбросить из головы. Отцовская коллекция старинных карт и шторы, которые выбрасывать отказывалась уже Анна. Рождественские елочные игрушки. Игрушечная железная дорога «Хорнби», так и не распакованная. Пушка. Пластиковая посуда разных цветов, слишком маленькая для пикника, слишком большая для игрушки. Инвентарь фокусника, который Марни собирала в семилетнем возрасте, когда твердо решила стать престидижитатором: мотки поддельной лакрицы, якобы рентгеновские очки и якобы неснимаемые наручники. Лакированная японская коробочка: брось в такую бильярдный шарик – и можешь с ним попрощаться, хотя, если встряхнуть, слышно, как он где-то там внутри колотится. Чашка с отражением лица на дне: лицо это не было ее собственным. Сердечко на Валентинов день с диодной подсветкой. Детские игрушки из китайской пластмассы низкого качества, дешевой резины и перышек, сами по себе тривиальные, а теперь – подлинное сокровище для коллекционера[133].

– Я чувствую потерю, – сказала себе Марни.

Пока она была в Льюисе, полицейские отчаялись вызволить кота Джеймса и уехали по каким-то другим срочным делам. Марни стало легче. Эту бы их энергию на продуктивные цели – например, с ней самой поделиться. Может, стоило им кофе предложить? Они вроде бы и не ожидали этого.

Джеймс был уже стар. Она его никогда особо не любила, но родители считали, что ей совершенно необходимо завести питомца. Могло показаться, что Марни-тринадцатилетку понукают обзавестись эмоциональными привязанностями, полюбить кого-нибудь так же, как они – друг друга, сделать первые шаги на пути к уподоблению им. Марни энтузиазма по этому поводу не испытывала, но слушалась; что касается Джеймса, то он проявлял куда меньшую покорность: даже котенком он чурался людей, упрямился и вскоре избавил ее от таких усилий. Она ему в чем-то завидовала, но потом постаралась забыть. Если он сейчас исчезнет, его дальнейшее отсутствие просто пополнит череду аналогичных. Кот, тихонько исчезающий в собственном королевстве высоких трав и чертополоха между фруктовыми деревьями и рекой; смерть Тима; теперь смерть Анны. Ей на миг стало так плохо, что ноги-руки отнялись. В доме звякнул телефон, но когда Марни туда подоспела, уже перестал. Чтобы как-то отвлечься, она стала сортировать сообщения Анны. Одно от декоратора, чей проект переделки ванной Марни понравился, другое – ошибка вызова, с холодной автоматической отповедью; третье от самой Марни, оставленное предыдущим вечером, голосом таким усталым, что она едва себя узнала:

– Мам, у меня новости насчет тестов.

Остальные звонки, в общей сложности полдюжины, от психиатра Анны. Казалось, что ей срочно что-то надо. Марни уже хотела ей перезвонить, как заслышала шум на кухне: кот елозил миской по плитке пола.

– Джеймс! – воскликнула она. – Ой, Джеймс!

Хелен Альперт, уловленная клиенткой в наивную, но эффективную сеть проективного переноса, контрпереноса и идентификации, больше, чем сама себе могла признаться, разозлилась на отказ Анны в дальнейших сеансах и первый звонок на пути обратно из Уолтэмстоу совершила еще вечером.

Ответа не последовало. Быстро приписав это обычным причинам, она остановила «ситроен» на обочине трассы A406 где-то посреди длинной дуги плановой погибели между Брент-Кросс и Низденом и отошла на двадцать ярдов высунуться в ревущий трафик, чтобы поймать сеть. Водитель мини-кеба, неправильно предположив, что у нее сломалась машина, сперва затормозил и без разрешения открыл капот, потом стал осаждать ее просьбами подвезти. Она сперва послала его подальше, а потом без сил просидела на заднем сиденье «ситроена» с полчаса, словно все же сдалась и позволила себе роскошь заделаться пассажиркой. Вернувшись в безопасный Ричмонд, она снова стала названивать Анне: трижды за пять минут.

– Анна, у меня новости, и думаю, что вы измените свое решение, услышав их. Можем ли мы поговорить еще раз? Позвоните, когда вернетесь домой!

Она листала заметки, пока не стемнело, и провалилась в сон, все еще пытаясь понять, где преступила собственные правила.

Четыре часа пополудни. Мимо ее консультационного кабинета в обратную сторону текла Темза; приливный ил выплеснулся на волнолом у Чизвик-Лэйн. Солнечный свет, смягченный и приглушенный речным воздухом, отражался от бумаг, хаотически раскиданных по столу психиатра, озарял ее любимую вазу и гладиолусы. Доктор Альперт пыталась читать.

Анна полагает, что… – записала она, но не сумела себя убедить, что именно полагает Анна. На полях распечатки неврологического отчета обнаружилось ее собственное имя, записанное несколько раз подряд ее же почерком, словно кто-то пытался раскодировать заключенную в нем анаграмму[134]. Она подумала, что это не беспорядок в заметках ее так встревожил, а нечто иное.

Она схватила телефон.

– Анна! – приветствовала она автоответчик. – Послушайте, у меня отличные новости. Я вчера ездила повидать Брайана Тэйта. Он еще жив. Он живет в том же доме, на севере Лондона. Он тридцать лет работал учителем физики в школе, в Уолтэмстоу. Он, конечно, не захотел мне рассказывать о случившемся. Его легко понять. Но думаю, что с вами, Анна, он поговорить согласится. Мне кажется, вам станет гораздо легче, если вы побеседуете еще с кем-то, кто знавал Майкла…

На другом конце линии что-то сухо щелкнуло и смутно знакомый голос сказал:

– Да-да? Кто это?

– Анна, – воскликнула она, – я так рада! Я уж думала…

– Это не Анна, – сказал голос. – Это ее дочь. – (Пауза.) – Простите, но Анна умерла.

