Хаим Граде

Цемах Атлас (ешива)

Том второй

Я разделил роман «Цемах Атлас» на два тома лишь по техническим причинам. Почти половина второго тома является прямым продолжением первого, без длительного временного перерыва и без смены места действия, в той же атмосфере и той же среде.

Интересующиеся еврейской книгой знают, как мучительно и тяжело дается сейчас автору издание его произведения. Писателю трудно осуществить такое предприятие без компаньонов. Я выражаю свою сердечную благодарность моим старым друзьям и знакомым, которые сделали возможным это издание: Йосефу и Аните Мильн из Йоханнесбурга; Артуру и Айде Шехтер из Гренд-Репитса; Моррису и Йоганне Ланге из Кливленда; Аврому Берникеру из Виндзора и его жене, моей дорогой подруге Нели, мир праху ее.

Американская академия еврейских исследований, присвоившая мне свою высокую премию имени детройтского раввина Морриса Адлера за издание первого тома этого романа о жизни в ешиве, и для этого тома тоже сильно постаралась и обеспечила помощь Литературного фонда и его уважаемого президента Гарри Стара.

Я поминаю здесь добром и еще одну награду, полученную мною для издания первого тома романа: литературную премию имени Шмуэля Нигера при Культурном конгрессе в Аргентине, где в местной общине активно развивается еврейская жизнь. Наконец, я хочу упомянуть Еврейский национальный рабочий союз в Лос-Анджелесе. Его деятели, мои друзья и товарищи, были первыми инициаторами издания романа «Цемах Атлас». Всем моим друзьям, ближним и дальним, шлю я мою благодарность и любовь.

Я также благодарю своего коллегу поэта Алефа Каца за помощь в редактировании этой книги.

АВТОР

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава валкеникской начальной ешивы реб Цемах Атлас перестал проводить беседы об учении мусара и погрузился в печаль, как одинокое хвойное дерево на холме в ненастный день, когда низко над его кроной проползает темная туча.

С тех пор как Махазе-Авром-коссовчанин предостерег директора ешивы, что, хотя ученики еще не понимают смысла его слов, они запоминают сами слова и, наконец, догадаются, что он не полностью верующий, Цемах понимал, что ему удобнее было бы совсем прекратить эти беседы, чем осторожно подбирать слова. Однако он каждый день заглядывал на часок в ешиву. После этого он уходил в свою комнату в доме портного реб Исроэла или поднимался в чердачную комнатку для уединения. Еще чаще и еще большее время он проводил в женском отделении Холодной синагоги. Повсюду Цемах бился над одним и тем же вопросом: может быть, вернуться домой? И он всегда отвечал себе: нет! Если ему нет покоя в мире Торы, то он уж конечно не найдет покоя в мире лавочников и родственников своей жены. Он не должен отказываться от своей ответственности по отношению к ешиве, которую создал, особенно учитывая, что никто не заставляет его делать то, чего он не хочет.

Пребывание целыми днями наедине с самим собой и то, что не надо было раздумывать над тем, как разговаривать с учениками, высвободило Цемаху время для самокопания. Когда он был холостяком, борода и пейсы прикрывали его сомнения. Теперь трудные вопросы росли вместе с пейсами и бородой, как будто ересь забралась в корни его волос. Когда-то он копался в книгах, авторы которых пытались добраться до первопричины Творения. Теперь он знал, что бог от разума — это не Владыка мира из сердца. Еще меньше он был уверен в личном Провидении. Если судить по слезам притесняемых, то, возможно, правы были те, кто считал, что Провидение управляет миром по вечным законам и Ему все равно, растаптывает ли человек червяка или же лев убивает пророка. Но извечно, со времен пророков и Иова, обращенный к небесам вопль, почему же нечестивцу хорошо, а праведнику плохо, наши мудрецы во все времена отвечали, что вознаграждение за добро — на том свете. А что, если того света нет? Хорошо наивным, которые верят в него точно так же, как они верят в Тору, дарованную с небес. Свидетельством, говорят они, служит то, что и в этом мире слышны были громы и видны чудеса у горы Синайской. Однако тот, кто не благословлен такой верой, может спросить и о заповедях, смысла которых мы не понимаем. Цемах не знал, являются ли его усилившиеся сомнения результатом жизненных неудач или же он потерпел неудачи, потому что сомневался. Не сомневался он только в учении мусарников, считавших, что человек от рождения плох и может стать лучше, работая над собой.

В местечке начали появляться постоянные летние гости — знатоки Торы из Литвы. Цемах и от них держался в стороне. Он никогда не любил больших людей, которые ищут величия и хорошо оплачиваемых священнических должностей. Кроме того, он знал, что между ним и другими сынами Торы есть и более глубокое различие. Они веруют или вообще не вдумываются в догматы, а его вера подорвана в самых основах. Поэтому, сталкиваясь лицом к лицу с подобными молодыми людьми, он чувствовал себя обманщиком, ибо носил одеяние раввина, бороду с пейсами и являлся главой начальной ешивы. Цемах очень боялся, как бы кто не узнал, что с ним происходит, и не назвал его лицемером — это было самое позорное пятно на репутации человека в его глазах. Второй глава ешивы, его товарищ реб Менахем-Мендл Сегал, не понимал Цемаха. Единственным человеком, знавшим и понимавшим, как он мучается со своими сомнениями, был Махазе-Авром, но создавалось впечатление, что Махазе-Авром будет об этом молчать.

Цемах боялся нового валкеникского раввина реб Мордхе-Арона Шапиро и его детей. Сын и зять раввина знали его еще по учебе в самом Новогрудке, по годам скитаний в России, а затем — по Польше. Цемах знал, что к старым претензиям против него прибавились новые. Зундл-конотопец и реб Дов-Бер Лифшиц разнесли среди товарищей, что, когда они приехали в Ломжу вернуть его на путь истинный, он отвечал им словами ереси. То, что он потом оставил богатый дом и создал ешиву, не доказывает, что он изменился. Ни один новогрудковец, проезжающий Валкеники, не приходит к нему на субботу. Заметил он и то, что раввин избегает его. Наверняка он делает это, наслушавшись своих детей. Теперь оба молодых человека приехали к отцу в гости. И Цемах прошептал самому себе слова Иова:

— Ибо ужас, которого боялся я, пришел ко мне, и то, чего опасался я, пришло ко мне[1].

То, что он предчувствовал и чего опасался, то и осуществилось.

Сын раввина, реб Сендер-шишлевичанин, еще холостяком славился как отменный писец. Он записывал выступления Старика реб Йосефа-Йойзла об учении мусара, а потом издавал их отдельными брошюрами. У реб Сендера была широкая круглая физиономия и круглая борода, словно выкованная из меди. Глядя на его свежие пухлые губы, бело-розовые щеки и большие удивленные глаза, можно было подумать, что этот молодой человек наивен. Однако, когда он смотрел на какого-нибудь паренька внимательнее, тот ощущал себя так, словно из него штопором вытягивают все, что он хотел скрыть. Лишь когда реб Сендер видел, что паренек уже дрожит под его пронзительным взглядом, он странно смеялся, брал ученика под руку и прогуливался с ним по синагоге до тех пор, пока тот не начинал чувствовать себя возвышенным и осчастливленным оказанной ему честью приближенности к реб Сендеру.

Шурин реб Сендера, черный, тощий и костлявый Гершл-свирчанин[2], тоже слыл человеком высокого полета. Они оба сидели в новогрудковском собрании «Бейс Йойсеф» в Межеричах. Глава межеричской ешивы запросто мог послать свирчанина прозябать в какое-нибудь местечко воспитателем для начинающих. Когда Гершл-свирчанин пришел в начальную ешиву, он не произвел на учеников впечатления. В его беседах о мусаре не было глубины. Его урок по Геморе не блистал. Не было видно и особого постоянства в его изучении Торы. Он обычно расхаживал туда-сюда по синагоге или же сидел в углу, положив голову на стендер, и дремал. Так оно и тянулось, пока директор ешивы не попросил его провести вечернюю молитву. Тогда уже все увидели, каков он, этот якобы сонный преподаватель. Свирчанин накинул пальто на плечи, подошел к биме и издал крик «И Он милосерден»[3] с таким трепетом, что ученики впали в восторг месяца элул во время обычной будничной молитвы зимним вечером в забытом заснеженном местечке. О свадьбе Гершла-свирчанина тоже рассказывали чудеса. Его будущий тесть, реб Мордхе-Арон Шапиро, тогда еще шишлевицкий раввин, хотел ему сказать, сколько приданого и сколько лет содержания он получит. Жених махнул рукой: «Не имеет значения!» А сразу же после свадьбы он вместе со своей молодой женой вернулся в межеричскую ешиву жить на хлебе и постной еде, лишь бы остаться при Торе на новогрудковский манер.

Реб Менахем-Мендл знал сына и зятя раввина еще по тем временам, когда все они были холостяками. Увидев их входящими в синагогу, он радостно побежал им навстречу. Однако, когда реб Менахем-Мендл попросил реб Сендера-шишлевичанина провести беседу с ешиботниками, тот ответил, что приехал в Валкеники к отцу на дачу, а не проводить беседы.

— Наш глава ешивы реб Цемах в последнее время перестал выступать перед учениками. Он мало заходит в дом учения. Сидит в одиночестве и изучает мусар, — доверительно сказал реб Менахем-Мендл старым товарищам.

Однако оба они ничего не ответили, только переглянулись и вышли из синагоги.

— Реб Менахем-Мендл Сегал остался тем же ешиботником, каким был в молодости. Он не понимает, что Цемах-ломжинец, который сидит сейчас, по его словам, и изучает в уединении мусар, может точно так же преспокойно изучать мусар без головного убора, — сказал реб Сендер своему шурину, и они оба отправились с синагогального двора вниз, к дому раввина.

На следующий день раввин вместе с сыном и зятем был в гостях на смолокурне. Реб Мордхе-Арон Шапиро, по своему обыкновению, сыпал поговорками и цитатами из святых книг; Махазе-Авром молча слушал, временами громко всхохатывал и снова надолго замолкал. Сын и зять раввина не мешали отцу говорить и не отрывали глаз от реб Аврома-Шаи-коссовчанина. Они видели его в первый раз. На этой встрече присутствовал и Хайкл. Он с любопытством рассматривал сына раввина со свежей круглой физиономией и зятя раввина с тощим костлявым лицом. Хайклу показалось, что эти двое новогрудковцев смотрят на Махазе-Аврома не только с почтением к его учености, но и со скрытым пренебрежением. Ведь он старомодный знаток Торы, не понимающий тонкого «слышания» мусара.

Раввин несколько раз раздраженно взглядывал на этого глупого ученика, у которого не хватает ума выйти, когда старшие разговаривают. Однако Хайкл не двигался с места. Он хотел все видеть и слышать. Раввин вздохнул: он переехал в Валкеники только на Тридцать третий день отсчета омера[4], а община уже задолжала ему жалованье за неделю. А если даже платить будут аккуратно, ему все равно не хватит на жизнь. Он попросил надбавки, и община готова ее дать. Однако тогда надо повысить сбор на кошерное мясо, а общинные заправилы боятся, что из-за этого возмутятся обыватели.

— Повышать сбор на кошерное мясо нельзя ни в коем случае, — сказал Махазе-Авром.

— Не я предлагаю это, — реб Мордхе-Арон поднял обе руки к ушам и покачал своей длинной сивой бородой, словно стряхивая с себя несправедливое подозрение. — Главы общины все равно хотят повысить сбор на мясо. У общины большие расходы, а обыватели не платят общинный налог.

— Вы должны предостеречь общинных заправил и мясников, что объявите запрет на мясо, — лицо Махазе-Аврома пошло красными пятнами. — Не говоря уже о том, что несправедливо обирать бедняков, в нынешние времена даже с богачей нельзя брать слишком дорого за кошерное мясо, потому что тогда они будут покупать трефное.

Сын и зять раввина выглядели очень удивленными резкими словами Махазе-Аврома. Тем не менее они не стали вмешиваться из страха перед отцом, который весь буквально кипел:

— А вы бы не побоялись объявить запрет главам общины и мясникам в местечке, в которое только что приехали?

— Если бы я был раввином местечка, я бы наверняка так и сделал, — ответил Махазе-Авром, положив на стол свой тяжелый кулак.

Хайкл, затаив дыхание, слушал этот разговор и смотрел на кулак ребе. Его не раз удивляло, что у Махазе-Аврома такие толстые руки и мясистые пальцы. Увидев, что глупый ученик не трогается с места и что его ребе тоже не приходит в голову приказать ему выйти, реб Мордхе-Арон Шапиро со вздохом поднялся и вышел во двор, сопровождаемый своими детьми и Махазе-Авромом. По тому, как раввин с палкой в руке нервно шагал по песку, было заметно, как он взведен. Хайкл видел через окно, что спор продолжается и снаружи, и ему было обидно, что его нет при этом. Раньше он бы не мог себе даже представить, что ребе будет так заступаться за валкеникских евреев, которых встречает редко, а разговаривает с ними еще реже.

На свежем воздухе гнев реб Мордхе-Арона Шапиро немного остыл. Он снова задал заковыристый вопрос по поводу какого-то стиха из Торы и тут же растолковал его красивой проповеднической притчей. Вдруг он попросил сына и зятя, чтобы они рассказали то, что им известно о директоре валкеникской ешивы реб Цемахе Атласе.

— Я давеча указал реб Аврому-Шае на то, что у моего невмешательства в дела местной ешивы есть причина. Местный директор ешивы реб Цемах Атлас — это…

— Великий человек! — отрезал Махазе-Авром, словно резко предупреждая, чтобы никто не осмелился сказать что-то иное.

— Конечно, реб Цемах-ломжинец — человек, обладающий большими силами, он всегда был таким, — поспешно вставил реб Сендер, и широкая улыбка образовала ямочки на его полных щеках.

— А вы заходили в ешиву? — спросил реб Авром-Шая у зятя раввина, который понравился ему своим молчанием.

— Да, мы заходили, — ответил Гершл-свирчанин, не желая распространяться подробнее.

Было видно, что бывшие товарищи директора не хотят говорить о нем дурного, но и иметь с ним дела тоже не хотят. Лицо Махазе-Аврома стало обеспокоенным, и он заговорил с раввином взволнованно: во время своего первого визита на смолокурню главный раввин Валкеников сказал, что боится, что реб Цемах Атлас будет его преследовать. Главный раввин Валкеников должен беречься, как бы от страха быть преследуемым самому не стать преследователем.

— В чем сходство? — спросил реб Мордхе-Арон арамейскими словами из Талмуда, снова закипая, и посмотрел на своих детей с яростью, потому что они замерли, как ягнята. — Как это можно себе вообразить, что от страха стать преследуемым я сделаюсь преследователем?

— Расстояние между преследуемым и преследователем не больше толщины волоска. В одно мгновение они могут поменяться ролями, — повернулся реб Авром-Шая к молодым людям. Может быть, они, мусарники, поймут то, чего не понимает их отец. — Сразу же после того, как гонимый усиливается и становится преследующим, он теряет свои прежние заслуги, а Творец поддерживает нового преследуемого, даже если он нечестивец.

— Мы не собираемся делать ничего дурного ломжинцу, Боже упаси. Мы никоим образом не хотим нанести ему никакого вреда, — Гершл неуверенно взглянул на тестя.

Однако Махазе-Авром ответил горячо, что, если бывшие товарищи директора не заходят в начальную ешиву, они тем самым вызывают против него подозрения и у учеников, и у обывателей. Такое избегание подобно беспощадному преследованию.

— У нас нет иного выхода… — ответил реб Сендер, отвернувшись, что придало его недосказанным словам дополнительную таинственность.

Гершл-свирчанин заговорил быстро и сбивчиво. Его слова пихали друг друга, как будто он очнулся от дремы посреди молитвы и хотел нагнать пропущенные фрагменты: реб Менахем-Мендл Сегал рассказывал, что реб Цемах в последнее время перестал проводить беседы об учении мусара. Тогда реб Менахем-Мендл попросил реб Сендера провести беседу. Однако Цемах Атлас наверняка истолковал бы это таким образом, что его хотят вытеснить из ешивы. Так что получается, что они ему как раз делают одолжение тем, что не вмешиваются в его дела с ешивой. Свирчанин говорил все быстрее и сбивчивей и вдруг замолк — наверное, потому, что не привык говорить так много.

— Ты должен был провести эту беседу, раз тебя просили! — крикнул сыну раввин, и его глаза загорелись гневом одновременно и на зятя-бездельника. Реб Мордхе-Арон схватился за бороду, как будто хотел за нее вытащить себя со смолокурни, и вышел со двора через ворота, сопровождаемый сыном и зятем.

Махазе-Авром остался стоять посреди двора в задумчивости: нет никакого сомнения, что эти двое молодых новогрудковцев не хотят иметь дела с директором ешивы, потому что не доверяют его набожности. Однако они еще чего-то недосказали и при этом старались не разозлить отца. По лицу Махазе-Аврома пробежала легкая тень страха и растерянности, как будто он увидел в светлый летний тень, что с неба падает серый сырой снег. Смущенная улыбка задрожала в уголках его рта оттого, что сразу не понял: реб Мордхе-Арон Шапиро хочет, чтобы его сын или зять стал директором местной ешивы! По этой причине он и начал со вздохов по поводу своего скудного жалованья, а уже потом перешел к директору ешивы. В его глазах это даже справедливо. Поскольку он тут раввин, ему и его детям должна принадлежать и местная ешива. Однако сын и зять не хотят нарушать границ владений своего старого товарища, ведь они все-таки мусарники! Махазе-Авром издевательски, обидно рассмеялся. Он понял, что эти двое новогрудковцев пришли вместе с отцом, чтобы разведать, что он, дачник со смолокурни, думает о директоре ешивы. Понемногу они дадут отцу переубедить себя да еще и истолкуют это как самоотверженность: реб Цемах Атлас не обращает внимания на учеников, не проводит беседы об учении мусара, ешива может развалиться, надо спасать это место изучения Торы.

Реб Авром-Шая уселся за стол посреди двора, чтобы немного успокоиться. С другой стороны, почему он принимает так близко к сердцу то, что у директора ешивы плохо идут дела? Этот реб Цемах Атлас — ужасный гордец. Если он не может управлять ешивой так, как хочет, то вообще не разговаривает с учениками. Сидит в уединенных раздумьях и сам себя обрекает на то, что про него начнут говорить, что он не годится в директоры. По его гордыне видно, что в нем нет веры. Человек, который верит в Творца, не считает себя таким уж великим. Непонятно, почему он вообще не уезжает из Валкеников. Он ведь из богатой семьи… Реб Авром-Шая разговаривал сам с собой и чувствовал, что его лицо горит от обиды. Его взволновало и удивило, что он ощущает такую сильную привязанность к этому высокому мрачному директору ешивы.

Реб Авром-Шая поднялся на дачное крыльцо и снова остановился, рассматривая кончики своих пальцев. Он готов пойти в местечко и сказать директору ешивы, что своим молчанием тот калечит себя. Однако этот реб Цемах по своей природе спорщик, бескомпромиссный человек, ужасный упрямец с бурными эмоциями. Если прийти к нему, чтобы спорить, он, чего доброго, еще может от злости сказануть что-то, чего не следует слышать, и тогда придется начать его преследовать, преследовать по закону Торы, прогнать из ешивы. Так что для его же пользы следует не идти к нему и ничего ему не говорить.

Глава 2

После окончания праздника Швуэс в Валкеники стали съезжаться дачники — сыны Торы постарше и помоложе. С каждым прибывающим гостем в местечке становилось веселее. Обыватели заново белили летние домики, чистили мебель, проветривали постельное белье. Вымытые окна с любопытством смотрели на дорогу, как невеста на подводу с родственниками жениха, едущими на ее свадьбу.

Первыми появились клецкие ешиботники, парни в сдвинутых набок маленьких шляпах, с твердой поступью и широкими плечами — сильные отроки в войне за Тору. Они уважают основательное перепахивание рассматриваемой темы, а не святошеские ужимки. Чтобы вывести Клецк на путь мусара, Слободка[5] когда-то отправила четырнадцать лучших своих парней в качестве сильной руки Рамбама. Из Новогрудка тогда приехал реб Йосеф-Йойзл со своими «казаками». Клецк каждый день получал не более четверти часа мусара — и больше ничего.

Вместе с клецкинскими парнями на дачу пришел и их глава ешивы, маленький человечек с маленькой бородкой и коротенькими пейсами. Большая раввинская шляпа с широкими полями делала его похожим на гриб. Он шагал быстро, говорил еще быстрее — и все же был не в силах поспеть за мыслями, бушевавшими в его мозгу. Сколько бы ученики ни натирали до мозолей пальцы, стараясь записать хотя бы краткий конспект того, чему он их учил, они не могли поспеть. Про клецкого главу ешивы говорили, что он перелистывает в уме и Вавилонский, и Иерусалимский Талмуды еще быстрее, чем ветер перебирает листья деревьев в лесу. Вокруг него толкаются восторженные ученики, и на каждом шагу говорят: «Хочешь живого учения — езжай в Клецк».

Ученики Хофец-Хаима из Радуни по большей части были высокие, худые, с вытянутыми бледными лицами. Даже на даче они общались между собой многозначительным молчанием и ходили в лес с намерением укрепить тело для изучения Торы точно так же, как ходили утром на молитву или, в Радуни, — на беседы старого ребе. В субботу днем девяностолетний Хофец-Хаим сидел на кровати, опираясь на подушки, а на столе лежало большое Пятикнижие с комментариями Раши. На низеньких табуретках сидели пожилые знатоки Торы, съехавшиеся на субботу к учителю всех сынов Изгнания. За спинами гостей стояли юные праведники с сомкнутыми ртами. Святой старец вздыхал:

— Ай-ай, детки, не сегодня-завтра придет Мессия, а евреи еще не готовы.

Седобородые евреи вздыхали вместе с ним, а за их согбенными спинами раскачивались ученики, словно тонкие ореховые деревца, когда в лесу бушует буря и стонут старые дубы. Юные хофец-хаимники верили в пророчество своего ребе, что вот-вот придет Мессия, и изучали трактаты раздела «Кдошим», где говорится, как надо приносить жертвы в Храме.

Святой праведник не ездил на дачу, из-за преклонного возраста его боялись трогать с места. На дачу ездили его сыновья, зятья и внуки. Между наследниками долго шел тихий спор, кто из них станет исполняющим обязанности Хофец-Хаима. Старшие вообще не хотели слышать о том, чтобы кто-то стал руководителем ешивы в силу наследования потому лишь, что висит на ветвях большого дерева, великого человека — своего отца, тестя или деда. Младшие ученики ссорились со старшими и между собой. Часть учеников утверждала, что им нужен глава ешивы с острым умом, знаний у них и у самих хватает. Их противники отвечали, что нужен как раз глава ешивы — знаток, а ум у них и у самих острый. Третьи желали в директоры ешивы высокодуховного человека, а четвертые настаивали на том, чтобы директор был сугубо земным и практичным. Так как старенький Хофец-Хаим был еще жив и открытый спор стал бы позором для всей семьи, то решили, что внешне ешивой должны руководить все наследники. Однако втихаря продолжалась конкуренция, и у каждого из начальников собирались на даче ешиботники, которые слушались именно его.

Постороннему человеку было трудно догадаться, кто из наследников глава ешивы, а кто инспектор. Кто духовный директор, а кто земной. Все они были широкоплечими евреями с лицами, до глаз заросшими густыми бородами, с торчащими вперед животами и тяжелыми седалищами. Новые подрубленные лапсердаки лопались на них спереди и сзади. Они прогуливались по местечку размеренной поступью, задумчиво покашливая. Их широкие волосатые ноздри с удовольствием вдыхали сухой сосновый воздух. На каждом третьем шаге они останавливались. Ученому еврею не подобает бегать, особенно когда он находится на даче и никуда не торопится. Каждый из директоров держал в правой руке зонтик, а его левая рука была тем временем заложена за спину, словно с левой стороны у него была суббота[6]. Когда солнце начинало припекать, наследники Хофец-Хаима раскрывали свои зонтики над теми, кто их сопровождал, каждый — над учениками, поддерживавшими его. Временами духовный директор наклонял голову к какому-нибудь проворному парню, нашептывавшему ему что-то на ухо относительно земного директора. Старший выслушивал младшего и улыбался в усы, топорщившиеся от удовольствия, как зубья железного гребешка. Однако ему все-таки удавалось справиться с соблазном, и он не опускался до злоязычия в отношении деверя или двоюродного брата. Он вообще ничего не отвечал, но по тому, как он держал свой черный шелковый зонтик над головой злоязычника, тот мог догадаться, насколько его нашептывание понравилось директору.

Крутился на даче и глава ешивы без учеников, еврей, проводивший свои уроки в Барановичах[7] или в Слониме[8]. Разговорчивый и веселый, с открытым сердцем и с замызганным арбеканфесом, он ходил с простой толстой палкой, как какой-нибудь сельский еврей, и останавливался, чтобы поговорить с такими же простыми сельскими евреями, которые возили на своих подводах бревна на картонную фабрику. Его можно было увидеть стоящим рядом с коровниками, когда еврейки доили коров. Видели даже, как он стоял посреди рынка и гладил лошадей. У него были воспаленные красные веки и доброжелательные водянистые глаза, полные детской восторженности. По его бороде, отнюдь не растрепанной и не клочковатой, как у какого-нибудь особо проницательного талдмудиста, было видно, что он не перелистывал ею страницы Талмуда, как перемешивают суп поварешкой, и не был склонен особо пыжиться, неподвижно сидя на одном месте. Он говорил открыто, что не уважает новомодных толкователей и их попытки додуматься до самого корня обсуждаемого вопроса, например, является ли запрет квасного в Пейсах запретом, налагаемым на человека, или же запретом, налагаемым на предмет. За такие речи от этого еврея, обучающего не пойми кого в Барановичах или в Слониме, далеко продвинувшиеся клецкие знатоки отворачивались с пренебрежением, как от недалекого меламеда для малышни. Однако главу ешивы, расхаживавшего с простой палкой, как простой сельский еврей, это не волновало. Он прогуливался в одиночестве по лесу и подолгу глядел на деревья, наклонялся, чтобы получше рассмотреть зеленые веера травы, какой-нибудь цветок, земляничину, червячка, и в восхищении шептал:

— Чудеса Творца! Чудеса Творца!

Принцами среди изучающих Тору были ешиботники из Мира. Даже по валкеникским пескам они прогуливались в выглаженных костюмах и старались, чтобы ни одна пылинка на них не села. Они писали золотыми американскими авторучками, держали очки в плоских кожаных футлярчиках, носили на руках часики с украшенными ремешками. Даже молодой паренек, если он учился в Мире, прежде, чем ответить кому-либо хоть слово, трижды смотрел, кто к нему обращается, и морщил лоб.

— Вы понимаете? — переспрашивал он, как будто во всем, что он говорил, была скрыта какая-то глубокая идея.

Мирская ешива особенно славилась на весь свет своими старшими учениками. Хотя многие из них уже достигли сорокалетнего возраста, трудно было найти для них подходящие партии. Либо приданое недостаточно велико для его учености, либо невеста слишком стара для его влечения. От долгого сидения на скамьях ешивы эти старые холостяки обленились, они пролеживали по полдня на съемных квартирах и читали варшавские газеты. Они откладывали деньги, которые получали от халуки[9], и покупали книги, костюмы, галстуки. В Валкениках мирские ешиботники сидели на верандах и ели творог, сметану, печенье, беспрерывно щупали затылки и поглаживали свои нестриженые щеки, проверяя, поправились ли они. В лесу они лежали в глубоких гамаках, почитывая какое-нибудь талмудическое исследование или книжечку по каббале, которые привезли специально для отдыха на даче. Однако, когда какой-нибудь младший ученик подходил к ним и пытался заглянуть в книжку, старший говорил ему:

— Это не для вас, трохимбродец[10], вы еще слишком молоды. Почитайте-ка пока что-нибудь из «Кцойс а-хойшен»[11].

Можно было представить, как чувствовали себя старшие мирские ешиботники с тех пор, как в их ешиву приехала компания учеников аж из самой Америки. У американцев хватало денег, но не было ни капельки уважения. Они вешали в синагоге свои пальто на чужие вешалки и отбрасывали в сторону калоши. За несоблюдение правил обычно взимался штраф в размере десяти грошей. Американцы смеялись над этим и платили двадцать. Они расхаживали в распахнутых пиджаках и с расстегнутыми воротниками. На их шеях болтались пестрые галстуки с изображениями колес. Они не стеснялись подтянуть при всех штаны, звеня при этом полными карманами мелочи. В жару они просто-напросто снимали пиджаки. Они носили маленькие шляпы, низко надвинув их на свои крепкие лбы. Густые растрепанные чубы падали им на глаза. Разговаривая, они не переставали жевать резинку. У американцев принято было перекрикивать друг друга: «Джек! Джо!» Они прыгали, как козлы, и мерялись силами на кулаках посреди улицы. Так что неудивительно, что, когда кто-то из старших мирских ешиботников видел это, он не знал, куда деваться от стыда.

Противоположностью этим заокеанским парням были ешиботники из Германии. Они аккуратно одевались, носили коричневые ботинки на двойной подошве и пиджаки из толстой шерсти с широкими лацканами. Они были очень набожны и добродушны по своей природе. Однако, когда какой-нибудь немец не находил своей Геморы на своем стендере, он выходил из себя. Все эти франкфуртцы и гамбургцы у себя дома позаканчивали гимназии, так что их, естественно, не тянуло к чтению нечистых светских книжек. Но им не хватало остроты ума, их мозг не «улавливал». Скажет литовец какую-нибудь поговорку, а бестолковые еки[12] так и вылупят на него непонимающие глаза. Расскажет немец какую-нибудь шутку и сам же один и смеется. Американский ученик еще может с пылом раскачиваться в молитве, словно стараясь вытряхнуть из себя наглость, привезенную им из-за океана. Однако немецкий простак стоит за молитвой прямой как струна. Вот их квартирные хозяйки и говорили иной раз о своих квартирантах:

— Хорошие, честные парни, но пресные, без соли.

Но и от американцев, и от немцев ешиве все-таки была польза. Они по большей части отставали в учебе и нанимали бедных литовских ешиботников, чтобы те растолковывали им сложные темы. После получения смихи[13] они намеревались вернуться в свои страны, где евреи стали похожи на иноверцев, чтобы там учить Торе. А вот от учеников из Польши не было буквально никакой пользы.

В богатых хасидских домах Лодзи и Варшавы вошло в моду посылать сыновей на пару лет изучать Тору в какую-нибудь литовскую ешиву. Вот и крутились по мирской ешиве молодые хасиды в маленьких шапочках и в начищенных сапожках. Они носили высокие белые воротнички в будние дни и бархатные жупицы[14] с шелковыми кушаками в честь субботы. Можно было заранее представить себе густые бороды, которыми в будущем обрастут их лица, их большие, богатые дома и большие дела, которые они станут вести, почетные места, которые будут они занимать у столов ребе. Эти выходцы из Польши держались самоуверенно, прохаживались во время молитвы, заложив большие пальцы обеих рук за кушак. Остановившись посреди синагоги, они с пылом раскачивались справа налево и слева направо, а читая «Нам следует восхвалять», сплевывали прямо на пол. За сплевывание на пол в ешиве платили штраф размером ползлотого, но когда ответственный за соблюдение чистоты требовал у хасидов заплатить штраф, они смеялись ему в лицо и обращались к нему на «ты». Ответственный за чистоту, деликатный сын Торы из Жемайтии[15], который не обращался на «ты» даже к мальчишкам, оставался стоять в растерянности, а польские хасиды отворачивались от него, как от общинного козла на синагогальном дворе.

Раз в неделю инспектор мирской ешивы проводил беседу в своей чердачной комнатке. Польские хасиды пропихивались туда, как к столу ребе. Однако удовольствия от этой толкотни они не получали. У стола ребе старые хасиды орали на них:

— Бесстыдник! Сейчас получишь оплеуху!

Они отвечали наглостью. Однако старшие мирские ешиботники позволяли себя отталкивать. Они только пожимали плечами и смотрели через очки своими холодными литовскими глазами. Когда инспектор говорил, в комнате было тихо, как в ухе. Приближенные стояли вокруг говорящего с загадочными лицами — прямо сокровенные тайны Торы! Раз десять инспектор прерывал свою беседу и шептал:

— В комнате не продохнуть, здесь ужасно душно.

Приближенные морщили лбы и шептали вслед за ним:

— В комнате не продохнуть, здесь ужасно жарко.

Польские хасиды были не в состоянии понять глубинный смысл беседы, которую проводил инспектор, духоты они тоже не чувствовали, сколько бы ни принюхивались, изо всех сил втягивая воздух ноздрями. Какой-то хасид не выдержал и пихнул локтем одного из приближенных инспектора и спросил на польском диалекте идиша:

— Что он там говорит? Я не понимаю его литовского произношения.

Поэтому старшие ученики мирской ешивы дрожали от страха, как бы вместе с ними на дачу не поехал кто-нибудь из американцев или поляков, от которого были бы одни унижения. Радуньским мирские еще могли сказать несколько слов, а на клецких вообще смотрели как на мальчишек. Клецкие, со своей стороны, смеялись над мирскими гордецами с золотыми авторучками, говоря, что у них нет своей системы в учении. Мирская ешива жила Письменной Торой, тетрадками, в которых было записано учение реб Хаима-брестчанина[16], потому как у главы мирской ешивы не было времени беседовать об учении. Он был вынужден даже летом разъезжать по Америке и собирать деньги на содержание своих старых холостяков, пасшихся на даче.

Тем не менее между учениками различных ешив царили мир и доброжелательность, пусть даже и показные. Однако все они как один пребывали в страхе, как бы в местечко не понаехали подводы с новогрудковскими мусарниками.

Из практики других раввинских дач было известно, что ученики реб Йосефа-Йойзла появляются целыми толпами и обрушиваются на местечко, как саранча. Новогрудковцы тоже в последнее время ходили прилично одетыми и вели себя солидно. Но наиболее последовательные сторонники мусара все еще расхаживали оборванцами — в истрепанных брюках и потертых пиджаках с дырками на локтях, в помятых засаленных шляпах, в стоптанных башмаках и в длинных пожелтевших арбеканфесах. Они приезжали на дачу отдыхать, но и там не знали покоя. Они устраивали Судный день посреди месяца тамуз. Учащиеся из других ешив читали в лесу предвечернюю молитву, раскачиваясь бесшумнее шелеста деревьев. И вдруг они слышали, как какой-нибудь новогрудковец начинал бесноваться, бить руками о ствол дерева и биться об него головой! Однако самым большим удовольствием для новогрудковцев было окружить какого-нибудь мирского сына Торы и поучать его якобы по-хорошему. Если тот отвечал хоть слово, по его поводу начинали прохаживаться по-настоящему:

— В мирской ешиве наряжаются, как молодые деревенские иноверцы на церковный праздник. В мирской ешиве ходят с длинными чубами, похожими на лошадиные гривы. В мирской ешиве очищают нечистое ста пятьюдесятью способами. Ссылаются на Гемору, говоря, что мудрец, на одеянии которого нашлось пятно, заслуживает смерти, однако пятен на душе в мирской ешиве не боятся! — кричали новогрудковцы, и подвергшийся нападению не мог от них отделаться, как будто он растревожил пчелиный улей или сунул руку в муравейник.

Глава 3

Однажды в летний полдень Махазе-Авром и Хайкл впервые пошли вместе купаться. Хайкл, с покрывалом, чтобы расстелить его на берегу, и с двумя полотенцами на плече, шел медленно, а Махазе-Авром легко опирался на его плечо. Жмуря на солнце глаза, он, как всегда, размышлял об изучении Торы. Ученик заметил, что, даже разговаривая с людьми, его ребе выныривает из изучаемой им темы лишь на мгновение, а затем сразу же снова погружается в нее. Его лицо выглядело, как лес, окутанный туманом, далекий и близкий одновременно. Иногда он молчал светло и тихо, как глубокое озеро, иногда — жестко и сухо, как каменная гора. Гора Синайская из Пятикнижия выглядит, наверное, как большой голый лоб ребе…

Они шли по протоптанной в траве тропинке вдоль овощных полей. Рядом с тропинкой тянулся желтый песчаный шлях. В полуденном свете он сиял так, словно был усыпан осколками стекла. Напоенные солнцем, покрывшиеся молодыми овощными растениями поля граничили с высокой стеной тонких березок. Ветви сонно качались, сливаясь вдали с серебристо-белым горизонтом. На склоне над дорогой темно-зеленые, почти черные сосны становились гуще. Мимо носа Хайкла пролетела пчела, и в сонном полудне осталось ее злое стальное жужжание. Из леса доносились звонкие голоса перекликавшихся молодых крестьянок, собиравших чернику. Низко пролетела пара журавлей, хлопая сухими жесткими крыльями. Они стремительно пересекли засеянные участки и спустились на заболоченный луг. Двое нееврейских мальчишек криками и улюлюканьем гнали по шляху бурую корову с черными пятнами. Корова подняла хвост, как палку, и не хотела идти. Один мальчишка тянул ее вперед за веревку, привязанную к рогам, а второй подгонял сзади прутом. Хайклу захотелось крикнуть, просто так, ни с того ни с сего. Захотелось промчаться по мосту, в одно мгновение раздеться — и бух в воду! Однако рядом шел ребе, мысленно беседуя с танаями. Между двумя морщинами над переносицей был заключен его мир: раздел «Зраим»[17] с комментариями Рамбама и тосафиста из Сенса[18].

— Мне тебя жаль. Из-за меня тебе приходится идти меленькими шагами. Знаешь, мальчишкой я мало шалил. Часто мне хочется постучать в чужое окно и спрятаться, — сказал реб Авром-Шая, и его улыбка засияла, как окно дома, в котором человек родился и который снова увидел спустя годы.

Ребе и его ученик прошли мимо большого двора картонной фабрики. На красных кирпичных зданиях, как будто была ночь, горели желтым пыльным светом электрические лампы. Приглушенный шум автоматических пил, разрезавших бревна, казался похожим на сопение паровоза, когда тот медленно трогается с места, испуская клубы пара. Напротив фабрики, у опушки леса, стоял низкий и длинный деревянный дом со множеством окон. Там жили дачники-ешиботники. Они сидели на веранде и громко разговаривали, смеялись. Увидав, что мимо них проходит Махазе-Авром, они замолчали и стали смотреть ему вслед. Он зашагал широким быстрым шагом, чтобы ешиботники не задержали его. Только поднявшись на деревянный мост над речкой, Махазе-Авром снова замедлил шаг и с посветлевшим лицом прислушался к тому, как сыны Торы на веранде возобновляют прерванный им веселый разговор.

— Отличные парни, — прошептал он, и его глаза засияли от счастья.

Хайкл знал, что Махазе-Авром очень любил ешиботников. Об одном сыне Торы Махазе-Авром говорил, что он растет гением. О другом — что он отличается особо хорошими человеческими качествами, о третьем — что он человек духа. Однако в лицо он ешиботников не хвалил и предпочитал, чтобы они его не посещали.

У излучины реки, скрытой густым кустарником и плакучими ивами, ешиботники каждый вечер купались голышом. В полдень там никого не было. Хайкл расстелил на земле покрывало, а реб Авром-Шая проворно сбросил с себя халат и сел. Он устремил глаза к небу, будто стремился даже купание совершить ради служения Господу, и снял через голову арбеканфес. Хайкл тоже уселся и расшнуровал ботинки. Но он сразу же снова встал и сказал, надрывно кашляя, что не будет сидеть на земле. Он любит сидеть на каком-нибудь пеньке, но здесь нет спиленных деревьев, может быть, немного подальше.

— Ты ничего не можешь придумать? — удивился реб Авром-Шая. — Можно же сломать деревце и сесть. Ты умеешь плавать?

Хайкл ответил, что да, умеет немного.

— Откуда у тебя такая скромность? Чтобы ты — и сказал «немного»? — продолжал смеяться над ним реб Авром-Шая, заканчивая раздеваться.

Хайкл отодвигался все дальше. С ним происходило что-то странное, чего он пока не мог понять, да и потом из стыдливости ни с кем об этом не говорил: он не хотел видеть ребе голым. Он ругал себя, что это дикость, глупость. Он ведь ходит в баню с отцом. Да и ешиботники ходят в баню вместе со своими главами ешив. И все же он никак не мог заставить себя поднять глаза и взглянуть на голого Махазе-Аврома. Хайкл разделся в сторонке и сразу же прыгнул в воду. Нырнул, перевернулся на спину, вытянул вперед руки, а потом поплыл саженками. При этом старался не подплывать близко к тому месту, где ребе стоял по шею в воде и разгонял воду руками, поднимая волны.

На обратном пути реб Авром-Шая шел еще медленнее и улыбался солнцу, сушившему его отжатую бороду и пейсы. Рядом со смолокурней из леса вышла парочка. Молодой человек с черными усами и жидкой шевелюрой был одет в костюм с накладными карманами. В одной руке он держал шляпу, а второй вел под руку полную и широкоплечую женщину, которая была ниже его. Ее мясистое тело и большие налитые груди волнами перекатывались под тонким бежевым платьем, разрисованным бабочками, порхающими среди цветов и листьев. Ее волосы были светло-русыми, прямо ослепительными, губы густо намазаны красной помадой, кожа обнаженных до плеч рук была загорелой и свежей. Она шла с тросточкой своего кавалера, перенося на нее всю тяжесть своего тела. Когда они поравнялись с Хайклом, он заметил и ее подведенные зеленым глаза. Вдруг барышня громко сказала своему спутнику:

— Эти дикари с бородами и пейсами просто наводнили лес. Нигде от них не спрятаться.

По ее произношению Хайкл понял, что дома и в компании она разговаривает по-польски; теперь она нарочно говорила по-еврейски, чтобы еврей с бородой понял, что она говорит. «Ухажер со сладкой мордочкой и паненка занимались в лесу не плетением кистей видения», — подумал Хайкл. Зависть и фанатизм, смешавшись вместе, вскипели в нем, и он вскричал:

— Вам не нравятся евреи с бородами и пейсами?! Так закройте глаза! Ваш дед Аман и ваш прадед-фараон тоже ненавидели евреев.

— Что он говорит? — по-польски спросил молодой человек барышню, и его черные усики задвигались, извиваясь, как червяки.

Хайкл приблизился к парочке, готовый к скандалу и даже драке. Однако, увидев, что ребе стремительно забежал во двор смолокурни, он бросился догонять его, разозленный тем, что франт наверняка подумает, что он испугался.

— Ты не сын Торы! — воскликнул реб Авром-Шая и поднялся на дачную веранду.

— А как бы ответил сын Торы? — спросил Хайкл, сжав кулаки, как будто собирался немедленно вернуться к парочке с надлежащим ответом.

— Сын Торы совсем не отвечает! — крикнул реб Авром-Шая и вошел в дом.

Вечером из стоявшей на столе керосиновой лампы на кровать, на которой лежал реб Авром-Шая, лился скупой свет. Он читал маленький томик Геморы. От большого напряжения, с которым он стремился получить правильный пшат изучаемой мишны[19], он обеими руками сжимал виски и напевал хрипловатым печальным голосом, как будто выражая претензии к Всевышнему за то, что Его Тора так тяжела. Потом сидел без движения, не издавая ни звука. Его глаза светились холодно и глубоко. Хайкл немо раскачивался над Геморой и думал, что Махазе-Авром наверняка раскаивается, что взял его к себе, считает его болтуном.

— Пойдем есть, — наконец поднялся с кровати реб Авром-Шая.

— Не хочу, — проворчал Хайкл.

Пусть ребе знает, что он терпеть не может, когда на него кричат. Реб Авром-Шая коротко рассмеялся и вышел из комнаты.

После еды Махазе-Авром вернулся, уселся на стул у низенького окна и снова замер. «Господи на небе! Он снова думает об изучении Торы!» — безмолвно закричал Хайкл. Что он тоже находится в комнате и что он голоден, ребе, видимо, забыл. Тяжело быть учеником при Махазе-Авроме. Хайкл оглядывался так, словно сидел за решеткой. В это время сестра ребе Хадасса открыла дверь и попросила его пойти поесть, его трапеза готова. Хайкл понял, что это ребе велел своей сестре пригласить его поесть, и на этот раз Хайкл воспользовался приглашением.

Муж Хадассы поехал вместе с главой мирской ешивы в Америку собирать деньги. Мирские ешиботники и без главы хорошо проводили время на валкеникской даче. Однако Хадасса без мужа едва справлялась с большой семьей. Тем не менее никогда не было слышно, чтобы она кричала на своих русоволосых мальчиков или на своих черноволосых девочек с редкими зубками. Она говорила слово, гладила по головке — и ребенок успокаивался. Когда Хадасса и ее брат реб Авром-Шая разговаривали между собой, выглядело это так, словно они шептались. Они оба не произносили громко ни единого слова. Иногда она выходила из спальни, и было слышно, как она кашляет за закрытыми дверями. Врач приходил и уходил, служанка бегала в аптеку за лекарствами. Береле приносил маме грелку, реб Авром-Шая выходил от сестры озабоченный. И все это тихо, как бы тайно.

Пролежав пару дней в своей комнате, Хадасса стала снова выходить к столу. Она сидела за столом, накинув на плечи платок, и дрожала от холода в середине лета. Ее лицо отдавало синевой, полные губы были сухими, подбородок безвольно отвисал вниз, но умные светло-серые глаза улыбались. Хайкл был очарован не столько ее внешностью, сколько царственным поведением, и она ощущала, что каждое ее движение не ускользает от его взгляда. Брат рассказывал ей о диковатом характере Хайкла и о его талантах. Сестра думала, что ее брат еще недостаточно хорошо знает своего ученика и что этот молодой парень и сам еще не знает себя. Чтобы парень не видел, как ее обижают его любопытные взгляды, Хадасса всегда по-матерински доброжелательно улыбалась ему. Однако это делало его еще беспокойнее, и он стеснялся прикасаться к еде. Хадассе приходилось напоминать ему, чтобы он не отвлекался, а то еда остынет. Разговаривала она с ним на тот же неспешный манер, как и со своими детьми.

Теперь Хайкл сидел один в столовой, обиженный и подавленный. Он ест и не платит, он тут лишний, чужой. Он не сын раввина, а они аристократы, они не выносят его манер. Ребе, наверное, рассказал сестре, как он выругал ту парочку у ворот, и она, конечно, тоже сожалеет, что его взяли в дом. Доказательством этого в его глазах служило то, что она приготовила для него ужин, как для голодающего, и вышла из комнаты. На накрытом столе стояла миска со щавелевым борщом со сметаной, сыр, два вареных яйца на блюдце, нарезанный хлеб в корзинке и чайник с чаем. Хайклу еда в рот не лезла. Он наскоро проглотил трапезу, прочитал положенное благословение и вышел на веранду.