Хелен Альперт уставилась на телефон.

– О, дорогая моя, – сказала она. И не придумала, что добавить. – О, дорогая моя, мне так жаль. Это Марни, да?

Она не припоминала у Анны другой дочери. Помнила только, что отношения Анны с Марни элегантно-бессознательно симметричны. Анна, сконструировав дочь как неудачницу, добилась подавления ее ранней сексуальности, напирая, что от нее никакой помощи нет, впоследствии же это побудило Марни воспринимать свою мать как стареющую инфантилку, от чьих нарциссических требований одни проблемы.

– Мне очень жаль это слышать, – повторила она.

– Инсульт, – сказала Марни. После паузы добавила: – Там что-то важное у вас? Я сейчас сильно занята.

– Нет-нет. Не важно.

– Вы счет пришлете, да? – сказала Марни.

Хелен Альперт пообещала, что пришлет.

Когда Марни Уотермен было шесть, ей хотелось замуж. Она полагала, что это случится с ней в двадцать один как неизбежное последствие достижения такого возраста. Ей хотелось лошадей и машину. Еще одним неизбежным последствием взросления ей виделся высокий рост. Плана, как всего этого добиться, у нее не было, но будущее все равно словно бы лежало прямо впереди расписанной мечтой. В семь она говорила всем, кто с ней общался:

– Уж я точно путешествовать буду.

В десять добавила к своему мысленному образу пару розовых туфелек с атласной оторочкой, но это сохранила в тайне. Примерно в то время обвалилась китайская экономика, а с ней и все остальное. СМИ называли это «идеальным штормом». Как и большинство фермеров Уиндлсхэма, Тим Уотермен сошел на берег с упреждением, за пару лет до бури. Когда Марни исполнилось тринадцать, он ей объяснил, как им повезло, но вокруг тем не менее много чего не ладилось. За пределами Уиндлсхэма на всем, как граффити, виднелись отметины стагфляции. Пик нефти накатил и прошел. Никто не понимал, как надуть следующий пузырь. Финансовый сектор, ошеломленный открытием, что деньги не так постмодернизировались, как все остальное, пассивно позволял государству махать крыльями за себя. Банкиры в поисках объяснений с сорокалетним опозданием читали Бодрийяра. Бонусы усохли. Немногие счастливчики, сохранившие работу, сталкивались с яростной конкуренцией в уцелевших отраслях промышленности. Такие семьи, как у Марни, продолжали ездить по миру, но «роллс-ройсы» и «ауди» больше не обновляли; и хотя доходы сохраняли приличные, от года к году им становилось все тяжелее. Взрослые вынужденно искали новых концепций успеха, детям приходилось взрослеть раньше срока. Некоторые отвергали саму мысль об этом. Высший средний класс резко расслоился. Сверстники Марни вдруг осознали, что теперь делятся на тех, чьи родители могут себе позволить покупать сыр в сырной лавке Уиндлсхэма, и на тех, кому это не по карману. В подростковом возрасте Марни пересмотрела воззрения на будущее, но все еще ожидала, что оно придет само собой. Отец ее тем временем выглядел все хуже, а потом без предупреждения умер от рака поджелудочной железы. К счастью, он семью и от этого успел застраховать. Марни было девятнадцать с половиной, она вернулась с похорон на поезде, проделав долгий и утомительный путь между заброшенных заводов и парковок, и нашла Анну грустной, но неуместно живой. Они поговорили о новой свободе, но выяснилось, что особых планов у нее и нет. Все это время Марни хорошо училась в приличном университете, но когда настал ее двадцать первый день рождения, замуж не вышла; под конец выпускного года ей удалось найти работу в одном из новооформившихся кооперативов.

Оглядываясь на прошлое, Марни находила, что довольна жизнью, хотя та многого от нее требует. Женщины всего десятью годами старше, решив оставаться инфантилками до тридцатилетнего возраста, обнаружили, что переход из мира ликвидности им тяжело дается; они казались хрупкими и нежными, когда хотели кого-то очаровать, но становились ядовитыми и язвительными, когда не получали желаемого. Те, что моложе, в попытках избежать падения в низкооплачиваемые анклавы Истбурна и Гастингса попросту поизносились. В двадцать восемь лет Марни, по контрасту с ними, сама о себе заботилась. Деньги больше не сулили серьезной карьеры, однако «новая экономика», осторожная, упрощенная, основанная на сотрудничестве кооперативов, несла безопасность. Мать-одиночка с последнего университетского года, она, однако ж, могла себе позволить аренду маленького дома вдали от кишевших всякой швалью пригородов; ее работодатели выплачивали пособие, пока Энни Мэй не исполнилось пять, а потом помогли найти хорошую школу. Марни могла рассчитывать и на медицинскую страховку. Она продолжала видеться с отцом Энни Мэй, Уильямом. Пару раз в год они встречались поговорить. Они были уверены, что, какое бы будущее девочка себе ни расписала, у них есть четкий план по его достижению. Анна, считая Энни Мэй своей конкуренткой, не проявляла к ней особого интереса; Марни, во избежание взаимных трений и недоверия, научилась держать их порознь.

Так все и шло до сегодняшнего утра.