Густое гудение доносилось из высоких трав, кваканье — с заболоченных лугов. С полей медленно поднимался белый туман, закрывая верхушки деревьев и пробираясь к верху давно остывшей трубы смолокурни. Из клубов тумана появилось видение — белокожая полная барышня; ее спутник с черными усиками остался где-то в глубине тумана. Хайкл повернулся к двери, как будто собирался убежать к ребе от нечистых мыслей, — и через окно столовой увидел сестру ребе без платка на голове.

Он никогда раньше не видел хозяйки с непокрытой головой. У Хайкла перехватило дыхание, он смотрел на ее спадавшие на плечи черные волосы. Хадасса обеими руками потрогала чайник, стоявший на столе, накрыла салфеткой хлеб в корзинке и вынесла в кухню пустую посуду со стола. Она делала все это торопливо, как будто боясь, что стены и потолок будут слишком долго видеть ее открытые волосы. Помыв на кухне посуду, она снова прошла через столовую к себе в спальню, беспокойно крутя головой и придерживая рассыпающиеся волосы, похожая на перепуганную птицу среди листьев лесной чащи. «Таких скромных, богобоязненных людей, как Махазе-Авром и его сестра, я еще в моей жизни не встречал», — подумал Хайкл и вошел в комнату ребе, когда буря его чувств уже отбушевала. Он стыдился и своего скрытого нескромного влечения к полной дачнице, и того, что набросился на нее и ее спутника.

Устав от изучения Торы, Махазе-Авром целую неделю засыпал прямо в одежде. Только в пятницу вечером он с трудом вставал с кровати и раздевался. На этот раз Хайкл тоже застал его лежащим, в халате, брюках и чулках, а рядом с ним — открытый маленький томик Геморы. На правой ладони, подпиравшей затылок, лежал чистый белый носовой платок — чтобы рука не коснулась волос на голове, на случай, если со сна он будет думать о словах Торы.

Утром Хайкл нашел у себя в головах еще одну подушку, помимо той, что лежала там с вечера. Ребе увидел, что голова ученика лежит слишком низко, и подложил под нее свою подушку. Укутавшись в талес и повернувшись лицом к стене, Махазе-Авром был погружен в молитву. За первой молитвой он задрал голову к потолку и сжал кулаки, как будто пытался прорваться в запертые врата Небес. За второй молитвой в его голосе звучали покорность и радость человека, у которого ничего нет и которому ничего не надо, потому что он наслаждается, повторяя из уст в уста слова своего Создателя. Читая молитву «Шмоне эсре», он погрузился в глубокое молчание. Хайклу казалось, что ребе покинул свое тело, укутанное в талес, а его душа отправилась через горы и долины туда, где прежде взошло солнце, большое, круглое, лучистое. Покрытые иглами ветви сосен на горе напротив окна зажглись, как зеленоватые меноры. Реб Авром-Шая завершил молитву и сразу же начал снимать филактерии. Однажды Хайкл спросил его, почему он не произносит молитвы, следующие за «Шмоне эсре».

— Больше у меня нет сил, — ответил Махазе-Авром.

За завтраком ребе напомнил, что Хайкл должен пойти в местечко навестить отца. По дороге через лес Хайкл думал, что, хотя ребе напоминает ему о заповеди почитания отца, он его отца не любит, потому что тот — сторонник Просвещения. Хайкл смотрел вверх, на лиственные деревья, угадывая, как они называются. Когда он еще жил у Фрейды Воробей, то часто выходил с отцом гулять за край местечка. Отец поднимал на лоб свои темно-синие очки и показывал ему палкой, какое дерево — дуб, какое — клен, какое — ольха, а какое — орех. Но ребе, хотя он день и ночь и был погружен в раздел «Зраим», вовсе не смотрел на деревья в лесу, на кусты у дороги, на растения в поле. Он изучал законы, касавшиеся растений Эрец-Исроэл так же, как изучал законы, касающиеся порядка жертвоприношений, когда придет Мессия и будет заново отстроен Храм.

Глава 4

Странноприимный дом летом наполнялся бедняками, которые ходили по домам. Однако во второй половине странноприимного дома все еще ночевали ешиботники — так же, как они ночевали там зимой. Однажды ночью Мейлахка-виленчанин увидел там отца Герцки, табачника, который еще год назад надел на него арбеканфес и поцеловал в голову. Но на этот раз отец Герцки выглядел как типичный побирушка, оборванный и заросший. Испугавшись, Мейлахка спрятался от него. Через день уже все Валкеники говорили о состоятельном виленском обывателе, приезжавшем прошлой зимой, чтобы не дать своей жене из Аргентины увезти с собой их сына. Все знали, что этому еврею не удалось добиться своего. Сын уехал со своей маменькой, с этой напастью в котиковом пальто с двумя серебристыми лисами. Отца этого непокорного сына в Валкениках тоже не поминали добрым словом. Но никто не думал, что в скором времени он скатится до такого печального состояния.

Вова Барбитолер побирался по домам обывателей и в лавках на рынке. Заходил он и в заезжий дом, где останавливался зимой. Хозяин и хозяйка постоялого двора знали, что он в местечке, и тем не менее едва узнали его. Он был одет в рванину, весь в пыли, борода похожа на клубок паутины. Все же хозяин обращался с ним почтительно, пригласил присесть и спросил, не хочет ли тот перекусить с ними. Слыхал ли он что-нибудь о том, как дела у его сына в Аргентине? Как он дошел до такого состояния? Но бывший торговец табаком не стал присаживаться и не захотел есть с ними. Ему жаль времени, сказал он. О сыне он ничего не слыхал, обнищал по своей собственной вине, но не стыдится побираться на чужих порогах.

Владелец постоялого двора дал обнищавшему торговцу целый злотый, а хозяйка дала ему с собой халу, половину запеканки из лапши и холодный кусок рыбы — все, что осталось с субботы. Вова Барбитолер положил еду в свою торбу, а перед уходом расспросил, где живет тот каменщик, у которого его Герцка ел по субботам. Сразу же после того, как он вышел, хозяйка стала заламывать руки и расплакалась.

— Что же это делается с человеком?! — воскликнул хозяин, чтобы самому не расплакаться. — Женщина, не реви. В жизни все случается.

Тем не менее муж и жена не были уверены, что именно нужда заставила этого виленского торговца ходить по домам. Им почему-то казалось, что это у него какая-то глупая шутка, безумная игра. Вот-вот он вернется и со смехом швырнет им в лицо их подарки. То, что он очень странный и неуживчивый человек, было ведь известно из того, что он не давал своей жене развода пятнадцать лет и мучил своего сына. Так откуда же знать, что у него теперь на уме? Другие валкеникцы тоже смотрели ему вслед с сочувствием и с подозрением одновременно. Не сошел ли он с ума? Не хочет ли он вызвать к себе жалость, как в первый свой приезд он вызывал издевки и злые слова? Всем бросалось в глаза, что он носит свою торбу под мышкой демонстративно и с таким достоинством, как добрый обыватель носит мешочек с талесом.

Дважды каменщик Исроэл-Лейзер прятался. Но на третий раз попрошайка его поймал. Исроэл-Лейзер подскочил от страха, как будто с кладбища пришел покойник, чтобы задушить его.

— Я не виноват! — орал он. — Этот Герцка — хитрый проходимец, доносчик, а мать его — распутница! Пусть бы они оба утонули, переплывая море по дороге в Аргентину!

— Не кляните их. Вы не виноваты. Герцка и его мать тоже не виновны. Я виноват. — Вова Барбитолер встал у двери, протягивая руку: — Подайте.

Исроэл-Лейзер потом клялся группке обывателей, собравшихся вокруг него в синагоге, что, если бы отец Герцки двинул ему по физиономии железной перчаткой, его бы это так не оглушило, как протянутая за подаянием рука. Он умолял опустившегося обывателя: реб Вова, ешьте у меня, ночуйте у меня, я буду обращаться с вами как с родным братом. А тот? Нет и нет! Он хочет только подаяние. Исроэл-Лейзер подал ему пятерку, так Вова Барбитолер отдал ему пятерку назад и сказал, что ему так много не причитается. Один злотый он взял.

— Ой, несчастный отец! У меня сердце за него разрывается от боли! — ойкал каменщик, а обыватели переглядывались, мол, посмотри-ка на этого жалостливого вора! Сначала он помог той бабе из Аргентины забрать мальчишку и сделать несчастным отца, теперь он его оплакивает. Этот проходимец ожидал, что табачник перегрызет ему горло. Этот карманник знает, что заслужил. Так он откупился злотым.

Старый резник реб Липа-Йося и его домашние хорошо помнили, как этот виленский обыватель заходил зимой к директору ешивы реб Цемаху Атласу, который тогда еще жил у них. На этот раз он зашел и даже не спросил о директоре. Милостыни он тоже не просил. Он попросил поесть. У резника знали, что в других местах он не захотел сидеть ни минуты. То, что он попросил есть, было воспринято как добрый знак. Однако Вова вел себя с наглостью потомственного побирушки. Схлебал суп и проглотил мясо, а потом потребовал добавки и того и другого. Выглядело это так, будто он нарочно старался вызвать к себе отвращение, испытать хозяев, как долго они смогут с ним сидеть. Старый резник, обе его дочери и квартирант реб Менахем-Мендл Сегал продолжали спокойно сидеть. А вот младший резник реб Юдл, которого его собственная жена считала комком грязи, почувствовал, что его тошнит, так ему это было отвратительно. И все же реб Юдл боялся встать из-за стола, чтобы тесть не устроил ему сцену.

С явным намерением еще больше унизиться Вова Барбитолер рассказал, как он перестал быть торговцем табаком и начал торговать атрибутами религиозного культа — талесами, арбеканфесами, пучками кистей видения. Он торговал ими, пока не увидел, что от этой торговли у него не будет заработка. Тогда он создал общество «Бейс-Лехем»[20], чтобы помогать разорившимся обывателям тайным пожертвованием хлеба в будние дни и халы — на субботу. Он был и старостой этого общества, и сборщиком пожертвований, и их распределителем. Однако в Вильне уже было общество тайного пожертвования с похожим названием — «Пас лехем»[21]. Старосты этого общества начали бушевать, утверждая, что он устраивает им конкуренцию и берет себе больше, чем раздает.

— Ну ладно, их обидело, что я брал себе больше, чем раздавал! — И бывший торговец оскалил зубы, как это делал его сын Герцка.

Старый резник подал ему милостыню. А вот реб Менахем-Мендл Сегал не мог справиться с собой и подать милостыню еврею, который сам недавно был щедрым жертвователем и ему самому платил за обучение Хайкла-виленчанина. Однако Вова Барбитолер продолжал стоять с протянутой рукой, будто требуя выплаты долга, до тех пор пока реб Менахем-Мендл не протянул ему монету. Он даже не взглянул, сколько ему подали, и вышел из дому, не попрощавшись.

Мужчины, сидевшие за столом, заговорили, что этот виленский обыватель, видно, взял на себя какой-то обет во искупление грехов, но человек, который хочет искупить свои грехи, не требует ничего и не рассказывает о себе гнусных историй. Хана-Лея, жена резника Юдла, шепталась со своей младшей сестрой Роней, которая выглядела очень печальной. Ей было очень неприятно, что Цемах не заходит к ним хотя бы взглянуть на ее детей. Из разговоров мужчин за столом она знала, что Цемах Атлас все реже приходит и в ешиву. Он сидит в одиночестве в чердачной комнатке для изучения мусара или в женском отделении Холодной синагоги. Роня чувствовала, что появление бывшего табачника в местечке имеет отношение к их бывшему квартиранту и что к его прежним страданиям прибавятся теперь новые.

После посещения дома резника Вова Барбитолер отправился к своему старому виленскому другу, меламеду реб Шлойме-Моте. У отца Хайкла он не изображал из себя попрошайку и не притворялся сумасшедшим. Реб Шлойме-Мота разговаривал с ним тихо и с какой-то щемящей болью, как будто они оба продолжали беседу, начатую когда-то в виленском шинке на углу Мясницкой улицы.

— Не годится, реб Вова. Не годится так вести себя, как вы себя ведете. Пятнадцать лет вы находили утешение в том, что ваша бежавшая в Аргентину жена страдает от того, что не получает от вас развода и что ее дети от второго мужа — незаконнорожденные. Однако, с тех пор как Конфрада приехала из Аргентины и вы увидели, как мало она беспокоится о том, что ее дети от второго мужа по еврейскому закону считаются незаконнорожденными, вы наказываете за это себя самого. Когда-то вы одновременно ненавидели ее и тосковали по ней; теперь вы сами сживаете себя со свету за то, что вы по поводу нее нафантазировали. Не годится, реб Вова, не годится.

— А мне так хорошо, очень хорошо, — рассмеялся отец Герцки. — Ваш Хайкл все еще учится в ешиве у реб Цемаха Атласа?

— Нет, мой сын больше не учится у него.

— Что? Он не сумел удержать и вашего сына тоже? А что же ваш Хайкеле делает теперь?

— Хайкл учится теперь у великого знатока Торы, который живет сейчас в Валкениках на даче, — ответил меламед после долгого колебания, стоит ли ему об этом рассказывать.

— А мой сын ни у кого не учится, он даже не налагает филактерий, — печально пропел Вова, постукивая двумя пальцами по столу. — Ну, я пойду. Я к вам еще загляну, реб Шлойме-Мота. Я еще увижу и Хайкла, и его нынешнего ребе.

— Его нынешний ребе — великий знаток Торы и благородный еврей, но он сонный, болезненный. Не надо его волновать. Даже раввины и друзья навещают его редко, чтобы не утомлять, — говорил меламед со все большим беспокойством.

Но его гость смеялся:

— Я нанял для вашего сына его прежнего ребе — реб Менахема-Мендла Сегала. Так что мне позволительно познакомиться и с его нынешним ребе.

Выходя из дома, он остановился около хозяйки. Длинная тощая Фрейда посмотрела на него своими добрыми глуповатыми глазами. Судя по его одежде и внешнему виду, этот еврей должен был быть нищим. Но по тому, как с ним обращался реб Шлойме-Мота, он должен был быть весьма состоятельным обывателем. В первое мгновение Вова Барбитолер сделал такое движение рукой, словно собирался попросить милостыню и у этой бедной еврейки тоже. На лице меламеда появилось выражение мольбы, чтобы гость не позорил его перед хозяйкой. Поднятая рука Вовы упала, а глаза блеснули весело и шаловливо, как у старого греховодника, втихаря ущипнувшего служанку за мягкое место.

Глава 5

Старый меламед плохо спал этой ночью. Ему надо было отправить утром хозяйку с запиской к своему сыну на смолокурню, чтобы тот был готов к появлению Вовы Барбитолера. Однако Крейндл весь день не выходила из комнаты, и реб Шлойме-Мота боялся просить хозяйку об этом одолжении в то время, когда ее дочь была дома, чтобы та не начала кричать матери: «Корова, почему ты позволяешь себя использовать?!» Поэтому старик сидел на краю кровати и печально думал. Когда-то он не пугался преследований со стороны раввинов — противников Просвещения. И он не кланялся перед богачами и не умолял их, чтобы они отдавали своих детей к нему в обучение. А теперь он должен дрожать перед какой-то вредной девицей, как бы она не велела ему подыскивать себе квартиру где-нибудь еще.

Чтобы над ней не стали насмехаться, как над незадачливой кухаркой Лейчей, когда варшавский жених бросил ее, Крейндл завела дружбу с местечковыми служанками и вместе с ними насмехалась над просиживателем скамеек Хайклом, бывшим квартирантом ее матери. Правда, она сказала, что сначала думала, что он, хоть и учится в ешиве, все-таки современный молодой человек. Но потом увидела, что он хнёк. Ведь если бы он не был хнёком, то ни за что не стал бы младшим служкой при раввине со смолокурни.

— Я из жалости позволяю его отцу жить у нас, — рассказывала Крейндл подругам.

Однако потихоньку она ссорилась матерью и шипела на нее:

— Старуха, ты думаешь, я не вижу, что ты влюблена в своего реб Шлойме-Моту? Ты ведь с него глаз не сводишь!

Фрейда смотрела на дочку как на сумасшедшую. Кто услышит — обхохочется! Хотя, конечно, если твой муж — хамло и истукан, который живет в деревне с иноверкой, то, по правде говоря, действительно приятно, когда в доме находится умный и ученый еврей с красивой белой бородой. Ведь на реб Шлойме-Моте покоится Шхина, ведь его высокий лоб сияет как солнце. Хайкл Фрейде тоже нравился. Хотя она и сожалела, что он съехал с ее квартиры, ей нравилось, что он живет и учится у великого ребе. Когда он приходил в гости к отцу, Фрейда всегда стояла на кухне, сложив свои длинные тощие руки на фартуке, и смотрела на него с таким почтением, как будто он сам уже стал большим ребе.

Реб Шлойме-Мота шепнул хозяйке, что, когда ее дочь уйдет, он должен будет отправить ее с важным поручением к сыну в лес. Фрейда поняла, что поручение связано с визитом оборванного еврея с растрепанной бородой, сильно взволновавшим реб Шлойме-Моту. Она нетерпеливо ждала, чтобы ее девица ушла к подругам. Однако Крейндл, будто о чем-то догадавшись и желая сделать все назло, все крутилась по своему алькову, что-то напевая. Чем уютнее напевала дочь, тем с большей тоской Фрейда смотрела на дорогу, которая вела к селу Черный Коваль, в котором ее муж Бенця-вероотступник жил с иноверкой и отдавал ей свои заработки. Вдруг она увидела, что кто-то подходит, и радостно всплеснула руками:

— Реб Шлойме-Мота, ваш сын идет!

Сын сидел напротив отца и слушал историю о торговце табаком. В то же самое время Крейндл в своем алькове громко запела:

— Деньги ведь круглые, круглые, деньги уходят…

Хайкл знал: она это поет, намекая на то, что он рассчитывает на невесту с большим приданым. Однако у Хайкла были теперь заботы и поважнее, и он сказал отцу не пугать его табачником.

— Зачем это Вове приходить на смолокурню и устраивать скандал? Да ведь в Вильне, в синагоге реб Шоелки, он плакался перед нами обоими, что сам во всем виноват. Мама и его жена Миндл тоже сказали, что он унижается, потому что вернулся с раскаянием к вере.

— Вернулся с раскаянием к вере! — сердито передразнил сына отец. — Только твои дикие мусарники и глупые женщины могут убедить себя, что человек за одну ночь способен стать другим. То, что он плакал тогда в Вильне и каялся, ничего не значит. Либо у него тогда выдалась такая минута, либо он уже тогда разыгрывал сцены, как в театре. Как бы то ни было, в глубине души он все еще считает, что прав. Прежде, чтобы поскандалить, он пьянствовал, теперь ему для этого достаточно быть попрошайкой.

Крейндл уже пела другую песенку:

— Нынче — мои, завтра — твои, а после — других четверых. Не стоит взлетать высоко, теряются деньги легко…

Хотя девица явно отпускала шпильки в его адрес, Хайкл все еще думал о табачнике, а не о ней.

— Не понимаю, как можно ходить по домам с протянутой рукой, чтобы скандалить.

Отец ответил ему тихо, чтобы Крейндл не услыхала:

— Эта певичка — еще та цаца! Однако, когда такой парнище, как ты, становится ремесленником и ему не надо ловить украдкой поцелуй, он ищет себе хорошую девушку, а не такую злючку… Говоришь, ты не понимаешь, как можно ходить по домам с протянутой рукой, чтобы скандалить? А реб Цемах Атлас тебя покорил не тем, что ты почувствовал, что сможешь бушевать, как он? Ты уже забыл, а табачник все еще помнит, что ты помог увезти его Герцку. Не случайно он расспрашивал меня о том, у кого ты учишься. Твой ребе — не такой человек, который захочет скандала. Ты должен ему все рассказать заранее, а когда увидишь, что пришел табачник, вы оба, ты и твой ребе, должны убежать через окно в лес.

Последние слова реб Шлойме-Мота произнес не без издевки. Хайкл рассказывал ему, что когда он видит, что в смолокурню заходят раввины и ешиботники, то говорит: «Гости идут!» И Махазе-Авром убегает через низкое окно в лес. Старый просвещенец и меламед считал, что тот, кто так избегает людей, не может быть наставником молодого парня, которому надо указать путь в жизни. Однако, для того чтобы избежать встречи с Вовой Барбитолером, это хороший выход.

Тем временем Крейндл допела еще одну песенку, в которой говорилось, что нынешним мальчишкам не следует доверять так же, как не следует доверять уличным собакам. За это время она переоделась и внезапно появилась расфуфыренная между занавесок, висевших над входом в ее альков. Она была одета в розовое платьице с отворотами и соломенную шляпку с широкими полями. На руках ее были белые перчатки, в руках — белая сумочка, а на ногах — белые туфли на таких высоких каблуках, что Крейндл едва не доставала головой низкого потолка. Реб Шлойме-Мота, сам того не желая, издевательски причмокнул губами. Фрейда, занятая чисткой картошки на кухне, тоже осталась стоять с открытым ртом: средь бела дня, когда все парни и девушки на работе и местечко пустует, так разрядиться, чтобы ходить по валкеникским пескам? Но Крейндл торопилась, словно целая толпа женихов поджидала ее. Она увидела Хайкла и остановилась якобы удивленная, делая вид, что даже не подозревала, что он в доме.

— Только посмотрите, кто тут! Где его не сеют, там он растет, и повсюду он причиняет неприятности. Исроэл-Лейзер говорит про него, что это именно он вместе со своим сумасшедшим главой ешивы заманил в Валкеники того мальчишку, который потом уехал с матерью в Аргентину, а отец мальчишки от горя сошел с ума. Теперь этот тронувшийся умом еврей явился в местечко и ходит по домам, собирая милостыню.

— Горе тебе, раз ты водишь дружбу с этим вором Исроэлом-Лейзером и с его компанией! — крикнула Фрейда, держа в одной руке кухонный нож, а в другой — недочищенную картофелину.

— А с кем же мне водить дружбу, с этим просиживателем скамеек? — поинтересовалась Крейндл, указывая на Хайкла своими белыми перчатками. — Чтоб у меня было столько счастья в этот год, насколько у рабочего паренька больше порядочности, чем у всех просиживателей скамеек вместе взятых!

И перед тем как выйти, она добавила с легкомысленным смешком, что всем назло она пойдет на свидание с кавалером из компании Исроэла-Лейзера.

Не прошло и суток с тех пор, как Хайкл резко одернул парочку у ворот смолокурни, в его ушах все еще звучал окрик Махазе-Аврома: «Сын Торы совсем не отвечает!» Поэтому на сей раз он смолчал и ничего не ответил Крейндл. Отец бросил на него короткий взгляд и тихо сказал:

— Я напишу твоей матери, что нас можно поздравить. Хайкл, напишу я ей, выучился у своего нового ребе важному умению. Теперь он научился, как можно смолчать.

На обратном пути от отца Хайкл остановился на синагогальном дворе. Каждый раз, когда он проходил мимо стоявшей на холме Холодной синагоги с громоздившимися одна над другой крышами и с окнами разных форм, она казалась ему Ноевым ковчегом на горе Арарат. Но на этот раз его голова была занята другим, и ему было не до фантазий. С минуту он колебался, а потом вошел через низенькую дверь в женское отделение синагоги. Директор ешивы сидел в углу за стендером с книжкой мусара, как будто он вообще не выходил из синагоги с тех пор, как Хайкл встретил его там некоторое время назад. Его щеки еще больше ввалились, большие черные глаза сверкали, как драгоценные камни в оправе, — и ничего не видели. Виленчанин вздыхал, как старый еврей, пришедший, чтобы избавиться с помощью заговора от сглаза. Конечно, директору ешивы уже известно, что отец Герцки находится в Валкениках и собирает милостыню. В местечке поговаривают, что именно они двое, директор ешивы и он, довели этого еврея до такого состояния. Так что же ему делать, если этот еврей придет на смолокурню и устроит скандал?

— Что вам делать? — переспросил Цемах как будто со сна. — А что вы можете сделать? Ведь нельзя отрицать, что это мы вдвоем привезли сюда Герцку.

— Я ведь не хотел вмешиваться. А вы сказали, что если я вам не помогу, то не буду настоящим новогрудковцем и сам себе никогда не прощу того, что видел ближнего в беде и не помог ему. Я вас послушался. Так почему же я теперь должен страдать? — забормотал Хайкл.

Директор ешивы снова ответил ему каким-то полуобморочным голосом:

— Вы правы. То, что вы говорите, — правда. Однако теперь это уже дело конченое.

— Мой отец считает, что Вова Барбитолер разыгрывает спектакль. Прежде он для того, чтобы устраивать скандалы, пьянствовал, а теперь, чтобы скандалить, стал попрошайкой.

— Ваш отец прав, он понимает дело, — лицо директора ешивы на мгновение осветилось сонной улыбкой и сразу же погасло.

Хайкл не знал, почему директор ешивы в таком отчаянии. Но он чувствовал, что своим уходом из ешивы поспособствовал этому. Реб Цемах даже не спрашивает его, как у него идут дела с учебой у нового ребе. И он больше не говорит Хайклу ни единого дурного слова. Хайкл вышел из Холодной синагоги в еще более подавленном настроении, чем вошел в нее.

На Синагогальной улице навстречу ему попался Мейлахка-виленчанин. Вообще-то Мейлахка был сильно обижен тем, что Махазе-Авром взял себе в ученики не его. Тем не менее он очень обрадовался своему старшему земляку и сразу же доверил ему тайну: во второй половине странноприимного дома, где ночевали пришлые бедняки, ночевал и еврей, ходивший по Валкеникам с шарманкой и клеткой. На клетке сидел зеленый попугай, привязанный цепочкой за ногу, а в клетке — большая белая мышь, вытягивавшая из коробочки билетики на счастье. Мейлахка знал, что тратит время впустую, отвлекаясь от изучения Торы, но его тянуло как магнитом к этому зеленому попугаю, болтавшему, как человек, и к этой мыши с острыми зубками, которая ела с руки. Кроме того, ему было ужасно интересно узнать, что написано в билетиках. Однако хозяин шарманки и животных был злой. Если ему не давали десять грошей, он не позволял покрутить ручку играющего ящика и не давал мыши вытащить ни одного билетика.

— Я ему уже отдал все мои десятигрошовые монетки, может быть, даже целых три злотых, которые мама прислала мне на расходы, — вздыхал Мейлехка, как старый аскет, признающий, что не выдержал испытания.

— А отца Герцки ты видишь в странноприимном доме? — спросил Хайкл. — Я слыхал, что он там живет. Ты не разговаривал с ним?

Мейлахка рассказал, что прежде он прятался от отца Герцки, так он его напугал своими бешеными глазами и драной одеждой. Однако вчера ночью он стоял около шарманки, а мышь вытягивала для него билетик. И тут он почувствовал, что его кто-то гладит по голове. Он оглянулся и увидел, что это отец Герцки. Табачник стал расспрашивать, как у него дела, и поучал его, говоря, что изучающему Тору не подобает вытягивать билетики. Полевая мышь, сказал он, не может вытащить счастья для человека. Человек сам определяет свою судьбу в соответствии с тем, чего он заслуживает. Мейлахка снова начал вздыхать: что делать, если его все-таки тянет к этим животным, особенно к попугаю? Он зеленый, с желтым чубом и кривым клювом. Шарманщик говорит, что этому попугаю, наверное, уже сто лет.

— А обо мне Вова Барбитолер спрашивал? — перебил его Хайкл.

— Он сказал мне, что знает, у кого вы учитесь, и что пойдет к вашему ребе. Он мне еще сказал, что перед тем, как уехать, даст мне хороший подарок, — ответил Мейлахка, скромно рассматривая свои ручки с маленькими пальчиками.

— За что он тебе даст хороший подарок? За то, что ты играешь с мышью? — спросил с подозрением Хайкл. Он знал, что этот маленький праведничек не прочь поболтать и что он мог запросто рассказать табачнику историю про него, Хайкла, и дочку Фрейды Воробей. — Скажи правду, что ты ему обо мне такого рассказал, что он пообещал тебе за это подарок?

Глаза Мейлахки, которые всего за минуту до этого были еще освещены мечтой о зеленой птице, зажглись гневом:

— Рассказать то, о чем все знают, — это не злословие. И я у отца Герцки не просил никакого подарка. Он сам сказал, что даст мне подарок, потому что уверен, что я буду продолжать изучать Тору, но вы, сказал он, не останетесь при изучении Торы! — И Мейлахка отодвинулся от своего старшего земляка, меча в него злые искры из своих глазенок.

«Значит, отец Герцки придет на смолокурню», — подумал Хайкл, но он не хотел заранее трястись от страха, поэтому сразу же по приходу в комнату ребе открыл Гемору и начал читать: «…Сам он говорил с женщиной о делах, связанных с ее разводом и с ее замужеством…»[22] Реб Авром-Шая стоял напротив него со своим маленьким томиком Геморы в руке, и по дрожи в голосе Хайкла понимал, что тот сильно взволнован.

— Что случилось? Как дела у твоего отца? — спросил он.

— В Валкеники приехал Вова Барбитолер! — не выдержал ученик и рассказал, кто такой Вова Барбитолер, почему он стал заклятым врагом директора ешивы и его, Хайкла, врагом тоже. Реб Авром-Шая слушал его с широко раскрытыми глазами, полными страха и растерянности. Кончик его носа побледнел.

— Ты — дикарь, и этот директор ешивы — тоже дикарь, — пожал он плечами и гневно рассмеялся. — Все мальчишки уже изучают Тору, но только этого табачникова сынка, подозреваемого в воровстве, как ты говоришь, только его одного не хватало в ешиве ее директору и тебе?

— Я точно знаю, что Вова Барбитолер собирается прийти на смолокурню и устроить скандал! — воскликнул Хайкл, ожидая, что ребе от страха содрогнется.

Реб Авром-Шая не ответил, как будто ничего не услышал. Он над чем-то долго размышлял, а потом сказал:

— Реб Цемах Атлас — герой, но его героизм проявляется вовне, в то время как, согласно Торе, герой — это тот, чей героизм проявляется внутри него, «побеждающий свой соблазн»[23]. Даже для человека, стремящегося к самопожертвованию, Галоха установила границы. Она указала, из-за чего еврей обязан отдать свою жизнь, а за что отдавать жизнь не следует. Привести мальчишку в ешиву — это прославление Имени Господа, но если привести такого мальчишку, да еще и против воли его отца, то прославление Имени Господа превращается в осквернение. Даже самый великий герой, если он не знает, где остановиться, становится дикарем.

— А что будет, когда Вова Барбитолер появится здесь? Мы убежим в лес? — пожелал знать ученик.

— Я еще не знаю, что тогда будет, — ответил ребе и большим пальцем пригладил свои усы. — Ну, давай учиться. Знаешь, ты прямо гений в подыскании предлогов для пустой траты времени. «Сам он говорил с женщиной о делах, связанных с ее разводом и с ее замужеством…»

Глава 6

Тетя Цертеле умерла, она легла спать и не проснулась… Глаза Цемаха наполнились слезами, он не смог дочитать письма дяди Зимла. Заложив руки за голову, он долго лежал одетый на кровати в своей комнате у портного реб Исроэла и вспоминал свое возвращение из ешивы домой, в Ломжу. Низенькая и широкая тетя Цертеле стояла у стола и пододвигала к нему корзиночку с хлебом, подавала солонку. Ее натруженные верные руки и маленькая худая головка дрожали от старости. За нею стоял дядя Зимл, как длинная остывшая печная труба, и смотрел вверх, на потолок, словно в небо. Двоюродные братья сначала тоже хорошо с ним обходились. Теперь они ненавидят его, а братья жены стали ему врагами, и сама жена настроена против него. Да и почему Славе быть настроенной иначе? Она приехала в Валкеники, чтобы забрать его домой, а он позволил ей уехать домой униженной.

Только Роня, дочь резника, все еще оставалась преданной ему и заботилась о нем, хотя он и ее унизил и обидел. Вчера Роня неожиданно зашла со своими двумя мальчиками и рассказала его квартирной хозяйке, что, проходя мимо, зашла с детьми, потому что, с тех пор как реб Цемах съехал, они постоянно спрашивают про него. Хозяйка постучала в дверь и впустила к нему дочку резника и ее сынишек.

— Вот этот дяденька! — сказала она детям, а ему быстро шепнула, что в Валкениках находится отец того паренька, который уехал с матерью в Аргентину. Этот еврей выглядит или притворяется полубезумным, и кто знает, какие планы он вынашивает. Цемах заметил, что Роня еще больше похудела и помолодела. Она с любопытством оглядела комнату, чтобы понять, как он живет.

— Зачем я это рассказываю? Вы же наверняка знаете, что этот еврей в местечке, — сказала она, покраснев, схватила детей за руки и вышла из комнаты.

Бледная и задумчивая улыбка озарила загадочным светом лицо Цемаха. Ему хорошо было лежать на кровати и думать о Роне, дочери резника. Однако улыбка сразу же потонула в складках в углах его рта. Он вспомнил, как прошлой зимой боролся, чтобы не споткнуться и выдержать испытание, которым она для него стала. А что из этого получилось? Он потратил свои силы на преодоление преступного влечения к мужней жене, и пыл мусара остыл в нем. Он мерзнет посреди лета и в своей комнате, и в синагоге.

Цемах стал дочитывать письмо от дяди. Реб Зимл Атлас писал, что дети просят его переехать к ним, а он не хочет уезжать из дома, потому что часто ему кажется, что Цертеле с ним и что, если он переедет к детям, она останется одна-одинешенька. Однако иногда ему не кажется, что его старушка с ним. Тогда он ощущает печаль в каждом уголке и понимает то, чего не понимал прежде: он не ценил своего счастья в жизни. Если бы он мог сейчас заменить Цертеле в лавке, чтобы она сходила к оптовикам за товаром или пошла бы домой приготовить ужин! Такова уж природа человека. Когда дела у него идут хорошо, он не понимает своего счастья; а когда он спохватывается, что должен благодарить Доброго и Милосердного за свою долю счастья, то уже слишком поздно что-то исправлять.

Годами странный дядя Зимл мечтал стать аскетом. И ему, своему племяннику, он советовал жениться на первой невесте, из Амдура, а после свадьбы сразу же стать аскетом. Потом дядя мечтал стать странником и ему, Цемаху, советовал сделать то же самое. Теперь старик сожалеет, что не ценил, как хорошо ему было вместе с его Цертеле, и наставляет его, своего племянника, чтобы тот вернулся к своей жене, пока не поздно.

После полудня Цемах отправился в Холодную синагогу. Он снова сидел в женском отделении и знал, что на той стороне, в мужском отделении, висит на колонне таблица с тринадцатью принципами веры[24] и смотрит на него через зарешеченное окошко. Да, он признает, ему не хватает веры в Творца. Так почему же он сидит здесь? Он мечтал об учениках, способных понять глубокую беседу и не бояться размышлять даже о самом главном. Изучать какой-нибудь раздел из Геморы с начинающими мальчишками — это не для него. Судьба его такова, что он заблудился здесь и не может найти выхода, пока его не подтолкнут снаружи.

Он остался сидеть с закрытыми глазами и с напряженным лицом. Его память спускалась в глубины воспоминаний и копалась там, как спускаются по лестнице в погреб синагоги и что-то ищут там, в горах растрепанных святых книг, ставших от старости непригодными для чтения. Вдруг он услыхал звук мягких шагов. Около стены женского отделения синагоги стоял высокий забор, окружавший огород. Между стеной и забором тянулась глубокая канава, заросшая крапивой. Цемах выглянул наружу через запыленное окошко: в канаве по пояс в крапиве стоял Вова Барбитолер.

В первое мгновение Цемах отскочил в испуге. Он ожидал прихода табачника, но то, что его заклятый враг пробирался через канаву, выглядело так, будто он намеревался напасть на него сзади с топором. Потом Цемах догадался, что табачник забрался в заросшую крапивой канаву, не найдя боковой низенькой двери в женское отделение. Цемах в несколько широких шагов вышел наружу.

— Вы, конечно, ищете меня. Входите.

С обожженными крапивой руками и с заросшим лицом, исцарапанным высокой колючей травой, Вова Барбитолер был похож на хищного зверя. Однако, когда директор ешивы окликнул его, он весело рассмеялся и начал вылезать из канавы. Цемах вернулся в женское отделение синагоги и снова уселся за стендер. Вова Барбитолер вошел вслед за ним и уселся на скамью напротив. Его длинный грязный арбеканфес спускался до колен из-под потрепанного лапсердака. Он носил твердую черную шляпу с ободранными полями, большие стоптанные башмаки, покрытые пылью. От него несло запахом гнили, воняло потом. Чувствовалось, что он неделями спит в одежде. Грязными ногтями он расчесывал обожженные крапивой руки, и его лицо кривилось от удовольствия, которое ему доставляло это расчесывание. Лихорадочно бегавшие глаза поблескивали от наслаждения и от любви к своей жертве — от того, что он может вволю наиграться с ней прежде, чем растерзать.

— Я слышал, что вы редко заходите в ешиву. С тех пор как я с вами познакомился, я думаю, вы разрушаете все, к чему прикасаетесь. Я боялся, что ешиву вы тоже разрушите. Теперь слышу и вижу, что ешива, слава Богу, осталась ешивой и что только вы сами разрушились. Вы похожи на огородное пугало, на воскового истукана. Это Всевышний начинает вам воздавать за то, что вы довели меня до того, что я побираюсь и прошу на кусок хлеба. Надо мной еще могут сжалиться, мне подают милостыню, а вот вас тут любят, как любят резь в глазах.

Сколько Цемах ни напрягался в последнее время, чтобы вырваться из оцепенения, ему это не удавалось. Теперь же в нем сразу пробудились все силы. Он ощутил какую-то потаенную радость, какое-то темное, неясное обещание избавления. Если табачник вынудит его покинуть местечко, то он будет совсем не против, наоборот! Цемах ответил спокойно и даже с улыбкой, как будто побился об заклад со своим врагом, кто первый не выдержит и начнет кричать:

— Не я довел вас до того, что вы побираетесь и просите на кусок хлеба, ваш гнусный характер довел вас до этого. А в жилах вашего сына течет ваша кровь. Вы не умеете прощать, и он тоже не смог забыть, что вы над ним измывались. Он не испытывает доверия к еврею с бородой и пейсами, потому что вы носите бороду и пейсы. Он не взял с собой в Аргентину арбеканфес и филактерии, потому что вы носите арбеканфес и налагаете филактерии. Он любил только братьев своей матери, этих виленских уголовников, потому что вы их ненавидели. Из-за этого он и в Валкениках тоже водил дружбу именно с ворами и полуворами. Сын мстил вам, как вы мстили его бежавшей матери, мучая его и не посылая ей разводного письма, и как вы теперь явились сюда, чтобы отомстить валкеникским евреям.

— Я явился, чтобы отомстить валкеникским евреям? — удивился Вова, но его насмешливые глаза ясно давали понять, что директор ешивы угадал.

— Отомстить валкеникским евреям и, главное, конечно, отомстить мне. Ведь местные евреи видели и молчали, когда ваша жена из Аргентины забирала Герцку. А некоторые к тому же считали, что вы заслужили, чтобы у вас забрали сына. Так пусть они все увидят, что вы от горя и бед стали нищим, и пусть они все почувствуют себя виноватыми! Я уверен, что, если бы вы напряглись, вы бы еще могли продолжать вести дело. Но вам было удобнее ходить побираться по домам, чтобы мир видел, до чего вас довели дурные люди. Там, где вы чувствовали, что произведете большее впечатление, изображая из себя сломленного кающегося грешника, вы говорили, что сами во всем виноваты и каетесь. Но что бы вы ни делали, вам не доверяют. Люди чувствуют, что это розыгрыш, трюк. Вы стали комедиантом.

— Это правда, я стал комедиантом, — кивнул в знак согласия Вова Барбитолер, как пьяница, который, протрезвев, сожалеет о том, что он находится в рабстве у зеленого змия. С его лица исчезла шутовская гримаса, и он заговорил печальным голосом: да, теперь он, может быть, и комедиант, теперь он точно комедиант. Однако, когда после отъезда Герцки он расхаживал по Вильне и говорил всем, что виновен во всем сам, он действительно так думал. Он ждал, что друзья будут его утешать. Они скажут ему, что, хотя он и совершал в своей жизни ошибки, другие тоже виновны в его бедах. А его выслушивали и поддакивали ему: да, так оно и есть, он сам во всем виноват. Деликатные люди молчали, некоторые пытались его успокоить, говоря, что он не самый плохой человек на свете. Даже слепой мог увидеть, что они говорят это только для проформы, чтобы отделаться, и что им едва хватает терпения выслушать его. Он заметил, что пока он скандалил, его боялись, иные даже признавали за ним правоту. Однако, с тех пор как он принялся оговаривать себя сам, люди перемигивались между собой с издевкой. Над ним смеялись, как над каким-нибудь недотепой, от него отворачивались, как от дурня. Хотя в святых книгах и сказано, что лучше быть в глазах людей глупцом, чем нечестивцем, над глупцом смеются намного больше. Когда он еще ссорился со всеми вокруг, в глубине души он считал себя самого виноватым перед Богом и людьми. Он не хотел в этом сознаваться, потому что тогда еще верил в свою победу. Когда же он увидел, что проиграл, и принялся каяться, говоря, что сам во всем виновен, люди от него отвернулись. Если его не надо оговаривать, то он совсем не нужен, он уже вышел в тираж, он может умереть в страшных мучениях, и всем будет все равно. И тогда он сказал себе: они этого не дождутся. Больше он не будет каяться.

Глава 7

Вова Барбитолер замолчал и остался сидеть, опустив руки и вытянув широко расставленные ноги. Цемах Атлас долго уныло молчал. Тоска, овладевшая каждым из них, еще больше настроила их друг против друга, сделала еще упорнее в их взаимной вражде. Через зарешеченные окошки можно было заглянуть в мужское отделение синагоги, холодное и пустое. За наружной стеной женского отделения печально и тихо качалась высокая трава. Оба еврея выглядели как покойники, сидящие в склепе на кладбище и ссорящиеся между собой из-за обид, оставшихся с тех времен, когда они оба еще не были прахом. Желание высказать табачнику все, что он о нем думает, так разгорелось в Цемахе, что его глаза буквально вращались в глазницах.

— По вашим словам я вижу, что вы еще больший шут и комедиант, чем я себе представлял. Настоящий кающийся грешник действительно получает самое большое удовольствие именно тогда, когда его позорят. Однако вы ни на секунду не раскаялись на самом деле. Вы сами только что сказали, что когда плакали и каялись перед людьми, то ожидали, что перед вами упадут на колени и будут умолять: «Реб Вова, сжальтесь над миром и не плачьте! Реб Вова, не говорите о себе дурного! Реб Вова, однодневный младенец не так невинен, как вы, хоть вы и не посылали пятнадцать лет развода своей второй жене. Вы не виновны, реб Вова, и в том, что сорвали парик с головы своей третьей жены и страшно опозорили ее перед целой синагогой евреев». Вот такие слова вы хотели услышать ото всех, видевших, как вы каетесь. А поскольку вас не утешали, не говорили, что вы невинны, как голубка, вы принялись играть в нищего попрошайку. Что говорят об этой новой роли ваш сын и ваша дочь от первой жены? Наверное, не знают, куда деваться от стыда. И именно этого вы и хотите. Я уверен так же, как в том, что сейчас ясный день, что точно так же, как вы хотите отомстить мне и валкеникским евреям, вы хотите отомстить и своему и сыну и дочери от первой жены, потому что они бежали из дома из-за постоянных скандалов. Вы хотите, чтобы ваши дети заживо похоронили себя от стыда за то, что их отец — побирушка. Вы просто комедиант, и больше ничего!

— Я не могу разговаривать с таким безумным пылом, как вы, я ведь не мусарник. Я хочу знать, мусарник может только говорить или же он может и слушать тоже? — сказал Вова, вытирая пот со лба.

— Конечно, мусарник может и слушать тоже! — воскликнул Цемах с какой-то совершенно неуместной радостью и любопытством. — У мусарника могут быть недостатки еще большие, чем у всех прочих людей. Одно достоинство у него есть — он может выслушать правду и не кипятиться. Так что же вы хотите мне сказать?

Однако табачнику было нелегко заговорить. Слова с трудом пролезали через его горло, как будто мучения всей жизни душили его.

— Как вы могли позволить себе трясти меня за грудки и называть меня нечестивым злодеем за то, что я опозорил свою жену? Вы свою жену опозорили еще больше! Я могу оправдываться тем, что, когда я позорил свою Миндл, я был очень обозлен и к тому же пьян в дым. А вот вы, мусарник, женились на молодой и красивой женщине из хорошей семьи, а после свадьбы убежали от нее, как Конфрада убежала от меня. Из этого я вижу…

— Да, что же вы видите? — Цемах прямо дрожал от желания, чтобы его ругали как можно сильнее за то, что он не вместе со своей женой.

— Я вижу, что вы набросились на меня в синагоге реб Шоелки не потому, что я опозорил мою Миндл, а потому, что любите влезать во всякую путаницу, во всякую неприятность. Вы оживаете, скандаля, без ссоры вы не знаете, для чего живете на свете. Притащили сюда моего Герцку, потому что я был против этого. Притащили сюда Хайкла, сына меламеда реб Шлойме-Моты, потому что и его отец был против. Однако, поскольку вы привлекли обоих этих байстрюков, взбунтовав их против их отцов, а не деликатностью и Торой, оба они сбежали от вас: Герцка — со своей маменькой в Аргентину, а байстрюк реб Шлойме-Моты — к другому ребе. Говорят, он очень ученый и святой еврей. Я с ним еще поговорю о его ученике… А пока что я у вас. Вырывая у меня Герцку, вы знали, что я его запер в кладовку за кражу. И я вам тогда рассказывал, что братья его матери — уголовники и что они подстерегают его. Вы обещали мне беречь его — и пусть Бог вас так хранит, как вы сдержали ваше обещание! Да и как вы могли думать о том, чтобы следить за моим сыном, когда у вас на уме было совсем другое! — Полузакрытые прежде глаза Вовы широко раскрылись. Они были полны дымящихся язычков пламени.

— Что у меня было на уме? — спросил Цемах, и его сердце замерло от страха, не узнали ли о его испытании Роней, дочерью резника.

— У вас на уме была ссора с женой, как же вы могли думать о моем сыне!

Вова Барбитолер увидел, что директор ешивы растерян, поэтому по его заросшему лицу пробежала дрожь, выражавшая жажду мести, и он принялся живописать, как в субботу не даст читать Тору, пока его не выслушают. Он ничего не будет просить, только чтобы обыватели выслушали то, что у него есть сказать по поводу главы ешивы. Этот Цемах Атлас, скажет он, один раз отменил помолвку…

«Если бы он знал о Роне, дочери резника, он бы не смолчал по поводу моего испытания мужней женой», — подумал Цемах и вздохнул с облегчением.

— Вот как? Вы даже знаете о том, что я отменил помолвку? — рассмеялся он странно счастливый.

— Да, знаю. А рассказал мне об этом один из учеников ешивы. Так сильно вас любят ваши ученики, — рассмеялся в ответ ему Вова.

— В субботу утром здесь, в этой синагоге, молится первый миньян[25]. Так где же вы будете задерживать чтение Торы, в той синагоге или в этой? — решил еще больше раздразнить его директор ешивы.