Закончив разговор с Хелен Альперт, Марни уставилась в окно дома на Колдмортон-Лэйн, который, очевидно, теперь стал ее собственностью, и стала размышлять, что дальше. Она проснулась неожиданно счастливая после необъяснимых приступов тревоги прошлой ночью, торопясь поделиться результатами тестов с Анной, хотя облегчение, принесенное отсутствием раковой опухоли, не могло превозмочь ужас перед совершенно новым будущим, где вероятность рака укоренилась раз и навсегда; и вот нате, Анна умудрилась снова от нее ускользнуть, изловчилась до конца остаться недоступной матерью. Марни чувствовала себя невесомой. Рано еще было забирать Энни Мэй из школы; уклоняясь от дальнейших неприятных перемен в своем образе жизни, кот Джеймс торопливо поел и шмыгнул под гардероб. Марни вымыла тарелку с остатками ужина Анны (там была посудомоечная машина, но она не сумела себя заставить ее включить) и стала бродить по дому. У Анны остались бумажные книги. В их подборке ощутимо проявилась ее личность: книги по психологической самопомощи тридцатилетней давности, романы о том, как женщины обретают себя, альбом фотографий «Явления личности», даже книги какого-то мужика по прозвищу Личность[135]. Она включила телевизор, но услышала только про то, как индийцы снова вторглись в Пакистан, и выключила опять.

Десяти или пятнадцати минут не прошло, как в саду кто-то возник. Это был парень лет шестнадцати, немного ниже Марни ростом, в узких серых джинсах, закатанных до половины щиколоток. Белая футболка была ему мала, а черные сапоги на шнуровке покрылись засохшими пятнами и брызгами желтой или розовой эмалевой краски. Мальчишка привел собаку, длинноногого бордер-терьера с шерстью цвета песка, короткой и жесткой, и неряшливыми ушами. Мальчишка и пес остановились посередине лужайки. Обоих словно зачаровал вид обвалившейся беседки.

Марни высунулась в окно.

– Извините! – позвала она. – Извините, могу я чем-то вам помочь?

Он ее словно не слышал. Марни вышла на лужайку и остановилась за его спиной.

– Извините! – окликнула она снова, чуть громче, чем намеревалась. – Вы не против, если я поинтересуюсь, что вы здесь делаете?

Он подскочил от неожиданности. Лицо у него оказалось обветренное, словно он жил где-то на холмах Даунса под постоянными порывами. Руки – жилистые и сильные.

– Я не знаю, что вы себе подумали, – ответил он, – но я пришел к женщине, которая тут живет.

Он выжидательно уставился на нее, потом, когда Марни не нашлась что сказать, продолжил:

– Она старая. Она тут уже много лет живет. Она ходит за покупками в Уиндлсхэм.

Он дернул плечом, то ли полупожал, то ли поморщился.

– Некоторые ее любят, некоторые нет. У нее работа бывает.

– Какая работа?

Да не сильно много работы, сказал парень, просто покрасить.

– Я недалеко живу, – сказал он. – Она говорила, если мне нужна будет работа, я могу позвонить.

– Тут нет работы. Тут ни для кого нет никакой работы.

Парень попытался осмыслить услышанное. Марни заметила, что он, кажется, ориентируется только на буквальный смысл слов, а язык жестов, тон или голос игнорирует.

– Она ходит за покупками в Уиндлсхэм, – повторил он, будто это все объясняло. – Она берет пинту «харви».

Он утер лицо левым предплечьем. Собака неожиданно гавкнула: звук получился негромкий, но резкий и раскатился по саду, словно плач какого-то менее известного животного.

– Это у меня новая сука, – сообщил он Марни. – Я ее у тех, внизу в имении, взял. Некоторые говорят, что она опасная, но я-то знаю, что нет.

Перебирая передними лапами, собака принюхивалась к воздуху заостренной мордочкой и казалась слишком маленькой, слишком услужливой, чтобы кому-то причинить вред. То и дело она переводила взгляд с Марни на мальчишку, словно ища подтверждения увиденному. Да, хотелось объяснить Марни, это трава. Это лужайка. А вот дерево, и на нем голубь сидит. А это груда досок на месте беседки моей мамы, похожей на русский теремок: все верно. Сегодня утром мама умерла. Как это на нее похоже: умереть без одежды, на пороге русского теремка-беседки, чтоб ее пожарные нашли. О ней многое можно сказать по одному этому. И я не знаю, вдруг подумала она, что скажет Энни Мэй.

– Не надо беспокоиться из-за этой сучки, – сказал мальчишка. – Она и ребенка не обидит.

– А что это за собака?

Парень лукаво взглянул на нее.

– В хозяйстве у меня, – ответил он. – А тут старая женщина живет, ее Анна зовут. Она говорила, тут какая-то работа есть.

– Нет здесь работы, – сказала Марни. – Не знаю, кто ты, но, что бы ты ни рассчитывал от нее получить, тут ты этого не найдешь.

И добавила:

– Тут никто теперь не живет, кроме меня.

Мальчишка поморгал.

– Ну она же должна где-то тут жить, – протянул он, потом неожиданно просек ситуацию и побрел прочь через лужайку. Плечи сутулые, туловище жилистое и напряженное, но походка ленивая, расслабленная; казалось, верхняя и нижняя части его тела плохо знакомы. Терьер последовал за ним, весело прыгая и тявкая, дергая хозяина за пятки и требуя внимания. Миновав дом, мальчишка остановился и завозился с задвижкой на боковых воротцах.

– Если бы мне дали работу, я бы тут в туалет не стал ходить, – заверил он. – Я бы в деревне сходил.

Марни так озадачило это заявление, что она прониклась чувством, будто исключительно по ее вине они оказались так очевидно не способны к взаимопониманию. Она берет пинту «харви». Где мама повстречала этого парня и как, Марни предпочитала не задумываться.

– Погоди! – окликнула она его. – Постой.

Если ему нужна работа, пускай хоть разберется в том бардаке, что после Анны в ванной остался. Он по виду достаточно крепкий парнишка.

На следующий день доктор Хелен Альперт, осознав, что ей приснился один из снов Анны Уотермен, проснулась ошеломленная, швырнула на заднее сиденье «ситроена» старенький мягкий чемоданчик от «Mulberry», отменила все сеансы на ближайшее будущее и закрыла консультационный кабинет. К четырем часам пополудни, использовав почти двухнедельную норму купонов на топливо, она стояла на дорсетском берегу в Стадленде. Несмотря на ветер с моря, запах соли, нырки чаек в турбулентном воздухе над скалами Грейт-Хэрри, память о сновидении стряхнуть не получалось.