— Я сначала не дам читать Тору в этой синагоге, а потом пойду в ту, — ответил Вова.

— Вот и хорошо, — директор встал, уже полностью освободившись от напавшего было на него страха. — В субботу утром я буду молиться с первым миньяном в Холодной синагоге, а потом к чтению Торы подойду во вторую синагогу, чтобы быть у вас перед глазами, когда вы будете рассказывать обывателям, каков я есть. Вы удовлетворены?

Вова тоже встал. Через окошко мужского отделения он увидел колонну около бимы и доску с тринадцатью принципами веры. На его лице на минуту появилось выражение сладкого покоя, как будто он очнулся от страшного сна, разбуженный прикосновением утреннего солнца. Но сразу же после того, как он повернулся к директору ешивы, на его лице снова появилось раздраженное выражение.

— Я хочу, чтобы вы знали, что, хотя я считал вас не слишком деликатным и не слишком умным, я считал вас человеком честным и справедливым. Вы заступаетесь за оскорбленную женщину, вы готовы пожертвовать собой ради детей, изучающих Тору. Поэтому я не мог устоять каждый раз, когда вы на меня набрасывались. Однако, когда я узнал, как вы, так много требующий от других, относитесь к собственной жене и что в последнее время вы даже не смотрите на своих учеников, я решил, что вы заплатите мне за все. Я своей сбежавшей жене не простил мучений и позора, которые мне из-за нее пришлось пережить. Так неужели я прощу их вам, чужому человеку? Я буду сидеть в Валкениках и изводить вас, пока вы не будете вынуждены бежать. Клянусь вам, это такая же правда, как то, что есть Владыка этого мира. Я верю в Бога, я каждый день налагаю филактерии и после молитвы говорю: «Я верю полной верой, что Творец, да будет благословенно Имя Его, Он сотворил и управляет всеми сотворенными», — указал Вова пальцем на доску по ту сторону зарешеченного окошка. — Я верю, что есть Бог на свете и что Он вам за все отплатит.

— Видите ли, о том, что вы верите в Бога, я знал, — произнес Цемах, задыхаясь от ненависти. — Я знал, что такой нечестивый злодей, как вы, нуждается во Владыке мира в качестве соучастника. Такой любитель наслаждений, как вы, нуждается еще и в обещании места на том свете. Если бы вы не были комедиантом и не лгали себе самому, вы бы постыдились верить в Бога милостивого и милосердного и быть при этом злодеем. Как у человека есть два глаза, у вас есть в жизни две страсти: наслаждения и месть. Вы уже старый человек, но даже после смерти, когда от вас ни следа, ни памяти не останется, будут все еще жить своей собственной жизнью две ваши неутоленные жажды: наслаждений и мести. Вы верите в Бога Израилева и били Герцку смертным боем за то, что он не надевал арбеканфес. Вы всех виленских сирот обеспечили арбеканфесами. Но все это не стоит ни гроша. Даже если вы под своим талесом изойдете слезами, даже если будете бить себя в грудь, каясь в грехах, пока у вас не случится сердечный приступ, даже если будете скитаться по всем богадельням и жить на подаяние все оставшиеся годы, — все это не имеет никакого значения. Выполнять заповеди не трудно, изучать Тору день и ночь не трудно, верить во Владыку мира так, как верите вы, не трудно, это даже легко, это удовольствие. Трудно отказаться от собственного характера, трудно не уступать себе самому в животных желаниях. Идите и скажите это от моего имени раввину со смолокурни. Я же знаю, что вы собираетесь и туда, чтобы отомстить этому пареньку Хайклу, который ни в чем не виноват. Это я заставил его помочь мне привезти вашего Герцку в Валкеники. Но вы горите жаждой мести и хотите прогнать его от ребе, точно так же, как хотите прогнать меня из этого местечка. Так что, когда вы будете у дачника со смолокурни, скажите ему, чего стоит, по моему мнению, ваша вера во Владыку мира и то, что вы накладываете филактерии. А когда вы это ему скажете, уверяю вас, что он, этот гений и праведник, поддержит вас, а не меня.

— С ребе Хайкла вы уже тоже поругались? Вы уверены, что он меня поддержит? Тогда ладно, я ему передам то, что вы сказали, — как крапива в канаве, расцвела улыбка в морщинах заросшего колючей щетиной лица.

— А когда вы в субботу утром не дадите читать Тору, расскажите и обывателям, что я думаю о вашей вере во Владыку мира. А теперь идите отсюда, до субботы я не желаю больше видеть вашей физиономии.

— Иду, иду, — весело ответил Вова, делая шаг своими кривоватыми ногами. — И помните мою клятву, я не отступлюсь, пока не прогоню вас из ешивы и из местечка.

Сразу же после того, как Цемах остался один, он положил голову на стендер и тяжело вздохнул. Он болен и измучен. Вот бы сейчас дать отдых своему усталому телу в квартире тети Цертеле, и чтобы она укрыла его своим платком, как делала это, когда он возвращался уставший от скитаний на чужбине. Здесь он еще более одинок, чем Вова Барбитолер в валкеникском странноприимном доме. Пусть это уже закончится, пусть отец Герцки сделает его жизнь здесь настолько невыносимой, что придется отсюда бежать.

На синагогальном дворе стоял Вова Барбитолер и с открытыми глазами видел сны о том, как его Герцка сидит в синагоге и изучает Тору. Солнце обжигало лицо старика, с его лба тек пот, ноги ломило от долгой ходьбы. Однако певучие голоса изучающих Тору, доносившиеся из ешивы, приковывали его к месту. Едва отрывая ноги от земли, словно это был застывающий цементный раствор, он неуверенной походкой направился в странноприимный дом.

На протяжении большого отрезка пути за ним шел зять Гедалии Зондака в шикарной соломенной шляпе на голове и в сандалиях с ремешками. Он шел медленно, как будто погруженный в раздумья. Только когда оборванный еврей оказался между двумя рядами деревьев, Йосеф-варшавянин нагнал его.

— Ну, вы сказали ему о его первой невесте и о его жене? Он испугался скандала, который вы ему устроите в субботу во время чтения Торы?

— Я ему все сказал, но он не испугался, — проворчал Вова.

— Еще как испугался! Он только делает вид, что не боится, — уверенно и победоносно заявил Йосеф злым голосом.

Вова уставился на него тяжелым мутным взглядом:

— А почему вы его ненавидите? Вы ведь в его ешиве нашли себе удачное сватовство.

Йосеф-варшавянин от злости прикусил свои тонкие губы, потом заговорил поспешно, боясь, как бы кто-нибудь не подошел: помимо того что директор ешивы прежде сживал его со свету за то, что он не женился на кухарке Лейче, он недавно еще больше обидел его. Йосеф больше не мог слышать от своего тестя Зондака, что он дармоед, и решил стать посланцем какой-нибудь большой ешивы, как Азриэл Вайншток, зять местного резника. Чтобы ему доверили такое дело, нужна рекомендация от Комитета ешив. Именно сейчас на валкеникской смолокурне живет на даче один еврей, которого все зовут Махазе-Авромом, по названию его книги. Его письмо в Комитет ешив открыло бы перед Йосефом-варшавянином все двери. И поэтому, как Йосефу это ни было неприятно, ему все же пришлось пойти к директору ешивы и попросить поговорить с дачником со смолокурни. Директор ответил: «По моей просьбе Махазе-Авром не даст вам такого письма, и вам действительно нельзя доверять. Если вы могли обмануть еврейскую девушку, вы можете присвоить деньги, пожертвованные на ешиву». Именно так директор ешивы ему и сказал. Разве можно такое простить и забыть? Зять Зондака оглянулся, не видит ли кто-нибудь, как он стоит рядом с нищим попрошайкой.

— Но я своего добьюсь. Я буду разъезжать по свету; а когда буду в Аргентине, то привезу вам привет от вашего сына.

— Такой типчик, как ты, мог бы в Аргентине быть раввином у моей Конфрады и ее мужа, — ответил оборванный еврей, покачнувшись и приблизив свое лицо к лицу зятя Зондака. — У воров тоже есть раввины, и ты бы наверняка вынес раввинское постановление, согласно которому байстрюки Конфрады, родившиеся от ее второго мужа, — это законнорожденные дети.

— Я помогаю вам против вашего врага, а вы меня ругаете? — Молочно-белая кожа на лице Йосефа-варшавянина подрагивала от волнения. — Не смейте говорить ни слова о том, что это я рассказал вам о поведении директора ешивы. Только этого мне не хватало! Если вы упомянете мое имя, я буду все отрицать.

— Не бойся, тебя я в качестве свидетеля приводить не буду. Мы с твоим директором ешивы — открытые и честные враги, а ты просто жулик! — прорычал нищий, и Йосеф-варшавянин, дрожа, убрался прочь.

Вова, едва переставляя усталые ноги, добрался до странноприимного дома и проворчал, обращаясь к самому себе:

— Чтоб у этого сумасшедшего мусарника было такое счастье, какие у него ученики.

Глава 8

Гость вошел вечером во двор смолокурни и огляделся. Хайкл-виленчанин заметил его с веранды и, задыхаясь от поспешности, ввалился в комнату к ребе.

— Идет! Вова Барбитолер идет! — ученик был готов помочь своему ребе вылезти через низкое окно, чтобы бежать в лес.

— Сиди здесь! — строго сказал ему реб Авром-Шая, а сам при этом продолжал лежать на кровати, как и прежде.

— Я и не собираюсь убегать, — буркнул Хайкл и уселся за стол, на котором лежал том Геморы.

Вова Барбитолер вошел в комнату быстрым шагом, умытый и приведший себя в порядок, как на праздник. На ходу он напевал какой-то мотивчик. Войдя, Вова бросил враждебный взгляд на Хайкла и почтительно повернулся к раввину, который при его появлении начал подниматься с кровати.

— Уж простите, что я вам мешаю. Я бедный еврей, хожу, побираюсь по домам, — заговорил он жалким голосом, но его глаза хитро смеялись, как у пуримшпилера[26], изображающего праведника Мордехая, который знает, что ни для кого не секрет, что его борода приклеена. Ловким движением он выхватил из внутреннего кармана сложенный листок бумаги и протянул его Махазе-Аврому. — В этом письме один виленский раввин свидетельствует, что я был когда-то состоятельным обывателем, но обеднел. И евреи, милосердные сыны милосердных, должны быть ко мне добры. Читайте, ребе.

— Я верю вам безо всякого письма, — сказав это, Махазе-Авром все же долго вглядывался в листок бумаги, как будто пересчитывал в нем буквы. — Правда, здесь сказано, что у вас нет хлеба, — и он вернул письмо.

— Видите, ребе, я не лгу. Тем не менее в Валкениках находятся евреи, которые не верят, что у меня нет хлеба. Мне не верит даже мой старый виленский знакомый, меламед реб Шлойме-Мота, его отец, — Вова Барбитолер указал пальцем на Хайкла. — Ваш ученик вам, наверное, рассказывал, кто я такой и как дошел до такого положения?

— Да, я наслышан. И что я могу для вас сделать?

— Что вы можете сделать для меня?! — неожиданно крикнул гость, будто для того, чтобы вырвать дом из опускавшейся на него ночной тишины. — Вы для меня ничего не можете сделать, я от вас ничего не прошу. Я хочу только позаботиться об этом вашем ученике, чтобы он не вырос уличным молодчиком. Я ему когда-то нанял ребе, того самого реб Менахема-Мендла, который стал теперь в Валкениках главой ешивы. И я хочу познакомиться и с его новым, гораздо более знаменитым ребе. Правда, Хайкеле, что я нанимал для тебя ребе, а ты на меня замахнулся стендером, потому что я велел тебе показать кисти видения? Слышите, ребе? Мальчишка, замахивающийся стендером на пожилого еврея, не останется человеком, посвящающим себя изучению Торы! Ни за что в жизни! Сейчас он молчит, притворяется маленьким праведником, но я знаю, что внутри он весь кипит. Счастье его, что он находится у вас в доме, иначе я бы сейчас с ним рассчитался…

— Поберегитесь! Он может снова замахнуться на вас стендером. А если нет стендера, может схватить со стола зажженную керосиновую лампу, — вроде пошутил реб Авром-Шая. Однако его голос звучал жестким предостережением, чтобы гость не посмел поднимать руку. Вова Барбитолер утратил дар речи, Хайкл тоже остолбенел. Он понял намек ребе, чтобы он не давал себя в обиду.

— Он еще когда-нибудь замахнется стендером и на вас! Я не хочу сказать, что обязательно именно стендером. Я имею в виду, что он поступит прямо противоположно тому, чему вы его учите, — Вова еще попытался возвысить голос, но все больше и больше терялся. Он явно не ожидал, что на раввина совсем не произведут впечатления его угрозы. Мгновение нижняя челюсть реб Аврома-Шаи подрагивала. Вдруг он весело рассмеялся, как будто до сих пор они с гостем просто шутили:

— Конечно, Хайкл — сорванец и упрямец. Что бы я ни сказал, он говорит прямо противоположное. Вы уже ужинали? Из местечка сюда путь неблизкий, и вы наверняка проголодались.

Вова еще больше растерялся. Мягкий тон хозяина и простота в обращении покорили его. Но если не бушевать, то он не знал, что делать и как разговаривать.

— Я не голоден, — буркнул он.

— Но от стакана чаю вы ведь не откажетесь? — воскликнул хозяин.

— От стакана чаю не откажусь, — ответил Вова, расчесывая пальцами растрепанную бороду. То, что реб Авром-Шая разговаривал с ним уважительно, пробудило в нем желание держаться достойно.

В столовой, освещенной висевшей над столом электрической лампой, Вова Барбитолер пару минут сидел один, тупо уставившись на скатерть. Реб Авром-Шая вошел со стаканом чаю и с печеньем на блюдце. Гость прошептал благословение «По слову Которого будет все» и стал медленно прихлебывать чай, с мрачным видом слушая раввина.

— Про таких, как Хайкл, Гемора говорит: «Будьте бережны с сыновьями бедняков, ибо от них выйдет знаток Торы»[27]. Он аристократ Торы, потому что он сын бедных родителей, и я обязан быть с ним мягче и бережнее, чем с сыном богача или раввина. Из-за своего бедного происхождения и по другим причинам он пал духом, хотя и не выглядит покорным. Поэтому можно представить себе, что он набросится именно на своего благодетеля. Пророк Иеремия говорит: «Сердце человеческое лукавее всего, и оно неисцелимо; кто может познать его?»[28] — раввин процитировал слова пророка по-древнееврейски и тут же перевел их. — Однако Знающий все может познать и человеческое сердце. Надо подождать, пока Хайкл не почувствует себя уверенно в Торе. Тогда наглость, таящаяся в нем, исчезнет сама собой. Тора, которая учит человека, что он прах земной, одновременно укрепляет и возвышает его.

— И вы верите, что он продолжит изучать Тору? — спросил гость.

— Наверняка я не знаю. Однако, поскольку его поведение становится лучше ото дня ко дню, нечего думать, что получится из этого потом. Я лично уверен, что, даже если он не останется с Торой, Тора останется с ним и в нем.

Табачник не мог оторвать своего тяжелого, пронзительного взгляда от раввина, говорившего с ним доверительно, как с равным. Если такой еврей с уважением относится к какому-то пареньку с Мясницкой улицы, он, конечно, отнесется с не меньшим уважением и к старому надломленному еврею. Вова Барбитолер поспешно допивал свой чай, ломал пальцами жесткое печенье и с аппетитом хрумкал им, как после долгого поста. Реб Авром-Шая мысленно копался в это время в кухонном шкафу, где стояли холодные блюда: что там еще есть? Однако, поскольку гость сказал, что не голоден, то будет лучше не просить его омывать перед трапезой руки, чтобы он не подумал, что к нему относятся, как к нищему.

— Вы не должны обижать фрукты, — сказал реб Авром-Шая, указывая на яблоки. — Благословите их.

Махазе-Авром сидел, низко согнувшись над столом, и как будто сливался с тенями. Только его высокий золотисто-желтый лоб светился, отражая свет электрической лампочки. Гость тоже сидел укутанный ночной темнотой. Он ножом отрезал кусочки очищенного яблока и жевал их уголком закрытого рта. Это искривляло его лицо в странную гримасу, как будто он сам себя передразнивал перед зеркалом.

— А что вы скажете по поводу местного главы ешивы реб Цемаха Атласа? Вы ведь, наверное, слышали, что он со мной сделал. Разве можно ему было вмешиваться в мою жизнь и отрывать от меня моего сына?

— Ему не только не следовало этого делать, но это было самой большой глупостью с его стороны. Я не понимаю его поведения. Разве что он просто-напросто дикий человек и в своей ярости доходит до глупости. — Реб Авром-Шая сказал то, что думал. Однако при этом он считал, что делает директору ешивы одолжение, осуждая его. Чем больше он будет оправдывать этого обозленного разорившегося обывателя, тем больше будет остывать его ненависть.

— Я думал, что, увидев меня в моем нынешнем убогом положении, он попросит прощения за то, что разрушил мою жизнь. А он вчера ругал меня еще больше, чем прежде. — Вова Барбитолер постучал пальцем по пустому чайному стакану, и его глаза загорелись. — Ну, коли я такой жестокий злодей, как он говорит, то он мне сейчас за все заплатит. Я буду делать так, что ему тут станет тесно, пока он не будет вынужден бежать отсюда.

Реб Авром-Шая слушал, опустив глаза и положив левую руку на лоб. Он тосковал об удовольствии лежать на кровати с книгой в руках и размышлять над спором двух танаев из Мишны. Пусть директор ешивы и этот еврей угробят друг друга, лишь бы не уступить. Реб Авром-Шая чувствовал, что на этот раз не может сказать себе, что не вмешивается в ссору, ибо слаб и болезнен и не хочет впустую тратить время, предназначенное для изучения Торы. На этот раз ему все-таки придется вмешаться, из этой ссоры может получиться ужасное осквернение Имени Божьего. Кроме того, ему теперь еще больше, чем прежде, жаль директора ешивы. Его надо спасать.

— Если вы хотите именно прогнать реб Цемаха из местечка, то у вас это получится, но себя самого вы этим сломаете еще больше, — сказал реб Авром-Шая после долгого молчания.

— Почему это должно еще больше сломать меня? — распахнул свои красноватые от лопнувших кровяных сосудиков глаза Вова.

— Пока вы не добились своего, вы думаете, что месть насытит вас. Однако мстительность — не еврейское качество, и месть только сильнее сломает вас.

Молчание ночного леса просачивалось через темное окно. Желтоватый свет лампы и тени в столовой еще больше углубились и придали оттенок какой-то загадочности шепоту реб Аврома-Шаи. Вова с затаенным страхом смотрел на печального ребе и думал: «Он прав! Если бы я давным-давно, годы назад отослал разводное письмо Конфраде, она бы не приехала из Аргентины, чтобы забрать Герцку. А если бы она все-таки приехала, он бы не уехал с такой враждебностью ко мне».

— В споре, который ведется не ради Царствия Небесного, не бывает настоящего победителя, который получил бы удовольствие от победы, — реб Авром-Шая встал, сутулясь, и сложил ладони. — Из всего, что я о вас слышал, а теперь сам вижу, очевидно, без всякого сомнения, что вы страдалец. Однако и реб Цемах Атлас тоже несчастный человек, несчастный из-за своего характера.

— Он сумасшедший! Я вам уже говорил, что он вчера ругал меня еще худшими словами, чем в Вильне, когда отнимал у меня сына, — Вова тоже медленно встал.

— Он ругал вас потому, что чувствует себя виноватым, — ответил реб Авром-Шая, уставший от этого разговора.

— Тут я, ребе, с вами не согласен. Он как раз считает себя правым, и как бы я себя ни вел, я останусь в его глазах неполноценным человеком, совершившим непростительный грех, — Вова в отчаянии взмахнул тяжелой рукой и направился к выходу.

— Вас не должно интересовать, что он думает. Думайте о себе и своем душевном спокойствии, — сказал реб Авром-Шая, обрадованный тем, что гость уходит.

Они вышли из дома на веранду и натолкнулись на густую темноту, превратившую в единое чернильно-черное пятно и двор, и лес на горе напротив. «В такую темноту нельзя отпускать человека», — подумал реб Авром-Шая и почувствовал колючий пот на своей наполовину лысой голове. Да что они все от него хотят?! Он был адвокатом директора ешивы, защищая его перед валкеникским раввином, его сыном и зятем. И сегодня он целый вечер должен был оправдывать этого человека, жесткого, как железо. Так теперь он еще и должен оставлять у себя на ночь этого мрачного еврея? Однако уже через минуту реб Авром-Шая придерживал гостя за плечо и уговаривал, что в такую тьму египетскую он не найдет дороги в местечко и потому обязательно должен остаться ночевать на даче.

— А? — переспросил Вова Барбитолер приглушенным голосом. — Ведь директор ешивы утверждает, что я нечестивый злодей, жестокий человек, убийца. А вы хотите, чтобы я у вас остался ночевать?

— Человек не может свидетельствовать против самого себя и называть себя нечестивцем, — рассмеялся реб Авром-Шая, а его лицо пылало в непроницаемой темноте от стыда, что он на мгновение рассердился из-за того, что гость должен будет у него заночевать.

Глава 9

Попрошайка стоял посреди комнаты реб Аврома-Шаи, задрав голову, и прислушивался к собственным мыслям, как к голосам, занесенным из ночных далей. Из-за настольной лампы на него смотрел Хайкл, не зная, куда положить спать отца Герцке. В комнате только две кровати. Собственно, почему он должен здесь спать? Чем он так понравился ребе? Однако Вова Барбитолер не разговаривал с Хайклом и не смотрел на него.

Реб Авром-Шая зашел к сестре за постельным бельем и вернулся нагруженный подушкой, одеялом и простыней. Он взглянул на ученика и строго спросил, почему тот еще не забрал с постели свое белье. С гостем он говорил мягко, просил прощения за то, что ему будет неудобно спать. Гость молчал и все еще стоял посреди комнаты удивленный, глядя через открытое окно в темноту. Хайкл постелил себе на длинной скамье. Реб Авром-Шая оттолкнул его и сам постелил гостю. Будучи непривычен к такой работе, он устал.

— Я плохая хозяйка, — рассмеялся он и сказал гостю, что тот может раздеваться. Если ему надо выйти во двор, то Хайкл покажет дорогу. Вова снова ничего не ответил и присел на краешек кровати с таким видом, словно размышлял, происходит ли это наяву.

Реб Авром-Шая, который изучал Тору всегда, в том числе и в постели, и обычно засыпал одетым, на этот раз разделся и залез под покрывало, что делал обыкновенно только в пятницу вечером и по праздникам. Хайкл понял, что ребе не хочет мешать гостю и что он должен поступить так же. Но на него именно сейчас напало дикое желание не прерывать изучение Торы, и он продолжал молча раскачиваться над томом Геморы.

— Погаси лампу и ложись спать, — прикрикнул реб Авром-Шая.

Хайкл изо всей силы подул на керосиновую лампу, скрывая свою злость. Он разделся в темноте и растянулся на жесткой узкой скамье. Если бы ему пораньше сказали, что ему придется спать без тюфяка, он бы ушел в местечко. Ему было очень неприятно от того, что отец Герцки слышал, как ребе кричит на него, и он был готов даже посреди ночи убежать в лес. Он поднял голову с подушки и прислушался, навострив уши, уверенный, что ни гость, ни ребе не спят. Вова Барбитолер закашлялся, а потом мягко и влажно почмокал губами, как будто во рту у него не было ни единого зуба. После этого он глубоко вздохнул и остался лежать без движения. Хайкл долго не мог заснуть. Ему казалось, что от молчания Вовы Барбитолера воздух в комнате стал таким густым, что можно было задохнуться.

Каждое утро реб Авром-Шая молился громко, вслух; на этот раз он читал молитву про себя, чтобы не разбудить гостя. Когда Хайкл проснулся, Махазе-Аврома не было в комнате, он сократил молитву, чтобы одолжить гостю свои талес и филактерии. Вова Барбитолер медленно шевелил губами, явно продолжая думать свои потаенные ночные думы. Сразу же после того, как он закончил молитву «Шмоне эсре», вошел Махазе-Авром и пригласил завтракать.

Гость и хозяин сидели в столовой друг напротив друга, ели вареные яйца и не разговаривали. Попив чаю и прочитав благословение после трапезы, Вова Барбитолер прошептал, что теперь он, пожалуй, уже пойдет. Реб Авром-Шая вышел проводить его за ворота смолокурни, до шляха, ведущего в местечко. Нищий вытащил из внутреннего кармана пачку денежных купюр.

— Я попытаюсь снова стать человеком не хуже других, попытаюсь снова стать торговцем. Не хочу прикасаться к деньгам, которые собрал как подаяние. Разделите это, ребе, между бедняками или между изучающими Тору, дайте, кому хотите.

— Почему я должен стать вашим синагогальным старостой или служкой, чтобы раздавать пожертвования? Пожертвования каждый еврей должен раздавать сам, — улыбнулся реб Авром-Шая.

Над вершинами леса напротив светилась корона — солнце стояло над деревьями, круглое, лучистое. Сосны искрились мириадами золотисто-зеленых иголок, покрытых жемчужинами росы. Однако Вова Барбитолер стоял мрачный, наморщив лоб, как будто не помнил, куда ему идти. Он снова положил пачку купюр во внутренний карман, и его лицо наморщилось еще больше.

— Я дал обет и поклялся, что не уеду, пока не прогоню отсюда Цемаха Атласа.

— Я освобождаю вас от обета и беру на себя грех нарушения клятвы, — сказал реб Авром-Шая, положив руку на сердце. — И вам не следует забывать, что из-за этой ссоры может быть уничтожена ешива. Какие бы претензии вы ни имели к ее руководителю, из-за этого не должны страдать еврейские дети, изучающие Тору.

Вова отвернулся и долго смотрел на шлях. Когда он снова посмотрел на реб Аврома-Шаю, его лицо было мокрым от слез.

— Нет, ребе, я не буду мстить другим еврейским детям за то, что мой Герцка не накладывает филактерий. Я со всем смирился. С одним я не могу смириться, одного не могу забыть. Я не могу забыть, как на виленском вокзале я просил моего сына взять с собою эти «Псалмы», — Вова вытащил из своего растрепанного пальто книжечку и держал ее теперь на обеих своих ладонях. — Читай каждый день один псалом за меня, твоего отца, и за твою мать, которая согрешила против Бога и против меня, просил я его. Он сунул мне эти «Псалмы» назад, а его мать, стоявшая рядом, радовалась и смеялась. Вот этого я не могу забыть, до смерти этого не забуду, — Вова Барбитолер убрал книжечку в карман пальто, стряхнул рукой слезы с лица на бороду и заговорил уже спокойнее: — Я не знаю, почему этот Цемах Атлас сидит опечаленный в Холодной синагоге. Он выглядит как изгнанный злой дух. Я слыхал, он редко заходит в ешиву. Однако, ругая меня, он ожил. Ваша вера, кричал он мне, ваша вера во Владыку мира и то, что вы каждый день накладываете филактерии, не имеют в моих глазах никакой ценности. Пойдите и скажите это от моего имени раввину со смолокурни. Он вас поддержит, кричал он мне. Я вижу, что он здесь со всеми на ножах, и, дай Бог, чтобы я был не прав, он сам разрушит свою ешиву. Но я не хочу ему в этом помогать. Я послушаюсь вас, ребе, и больше не буду иметь с ним дела. Никто еще не разговаривал и не обходился со мной так, как вы… Благословите меня, ребе.

Реб Авром-Шая почувствовал, что у него кружится голова: директор ешивы ищет возможность зажечь пожар, но думать сейчас об этом не было времени. Он мысленно взвешивал и примерялся, должен ли заговорить с этим евреем о его неразведенной жене в Аргентине. Если он сейчас смолчит, то Шхина пожалуется Творцу, что ради собственного покоя он закрыл глаза на грех мужней жены.

— Как я вижу, ребе, вы не хотите меня благословлять. Вы считаете, что я этого не заслуживаю, — покачал головой попрошайка. — А я рассчитывал, что вы меня благословите.

— Я не знахарь и не умею раздавать благословения. Отец милосердный благословит вас, если вы будете следовать Его путями, — реб Авром-Шая казался меньше и сгорбленнее, его голос — надломленнее и тише. — Мудрецы говорят, что одно доброе дело влечет за собой другое[29]. И когда вы простите директора ешивы, то увидите, что и другие ваши старые обиды не стоят того, чтобы из-за них вы делали так, чтобы еврейка ежедневно, ежечасно, ежеминутно, пока вы не даете ей разводного письма, совершала еще более тяжкое преступление. Если вы освободите ее по закону Торы, она больше не будет подстрекать против вас вашего сына. А он вспомнит, что при вас он учился в хедере, и, может быть, снова начнет накладывать филактерии. Идите с миром, и пусть вам поможет Поддерживающий падающих.

Реб Авром-Шая пожал уходящему руку и поспешно вернулся во двор. Его природе противоречило и выше его сил было говорить так много.

Тем же вечером Вова Барбитолер уехал. На следующее утро о нем снова говорили все Валкеники, как и в день его приезда. Рассказывали, что этот нищий оставил в странноприимном доме для других нищих свою торбу с собранной провизией, а собранные деньги отнес местечковому раввину в качестве пожертвования. Не забыл он и подарить Мейлахке-виленчанину обещанный подарок — «Псалмы», которые Герцка не захотел взять с собой в Аргентину. Однако Мейлахка, сын жестянщицы Зельды, чувствовал себя обманутым: что он, какой-нибудь извозчик, который читает между предвечерней и вечерней молитвами псалом? Он уже достаточно большой и сам изучает Тору.

Вова Барбитолер не зашел попрощаться даже со своим старым приятелем, меламедом реб Шлойме-Мотой. Хайкл рассказал отцу о той ночи, которую табачник провел на смолокурне, и реб Шлоймо-Мота долго сидел пораженный, а потом воскликнул:

— Я раньше думал, что если твой ребе убегает от раввинов, которые приходят к нему в гости, то, уж конечно, убежит и от торговца табаком, который идет к нему, чтобы устроить скандал. Теперь я вижу, что недооценил твоего ребе.

Однако когда директор ешивы реб Цемах услыхал, что разорившийся реб Вова Барбитолер раздал все, что собрал, то с отвращением скривил лицо: комедиант! Он хотел наделать шума своим отъездом, как и своим приездом. В местечке знали и то, что в последнюю ночь перед тем, как этот обиватель чужих порогов покинул Валкеники, он ночевал на смолокурне. Цемах догадался, что это Махазе-Авром добился от отца Герцки, чтобы тот не устраивал скандалов. И Цемах снова остался сидеть в уединении в женском отделении Холодной синагоги — в своем убежище, которое он добровольно превратил для себя в тюрьму.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Сезон черники, красной смородины, похожей на прозрачные солнышки, и винноцветной черешни еще не прошел, а уже наступила пора слив в темно-синей кожуре. Их можно было покупать ведрами по дешевке. Однако между постом Семнадцатого тамуза и постом Девятого ава набожные евреи не произносили благословения «Который дал нам дожить…» на фрукты[30], не ели мясного, не ходили купаться. Обыватели обходились черным хлебом, размоченным в щавелевом борще, немного забеленном молоком. Масло, сыр и сметану держали для дачников. Дни стояли жаркие, дорожная пыль лезла в горло. На полях работы было невпроворот, и крестьяне не приходили в местечко, рынок пустовал. Старики сидели на прогретых солнцем крылечках домов, на ступеньках лавок, и в сердцах их пела горлица скитающейся Шхины: «Как одиноко сидит…»[31]

Молодежь ходила в еще более тяжелой и трезвой тоске. Картонной фабрике за лесом некуда было отправлять свой товар. Огромные пилы больше не сопели по ночам, на фабрике перестали работать в три смены. Привыкнув к гудкам сирен, местечковые парни просыпались утром в час, когда прежде, до того как онемели, гудели фабричные сирены. Проснувшись, они слушали враждебное молчание фабрики. Днем она работала, но, за исключением десятка пожилых евреев, управляющий оставил только крестьян из деревни. Они работали за меньшую плату и не бунтовали.

— Религия не обязывает давать заработок преступникам из стана Израилева, — утверждал управляющий, молодой хасид из Польши с густой черной бородой и горящими глазами. Молясь среди холодных и сдержанных литваков, он один раскачивался, как дерево под ударами бури. Он любил гостей за своим столом семь дней в неделю, но не выносил бунтовщиков. Валкеникские парни, которых лишили работы, говорили про него, что он подбивает клинья к молодым иноверкам. От ненависти к нему они возненавидели и местечковых святош вместе с понаехавшими на дачи сынами Торы.

Дачники сидели на верандах и ели сочную красную редиску, зеленый лук, запеченный в сметане; молодую картошку со сливочным маслом; сковородки яичницы — большие, круглые и светлые, как солнце. Они пили жирное, густое какао и закусывали печеньем с творогом и пухлыми булочками, посыпанными корицей и сахаром. По совету своих хозяек они выпивали целые дюжины сырых яиц. Хозяйки покупали для них сладких цыплят, дули большим курицам в зады, чтобы проверить, достаточно ли они жирны. Евреи удивлялись: как это изучающие Тору едят мясное в три недели между постом Семнадцатого тамуза и Девятого ава? На это еврейки отвечали, что их дачники делают то, что им велят доктора, а, как известно, угроза жизни отодвигает даже субботу. Обыватели разговаривали и с самими изучающими Тору. Те отвечали вопрошавшим их неучам, что не есть мясное от Семнадцатого тамуза до Девятого ава — это обычай, а не закон и что есть те, кто считает, что этот обычай распространяется только на девять дней перед Девятым ава, а не на целых три недели. Двое валкеникских парней клялись, что они видели у тети дома целую банду ешиботников, которые втихаря ели во время самого поста Семнадцатого тамуза, но этим сплетникам сразу же заткнули рот:

— Наверное, у них есть на это разрешение глав ешив. Они изучают Тору, а Тора забирает силы человека. Так сказано. Так что же вы сравниваете себя с ними? Им можно.

— Нам тоже можно! — отвечали эти парни и в открытую гуляли с девицами, обнимая их за талии. Девицы покачивали широкими боками и с огнем в глазах, словно назло, смеялись в лицо старым женщинам в париках, смотревшим с крылечек им вслед.

Валкеникские девушки вырастали высокими и полными, похожими на налитые огурцы в лунные ночи. Из низких домишек через занавески на окнах выглядывали девицы на выданье, с грудями, как тыквы, с лицами, похожими на поднявшееся тесто. Как разросшимся подсолнухам тесны маленькие емкости, по которым они были рассажены, так же тесны были их бедные дома для этих крупных девиц с толстыми косами, в которые были вплетены ленты. Не имея чем заняться и куда пойти, местечковые девушки с самого утра сидели с опущенными головами и телами, налитыми свинцом. Вечером выходили к мосту встретиться с парнями. Лузгали семечки, а шелуху сплевывали в воду, в который раз слушали те же самые извозчичьи шутки и лупили парней по рукам, чтобы не лезли, куда не надо. О том, чтобы влюбиться по-настоящему и жениться, эти парни не думали. Им снилась Бразилия, они хотели уехать в Австралию, лишь бы вырваться из местечка. Молодежь гуляла за местечком и смотрела на закат, когда солнце закатывалось и камнем падало в холодные голубые озера, туда, где небо спускалось вниз, а шлях тянулся к литовской границе. От скуки парни теряли интерес даже к танцам. Девушки танцевали друг с другом, напевая и стуча высокими каблуками. Невесты без женихов собирались в доме одной из них вокруг ржавого граммофона с большой трубой. Похожие на чучела птиц со стеклянными глазами, они сидели и слушали, как треснувшая пластинка, похрипывая и заикаясь, играет затертый вальс, крутится снова и снова, как крутятся воды трех валкеникских речек, как крутятся в мозгу мысли вокруг утекших надежд выйти замуж и вести свой дом. В итоге девушки тоже уже стали лениться ходить на танцы. Они оставались сидеть дома, вынимали из сундуков приготовленное приданое, считали скатерти, простыни, полотенца, белье и нижние рубашки с вышивками, пока дома не становилось темно и они не оставались сидеть с приданым в опустившихся руках: для чего и для кого? Где женихи?

С приездом ешиботников на дачу в девичьи сердца закралась надежда. Изучающие Тору так деликатны, никогда не скажут грубого слова. Разве плохо иметь мужем человека, преданного еврейству? И кому какое дело, что через пару лет после свадьбы он отпустит бороду? Однако вскоре девушки увидели, что на летних гостей они могут рассчитывать еще меньше, чем на местных парней. Ешиботники даже не разговаривали с бедными девушками. Смотреть-то они как раз смотрят, прямо пожирают глазами девичьи бедра, обнаженные икры и ступни. Было видно, что жизненная сила так и подталкивает их к тому, чтобы положить руку на открытую спину, слюнки так и текут у них изо рта. Но когда дело доходит до женитьбы, они думают о богатых невестах. Наплевав на достойных обывателей и на собственных родителей, девицы разгуливали с парнями за полночь и настраивали их против бездельников-святош, этих зажравшихся дачников.

Скучающие и злые на весь мир парни искали ссоры с местными и приезжими «божьими ворами». Измученные жарой и трауром по разрушению Иерусалима[32], набожные обыватели, со своей стороны, горели злобой на безбожников, шлявшихся с наглыми девками днем по лесу, а ночью в высокой траве у реки. И однажды огонь ссоры наконец вспыхнул, причем зажгли его именно те, кто должен тушить пламя, — валкеникские пожарные.

Из-за сильной жары в окрестностях горели леса. Огонь сперва мог целыми днями тлеть в трещинах коры, потом разом охватывал сухие ветви, иногда перекидывался на сырые болотистые участки леса, где должен был вот-вот погаснуть. Только дым еще медленно поднимался к голубому небу. И вдруг начинался ветер, и огонь перекидывался на другой участок. В такое время валкеникским пожарным захотелось провести учения по пожаротушению. Они подожгли поленницу дров недалеко от реки, сбежались с помпами, притащили лестницы, заработали топориками, стали выстреливать струи воды из пожарной кишки и орать:

— Срывай крышу!

— Вали стену!

Стоявшие вокруг валкеникцы постарше сначала шутили, и их колючие слова, как искры, воспламеняли тяжело работавших пожарных. Вдруг, словно по наущению дьявола, ветер поднял пламя, на реку упал его красный отблеск. Женщины с детьми на руках и обыватели, стоявшие рядом, закричали:

— Спасите! Наши деревянные дома сейчас на самом деле загорятся!

Пожарные испугались и едва справились с разгоревшимися поленьями. Распаленные, задымленные и раздраженные провалом учений, они после этого бросились с топориками на стоявших вокруг бородатых евреев:

— Куда вы лезете, дурни?!

А те отвечали им:

— Провалитесь вы сквозь землю со своим театром!

После этого пожарная команда собралась тайно и приготовила план, как поправить свой пошатнувшийся престиж, а заодно отомстить этим сутулым бородачам.

Обыватели в полдень дремали, покачиваясь на скамейках около домов или лавок. Капли пота стекали им за уши и под подбородки. Однако руки не поднимались, чтобы утереть потные лица и согнать с носов мух, монотонно жужжащих, словно в молитве «Шмоне эсре». Жара усыпляла и ешиботников над томами Геморы, из синагоги не доносились голоса. Вдруг раздался звон медных тарелок, отдаваясь гулким эхом. Из бокового переулка от реки вышел, маршируя, пожарный оркестр и повернул к Синагогальной улице. Впереди шел капельмейстер — задом наперед, лицом к музыкантам, и дирижировал руками. Один двигал взад-вперед кулису тромбона, другой работал всеми пальцами, нажимая на клавиши кларнета, третий дул в большую трубу, четвертый бил в тарелки, а еще один, коротконогий, шедший в заднем ряду, лупил по барабану. За оркестром шел пожарный комендант в небесно-голубом мундире и блестящих сапожках, увешанный серебряными шнурами и бахромой, со свистками и медалями. Ремешок фуражки, сдвинутой набок, он пропустил под своим плотным подбородком, как польский улан. За комендантом мерным шагом маршировали парни с квадратными плечами и здоровыми круглыми физиономиями. На головах у них были каски, а на ремнях у бедра висели топорики. У одного была на правом рукаве широкая полотняная повязка с красным крестом. На левом боку у него висела санитарная сумка — чтобы помогать обгоревшим. Каски пожарных и духовые инструменты оркестра искрились на солнце, их медь отражала солнечные лучи. Металлические голоса труб словно побились об заклад с медными тарелками и барабанами, кто из них скорее поднимет на ноги и оглушит все местечко.

Валкеники вздрогнули. Обыватели пробуждались от дремы и пялились в небо, как будто Илия-пророк ехал там на своей колеснице и трубил в шофар, возвещая, что Мессия придет в этом году еще до Девятого ава. Из своего дома из-за дороги выбежал старый резник Липа-Йося в одних подштанниках, в ермолке, усыпанной перьями, и со смертельным страхом в глазах, как будто он ожидал погрома. Увидев пожарных, Липа-Йося прорычал во весь голос отставного резника и кантора:

— Безбожники! В дни траура по разрушению Иерусалима вы расхаживаете с музыкой?! — Его воздетые к небу руки дрожали, как будто из-под его ножа вырвался связанный бык. Однако комендант крикнул своей команде, чтобы старику не отвечали.

— Раз-два! Раз-два! — И вся команда парадным шагом повернула к рынку. Там уже по обе стороны дороги стояли обыватели и ругались. Но музыканты продолжали играть, пожарные высоко поднимали ноги и не отвечали ни слова. Они добились своего. Обитатели местечка видели теперь, что пожарные способны тайно приготовить парад еще лучше, чем учения по пожаротушению. Вдруг оркестр смолк, и вся рота внезапно остановилась.

Перед ними раскачивались поднятые черные шелковые зонтики. Это набожные летние гости шли в лес подышать свежим здоровым запахом сосен и покачаться в гамаках. Каждый поднятый для защиты от солнца зонтик нес пожилой глава ешивы или инспектор, а по обе стороны от него шли по два младших ешиботника, похожие на грибы, растущие в тени у подножия ветвистого дерева. Увидев пожарных, а вокруг них — толпу местечковых евреев, дачники остановились — отряд против отряда. С одной стороны — парни в мундирах и сапогах, в касках и с топорами, как солдаты со штыками; с другой — знатоки Торы в сюртуках и мягких шляпах. Смущенные тем, что эти благородные молодые люди стали свидетелями их позора, обыватели качали головами и жаловались без слов: видите, каковы наши дела? Горе нам — это наши наследники! Изучающие Тору молчали и с едва заметными улыбками, прятавшимися в уголках ртов, отодвигались подальше, за дорогу. И их холодное, горделивое молчание и желание отдалиться разозлили пожарных гораздо больше, чем ругань обывателей. Парни стали рваться из строя и обрушили на дачников град проклятий:

— Дармоеды! Бедняки отдают свои деньги, чтобы вы сидели и изучали Тору, а вы прохлаждаетесь на даче. Только посмотрите, какие животы поотрастили! Вы похожи на стадо коров, возвращающихся вечером с пастбища с полным выменем.

От страха летние гости застыли, словно у них отнялись руки и ноги. Обыватели набросились на пожарных с кулаками:

— Выкресты! Чтоб вы провалились!

Только тогда дачники воспользовались суматохой и побежали к лесу с перекрученными, погнутыми и опущенными зонтиками, похожие на подстреленных птиц с растопыренными крыльями.

Вспыхнувшая посреди сонного летнего дня месяца тамуз ссора охватила все местечко и растянулась на недели, как лесной пожар. Сегодня она разгоралась сильнее, а завтра ослабевала, чтобы на третий день вспыхнуть с новой силой. Больше всех злились на пожарных те, кто сдавал летом комнаты, и извозчики, привозившие пассажиров с железнодорожной станции. Они боялись, что дачники начнут разбегаться и на следующий год никто уже не приедет. Каменщик Исроэл-Лейзер со своей компанией выступил против пожарных. Исроэл-Лейзер и его уголовники в любой ссоре всегда поддерживали набожных. С другой стороны, к пожарным на этот раз примкнула молодежь из библиотеки.

Эти черти из библиотеки, как их называли в местечке, наглецы с хорошо подвешенными языками, были открытыми безбожниками. Они не вмешивались в постоянные споры между сторонниками Мизрахи и Агуды[33], потому что считали и тех и других мракобесами в равной степени. Когда в местечке шла затяжная война по поводу того, кто должен быть валкеникским раввином, ортодокс или просвещенец, эти ребята из библиотеки говорили, что кто бы ни стал раввином, он все равно будет поддерживать спекулянтов и кровососов. Обыватели знали, что источник таких речей — большевик Меерка Подвал из Паношишока[34].

Паношишок — это еврейская деревня по ту сторону границы, у литовцев. Оттуда происходил Меерка, ребенком оставшийся сиротой и скитавшийся по валкеникским хедерам, пока не подрос. Пару лет он просидел в синагоге, изучая Тору сам по себе. Рассказывали, что, еще когда он был мальчишкой, было видно, что он сорвиголова. Тем не менее его содержали из-за его гениальной головы илуя. Надеялись, что он вырастет великим знатоком Торы. Однако он бросил учебу и поехал в Вильну работать на лесопилке у берега Вилии[35]. В Вильне он завел дружбу с большевиками и попал в тюрьму. Отсидев, вернулся в Валкеники и пошел работать на картонную фабрику, где сразу же стал подстрекать рабочих к бунту. Это из-за него управляющий, польский еврей, уволил валкеникских парней и оставил на работе деревенских мужиков.

Меерка Подвал был невысокий парень с низким заросшим лбом и злой искоркой в прищуренных глазах. Когда он бранил и высмеивал противника, то стоял от него на расстоянии одного шага, выдвинув вперед ногу, закинув голову назад и засунув обе руки в карманы брюк. Именно рук в карманах да еще злой искорки в глазах валкеникские обыватели особенно боялись. Им почему-то все время казалось, что Меерка Подвал способен хладнокровно, шутки ради, поджечь местечко.

В субботу перед постом Девятого ава, когда в синагоге после Торы читают отрывок из пророка Исайи, около бимы стояла вся пожарная команда вместе с компанией из библиотеки. Парни весело и громко болтали. Когда чтец читал слова пророка «семя злодеев, сыны испорченные»[36] на мотив «Эйха», все кивали головами в сторону этих безбожников: именно их имел в виду пророк Исайя! Однако парни смеялись обывателям в лицо. После молитвы лучшие люди города остались, чтобы попытаться по-хорошему договориться с пожарными.

— Грубияны! Вы всегда думали только о том, чтобы маршировать, брызгать водой из пожарной кишки и дуть в трубы. Вы ведь никогда не вмешивались в политику. Так как же это получается, что вы во время трех недель вышли на улицу с музыкой, да еще и напали на изучающих Тору, с доходов от которых живет местечко? Скажите, чего вы хотите?

Пожарные чесали затылки, переглядывались и отвечали, что хотят денег на свои водяные помпы, на духовые инструменты и на большую гулянку. Почему это погребальное братство устраивает пир каждый год? Погребальное братство хоронит мертвых, а пожарная команда спасает живых.

Во время этого разговора со своего места у восточной стены подошел реб Гирша Гордон. Люди, собравшиеся у бимы, подвинулись, чтобы дать ему пройти, но он остановился и стал прислушиваться к разговору одним ухом. Обыватели смотрели на него и ждали, что он ответит пожарным.

— А вы чего хотите? — повернулся реб Гирша к библиотечной компании.

Вперед выдвинулся Мойше Окунь. Своей длинной фигурой и выпученными глазами он действительно напоминал какую-то тощую рыбу. Как бы он ни старался говорить громко, уже в десяти шагах ничего не было слышно. Было только видно, как он открывает и закрывает рот. То, как он ходил и стоял, напоминало движение водорослей в воде. Говорил он языком общественных деятелей и председателей конференций. После горячих дебатов в валкеникском клубе Мойше Окунь зачитывал сочиненные им самим партийные резолюции. Сейчас он взял слово и объявил, что библиотека принципиально против религиозной общины и против господства святош в целом. Однако, пока устав общины не изменился, библиотека выдвигает три требования. Во-первых, чтобы представитель библиотеки был включен в демократически избранную комиссию, которая будет проверять общинную кассу. Во-вторых, в бюджет должен быть вставлен пункт на содержание валкеникской драматической труппы, и, в-третьих, община должна из своих средств выделить деньги на покупку новых книг.

— А что вы сделаете, если община не уступит? — спросил реб Гирша Гордон, посмотрев поверх очков на этого длинного парня.

— Мы будем бороться до тех пор, пока не доведем нашу борьбу до победного конца! — ответил Мойше Окунь.

— Боритесь, — согласился реб Гирша, а пожарным он сказал, что они получат деньги на водяную помпу и даже на гулянку. Библиотеке община тоже готова дать денег, при условии, что на эти деньги купят дров и сожгут на костре все книги. Гордон вышел из синагоги, а обыватели, как обычно, последовали за ним. Его старший свояк Эльцик Блох еще оставался в синагоге и начал кипятиться, говоря, что Мизрахи как раз за то, чтобы дать денег на покупку книг на иврите, а реб Гирша Гордон вообще не может говорить от имени общины — он не член общинного совета. Напрасно Эльцик Блох кричал. Обыватели даже не слушали того, что он говорил, с таким напряжением они присматривались и прислушивались к Меерке Подвалу из Паношишока. Тот, по своему обыкновению, говорил спокойно, засунув руки в карманы, со злой искоркой в прищуренных глазах: это их, валкеникских эксплуататоров, имел в виду пророк Исайя, говоря о «властителях Содома»[37]. А когда тот же Исайя говорит: «Кому нужны ваши молитвы, ваши руки обагрены кровью»[38], то он опять же имеет в виду валкеникских кровососов. «Главы твои — отступники и сообщники воров»[39], — говорит пророк. Это значит, что те, кто правит общиной, — узурпаторы и воры. «Все они любят взятки и гонятся за мздою»[40], — снова процитировал Меерка Подвал пророка Исайи по-древнееврейски и тут же перевел его слова на идиш, чтобы все поняли. Меерка хотел еще упомянуть, что тот же Исайя говорит про то, как валкеникские богачи обходятся с сиротой и вдовой. Однако обыватели стали бочком-бочком выбираться из синагоги, и каждый из них думал про себя: «Такой сирота не должен был вырасти; гораздо лучшие люди, чем он, давно гниют в земле».

Глава 2

В субботу утешения[41] утром из деревни Декшня в Валкеники шли молиться два десятка евреев. На них были залатанные будничные талесы, высокие суконные шапки, поношенные сюртуки и тяжелые сапоги, покрытые серой пылью. Сколько эти деревенские евреи ни подтягивали ремни, брюки все равно сваливались с их худых бедер. Их жидкие сивые бороды были похожи на тощие колоски на декшнинских хлебных полях, полных камней и пересохших комков земли. Их печальные лица морщились от повседневных забот, тоска затемняла их глаза в это светлое утро субботы «Нахаму». Тощая земля, которую русский император Николай I распределил среди их дедов, высасывала костный мозг и у внуков. Сколько они ни трудились на полях, хлеба до нового урожая не хватало, картошки и свеклы тоже не хватало на зиму. Поэтому колонисты валили деревья в лесу и перевозили на тележках большие толстые стволы на картонную фабрику. Они испытывали свое счастье и в разведении пчел для продажи меда. Однако основной доход каждой семье давал душевнобольной квартирант.

Декшнинские пациенты были тихими и погруженными в депрессию. Они происходили из состоятельных семей, вносивших за них ежемесячную плату. Иные находились в Декшне больше трех десятков лет. Если в деревню приезжал чужак, каждый безумец стремился задержать его в каком-нибудь тихом уголке. Один рассказывал ему, как жена и дети хотели его отравить, другой спрашивал, безумен ли еще весь мир. Однако гости в Декшню забредали редко, а на своих квартирных хозяев эти жильцы больше даже не оглядывались. Они улыбались и разговаривали сами с собой, размахивая руками. Вышагивали в задумчивости по длинной деревенской улице, сидели на кучах навоза рядом с конюшнями и стойлами, на ступеньках домов и жутко гримасничали, пока ночь не укрывала их темнотой. С того времени, когда они еще были такими же, как все остальные люди, в затемненной памяти помешанных жил один час, светлый, как полоска неба на горизонте, когда земля и небо уже стали одним слитком тьмы. Понемногу в памяти больных гасло и это единственное светлое пятно. Они ощущали, как в их тело вползает ночь, волосатый мокрый зверь, и издавали вопль страха. Второй крик бывал еще испуганнее и безумнее. В третий раз крик сопровождался скрежетом зубов, и таким кошмарным ломающимся и крошащимся смехом, словно у смеющегося разваливался мозг. Опустошенные воплями, они оставались сидеть, пронизанные насквозь страхом, задыхаясь и дрожа, пока не застывали, заснув. Не раз случалось так, что хозяин находил своего квартиранта утром застывшим навеки, как жук, замерзший ночью. Тогда деревенский еврей оставался стоять столбом, думая о родственниках пациента, которые обрадуются, что не надо больше платить. О своей собственной семье деревенский еврей тоже думал. Он думал о том, что, пока найдет нового квартиранта, ему и его домашним придется настрадаться.

Хотя в Декшне была собственная маленькая синагога, колонисты ходили по праздникам и важным субботам молиться в Валкеники. Они хотели хоть на пару часов вырваться из своей печальной деревни. Поэтому и в честь субботы «Нахаму» они пришли в местечковую синагогу и расселись у западной стены. На этот раз декшнинские евреи напрасно ожидали услышать сладостную мелодию молитвы и канторские рулады. В синагоге было шумно, разговаривали на всех скамьях, где сидели обыватели, а резник Юдл, ведший молитву, явно торопился. Чем больше людей входило в синагогу, тем сильнее становился шум. К чтению «Шма» всё кипело, как на ярмарке; когда дошли до тихой молитвы «Шмоне эсре», не помогло и хлопанье по стендерам с требованием тишины. Только к чтению Торы стало немного спокойнее. Молодые люди из библиотеки, стоявшие у бимы, вышли на улицу посовещаться.

У библиотечной компании был гость — Дон Дунец, который учился в виленской семинарии «Тарбут» и приезжал летом на пару недель в Валкеники к родителям. Его отец был тихий еврей, садовник. Он сидел в синагоге в уголке и не отрывал глаз от молитвенника, будто считая себя виноватым, что сын — полная его противоположность по характеру и поведению. Дон Дунец кипел, как раскаленный котел. Когда он говорил, черные патлы волос вываливались из-под бело-голубой форменной фуражки «Тарбута». Он размахивал своими длинными руками, а его глаза горели лихорадкой еще не осушенных болот государства первопроходцев. Он желчно высмеивал валкеникских евреев, которые сидели и ждали, чтобы их перенесли в Эрец-Исроэл, как цитрон в серебряном ларце. Они ожидают страны, текущей молоком и медом! На Мессию, который въедет на белом ослике на гору мусора валкеникского синагогального двора, они надеются, эти мелкие лавочники. Однако и местечковая молодежь не радовала Дунеца. Когда-то в местечке было движение «Ге-халуц». В последнее время халуцев не стало, потому что нелегальная репатриация прекратилась.

— А где же стойкость? — вопрошал Дон Дунец.

Тем не менее он водил дружбу с леваками из библиотеки, и теперь они избрали его, чтобы он выступил перед массами в синагоге. Поскольку он был учащимся семинарии «Тарбут» и разговаривал на иврите, буржуазия могла отнестись к нему с доверием. К тому же в местечке он считался гостем, у обывателей не было к нему таких претензий из-за неподобающего поведения, как к местным. Ему только посоветовали не кипятиться, чтобы было понятно, что он говорит.

Все знают, что суббота «Нахаму» — это сионистская суббота и что в качестве мафтира[42] вызывается глава валкеникских мизрохников Эльцик Блох. Но на этот раз вызов для чтения мафтира получил его свояк, сторонник Агуды, под тем предлогом, что у него годовщина смерти прадеда. Реб Гирша Гордон читал без надлежащего напора, хриплым голосом, а дойдя до стиха «На гору высокую взойди, вестница Сиона»[43], горько расплакался. Эльцик Блох даже подскочил: как у еврея могут быть такие бесстыжие глаза! Он ведь враг Сиона! Но реб Гирша плакал из-за мучений, причиняемых ему тем, что мизрохники и пророка Исайю затаскивают в свою еретическую компанию. В эту минуту с улицы строем вошла библиотечная компания и плечом плечу двинулась к орн-койдешу[44], словно на штурм крепости. Реб Гирша взглянул на них поверх залитых слезами очков и продолжил читать по пергаментному списку, пока не дошел до конца недельного раздела Торы и не произнес соответствующих благословений. Молящиеся знали, что библиотечная компания требует, чтобы одному ее представителю дали выступить. Все повернули головы к биме, желая посмотреть, как поведет себя в этой ситуации реб Гирша. К удивлению многих обывателей, реб Гирша подмигнул посланцу общины, ведшему молитву, чтобы тот пока не забирал свитка Торы в орн-койдеш. Безбожники хотят говорить? Пусть говорят! Дон Дунец поднялся на возвышение и заговорил:

— Мидраш говорит…

Реб Гирша Гордон заранее договорился со своими сторонниками, чтобы они дали безбожникам поорать. После этого можно будет спокойно прочитать «Мусаф». А когда дело дойдет до денег на покупку книг для библиотеки, им достанутся болячки, а не деньги. Однако на то, что тарбутник наберется наглости начать свою речь с мидраша, реб Гирша не рассчитывал. Кровь застучала у него в висках, лицо покраснело.

— Мидраши цитируешь? А кисти видения ты носишь? Покажи, что ты носишь кисти видения, как я и другие евреи в синагоге! — бесновался Гордон и обеими руками вытащил из-под своего лапсердака арбеканфес.

Дон Дунец растерялся, и даже патлы его как будто испугались выпрыгнуть из-под бело-голубой фуражки. Ответил вместо него Меерка Подвал из Паношишока.

— А что, кисти видения — это обязанность человека или обязанность талеса?[45]

— Чем бы ни были кисти видения, ты большевик и каторжник! Ты не должен был дожить до того дня, когда вышел из тюрьмы! — заорал реб Гирша еще громче и ткнул пальцем в Дона Дунеца: — Стащите его вниз!

Около бимы вырос Исроэл-Лейзер со своей компанией блатных парней. Эльцик Блох бросился к ним:

— Дайте ему говорить! Мизрахи хочет, чтобы он говорил! Мизрахи за то, чтобы община дала денег на покупку книг на иврите. У реб Гирши мы не спрашиваем. Он не член совета общины.

Однако Гордон продолжал кричать вне себя:

— Стащите его с бимы, этого тарбутника!

Сторонники реб Гирши Гордона поддерживали его криками:

— Вон с бимы! Вон!

Дон Дунец уже пришел в себя, он кипятился и махал руками:

— Валкеникским евреям больше нравится оплакивать разрушение Храма, чем строить Эрец-Исроэл. Им главное говорить: «И да узрят глаза наши Твое возвращение в Сион в милосердии Твоем»[46]. Лжецы! Разве они действительно имеют это в виду? Валкеникское изгнание нравится им больше, чем возвращение в Сион.

Больше Дон Дунец ничего не успел сказать. К нему протянулись руки, и в одно мгновение он слетел вниз. Один уголовник всей жесткой пятерней заехал интеллигенту Мойше Окуню по щеке.

— Дохляк, куда ты лезешь?!

— Я протестую, — тихо ответил Мойше Окунь и ногтями обеих рук вцепился уголовнику в лицо, которое сразу же залила кровь. Началась драка. Блатные с остекленевшими глазами и железными кулаками дрались хладнокровно и трезво, молча и без злобы, но с толком. Они наносили точные удары: коленом в живот, кулаком под сердце, головой в подбородок. Ребята из библиотеки били в ответ слепо, яростно, с пеной на губах. Они размахивали стендерами, лупили тяжелыми томами Геморы по головам, толкались локтями, лягались. Они пытались выцарапать глаза, разодрать лица, перегрызть горла, чтобы убить уголовников, убить насмерть.

На обывательских скамьях тоже все кипело, все крутилось, как большие колеса водяной мельницы. Сторонники реб Гирши ругались со сторонниками Эльцика Блоха, а другие евреи кричали, что и те и другие могут идти куда подальше. Каждую субботу происходит какая-нибудь новая история, а они вынуждены есть застывший, как камень, чолнт! Пусть они едят камни, эти скандалисты! Двое обывателей едва не подрались. Один кричал:

— Что это вы так бегаете на цыпочках перед этими еретиками?

А другой отвечал ему:

— Для меня что ваши слова, что лай собаки — одно и то же. Это мой-то сын у вас еретик?

Старый резник реб Липа-Йося стучал по стендеру и грозно рычал:

— Байстрюки! Это же осквернение субботы!

Реб Исроэл, портной и общинный функционер, занимавшийся ешивой, вздыхал, закрыв глаза:

— Горе глазам, которые видят такое!

Раввин реб Мордхе-Арон Шапиро стоял, сгорбившись, его маленькие острые глазки бегали, как зверьки в клетке. Он проклинал день, когда ему взбрело в голову сменить Свислочь на Валкеники. Раввин понимал, что потом у всех сторон конфликта будут претензии к нему из-за того, что он побоялся вмешаться и все уладить. Только Йосеф-варшавянин, укутанный в маленький шелковый талес, радовался драке. Ему было все равно, кто кого бьет, главное, чтобы били, лишь бы калечили, так он ненавидел все Валкеники вместе с их обывателями. Он едва сдерживался, чтобы не закричать: «Ой, как хорошо! Очень хорошо!» Его огорчало лишь, что его тесть Гедалия Зондак не оказался в самой гуще драки.

Ко всеобщему удивлению, компания Исроэла-Лейзера понемногу отступала перед молодыми людьми из библиотеки. Крепкие парни испугались отчаянной ярости интеллигентов и еще больше — угроз, которыми они сыпали, получая и нанося удары:

— Мерзавцы! Мы вас всех перестреляем, как собак! Конокрады! Пусть только произойдет революция, пролетариат с вами справится!

Со скамей обывателей блатным кричали:

— Чтобы у тебя руки отсохли, если тронешь моего сына! Убийца! Ты у меня будешь гнить в тюрьме! Головорезы! На ком вы показываете свою силу? На интеллигентных молодых людях? Караул, евреи, что вы молчите? Они калечат наших детей!

— Мы заступаемся за святую Тору, а вы еще и нападаете на нас? Тьфу на вас! — взмокший и исцарапанный Исроэл-Лейзер плюнул в сторону обывателей и велел своим окровавленным молодчикам отступить.

Победители тоже вышли помятые, потные, запыхавшиеся. Они еще не успели перевести дыхания, как растрепанный Дон Дунец указал на реб Гиршу Гордона:

— Он велел оттащить меня с бимы, а мы стащим его!

И вся компания, как стая волков, бросилась к биме.

— Только попробуйте! — реб Гирша снял талес и готовился сопротивляться один-одинешенек, как Самсон сопротивлялся филистимлянам. Синагога еще сильнее зашумела и буквально закачалась. Какой-то еврей крикнул:

— Вы будете бить зятя раввина?

Другой схватился за голову:

— Караул! Они сбросят на пол свиток Торы!

С задних скамей встали извозчики, поднимавшие одним плечом груженую телегу; мясники, валившие голыми руками быка, схватив его за рога. Они поднялись на компанию из библиотеки с ревом:

— Мы от вас мокрое место оставим!

И парни помчались к дверям, как будто штормовой ветер сбросил их с горы. Их тыкали кулаками в затылки, пихали в ребра. Прежде чем они успели оглянуться, их вышвырнули к выходу из синагоги. Дон Дунец на мгновение еще успел вырваться из пары здоровенных лап и крикнуть:

— Фанатики! Пророк Исайя, сказавший «Утешайте, утешайте народ мой», — это не Исайя, сын Амоса, а другой Исайя. Были два Исайи, три Исайи…

— Иди и переломай себе руки и ноги! — ответил какой-то извозчик, вышвырнул его из синагоги и с треском захлопнул двери.

Декшнинские колонисты все это время сидели за задним столом и не трогались с места. Только когда молящиеся немного успокоились и реб Гирша велел начать молитву «Мусаф», один деревенский еврей повернулся к своему соседу и будто спросонья сказал, что если бы они остались молиться в своей маленькой синагоге в Декшне, то получили бы больше удовольствия. Сосед покивал в ответ и добавил, что в сравнении с обитателями Валкеник их декшнинские сумасшедшие — тихие люди. И оба деревенских еврея снова погрузились в печальное молчание.

Глава 3

Смотрительница странноприимного дома дожила до хороших времен. Кроме ее постоянных квартирантов-ешиботничков, летом она обслуживала и нищих бродяг, спавших во второй половине дома. А свободные часы проводила на кладбище. Когда снег таял, а на деревцах наливались розовые почки, Соя-Этл принималась расхаживать среди надгробий, как богачка по своим холодным, закрывавшимся на зиму залам. Уже десятки лет она приглядывала за кладбищем и все же порой еще восхищалась каким-нибудь камнем, украшенным изображением Скрижалей Завета или пары священнических рук, воздетых в благословении, — в знак того, что усопший был коэном. Она все еще любовалась вырезанной на камне менорой, щитом Давида, витыми колоннами и цветами с большими лепестками, украшавшими старые надгробия. Надписи Соя-Этл прочесть не могла. Они были на священном языке, без диакритических знаков, обозначающих гласные, к тому же многие буквы стерлись. Но правда состояла в том, что ей было все равно, что написано на камнях. Соя-Этл знала имена и родословные усопших намного лучше, чем знала живых валкеникцев младших поколений. Иногда она останавливалась на Синагогальной улице напротив какого-нибудь парня и думала: «Чьим внуком он может быть?» А парень тоже смотрел на высокий морщинистый лоб старушки, и ему казалось, что он видит перед собой старинное надгробие, на котором что-то начертано письменами, которые он не в состоянии прочесть.

У Сои-Этл постоянно находилась какая-то работа на кладбище. Тут ей надо установить дощечку на могилку бедняка, у чьих наследников нет денег на каменное надгробие. Там бы нужно стереть зеленовато-желтый мох с надгробия. А еще принести камешков к гробнице праведника. Если какая-то женщина не помнила, где находится могила ее двоюродного дедушки, то Соя-Этл шла впереди нее через высокую траву, петляла между обсыпанных мелкими плодами кустов дикой груши и добродушно хихикала. Она понять не могла, как это люди не помнят, где находится могила их родственника. Однако, когда родственница начинала рыдать над могильным холмиком двоюродного дедушки, прося его быть на небесах заступником за ее больное дитя, начинала плакать и Соя-Этл. Она издавала странные писклявые звуки, словно потеряла среди немых надгробий голос. На обратном пути наплакавшаяся и успокоившаяся еврейка думала, что Соя-Этл — мать родная для живых не менее, чем для мертвых. Правда, может быть, из-за преклонного возраста и постоянного одиночества она, мягко говоря, немного выдохлась. Но Соя-Этл совсем не ощущала себя одинокой, хотя и пережила мужа и всех своих детей. Летними вечерами она сидела на скамейке около кладбищенских ворот, смотрела за реку на местечко и просила милосердного Господа, чтобы оттуда не появился черный гроб, сопровождаемый толпой евреев. Вместо могил на кладбище пусть в синагоге множатся молодые ешиботники, приходящие ночевать в странноприимный дом.

Однако в последнее время старуха была очень обеспокоена. Она привыкла к тому, что ее квартиранты по вечерам изучали Тору, читали вслух толстые книги или же ходили гулять на реку. Вдруг они перестали ходить на берег, мелодии изучения Торы она тоже больше не слышала. Тогда Соя-Этл начала заглядывать из своей комнатки через щели между досками к ешиботникам и увидала, что часть из них сидят вокруг стола, другие лежат на лежанках и все читают что-то с огромным вниманием. Они так погрузились в чтение, что не поднимали голов от страниц. Только время от времени переглядывались с каким-то загадочным выражением лиц и бросали взгляды на дверь, словно опасаясь, как бы не вошел кто-нибудь посторонний.

Смотрительница заметила и запомнила формат и внешний вид книжечек, которые в тишине читали ешиботники. На следующий день, прибирая в их спальне, она не обнаружила этих замеченных ею накануне книжечек лежащими на столе вместе с томами Геморы, Пятикнижиями и молитвенниками. Соя-Этл поняла, что мальчишки прячут то, что читают, в сундучках и что это, должно быть, письмовники… Старухе стало странно тоскливо. Однако, когда она поправляла покрывало лежанки Мейлахки-виленчанина, ее морщинистое лицо засветилось от радости. Длинные тощие руки, в густой сети жил, погладили его подушечку, будто это была головка ее правнука. Соя-Этл любила этого мальчика с полными розовыми щечками, потому что он отличался наибольшим постоянством в изучении Торы и был набожнее всех ешиботников. Когда он иной раз заходил к ней в комнатку за чаем, ей приходилось ставить чашку на скамью, потому что он не брал ее из рук женщины.

Старушка подняла подушечку Мейлахки, чтобы взбить ее, и нашла под ней маленькую книжечку без обложки и без переплета. Едва взяв ее в руку, смотрительница ощутила, что это книга не из тех, что изучают мужчины, и не из женских молитвенников на идише. Она была какая-то слишком легкая, и вид у нее был слишком будничный для религиозной еврейской книги. Соя-Этл в юности училась читать и писать грифелем на доске, но долго не пользовалась этим умением. Свои молитвы на священном языке и в переводе на идиш она знала наизусть. Теперь ей пришлось напрячься, чтобы отдельные буквы сложились в слова. Печатные буквы на титульном листе были большие жирные и черные. Она переходила от буквы к букве и наконец прочла: «Пи… пити… питигрилли».

Старуха подняла голову, словно курица от песка, в котором не нашла зернышек. Потом она снова углубилась в чтение надписи на титульном листе, пока сцепившиеся между собой буквы не повисли у нее перед глазами в три строки, как птицы, рассевшиеся на телеграфных проводах:

«Питигрилли[47]

Пояс скромности

и другие рассказы».

Однако что означают все эти слова, соединенные вместе, Соя-Этл не поняла, и положила книжку назад под подушечку Мейлахки.

Вечером она снова посмотрела в щелку и увидела, что квартиранты точно так же, как вчера, сидят вокруг стола или лежат на лежанках, и все погружены в чтение. В странноприимный дом вошел парень с набитым полотняным мешочком. Смотрительница не знала Меерки Подвала из Паношишока. Поэтому у нее не возник вопрос, как это самый большой еретик местечка приходит к богобоязненным ешиботникам. Однако она удивилась, что ешиботники не прячут от чужака своих письмовников. Они еще и окружили его с веселыми лицами, отдали ему прочитанные книжки, а он вытащил им другие из своего полотняного мешочка. О чем они шушукались, Сое-Этл не было слышно, она только видела, что у них есть секреты. И сразу же после того, как принесший книги ушел, ешиботники снова уселись за чтение.

Меерка с пачкой возвращенных ему книг пошел назад в библиотеку, с наслаждением почесывая небритую скулу. После того как его компанию выкинули из синагоги, он представил товарищам план борьбы с реакцией извне и подрыва ее изнутри. Он познакомился с младшими ешиботниками и стал им пересказывать наизусть целые листы Геморы, сопровождая чтение тонкими комментариями, которые помнил еще по прежним временам. Увидев, что своими познаниями и острым умом он завоевал доверие мальчишек, Меерка принялся убеждать их читать светские книги.

— Ай, но ведь Гемора говорит, что тот, кто читает «внешние» книги[48], теряет свою долю в Царствии Небесном.

— Из Геморы и ее комментаторов известно, что здесь подразумевается, что не следует читать внешние книги перед большим стечением людей и не следует трудиться, изучая их, как это делается со Святым Писанием. Хотя читать их в одиночку можно…

И Меерка сообщил товарищам:

— Ешиботники попались на удочку!

Однако он скоро понял, что маленькие ешиботники — большие трусы и еще большие лицемеры. Он думал, что, прочитав пару книжек, они разбегутся из синагоги. Но увидел, что ночью они действительно читали светские книги, но днем сидели в синагоге, раскачиваясь над томами Геморы. Дождаться, пока пара парнишек испортится и бросит учебу, Меерка Подвал не считал за победу. Он хотел разложить всю ешиву сразу. Хотя он и поклялся ешиботникам, что никто в местечке не узнает об их чтении, он намекнул своим товарищам, что об этом можно рассказывать. Те говорили об этом с отцами, мол, община отказалась поддержать библиотеку, потому что светские книги сводят с пути набожности, а местные ешиботники оторваться не могут от светских книг. Об этом заговорили в синагоге, и обыватели пришли к главе ешивы реб Менахему-Мендлу: что это значит?! Евреи отрывают от себя куски, чтобы поддержать изучающих Тору, а те, вместо того чтобы неотрывно заниматься учебой и служением Богу, читают негодные, нечистые книжки?

Реб Менахем-Мендл и сам заметил, что ученики из его класса в последнее время не готовятся к урокам и вообще не соблюдают заведенных в ешиве порядков. Он думал, что в этом, прежде всего, виновен директор. Он вообще не приходит в синагогу. Кроме того, летом даже в больших ешивах не строго придерживаются порядка. Вот ведь сидят в Валкениках на даче лучшие парни из Мира, Клецка и Радуни. А ученики из его класса смотрят на старших и тоже отвлекаются от учебы. Однако, когда реб Менахем-Мендл услыхал, что в его начальной ешиве распространилась эпидемия светских книг, он содрогнулся. И когда квартиранты странноприимного дома пришли на занятия, он вышел из синагоги и быстрыми маленькими шажками отправился в странноприимный дом.

В новогрудковских ешивах принято, чтобы старшие мусарники проверяли сундучки младших учеников, не держат ли те там чего-либо неподобающего. Порой даже перехватывали письма, чтобы узнать, не жалуется ли ученик родителям, что попал в ешиву, в которой слишком много времени уделяют изучению мусара, что он получает слишком мало денег из сумм, собираемых для ешиботников, и что жилье, которое ему выделили, плохое. Бывало, узнает парень, что его письма вскрывают, и поднимает крик: «Ведь рабейну Гершом[49] запретил читать чужие письма!» А директор или глава комитета ешивы спокойно отвечает: «Чтобы умножить изучение Торы, можно. Нам лучше знать». Когда Менахем-Мендл Сегал еще холостяком учился в Новогрудке, он терпеть не мог подобных вещей. Поэтому особо последовательные мусарники, типа Цемаха-ломжинца, считали его набожным обывательским пареньком, у которого понятие так себе… Теперь реб Менахему-Мендлу самому пришлось шпионить за своими учениками.

Соя-Этл стояла с веником посреди спальни и подметала. Реб Менахем-Мендл знал, что смотрительница — честная еврейка. Поэтому спросил ее, что делают квартиранты по вечерам. По ее испуганному молчанию он понял, что все то, что говорят о его учениках, правда.

— А Мейлахка-виленчанин? — спросил он.

— Он читает Питигрилли, «Пояс скромности, и другие рассказы», — прокукарекала Соя-Этл голосом жестяного петуха и вынула книжку из-под подушечки Мейлахки. Реб Менахем-Мендл поперхнулся этим странным именем:

— Как вы сказали? Пи… Пити… Питигрилли?

После того как он прочитал пару строк тут, пару строк там в этой книжке, волосы у него встали дыбом: это ведь даже не ересь, а просто разврат, сквернословие! И Мейлахка это читает? Точно?

— Да-да, это то, что читает Мейлахка, — закивала головой смотрительница, держа в руке веник.

Реб Менахем-Мендл бросил эту отвратительную книжицу на лежанку Мейлахки и стал искать в изголовьях других лежанок. Другие читатели были осторожнее и не держали книжек под подушками. Глава ешивы наклонился и стал вытаскивать сундучки из-под лежанок. Из первого он вытащил потрепанную, развалившуюся книжку, похожую на старый молитвенник, не рядом будь упомянут. Он прочитал название «Дикая Цилька»[50] и пожал плечами. Что это еще за дурацкая история? Он знал, что бывают дикие утки, а о диких цильках слышал впервые. Из-под другой лежанки он вытащил плетеную корзинку с висячим замочком. Служительница пришибленно смотрела, как ребе крутит замочек своими бледными худыми пальцами и засовывает корзинку обратно под лежанку, потому что не смог ее открыть. Зато из-под третьей лежанки он вытянул открытый кожаный чемоданчик, в котором буквально сверху лежала большая толстая книга в красном переплете под названием «Происхождение человека». Реб Менахем-Мендл увидел на титульном листе и на внутренних страницах рисунки, изображающие всяческих птиц, скорпионов, обезьян, и долго смотрел на них, пока не понял, что это наверняка одна из тех книг, в которых написано, что человек происходит от обезьяны. Он положил книгу обратно в чемоданчик, скривив лицо, как будто держал в руке отвратительного скользкого гада. Он увидел, что в чемоданчике лежит еще одна книга.

— Читатель, не сглазить бы, весьма прилежен. Читает две книжки зараз, — криво усмехнулся реб Менахем-Мендл. Однако название книги — «Политическая экономия» — кольнуло его в сердце. Им мало ереси и сквернословия, они к тому же еще читают и коммунистические книги, направленные против властей. Больше глава ешивы не захотел искать, ему хватило обиды и позора.

Он остановился у стола посреди спальни и печально покачал головой, оплакивая святые книги, которые сыны Торы оставили сиротливо лежать на столе. Он перелистал виленское издание Талмуда, погладил маленькую, тонкую книжечку «Месилас ешорим», приподнял большое Пятикнижие с комментариями Раши — и снова увидел светскую книгу. С обложки, обтянутой поблекшей зеленоватой тканью, на него смотрел человечек в очках с подстриженной бородкой. Об этом авторе реб Менахем-Мендл слыхал. Это же Менделе Мойхер-Сфорим[51], первый и крупнейший из жаргонных[52] писателей, и эта книжка называется «Кляча»[53]. Сам реб Менахем-Мендл никогда не держал в руках этого важного сочинения. Однако слыхал, что автор там поносит и оскорбляет общину, раввинов, состоятельных евреев — всех! И вот этого Менделе, да истлеет имя этого нечестивца, новогрудковский сын Торы держит вместе с «Месилас ешорим», с Геморой и Пятикнижием? А кто из сынов Торы может быть почтенным читателем сего опуса? Аранец? Подбродзец? А вообще-то нет никакой разницы, кто из учеников читает этого, да сотрется его имя, который сравнивает народ Израилев с полудохлой клячей, кто читает книгу о том, что человек происходит от обезьяны, а кто — просто книжку, полную сквернословия.

Глава ешивы вышел из странноприимного дома печальный и задумчивый. Вышел настолько же медленно, насколько стремительно вошел. Старая смотрительница так и застыла посреди спальни с веником в руке. Перед ее глазами стояло кладбище. Соя-Этл знала, что когда там шепчутся деревья и высокие травы, то это усопшие передают друг другу, что происходит в местечке, хотя никто не приходит рассказать им об этом. Теперь высокие травы на кладбище шептали о том, что ешиботники сошли с прямого пути и что их ребе очень от этого страдает.

Вечером реб Менахем-Мендл должен был провести урок в своем классе. Вместо того чтобы обсуждать намеченную тему, он долго в волнении раскачивался и наконец спросил учеников: что бы они сказали о человеке, который ест некошерное, а потом с большой искренностью произносит благословение после еды? Что бы они сказали о человеке, который постится по понедельникам и четвергам[54], но ест в Судный день? Кричать и стучать по стендеру было не в обычае реб Менахема-Мендла. Он говорил дрожащим голосом, трясся от гнева и побледнел оттого, что у него щемило сердце: как сыны Торы не стыдятся читать книжки, полные ереси и сквернословия, а потом читать Гемору и изучать книги мусара? На минуту ученики растерялись; однако они сразу же пришли в себя и отыскали готовый ответ: дачники, сыны Торы из Мира, Клецка и Радуни, открыто читают варшавские газеты, и никто не говорит им ни слова. Реб Менахем-Мендл полагал, что сначала ученики будут все отрицать, а потом начнут каяться. Но они кричали, что им позволительно вести себя так, они очищали нечистое.

— А ты что скажешь, Мейлахка? — обратился реб Менахем-Мендл к единственному сыночку Зельды-жестянщицы, к этому деликатному мальчику с худенькими плечиками, постоянно занимающемуся изучением Торы и сидевшему с таким набожным и скромным видом, как будто он не имел никакого отношения к этой компании читателей. — Ты же хочешь вырасти гением и праведником, а читаешь какого-то Питигрилли — «Пояс скромности, и другие рассказы»?

— В «Поучениях отцов» ведь сказано: «и знай, что ответить еретикам»[55], — с ходу ответил Мейлахка.

— А что отвечать на сложный вопрос из Геморы, ты уже знаешь? — спросил реб Менахем-Мендл и ущипнул Мейлахку двумя пальцами за плечо так, что тот скривился от боли. — Ты читаешь грязные книжки и к тому же вносишь нечистое в чистоту, говоря, что тебе важно знать, что отвечать еретику.

Расплакаться, как маленький мальчик, единственному сынку Зельды-жестянщицы больше не подобало. Он встал и заявил, что уезжает домой. Реб Менахем-Мендл испугался не на шутку, как бы Мейлахка действительно не уехал и как бы за ним не последовали другие. Поэтому он больше не стал отстаивать свою честь как главы ешивы, а принялся просить у Мейлахки прощения. Реб Менахем-Мендл видел, что ученики не боятся и не уважают его. Ему надо было пойти к сыну и к зятю раввина, к этим великим новогрудковцам, чтобы они спасли ешиву.

Глава 4

— Эти книжки еще хуже, чем дочери Моава[56], соблазнявшие сынов Израиля в пустыне. Однако нет ревнителя, нет Пинхаса[57], который вступился бы за честь Торы и остановил бы эпидемию, — так говорил реб Менахем-Мендл раввину.

Реб Мордхе-Арон Шапиро не выносил, когда во время еды кто-нибудь посторонний заглядывал ему в глаза. К тому же сейчас он ел холодную рыбу и очень боялся, как бы какая-нибудь косточка не застряла у него в горле. За столом сидели также его сын и зять вместе с женами — молодыми раввиншами с белыми, словно отштукатуренными, лицами. Домашние вместе с отцом беспокоились, как бы он не подавился рыбной костью. До него, нового валкеникского раввина, дошли слухи, что реб Гирша Гордон, зять старого раввина, подстрекает против него обывателей за то, что он не вмешался в ссору с библиотекарями. Реб Мордхе-Арон уже представлял себе, как останется без средств к существованию. Община больше не будет платить ему, хозяйки перестанут покупать у его раввинши свечи на субботу и дрожжи для выпечки халы. Тогда он будет плакать и жаловаться на тот день, когда променял Свислочь на Валкеники. И как будто мало реб Гирши Гордона, так к нему имеет претензии еще и какой-то реб Менахем-Мендл!

— Это не мое дело. Директор реб Цемах Атлас должен сам заботиться о своей ешиве, — сказал раввин, вытирая салфеткой липкие пальцы.

Реб Менахем-Мендл принялся требовать помощи от сына и зятя раввина: они ведь оба новогрудковские спасители многих и разъезжают по местечкам, чтобы укреплять тамошние ешивы. Так почему же они никогда не заходят в валкеникскую начальную ешиву, чтобы провести беседу, повлиять на учеников?

— Тесть ведь вам уже ответил, что директор ешивы должен этим заниматься, а не мы, — говоря это, зять раввина со всем пылом затряс костлявыми плечами. Реб Менахем-Мендл ждал, что ответит сын раввина, этот великий новогрудковский мыслитель и сочинитель. Реб Сендер-свислочанин, на чьем круглом розоватом лице вечно цвела свежая улыбка, понял, что на этот раз должен что-то сказать. Его яркие, якобы по-детски удивленные глаза вдруг блеснули с какой-то стеклянной остротой, голос тоже стал острым и резким: он ничем не может помочь, Новогрудок еще не забыл, что натворил в свое время реб Цемах Атлас.

— Но он ведь уже давно вернулся с покаянием к вере! — воскликнул реб Менахем-Мендл и напомнил им тот стих из книги пророка Йехезкеля, где говорится, что даже законченному нечестивцу не засчитываются его прежние грехи, если он раскаивается всем сердцем. Сын и зять раввина обменялись улыбками и ничего не ответили. Раввин сердито посмотрел на них. Он был сердит из-за того, что они оба смолчали. Они не уважают директора ешивы, но все-таки боятся связываться с ним, потому что Махазе-Авром на его стороне. А Махазе-Авром, говорят они, совсем не такой тихий человек, каким кажется.

— Ведь реб Авром-Шая-коссовчанин не дает даже пылинке упасть на реб Цемаха Атласа. Он стеной стоит за него. Так что пойдите к реб Аврому-Шае и расскажите ему, что происходит в ешиве! — прокричал раввин, обращаясь к реб Менахему-Мендлу. — А этому реб Цемаху Атласу прямо скажите: «Решайте, чего вы хотите!» Если он хочет и дальше оставаться директором ешивы, то должен обратить внимание на своих учеников. А если хочет продолжать сидеть в уединении в Холодной синагоге или в общинной чердачной комнатушке, то пусть скажет, что он больше не директор. Тогда мы найдем на его место кого-нибудь другого. Может быть, лучшего, чем он.

Однако на смолокурню реб Менахем-Мендл не пошел. Ведь Махазе-Авром уже один раз высказал свое недовольство тем, что реб Менахем-Мендл пришел к нему жаловаться. Так что же ему, реб Менахему-Мендлу, снова идти теперь с жалобами? Он только отвлечет Махазе-Аврома от изучения Торы, а сам окажется в роли сплетника. А вот к директору ешивы он зайдет и поговорит с ним серьезно. Реб Менахем-Мендл нашел своего товарища вечером на квартире. Он открыл дверь в комнату директора и вошел в темноту. Цемах лежал на кровати в одежде. Голубоватый неверный ночной свет играл на его осунувшемся, бледном лице, окруженном разросшейся черной как смоль бородой. Цемах сел и спустил ноги с кровати.

— Почему вы не зажигаете огня? Вы что, не дай Бог, больны? — спросил реб Менахем-Мендл.

— Я здоров, но огонь мне мешает, — недружелюбно ответил директор ешивы. Реб Менахем-Мендл оставил дверь наполовину открытой, чтобы в комнату проникал хоть какой-нибудь свет из соседней комнаты. Он уселся в полутьме на стул поближе к входу и принялся рассказывать о том, что происходило в ешиве. Какое-то время Цемах сидел на кровати потрясенный и бормотал:

— Вся ешива принялась за чтение нерелигиозных книжек?!

Однако вскоре им снова овладели подавленность и бессилие.

— Пока что я в таком состоянии духа, что ничего не могу сделать.

— Так откажитесь! — вскочил со стула реб Менахем-Мендл. — Я до сих пор не знаю, что с вами произошло. Но как бы то ни было, если вы больше не чувствуете в себе сил управлять ешивой, то откажитесь!

— Да-да, у ешивы должен быть лучший директор, чем я, — мрачно кивнул в знак согласия Цемах, став вдруг похожим на какого-нибудь душевнобольного из Декшни.

— Если вы откажетесь, то будут искать и найдут другого директора, — воскликнул реб Менахем-Мендл и с наивным чистосердечием рассказал реб Цемаху Атласу о своем разговоре с детьми раввина.

— Долго искать не придется, — поднял голову реб Цемах Атлас, и в скупом свете, проникавшем в его комнату из соседней, освещенной, его глаза заискрились черным углем. — Я знал, еще как знал, что сын и зять раввина хотят забрать у меня ешиву. А что они, Сендер-свислочанин и Гершл-жвирянин, еще вам обо мне сказали?

— Никто вас в доме раввина, не дай Бог, не оговаривал. Напротив, сам раввин рассказал, что Махазе-Авром заступается за вас, не дает пылинке на вас сесть, — ответил реб Менахем-Мендл. Однако эти его успокоительные и честные слова только испортили все.

— Значит, вы признаете, что Сендер-свислочанин и Гершл-жвирянин ходили на смолокурню, чтобы говорить там против меня, но Махазе-Авром за меня заступился. А я доныне даже не слыхал[58], что Махазе-Авром мне такой душевный друг и заступник, — заговорил Цемах злым и издевательским тоном, стиснув свои руки подрагивавшими сжатыми коленами. — Я прекрасно понимаю, что на уме у этих двоих моих бывших товарищей! Вы можете передать им от моего имени, что они не станут моими наследниками. Я основал эту ешиву, я был и остаюсь ее главой и директором!

— Конечно, конечно, оставайтесь первым главой ешивы и ее директором! Вам только надо снова начать заходить в вашу ешиву и проводить уроки, а также обратить внимание на поведение учеников, — воскликнул реб Менахем-Мендл. Но как только он заговорил о войне, которую необходимо начать против светских книжек, директор ешивы снова погрузился в состояние мрачной беспомощности и сказал, что в его нынешнем состоянии духа ничего не сможет сделать.

— Так что же будет? — спросил реб Менахем-Мендл, а реб Цемах Атлас ответил:

— Ничего. Ученики будут читать эти дурацкие истории до тех пор, пока им не станет от них тошно, и тогда они вернутся к изучению Геморы.

Низенький, худенький глава ешивы шел по Синагогальной улице к себе на квартиру помрачневший, как будто в его голову проник мрак комнаты директора ешивы. Помимо бед реб Менахема-Мендла в ешиве, жена не переставала жаловаться ему в письмах на то, что больше не может быть одна. К тому же он страшно тосковал по их мальчику.

На квартире у реб Липы-Йоси в последнее время тоже был ад. Жена резника ссорилась со своим мужем намного больше, чем раньше, а ее отец реб Липа-Йося кричал зятю с бешеной злобой, что тот своего не добьется. Чего хотел реб Юдл и чего он не добьется, реб Менахем-Мендл понятия не имел. Во всяком случае, он не собирался бросать ешиву на произвол судьбы, возвратившись в Вильну. Он станет вести уроки, пока ученики будут приходить его слушать. А обывателям он скажет, что сделал все, что мог, чтобы остановить эпидемию нерелигиозных книжек. Большего он сделать не может.

Молодые женщины сидели на крылечках, поздравляя друг друга. Жена резника Хана-Лея снова была беременна и ходила между соседками, заламывая руки: сердце подсказывает ей, что на этот раз она родит мальчика, а ее Юдл готовится сам сделать сыну обрезание. Женщины ужасно издевались над Ханой-Леей, говоря, как бы ее муж, этот недотепа, не зарезал сына, как он портит скотину, которую режет так, что она становится некошерной. Реб Менахем-Мендл, квартирант резника, не знал, почему реб Липа-Йося и его дочь в последнее время так беснуются по поводу младшего резника, точно так же, как не понимал, почему у этих женщин, сидящих на крылечках, так хорошо на душе, что они непрерывно смеются.

Понемногу жители местечка разошлись, в синагоге погасли светильники, обыватели вернулись домой после изучения Торы. Окна синагоги выглядели словно затянутые облаками грусти. В конце месяца ав, прозванного ав-утешитель[59], сыны Торы начали приходить в синагогу и по вечерам, а наиболее прилежные засиживались и за полночь. Теперь ешива пустовала, темнота таилась во всех ее углах. Ученики сидели по квартирам или в странноприимном доме и читали светские книжки. Вместо голоса Торы по ночам раздавался из прибрежных кустов задорный смех, то и дело взвизгивали девушки. Парочки из библиотечной компании лежали там, как дикие утки в камыше. Надгробия на противоположном берегу прятались глубже в траву и в темноту, чтобы не слышать этого затаенного шушуканья, этих звуков развратных поцелуев и голодного мычания. Высокие кусты над головами спрятавшихся в них парней и девушек раскачивались, трепетали в такт их вожделению, вода припадала к берегу с тихим плеском затаенного лихорадочного желания.

После полуночи парочки выбирались из своих укрытий. Парни и девицы, обняв друг друга за талии или за плечи, отправлялись к рыночной площади. С тех пор как библиотекарей утром в субботу «Нахаму» вышвырнули из синагоги, по местечку ходили как новая поговорка слова, которые реб Гирша Гордон крикнул Дону Дунецу: «Мидраши, говоришь? А кисти видения ты носишь?» После полуночи эти черти из библиотеки выстраивались в ряд напротив дома реб Гирши, Меерка Подвал взмахивал рукой, как мечом, и вся компания в полную грудь рявкала, как полк солдат на параде:

— Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь вселенной, который освятил нас Своими заповедями и дал нам повеления о кистях видения.

— Цицес![60] — разносилось по пустому рынку и между домов, как будто черти скакали там. Откуда-то набегал пыльный ветер, подхватывал этот крик и разносил его по местечку:

— Цицес! Цицес!

Эхо рассыпалось и неслось на противоположный берег реки через деревянные мосты.

— Цицес! Цицес! — как будто покойники пробудились с криком, что приходит время воскрешения мертвых, и требуют, чтобы им принесли на кладбище арбеканфесы с кошерными кистями видения.