Ей приснилось, что все ее вещи пропали из старомодного бюро, которым она пользовалась в рабочем кабинете, но, порывшись в потайных ящичках и на прихотливо отделанных маленьких полочках, она обнаружила кое-какие предметы, оставленные похитителем взамен. Черствые сэндвичи да объедки фруктов: это ее рассердило и вызвало приступ омерзения. Она боялась, что в любой момент он вернется. Место, в котором она оказалась, представляло собой сущую развалюху, открытую ветрам: первый и, вероятно, единственный этаж прогнившего дома, который по-прежнему использовался – в условиях долгого и неторопливого кризиса, вызванного какими-то ошибками человеческого или политического толка. Дверные проемы без дверей. Окна целые, но без штор. Все время шел дождь. Стены и мебель – в основном дешевые шпоновые шкафчики и полки, с которых лак облез от солнечного света и долгого использования, – отсырели и вздулись волокнистыми, чешуйчатыми, кольцеобразными волдырями. Взглянув на стену возле двери, Хелен увидела, что оттуда, словно грибок, прорастает вагина немного крупнее обычной. Цвет у вульвы был какой-то неправильный. Половые губы – коричневато-желтые, жесткие, словно деревянные. К вагине прилагалось тело, но из стены оно еще не вылезло. Оно продолжало через нее пробиваться. Ей показалось, что на это могут уйти годы. И хотя влагалище было несомненно взрослой женщины, тело принадлежало куда более молодому существу. Девочке, с толстым животиком и недоразвитым костяком. Влагалище располагалось в той же вертикальной плоскости, что и стена, однако тело и лицо выглядели укороченными, сплюснутыми, отходящими от него под анатомически невозможным углом. Тем не менее слияние их со стеной было безупречно бесшовным. Лицо она видела плохо, но то явно улыбалось. Во сне Хелен вскрикнула, исполнившись унизительной вины и ужаса. Она себя слышала, но остановиться не могла.

Все это – часть чего-то большего, подумала она: болезненное чувство потери вещей, открытая элементам природы развалюха, которую продолжали использовать, тело, бесшовно сочлененное со стеной и возникающее оттуда, как в очень замедленном повторе. Пробуждение принесло пространственную дезориентацию, и чувство это сохранялось большую часть утра. Даже сейчас, глядя на отливавшие титаном воды Стадлендского залива, где маленькая белая лодка прогрызала путь к серому горизонту, она все еще чувствовала себя не в своей тарелке. Ей казалось, что глубоко внутри изъяты некие жизненно важные фрагменты ее личности. Ей казалось, что сама эта личность надломлена – надломилась, она теперь осознавала, уже давно, – однако что именно сломалось, ей никогда не суждено будет постичь.

Потом, в гостиничном ресторане, она прислушалась к болтовне менеджера среднего звена из фармацевтической компании, который рассказывал друзьям, как съездил в Перу. В общем-то, подумалось ей, он не столько рассказывает о путешествии, сколько инструкции раздает. Он старательно подчеркивал, что воспользовался рейсом KLM, чтобы по дороге немного понырять, а им может оказаться удобен более прямой маршрут. Когда они туда прибудут, кое за что платить ни в коем случае не стоит. Например, на развалинах видимость скверная, но «в качестве извинения» за то, что не сумели предоставить лучший вид, местные им с девушкой особое блюдо приготовили.

– Естественно, они не взяли с нас платы.

Доктор Альперт с нескрываемым неодобрением поглядела на него, дождалась, пока он это заметит, перехватила взгляд и заставила отвернуться. Насколько можно было судить, звали его Доминик. В сорок лет Доминик все еще напоминал свеженького выпускника MBA-курсов, который пыжится подражать папаше. Он походил на пришельца из другой эпохи, как и его друзья в повседневной одежде от Бодена, приятные и обходительные. Как, впрочем, и она сама, подумалось ей. В «ситроене» у нее всегда была наготове пара кроссовок: пару дней надо погулять по холмам Даунса, до Корфа уж точно, а может, даже до Пурбэкских холмов или Лалвортской бухты. Надо погулять, пока не полегчает. Но сначала – отделить менеджера фармацевтической компании Доминика от друзей, увести наверх и деликатно заняться сексом, пока за ночь к нему не придет печальное понимание жизни, которую теперь ведут они все.

Благодарности

Тим Этчеллс помог мне с перечнем имен ассистентки в конце 21-й главы. Несколько абзацев 3-й главы появлялись в журнале «Locus» как часть эссе. Ну и, как обычно, я хотел бы выразить признательность Саре Каннингэм за то, что предоставила мне свой прекрасный дом, а также Кэт и ее семье за поддержку.

Примечания

1

«Forced Entertainment» – театральная группа из Шеффилда, основанная в 1984 г.

2

Обычно все же считается, что название это образовано путем искажения средневекового Нортбертон, досл. «зернохранилище к северу [от Хогсмилл-ривер]».

3

«Сердце взаймы» (фр.). Помимо намека на «заемные тела», вероятна также отсылка к роману Эриха Марии Ремарка «Жизнь взаймы», стилистически близкого нуару и рисующего любовный треугольник с участием профессиональных спортсменов кольцевых автогонок.

4

Здесь и далее в написании этого имени в оригинале имеются закономерные расхождения. Автор подтвердил их сюжетную значимость.

5

Здесь и далее сведения о Майкле Кэрни и его отношениях с Анной зачастую противоречат первому роману цикла, «Свет».

6

Entrada (португ.) – вход.

7

Вера Рубин (1928) – американский астроном, первооткрывательница аномалий вращения галактик и, таким образом, темной материи.