Жена реб Гирши Гордона садилась на кровать, обливаясь потом. Каждую ночь она ожидала этих проклятых голосов и вздрагивала, услыхав их. Реб Гирша тоже садился на кровати, давясь злостью. С непонятно чьими голосами из ночи он не мог бороться. Эти безбожники выкрикивали: «Мидраши, говоришь? А кисти видения ты носишь?» — и эти слова подрывали его авторитет в глазах людей гораздо больше, чем его многолетние конфликты с противниками. Даже очень религиозные обыватели улыбались в усы этой дурацкой шутке, этим словам, вырвавшимся по ошибке, когда он кричал на этого безбожника Дона Дунеца. Реб Гирша рвал на себе бороду, скрипел зубами и ворчал в темноте, обращаясь к жене:

— А ты еще настояла, чтобы Бейнуш остался на лето в местечке! В Каменце он бы сидел и учил Тору, а здесь шляется без дела со своей резной тросточкой…

Жена не хотела раздражать мужа еще больше, она молчала и думала о том, что он действительно жесткий человек, как говорят люди. Ведь Бейнуш был сыном Гирши от первой жены. Тем не менее именно она относилась к пасынку как к родному сыну и высказала мнение, что раз уж Бейнуш остался в местечке на какое-то время после Пейсаха, чтобы проводить своего деда, старого валкеникского раввина, уезжавшего в Эрец-Исроэл, так пусть уж останется на все лето и наберется сил. Он слабый паренек, гораздо болезненней других ешиботников, сидевших в Валкениках на даче. Раз в жизни Гирша послушался ее и вот теперь злится и кричит:

— Женщина, Тору надо учить на чужбине, скитаясь и надрываясь, тогда Тора любима и дорога!

Чарна лежала в своей девичьей комнатке, зарывшись головой в подушки, и плакала. Она очень любила отца и всегда гордилась тем, что в местечке относились к нему с почтением. Вдруг все изменилось, ей было стыдно пройти по улице. Даже когда она заходила к какой-нибудь подруге, лица всех домашних становились веселыми, всем хотелось смеяться. О чем бы ни говорила компания парней, они всегда начинали со слов: «Мидраши, говоришь? А кисти видения ты носишь?» Чарна плакала в подушку и думала, что убежит из Валкеников куда глаза глядят.

Ее полуродной брат Бейнуш тоже не мог заснуть в своей кровати в библиотечной комнате реб Гирша. Он боялся, как бы отец не нашел под книжным шкафом спрятанные там светские книжки. В самых набожных раввинских домах дети читали теперь такие книги открыто, а он должен был беречься, как огня. Книги ему приносил Меерка Подвал в лес, где они встречались. Меерка Подвал поклялся, что никто никогда об этом не узнает. Однако Бейнуш собирался попросить, когда они снова встретятся в лесу, чтобы компания из библиотеки перестала скандалить под окнами его отца. А если нет, он больше не будет брать у них книги.

Глава 5

В еврейской деревне Декшня был собственный резник, который, кроме того, по утрам изучал с деревенскими евреями Мишну и книгу «Эйн Яаков» по вечерам. Резник умер, а нового деревенские евреи найти не смогли. Им приходилось посылать в Валкеники, чтобы зарезать курицу на субботу, точно так же, как им приходилось ходить туда по пятницам в баню и в праздники на молитвы. Однако декшнинские евреи очень тосковали по ребе, который изучал бы с ними по вечерам главу из «Эйн Яаков», чтобы они не тонули в унынии, как их постояльцы, эти пропащие, погруженные в депрессию душевнобольные. Поэтому колонист Гавриэл Левин отправился в Валкеники и рассказал занимавшемуся ешивой общинному активисту, портному реб Исроэлу, что хочет нанять в качестве ребе одного из ешиботников. Реб Исроэл посоветовал ему обратиться к самому старшему из ешиботников — Йоэлю-уздинцу. После долгого размышления Йоэль отказался. Он решил, что, пока будет пешком идти три версты в Декшню и еще три версты назад из Декшни, он, без сомнения, запылит ботинки, брюки, пиджак и шляпу. Ему не стоит этого делать. Тогда портной посоветовал колонисту поговорить с Шией-липнишкинцем. Он блестящий знаток, илуй, хотя немного диковат. Гавриэл Левин ответил портному, что не боится того, что илуй диковат. Он даже не боится держать у себя сумасшедшую Эльку Коган из Новых Свенцян[61]. Шия-липнишкинец сразу же согласился. Прошагать три версты для него пустяк. А потерять время, которое могло быть потрачено на изучение Торы, он тоже не боялся: по дороге он сможет повторить наизусть половину трактата «Бава батра».

Шия позарился не на заработки, его привлекла возможность учить Торе. У него в голове был целый мир новых комментариев, причем и на Агадату[62] тоже. Записывать у него терпения не было, поэтому свои комментарии он хотел излагать устно. Однако он быстро понял, что колонисты не способны оценить его усилий. Тем не менее он не стал кричать на них: «Глупцы, сыны придурков! Недоумки, сыны тупиц!» — как имел обыкновение кричать на мальчишек в валкеникской ешиве. Он старался разъяснить историю из книги «Эйн Яаков» старым бородатым ученикам настолько ясно и медленно, насколько мог. Постепенно у него наладились с деревенскими евреями прекрасные отношения, и он уже с нетерпением ждал вечера, когда сможет сидеть в маленькой декшнинской синагоге и разъяснять своим евреям слова талмудических мудрецов. Деревенские евреи, со своей стороны, не понимали большую часть речей илуя. Однако по тому, как он размахивал руками, вращал глазами и кусал свою черную бородку кривоватыми зубами, они догадывались, что он, должно быть, исключительно тонкий знаток Торы. Они ощущали, как мозг несет его вдаль и вглубь. И поэтому испытывали к нему глубокое уважение и не обращали внимания на его разлезающуюся одежду и на то, что он ходил с полотенцем на шее вместо рубахи.

Чтобы ему не надо было ходить из местечка и обратно, липнишкинец оставался в деревне на три дня подряд — понедельник, вторник и среду. Он ел и спал в большой квартире Гавриэла Левина. У колониста Левина не было детей, и он был состоятельнее других декшнинцев. У него было много земли, пара коров, пасека, а семья его пациентки из Новых Свенцян платила ему сто пятьдесят злотых в месяц.

Элька Коган заболела после своей первой беременности. Когда не бесновалась, она лучилась тихой радостью и добротой. Она помогала хозяйке во всех домашних делах, и ее лицо при этом светилось обаянием, словно у любящей племянницы, приехавшей в гости издалека. Элька играла, как ребенок, с кошкой в доме, с собакой во дворе, гладила их и разговаривала с этими животными, как с людьми. Она напоминала хозяину, чтобы он дал сена лошади и выгнал коров на пастбище. Когда хозяйка доила коров в коровнике, Элька стояла счастливая и смотрела, заложив руки за фартук. Однако как только ее муж, новосвенцянский экспедитор Коган, приезжал вместе с их мальчиком в Декшню, Эльку словно подменяли. Она забивалась в уголок и смотрела на посетителей с немым смертельным ужасом. А когда муж подталкивал поближе к ней их мальчика, она начинала дрожать всем телом, как будто к ней впустили какую-то страшную зверушку, которая высосет кровь из ее жил. У новосвенцянского экспедитора были после этого претензии к хозяину: ведь тот писал ему, что Элька уже нормальна, как все нормальные люди! Гавриэл Левин оправдывался, что писал правду, Элька действительно была в последнее время здорова и спокойна, как его собственная жена.

Муж с сыном уезжали, и добродушная больная становилась самой буйнопомешанной в этой деревне, полной наполовину неподвижных пациентов. Она так бушевала, что приходилось запирать ее в комнату с решетками на окнах. Элька просовывала свою растрепанную голову между прутьев и орала:

— Заберите от меня этого байстрюка! Я не хочу ребенка, это не мой ребенок! Я еще девушка, девушка! Я не шлюха! — А через пару минут она уже рыдала: — Мое дитя! Мой мальчик! Злодеи оторвали меня от моего ребенка!

У окна собирались другие душевнобольные и смотрели, как Элька грызет зубами решетку. Некоторые смотрели молча, погруженные в депрессию, другие громко смеялись. Однако большинство впадало в гнев и рычало на всю деревню, чтобы отсюда забрали эту крикунью, она ведь сумасшедшая! Сумасшедшая!..

После пары дней беснования Элька успокаивалась и улыбалась через окно черной собаке, смотревшей на нее снизу умными, преданными красноватыми влажными глазами. А поскольку Элька не могла погладить собаку по спине, то гладила железную решетку. Элька от всего сердца смеялась и говорила с погруженными в депрессию больными, слонявшимися по деревенской улице и не обращавшими на нее никакого внимания. Хозяин выпускал ее из заточения, и она снова становилась тихой и веселой маленькой женщиной с локонами, выбивавшимися из-под платка, и доброй, как бабушка. Год спустя муж с подросшим мальчиком снова приезжал, и все повторялось снова. Муж перестал приезжать и стал пытаться получить разрешение от ста раввинов взять без развода вторую жену, потому что с сумасшедшей нельзя развестись.

Даже светский человек, попавший в деревню в качестве гостя, не догадался бы, что молодая женщина, живущая в доме Гавриэла Левина, больна. Тем более не догадался не смотревший на женщин Шия-липнишкинец. Однако Элька как раз смотрела на молодого ребе и видела, как он проглатывает за пару минут свою трапезу. Она слыхала и то, как он жаловался хозяину, что в маленькой декшнинской синагоге не хватает святых книг. Он не может обходиться без книг ни минуты. Элька, обрадованная и восхищенная, подумала и поставила в его маленькой спальне ведро воды, миску и медную кружку, чтобы ему не надо было делать утром четыре шага до воды для омовения кончиков пальцев. А когда Шия, по своему обыкновению, стремительно проносился из одной комнаты в другую, Элька уступала ему дорогу и поправляла платок на голове, как делала в пятницу вечером, когда хозяин произносил субботний кидуш.

Точно так же, как больные задерживали каждого чужака, они задерживали первое время и ешиботника, и каждый доверял ему какую-нибудь семейную тайну или жаловался на несправедливости, совершенные этим миром в отношении говорящего. Шия дрожал перед сумасшедшими, и колонистам постоянно приходилось его успокаивать, говоря, что эти больные даже мухи не обидят. Потом больные стали обращать на него не больше внимания, чем на прочих жителей деревни. Они стояли по обе стороны длинной улицы и глазели, а ешиботник несся между ними, как стремительный поток между берегами, покрытыми густыми, перепутавшимися между собой отмершими растениями. Только один безумец, Вольф Кришкий, долгое время не оставлял в покое липнишкинца.

У этого богатого обывателя из какого-то польского местечка был пунктик не оставлять ни на минуту тюк своей старой, изношенной десятки лет назад одежды. Боясь, как бы у него не украли какую-нибудь тряпку, он таскал с собой этот большой тюк из комнаты в комнату, к столу на трапезу, в уборную, на улицу во время прогулки, в синагогу, — куда бы ни шел. Вольф Кришкий был среднего роста, широкоплечий, с усами, похожими на щетку, с широкой черной бородой, не поседевшей за все годы, проведенные им в Декшне, и с веселыми шутовскими глазами, смотревшими из-под нависающих бровей, — он совсем не походил на других пациентов, на эти застывшие тени.

Всегда, когда Шия-липнишкинец выходил из дома Гавриэла Левина, его поджидал Вольф Кришкий с тюком тряпок, лежавшим у его ног, и всегда задавал один и тот же вопрос: почему он не женится? Илуй выпускал из кривоватых зубов жеваную бородку, пялил глаза на вопрошавшего и сам удивлялся: действительно, почему? Вольф Кришкий хитро подмигивал: нравится ли ему Элькеле? Она свежая бабенка, теплая телочка! В мозгу илуя перелистывались сотни листов Геморы, которые он еще должен был повторить, и ему хотелось обложить этого придурка, сына тупицы, руганью с ног до головы за то, что он отвлекает его от изучения Торы. Именно в эту минуту Вольф Кришкий с подозрением спрашивал, не хочет ли Шия утащить у него что-нибудь из одежды. Шия-липнишкинец вспоминал, что имеет дело со слабоумным, и молчал. Несколько раз Вольф Кришкий спрашивал, дома ли Гавриэл Левин и его жена или же Элькеле одна, совсем одна? Шия истолковывал это таким образом, что душевнобольной боится, как бы Гавриэл Левин не украл его гору тряпок. Он успокаивающе говорил, что хозяин и хозяйка работают в поле, а Элька одна, совсем одна. Шия-липнишкинец уже заметил в доме эту женщину и удивился тому, что она разговаривает с кошкой, как с человеком:

— Бездельница, вместо того, чтобы подстерегать у щелей и ловить мышей, ты уходишь на целый день гулять!

Через какое-то время хранитель тряпок тоже перестал поджидать липнишкинца. Больше никто не оглядывался на илуя, и он был этим очень доволен. Ему очень нравилось сидеть целыми днями одному в маленькой декшнинской синагоге и, не отрываясь, изучать Тору. Он нашел решение и проблеме недостающих книг. Он брал их из валкеникской синагоги и возвращал, просмотрев. В мозгу Шии появился план: вместо того, чтобы приходить в Декшню только на три дня в неделю, перебраться сюда совсем. В валкеникской ешиве у него много времени уходит попусту. Он не может отогнать от себя учеников, лезущих с вопросами, а еще ему приходится трижды в день ходить на кухню, чтобы поесть. Однако в первый понедельник после начала месяца элул, когда Шия пришел в деревню и хотел поговорить с хозяином о том, чтобы поселиться в Декшне, он вздрогнул от диких криков. Элька снова бушевала, запертая в комнате с решеткой на окне.

Чтобы ешиботник не испугался находиться с сумасшедшей под одной крышей, хозяин никогда прежде не разговаривал с ним об Эльке Коган. Теперь же Гавриэл Левин рассказал, кто такая его пациентка и в чем состоит ее безумие. Вот уже скоро год, как она спокойна и здорова, как все здоровые. Вдруг в прошлую пятницу его и его жену разбудили дикие крики. Они нашли Эльку валяющейся на земле, бьющей себя кулаками в живот и издающей безумные вопли. Они кричала, что не хочет этого байстрюка, она вообще не хочет ребенка. Элька беременна. Но кто мог это сделать? Ясно, что не кто-то из старых деревенских жителей и, конечно, не кто-то из заживо похороненных больных, находящихся здесь десятки лет. От нее самой ничего нельзя добиться, она ничего не помнит, кроме того, что беременна. Единственный, кого она упоминает по имени и клянет на чем свет стоит, — это ее муж, который не был в Декшне больше года.

Колонист Гавриэл Левин служил солдатом в армии русского императора, и у него осталась привычка носить шапку, сдвинув ее немного набок. По его фигуре и выправке можно было подумать, что он не слишком тщателен в соблюдении заповедей. Однако декшнинские и валкеникские обыватели знали, что Гавриэл — честный и богобоязненный еврей. Его единственная претензия к Небесам состояла в том, что у него не было детей. Поэтому на его лице всегда лежала печаль. Гавриэл крутил головой во все стороны, как будто искал виновного в этом в своем доме.

— Так кто же это все-таки сделал? Разве что я сам, — сказал он, указывая обеими руками на самого себя, и остался стоять с погасшим взором, похожий на какого-нибудь декшнинского душевнобольного, пребывающего в депрессии.

— Чтобы такое помешательство было у моих врагов! Ты умом тронулся?! — крикнула его жена и тоже застыла в неподвижности перед ешиботником, в немом испуге смотревшим на хозяина и хозяйку.

Вечером у миньяна декшнинских евреев не было настроения изучать «Эйн Яаков». Гавриэл Левин и другие колонисты сидели в своей маленькой синагоге вокруг стола и ломали головы, кто мог сотворить такую гнусность. Однако ничего не смогли придумать и стали спрашивать молодого ребе: он ведь много раз оставался один в доме, когда хозяин и хозяйка уходили в поле работать, не замечал ли он, чтобы кто-то заходил? Ни Гавриэл Левин, ни другие декшнинские евреи не хотели даже допускать мысли, что молодой ребе может оказаться виновным. Липнишкинцу еще меньше, чем всем остальным, приходило в голову, что его можно заподозрить в том, что он покусился на мужнюю жену, к тому же сумасшедшую. Но сколько он ни напрягал своей головы илуя, ничего не мог вспомнить. Ему с его острым умом, сделавшим его знатоком Торы, не могло прийти в голову, что этот безумный хранитель тряпок Вольф Кришкий, постоянно поджидавший его на улице и спрашивавший, дома ли хозяева, заходил к Эльке сразу же после того, как он, Шия, уходил в синагогу.

Декшнинские евреи еще долго сидели вокруг стола в своей маленькой синагоге и спорили о том, что же надо предпринять. Одни считали, что все это дело надо передать на рассмотрение валкеникской гмины[63], чтобы беременную забрали в поветовую[64] больницу и сделали ей там операцию. Лучше самим все рассказать, чем дрожать, опасаясь доноса. Другие считали, что этот скандал надо скрыть и сделать все, что необходимо, чтобы у душевнобольной не было ребенка, потихоньку. Если узнает гмина, приедет комиссия, полиция, эта история дойдет до родственников пациентов, и они скажут: «Если Декшня не может уберечь даже от беременности, то поди знай, что еще там может случиться». Те, кто платит, заберут своих больных, и деревня останется без хлеба. Колонисты сдвинули головы над столом и тихо спорили, как будто опасаясь стен своей маленькой синагоги, а ребе-ешиботник молча их слушал.

Всю ночь в доме Гавриэла Левина Шия-липнишкинец не мог сомкнуть глаз, так громко кричала запертая душевнобольная. Во вторник утром Шия сказал хозяину, что возвращается в местечко. С ним договорились на летние месяцы, тамуз и ав. В элуле погода обычно плохая, и нельзя ходить пешком на такие расстояния. Тем не менее он все-таки еще остался бы здесь: погода пока что хорошая и ему нравятся местные евреи. Он даже думал совсем переселиться в Декшню. В Валкениках его слишком часто отвлекают от изучения Торы. Однако теперь в деревне он будет еще больше времени тратить попусту. Он не может выносить воплей душевнобольной, а у обывателей к тому же теперь голова совсем не лежит к изучению Торы. Поэтому он вернется в местечко.

Гавриэл Левин не ожидал такого резкого поворота. Его обидело, что ешиботник, проживший у него два месяца в самых лучших условиях, покидает его в час беды. Тем не менее колонист вместе с женой проводил ешиботника на крыльцо и тепло распрощался с ним. Шия спустился по ступенькам со стопкой книг под мышкой. Вдруг он услыхал рыдания:

— Жених мой, куда ты бежишь?!

Это кричала Элька Коган. Только тогда Шия-липнишкинец на самом деле побежал между полями. Он бежал так, пока не добежал до валкеникской синагоги, и сразу же набросился на Гемору, чтобы заглушить напевом изучения Торы этот крик сумасшедшей, все еще звучавший у него в ушах. Однако к нему сразу же пристал реб Менахем-Мендл и спросил, почему он на этот раз вернулся из Декшни во вторник, а не в четверг.

— Закончил семестр, — пробурчал Шия. Он не хотел тратить время на пересказ всей этой истории. Взгляд его прищуренных глаз перепрыгивал с Раши на Тойсфойс, точно так же, как законоучитель Рейш-Лакиш[65] из Геморы перепрыгнул с одного берега реки на другой. Реб Менахем-Мендл почувствовал, что должен выговориться, рассказать, что у него на сердце. Как сказано, «тревога на сердце человека — пусть расскажет о ней»[66].

— Липнишкинец, в ешиве катастрофа. Среди сынов Торы распространилась эпидемия чтения светских книжек, и никто даже не пытается остановить эту заразу.

Около полудня, в часы, когда синагога всегда была битком набита, теперь над томами Геморы раскачивались всего несколько учеников, как одинокие ржаные колоски на сжатом поле. Какое-то мгновение взгляд косоватых глаз илуя блуждал по пустым скамьям, и вдруг он начал, брызжа слюной, произносить какие-то слова, половины которых реб Менахем-Мендл не понимал. Да чего от него все хотят? Там — сумасшедшие и тут — сумасшедшие. Из Декшни ему пришлось убежать из-за помешанной мужней жены, забеременевшей неизвестно от кого, а в стены валкеникской синагоги вошло помешательство светских книг. Безумный мир! Мир помешанных! И Шия-липнишкинец принялся глотать Гемору, как обгоревший, гибнущий от жажды человек выхлебывает целый ковш воды. Реб Менахем-Мендл тихо отошел от него и с завистью подумал, что илую хорошо: он не несет ответственности за ешиву.

Глава 6

Меерка Подвал из Паношишока решил вплотную заняться двумя старшими ешиботниками, уздинцем и липнишкинцем. Он однажды нагнал уздинца, когда тот прогуливался вдоль берега Меречанки, и заговорил с ним.

— Парень, ходящий в женихах, должен в наше время быть начитанным, — сказал он.

Йоэль-уздинец начал, по своему обыкновению, морщить лоб — вверх-вниз, как он всегда делал, когда раздумывал, давать или не давать ссуду. Потом ответил:

— Прочитайте вы для меня эти книжки и коротенько перескажите мне, что там написано.

Меерка Подвал объяснил ешиботнику, что главное в этих книжках — стиль, а не сюжет. Поэтому он, Йоэль-уздинец, обязательно должен прочитать их сам, чтобы его будущая невеста увидела, насколько он интеллигентен. Засидевшийся в холостяках ешиботник отвечал, что не ищет начитанной невесты, что для него начитанность невесты скорее недостаток.

— А что такое дуэль, вы знаете? — неожиданно спросил он, придвинувшись вплотную к искусителю.

— Дуэль? — Меерка посмотрел на этого бездельника, застрявшего в феодальной романтике. — Дуэль — это когда двое мужчин стреляются из пистолетов или сражаются на клинках из-за девушки.

— Вот видите! Хотя я не читаю светских книжек, я прекрасно знаю, о чем говорится в ваших романах, — победно воскликнул Йоэль-уздинец, и все морщины на его лбу сразу же разгладились. — Вы хотите, чтобы я отвлекался от учебы ради того, чтобы читать истории о молодых людях, которые режут друг друга ножами, как какие-нибудь убийцы, из-за какой-то бабы?

«Дурак, — подумал Меерка. — Если бы даже удалось сделать так, чтобы этот глупый старый холостяк стал читать светские книги, то он все равно не ушел бы из ешивы, как не уходят из нее квартиранты странноприимного дома. Все Валкеники уже знают, что ешиботники читают недозволенные книги, и все же они продолжают просиживать скамейки. Победой было бы втянуть в это дело липнишкинского илуя. Он, конечно, полоумный и диковатый фанатик, но если бы он со всей своей усидчивостью набросился на светские книжки, то изучению Торы тут же пришел бы конец. Валкеники перевернулись бы вниз головой, вверх ногами. Но как к нему подобраться? Три дня в неделю он находится в Декшне, а в другие дни сидит с утра по позднего вечера в синагоге». Заходить в синагогу, когда там крутятся обыватели и глава ешивы Менахем-Мендл Сегал, Меерка не хотел. Только после того, как липнишкинец совсем вернулся из Декшни, когда он в одно прекрасное утро промчался с кухни назад к Торе, Меерка заметил его и пошел за ним. Никто больше из ешиботников еще не вернулся в синагогу после еды, а помолившиеся обыватели уже разошлись.

Меерка Подвал еще помнил пшаты с тех времен, когда ему предсказывали, что его будут называть «паношишокским илуем». Он изложил липнишкинскому илую изящный комментарий на одно место из Торы, ответил сразу на три сложных вопроса из трактатов «Бава кама», «Бава мециа» и «Бава батра». Шия привык к тому, что дачники из Мира, Клецка и Радуни заговаривали с ним об изучении Торы, но этот знаток пшатов не выглядел сыном Торы, да и сам его поступок скорее подходил для мальчишки. Поэтому Шия вскричал:

— Ничтожество, что ты болтаешь?! — и в одно мгновение не оставил камня на камне от мальчишеского мудрствования по поводу сразу трех «Ворот»[67], как будто разорвал своими кривыми ногтями кишочки курицы, которую еврейка принесла, чтобы спросить раввина о ее кошерности. Меерка Подвал сделал вид, что перепуган и растерян.

— Какие чудеса! С таким гениальным мозгом вы в два счета могли бы стать профессором. Вам только надо немного поучить светские науки и почитать светские книжки.

Прищуренные глаза Шии полезли из орбит. Согнувшись над стендером, на котором лежал том Геморы, он ткнул указательными пальцами обеих рук в подстрекателя:

— Ты! Ты! Ты! Теперь я знаю, от кого беременна декшнинская сумасшедшая. От тебя она беременна! Раз ты можешь уговаривать сынов Торы, чтобы они читали еретические книжонки, ты можешь изнасиловать помолвленную девицу[68] в Судный день! Это ты — тот, кто овладел безумной мужней женой. Ты разрушитель и вредитель, ты — бодливый бык[69]. Тьфу на тебя! — И Шия харкнул ему прямо в физиономию.

Оглушенный и растерянный, Меерка вытер плевок с лица и огляделся помертвевшим взглядом, словно ища какую-нибудь железяку, чтобы убить бешеную собаку. Однако гнев не ослепил его, он понимал, что драться ему не стоит. Ешиботник сильнее и яростнее него.

— Ты у меня еще поплачешь! — прошипел он и вышел из синагоги прежде, чем ешиботники успели вернуться с завтрака.

Он шел по местечку, едва переставляя ноги и держа руки в карманах, как будто просто прогуливался. Никому бы не пришло в голову, что у него стучит в висках как молотками: что он должен сделать, чтобы рассчитаться с этой собакой? Вместе с ребятами подбить ему оба глаза, наломать бока так, чтобы он кровью харкал? Это было бы неплохо. Но если он расскажет об этом товарищам, они над ним еще и посмеются: кто тебя заставлял связываться с босяком? Забудь о нем! Но не в обычае Меерки было забывать. Он ненавидел святош еще с тех времен, когда сам сидел и учил Тору в валкеникской синагоге и питался в домах обывателей в назначенные дни. Так что он уж, конечно, припомнит это липнишкинцу и проучит его. Ему надо только спокойно обдумать, что делать, и не говорить никому, что тот на него харкнул.

Целый день он слонялся по переулкам, встречал товарищей, зашел в пару домов и повсюду слышал одну и ту же историю: в Декшне забеременела больная Элька Коган из Новых Свенцян, и никто не знает, от кого. Меерка Подвал внимательно слушал и уже понимал, почему липнишкинец кричал ему, что раз он уговаривает сынов Торы читать светские книжки, он наверняка и есть тот самый человек, который имел дело с сумасшедшей в деревне. Явно история с Элькой Коган не дает покоя этому вшивому ешиботнику.

Вечером Меерка Подвал зашел к ешиботникам в странноприимный дом узнать, кто из этой банды уже готов бросить ешиву. Однако ешиботники на этот раз не побежали радостно ему навстречу и не стали с любопытством смотреть новые книги. Они смотрели на него сердито и спрашивали с нескрываемой подозрительностью: кто раструбил по всем Валкеникам, что они читают светские книги? Они же договаривались, чтобы никто об этом не знал. Меерка Подвал хладнокровно пожал плечами: он понятия не имеет, кто об этом раструбил, и их это тоже не должно волновать. Через пару недель — конец семестра, и они разъедутся по домам. На следующий семестр они останутся у себя и пойдут работать. Займутся самообразованием и сделают сознательными и других, разъяснят им, что в период организованной классовой борьбы никто не должен оставаться по ту сторону баррикады. Так почему же их волнует, что в Валкениках знают об их увлечении светскими книгами?

Товарищи из библиотеки предсказывали Меерке, что его пропаганда среди ешиботников ни к чему не приведет. Теперь он увидел, что они были правы. Квартиранты странноприимного дома бросили ему в лицо, что ни о чем другом и не помышляют, как вернуться на новый семестр в ешиву! Мейлахка-виленчанин сказал, что сейчас вообще самое время перестать читать светские книжки. Сейчас начало месяца элул, а в Новогрудке заведено в это время нагонять упущенное и сосредоточиваться на духовном. Подродзинец сказал, что читал бы книжки и в элуле, но проблема в том, что это должно было оставаться в тайне. А поскольку обо всем стало известно, нехорошо, чтобы из-за каких-то книжек глава ешивы реб Менахем-Мендл плакал горькими слезами и говорил, что ешиву разрушают.

— Дело идет к тому, что станет еще хуже, — откликнулся аранец и рассказал, что Шия-липнишкинец сегодня неожиданно вернулся из Декшни из-за произошедшего в доме Гавриэла Левина, у которого он жил. В кухне за едой Шия-липнишкинец смешал младших ешиботников с грязью и грозился разорвать каждую светскую книжку, которую найдет у какого-либо сына Торы.

— Шия-липнишкинец жил в Декшне у Гавриэла Левина? — спросил Меерка Подвал, и его глаза потемнели. — А почему он оттуда ушел? Какое отношение он имеет к этой забеременевшей сумасшедшей?

Аранец ответил, что Гавриэл Левин и другие декшнинские евреи заняты сейчас своими бедами, им не до изучения Торы. От кого забеременела эта сумасшедшая, неизвестно. Да и какая разница? И все ученики, ночевавшие в странноприимном доме, решили не брать пока новых книжек.

— Хорошо, я зайду в другой раз забрать те книги, что лежат у вас, — сказал Меерка Подвал и заторопился из странноприимного дома. За дверью на улице стояла Соя-Этл с метлой в руках. Смотрительница странноприимного дома и кладбища, от которой никто никогда не слыхал громкого слова, теперь визжала и размахивала метлой:

— Пошел отсюда, паршивец, мерзавец! Ты сбиваешь еврейских детей с пути!

Меерка быстро прошел мимо. Мало ему, что все узнают, как сегодня на него харкнул тот ешиботник, не хватает еще, чтобы его огрела метлой могильщица. Он увидел, что задуманное им дело разваливается и что парни поднимут его на смех. Однако теперь дела пойдут лучше, теперь он взорвет всю ешиву сразу и проучит эту бешеную собаку!

В единственном библиотечном зале десяток парочек сидели на скамье вдоль голой бревенчатой стены, законопаченной мхом и сухой травой, и слушали реферат. Длинный Мойше Окунь стоял на возвышении и говорил о Французской революции:

— Нас пытаются убедить, что Французская революция была задумана в Конвенте, где «гора» под руководством Дантона и депутаты-якобинцы, руководимые Робеспьером, вместе победили жирондистов. На самом деле Французскую революцию двигали вперед народные массы из парижских пригородов под руководством великого трибуна Марата, которого буржуазные историки обвинили ни за что ни про что в жестокости. Все это ясно доказал Петр Кропоткин, произведения которого есть в валкеникской библиотеке. — Парни и девушки бросали взгляды на книжные полки, где находился этот Кропоткин, а потом снова смотрели на Мойше Окуня выпученными глазами рыб, вытащенных на сушу. Ребятам хотелось на заросший берег реки. Докладчик же, не считаясь с этим, продолжал с сарказмом говорить о буржуазных историках, пока в библиотеку не вошел Меерка Подвал. Все слушатели обернулись к нему, как к избавителю.

— Новость! Местный ешиботник, Шия-липнишкинец, прожил все лето в Декшне и там обрюхатил больную женщину!

Ребята уже слыхали о декшнинской истории, но не о том, что виноват во всем ешиботник.

— Это правда, Меерка, или это одна из твоих любимых штучек?

Меерка Подвал смеялся и говорил, что вся эта история волнует его, как прошлогодний снег. Он только рассказывает, о чем говорят в местечке. Декшнинские колонисты ужасные святоши, но тем не менее они уверены, что пациентка Элька Коган беременна от ешиботника. Он изучал с колонистами Тору, а жил у Гавриэла Левина, там же, где и больная.

На следующий день об этом уже судачили в домах и на рынке. Вчера еще жалели больную, беспокоились о Гавриэле Левине и других декшнинских евреях, которые могли потерять свой кусок хлеба да еще и заполучить проблемы с властями. Однако слух о том, что это сделал илуй, самый усидчивый и богобоязненный ученик в ешиве, так захватил всех, что о пострадавших попросту забыли. Началось с шушуканья, а потом о липнишкинце заговорили в полный голос, с издевкой и злобным весельем. Лучшие обыватели содрогнулись от этой истории и отправились к зятю старого раввина.

— Разве новость, что невежа ненавидит ученого еврея, а просвещенец ненавидит богобоязненного? — ответил им реб Гирша Гордон с покрасневшим лицом, напоминающим медного льва. — Выйдите в город и кричите «караул!», кричите, что тут устраивают кровавый навет на одного из лучших сынов Торы!

Укрепленные словами реб Гирши евреи подняли крик против еврейских распространителей кровавого навета, которые еще хуже антисемитов. Кто это из декшнинских евреев сказал, что виновен ешиботник? И кто из валкеникских евреев сам это слышал от декшнинцев?

— Когда в церкви звонит колокол, это значит, что у христиан праздник, — отвечали рыночные торговцы, и вся компания отправилась в Декшню.

Увидев валкеникских евреев, входящих к Гавриэлу, колонисты поняли, что это связано с пациенткой и касается всей деревни. Они тоже зашли к соседу. Валкеникские торговцы говорили по-свойски, доброжелательно:

— Как у тебя дела, Гавриэл? Держись, Гавриэл. Что слышно у Эльки, она еще беснуется?

Непрошеные гости расселись вокруг стола, будто они собрались, чтобы уладить недоразумение между своими поссорившимися детьми.

Хозяину не понравились эти гости, которые вмешиваются в чужие дела. Он холодно ответил, что у Эльки больше нет сил бесноваться.

Какой-то парень в брюках галифе с шерстяной накладкой с внутренней стороны бедер широко расставил ноги в сапогах и громко сказал:

— Гавриэл, в Валкениках рассказывают, ссылаясь на тебя, что это сделал ешиботник, который у тебя жил.

Разгневанный хозяин вскочил:

— Никогда я этого не говорил!

Все вокруг стола ждали, чтобы он сказал еще что-то. Однако хозяин вдруг замолчал и испуганно посмотрел на декшнинских колонистов, ответивших ему такими же испуганными взглядами, как будто чужак высказал мысль, мучившую и их.

— Гавриэл, скажи! — попросил тот же рыночный торговец, засунув руки в карманы.

Хозяину показалось, что валкеникцы, смотрящие на него блестящими, масляными глазами, прячут в уголках ртов улыбки. Этим невежественным людям казалось очевидным, что, если этого не сделал ешиботник, это сделал он, Гавриэл. Его жена — старая еврейка, а Элькеле, когда не беснуется, вполне еще молодая, красивая, привлекательная бабенка. От таких мыслей хозяин снова вскочил, чтобы выгнать эту банду, пришедшую пить из него кровь. Однако сразу одумался. Не хватало, чтобы начали говорить, что квартирантка беременна от него самого! Гавриэл развел руками и признался, что его действительно удивило, что ешиботник ушел из Декшни сразу же после того, как произошло это несчастье. «Я не могу выносить ее воплей», — сказал ешиботник. Так что кто знает?

Другие декшнинские евреи щупали свои жидкие сивые бороды жесткими, натруженными пальцами, как щупают подсохший лишай, и говорили, уткнувшись взглядом в стол:

— Что этот парень отличный знаток Торы, сразу видно. Только одно не понятно. Когда хозяин с хозяйкой уходили работать в поле, он оставался в доме, так как же он не замечал, кто приходит в дом и кто выходит? Его спросили, а он ответил, что не знает, а на следующее же утро ушел из Декшни.

Вмешалась жена Гавриэла, сутулая тощая еврейка — кожа да кости. Виновен ли молодой ребе, она не знает, но одна вещь кажется ей странной: когда они с Гавриэлом вышли на крыльцо проводить молодого ребе, Элька увидела его через зарешеченное окошко и начала кричать: «Жених мой, куда ты бежишь?»

— Детки, ясно, что это работа ешиботника, тут всё как на ладони, — сказал один из валкеникских гостей, показывая свою ладонь, широкую, как лопата.

Гости встали: теперь все ясно!

Они вернулись в местечко и рассказали, что правда всплывает, как масло на воде. Мысль о том, что этот придурочный илуй крутил тайный роман с сумасшедшей, всем очень понравилась. Люди начали насмехаться над горсткой лучших обывателей, отказывавшихся верить, что это сделал ешиботник.

— Чтоб у меня был такой большой слиток золота, как велика тяга ко греху у этого богобоязненного ученого ешиботника. Что тут скажешь? Похоже, что его душа размером не больше изюминки.

Глава 7

Липнишкинский илуй увидел, что люди показывают на него пальцами и кричат ему вслед: «Жених мой, куда ты бежишь?» Ни жив ни мертв ввалился он в синагогу и спрятался за томом Геморы. Почему это над ним насмехаются, используя слова, которые крикнула ему вслед сумасшедшая? Глава ешивы реб Менахем-Мендл подошел к Шие-липнишкинцу, опустив глаза, и передал, что раввин просит его незамедлительно зайти. Шия-липнишкинец видел, что все сыны Торы в синагоге повернули головы к нему, будто реб Менахем-Мендл говорил и от их имени тоже. Илуй прежде никогда не имел дела с валкеникским раввином, но сердце не предсказывало ему ничего хорошего.

— Чего от меня хочет раввин? — спросил он с дрожью в голосе и в коленях.

— Раввин сам это скажет, — пробормотал реб Менахем-Мендл, и Шия-липнишкинец пошел за ним с таким видом, словно его ведут на казнь.

Отдыхавшие в Валкениках на даче сыны Торы на месяц Элул вернулись в свои ешивы. Дети раввина тоже уехали. Теперь, не имея рядом с собой сына и зятя, раввин еще больше сожалел, что приехал в это местечко, погрязшее в постоянных скандалах и ссорах. Реб Гирша Гордон послал сказать раввину, что если он и на этот раз будет бояться людей и не заступится за сына Торы, на которого возводят навет, то богобоязненные валкеникские евреи начнут против него войну и будут вести ее до тех пор, пока он не уедет из Валкеников. Придурковатость липнишкинца еще больше разозлила раввина, и он вскочил, весь пылая гневом. Его тонкое, как игла, тело, его колючие плечи и густая борода тряслись от злости: неужели этот молодой человек такой глупец и бездельник, что не знает, что о нем открыто говорят на улицах? Наконец-то Шия-липнишкинец понял, в чем его подозревают. Он зарыдал и в отчаянии вцепился себе в волосы.

— Не кричите! — сказал ему реб Мордхе-Арон Шапиро, заткнув руками уши; он терпеть не мог, когда женщины рвут на себе волосы, а уж о мужчинах и говорить нечего. — Я ни в чем не подозреваю вас, и передо мной вам не надо оправдываться. Задержите во время утренней субботней молитвы чтение Торы и поклянитесь на свитке Торы, что на вас возвели напраслину. Будь вы даже праведником поколения, вы все равно должны, по закону, очиститься от навета. С обывателями говорите, с толпой, с невеждами, а не со мной, не со мной, — сказал ему раввин, трясясь и кривя лицо.

Реб Менахем-Мендл тоже вмешался в разговор и сказал надтреснутым голосом, с лицом, выражавшим мучение:

— Ни один настоящий сын Торы, не дай Бог, ни в чем не подозревает вас, реб Шия, но чтобы город не прислушивался к распространителям лживых слухов и чтобы уберечься от ужасающего осквернения Господнего Имени, вы должны в субботу утром в синагоге поклясться, что невиновны. И, как сказано, «будете чисты перед Богом и перед Израилем»[70]. Так я бы сам поступил.

Этот разговор в доме раввина происходил в пятницу до полудня. У Шии-липнишкинца уже не хватало терпения, чтобы дождаться следующего утра. Обливающийся потом и задыхающийся, он стал останавливать на Синагогальном дворе обывателей и плакаться им, что на него навели напраслину. Один пожилой еврей выслушал его, зажмурив глаза и постукивая палкой по булыжной мостовой.

— Надо вырвать этих лжецов с корнем! — сказал он.

Другой втянул голову в плечи и скромно ответил, что он ни во что не вмешивается. Третий как раз хотел узнать все подробности, а потом ушел, морща лоб, как и подобает судии, который должен основательно и детально все обдумать, прежде чем вынести решение. Ешиботники, смотревшие, как илуй бегает за обывателями и унижается, смущенно отворачивались и говорили между собой, что надо уезжать из ешивы, не дожидаясь окончания семестра. Шия-липнишкинец крутился по Синагогальному двору и бросал во все стороны растерянные взгляды, походившие на взгляды декшнинских душевнобольных. Он не осмеливался войти в синагогу, есть на кухню тоже не пошел. Если Шия-липнишкинец замечал, что мимо него проходит какой-нибудь сын Торы, то со страхом и покорностью уступал ему дорогу, будто на него уже объявили херем[71]. Ему казалось, что он больше не помнит ни слова из того, что учил, как будто даже Тора не хотела иметь с ним дела, пока не станет ясно, что у него ничего не было с мужней женой.

К Шие-липнишкинцу подошел Меерка Подвал из Паношишока. До него долетела весть о том, что ешиботник хочет поклясться перед молящимися в синагоге, что невиновен. Меерке это не подходило. Он не хотел, чтобы обитатели местечка увидели, как этот занюханный косоглазый ешиботник клянется на свитке Торы. Они ведь ему поверят. Меерка подмигнул Шие, давая понять, чтобы тот следовал за ним, и Шия-липнишкинец покорно пошел.

— Вот видите, хоть вы меня оскорбляли и обидели, я вам друг, — сказал Меерка Подвал, остановившись на углу возле Холодной синагоги, у рва, заросшего крапивой. — Эти святоши, обыватели и ешиботники верят всему, что про вас говорят. А я и мои товарищи не верим, хоть вы на меня и бросались за то, что я уговаривал вас читать светские книги.

— Простите меня, — попросил Шия, тронутый до слез тем, что этот парень не верит в навет против него.

— Полностью и немедленно прощаю вас, — ответил Меерка Подвал на смеси идиша с древнееврейским, в манере, принятой у сынов Торы, когда накануне Новолетия они просят друг у друга прощения. Однако в его прищуренных глазах блестела ненависть. Он хотел видеть, как трепещет этот сумасшедший илуй. — Скажите сами, у вас есть голова? Я предлагал сделать вас профессором, а вам больше нравится быть грязным ешиботником, завшивленным отшельником с торчащими из-под штанов завязками подштанников и с замызганными кистями видения. Скажите сами, есть у вас голова?

— Нет, у меня нет головы, — сказал Шия-липнишкинец, трепеща от страха, как бы и этот парень не подумал дурного о нем.

— Это ведь ваше счастье, что вы дурак. Не будь вы дураком, я бы оторвал вам голову за то, что вы плюнули мне в лицо. Теперь послушайте совет человека, у которого есть голова… — И Меерка посоветовал Шие-липнишкинцу, чтобы тот не ходил в субботу на молитву оправдываться перед всеми. Никто ему не поверит, со всех сторон ему будут кричать: «Прелюбодей!» Его вытащат на порог, и все будут нападать на него. А то еще могут связать и передать в руки иноверцев, которые засадят его на много лет в тюрьму. Знает ли он, что полагается тому, кто имел дело с душевнобольной и обрюхатил ее? Шия должен заблаговременно, сегодня же, в пятницу, убежать из местечка. Такого илуя, как он, примут с почестями в любой ешиве, еще ручки будут целовать.

— Если я убегу, это будет осквернение Имени Господня, большое осквернение! Люди скажут, что сын Торы вошел к мужней жене и бежал от наказания. Я останусь и поклянусь на свитке Торы, что не имел с ней дела. Мне поверят, — пробормотал Шия, дрожа и лязгая зубами.

— Не поверят, и вы это знаете, потому-то и боитесь, — рассмеялся Меерка.

— Я отдам свою жизнь, пойду на смерть ради Имени Господнего, — отвечал Шия-липнишкинец, а глаза его при этом нервно бегали.

— Тронутый, тебе место в Декшне! Не понимаю, как даже сумасшедшая женщина могла лечь с таким задрипанным и завшивленным ешиботником. От тебя ведь воняет! — сплюнул Меерка. — Погоди, еще раскаешься, что не делаешь, как я говорю, — махнул он сжатым кулаком и ушел.

«Может быть, действительно бежать?» — Шия-липнишкинец оглянулся вокруг блуждающим взором — и отскочил назад. В низкой наполовину открытой двери женского отделения синагоги стоял директор ешивы и смотрел на него, будто стерег, чтобы Шия не сбежал.

В это утро представитель общины, занимавшийся ешивой, портной реб Исроэл, разговаривал с директором ешивы так возмущенно, как никогда прежде:

— Ученики завели себе моду читать светские книжки, а вы молчите! Устроили гнусный навет на лучшего ученика ешивы, на илуя, праведника, а вы молчите!

Поэтому Цемах сидел в женском отделении Холодной синагоги и спрашивал сам себя: сколько еще он будет молчать? Вдруг он услышал разговор в том же углу двора, куда недавно забрел виленский табачник Вова Барбитолер, искавший вход в женское отделение. Цемах выглянул в окно и увидел, что некто неизвестный разговаривает с илуем, вид у которого напуганный. Цемах подошел к полуоткрытой двери и прислушался. Сразу же после ухода Меерки директор ешивы вышел к липнишкинцу.

— Кто этот парень? Почему он уговаривает вас бежать и почему обругал вас?

— Ребе, сжальтесь надо мною! — припал к нему с рыданиями илуй.

Цемах втащил его в женское отделение синагоги, усадил на скамью и снова спросил про Меерку. Шия-липнишкинец рассказал, как этот парень уговаривал его читать светские книги, как он, Шия, обозвал этого парня подстрекателем и плюнул на него. И вот теперь этот Меерка пришел к нему с предложением бежать. Шия снова затрясся, как в лихорадке:

— Я не убегу, ребе. Я пожертвую собой, я умру ради Имени Господня!

Никогда раньше илуй даже не оглядывался на директора ешивы. Он считал, что еще мальчишкой продвинулся в изучении Торы больше, чем реб Цемах Атлас, а его уроки мусара он вообще в грош не ставил. А теперь он тянулся к директору ешивы, называл его «ребе». Цемах успокоил его, сказал, чтобы он не боялся. Завтра во время молитвы должно обратиться к молящимся. Они выслушают и поверят ему. Директор больше не отпускал липнишкинца и взял его с собой на вечернюю трапезу к портному реб Исроэлу, где его накормили и утешили. Однако сам Цемах был безутешен: он посадил виноградник и позволил скотине вытоптать его.

С настроением и с видом скорбящего, который не может читать поминальную молитву, потому что покойник еще не погребен, Шия-липнишкинец стоял в субботу в синагоге и ждал, пока закончат читать Тору, чтобы он мог взойти на биму. С одной стороны рядом с ним стоял директор ешивы реб Цемах, а с другой — глава ешивы реб Менахем-Мендл. Все трое молчали. Однако обыватели заранее кривились от нетерпения и отвращения, зная, что им предстоит выслушивать ешиботника. Одни не хотели, чтобы он говорил, назло святошам и реб Гирше Гордону, желавшим, чтобы он очистил свое имя клятвой на свитке Торы. Другие не хотели видеть, как еврей, изучающий Тору, плачет и кричит, что он чист от греха, как в старые времена, когда кагал мог накладывать денежный штраф, побивать палками и накладывать херем. Дело идет к Новолетию и к Судному дню, так что, если он согрешил, пусть покается, а дальше — не наше дело. Третья и самая большая группа прихожан просто боялась, что, когда ешиботник выйдет и заговорит, начнется скандал и снова будет осквернена суббота. Поэтому, как только были произнесены благословения после чтения «Мафтира», десятки обывателей закричали кантору:

— Забирайте свиток Торы!

И вся община запела стихи, сопровождающие возвращение свитка в орн-койдеш. Первым из синагоги выскочил реб Менахем-Мендл Сегал. Шия-липнишкинец с растерянно бегающими глазами и отнявшимся языком устремился за ним. Последним вышел директор ешивы — неспешно, как будто не в силах оторвать взгляд от согбенных спин, которые раскачивались набожно и немо, погруженные в тихую молитву «Шмоне эсре».

Молитва закончилась, и евреи могли спокойно отправиться по домам есть чолнт. Тем не менее люди остались стоять на своих местах. Часть обывателей сокрушались, что не дали ешиботнику оправдаться, другие раскаивались, что сами себя лишили бесплатного театра. Реб Гирша Гордон подошел к раввину и указал на него пальцем:

— Вы не должны были допустить, чтобы свиток Торы забрали, пока не выслушали сына Торы. Затем вы должны были провозгласить, что наложите херем на любого, кто повторит слова этого навета. Но вы этого не сделали из-за своей трусости! Для меня вы больше не валкеникский раввин!

— Что вы от меня хотите?! — мялся под его взглядом реб Мордхе-Арон Шапиро, как будто на него замахивались палками, а его бегающие водянистые глазки брызгали злобой. — Я сам верю, что этот парень чист, но как заткнуть рты всем остальным? Ведь он все-таки жил с этой душевнобольной в одном доме, а Гемора говорит, что не может быть поручителя в вопросах недозволенных связей[72].

Как реб Гирша не пожелал раввину доброй субботы, так и тот не произнес ответного пожелания. Реб Гирша вернулся на свое место у другой части восточной стены и заговорил со своим свояком Эльциком Блохом. Он так кипятился, что казалось, от его раскаленной физиономии поднимается пар.

— Вместо того чтобы вступиться за гонимого сына Торы и добиться, чтобы ему дали говорить, вы и ваша сторона смолчали! Это вам так не сойдет! Еще есть Бог на свете!

— Что вы ко мне пристали? — Эльцик Блох схватился за сердце и сразу же вытянул обе руки, чтобы считать, загибая пальцы. Когда мядлинский раввин прошлой зимой произносил проповедь, реб Гирша сидел на своем месте в углу у орн-койдеша и нарочно громко пыхтел, чтобы вся синагога видела и слышала, как он относится к раввину-мизрохнику. Потом, во время проповеди мейсегольского раввина, гениального знатока Торы и отнюдь не мизрохника, реб Гирша десять раз прерывал его речь, чтобы показать, что мейсегольский раввин не умеет учить Торе и не достоин сидеть в кресле валкеникского раввина. Всего пару недель назад, в субботу утешения, реб Гирша Гордон не дал говорить своему же земляку Дону Дунецу из семинара «Тарбут», приехавшему в гости в местечко, и тем самым спровоцировал драку в синагоге. Так что кто-кто, а реб Гирша Гордон не должен иметь претензий по поводу того, что липнишкинскому илую не дали говорить!

Обыватели порадовались умному ответу Эльцика, но спрятали улыбки в усах и морщинах своих заросших щек. Молящиеся заперли свои талесы в ящички и спокойно говорили между собой о том, что ешиботника действительно жалко. Даже если и согрешил, видно, что он искренне хочет раскаяться. Однако больную женщину и декшнинских колонистов, которые могут из-за этой истории потерять свой хлеб, еще жальче. Каменщик Исроэл-Лейзер тоже снял талес и вертел своей бычьей головой во все стороны. Он больше не хотел иметь дела ни с пархатыми обывателями, ни с молодыми еретиками, но весь кипел из-за совершенной гнусности. Он гулко прочистил нос и провозгласил трубным гласом:

— Слушайте, евреи, вы знаете, что я парень прямой, и у меня есть глаза. Когда этот бедный липнишкинец стоял у ступеней бимы и ждал, что ему разрешат подняться, чтобы сказать слово, я все время это чувствовал. Говорю вам: он невиновен, как голубка. Голову даю на отсечение, — Исроэл-Лейзер провел рукой вокруг шеи, а потом вытянул руку: — Навет на этого несчастного устроил тот байстрюк, и никто иной! Положитесь на меня, евреи!

Обыватели повернулись, чтобы взглянуть, на кого там указывает Исроэл-Лейзер, и увидели за бимой Меерку Подвала из Паношишока. Когда липнишкинец и оба главы ешивы вышли из синагоги, начала расходиться и компания библиотечной молодежи и пожарные, недовольные, что суббота пройдет без развлечений. Только Меерка остался и улыбнулся в ответ каменщику с холодным презрением — он совсем не желал удостаивать его ответом. Молящиеся думали, что Исроэл-Лейзер пустословит из-за того, что Меерка Подвал в субботу утешения во время драки разбил ему физиономию. Даже реб Гирша Гордон счел это обвинение дикой выходкой. Реб Гирша на этот раз вышел из синагоги без своих постоянных сопровождающих. Он испытывал враждебность даже к тем, кто якобы был ревнителем веры. Валкеники стали отверженным городом[73], городом, виновным в идолопоклонстве, здесь нельзя жить.

Отстав от него на несколько шагов, шел Меерка Подвал и улыбался, полуприкрыв глаза, как будто знал, что у Гирши Гордона есть что ему сказать. В другое время зять старого раввина даже не оглянулся бы на Меерку, но на этот раз он не хотел, чтобы этот большевик считал себя победителем.

— Слушай, ты, мерзавец, по которому тюрьма плачет! Ты уговорил мальчишек из ешивы читать светские книжки, и ты же вместе со своей компанией орешь по ночам под моими окнами. Знай, что это тебе не поможет. Пока я живу в Валкениках, община не даст ни гроша на покупку светских книг. И еще одно меня радует. Когда обыватели кормили тебя, маленького червяка, каждый в свой день, потому что ты был сиротой и учил Тору в синагоге, я уже предвидел, что из тебя вырастет, и никогда не пускал тебя на порог.

— Однако вам это ничем не помогло, — хладнокровно ответил Меерка, держа руки в карманах. — Не только мальчишки из местной начальной ешивы, но и ваш собственный единственный сын Бейнушл, внук старого раввина и ученик каменецкой ешивы, берет светские книги из библиотеки и прячет их под вашим шкафом со святыми книгами.

Сказав это, Меерка Подвал медленно зашагал дальше. Его спокойная улыбка и раскованная походочка были притворством. Он не выносил, когда ему напоминали о годах, которые он провел в синагоге, когда местные евреи его содержали. Теперь он охлаждал кипение своей крови, убеждая себя, что как следует расплатился с Гиршей Гордоном. Его Бейнушл выдвинул требование, чтобы по ночам перестали кричать под окнами отца, иначе он не станет больше брать светских книг. А теперь он сам будет кричать на отца-злодея громче, чем кричала под окнами Гирши Гордона библиотечная компания.

Глава 8

После чолнта обыватели закрыли двери и прилегли отдохнуть, никто не видел и не слышал, что делалось у зятя старого раввина. Там никто уже не ел чолнта. Реб Гирша прямо в субботу отодвинул шкаф со святыми книгами и нашел под ним толстую книгу «История мира», полную картинок, изображавших странных животных, и с еретическими речами на первой же странице. Речь шла о том, что мир начался не с шести дней творения, а на миллионы лет раньше. И вот этой толстой книгой отец бил по голове своего болезненного, тощего единственного сына, лупил его смертным боем без перерыва. Бейнуш извивался под ударами, весь посинел и позеленел, но молчал, только стонал. Он помнил, что Валкеники не должны знать о том, что творится у них дома. Жена и дочь реб Гирши тоже затыкали себе кулаками рты, чтобы не закричать. Их широко распахнутые глаза, полные слез, смотрели со смертельным страхом на две руки, державшие жесткий том, которые поднимались и опускались, как железный пест, над скорчившимся телом Бейнуша, пока тот не упал на пол, раскинув руки и ноги. Жена и дочь Гордона бросились к избитому и загородили его собой.

— Отец, ты его убьешь!

— Гирша, у него кровь течет!

Женщинам пришлось еще держать за плечи избивавшего, который шатался так, словно получил пулю в живот.

Пока они пытались привести в себя Бейнуша, реб Гирша заперся в дальней комнате и провалялся там пару часов. Потом он привел в порядок одежду и растрепанную бороду, вытер лицо и вышел на улицу. Он шагал по-субботнему медленно, заложив руки за спину, как после сладкой дремы. Но вместо того, чтобы войти в синагогу на предвечернюю молитву, он зашел в женское отделение Холодной синагоги и встретил там того, кого искал: директора ешивы. С прошлой зимы Цемах избегал его, не вынося агрессивности реб Гирши, не доверяя его фанатизму. Теперь напротив него сидел сломленный человек, из глаз которого текли слезы.

— Если бы мой сын сегодня умер, я нашел бы в себе силы не плакать в субботу. То, что произошло, для меня еще хуже его смерти.

Реб Гирша посмотрел вниз, на растопыренные пальцы, как будто не верил, что эти руки избили до крови его единственного сына. Надтреснутым голосом он рассказывал, как Меерка Подвал рассказал ему, отцу, что сын прячет светские книжки под шкафом со святыми книгами.

— Бейнуш был из лучших учеников в Каменце, глава ешивы писал мне, что мальчик растет великим человеком во Израиле. И вот он приехал домой и попал под влияние другой стороны[74]. Этот Меерка Подвал, да сотрется его имя, еще и похваляется, что уговорил ешиботников читать светские книжки, чтобы ешива развалилась. Каменщик Исроэл-Лейзер сегодня сказал в синагоге, что дает голову на отсечение, что этот навет на Шию-липнишкинца тоже происходит от Меерки. Я не знаю, имеют ли подозрения каменщика основание: зачем бы большевику это делать? Однако того, что этот байстрюк, чтоб его земля не носила, способен устроить подобную мерзость, не будут отрицать даже его лучшие друзья. А виноваты вы, директор и глава ешивы! Сидели, запершись, как в Иерихоне, когда среди ваших учеников распространилась эпидемия чтения светских книжек! И не вышли из своего укрытия, даже когда на лучшего ученика вашей ешивы возвели навет.

«Но когда я выйду из моего убежища, Валкеники содрогнутся, как никогда прежде», — думал Цемах. Он хотел носить в себе гнев как можно дольше, чтобы взрыв был сильнее. Он старался разговаривать спокойно и трезво, словно слезы реб Гирши совсем его не трогали.

— Когда мы с реб Менахем-Мендлом стояли сегодня утром во время молитвы рядом с липнишкинцем, за бимой стоял этот Меерка Подвал с лицом человека, который радуется, что успешно сотворил большую гнусность. Шия-липнишкинец рассказал, что тот же Меерка пытался уговорить его читать светские книжки, а он за это плюнул ему в лицо. Вчера днем этот Ахитофель[75] предложил липнишкинцу убежать из местечка. Вполне вероятно, что этот Меерка Подвал сперва возвел напраслину на липнишкинца, а потом попытался напугать его и убедить бежать, как прежде убедил вашего сына читать светские книжки, а потом сам же и донес вам на него.

— Коли так, это неплохо. За возведение напраслины он может сгнить в тюрьме, — ответил реб Гирша, просияв от мстительной радости. Однако его лицо сразу же снова затуманилось гневом и болью. — Я знаю его с тех пор, когда он еще был маленьким червяком, и считал, что разобрался в нем. Я вижу, что вы разобрались в нем еще лучше. Тем не менее вы допустили, что он устроил в вашей ешиве такую разруху.

— Вы правы, я виновен, именно я. Но теперь мы должны подумать о том, что делать дальше. Начинать войну с этим Мееркой не стоит. Во-первых, он ничтожество, шут, маленькая вонючая зверушка. Во-вторых, если мы его посадим, скажут, что мы донесли на еврейского парня. В-третьих, этим мы обрушим беду на декшнинских евреев, которые не хотят, чтобы полиция узнала о забеременевшей сумасшедшей. Кроме того, этот маленький Иеровоам бен Неват[76] не один, у него есть сторонники, а зло надо вырвать с корнем, как сказано: «Искорени зло из среды твоей»[77]. Надо сжечь библиотеку.

Директор ешивы не ждал ответа от реб Гирши Гордона и не смотрел, какое впечатление произвели его слова. Он зашагал вдоль женского отделения синагоги, сразу же вернулся и стал лупить кулаком по своему стендеру.

— Я не смолчу в ответ на клевету против Шии-липнишкинца! Я отомщу за его обиду! Сжечь все книги!

Белки его глаз блестели, глаза метали искры, он шагал взад и вперед и говорил без перерыва, как будто хотел своим режущим голосом распилить решетки на окошках женского отделения.

Как у него ни болит сердце за несправедливо обиженного липнишкинца, ему еще больнее за высмеянную правду, за оплеванный закон. Чтобы синагога, полная евреев, не дала обвиняемому оправдаться — такого он не ожидал! Такого он не мог себе представить! А когда увидел, у него язык отнялся. Он ощущал, как сердце у него разрывается и мозг распадается, но говорить не мог. И это был знак с небес — то, что он не мог открыть рта. Эти бородатые нечестивцы не дали бы ему говорить точно так же, как не дали липнишкинцу, или выслушали бы и высмеяли. Они бы пришли в ярость, если бы было доказано, что все это выдумал Меерка Подвал из Паношишока. Они боялись, как огня, что если дадут говорить этому сыну Торы, то придется признать, что он говорит правду. Как сказано, «слова правды видны»[78]. Ведь эти бородатые нечестивцы в субботних талесах не хотят, чтобы сын Торы был чист от греха, они как раз хотят, чтобы оказалось, что он согрешил.

— Зачем целому городу евреев хотеть, чтобы именно сын Торы был виновен в этом преступлении с больной мужней женой? — спросил реб Гирша, глядя на директора ешивы, мечущегося взад-вперед по узкому женскому отделению.

— Потому что они ему не сочувствуют, — сказал Цемах, остановившись на мгновение.

На протяжении недель тени Холодной синагоги обмораживали его, словно покрывая льдом. В мозгу директора было тихо, как на кладбище. Теперь он пробудился от ледяного оцепенения и прямо захлебнулся гневом, был опьянен этим освобожденным гневом, который, вскипев, вырвался из него.

— Валкеникские евреи хотят, чтобы сын Торы оказался грешником, потому что не прощают ему, что он илуй, праведник, неотрывно занимающийся Торой. Даже то, что он ходит оборванный и отрешенный, не желающий наслаждаться радостями этого мира, вызывает у них зависть. Их ужасно раздражает, что ему не важно, что они считают его дикарем. Больше всего они не могут простить ему, что у него есть доля в Грядущем мире, такая большая доля в Грядущем мире! Валкеникские евреи обеспечили липнишкинца маленьким кусочком хлеба и жесткой лежанкой, они, как лавочники, рассчитали, что эта сделка выгодна им. Они же становятся соучастниками его изучения Торы и получат кусок мяса шорабора, кусок левиафана и золотой стул в раю. Однако теперь у них семь дней пира[79]. Илуй совершил тяжкое преступление и оказался еще грешнее, чем они; он выставлен на поругание и посмеяние, поскольку эта мужняя женщина еще и безумна. Им есть за что его ненавидеть: ведь вместо того, чтобы обеспечить их Грядущим миром за подаренный ему кусочек хлеба, он их обманул. И они вообще больше не должны содержать изучающих Тору, не должны больше тратиться. Вот это и есть самое главное, к этому они и стремились! — Цемах лупил кулаком по стендеру до тех пор, пока не почувствовал головокружение и не опустился на скамью. Но его губы все еще бормотали, как в бреду: — Невозможно поверить, невозможно поверить!

Хотя реб Гирша не раз в полный голос говорил, что библиотеку надо сжечь, он не имел в виду в действительности делать это. А директор ешивы и правда собирается это сделать! Оказывается, он не представляет себе, что из этого может получиться. Он говорит как в бреду и что-то очень странное, как будто нарочно лишенное логики. Однако озлобление на этих бесов из библиотеки, доведших его до того, что он жестоко избил единственного сына, превзошло страх реб Гирши Гордона из-за того, к чему это может привести.

— И как вы собираетесь осуществить ваш план? — спросил он. — Ведь эти книги лежат запертые в библиотеке. Придете ночью, взломаете замок, сложите книги в мешок и утащите их на свою квартиру, чтобы сжечь?

— Еще не думал, — ответил директор ешивы.

— И ничего не придумаете. Единственный путь — поручить проделать это каменщику Исроэлу-Лейзеру, — сказал реб Гирша, следя через стекла своих очков за выражением лица директора ешивы.

На мгновение Цемах задумался; ему не нравился в качестве компаньона посредник в скупке краденого, который к тому же причастен и к краже живых душ; ведь каменщик Исроэл-Лейзер помог той женщине из Аргентины и ее братьям из Вильны увезти Герцку Барбитолера. С другой стороны, иного выхода не было. Тут нужен специалист, умеющий взламывать замки и работать в темноте.

— Согласен, — процедил директор ешивы сквозь зубы после долгого раздумья. — Поведение каменщика действительно некрасиво, но он заступился за липнишкинца и тем самым показал, что он как человек лучше валкеникских обывателей.

— Если Исроэл-Лейзер согласится, то потребует, чтобы ему хорошо заплатили, а также обещания, что никто не узнает, что он это сделал. Я ему заплачу, но вы, со своей стороны, должны пообещать, что не будете упоминать имен, что бы ни случилось, — медленно, словно считая слова, сказал реб Гирша.

— Я беру ответственность на себя, — ответил Цемах так же медленно.

— Чтобы люди догадались, что вы это сделали, вам придется уехать из Валкеников, — продолжил реб Гирша и на минуту замолк, потрясенный: директор ешивы взглянул на него с запылавшим лицом, будто как раз обрадовался предупреждению, что ему придется покинуть Валкеники. — Если вы не беспокоитесь о себе, то должны все-таки помнить, что это сильно повредит вашей ешиве. Я говорю это, чтобы вы потом не имели ко мне претензий.

— Хуже быть не может! — Цемах снова рванулся с места.

На ешиботника, илуя и праведника, возвели напраслину. Другие сыны Торы не приходят на урок Талмуда. Они читают светские книжки или просто бездельничают, а обыватели во весь голос говорят, что не надо больше поддерживать ешиву. Должна произойти перемена. Кто за Бога — ко мне![80] Кто из учеников настоящий сын Торы, тот будет продолжать сидеть и учить Тору; кто из обывателей по-настоящему боится Бога, будет и дальше поддерживать ешиву, а остальные могут отпасть. Однако если реб Гирша боится, то лучше отказаться от всего этого плана.

Зять старого раввина отвечал с сердечной болью, что реб Цемах чужак в Валкениках, а вот его волнует, придется ли уехать из местечка. Он, Гирша Гордон, прожил здесь жизнь, у него здесь семья. Он не хочет идти против всего местечка. Сегодня утром во время молитвы он увидал, что нельзя полагаться даже на богобоязненных обывателей. Но если все-таки узнают, что он вынес решение сжечь нечистые книги, то пусть узнают! Он больше не верит в то, что его сын вырастет честным евреем; Бейнуш вырастет еще одним Мееркой Подвалом из Паношишока.

— Я должен сейчас сидеть траур по своему единственному сыну, который еще жив, как я сидел когда-то семидневный траур по его покойной матери.

И реб Гирша Гордон снова расплакался горячими слезами, которые текли по его щекам и прятались в бороде, как будто стыдились того, что падают в субботу[81].

Глава 9

Лес пустовал. С тех пор как дачники разъехались на месяц элул по своим ешивам, не стало миньяна в лесном домике. Махазе-Авром молился с миньяном у управляющего фабрикой. Молящиеся здесь были простыми работягами, скудно зарабатывавшими на жизнь тяжким трудом в лесу и на фабрике. Даже когда они громко читали святые слова по молитвенникам, их мысли растекались, измученные и беспокойные. Местечковые новости их не интересовали, они вообще не любили разговоров. Хайкл тоже в последнее время не ходил в местечко, отец велел ему приходить туда пореже, чтобы избежать неприятных сцен с дочерью хозяйки. Поэтому на смолокурне ничего не знали о бушевавшем в Валкениках скандале вокруг Шии-липнишкинца.

Хайкл с каждым днем все меньше времени проводил в комнате ребе над томом Геморы. Он подолгу бродил по лесу и учился трубить в крученый шофар — золотисто-желтый и прозрачный, как мед. У трубившего в виленской синагоге реб Шоелки, еврея с серебристой бородой, как раз на Новолетие, именно тогда, когда надо было трубить в шофар, трубление получалось не самым лучшим образом. Хайкл воображал, как он заменяет трубящего в синагоге и у него шофар звучит, как скрипочка. Обыватели с талесами, накинутыми на голову, выпяливают на него удивленные глаза, мама смотрит на него через занавесь из женского отделения синагоги. Однако еще больше фантазии о том, как он трубит в шофар в битком набитой синагоге, Хайкла увлекали отзвуки голоса его шофара в пустом лесу.

Ткия![82] — и эхо звучит долго и растянуто, пока снова не становится тихо. Густая зеленая чаща внимает ему, затаив дыхание. Шворим! — Хайклу показалось, что он разбудил какое-то страшилище, получеловека-полузверя, который поколениями лежал в своем мшаном логове, а теперь отвечает ему своим обросшим волосами ртом. Разговаривать человеческим языком это страшилище не умеет, но зато рыдает так, что сердце надрывается. Труа! — озорные веселые звуки спрыгивали с ветвей, вылезали из-под кустов и бросались бежать, как босые озорники. «Счастлив народ, умеющий трубить»![83] Хайкл запел мелодию Новолетия и снова принялся трубить изо всей силы, возбужденный собственной радостью, опьяненный гулкими звуками эха. Он слышал, как лес отвечает гулом. Ему казалось, что раскачивающиеся деревья с искренней верой произносят слова «да будет воля от лица Твоего…», как и полагается после трубления в шофар. Понемногу гулкие отзвуки затихли, и Хайкл был покорен загадочной тишиной.

На иголках высоких сосновых крон подрагивали солнечные лучи, мерцая червонным золотом мягко, нежно и печально, как бывает только ранней осенью. Темно-зеленые деревья, казалось Хайклу, грустили и тосковали по ешиботникам, имевшим обыкновение прижиматься лбами к их стволам, читая предвечернюю молитву. Хайкл залез по колено в заросли папоротников, которые из ярко-зеленых медленно становились осенью светло-желтыми. Он остановился на месте, густо засыпанном сухими иглами и шишками. Потом вышел на вырубленную делянку, где были свалены спиленные стволы и ошкуренные бревна. Там пахло промокшими под дождем опилками. Он снова вошел в чащу и увидел расстеленный там ковер серебряного мха с ржаво-красными пятнами тут и там. Вдруг перед ним блеснуло пространство, затопленное цветущим по-осеннему лиловым вереском, как будто между густых растений ему открылось потаенное лесное озеро с отражающимся в его зеркале фиолетовым небом. Он пошел дальше и увидел кусок земли, поросший яркими грибами, похожими на целый отряд карликов в широких шляпах. «Это ядовитые», — подумал было он и тут же прямо закричал от радости: у подножия высокого толстого дерева росли принцы среди грибов: три боровика, как три богатыря, с крепкими коричневыми головками и толстенькими ножками. Хайкл знал, что, если он принесет эти боровики христианке со смолокурни, она будет ему очень благодарна. Она бы потушила эти грибы в жиру на сковородке и устроила бы настоящий пир. Но ему было жаль срывать эти красивые и крепкие боровики, похожие на миниатюрные деревья.

Он вытер влажное лицо, смахнул севшую на него паутину и вспомнил слова из трактата «Пиркей Овес» о том, что тот, кто прерывает изучение Торы, чтобы сказать «как прекрасно это дерево», заслуживает смерти[84]. Как это ни трактовать и ни истолковывать, он все еще не понимает, как танай мог это сказать. Он никак не может надивиться лесу и растениям. Например, старый раскидистый дуб на холме около смолокурни. Сколько толстых локтей и растопыренных рук сучьев с ветвями, похожими на пальцы, у него, сколько листьев! Этот дуб всегда выглядит по-разному, в зависимости от того, как солнце освещает его резные листья. Поздней осенью он станет сгустком огня. Ствол у него старый и толстый. Его столетние корни вылезают из земли, как будто им надоело лежать годами на одном и том же месте и они хотят сползти с холма. Это же только подумать — в большом лесу вокруг Валкеников есть, наверное, сотни тысяч деревьев, часть — хвойные, другие — лиственные, так много разных кустов и трав, столько видов пернатых, четвероногих и пресмыкающихся — можно ведь прожить целую жизнь в валкеникском лесу и каждый день видеть что-то новое. Однако, когда он говорит это ребе, тот отвечает ему: «Мне достаточно одного деревца, чтобы спрятаться в его тени от зноя…» Куда он забрел? Он уже у моста через реку на краю местечка.

С минуту он стоял и колебался: вернуться или пойти дальше? Поскольку он уже у моста, то зайдет в местечко посмотреть, как идут дела у отца. Хайкл положил свой витой шофар за пазуху и подумал, что ребе обижается на то, что он тратит больше времени попусту, чем на изучение Торы. Но, вместо того чтобы выговорить ему за это, ребе шутит с ним и сыплет поговорками. Он говорит ребе: «Шофар звучит у меня, как хвалебная песнь. Если вы меня попросите, я будут трубить на Новолетие». Ребе не отрывает глаз от книги и медленно отвечает: «У нас в паплавской синагоге в шофар трубит честный еврей, постоянно занимающийся изучением Торы. Как бы сильно он ни был занят в лавке, он каждую свободную минуту бежит учить Тору. И зачем тебе тратить так много времени на то, чтобы научиться хорошо трубить в шофар? Ты ведь хочешь, чтобы обыватели относились к тебе как к знатоку Торы, но к трубачу они так не относятся, как бы хорошо он ни трубил».

Хайкл шел по Синагогальной улице, и ему еще предстояло спуститься с холма к домику Фрейды Воробей. Однако Синагогальный двор кипел от множества людей, и он подошел поближе, чтобы взглянуть. Посреди большой взволнованной толпы стоял илуй Шия-липнишкинец с пожелтевшим лицом, уставившись в небо, как приговоренный к смерти, спасшийся в последнее мгновение. Поскольку Хайкл не знал о буре, разразившейся в местечке, то прошло некоторое время, пока он понял, о чем идет речь. Говорил декшнинский колонист Гавриэл Левин:

— Вот уже больше трех десятков лет, как все и в Декшне, и в Валкениках знают Вольфа Кришкого и знают о его помешательстве, состоящем в том, что, куда бы ни пошел, он повсюду таскает с собой тюк старой одежды из страха, как бы у него не забрали какую-нибудь тряпку. Так вот, вчера утром он прибежал к Гавриэлу Левину с криком: «Ваша пациентка — воровка, она украла у меня бархатный камзольчик». Вольф Кришкий хотел сразу же ворваться в комнатушку, в которой Элька сидит взаперти с тех пор, как забеременела и начала бушевать. Гавриэл Левин спросил Вольфа Кришкого, как могла Элька украсть у него камзольчик? Но тот замахал кулаками и закричал: «Это она! Она! Она — распутная сучка, и она меня обокрала!» Гавриэл уже догадался, что произошло, но ему не хотелось в это верить. Сумасшедший может навести на себя напраслину. Ведь Вольфу Кришкому уже сильно за шестьдесят. Гавриэл отпер комнатку Эльки и вошел туда вместе с тряпичником. Элька, измученная и охрипшая оттого, что кричала день и ночь, в последние дни уже молчала. Однако, едва увидев тряпичника, снова стала издавать дикие крики: «Спасите! Он черт! Черт! Я не хочу родить байстрюка от черта!» А Вольф Кришкий топал ногами и твердил, что она заманила его к себе, когда обыватели были в поле на работе, и украла у него бархатный камзольчик.

Колонист Гавриэл Левин указал пальцем на пару валкеникских торговцев:

— Это вы виноваты!

Они пришли в Декшню рассказать ему, что его пациентка беременна от ешиботника, который жил у него по три дня в неделю. Торговцы клялись, что не виноваты. Им передали от имени декшнинских евреев, что подозрение падает на ешиботника. Тогда они пошли в деревню, чтобы узнать правду.

— Это действительно выглядело правдой, — вмешалась жена Гавриэла.

Женщина рассказала, что Элька Коган не любила своего мужа. Может быть, именно из-за этого она после беременности и родов сошла с ума. Каждый раз, когда ее муж и сын приезжали в Декшню, она смотрела на них обоих с немым страхом преследуемого зверя. Ешиботник же ей как раз нравился, хотя он неухоженный и носит бороду. Она постоянно смотрела ему вслед, сложив руки и сияя. А когда с ней произошло несчастье, она крикнула ему вслед: «Жених мой, куда ты бежишь?»

— Так что кто мог знать? — подвела итог жена Гавриэла. — Ведь пока в комнату не впустили тряпичника, Элька не помнила, от кого беременна.

— Вы, ребе, сами тоже виноваты, — сказал липнишкинцу один из декшнинских колонистов, специально пришедших вместе с Гавриэлом Левиным, чтобы попросить прощения у ешиботника. — Мы вас спросили в нашей синагоге за учебой, видели ли вы, чтобы в дом, где живете вы и эта Элька, кто-нибудь заходил. Вы нам отвечали, что никого не видели. Почему вы не рассказали, что вокруг дома постоянно крутился Вольф Кришкий? Про вас ведь говорят, что вы можете в одном комментарии связать воедино все темы из Геморы гораздо лучше и быстрее, чем связывают в один плот бревна на реке, не рядом будь упомянуты. И как же это ваш острый ум не смог связать вместе этого безумца Вольфа Кришкого с Элькой Коган? Вам это в голову не пришло?

Нет, ему это не пришло в голову. Шия-липнишкинец едва переводил дыхание и все еще смотрел в небо с благодарностью и хвалой к спасшему его Провидению: действительно, этот больной еврей с тюком старой одежды имел обыкновение останавливать его и спрашивать, дома хозяева или работают в поле. И все же у него не возникло подозрения относительно реб Вольфа Кришкого — ни до всей этой истории, ни после нее. Илуй признался, что чуть было не устроил тут самому себе беды. Если бы он это сделал, то все бы сказали, что именно он виноват. Может статься, он бы даже не посчитался с тем, что про него скажут, и покончил жизнь самоубийством, только бы убежать от бед. Однако он не захотел стать нарушителем строжайшего запрета самоубийства и потерять из-за этого свою долю в Грядущем мире.

Глава 10

Йосеф-варшавянин опять, как до свадьбы, носил свое светлое пальтишко с поднятым бархатным воротничком. Он выглядел жалким и побледневшим, вокруг глаз у него были синие круги. Он сидел у Махазе-Аврома в комнате, солнце освещало ее, но его тонкие руки и узкие скулы подрагивали от холода, как будто он стоял зимой на улице. Йосеф-варшавянин рассказывал, как директор ешивы убеждал всех, что он обманщик, потому что не женился на кухарке их ешивы. А ведь этот реб Цемах Атлас сам отменил помолвку с одной девушкой, хотя и подписал до этого с ней тноим. И со своей женой он тоже не живет в мире. Она в Ломже, а он — здесь, в Валкениках. Так какое же право директор имеет поучать других? Особенно учитывая, что он, Йосеф-варшавянин, не подписывал тноим с кухаркой и никогда ей ничего не обещал. Ну так как же? Махазе-Авром даст ему рекомендательное письмо в Комитет ешив, чтобы его направили в качестве посланника за границу?

Целиком пронизанный мыслью о том, что живет на свете милостью Творца, чтобы изучать Тору ради нее самой, и что для этого он должен беречь свое здоровье и покой, реб Авром-Шая-коссовчанин выработал способность отталкивать от себя дела, которые выводили его из равновесия. Сколько бы раз он ни слышал о неблагополучной семейной жизни директора ешивы, он не хотел знать подробностей, чтобы не создавать себе лишних причин для расстройства. Но вдруг сейчас в его сердце произошел поворот, настроивший его против директора ешивы. Предыдущим вечером реб Авром-Шая сидел допоздна и слушал с побледневшим кончиком носа и с пересохшими губами то, что Хайкл рассказывал ему про Шию-липнишкинца. Махазе-Авром понял, что реб Менахем-Мендл не пришел к нему за советом и помощью, потому что знал по опыту, что он, дачник со смолокурни, все равно встанет на сторону реб Цемаха Атласа. Махазе-Авром чувствовал себя виноватым. Он сам ничего не делает для ешивы и к тому же не позволяет избавиться от директора, стоящего в стороне в то время, как рушится его ешива.

— Почему реб Цемах Атлас отменил свою первую помолвку и почему его жена не живет здесь вместе с ним? — спросил Махазе-Авром.

Зять Гедалии Зондака подпрыгнул и ответил вне себя от ярости: этот мусарник, реб Цемах Атлас, гораздо практичнее его, Йосефа-варшавянина. Мусарник вовремя сообразил, что будущий тесть не отдаст ему обещанного приданого и что можно получить невесту получше и покрасивее. Женился на богатой и нерелигиозной красавице. И сначала шел ее путями, пока ему не стало тоскливо и не захотелось снова командовать учениками. Тогда он оставил свою жену.

— Я своей жены не оставлял через пару месяцев после свадьбы. Вы дадите мне рекомендательное письмо?

Однако по тому, как блеснули глаза Махазе-Аврома, Йосеф-варшавянин понял, что еще не выхлопотал того, к чему стремился. Тогда он заговорил со слезами в голосе: тесть-неуч кричит ему, что, если он не может стать раввином, пусть станет лавочником.

— Господи, я ведь не убийца, как Каин, так неужели так «велика вина моя, непростительна»?[85] Если я не женился на кухарке, то мне уже и доверять нельзя?

— Не понимаю, почему быть посланцем лучше, чем лавочником. Посланец редко бывает дома, а вы ведь совсем недавно женились, — реб Авром-Шая говорил мягко, чтобы не разволновать молодого человека еще больше.

— На праздники они приезжают домой. Так делает младший зять местного резника, который как раз посланник одной большой ешивы, — ответил Йосеф, и его тощие, острые колени нервно задрожали в узких брючинах.

— Вы никому не должны подражать. Каждый должен идти своим собственным путем, но указывать дорогу должна Тора.

Реб Авром-Шая отошел лечь на свою лежанку. Теперь он говорил холодным, строгим голосом, сдвинув брови: он ничего не знает о доходах и расходах мирской, клецкой и радуньской ешив. Было бы глупо, если бы он вдруг стал вмешиваться в денежные дела и писать письма, чтобы взяли нового человека. И вообще, это горький, а совсем не роскошный заработок, если заниматься этим делом целиком во имя Царствия Небесного. В посланцах нехватки нет, они ездят в одни и те же места и конкурируют между собой. Часто это приводит к осквернению Имени Господнего. К тому же, чтобы собирать деньги, надо быть большим знатоком и умельцем в этом деле. Человек слишком стеснительный, деликатный или ранимый не добьется тут больших успехов. Достаточно одного провала, и пославшее его учреждение сразу откажется от его услуг. Фактически не найдется ешивы, которая согласилась бы отправить неопытного посланца; да и молодой человек не должен искать заработок, который надолго разлучит его с женой.

Зять Гедалии Зондака отчасти понимал это и сам. А если его все-таки возьмут в посланники, то почему он уверен, что его отправят в Амстердам и Лондон, как зятя валкеникского резника? Его ведь могут отправить побираться в самые бедные местечки Литвы. Да и у зятя резника жизнь тоже не малина. Однако поскольку он большой хитрец и отлично умеет притворяться, то хоть плюй ему в лицо — он скажет, что это дождик. И, несмотря на это, из-за разногласий со своей ешивой, после Пейсаха он какое-то время просидел в Валкениках, и дело уже шло к тому, что он совсем никуда не поедет.

— Так что же? Получается, я должен стать рыночным торговцем, лавочником, как и предлагает тесть, — сделал плаксивое выражение лица гость.

— Я уже сказал, что не вижу, чем лавочник хуже общинного посланника, — говоря это, Махазе-Авром слез с лежанки, чтобы распрощаться с гостем и пожелать ему на грядущий год, как водится перед Новолетием, доброго приговора в книге судеб.

Пока в комнате у ребе шла эта доверительная беседа, Хайкл вынужден был слоняться по двору. Наконец зять Гедалии Зондака ушел, и Хайкл посмотрел ему вслед с насмешкой: холостяком Йосеф-варшавянин выхаживал, бывало, мелкими шажками и тер скулы о бархатный воротничок; теперь он шел, ссутулившись, и покашливал уже въевшимся в него злым кашлем.

В три часа дня во дворе смолокурни снова был гость, на этот раз Йоэл-уздинец. Хайкл увидел его с веранды и безмолвно воскликнул: «Крепкая голова идет!» В начале лета в валкеникской ешиве шла дискуссия о том, почему Махазе-Авром взял к себе виленчанина. Уздинец отвечал на это: все очень просто, реб Аврому-Шае-коссовчанину нужен служка, паренек, который спал бы с ним в одной комнате и носил бы за ним полотенце на реку. Липнишкинский илуй говорил тогда еще резче: что чего бы Махазе-Авром ни имел в виду и чьим бы учеником ни был этот виленчанин, он все равно полный невежа. Он не знает наизусть даже пяти сотен листов из Геморы. Йоэл-уздинец пренебрегал прежде виленчанином, теперь же он называл его «реб Хайкл» и обращался со всякого рода просьбами, например, спросить у его ребе, можно ли к нему зайти с очень важным секретом. Уже сидя в комнате Махазе-Аврома, Йоэл-уздинец все еще долго морщил лоб, как тогда, когда раздумывал, давать или не давать товарищу ссуду, пока наконец не решился рассказать свой важный секрет.

Во время его первого визита на смолокурню, после праздника Лаг ба-омер, реб Авром-Шая спросил его намеком, почему он не женится. И теперь, в середине элула, он пришел с ответом на тот вопрос: он собирается посвататься к одной валкеникской девушке, к кухарке ешивы. Никто в местечке этого еще не знает, а когда узнают, это удивит всех. Даже невеста и ее мать не хотели верить его словам, потому что у них уже был тяжелый опыт с другим сыном Торы. Поскольку мать этой девушки — бедная вдова, то нечего и говорить о содержании и приданом. О родовитости тоже нечего говорить. Тем не менее после того, как он обдумывал это дело на протяжении нескольких месяцев, Йоэл-уздинец пришел к выводу, что это хорошее дело.

— Это та самая девушка, которая должна была стать невестой варшавянина? — спросил реб Авром-Шая.

— Невестой варшавянина должна была стать младшая из двух сестер, а моя — старшая. Я бы не взял младшую до старшей[86], — ответил Йоэл-уздинец и удивился, откуда Махазе-Авром знает обо всем этом.

Махазе-Авром, со своей стороны, удивился другому. Судя по тому, что он слышал, Йоэл-уздинец не женился до сих пор из страха, как бы его не обманули. Так почему же теперь он вдруг берет в жены дочь бедной вдовы, да к тому же не родовитую?

— По моему мнению, сын Торы как раз должен думать о материальной стороне сватовства, потому что сам он не добытчик. А происхождение важно почти так же, как приданое.

Конечно, старый холостяк ответил, что тоже ценит деньги и родовитость, когда можно быть уверенным, что не обманывают. Однако по большей части женихи остаются в дураках. Вот, например, Йосеф-варшавянин вместо того, чтобы взять младшую дочку кухарки, взял дочь богача Гедалии Зондака — и ужасно просчитался. Даже директору ешивы реб Цемаху пришлось отменить сватовство. И сколько он, Йоэл-уздинец, ни берегся, ему пришлось тоже один раз отменить помолвку.

— Что здесь происходит?! — лицо реб Аврома-Шаи запылало от гнева и стыда. — Неужели сыны Торы, постоянно говорящие о самопожертвовании ради Всевышнего и ради ближнего, не понимают, сколько осквернения Имени Господнего они совершают, когда расходятся с невестой? Йосеф-варшавянин отменил сватовство, директор ешивы реб Цемах отменил сватовство, и вы тоже отменили сватовство?

— Невеста была глуховата, — стал оправдываться Йоэл.

Ах, почему он раньше этого не заметил? Поскольку он сам не слишком хорошо слышит издалека, прошло немало времени, прежде чем он сообразил, что невеста с изъяном… И нельзя делать на основании случая Йосефа-варшавянина выводов относительно директора ешивы реб Цемаха. Один случай не похож на другой! Говорят, что директор только после подписания тноим узнал, что тесть не даст ему приданого и обещанной пары лет содержания и что он вообще тяжелый человек. Со вторым сватовством директору повезло еще меньше, хотя она из богатого дома и к тому же имеет и другие достоинства… И так, потихонечку, Йоэл-уздинец вернулся к началу, как говорится, «от одного дела к другому и все по тому же делу»[87]. Он ест на кухне вот уже скоро год. Он знает, что упомянутая девушка — тихая голубка и немного неуверенная в себе из-за того, что на ее младшую сестру больше охотников. Однако в его глазах то, что его невеста не нравится валкеникским парням, как раз достоинство, а не недостаток. Немного денег он скопил, а она, похоже, не будет мотовкой. Он после свадьбы, если будет на то воля Божья, поедет вместе с супругой, дай ей Бог здоровья, учиться в какой-нибудь койлель[88]. Если же поехать в койлель не получится, он откроет в Валкениках лавку и станет торговцем.

На щеках реб Аврома-Шаи играла розоватая свежесть, уголки рта улыбались, глаза сияли. Если бы он не стыдился показать свои чувства, он бы поцеловал уздинца в голову за то, что он человек честный и прямой. Он проводил жениха за ворота смолокурни и пожал ему руку:

— Если у вас будет свадьба или помолвка до моего возвращения в Вильну, я хотел бы прийти на это торжество.

Аккуратными шагами возвращаясь в местечко, уздинец, по своему обыкновению, потел в плотной шляпе и в двубортном пиджаке с подбитыми ватой плечами, морщил лоб, от напряжения шея его надувалась. Почему это Махазе-Авром сам себя пригласил на помолвку? Тут сразу две причины! Йоэл весело пропел:

— Махазе-Авром хочет прийти на мою помолвку и для того, чтобы оказать почет мне, жениху, и для того, чтобы увидеть, хороший ли я сделал выбор.

Глава 11

«Дело идет к помолвке, немногие из сынов Торы убереглись от того, чтобы не довести дщерь Израилеву до позора», — думал реб Авром-Шая после ухода Йоэля-уздинца. Он больше не учил Торы для себя и для ученика. Спать ложился рано, но не мог сомкнуть глаз. Его умение отталкивать от себя огорчающие мысли на этот раз не помогало. Визиты этих двух молодых людей в первой половине дня и мысль о близком возвращении в Вильну на Новолетие заставили его задуматься о тяжелой жизни дома. На смолокурне только его сестра знала, почему с каждым днем он становится все печальнее и задумчивее. Однако даже с сестрой реб Авром-Шая не говорил об этом.

Поскольку у него были проблемы с сердцем, еще когда он был мальчишкой, и врачи не верили, что он выживет, родные смотрели на каждый прожитый им день как на чудо. После того как он вырос, родители, оба происходившие из раввинских семей, стали искать ему подходящую пару. Помимо болезни сердца, у коссовчанина, посвящавшего себя целиком изучению Торы, была еще одна проблема — его необычайная набожность. Машинка парикмахера никогда не прикасалась к его русой бороде. Такому молодому человеку всегда трудно найти пару, особенно учитывая то, что семья искала для него невесту, которая будет содержать семью, чтобы он мог спокойно сидеть и учить Тору. Найденная для него невеста действительно была с хозяйственной жилкой, богобоязненная, добрая по своей природе, верная. Однако сразу же после помолвки его семья увидала, что это неудачная сделка. Невеста оказалась старше двадцатилетнего жениха не просто на несколько лет, как они слышали раньше: она была почти вдвое старше него. И происхождения она тоже простоватого, и отец ее не мог заплатить даже трети обещанного приданого. Семья Аврома-Шаи предложила, чтобы он отослал назад подписанный договор. Однако он стукнул кулаком по столу и закричал, что не позволит позорить дочь Израилеву. Если она действительно настолько старше него, ее позор будет еще больше. И они поженились.

Утром после свадьбы Юдес надела большой тяжелый парик и начала называть мужа «мой старичок». Она много работала в лавке и заботилась о его здоровье. Ей никогда не пришло в голову спросить, почему она должна мучиться и быть бедной торговкой мануфактурой в то время, как большие ешивы хотят, чтобы ее муж стал у них главой. Даже когда в базарный день он заходил в лавку помочь ей, она велела ему возвращаться в синагогу. Юдес хотела, чтобы он сидел и изучал Тору, а она его обслуживала. Вместо того чтобы радоваться, что слава мужа растет, она сердилась на его приближенных, как будто слава могла забрать его у нее. Когда какой-нибудь почтенный гость иной раз говорил: «Раввинша, вы хотя бы знаете, что реб Авром-Шая — это гений мирового уровня?» — Юдес быстро стирала улыбку с губ и отвечала: «Мы маленькие люди, благодарение Господу за это, главное, чтобы мой старичок был здоров». Но когда какая-то покупательница, разговорившись с ней, произнесла: «Люди говорят, что у вас муж — выдающийся знаток Торы», Юдес раскричалась: «Ненавижу женщин, особенно льстивых! Вы зашли купить отрез на платье? Покупайте материал и идите себе подобру-поздорову».

Реб Авром-Шая понемногу смирился со слишком крикливой и простоватой натурой жены. Но никак не мог привыкнуть к тому, как она обращалась с людьми. Махазе-Авром не стремился принимать гостей, но тем не менее был с ними радушен. В определенных случаях он даже ощущал, что его долг вмешаться, дать совет или вынести свой приговор. Однако жена не впускала к нему посетителей, а если он все-таки хотел принять гостя, то после его ухода она так хлопала дверью, что реб Авром-Шая вздрагивал.

— Он ведь думает, что ты едва дождалась, когда можно будет от него отделаться. Не делай так больше.

Пришел оптовик, торговавший мануфактурой, и говорил мягко, деликатно, что больше не может ждать, он обязан платить налоги и пальцы себе отрезает за грош. Он знает, что у раввинши муж — праведник и что она заплатит… Закончить он не успел, потому что Юдес набросилась на него с криком:

— Кто вас спрашивает, праведник ли мой муж? Идите отсюда, идите!

А реб Авром-Шая умолял ее:

— Чего ты боишься? Что ты беснуешься, когда говорят, что я праведник? Пусть себе говорят! Ведь словами они меня не сглазят.