8

Патет Лао – общее наименование леворадикальных ополченцев Лаоса в период Индокитайских войн 1960–1970-х гг., впоследствии – правящее коммунистическое движение страны.

9

Ты украл мое сердечко! (исп.)

10

Реноко намекает на популярное у трансгуманистов определение информационной сингулярности – «Вознесение для ботанов» (The Rapture of the nerds).

11

«Я ищу тебя» (искаж. укр.). Песня португальского композитора Родриго Леао.

12

Вероятно, на Клинта Иствуда в ролях позднего периода карьеры.

13

Аналогичный облик имеет культиварка Серии Мау Генлишер в «Свете».

14

Секхет – львиноголовая богиня войны в Древнем Египте.

15

Кэтлин Радтке (1985) – немецкая футболистка, выступающая в английской лиге.

16

«Потерянный горизонт» – классический приключенческий роман Джеймса Хилтона (1933), по которому снят одноименный голливудский фильм.

17

Анна на момент событий «Света» живет в другом Гроув-парке, на востоке Хаунслоу, здесь же имеется в виду Гроув-парк в боро Саттон.

18

Есть здесь кто-нибудь? (англ.)

19

Отсылка к «Буре крыльев» из более раннего цикла Гаррисона «Вирикониум»: так называется корабль, на котором авиатор Бенедикт Посеманли совершил путешествие к Луне.

20

«Ангел домашнего очага» (фр.). Название картины Макса Эрнста, классического произведения межвоенного сюрреализма.

21

Ад (исп.).

22

Обрушившийся лавовый туннель (исп.).

23

Rig – здесь: «специализированное устройство, профессиональный инструмент» или, возможно, также «внешний вид, обличье, манера держаться, уловка» (англ.). Кроме того, R. I. Gaines в беглой речи созвучно (he who) regains – «[тот, кто] взыскует утраченного; реставратор; долговой коллектор».

24

Panamax – в судоходстве: жаргонное обозначение предельных геометрических параметров кораблей, построенных с заделом на пересечение самой узкой части Панамского канала. Широко применяется в международных грузоперевозках.

25

Презрительное определение, данное Эйнштейном феномену квантовой запутанности. Эйнштейн считал квантовую механику неполной теорией мироздания и не верил в физическую реальность квантовой нелокальности.

26

Пантопон – медицинский препарат на основе неочищенного опия, применяемый при непереносимости чистого морфина. Здесь отсылка к фразе из «Голого завтрака» У. С. Берроуза: «Сладких снов тебе, Пантопонная Роза».

27

Кристофер О’Дауд (1979) – ирландский киноактер. Здесь, вероятно, отсылка к британскому фильму с его участием «Часто задаваемые вопросы о путешествиях во времени» (Frequently Asked Questions About Time Travel, 2009), где главный герой Рэй с друзьями пытается укрыться от преследователей-двойников из другого времени в чулане под лестницей.

28

Следует напомнить, что в настоящее время район Уиндлсхэма относится к числу наиболее дорогих и престижных пригородов Лондона; здесь, например, расположено самое крупное и дорогое поместье Англии оценочной стоимостью около 130 млн фунтов, превосходящее площадью Букингемский дворец.

29

Коки – инопланетянин, персонаж одноименного филиппинского телешоу ABS-CBN, довольно популярного и в других странах с многочисленной филиппинской диаспорой. Передача сочетала мотивы «Инопланетянина» Стивена Спилберга и «Человека, который упал на Землю» Николаса Роуга. Отсылки к последнему фильму прослеживаются во всей трилогии, особенно заметны они в описании внешности новочеловеков.

30

Естественный ядерный реактор, существовавший около двух миллиардов лет назад в районе современного города Окло, что в Габоне.

31

Карл Менгер (1902–1985) – австрийский математик, впервые исследовавший свойства фрактальной губки Менгера, каждая грань которой представляет собой троичный ковер Серпинского.

32

Вацлав Серпинский (1882–1969) – польский математик, криптоаналитик и геометр, известный работами по теории множеств. Исследователь фрактальных канторовых множеств, в том числе ковра Серпинского, трехмерным обобщением которого выступает губка Менгера. Работы Менгера и Серпинского в 1920-х не получили должной известности, внимание к ним привлек независимо переоткрывший эти фракталы в 1970-х Бенуа Мандельброт, создатель современной фрактальной геометрии.

33

Рози Глоу – сорт яблонь.

34

Panzerabwehrkanone 43, сокращенно Pak-43 – немецкая противотанковая пушка Второй мировой войны калибра 88 мм.

35

Отсылка к литографии Мауритца Эшера «Рисующие руки».

36

Темерэр – ракон, персонаж одноименного цикла романов альтернативной истории Наоми Новик.

37

«Stormo!» – популярный итальянский журнал по аэронавтике и дельтапланеризму.

38

«Задумчивая женщина» (гавайск.) – название картины Поля Гогена (1891).

39

Тяжелофермионный сверхпроводник с температурой перехода 80 мK, где сверхпроводимость вызывается магнитными взаимодействиями квазичастиц с подавлением расталкивания орбитальной пары, а не обычными электрон-фононными, как в стандартном механизме БКШ (Боголюбова – Купера – Шриффера). Неоднородное состояние такого сверхпроводника в магнитном поле может описываться неклассическими теориями, например моделью ЛОФФ (Ларкина – Овчинникова – Фульде – Феррелла).

40

Здесь: бюро находок (исп.).