С другой стороны, Юдес не отходила от гостя — знатока Торы, если он приходил к ним на субботу. Она постоянно напоминала ему, чтобы он ел и не стеснялся. При этом гремела тарелками, цокала каблуками и не переставая спрашивала гостя, какие блюда тот любит, как готовит его жена и радуют ли его дети. Лицо реб Аврома-Шаи прямо горело от неловкости, а после ухода гостя он выговаривал ей. Она ведь могла увидеть, что приглашенный — деликатный, слабый еврей. Может быть, у него больной желудок и ему нельзя много есть. Но если она пристает, он не хочет огорчать хозяйку и ест свыше своих сил. И не следует слишком много расспрашивать гостя о жене и детях. Ведь вполне может статься, что дети его не радуют. Однако, если его снова и снова спрашивают о них, ему приходится лгать или же он может расплакаться. Продумывать все так далеко наперед Юдес не умела, и терпения у нее тоже не было. Она отвечала мужу, что если он стыдится ее, то пусть больше не приглашает гостя на субботу. В другой раз, когда он снова попросил, чтобы она была поделикатнее с гостями, Юдес прямо взорвалась: она знает, что его семья не хотела их свадьбы и что он женился на ней из жалости! Он никогда ее не любил, как муж любит жену!

Чтобы он мог подольше отдохнуть от этой крикливой бой-бабы, его сестра Хадасса сидела с ним на даче до кануна Новолетия. Однако чем ближе становился отъезд, тем чаще реб Авром-Шая вздыхал и думал: «Дело сделано, он не должен раскаиваться в том, что в дни своей юности не захотел взять на себя греха и позорить еврейскую девушку. На свой манер Юдес — праведница, хотя ему тяжело, очень тяжело, и он не испытывает к ней особой симпатии… Он вздрагивал каждый раз, когда слышал о каком-нибудь сыне Торы, отменившем помолвку. По собственному опыту он знал, почему это случается среди изучающих Тору. Ведь они находят себе партии через сватов, и жених видит невесту всего пару раз перед подписанием тноим. Только потом понимают, что невеста неподходящая или что материальная сторона сватовства ненадежна. Однако то, что является оправданием для простого ешиботника, не оправдание для мусарника. Разве реб Цемах Атлас — человек, думающий о деньгах? Разве реб Цемах Атлас отменил сватовство из страха, что ему не выплатят приданого?»

Сам реб Авром-Шая не слышал, как громко он застонал. Хайкл пробудился от легкой дремы, и у него вырвалось:

— Что с вами, ребе?

За глаза и в мыслях он всегда называл Махазе-Аврома «ребе», но не лицом к лицу. Он чувствовал, что Махазе-Аврому неудобно это слышать даже от него, своего ученика.

— Со мной ничего страшного. Соблазн зла пугает меня, что если я засну, то могу проспать время, когда положено читать «Шма», — тихо рассмеялся реб Авром-Шая и рассказал историю про одного обывателя, пришедшего к раввину с вопросом: что делать? Он всю ночь не может глаз сомкнуть из страха пропустить время, когда положено читать «Шма». Раввин ответил ему, что это соблазн зла не дает ему спать по ночам, чтобы он заснул под утро и действительно опоздал встать на молитву «Шма» против соблазна зла! И раввин велел еврею вообще не читать «Шма», пока тот не перестанет бояться. Мораль этой истории такова, что в небесных делах, точно так же, как и в земных, надо жить по установленным законам. Если жертвуют собой ради кого-то выше всякой меры и там, где это не является необходимым, то может случиться так, что придется быть жестоким именно там, где надо проявить милосердие и жалость.

Махазе-Авром замолчал, и его мысли снова вернулись к директору ешивы реб Цемаху, отменившему помолвку из-за денег. Хайкл тоже больше не мог заснуть и думал, что какую бы историю ни рассказывал ребе, это всегда история с моралью. От этого становится очень печально. Махазе-Авром лежал, вытянувшись на спине. Его борода, днем золотисто-русая, в холодном лунном свете искрилась серым серебром, как кора осины. Ветер бросал в окно пригоршни увядших листьев, пропитанных влажным осенним запахом. Хайкл вдыхал свежий сырой ветер и хотел, чтобы комната наполнилась кружащимися листьями и чтобы они всё кружились и кружились. Однако он боялся, как бы ребе не простыл, поэтому спустился с лежанки и закрыл окно. Потом вернулся на лежанку и сказал, уже лежа:

— С тех пор как разъехались дачники и летние домики пустуют, мне каждую ночь кажется, что сам лес стоит снаружи опечаленный, не зная, куда себя девать.

Реб Авром-Шая выслушал его, а потом долго молчал, пока не ответил с улыбкой в голосе:

— Ты еще больший фантазер, чем я думал. Часто ты разговариваешь, как мой маленький племянник Береле. Тем не менее ты стал сдержанней, обстругался.

Небо затянули серые тучи, в комнате стало темнее. Потом тучи на мгновение раздвинулись, и в свете полной луны Хайкл увидел деревья на горе напротив. Они казались ему великанами с поднятыми к небу руками. Тут же снова набежали тучи, и в их немом движении появлялись и исчезали водянистые силуэты со странными большими головами. Они странствуют из одного мира в другой и приносят тайные вести Тому, кто восседает на троне на самой высокой небесной сфере.

— Как ты, Хайкл, вчера ночью рассказывал, и валкеникские, и декшнинские евреи отрицают, что распустили порочащие слухи о липнишкинце. И разум подсказывает, что местечковые обыватели не станут возводить навета на ни в чем не повинного илуя. Деревенские евреи тоже не будут возводить напраслину на ешиботника, приходящего к ним, чтобы учить с ними Тору. С другой стороны, очевидно, что кто-то сделал это, и сделал, вне всякого сомнения, преднамеренно. Ты не слыхал, кто бы это мог быть?

— На обратном пути от отца я зашел в ешиву и слышал там, что все подозревают библиотекаря. Он — бывший сын Торы, и он убедил учеников, которые ночуют в странноприимном доме, читать светские книжки.

— Завтра после урока ты должен пойти в местечко и узнать, что там делается, — реб Авром-Шая взбил подушку в надежде, что, может быть, это поможет ему заснуть. — Поскольку в Валкениках есть сила, действующая против ешивы, я боюсь, что это дело еще не закончилось.

Хайкл начал смеяться и разговаривать оживленно, как в полдень:

— Йоэла-уздинца прозвали «крепкая голова». Йосеф-варшавянин еще в прошлом году зимой взял у него ссуду в полтора злотых и не отдал. Йоэл-уздинец утверждает, что варшавянин взял ссуду с изначальным намерением не возвращать, так же, как он с самого начала и не думал жениться на кухарке Лейче, дочери рябой Гитл…

Ученик продолжал болтать, но ребе не отвечал, как будто уже спал. Каким-то уголком мозга он еще думал о том, что не надо ставить этого Йосефа-варшавянина перед испытанием и что не следует доверять ему чужих денег, особенно денег, которые дают на ешиву. Человек честный и прямой — это Йоэл-уздинец. И через смеженные веки реб Аврома-Шаи просочилась улыбка — знак того, что под его веками еще светло, как светло ясное и глубокое небо над затянувшими его тучами.

Глава 12

Каменщик Исроэл-Лейзер взял на себя сожжение скверны. В субботу вечером после обряда гавдолы[89] реб Гирша Гордон дал ему задаток в счет суммы, которую он должен был получить после произнесения над светскими книгами благословения «Сотворяющий светочи огненные»[90]. С утра в воскресенье Цемах больше не мог усидеть на одном месте, его тянуло быть среди людей. Однако он увидел противоположное тому, чего ожидал.

В Валкениках был праздник в будний день, так всех обрадовала добрая весть от декшнинских колонистов, что ешиботник чист перед Богом. Все воскресенье евреи стояли на синагогальном дворе с сияющими лицами и говорили о чуде, женщины вытирали слезы от великой радости, что Всевышний спас праведника. «Ведь надо упасть ему в ноги и просить у него прощения, пылинки сдувать с того места, на котором он сидит». В синагоге младшие ешиботники окружили илуя и гладили его, говорили слова утешения, и он их не отгонял от себя на этот раз. Только все время поворачивал голову к орн-койдешу и благодарил Владыку мира за то, что Он помог ему в беде.

Реб Менахем-Мендл ходил с сияющим лицом и гнал учеников учить Гемору — хватит бездельничать. Директора ешивы реб Цемаха Атласа реб Менахем-Мендл не хотел замечать; ученики тоже с ним не заговаривали, потому что его больше не беспокоила ешива. Уверенный в том, что каменщик Исроэл-Лейзер уже проделал свою работу с библиотекой и что отступать уже слишком поздно, реб Цемах молчал с большей враждебностью к толпе, которая сегодня была на стороне липнишкинца, чем день назад, когда эта же толпа была против него.

Обыватели говорили, что эту историю про ешиботника выдумал Меерка Подвал из Паношишока, и спрашивали у библиотечной компании: чем этот отщепенец из стана Израилева Меерка лучше антисемита, выдумывающего кровавый навет? Компания молодежи искала повсюду этого библиотекаря, который нигде не показывался. Только во вторник он вышел из укрытия, и товарищи встретили его резкими словами. Они говорили, что подозревали его еще в тот вечер, когда он пришел с этой новостью из Декшни. Теперь они хотят провести дебаты на тему, можно ли применять аморальные средства в борьбе с общим врагом. От имени всех говорил, конечно, Мойше Окунь — длинный парень с опущенными руками, безжизненной физиономией и выпученными холодными глазами.

— Хорошо, интеллигентные тряпки, я сегодня вечером приду на дебаты, — ответил Меерка, и было видно, что его мучает провал плана разложения ешивы.

Пока библиотекарь не показывался, в воскресенье и в понедельник библиотека была закрыта. Только во вторник вечером домишко отперли, чтобы провести дебаты, и увидели полки без книг. Ребята немо и тупо уставились на Меерку. Долгое время и он не мог понять, что произошло. Вдруг ему что-то пришло в голову:

— Враг неразборчив в средствах, в отличие от вас, интеллигентные тряпки! Пойдемте, я покажу, кто это натворил.

Шия-липнишкинец снова уже сидел и прилежно изучал Тору. Его страдания и праведность отвратили ешиботников от соблазна светских книжек. Полные раскаяния за потраченное попусту время, ученики сидели локоть к локтю и раскачивались над томами Геморы. Обыватели тоже сладко напевали над святыми книгами. Чем ближе становилось Новолетие, тем чаще евреи оставляли лавки и тем больше времени проводили в синагоге.

Вдруг в синагогу ворвалась библиотечная компания. Впереди всех мчался, как буря, Меерка Подвал, а остальные — за ним, как стая волков, перепрыгивающих через забор, чтобы наброситься на жмущихся друг к другу овечек.

— Он! — крикнул запыхавшийся Меерка Подвал, остановившись рядом с Шией-липнишкинцем. — Он это сделал!

Ешиботники и обыватели окружили илуя, чтобы защитить его, и слушали, как библиотекарь доказывает ясно, как черным по белому, что книги из библиотеки забрал липнишкинец: после его возвращения из Декшни он в кухне за едой угрожал молодым ешиботникам, что собственными руками разорвет мерзость, которую они читают; и так как его потом обвинили в преступлении с декшнинской женщиной, он выкрал книги, чтобы отомстить.

Цемах, который последние пару дней не выходил из ешивы, видел из своего угла, как лицо преследуемого сына Торы снова приобретает страдающее выражение. Реб Менахем-Мендл махал руками:

— Как мог липнишкинец один выкрасть целую библиотеку?

А Меерка ответил ему:

— Вы ему помогали! Вы вытаскивали у ешиботников, ночующих в странноприимном доме, книжки из сундучков. Вы и этот сумасшедший илуй!

Защищенный товарищами и пожилыми обывателями, Шия уставился на орн-койдеш с немым воплем в глазах: «Откуда придет мне помощь?»[91] А библиотечная компания орала ему:

— Где книги? Спрятал или порвал? Отвечай, хнёк, потому что мы тебя отделаем так, что мало не покажется!

А Цемах в своем углу удивлялся тому, что на него не указывал никто.

— Встаньте у двери и не выпускайте ешиботников на улицу. Я пойду приведу раввина, — скомандовал Меерка Подвал своей компании и вышел в сопровождении пары товарищей.

Парни встали у выхода, чтобы не выпустить ешиботников. Обыватели, стоявшие вокруг липнишкинца, пожали плечами и вернулись к своим книгам. Однако реб Менахем-Мендл с миньяном молодых мужественных учеников не отступился от него. Синагога начала наполнятся лавочниками и ремесленниками, пришедшими на вечернюю молитву. Новый скандал сразу же распространился по Валкеникам. Крейндл Воробей вошла в дом с триумфом:

— Снова ешиботники!

И она рассказала, что произошло. Реб Шлойме-Мота видел, что от злости на его Хайкла Крейндл с каждым днем, как муха в конце лета, становится все злее и кусачее по отношению к ешиботникам. На сей раз и в этом старом стороннике Просвещения вспыхнул гнев против мусарников, и, опираясь на свою палку с костяным набалдашником, он отправился в синагогу. Именно тогда Хайкл пришел из леса и услыхал на Синагогальной улице шум, доносившийся из синагоги. Он вошел внутрь и встретил отца, стоявшего за бимой. Реб Шлойме-Мота задрал голову и смотрел в угол у восточной стены. Там стоял директор ешивы с лицом глухонемого, видящего вокруг себя суету, но не понимающего ее причину.

Меерка и его команда вернулись с раввином. Судя по ссутуленным плечам и богобоязненной гримасе, можно было подумать, что его привели, чтобы произнести надгробную речь о большом праведнике, когда накрытые черным погребальные носилки с покойным уже ждут на столе на биме. Про себя раввин снова проклинал тот день, когда покинул Свислочь и приехал в местечко, где каждый день возникает какой-нибудь новый скандал. Однако вокруг были люди, и он сохранял видимость вздыхающего от скорби великого проповедника. Он подошел к илую и принялся допрашивать, не известно ли ему что-либо относительно пропавшей библиотеки.

Шия-липнишкинец расплакался, как и во время первого навета. Гневливый раввин сразу же вышел из себя:

— Что вы за недотепа такой, что где только какая неприятность, то вы сразу же влипаете в нее!

А на библиотечную компанию раввин закричал:

— Вы сумасшедшие или слабоумные? Мало тех нападок, которые ему пришлось уже выдержать?

Реб Мордхе-Арон Шапиро протолкался на свое место у орн-койдеша. Больше он вмешиваться не будет! Слова раввина подхватили несколько обывателей и набросились на Меерку Подвала:

— Преступник из стана Израилева! Тебе мало декшнинского навета, ты еще и новый устраиваешь?

Мойше Окунь покивал головой в знак согласия с тем, что и к противнику надо быть справедливым.

— Он же богобоязненный, так пусть поклянется, что не трогал этих книг.

Окружавшим их евреям это предложение очень понравилось, и они принялись кричать:

— Правильно! Пусть он поклянется перед раскрытым орн-койдешем со свитками Торы, что не виновен. Во время декшнинской истории он хотел поклясться, но ему не дали; теперь ему дадут поклясться, и все ему поверят.

Шия обеими руками ухватился за спинку скамейки, чтобы его не могли подтащить к орн-койдешу. Он не будет клясться. Шия плакал и кричал. Во время декшнинской истории он хотел дать клятву, чтобы его не подозревали в прегрешении с мужней женой. Но Провидению было угодно уберечь его от клятвы, потому что нельзя клясться, даже говоря правду. Тогда его не допустили к свитку Торы, А теперь он будет клясться из-за каких-то нечистых книжек? Он не трогал этих еретических книг и романов, он даже не знает, где находится библиотека. Но давать клятву из-за дурацкой историйки с этими книжками он ни за что не будет.

Меерка Подвал, бывший ешиботник, понял смысл слов Шии и хитро улыбнулся. Но библиотечные ребята Торы не изучали и бушевали. Ага! Этот ешиботник не клянется, значит, он это и сделал! Часть обывателей тоже не поняли, почему посвятивший себя изучению Торы не хочет клясться. Полная людей синагога, как корабль, качающийся в объятиях бури, склонялась на сторону библиотеки. Молодые люди кричали:

— Конечно, он это сделал!

А старики вздыхали:

— Беда, беда, с тех пор как в местечко приехала ешива, нет ни дня покоя!

Будничная завеса на орн-койдеше, голые стендеры и евреи в одежде, в которой они крутились на рынке, — синагога выглядела как оживленная ярмарка. Валкеникские обитатели знали, что скандалы в синагоге случаются в субботу: есть время, евреи отдыхают и хотят хоть на один день забыть про заботы о заработке. Однако во вторник вечером, в месяце элул, когда пахнет осенними дождями, ветер подталкивает в затылок, а заботы выедают мозг, — скандал охватил всех. Молодой человек с сорванным голоском бил себя в грудь костлявым кулаком: это его деньги! Его кровные! Его книги! История с сумасшедшей из Декшни волновала его, как прошлогодний снег. Но в библиотеке он платит ежемесячный взнос, и самая большая в его жизни радость — почитать в субботу книгу. И это у него отняли? Пусть мир перевернется, но книги обязательно нужно вернуть!

— За такое дело надо из ешиботников вытягивать жилы по одной, метром мерить и собакам бросать, — приятным голосом откликнулся какой-то пожилой еврей с добрыми глазами и подстриженными усами.

— Полиция! Полиция! — орал другой: если этим ворам позволено воровать книги, то позволительно и доносить на них, чтобы они сели в тюрьму.

— Нам не нужна полиция, мы сами их отлупим, намнем им бока, легкие им отобьем! — ответили библиотечные и набросились на ешиботников.

Цемах видел, как парни вырывают у ешиботников тома Геморы и кричат:

— Вы у нас отобрали светские книги, а мы у вас отберем религиозные!

Высокий парень держал реб Менахем-Мендла за бородку и рычал:

— Козел морской, где книги? Я из вас сделаю калеку!

Реб Менахем-Мендл смотрел на парня, весь пожелтевший, и молчал. Меерка Подвал со своей командой осаждал липнишкинца, который загородился стендером и дрожал. Цемах вышел из угла. Протянув вперед обе руки, он оттолкнул в одну сторону Меерку Подвала, а в другую — драчуна, державшего реб Менахем-Мендла. Рост и стать директора ешивы на мгновение привели парней в замешательство, его лицо выглядело как обнаженный тесак.

— Даже не вздумайте поднять руку, — прорычал он и поднялся по ступенькам на биму. Шум в синагоге перешел в сдержанное перешептывание, а потом стало тихо. Тогда директор ешивы громко провозгласил:

— Я это сделал. Ни Шия-липнишкинец, ни глава ешивы реб Менахем-Мендл и никто из сынов Торы не имеют к этому отношения. Никто даже не знал, что я вытащил эти книги из библиотеки и сжег.

В синагоге повеяло холодом, как будто молчание превратилось в лед, покрывший стены и заморозивший светильники. Потрясенные лица вытянулись. Первым пришел в себя Меерка Подвал:

— А кто вам помогал? В одиночку вы не могли провернуть это дело. И где вы сожгли книги? Рассказывайте, где и как вы сожгли книги?

Директор ешивы молчал. Евреи почувствовали себя неуютно из-за его бледного лица и черных глаз, похожих на открытые темные колодцы. Все переглядывались, пытаясь понять, в уме ли он. Хозяин квартиры, где жил директор ешивы, занимавшийся делами ешивы портной реб Исроэл, приблизился к биме. Его голова с белой бородой подрагивала:

— Вы сами на себя наводите напраслину, реб Цемах, не вы это сделали.

Евреи поддержали портного:

— Он хочет спасти виновного, все берет на себя!

— Клянусь вам, что я это сделал, а я не буду давать ложной клятвы! Я это сделал, потому что библиотека стала источником зла, притоном распущенных молодых людей. — Директор ешивы протянул свои длинные руки и показал на Меерку Подвала: — Вот этот грешник, сбивающий с пути других, уговорил юных сынов Торы читать светские книжки, а на липнишкинца, прогнавшего его, возвел навет. Я сказал себе, что искореню это зло. Те, кто по-настоящему набожен и честен, будут этим довольны, а те, кто поддерживает этого испорченного парня из Паношишока, пусть поймут меня.

— Но кто ему помог, он не говорит, — рассмеялся, как вероотступник, сделавший все это назло евреям, Меерка. — Я скажу вам, кто ему помог: Гирша Гордон ему помог! Гирша Гордон всегда говорил, что надо сжечь библиотеку. Но и его единственный сын Бейнушл под большим секретом брал у меня книги, пока отец не узнал. А он точно узнал! Он вместе с руководителем ешивы выкрал и сжег книги.

Евреи крутили головами по сторонам: реб Гирша Гордон действительно не пришел на вечернюю молитву. Кошка знает, что она украла. На воре шапка горит. Цемах спустился по ступенькам с бимы, и евреи снова забушевали. Директор ешивы — чужак в Валкениках, а хозяйничает здесь, как в винограднике собственного отца! Меламед реб Шлойме-Мота повернулся к сыну:

— Ну? Что ты теперь скажешь своему Цемаху Атласу? Как только я вошел в синагогу и взглянул на него, мне сразу бросилось в глаза, что такое дело, как сожжение библиотеки, ему подходит. Здесь, в местечке, больше не будет ешивы.

Как сильно не был Хайкл возмущен словами отца о директоре ешивы, он сразу же понял, что отец предсказывает верно. Компания из библиотеки известила евреев, собравшихся в синагоге, что с завтрашнего утра у входа в синагогу будут сменяться караулы, которые не будут впускать ешиботников ни днем ни ночью. Гирша Гордон тоже не сможет войти в синагогу, чтобы помолиться, ни в будние дни, ни в субботу. Кроме того, пост будет стоять у его мануфактурного магазина, чтобы внутрь не зашел ни один покупатель.

Глава 13

Делегаты от местечка, раввин реб Мордхе-Арон Шапиро, глава ешивы реб Менахем-Мендл Сегал, портной реб Исроэл и Эльцик Блох, сидели вокруг стола посреди двора смолокурни. Хайкл посмотрел из окна дачи и понял, что ребе сильно взволнован, раз уж оставил гостей и прогуливается туда-сюда по двору.

Махазе-Авром прохаживался, сложив руки на груди и закинув голову назад, как будто хотел, чтобы с затянутого тучами неба упали холодные капли и охладили его раскаленные думы. Собственно, ему не о чем было особенно раздумывать. Гости рассказали, что почти все местечко поддерживает молодежь, которая не пускает ешиботников в синагогу. Выход может быть только один. И все же он хотел немного успокоиться и оттянуть на какое-то время ответ, чтобы евреи не думали, что он вынес свой приговор впопыхах, в минуту гнева. Кроме того, он хотел понять, как директор ешивы пришел к такой мысли, к такому поступку. Но он ни до чего не додумался и, вместо того чтобы успокоиться, разволновался еще больше. Он стремительными шагами подошел к столу, за которым сидели гости, и провозгласил:

— Гоните его прочь. Это мой совет и мой приговор. Известите его, что он больше не директор ешивы и обязан сразу же уехать из местечка. — Махазе-Авром повернулся к портному реб Исроэлу: — А вы скажите ему, что он больше не может жить в вашем доме. Дайте ему день на сборы, и пусть уезжает.

Раввин поторопился согласиться с приговором. Однако сказал, что не знает, не приведет ли это к еще большему скандалу. Все еще есть обыватели, поддерживающие директора ешивы. Не лучше ли переговорить с ним по-хорошему, чтобы он уехал по своей воле? Кроме того, нет никакой уверенности, что эти черти из библиотеки впустят мальчишек-ешиботников в синагогу, даже если выставить отсюда директора ешивы. Они требуют, чтоб им купили другие книги. Реб Авром-Шая покраснел, как всегда, когда слышал, как кто-то говорит нечто, противоречащее его мнению. Ведь раввин сам выступал против директора ешивы еще в начале лета. Было бы лучше, если бы сейчас он не притворялся жалостливым.

— Община действительно должна купить эти книги, — ответил Махазе-Авром. — По нынешним временам не следует бороться таким образом против еретиков и еретичек, потому что это еще больше усиливает ненависть и упрямство светских. Так что если эти книги купят, а виновного в их сожжении больше не будет в местечке, молодежь из библиотеки оставит в покое сынов Торы.

Реб Менахем-Мендл и портной реб Исроэл сидели опечаленные. Они видели, что Махазе-Авром хочет спасти ешиву, но у кого найдутся душевные силы отказать от места ее основателю? Мизрохника Эльцика Блоха тоже не обрадовал этот приговор, хотя директор ешивы вел себя некрасиво, очень некрасиво.

— Все говорят, что мой свояк реб Гирша Гордон принимал участие в сожжении этих книг, и он не допустит, чтобы закупили новые, — сказал Эльцик Блох.

— Общественное мнение против него, и его не надо спрашивать, — отрезал реб Авром-Шая.

— Реб Гирша Гордон повсюду провозглашает, что я для него больше не раввин Валкеников, — вздохнул раввин, потянул себя за бороду и спросил нараспев: — Решено, что директор ешивы уезжает, так кто же будет помогать реб Менахему-Мендлу управлять ешивой? Один он не справится.

Реб Авром-Шая, знавший, что раввин хочет посадить на это место своего сына или зятя, нетерпеливо пожал плечами:

— Кто сказал, что в Валкениках должна быть новогрудковская ешива с директором, проводящим беседы по мусару? Старшие ешиботники вообще не должны тут сидеть, липнишкинцу надо велеть уехать отсюда как можно быстрее. После всех страданий и унижений, которые ему пришлось тут пережить, Валкеники для него больше не годятся. Валкеники должны быть местом для начинающих, делающих первые шаги. На это есть глава ешивы реб Менахем-Мендл. Кстати, самое время, чтобы местечко обеспечило переезд сюда его семье. Он будет проводить урок для учеников старшего класса. А с младшими учениками станет заниматься Йоэл-уздинец. Он большой ученый, богобоязненный, честный, и он готовится жениться на старшей дочери вдовы, которая готовит для ешивы. Мало кто из сынов Торы взял бы такую бедную невесту. Йоэл-уздинец должен остаться в ешиве и проводить занятия с младшими. Таким образом вдова получит компенсацию за горечь и позор, причиненные ей сыном Торы, отказавшимся от женитьбы на ее младшей дочери. А поскольку ее зять будет вести занятия в ешиве, кухарка станет относиться к ученикам, как к собственным детям.

Раввин нервно барабанил пальцами по рукоятке трости. Его бегающие водянистые глазки зажглись: не его сын, не его зять, а уздинец? Реб Мордхе-Арон Шапиро засунул в рот кусок своей бороды и долго ее жевал, пока не пережевал свою злость и не проглотил ее. Он не хотел затевать войну на глазах у обывателей. К тому же Махазе-Авром вдруг прервал разговор:

— Простите, господа, больше я не могу уделить вам времени. Здоровье не позволяет. — И он поспешно ушел на веранду.

Гости поняли, что хозяин вне себя, раз он даже не проводил их до ворот смолокурни. Первым пошел через двор реб Мордхе-Арон Шапиро, крутя свою трость в руках, заложенных за ссутуленную спину: кто он, Махазе-Авром, этот Альфас[92], говорящий с уверенностью в том, что его слово должно быть последним и решающим? Раввину к тому же приходилось молча выслушивать громкие выражения восторга Эльцика Блоха:

— Ой, какой он прекрасный человек, этот реб Авром-Шая-коссовчанин! Видите? Он не поддерживает диких фанатиков. Ой, какой он достойный еврей, наш дачник со смолокурни! Видите? Он считает, что надо восстановить библиотеку.

За раввином и Эльциком Блохом шел потрясенный реб Менахем-Мендл. Конечно, давно пора, чтобы его жена и сынок приехали в Валкеники, но Всевышний свидетель, что он не хотел добиваться этого при помощи сокрушения директора ешивы. Последним тащился портной реб Исроэл. Его голова и борода дрожали, в глазах стояли слезы. Он и его жена полюбили квартиранта, как родного сына. Дома реб Цемах — исключительно деликатный человек. Он никогда ничего не просил и всегда благодарил за всё. Правда, жить с ним под одной крышей не слишком весело. Он ходит погруженный в печальные думы. Так как же это получилось, что он вдруг взял да натворил такое? И как заставить себя сказать ему, чтобы он съезжал с квартиры?

— Я велел выгнать его! — реб Авром-Шая вошел в дом с криком и сразу же удалился к себе комнату, чтобы прилечь. Его сестра Хадасса смотрела через окно своей спальни на разговор во дворе. Теперь она вошла к брату и заботливо склонилась над ним. Хайкл тоже стоял здесь и со страхом смотрел на тяжело дышавшего ребе. Его нос, скулы, брови, уголки рта и усы дергались и дрожали.

Весь вечер и следующий день реб Авром-Шая лежал, скорчившись на своей лежанке. Он заглядывал в книгу и не видел букв. Подавленный тем, что ребе велел прогнать директора ешивы, Хайкл молчал и с тоской ждал дня возвращения в Вильну. Ему надоел этот заплаканный лес, надоело это затянутое тучами небо. Молочно-белые туманы лениво ползли вверх; серые, осенние облака медленно и мягкотело оседали и ползли на брюхе. Вдруг пошел густой косой дождь, резанул, как косой прошелся, и сразу же перестал. Даже когда дождя не было, с деревьев, заляпанных темнотой, беспрестанно падали большие свинцовые капли с потаенным вздохом грусти; даже если небо еще посветлеет, лето все равно уже кончилось.

Директор ешивы стоял за порогом с нетерпеливо-злым лицом заимодавца, которого заставляют ждать на улице. Хайкл пролепетал, что Махазе-Авром не может сейчас никого принять. Какое-то мгновение директор ешивы смотрел на него с удивлением, словно не веря, что виленчанин набрался наглости передать ему такой ответ. Он резко и грубо отодвинул ученика рукой и вошел в дом. Несмотря на дождливую погоду, Хайкл поднял воротник пиджака и ушел в местечко. Он был очень обижен на ребе за то, что тот вынудил его сказать директору ешивы то, чего его сестра и хозяйка дома не нашла в себе мужества сказать.

Цемах ожидал, что валкеникские евреи будут против него. Однако он не предполагал, что раввин может его предать, да еще и состроит жалостливую мину на лице, сообщая, что Махазе-Авром приказывает, чтобы он, Цемах Атлас, немедленно уезжал. Хозяин его квартиры, портной реб Исроэл, простонал то же самое, что и раввин, а реб Менахем-Мендл вообще избегал его. Цемах видел, как отступаются и те считанные обыватели, которые раньше поддерживали его. Но уезжать из Валкеников отвергнутым всеми! Этот дачник со смолокурни в начале лета тихо отдалил его от ешивы, а теперь еще и приказывает выгнать его? Прежде чем он уедет, он кое-что скажет этому ламедвовнику![93] Нежелание Махазе-Аврома принять его еще больше разозлило Цемаха, и он ворвался в комнату с криком:

— Вы велели меня выгнать из моей ешивы, но встретиться со мной лицом к лицу вы боитесь! Я жертвовал собой ради Торы больше, чем любой другой, больше, чем кто-то, пишущий некие сочинения и слушающий из своего угла, как молва о нем идет по всему миру. Кто вас избрал и назначил моим судьей? Как вы позволили себе судить прежде, чем выслушали и меня тоже? — Цемах уселся на скамью напротив Махазе-Аврома, как будто для того, чтобы подчеркнуть, что его не волнует, что он незваный и нежеланный гость.

Хозяин не выказал недовольства гостем и отвечал с унылым лицом, холодно и медленно: сожжением библиотеки директор вызвал осквернение Имени Господнего и опасность для ешивы.

— Библиотеку я сжег, потому что светские распространяли среди учеников яд ереси и возвели навет на липнишкинца, — Цемах обеими руками вцепился в скамью между своих расставленных коленей.

— Этим сожжением вы хотели удержать учеников от чтения светских книг и доказать, что липнишкинец невиновен? — реб Авром-Шая начал слезать с лежанки, глаза его горели. — Прежде всего вы должны были пойти в деревню, где произошла эта история, расспросить и выяснить все на месте. Если бы сделали это, то, может быть, на пару дней раньше узнали бы, кто настоящий виновник, и вам бы не пришлось сжигать книги. Однако вы не пошли в деревню и даже в самом местечке не провели никакого расследования. Вы надолго оставили ешиву на произвол судьбы и сидели в уединении, как будто вот-вот должны были получить какую-то новую Тору и вдруг выскочили с сожжением библиотеки! Наконец, вы еще и проявили героизм и рассказали с бимы, что вы это сделали — вы, глава ешивы и ее директор! Поэтому я не верю, что вы это сделали для того, чтобы спасти сынов Торы от чтения светских книг и чтобы вступиться за липнишкинца. Тот, кто является настоящим ревнителем во имя Царствия Небесного, приводит своими деяниями к самопожертвованию ради Имени Господнего, а не к его осквернению.

Реб Авром-Шая расхаживал по комнате, Цемах смотрел на него, морща лоб. «Действительно, почему я прежде всего не пошел в Декшню, чтобы расследовать это дело?» — спрашивал он себя и ответил вслух:

— Потому же, почему мне не нужны были доказательства того, что липнишкинец невиновен, это мог узнать любой, лишь взглянув на преследуемого ешиботника. Однако валкеникские обыватели как раз хотели, чтобы липнишкинец оказался виновным, чтобы он согрешил, потому что они не могут ему простить познаний в Торе и праведности. Именно по этой причине они в субботу утром не дали ему говорить в синагоге перед общиной.

— Ничего подобного. Они не дали ему говорить из страха, что молитва затянется и их чолнт остынет, — рассмеялся реб Авром-Шая и снова зашагал по комнате. — Эта система мусарников, обнаруживающая незнамо сколько дурных толкований человеческим мыслям и поведению, фальшива от начала и до конца.

Издевка обожгла Цемаха, как крапива. Он ответил, что тоже не уважает толпы, качающейся в своих настроениях, как маятник часов, туда-сюда, поддерживающей то одну сторону, то другую. Тем не менее он не скажет о целой общине евреев, что они не хотели выслушать преследуемого, потому что поесть горячего чолнта для них важнее правды. Такого пренебрежения к людям в нем нет. Он требует от других столько же, сколько требует от себя. Курица, которая некошерна для него, некошерна и для других.

— Путь Торы — быть строгим к себе и снисходительным к другим, — перебил его реб Авром-Шая.

— А я считаю, что точно так же, как нельзя требовать от других большего, чем требуешь от себя, нельзя требовать от них и меньшего. — Цемах вскочил и загородил Махазе-Аврому дорогу. — Если человек высоких моральных качеств не требует от своего ближнего, чтобы и он тоже был человеком высоких моральных качеств, то он показывает этим, что ближний его не интересует. Он получает удовольствие только от себя самого и от своих добрых дел.

Махазе-Авром позволил загородить себе дорогу. Он стоял и молчал, словно столкнувшись с недостойным поведением человека на рынке. Цемах знал, что любой сын Торы, услышав, что он так разговаривает с реб Авромом-Шаей-коссовчанином, сказал бы, что он не достоин быть главой и директором ешивы. Относительно библиотеки он уже сам понимал, что совершил ошибку. Вот если бы он покинул Валкеники на несколько месяцев раньше, а не ждал бы, пока ему придется сделать это, будучи в глазах всех неправым! Однако реб Авром-Шая-коссовчанин еще и хочет ему доказать, что весь его жизненный путь — ошибочен, что мысли его кривы, а ведет он себя опрометчиво. Цемах дал волю своему гневу и позволил ему тащить себя, как мощному водовороту. Он уселся на скамью за стол и пальцем указал на Махазе-Аврома, который остался стоять посреди комнаты боком к нему и слушал.

Глава 14

— У вас есть ко мне претензии: я бросил ешиву на произвол судьбы и долгое время просидел в уединении, как будто готовился принять новую Тору, — так вы насмехаетесь надо мной. А это ведь вы загнали меня в уединение! Это ведь вы прогнали меня из ешивы своими речами. Когда я был здесь в первый раз, вы сказали, что я не должен проводить беседы по учению мусара, потому что из-за моих слов ученики могут стать еретиками. А я, сидя в женском отделении Холодной синагоги в вынужденном уединении, думал о другом отшельнике, прячущемся от людей по собственной воле и с радостью. Он, этот добровольный отшельник, этот скрытный непорочный праведник, изучает Тору ради нее самой, а когда он молится, голова его — в небесах, и думы его возвышенны, как думы ангела. Так зачем же ему гоняться за преходящей мирской славой, если, куда бы он ни убежал, слава всегда побежит за ним. Вот он сидит на смолокурне и знает, что за лесом все его восхваляют, потому что он не вмешивается в споры, не опускается до злоязычия и не ведет себя как вождь. Он знает, что люди симпатизируют ему. И вот он становится еще большим праведником, выдающимся по своей скромности. К себе он строг, а к другим — снисходителен. Он знает, как понравиться людям тем, что он строг к себе и снисходителен к другим. Он выступает против нечестивости, но не называет нечестивца по имени. Так что каждый думает, что праведник имеет в виду не его, а кого-то другого. Все преклоняются перед ним, любящим мир и стремящимся к миру, точно так же, как все не выносят человека, склонного к спорам и к скандалам, который, кроме того, что он спорщик, иной раз еще и выглядит сбитым с толку и растерянным. Да, надо признать, что от постоянной войны с ложью теряешь ясность ума и способность к простому расчету. А вот гений и праведник из-за леса не теряет ни ясности ума, ни способности к расчету. Он сразу чувствует, к чему склоняется общественное мнение, и выносит свой приговор — прогнать директора ешивы, потому что этого хочет раввин, хотят обыватели, хочет толпа.

— Неправда, — губы реб Аврома-Шаи побелели. — Я не стремился понравиться местному раввину и обывателям. Однако я понял, что, пока вы остаетесь в местечке, библиотечная компания будет продолжать преследовать ешиву. Я велел удалить вас, чтобы спасти это место изучения Торы. Ваша проблема в том, что вы слишком уж проникнуты новогрудковской системой недоверия, системой поисков повсюду и во всем греха своекорыстия. Господь, читающий в сердцах людей, и Его Тора проявляют к людям больше доверия, чем новогрудковский мусарник. Раввин имеет право вынести для своей жены решение по поводу того, кошерна ли курица, которую она собирается приготовить на субботу, и Тора не пугается того, что, поскольку раввин имеет личный интерес в этом деле, он будет искать возможности признать ее кошерной. Даян[94] имеет право даже заседать на суде Торы, в котором разбирается тяжба между двумя людьми, один из которых ему симпатичен, а другой — нет. И покуда нет подозрения в получении взятки или в открытой ненависти со стороны даяна к одной из сторон, Тора доверяет ему, верит, что его приговор будет честным. Если бы мы всегда и во всем видели проявление дьявольских козней и приняли бы точку зрения, согласно которой человек не должен доверять ни себе, ни ближнему, мы бы этим самым поставили под сомнение любой приговор любого суда, даже Синедриона. Этим был бы подорван весь миропорядок. Это все равно что жить в тумане — не видно соседа, не видно собственного порога, не видно даже себя самого. А вы, реб Цемах, построили всю свою сущность на том, чтобы в любом суде исходить из презумпции виновности и всегда склоняться в своих выводах в сторону вины. Если липнишкинцу не дают выступить в синагоге, то вы усматриваете в этом свидетельство того, что целая община евреев хочет, чтобы именно сын Торы оказался виновным в преступлении с мужней женой. Я веду жизнь отшельника, говорите вы, чтобы понравиться людям. Я велел удалить вас из ешивы, чтобы понравиться вашим противникам. Ладно, «пусть будет душа моя, как прах земной перед всеми»[95], но что касается ешивы, то я сейчас вижу еще яснее, чем прежде, что вы не должны в ней проводить никаких бесед по мусару — именно потому, что ваш стиль и ваш язык нравятся юным ученикам. Я часто слышу, как вы говорите устами Хайкла. Когда вы были здесь в начале лета, я посоветовал вам быть осмотрительнее в беседах с учениками. А вы вообще отдалились от ешивы и перестали обращать внимание на учеников, потому что вам не хочется быть осторожным и осмотрительным. Вы ужасный гордец.

С минуту реб Авром-Шая молчал, напряженно глядя на кончики своих пальцев, как всегда, когда сосредоточенно о чем-то думал. Затем он подошел ближе к директору ешивы и заговорил с ним доверительно, наклонив голову:

— Вы можете и дальше говорить мне все, что думаете обо мне, и все, что хотите мне сказать. А пока позвольте вас кое о чем расспросить, о чем-то, что касается вашей личной жизни. Хотя это и не мой путь, но на этот раз ситуация иная. Почему вы ушли из дома? Потому, что не смогли ужиться с женой, или же по какой-то другой причине?

— Вы хотите знать, ссорился ли я со всеми и в Ломже? Да, и в Ломже тоже! — Цемах рассказал, как стал компаньоном в мучной торговле своих деверей и как не смог вынести двуличия обывательского, торгашеского мира. Большая война вспыхнула из-за служанки-сироты, забеременевшей от сынка его старшего деверя. Семья его жены искала возможности отделаться от этой служанки и хотела, чтобы она родила в деревне среди необрезанных. Он заступился за сироту, и дело дошло до тихого скандала, и так шло, пока ему не пришлось покинуть дом.

— Буду рад услышать, что я действовал не по закону и не по справедливости. Тогда я буду знать, что должен вернуться в Ломжу, помириться со своими деверями, и мне будет хорошо, очень хорошо!

— Вы были правы, вы, а не ваши девери, но уходить из дома вы не должны были. — Реб Авром-Шая снова замолчал и хорошенько обдумал то, о чем он только что узнал. Лицо его вспыхнуло, а взгляд пронзил директора ешивы: — Не понимаю вас! Дома вы завели войну из-за обиженной сироты. Как мне рассказывал Хайкл, в синагоге реб Шоелки в Вильне вы тоже вступили в конфликт с табачником Вовой Барбитолером, потому что тот, будучи пьяным, унижал свою жену прилюдно, из-за этого между вами возникла смертельная вражда. В самих Валкениках вы удалили сына Торы, потому что он не сдержал своего обещания относительно кухарки ешивы и женился на невесте побогаче. Но вы же сами отменили свою помолвку из-за приданого, не так ли?

Реб Авром-Шая почувствовал, что у него кружится голова, и ушел в уголок, чтобы лечь на свою лежанку и отдохнуть. Цемах понял, что Йосеф-варшавянин побывал на смолокурне, чтобы пожаловаться на него, и что Махазе-Авром выслушал претензии в отношении него даже от такой убогой душонки, как зятек Гедалии Зондака.

— А если бы вы после подписания тноим узнали, что ваш будущий тесть не отдаст обещанного приданого и что невеста тоже неподходящая, вы бы женились?

— Я женился, — ответил реб Авром-Шая сухими губами.

Он никогда ни с кем не говорил о своей тяжелой домашней жизни; теперь он почувствовал, что обязан об этом говорить. Однако подробно рассказывать, как его обманули, было выше сил. Поэтому он только прошептал:

— Я тоже только после подписания тноим узнал, что сватовство для меня неподходящее и что я буду всю жизнь страдать. Так и случилось. Всю жизнь я страдаю и все же не раскаиваюсь в том, что не опозорил дочь Израилеву и женился на ней.

Махазе-Авром лежал, скорчившись на боку, а над ним стоял, согнувшись, директор ешивы и молчал. Цемах почувствовал холод в ногах, в коленях, в животе. Ему казалось, что, если он сейчас же не уйдет, этот холод дойдет до грудной клетки и остановит его сердце. Он пошел к двери, глядя вниз, как будто проверял, в состоянии ли еще двигаться его ноги. Уже выходя из комнаты, он услышал умоляющий голос реб Аврома-Шаи:

— Покуда я мог, я защищал вас в разговорах с валкеникскими обывателями. И разговаривая с этим виленским табачником Вовой Барбитолером, — тоже. Он ночевал у меня. Я добивался от него, чтобы он не устраивал вам скандалов. Теперь же будет лучше, чтобы вы уехали отсюда. Так будет лучше и для ешивы, и для вас. Езжайте домой.

Директор ешивы ничего не ответил, он вышел на улицу, сделал пару шагов и остановился посреди двора. На голый стол и на две узкие длинные лавки с гулким перезвоном падали дождевые капли. Цемах содрогнулся. Ему пришло в голову, что большие светлые дождевые капли на столе — это глаза Двойреле Намет, полные слез, как тогда, когда он в Амдуре зашел в ее лавку и сказал, что уезжает. Цемах стоял, застыв на месте, и чувствовал, как его одежда пропитывается дождевыми каплями — слезами из глаз Двойреле…

Через окно дачи его заметила сестра реб Аврома-Шаи. Хадасса тут же вышла на веранду с зонтиком, и тогда Цемах поспешно покинул двор. Едва пересекши дорогу и войдя в лес, он снова остановился. Свинцовые капли падали с сосен с печальным всхлипом, похожим на сдавленный стон угнетенного печалью сердца. В окружавшем его беззвучном тумане изредка раздавался удар упавшей на землю жесткой шишки. Ветка осыпала его пригоршней игл. Подросшая молодая птица на высоких ногах и с плотным хвостом перепархивала с дерева на дерево. Вытянувшись, задрав голову и устремив взгляд вверх, Цемах прислушивался к немоте осенней лесной чащи, как будто ждал, что вот-вот прозвучит Божий глас.

По протоптанной тропинке пришел Хайкл, продрогший, промокший и разозленный тем, что ему пришлось в такую погоду тащиться в местечко и обратно. Хайкл вздрогнул от страха. Перед ним стоял высокий чернобородый директор ешивы, похожий на внезапно возникшего из ниоткуда лесного колдуна, всё видящего и ни для кого не видимого.

— Виленчанин, сегодня я узнал, что Махазе-Авром еще более велик, чем думают о нем люди. Но для вас он не ребе, как я вам уже однажды сказал. Поезжайте в какую-нибудь другую ешиву.

Он ушел, а онемевший Хайкл смотрел ему вслед, смотрел, как он исчезает между деревьев. Когда Цемах вышел из чащи, уже смеркалось. Там, где лес кончался, немного не доходя до первых домов местечка и до моста через реку, к нему устремилась какая-то тень, женский силуэт — Роня, дочь резника. Из своего окна она около полудня увидела, как он свернул к лесу, и сразу же догадалась, к кому он идет, потому что в доме ее отца велось много разговоров о директоре ешивы, которому раввин со смолокурни велел отказать от места. Через короткое время Роня вышла из дома и ждала его, скрывшись среди деревьев, пока не увидела, что он возвращается. Тогда она припала к нему с плачем:

— Цемах!..

Но он не оттолкнул ее от себя, хотя и помнил, что она — мужняя жена и что он съехал с квартиры в доме резника именно потому, что они стали друг для друга испытанием и опасностью.

— Идите домой, вас не должны увидеть со мной, — умолял он ее и с грустью смотрел на ее узкое залитое слезами лицо, окруженное, как рамкой, платком.

— Я не хочу, чтобы вы уезжали, — жалась к нему Роня. — Пока вы в Валкениках, мне все-таки как-то веселее, хотя с тех пор, как вы живете у портного, вы никогда к нам не заходите, даже просто для того, чтобы взглянуть на моих детей, никогда, — всхлипывая, выдавала она свою потаенную боль. — Зачем вам надо было сделать такое, чтобы все стали вам врагами? Я ведь знаю, какой вы чистый и гордый человек, чистый, гордый, добрый.