41

Полет Леви – марковский процесс типа Фоккера – Планка, впервые исследованный Б. Мандельбротом. Это последовательность разделенных остановками скачков, направление которых случайно и изотропно. Длины статистически независимых отрезков определяются функцией выживания Леви Pr (L > l) = l – D, где D – фрактальная размерность полета, но Pr (L > l) = 1 для l < 1. Значение D, найденное в численных экспериментах, близко к таковому для реальных галактик, притом форма скоплений Леви сильно зависит от стартовых условий, как и должна, учитывая гигантское разнообразие крупномасштабной структуры Вселенной. Аналогичное поведение наблюдается у стай птиц, косяков рыб и даже толп людей – например, в толкучке метро.

42

По смыслу должно быть Кунен, но так в оригинале и везде далее при упоминании этого случая.

43

Как и в «Свете» (эпизод первой встречи молодого Майкла Кэрни со Шрэндер), здесь отсылка на классический рассказ Герберта Уэллса «Дверь в стене».

44

Конечно, эта фраза предполагает мужской ракурс восприятия: у женщины подобной трудности не возникнет; почему так, из текста не ясно, и больше нигде в эпизодах, связанных с ванной, он не используется.

45

Отсылка к финальной сцене «Гражданина Кейна» Орсона Уэллса.

46

Аналогичное видение человека, выгуливающего двух собак, посещает Элизабет Кьелар из «Новы Свинг» в Зоне Явления.

47

De Spencer Arms – букв. «Герб де Спенсера». Тут, возможно, отсылка к гербу средневековых баронов Диспенсеров (Despensers), хотя эта фамилия пишется немного иначе, а в инсигниях баронства нет синего цвета. Уиндлсхэм расположен в Суррее, недалеко от мест, где в настоящее время через графов Литтонских продолжается линия баронства.

48

Платье, задранное выше талии, несколько раз встречается как мимолетная характеристика сексуальности покойной жены Лэнса Эшманна в «Нове Свинг»; в одном месте там сказано также, что при жизни она собиралась разбить за домом сад.

49

Энантиодромия – в юнгианском психоанализе: принцип неизбежной компенсации превалирующей силы ее неотвратимо возникающей противоположностью.

50

«Я еще вернусь» – коронная фраза Терминатора в исполнении Арнольда Шварценеггера; встречается она и в фильме «Последний киногерой», где персонажа Шварценеггера зовут Джеком.

51

Красный Синд – легендарная почтовая марка провинции Синд Британской Индии, первая в истории Азиатского континента (1852–1854). Негашеный экземпляр марки (единственный из уцелевших) оценивается в 100 тыс. евро.

52

Марвин Баумель, по прозвищу Мамбо-Рэй, – известный исполнитель и историк латиноамериканской танцевальной музыки.

53

Как и все пейзажи Зон в «Нове Свинг» и «Пустоте», это описание отсылает к «Буре крыльев» и ландшафтам Пастельного Города, порабощенного и преобразованного насекомоподобными инопланетными захватчиками. Кроме того, не исключена аллюзия на картину Сальвадора Дали «Великий мастурбатор» (1929).

54

Дети камаразавров (искаж. исп.).

55

Penfold – здесь: сокращение от Penrose manifold, «многообразие Пенроуза». Роджер Пенроуз (1931) – великий английский математик, физик и популяризатор науки. В частности, известен альтернативной концепцией Большого взрыва, которая не предусматривает первозданной сингулярности и не нуждается в «атемпоральном» объединении теории относительности с квантовой механикой средствами уравнения Уилера – Девитта. Таким образом, сингулярность в уравнениях Эйнштейна, с точки зрения Пенроуза, является кажущейся и устранима соответствующим выбором координатной системы. Однако именно в уравнении Уилера – Девитта для канонической квантовой гравитации пространство-время испытывает расслоение на (суб)многообразия, необходимое для конструкции вроде приписываемой Гаррисоном Пенроузу. Время в этой конструкции нефизично, и волновая функция Вселенной от него не зависит. Предприняты различные попытки устранить это ее «атемпоральное» свойство, приведшие к созданию петлевой квантовой гравитации и концепции квантовой пены пространства-времени на планковском уровне.

56

Изображена на первой в мире трехцветной почтовой марке швейцарского кантона Базель от 1845 г. Высоко ценится филателистами.

57

Жиль Делёз (1925–1995) – известный французский философ, классик современного постмодернизма.

58

Здесь: возникшими в процессе отображения (лат.).

59

Аналогичную трансформацию претерпевает Мона в «Свете» на планете, зараженной вирусным алгоритмом.

60

Горячий шоколад (ит.).

61

Аналогичный эпизод есть в «Нове Свинг», где Лив Хюла просит случайного любовника, гораздо моложе ее, отремонтировать раковину у нее дома. Ванную она перед этим разгромила сама, как и Анна.

62

Аналогичный эпизод есть в «Нове Свинг», где Ирэн попадает в кошачий поток, струящийся из Зоны Явления.

63

Согласно представлениям квантовой механики, любая система даже при абсолютном нуле температур обладает некоторой остаточной энергией, свойственной ее основному состоянию (ground state), поскольку за счет корпускулярно-волнового дуализма даже при нуле температур возможны квантовомеханические флуктуации. В современной квантовой теории вакуум определяется не как пустота, а именно как нулевое-основное состояние всех полей. Наиболее известным наглядным подтверждением существования энергии нулевой точки является эффект Казимира. Теоретически допустимо ее использование как буквально неисчерпаемого источника энергии, и в фантастике, а также компьютерных играх этот прием зачастую применяется (см., например, игру Half-Life и роман Йена М. Бэнкса «Водородная соната»).

64

Аналогичное описание дается K-баку Серии Мау Генлишер в «Свете».

65

Гравитационно линзированное, учетверенное массивной галактикой QSO2237+0305G (так называемая линза Хукры) изображение квазара Q2237+030 в созвездии Пегаса; одно из наиболее известных и визуально впечатляющих подтверждений общей теории относительности. Весь этот фрагмент с незначительными изменениями перенесен из «Света», где взят из воспоминаний Серии Мау Генлишер.

66

Игра слов: black heart – букв. «черное сердце» (англ.).

67

На эту же планету Серия Мау Генлишер кратковременно высаживает Мону из «Света»; очевидно, облик Ирэн смоделирован именно по ее ролевой модели. Мидлендс – собирательное название провинциальных графств Центральной Англии. В Викторианскую эпоху Арендой Перкина (Perkins’ Rent) называли лондонский квартал шлюх на Дьявольском Акре, недалеко от Вестминстерского аббатства. Весь этот район пользовался крайне дурной славой.

68

Закон Янте (дат.). Расхожее название основных закономерностей эгалитарного скандинавского менталитета, носители которого обычно с подозрением и осуждением воспринимают проявления чужого индивидуализма и стремления к богатству. Дано писателем Акселем Сандемозе на примере вымышленного городка Янте из его романа «Беглец пересекает свой след» (1933).

69

Весь этот фрагмент с незначительными изменениями перенесен сюда из «Света».

70

Thing Fifty – букв. «элемент [какого-то списка] номер пятьдесят» (англ.).

71

Стоит заметить, что история Тамары Просвириной, обнаружившей так называемого кыштымского карлика, в некоторых чертах подобна истории Анны Уотермен из лондонской линии «Пустоты»; вряд ли это совпадение, учитывая, что отсылки к Кыштыму в романе встречаются еще несколько раз.

72

Отсылка к многозначной картине Пауля Клее «Angelus Novus» (1920); в зависимости от ракурса восприятия фигура на ней кажется то устремленной вперед, то пристально, полуобернувшись, наблюдающей за чем-то позади.

73

Отсылка к роману (1990) английского писателя Джона Бергера, в котором описывается история любви потомков крестьян в провинциальном городе. Как и «Пустота», завершает трилогию, в данном случае «Вошли в труд их» (Into Their Labours).

74

Популярная марка эргономических раскладных кресел с пенополиуретановым наполнителем подлокотников и подголовников.

75

Около 160 см.

76

Болезнь Меньера вызывает спонтанные приступы головокружения из-за расстройства функций внутреннего уха.

77

Tregetour (старофр.) – «фокусник, жонглер». Образ фокусника (человека в высокой шляпе и фраке) является сквозным для трилогии.

78

Чаро, она же Мария дель Росарио Мерседес Пилар Мартинес Молина Баэза (1951), – американская актриса испанского происхождения.

79

Здесь: рукопашная, схватка стенка на стенку (исп.).

80

Мозги в кляре (искаж. исп.).

81

Неточная цитата из Мильтона, «Потерянный рай», книга I, строки 740–743.

82

Аналогичное видение женщины-кошки наблюдает в Зоне Явления товарищ Эмиля Бонавентуры из «Новы Свинг», обозначенный в его дневниках лишь инициалом «Г».

83

В «Нове Свинг», действие которой происходит в 2444-м, сказано, что Эмиль Бонавентура осел в Саудади тридцатью годами раньше, то есть примерно в 2414-м. Из ЗВК он уволился еще раньше; следовательно, здесь Гейнса подводит память.

84

Здесь: кофеварка (фр.), жаргонное название наркотика.

85

«Mad Cyril» (1988) – песня британской группы «Happy Mondays».

86

Квини Смит и Ки Люк – актеры, занятые в нуар-детективной мелодраме «Спи, любовь моя» (1948). Элисон Кортлэнд, героиня фильма, теряет память и пытается выяснить, кем была раньше, на сеансах у психиатра, однако в действительности этими консультациями ее пытаются довести до самоубийства.

87

Отсылка к персонажу Анджелины Джоли из «Мистера и миссис Смит».

88

«Washburn Guitars» – известная американская компания по производству музыкальных инструментов. Продукция «Washburn» очень популярна у рокеров и блюзменов.

89

«Пропала наша Лиза» – эпизод девятого сезона «Симпсонов».

90

Огу Ферай – один из аспектов божества войны и металла в мифологии йоруба.

91

Торговое название серии препаратов на основе гиалуроновой кислоты, применяемых в косметопластике.

92

Иногда также Аницет; 11-й папа римский, понтификат с 154/155 по 165/166 гг. Кроме того, здесь явная отсылка к аргентинской любовной драме «Романс об Анисето и Франциске» (1966), действие которой происходит в маленьком аргентинском городке и связано с петушиными боями (ср. сквозной для цикла мотив сражений культиваров на арене Саудади).

93

«Jet Tone» – марка джазовых тромбонов.

94

Кличка белой кошки Брайана Тэйта в «Свете».

95

«Ruby Tuesday» (1966) – классическая песня группы «The Rolling Stones». Также сеть ресторанов американской кухни.

96

Отсылка к песне «Jungleland» с пластинки Брюса Спрингстина «Born to Run» (1975), где встречаются строки «Together they take a stab at romance and disappear down Flamingo Lane».

97

Персонаж Джорджа Макфарланда (1928–1993) в комедийных короткометражках из сериала «Пострелята» (1922–1944). Сериал был настолько популярен, что прозвище Спанки сопровождало Макфарланда по жизни, а идентификация с мальчишкой-персонажем не дала ему сделать нормальную актерскую карьеру.

98

Классическая джазовая композиция (1954) Эрролла Гарднера.

99

Известная немецкая летчица, автор сорока мировых рекордов высоты и продолжительности полета на планерах, боевой пилот люфтваффе.

100

Известная французская летчица, автор нескольких мировых рекордов скорости.

101

Жена первого китайского космонавта Яна Ливэя.

102

Космолетчица из рассказа Уильяма Гибсона «Захолустье» (1981), впоследствии – женский персонаж популярной многопользовательской игры EVE Online.

103

На самом деле шаровое скопление M3 (оно же NGC 5272) находится в созвездии Гончих Псов.

104

Турецкая летчица, первая в мире женщина, ставшая пилотом истребителя, приемная дочь Мустафы Кемаля Ататюрка.

105

Британская летчица, во время Второй мировой войны возглавлявшая службу ремонтной транспортировки военных самолетов.

106

Более известен как Игги Поп.

107

Британская политическая активистка XIX в., лидер движения суфражисток.

108

Ирма – парижская проститутка, персонаж мюзикла «Нежная Ирма»; в исходной версии ее более десятилетия играла Колетт Ренар, так что имя героини к этой актрисе приклеилось. В голливудской экранизации (1963) ее роль исполняет Ширли Маклейн.

109

Здесь, очевидно, женская параллель к прозвищу диктатора Гаити Франсуа Дювалье – Папа Док.

110

То есть. doc – расширение стандартного формата документов Microsoft Word.

111

Порционная тарелочка (фр.).

112

«Черный кот» (фр.). Отсылает не только к старому названию бара на Стрэйнт-стрит из «Новы Свинг» «Белая кошка, черный кот», но и к имени корабля Эда Читайца из «Света», на котором Эд совершил полет к сердцу Тракта Кефаучи.

113

Отсылка к «Буре крыльев» и фигуре Бенедикта Посеманли.

114

Популярные радиопередачи Би-би-си разных эпох. В частности, «Женский час» одно время, с 1998 по 2007 гг., вела ирландская журналистка Марта Кэрни.

115

Парафраз «All your base are belong to us» – расхожей фразочки лидера группы пиратов из английской локализации культовой консольной игры «Zero Wing» (1992).

116

Возможные леса (нем.). Название лекции Умберто Эко, прочитанной в Гарвардском университете.

117

Предельное наслаждение (фр.).

118

Теория Мора – Кулона применяется для расчета динамического отклика твердых тел на приложенную нагрузку.

119

Элам-Рок – на Земле: престижный городок в округе Санта-Клара, место жительства многих высокооплачиваемых сотрудников компаний Кремниевой долины.

120

Около 43 градусов по Цельсию.

121

Уопинг – старый район доков на Темзе в Восточном Лондоне. В настоящее время доки не используются, заводские и складские помещения либо заброшены, либо перестроены под элитное жилье.

122

Strange (англ.) – «странный».

123

Все эти сцены являются аллюзией на роман Альфреда Бестера «Моя цель – звезды», где Гулливер Фойл в синестетическом приступе телепортируется по собственному прошлому. Отсылки к этому произведению Бестера встречаются и в остальных романах трилогии.

124

Мари Роже – девушка, расследованием убийства которой занимается Огюст Дюпен в классическом рассказе Эдгара По «Тайна Мари Роже» (1842).

125

Роза Мексикали – классическая песня Джека Тенни на стихи Хелен Стоун (1923), обретшая популярность во множестве кавер-версий; также название двух фильмов немой эпохи Голливуда, мелодрамы Эрла Кентона (1929) и вестерна Джорджа Шермана (1939).

126

Роза Трали – ежегодный фестиваль ирландской баллады в графстве Керри, провинция Манстер.

127

Роза Селави – женский псевдоним и персонаж сюрреалистических произведений великого французского дадаиста Марселя Дюшана.

128

Мэри Хелен Иммордино-Ян – американский психолог и нейрофизиолог, исследовательница психологических и нейробиологических аспектов формирования человеческих эмоций.

129

Она Лукосайте – персонаж романа Эптона Синклера «Джунгли» (1906) о мытарствах европейских иммигрантов в рабочих кварталах Чикаго.

130

Отсылка к песне Боба Дилана «Lay Down Your Weary Tune» (1963).

131

Weatherburn (англ.) – букв. «опаленный погодой, выветренный». Погодой (Weather) в «Нове Свинг» называет себя теневой оператор Поли де Раада, ставший впоследствии частью композитного существа из Зоны Явления.

132

Все эпизоды с пылающей беседкой Анны Уотермен, вероятно, отсылают не только к библейскому сюжету о явлении неопалимого куста Моисею (к тому же Уэзербёрн иносказательно цитирует Мф. 7: 16: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград…»), но прежде всего к финальной сцене пожара готландского дома Александра из фильма Андрея Тарковского «Жертвоприношение»; там на последних минутах тоже появляются медики и увозят Александра, как здесь Анну, которая, подобно персонажу Тарковского, приносит себя в жертву ради спасения человечества от холокоста войны. Для трилогии характерны сквозные отсылки к творчеству Тарковского, помимо названного фильма, особенно к «Зеркалу».

133

Этот фрагмент почти без изменений перенесен сюда из «Света», где фигурирует при описании экспонатов витрины ретролавки во снах Серии Мау Генлишер.

134

Helen Alpert – анаграмма Hel Pearlent.

135

Уилл Селф (1961), английский писатель и журналист.

Content

М. Джон Гаррисон
Пустота

1 Орган

2 Товары длительного пользования

3 Плавая с угрями

4 Живанши

5 Архивный стиль

6 Костяное радио

7 Вас вызывает Англия

8 Жокеи-ракетчики

9 Эмоциональные сигналы химически закодированы в слезах

10 Вниз к реке

11 Пустота

12 Я не М. П. Реноко!

13 Псам на съедение

14 Энантиодромные зоны

15 Случайные проявления нисходящей каузальности

16 Каршолтон, Шангри-Ла

17 Коррелированные состояния

18 Это происходит в вакууме

19 Все ошибаются

20 Модерновая люминесценция

21 Каждый кому-нибудь да важная персона

22 Незримые врата

23 Шепоты и сердца стуки

24 Цепочка импульсов

25 Орбиты для коротышек

26 Народ ящериц из бездны времени

27 Среда – это не сообщение

28 Снимай заезженную пластинку

Благодарности

Примечания