Он знал, что не должен допускать такого тесного соприкосновения их тел, но ему хотелось, чтобы человек, хоть какой-нибудь живой человек сочувствовал ему. Его борода касалась ее мокрых от слез щек, его голос стонал тоской осеннего ветра между увядших наполовину листьев:

— Не говорите, что я чистый и добрый. Я пропащий человек!

И он оглянулся в отчаянии, как будто раскаивался в том, что мучил себя, стараясь преодолеть желание сейчас же лечь с ней в лесу, прямо на промокшей земле. Упершись ему в грудь своими узкими ладонями, Роня, полузакрыв глаза и полуоткрыв рот, тоже тонула в каком-то болезненном восторге, как будто ждала компенсации за свое потерянное счастье. Вот он поднимет ее своими сильными руками и опустит где-то, пусть даже на мокрой траве, лишь бы он согрел ее замерзшее тело и успокоил ее. Цемах почувствовал, что холод покидает его тело, почувствовал, как сладкое опьянение завертелось в мозгу. Испытание пришло снова. Уже на последнем вздохе он сказал ей:

— Прощайте! — И отправился в местечко.

Он знал, что Роня, дочь резника, осталась стоять на опушке леса и смотрит ему вслед, а по лицу ее льются слезы. Однако он боялся оглянуться, как тогда в Амдуре, когда сказал своей невесте Двойреле Намет, что уезжает, и поспешно вышел из лавки, чтобы не видеть ее глаз, из которых текли слезы.

Глава 15

В пятницу утром директор ешивы исчез. С маленьким свертком под мышкой он вышел из своей комнаты, поблагодарил хозяина и хозяйку за квартиру и, прежде чем они успели сказать хоть слово, вышел из дома. Три четверти своих вещей он оставил и ни с кем не попрощался. Никто из извозчиков не вез его на вокзал. И Валкеники долго не могли освободиться от этой воображаемой картины: высокий чернобородый директор ешивы шагает через пустынные поля к поезду.

После его исчезновения библиотечная компания сняла пост у входа в синагогу. Ешиботники снова могли входить в нее, чтобы молиться и изучать Тору. Однако зятя старого раввина ребята продолжали туда не пускать и установили вахту у его мануфактурной лавки на рынке. Евреи даже не пытались туда заходить, крестьяне боялись побоев. Стоявшие на вахте знали, что Гирша Гордон не станет звать полицию, опасаясь прослыть доносчиком. Обитатели местечка открыто радовались его поражению, как будто мстили за все те годы, когда они кланялись ему. Даже богобоязненные обыватели от него отдалились.

Что его не будут впускать в синагогу, реб Гирша Гордон не ожидал. К тому же он нес убытки и мог вообще разориться. Валкеникские обыватели стояли вокруг его лавки да еще и подбадривали молодых людей, не пускавших к нему покупателей:

— Так и надо. Он сжег книги, купленные на кровью и потом заработанные гроши, так пусть его ударят по карману! Тогда он поймет, что натворил.

Но самый настоящий ад был у него дома. Жена сидела бледная и холодная и молчала. Дочь выходила к столу с красными от слез глазами. Ей стыдно было показаться на улице. Бейнуш не выходил из дома и кашлял так, будто отец отбил ему легкие. Когда Бейнуш заходился в кашле, реб Гирша видел, что жена и дочь смотрят на него, как на врага. Они радовались тому, что все местечко было против него. «Враги человека — его домашние»[96], — тихо ворчал он. Если так будет продолжаться, он будет вынужден бежать из Валкеников, как директор ешивы. И он отправился к каменщику Исроэл-Лейзеру за советом: что делать, чтобы прекратить этот бойкот? Может быть, Исроэл-Лейзер все-таки не сжег книги? Каменщик холодно посмотрел на него и ответил, что если реб Гирша Гордон заплатит ему вдвое больше того, что заплатил, чтоб он забрал книги, он их все вернет в библиотеку, ни одна страничка не пропадет. Реб Гирша было подумал, что этот укрыватель краденого еще и посыпает соль на его раны, но Исроэл-Лейзер не шутил, он говорил серьезно и деловито.

Когда каменщик подогнал ключ к замку библиотеки и утащил книги в мешках, чтобы сжечь их в печи, он подумал в последнюю минуту: некуда спешить. Связываться с этими парнями — это не увести у хозяина корову из стойла. Эти ребята могут его и прибить, и он будет лежать холодненьким. Пусть лучше эти книги пока постоят у него в мешках. Если до него доберутся, он отдаст им книги добром, и конец делу. Только когда он увидит, что его не подозревают, тогда и решит, что дальше. Но даже парням из его банды, прекрасно знавшим его и обычно находившимся в курсе всех его дел, на этот раз в голову не пришло, что он причастен к этому делу. Каменщик хладнокровно смотрел, как местечко кипит, и спокойно думал о торговле: зачем ему сжигать эти книги, если можно их потихонечку увезти в Вильну и там продать книготорговцу? Исроэл-Лейзер взглянул на ворованный товар, и у него потемнело в глазах: на всех первых страницах и на каждой десятой странице стояла большая круглая печать, на которой жирными буквами было написано: «Народная библиотека Валкеников». Дело ясное, никакой книготорговец такой товар в руки не возьмет, хоть бери и жги его! Тоже не годится. Люди начнут спрашивать, почему у каменщика из печи идет дым до неба. Исроэл-Лейзер уже забыл, что он вступился за честь святой Торы и в субботу утешения до крови дрался в синагоге с этими еретиками. Теперь он хотел им предложить отыскать пропавшие книги, если его достойно отблагодарят за труды. С другой стороны, почему он так уверен, что библиотечная компания заплатит ему? А если он «сдаст» зятя старого раввина, про него еще скажут, что его слово — это не слово. Однако, поскольку реб Гирша сам пришел к нему с жалобной просьбой помочь, он может теперь и остаться честным человеком, и честно заработать несколько грошей. Реб Гирша заплатит ему как миленький.

Каменщик прошелся по Валкеникам, распространяя слух, что спас библиотеку, и рассказывал, как было дело. Когда зять старого раввина в субботу вечером ввалился к нему распаленный и заговорил от своего имени и от имени директора ешивы с глазами как у ангела смерти, что, мол, книги эти надо сжечь — он, Исроэл-Лейзер, увидел, что имеет дело с парой сумасшедших. Если отказать, они наймут иноверца или сами устроят поджог. Вот он и сделал вид, что согласился с ними, и взял книги из библиотеки, думая, что вернет украденное, когда суматоха уляжется. От радости, что отыскались книги, ребята из библиотеки по-свойски хлопали укрывателя краденого по спине и поднимали его на плечи, как раввина в праздник Симхас-тойре.

— Музыку! Музыку! Мы понесем книги назад в библиотеку с музыкой!

Только библиотекарь Меерка Подвал из Паношишока не радовался. Ему приходило в голову все, что угодно, кроме того, что уголовник Исроэл-Лейзер причастен к этому делу. Вахту от лавки реб Гирши Гордона убрали. Ему можно было теперь входить и в синагогу. Но на него больше не оглядывались, он потерял лицо.

Его старший свояк Эльцик Блох поторопился на смолокурню рассказать Махазе-Аврому, что стабильное положение перед началом нового семестра ешиве обеспечено. Но еще больше, чем своему свояку, реб Гирше Гордону, Эльцик Блох удивлялся директору ешивы: реб Цемах Атлас стал компаньоном уголовника, чтобы вступиться за честь Торы?

С тех пор как его посетил директор ешивы, Махазе-Авром лежал больной. Он даже молился в постели. Когда Эльцик Блох говорил, Махазе-Авром сидел на лежанке с талесом на плечах, а взгляд его глаз за очками становился все пронзительнее. После того как Эльцик Блох ушел, глаза реб Аврома-Шаи еще долго сверкали гневом, и он говорил крикливым голосом Хайклу, который молча страдал за директора ешивы:

— От таких обывателей, как реб Гирша Гордон, горькими слезами плачут местечковые раввины. Реб Гирша Гордон не из тех, кто много раздумывает над тем, происходит их фанатизм от гнева или от зависти. И с таким евреем заключил союз мусарник реб Цемах Атлас, отрицающий даже самоотверженность, если при этом есть какие-то посторонние соображения! Ладно, реб Гирша Гордон — еврей ученый и родовитый. Однако как директор ешивы мог стать союзником еврея, зарабатывающего себе на жизнь воровством? Реб Цемах думает, что он должен каждому сказать всю правду, даже если из-за этого придется со всеми поссориться. Но человек не может оставаться совсем без общества. И каждый, кто негодует на вполне приличных людей, потому что не может им простить маленьких прегрешений, в конце концов заведет компанию с людьми, совершающими большие преступления. И реб Цемах действительно стал компаньоном главаря людей, которые дерутся кулаками, а то и ножами.

Хайклу показалось, что ребе, сидевший на лежанке с талесом на плечах и в высокой ермолке на голове, с кудрявой бородой и заострившимся носом, выглядит как большая птица, сидящая на дереве. Хотя его птичий облик был веселее и миролюбивее внешности директора ешивы реб Цемаха, он фактически намного жестче и строже него. Хайкл не мог забыть последних слов реб Цемаха, которые он сказал ему, — о том, что Махазе-Авром еще более велик, чем люди о нем думают, но для него он не ребе. Хайкл рассказал об этом отцу, когда реб Шлойме-Мота уже поставил одну ногу на телегу, отвозившую пассажиров к валкеникскому вокзалу. Старый меламед повернулся к сыну:

— В этом сумасшедший мусарник прав. Видно, он знает тебя лучше, чем твой нынешний ребе.

В то же мгновение квартирная хозяйка Фрейда Воробей высунула голову в окно и пожелала квартиранту счастливого пути. Выйти на улицу, чтобы попрощаться с реб Шлойме-Мотой, Фрейда постеснялась: последняя пара туфель, которую она носила, порвалась как раз с приходом осени.

После отъезда отца у Хайкла больше не было причин ходить в местечко. Блуждать по лесу и трубить в шофар ему тоже надоело. Поэтому он сидел, скучая, на смолокурне и выглядывал из окна дачи, как будто это было окно тюрьмы. Низкие тучи, теснясь, наползали друг на друга. Время от времени брызгал дождь, но сразу же переставал, до настоящего ненастья не доходило. Сестра ребе в такие по-осеннему тоскливые и сырые дни тоже не хотела сидеть на даче. Однако ей пришлось ждать, пока ее приболевший брат немного придет в себя, чтобы можно было ехать. В субботу утром, за неделю до Новолетия, Махазе-Авром пошел помолиться в миньяне к управляющему картонной фабрикой. Вечером после гавдолы он сказал дома, что идет в местечковую синагогу на первое чтение «Слихес»[97]. Надел тяжелое пальто, глубокие калоши и взял в руку палку. Хайкл прихватил зонтик. Они вышли со смолокурни в половине одиннадцатого с таким расчетом, что даже если прогулка в местечко займет час, они все-таки успеют прийти в синагогу за полчаса до того, как начнут читать «Слихес».

Глава 16

Было ветрено и темно, но дождь не начинался. Чтобы не заблудиться в потемках, ребе и его ученик шли по лесу не по протоптанной узкой тропинке, а по широкому песчаному шляху, тянувшемуся вдоль высокой стены деревьев. Они уже прошли часть пути, когда вдруг загремел гром. Молния словно освежевала кусок неба и осветила облака, сталкивавшиеся между собой головами, как огромные разъяренные животные. Раскаты грома раздавались все чаще, будто скатываясь вниз по трескающимся каменным ступеням. Молнии беспрерывно пропарывали тучи, словно весь лес со всеми его стволами, корнями и ветвями огненно отражался в небе. Густой колючий дождь яростно обрушился на землю. Хайкл раскрыл над головой ребе зонтик, но дождевой поток в одно мгновение промочил натянутую материю.

— Евреи из миньяна говорили сегодня утром во время молитвы, что пойдут на «Слихес» в местечко. Мы тоже обязательно должны туда пойти, чтобы не сказали, что я пренебрегаю общественной молитвой, — пробормотал реб Авром-Шая и перешел на другую сторону дороги, под защиту леса. Однако даже сквозь густые хвойные ветви вода стекала потоком на голову. К тому же реб Авром-Шая боялся, как бы молния не ударила в какой-нибудь ствол, рядом с которым он проходил. Поэтому он отошел от деревьев и снова вернулся на шлях. Хайкл, вытянув обе руки, держал в них раскрытый зонтик, который ветер пытался у него вырвать. Проволочки изогнулись, железные прутья продырявили шелк, дождь хлестал прямо по лицу. Вдруг молния, как летящая зеленая змея, прыгнула над их головами, и Хайкл от испуга выпустил из рук зонтик. Ветер в то же мгновение подхватил его и понес, как большую черную летучую мышь.

— Из зонтика получилась тряпка, не стоит его искать, давайте вернемся, — просопел промокший и заляпанный грязью ученик.

— До местечка идти уже ближе, чем возвращаться на смолокурню, а дождь ослабевает, он сейчас перестанет, — ответил Махазе-Авром печально и задумчиво, как будто вокруг было солнечно и тихо, а он искал заросшую могилу на кладбище. С неба снова полыхнуло холодным светом, и ученик увидел ребе, стоявшего под дождем с закрытыми глазами, с покорностью опираясь на трость. Хайклу казалось, что и директор ешивы все еще стоит в лесу там, где он стоял, выйдя со смолокурни, и что это он вымолил у Бога бурю, когда Махазе-Авром пойдет на первое чтение «Слихес». А Махазе-Авром знает об этом и с любовью принимает бурю.

Дождь понемногу стих. Молнии без раскатов грома прорезали небо, казалось, что какая-то жуткая немая тварь строит странные гримасы на своем необъятном, раскрашенном огнями лице, щурит глаза и кривит губы, но закричать неспособна. Ребе и его ученик медленно двигались вперед. Их пропитавшаяся водой одежда стала тяжелой, как свинец. Они едва успели перейти по мосту через реку, как снова пошел дождь, но уже без грома. Дождь лил сильнее, с упорством переполненного горечью сердца, которое никак не дает себя утешить и постоянно срывается на плач, то громкий, то тихий. Однако в самом местечке можно было спрятаться: по обе стороны шляха тянулись дома с окнами, закрытыми ставнями. Жители местечка ушли на первое чтение «Слихес» и оставили дома до своего возвращения горящие лампы. Чтобы переждать новый потоп, Хайкл направился к дому, и ребе пошел за ним.

В темноте оба они не разглядели, что поднялись на крыльцо дома валкеникского резника. С дырявых крыш прямо на их головы тянулись длинные шнуры водяных капель. Хайкл взял ребе за руку и втащил его в сени. Они ступали по гнилой, рассыпающейся соломе и вдыхали затхлое тепло. Пахло подгоревшим молоком, застиранными детскими пеленками. Дверь в освещенную комнату была немного приоткрыта, а в сенях отчетливо слышался разговор между двумя женщинами в большой столовой прямо у входа. Мужчины ушли на «Слихес», дети спали, и две сестры, Роня и Хана-Лея, разговаривали между собой свободно:

— Да, я полюбила директора ешивы с тех пор, как он переехал к нам. Я еще не видела такого деликатного человека, такого героического мужчины, — сказала Роня намеренно громко. — Он всегда ходил гордый и печальный. Голова его была низко опущена, но плечи — прямые, и спина не ссутуленная. А когда он поднимал на меня глаза, я ощущала жар во всем теле. В прошлом году зимними ночами, когда он засиживался в синагоге, я разогревала ему ужин и стояла за его спиной в дверях кухни, чтобы посмотреть, как он ест. Но когда он заметил, что я смотрю на него, он перестал приходить поздно ночью, и я плакала оттого, что он не позволяет мне обслуживать его.

— Ты не в себе, Роня! — тихо и испуганно сказала ей старшая сестра. — Ты дочь резника реб Липы-Йоси, у тебя есть муж и маленькие дети, а ты вбила себе в голову это сумасшествие. Я видела, что с тобой происходит, хотя ты мне не говорила об этом ни слова. Поэтому я возблагодарила Бога, когда директор переехал. Все то время, что он жил у портного, он не заходил к нам, и ты видела его очень редко, как ты говоришь. Так что же ты теперь жалуешься, что он уехал?

— Пока я знала, что он в местечке, мне все еще было хорошо, хотя он к нам и не заходил, а теперь моя жизнь стала пустой и тоскливой, — словно отзвуком идущего на улице дождя, заплакала Роня. — Хорошо еще, что Азриэла нет дома, я бы не могла на него сейчас смотреть. У меня перед глазами стоит Цемах. Какое может быть сравнение между ними?! — сказала она, взорвавшись горьким смехом. — У моего дорогого мужа, отца моих детей, посланца ешивы, есть любовница. Все в местечке знают, что за границей он имеет дело с женщинами, и наш отец тоже додумался до этого. Отец ничего не говорит, но я вижу, как он смотрит на меня, и слышу, как он вздыхает по поводу моей судьбы. А вот Цемах, такой красивый мужчина и герой, верен своей жене. Я знаю об этом лучше всех, даже лучше его жены знаю, как он верен ей и как честен. Она умная, его жена, красивая и умная. Но я ее ненавижу. Когда она приезжала сюда зимой в прошлом году, я ее любила. Может быть, в глубине души я и тогда тоже не любила ее, но я заставила себя полюбить. Я думала, она приехала, чтобы тут поселиться. А я кто такая? Посторонняя. Я хотела, чтобы у Цемаха была красивая и умная жена, такая, как ему подходит. Но когда она оставила его здесь мыкаться одного, а сама вернулась в свой богатый дом, я ее возненавидела, эту разбалованную красавицу. Теперь она добилась своего, он к ней вернулся, она победила. Она его любит, я видела, что любит. И все-таки она не захотела ради него отказаться от жизненных удобств. Она не хочет быть женой бедного главы ешивы в маленьком местечке. Я ее ненавижу! Чем она заслужила такого мужа, чем?

— Ты своими криками разбудишь детей, говори тише! — умоляла ее старшая сестра. — Ты же знаешь, сколько мне пришлось вытерпеть от моего недотепы. Тем не менее Юдл — мой муж и отец моих детей перед Богом и людьми. А в тебя вселился дибук[98], Господи спаси и сохрани. Ведь сегодня первая ночь «Слихес», приближаются Дни трепета. Твой старый отец выплакивает глаза, моля Бога о добром годе, а у тебя такие грешные мысли! Не гневи Бога, не губи грехами свою молодость.

— Я все равно проиграла свою молодость, меня не волнует, если я погублю ее еще и грехами. За день до того, как он уехал, я увидела, как он проходил по дороге к лесу. Я поняла, что он идет к злому раввину со смолокурни, который велел отказать ему от места в ешиве и выгнать его из местечка. Я пошла к лесу и там ждала, пока он не вернулся. Тогда я припала к нему, и меня больше не волновало, что он обо мне подумает. Пусть думает обо мне самое дурное, пусть смотрит на меня, как на самых худших. Но он посмотрел на меня с такой печалью и с такой добротой, что я до смерти об этом не забуду. Но он остался тем же самым, он вырвался из моих рук и убежал.

— Пусть такие горести обрушатся на головы моих врагов! Чтоб у них была такая жизнь! Ведь тебя могли увидеть. А может быть, и увидели? Да ты с ума сошла! — всплеснула руками Хана-Лея. — Я тебя не узнаю, ты кажешься мне непохожей на мою младшую сестру Роню. Ты всегда была тихоней. Когда на тебя смотрел мужчина, ты краснела, как маленькая девочка. Теперь у тебя больше нет стыда. И что ты в нем нашла? Он ведь, как говорят люди, сумасшедший мусарник. Ты когда-нибудь в жизни слыхала, чтобы какой-нибудь глава ешивы нанимал местечкового жулика, торговца краденым, чтобы сжечь светские книги? Неудивительно, что раввин со смолокурни велел, чтобы ему отказали от места в ешиве и попросили съехать с квартиры. Отец, наш квартирант Менахем-Мендл и все достойные обыватели считают раввина со смолокурни святым человеком и мудрецом. Они говорят, что, если бы директора ешивы не уволили, в Валкениках больше не было бы ешивы. Может быть, человек он и неплохой, но дикий. Я уверена, что и с женой он не в ладах из-за своей дикости.

— Что может знать раввин со смолокурни и что могут знать все о Цемахе? — ответила Роня с издевкой в охрипшем от плача голосе. — Раввин со смолокурни знает, что Цемах предложил моему дорогому муженьку стать главой ешивы? Азриэл рассказывал об этом дома тогда, во время Пейсаха, и не мог понять, почему директор хочет сделать его здесь главой ешивы. Даже ты и отец не сообразили тогда, почему Цемах это делает. Одна я поняла, что он хочет сделать моего мужа главой ешивы и даже доплачивать ему за счет своего собственного жалованья, чтобы Азриэл не разъезжал по заграницам, и я бы не была одна. Он мне нравится и с его гневом, и с его желанием сжечь светские книжки. Он не мог смолчать, когда эти пересмешники из библиотеки возвели навет на липнишкинского ешиботника. И то, как он ушел из местечка — пешком, с маленьким свертком под мышкой, — мне в нем тоже нравится. Мне все в нем нравится, — сказав это, Роня снова зашлась в плаче, как будто источник ее слез постоянно пополняла осенняя дождевая вода. — Кто он такой, этот раввин со смолокурни, велевший выгнать такого благородного человека? Если он такой большой праведник и мудрец, как про него говорят, то должен был знать, что он сделал мою жизнь пустой и тоскливой.

Все это время Махазе-Авром стоял, склонив голову, и слушал. При последних словах он вышел из сеней и спустился с крыльца под проливной дождь. Хайкл шел вслед за ним и на протяжении нескольких минут не ощущал, что промокает, так он опьянел от удивительной сладкой горечи слов Рони. Он чувствовал, что не выдержал бы такого испытания с младшей дочерью резника, и поэтому ему было тревожно за своего ребе. В то же самое время ему было приятно, что ребе услышал эти жестокие слова, направленные против него за то, что он велел прогнать директора ешивы.

Они вышли на Синагогальную улицу и приблизились к большой синагоге, сиявшей навстречу им туманным светом зажженных в ней светильников. В окна было видно множество евреев со склоненными головами. Всхлипывания и рыдания раздавались все громче. Чтение «Слихес» уже заканчивалось. Но, вместо того чтобы войти внутрь, реб Авром-Шая остался стоять на синагогальном дворе. Холодная, как лед, вода стекала с его жесткой шляпы, заливая лицо. Сквозь сдавленные всхлипывания он повторял вслед за евреем, который вел молитву, стоя на биме:

— Не отсылай нас от лица Твоего и дух святости Твоей не забирай у нас!

Проливной дождь и темнота, плач евреев в синагоге, плач ребе на улице, плач дочери резника в ее доме — все это проняло Хайкла. Он дрожал от холода, сырости и от того, что у него щемило сердце. Но молчал, стиснув зубы. Он чувствовал, что жалость ребе к молодой женщине сильнее его гнева на нее за то, что она возжелала чужого мужчину. В воображении Хайкл видел, что тень директора ешивы все еще блуждает вокруг дома резника, в Холодной синагоге, в лесу напротив смолокурни; и что директор ешивы тоже сейчас молится в ветре, рвущем деревья, в дожде, льющемся без перерыва:

— Не отсылай нас от лица Твоего и дух святости Твоей не забирай у нас.

Глава 17

Со свертком под мышкой Цемах пришел в Амдур, что рядом с Гродно. Он стоял и смотрел на единственную узкую улицу с домами, стоявшими полукругом, так, будто пришел к другой половине своей жизни. В это местечко его привели слова Махазе-Аврома о том, что он, требующий от всех честности и заступающийся за опозоренных женщин, сам отменил помолвку и опозорил дочь Израилеву из-за приданого. Поэтому он поехал в Ломжу, сделав крюк через Амдур, чтобы узнать, что стало с Двойреле Намет. Потом он вернется к жене и будет вести тихую обывательскую жизнь.

Он отыскал постоялый двор, на котором жил два года назад. Цемах напомнил хозяину, кто он такой, и заказал комнату. Хозяин постоялого двора, реб Янкев-Ицхок, с большой спутанной бородой и с пучками волос, торчавшими из ушей, по старой привычке приподнял набожно ссутуленные плечи и спросил гостя, приехал ли он, чтобы снова открывать ешиву.

— Я больше не езжу основывать ешивы, — печально улыбнулся гость. — Я приехал, чтобы узнать о дочери реб Фалька Намета. Вы, наверное, помните, что мы были женихом и невестой. Она вышла замуж?

Когда хозяин постоялого двора открыл свой беззубый рот, его усы стали похожи на спутанные дикие растения у входа в пещеру. Он несколько раз кашлянул и вроде бы даже что-то прокашлял, как будто надеялся, что спросивший забудет, о чем спрашивал.

— Она вышла замуж или все еще сидит в девках? Вы ведь знаете, — потребовал Цемах и ощутил какое-то стеснение в груди.

— Я знаю? — Реб Янкев-Ицхок придурковато заморгал глазами. — Как мы тут слышали, вы тогда женились в Ломже. Я так понимаю, что вы то ли разведенный, то ли вдовец, чего никому не пожелаешь, и хотите вернуться к прежней партии?

— Я не вдовец и не разведенный, — ответил Цемах, ощутив укол в сердце. Он ведь в действительности разведен, причем гораздо больше, чем разведенный с женщиной: целый город прогнал его. — Я удачно женился, но дела у меня пошли плохо, и я усмотрел в этом наказание за то, что опозорил свою первую невесту. Я приехал помириться с ней и готов выплатить вено ее отцу, но, прежде всего, я должен узнать, замужем ли она.

Хозяин еще больше заморгал глазами и промычал, что не знает, что делается у Фалька Намета. Ему вообще кажется странным, что спустя такое долгое время бывший жених вспомнил, что должен попросить прощения у своей бывшей невесты.

— Она явилась вам во сне? — хозяин постоялого двора вдруг пришел в восторг и принялся шлепать губами: ай-ай-ай! Он еще помнит, какой великий проповедник его гость. Если он произнесет проповедь, в синагоге люди будут стоять голова к голове. Но о Намете и его дочери пусть он лучше не спрашивает, потому что это покажется всем очень странным. И хозяин поспешно вышел из комнаты, очень занятый своими делами.

В таком маленьком местечке хозяин постоялого двора не знает, вышла ли дочь Фалька Намета замуж? Тут произошло что-то, о чем этот еврей не хочет рассказывать. Цемаху пришлось усесться на стул, потолок и стены кружились у него перед глазами. Он должен зайти в какой-нибудь дом, где его не знают, и спросить про лавочницу, продающую благовония, Двойреле Намет. Тогда он услышит правду. Но Цемах почувствовал, что не сможет сейчас притворяться и ждать хотя бы еще одну лишнюю секунду. Он должен сейчас же узнать все. Тогда он зайдет и к отцу Двойреле, как бы трудно это ему ни было. И он быстрыми шагами вышел с постоялого двора, чтобы не успеть раскаяться в своем решении. Цемах хорошо помнил неуютную тишину в комнатах Намета, но не то, как его дом выглядел снаружи. Он покрутился у нескольких домов и не смог понять, где же нужный ему. С крылечек и из лавок на него смотрели обыватели. Они явно уже прослышали, кто он такой и кого ищет. Маленькая девочка в большом мамином платке и в больших незашнурованных ботинках остановилась между двумя лужами и с любопытством смотрела на чужака. Цемах спросил ее, где живет Фальк Намет.

— Вот здесь он живет, этот старый ворчун, — девочка указала на один из домов и ускакала.

Окна квартиры были закрыты ставнями, а дверь — прикрыта. Фальк Намет, конечно, уехал в Гродно, как тогда, два года назад, сразу же после помолвки. Так подумал обрадованный Цемах и вздохнул с облегчением. Он уже хотел уходить, но мужчины и женщины со всех сторон показывали ему пальцами, что хозяин дома. Своими окаменевшими лицами и тыкающими пальцами они словно закрывали ему, чужаку, пути к отходу. В то же мгновение ему стало ясно, что Двойреле Намет еще не вышла замуж, хотя он и не знал, почему так уверен в этом. И все же он ухватился за эту мысль, чтобы избавиться от еще худшего предчувствия. Цемах несколько раз постучал в запертую дверь и все-таки надеялся, что никто ему не ответит. Вскоре он услыхал шаги, голос, словно из глубокого высохшего колодца, спросил, кто это стучит. В дверях стоял Фальк Намет, выглядевший точно так же, как два года назад: длинное вытянутое лицо, узкие глаза-щелочки, окруженные сетью морщин, какой-то пучок мха на шее вместо бороды и голый острый подбородок. Цемах едва сумел выдавить несколько слов из своих сведенных судорогой голосовых связок:

— Я бывший жених вашей дочери Цемах Атлас.

С минуту Фальк Намет тупо смотрел на него. Потом его глаза-щелочки широко распахнулись, челюсть задрожала. Цемах повторил, кто он такой, и добавил, что приехал попросить прощения у него и у его дочери за те страдания, которые причинил им. И он готов уплатить вено за горе и оскорбление…

— Убийца! — заорал Фальк Намет изо всех сил. Он выбежал на улицу и принялся кричать, обращаясь к обывателям: — Посмотрите, кто явился! Бывший жених моей дочери, убийца моей дочери явился! Прощения просить, говорит он. Моя Двойреле уже полтора года лежит в земле, а он только теперь заявился просить прощения у меня и у моей дочери. Этот убийца даже не знает, что она мертва, что он ее погубил!

Амдурские старики помнили эпидемию, помнили даже, как на кладбище ставили свадебный балдахин, чтобы она прекратилась. У всех в памяти были еще свежи воспоминания о разорении, принесенном войной. Некоторые жители местечка были убиты в ходе послевоенных погромов, когда власть постоянно менялась. Другие были убиты уже в мирное время на сельских дорогах. Однако никогда прежде амдурским евреям не приходилось видеть подобных печальных и удивительных сцен. Когда этот выглядевший как раввин молодой человек услыхал, что его бывшая невеста умерла, он растянулся на земле рядом с ее домом, уткнувшись лицом прямо в размокшую осеннюю землю. Фальк Намет перешагнул через длинное вытянувшееся на земле тело, вернулся в свой дом и заперся изнутри. Вокруг высокого красивого раввина стояли обыватели, женщины и уговаривали его встать. Он не двигался с места и даже не отвечал. Обыватели замолчали и остались стоять вокруг него, опустив руки.

С толстой палкой под мышкой Фальк Намет вышел из дома, чтобы пойти в синагогу на предвечернюю молитву. Увидев, что бывший жених его дочери все еще лежит у его порога, он переступил через него, как через падаль. Цемах поднялся, его лицо и борода были в грязи, он загородил дорогу своему несостоявшемуся тестю:

— Простите меня.

Фальк Намет выхватил из-под мышки свою толстую палку и занес ее над головой Цемаха, стоявшего, опустив руки, в ожидании смертельного удара. Однако Намет вовремя спохватился, что убивать человека нельзя. Он плюнул в бывшего жениха дочери и ушел в синагогу. Цемах последовал за ним на расстоянии и остался стоять снаружи, как будто ему было запрещено заходить в святое место. Неподалеку евреи собирались группками и смотрели на него. Заговаривать с ним они не решались. Он тоже никому не сказал ни слова. Фальк Намет вышел из синагоги, и Цемах снова загородил ему дорогу:

— Простите меня!

Задыхаясь от гнева, Фальк Намет захрипел и обоими кулаками принялся изо всей силы бить своего несостоявшегося зятя по голове. Окружавшие бросились на избивавшего. Избиваемый оттолкнул их и ждал продолжения побоев, но Фальк Намет поднял с земли свою упавшую палку и бросился домой, крича, что никогда не простит убийцу.

Цемах пошел на постоялый двор, местные евреи шли за ним. Он сидел на стуле посреди комнаты, вокруг стояли амдурские обыватели и утешали его, говоря, что он не виновен в смерти Двойреле. Она была болезненной, вот через полгода после его отъезда, где-то к Пейсаху, вдруг заболела и быстро умерла. Старый меламед, который в свое время устраивал это сватовство, тоже находился на постоялом дворе и кричал, что жениху позволительно было раскаяться в помолвке и по закону, и по справедливости. После подписания тноим он, сват, слышал со всех сторон, что будущий тесть не даст ни приданого, ни обещанных лет содержания. Он очень сокрушался, что по незнанию помог одурачить сына Торы; а когда жених позднее отменил помолвку, у него камень свалился с сердца, хотя из-за этого он лишился причитавшихся ему за сватовство денег. Его ноздри и борода были усыпаны крошками нюхательного табака. Старый меламед радовался, говоря свою правду, и пискляво вещал:

— Женихи и невесты расходятся каждый день, и никто от этого не умирает. Она умерла потому, что была болезненной.

Хозяин постоялого двора реб Янкев-Ицхок, когда-то втихаря оговаривавший отца невесты перед женихом, теперь говорил в полный голос при всех, что Фальк Намет и есть настоящий убийца. Он до смерти замучил свою жену и бил своей толстой палкой мальчишек, пока они не выросли и не убежали в Гродно. Они никогда не приезжают в Амдур и не дают ему переступить их порога, когда он бывает в Гродно. Только на похороны сестры они приехали, а потом сразу же вернулись обратно, даже сидеть положенный семидневный траур не захотели вместе с отцом. Сыновья поняли, что он замучил Двойреле, как когда-то замучил их мать. Главное, что его терзает и не дает ему покоя, это то, что он не смог жениться вторично. Одна бойкая бабенка польстилась на его деньги и ждала, чтобы он выдал замуж свою дочь. Однако когда помолвка дочери была отменена, эта бабенка плюнула Намету на голову и вышла за другого. Вот это и мучает его больше всего.

Цемах хорошо помнил, как тот же хозяин постоялого двора нашептывал ему после подписания тноим на ухо, что невеста — пришибленная и покорная, потому что отец держит ее в страхе. Теперь он говорил, что Двойреле была малость болезненная, а когда Цемах отменил помолвку, отец начал ее мучить еще больше прежнего, потому что из-за нее он не смог жениться. Она долго страдала и тихо плакала, пока не выплакала всю свою жизненную силу. От этой мысли Цемах содрогнулся всем телом и снова впал в оцепенение. Напрасно евреи пытались заговорить с ним о чем-нибудь другом. Старый меламед спросил, удалось ли ему открыть начальную ешиву в каком-нибудь другом местечке. Хозяин постоялого двора хотел знать, кто его жена и из какой она семьи. Цемах не отвечал им ни слова, тупо глядя в стену перед собой. Хозяин постоялого двора перемигнулся с обывателями, и все они потихоньку вышли из комнаты. Цемах продолжал смотреть в стену, как будто ожидая, что вот-вот откроется потаенная дверца, через которую он сможет попасть в лавку благовоний Двойреле Намет. Теперь он понимал, почему Двойреле при расставании смотрела на него со слезами на глазах. Она прощалась с ним навсегда, навечно. Она знала, что он не вернется к ней и что она умрет.

Глава 18

Со стороны кладбища шли тучи, как густой черный дым из ада.

— Он лежит на ее могиле, — шушукались между собой евреи, и их глаза наполнялись слезами.

Амдур почти не замечал Двойреле при жизни и забыл ее сразу же после смерти. Только поведение бывшего жениха пробудило в сердцах сострадание к тихой голубке, покинувшей этот мир такой юной. Но обвиняли не жениха.

— Он ведь не мог знать, что папаша начнет сживать ее со свету, — говорили обыватели и проклинали Фалька Намета.

На влажном земляном холмике, покрытом полузавядшей травой, лежал Цемах, чувствуя, как его сердце погружается в могилу. Ветер свистел у него в ушах, рвал на нем одежду и прыгал над головой, как хищный зверь, играющий человеческим черепом. В его мозгу блуждали воспоминания и фантазии, похожие на клочья тумана: она была бы ему хорошей, верной женой. «Цемах, иди есть, — говорила бы она ему и улыбалась, счастливая от того, что обращается к нему на „ты“. — Не стой в лавке. Цемах, иди в синагогу». Если бы он торговал в ее бедной лавочке благовоний, он бы не ссорился с покупателями, как в большой мучной лавке у свояков, братьев Ступель. Прежде всего ему бы не пришлось быть лавочником. Двойреле согласилась бы на то, чтобы он стал главой ешивы в каком-нибудь маленьком местечке, и он спокойно просидел бы всю жизнь, занимаясь изучением Торы и служением Господу. Такая тихая, деликатная, добрая и богобоязненная душа повлияла бы на своего мужа таким образом, чтобы и он изменился.

Он напрягся, пытаясь вспомнить, как она двигалась и говорила. Цемах немногое помнил о ней: только гладко зачесанные вверх волосы, серые глаза и улыбка, временами — детская, а иногда — похожая на улыбку морщинистой старухи. Какое-то время после отъезда из Амдура он еще думал о ней. Ему было больно из-за того, что он ее опозорил. Но ему и в голову не приходило, что отец мучает ее и что она может умереть от горя и тоски. Понемногу он начал забывать свою первую невесту, и на протяжении всего лета, проведенного им в Валкениках, она даже не являлась ему во снах. Теперь, когда он снова думал о ней, она слушала его мысли и грустно улыбалась, как тогда в лавке, при расставании. Зла на него Двойреле не держала, она простила его. Женщина с такими добрыми и печальными глазами, как у нее, не может не простить. Но сам он себя не простил и никогда в жизни не простит.

Цемах почувствовал, что задремал под вой ветра, засыпавшего его увядшими листьями. Вдруг его затвердевшее тело вздрогнуло от радости. Он увидел женщину, обаятельно качающую головой; ее щеки стали пурпурно-красными, на них появились ямочки. Цемах знал, что она смеется от счастья, глядя на своих мальчиков, и от того, что он сидит за столом напротив нее. Он резко поднялся с земли и выбежал с кладбища. На могиле своей невесты он не хотел мечтать о Роне, дочери валкеникского резника. Роня тоже несчастна, и ему очень жалко ее, но она все-таки не Двойреле Намет. Для Двойреле посторонний мужчина никогда бы не стал испытанием. Она бы согласилась, чтобы ее муж стал отшельником в каком-нибудь местечке или посланником какой-нибудь ешивы, а она бы видела его раз в полгода. С какой радостью она ждала бы его приезда домой на праздники! Горе ему, ибо раньше он этого не понимал.

На третий день после приезда в Амдур Цемах снова лежал у порога Фалька Намета, запершего дверь и не выходившего наружу. Лишь время от времени Фальк выглядывал в окно, и его длинная физиономия искажалась странной гримасой удовлетворенной мести. Евреи смотрели, как молодой раввин валяется в грязи, и чувствовали, что сходят с ума. Его не удавалось заставить встать ни добром, ни силой. Тогда обыватели ввалились к раввину, крича, что он спокойно смотрит, как старый пес перешагивает через молодого знатока Торы.

Амдурский раввин реб Борух Рубин, с брюшком под шелковым лапсердаком, в очках в золотой оправе, с холодным взглядом ученого, никогда не забывал, что подобает, а что не подобает тому, кто прославлен глубиной своей мудрости. Когда Цемах два года назад приехал в Амдур, чтобы открыть здесь начальную ешиву, он не понравился раввину своими новогрудковскими проповедями и тем, что в два счета стал женихом дочери Фалька Намета. Теперь раввин Рубин еще больше кривился от того, как просто и даже грубо каялся новогрудковский мусарник. Мир литовских раввинов и ешив уже кипел от истории про директора валкеникской ешивы, велевшего сжечь библиотеку и вынужденного покинуть местечко. Амдурский раввин не желал иметь дел с подобным опрометчивым человеком, склонным к ссорам. Однако раввин не стал рассказывать обывателям про Валкеники, чтобы не увеличивать осквернение Имени Господнего и чтобы люди не сказали потом, что он оговаривал гонимого знатока Торы.

— Когда сын Торы прибывает в город, он прежде всего заходит к раввину поговорить об изучении Торы, а потом уже рассказывает, зачем прибыл. Нынешний гость так не поступил, — сказал раввин, медленно разглаживая мягкую кудрявую бороду над белоснежным воротничком. — Тем не менее, если вы сможете привести реб Фалька Намета в комнату суда, я готов переговорить с ним, чтобы он простил бывшего жениха своей покойной дочери.

Евреи бросились к дому, у порога которого все еще лежал на земле Цемах.

— Поднимайтесь! — И десятки рук поставили его на ноги.

Евреи начали ломать закрытую на засов дверь Намета и орать в окна:

— Враг Израиля, раввин зовет вас!

Они угрожали наложить на него херем и разрушить дом, выкурить его, как волка из логова. Чтобы он понял, что они говорят всерьез, евреи приволокли откуда-то бревно и начали вышибать им запертую на засов дверь. Фальк Намет выбежал на улицу и начал рвать волосы на голове, крича во весь голос, что из-за этого жениха-убийцы его единственная дочь скончалась. Тем не менее он позволил толпе гнать его к раввину, и Цемах потащился вместе с ним. В доме раввина обыватели кричали отцу Двойреле, что он все еще рассылает сватов, чтобы ему нашли молодую женушку. Да какая женщина захочет выйти за человека с таким окаменевшим сердцем?

— Так я не женюсь, но этого убийцу не прощу, — отвечал им Намет.

Собравшиеся бросились на него с кулаками:

— Процентщик! Шкуродер! Ни один обыватель не отдаст вам ни гроша. Слышите, кровосос?! — Сперва Намет испуганно заморгал своими узкими глазами-щелочками. Но, вспомнив о векселях и закладных обязательствах, которые он имел на каждого должника, понял, что ему нечего бояться. Намет больше не отвечал на оскорбления, он пребывал в безмолвии, как тупой топор, всаженный в суковатое бревно. Евреи увидели, что ничего не могут с ним поделать, и сплюнули с отвращением. Только после того, как стало совсем тихо, раввин обратился к бывшему жениху Двойреле:

— По закону надо просить прощения трижды в присутствии трех свидетелей, а если тот, у кого просят прощения, не прощает, то больше можно не просить. В соответствии с этим вы выполнили все, что были обязаны по закону, и даже более того.

— Я не хочу ограничиваться только тем, что обязан делать. Я буду валяться у его порога недели и месяцы, пока он меня не простит.

На евреев напал ужас от сцен, которые им еще предстояло видеть. Намет тоже вздрогнул от страха, как будто увидел, что его собираются замуровать живьем. Если этот убийца останется в Амдуре и будет продолжать выкидывать свои фортели, то он, Намет, не сможет на улице показаться, чтобы собирать долги. Неожиданно для всех он принялся кричать, что прощает убийцу и что ему не нужно никакое вено при условии, что тот сегодня же уедет из Амдура.

— Он вас прощает, — кричали евреи гостю так весело, как будто он снова стал женихом, а они его поздравляли.

На минуту все лица окружающих слились для Цемаха в одно. Потом каждая физиономия превратилась в целых три, как будто он видел собравшихся в осколках зеркала. Обыватели что-то говорили ему, махали руками, но он казался оглушенным, словно стоял около водяной мельницы, все колеса которой крутились, заглушая голоса людей. «Вот как? Несостоявшийся тесть прощает его?» — в его глазах горело отчаяние больного, который пробудился от кошмара и увидел, что явь еще хуже. Обыватели обменялись между собой подозрительными взглядами: в ясном ли он уме? Понемногу дом раввина опустел, за столом остались сидеть раввин и реб Цемах Атлас.

Реб Борух Рубин считал себя тем утонченным и деликатным человеком, который, согласно Геморе, очень страдает, испытывая отвращение ко всему, что не деликатно и не кристально чисто. Он тянул себя за белые длинные пальцы так, словно доил их, и говорил с холодным гневом:

— Закон не требует, чтобы кающийся, прося прощения, растягивался на земле. Знаток Торы не должен этого делать, даже если ему этого хочется. Так недвусмысленно утверждает «Мишна брура»[99], ссылаясь на великих мудрецов последних поколений[100]. У живого следует просить прощения трижды в присутствии трех свидетелей, как я уже говорил. У усопшего следует просить прощения в присутствии миньяна. Однако неслыханно, чтобы женатый человек, знаток Торы, лежал целый день на могиле своей бывшей невесты. Именно потому, что Фальк Намет увидел его валяющимся на земле, он счел это подходящим временем для мести. Если бы реб Цемах вел себя, как подобает себя вести знатоку Торы, деликатно, он бы избежал и собственного унижения, и унижения Торы, а отец его бывшей невесты простил бы его еще раньше.

— Я не хотел вырывать у него прощение силой. Если бы он даже простил меня всем сердцем, я бы сам себя не простил. Я искал унижения, а не прощения, и я хотел, чтобы это унижение длилось как можно дольше, — говорил Цемах со злыми морщинками в уголках рта, вызванными нетерпением и пренебрежением ко всем, кто видел, как он унижался. И прежде чем пораженный духовный глава Амдура успел ему ответить, он вскочил с места и вышел из раввинского дома.

Он пошел на постоялый двор забрать свой сверток и на минуту остановился у дома Фалька Намета, дверь которого была заперта, а окна закрыты ставнями, что делало его похожим на слепую и немую руину. Со всех сторон вслед ему смотрели местечковые евреи. В глазах их был страх, как бы он снова не лег у порога Фалька Намета. Но Цемах зашагал дальше. Если бы он сейчас растянулся в грязи, он выглядел бы в своих собственных глазах комедиантом. Однако Цемах не искал унижения комедианта, как тот виленский табачник Вова Барбитолер, ходивший по домам. Цемах помнил слова Махазе-Аврома о том, что он — ужасный гордец. Но одним махом свой характер не переломишь. В Новогрудке его учили, что надо всю жизнь работать над собой, чтобы перемениться.

— Ох, Цемах-ломжинец, — говорил он сам себе, — тебе еще долго придется валяться в грязи и искупать свои грехи, пока ты разобьешь свое сердце и сможешь сказать про себя: «Сердце сокрушенное и удрученное, Боже, презирать не будешь»[101].

Глава 19

Муж Славы пришел домой, и в просторных комнатах Ступелей вдруг стало тихо. Было около девяти утра. Обе свояченицы, Хана и Фрида, шушукались на кухне, пока их мужья ждали деверя в гостиной.

Володя стал за прошедшее время еще ленивее и пузатее, он зевал и дремал целыми вечерами в мягком кресле. Пару раз в течение вечера он звал жену добродушно и шутливо:

— Мадам Ступель?

Больше ему нечего было сказать. Хана понимала, что муж просто хочет узнать, дома ли она, чтобы продолжать спокойно прислушиваться к монотонному тиканью больших и маленьких часов. Чтобы не нарушать свой душевный покой, Володя перестал беспокоиться даже о неудавшейся семейной жизни Славы и о делах, которые последнее время приходили в упадок. Прошлой ночью он, сидя напротив жены, вновь порадовался ее большому телу и розовому лицу — она до сих пор была, что называется, кровь с молоком. Хана тоже уже свыклась с молчанием чистых пустых комнат и больше не вздыхала от тоскливого желания иметь ребенка. Однако сегодня утром покой был внезапно нарушен: Володя сидел как на углях. Кто знает, какой черт вернул домой мусарника?

Старший Ступель, Наум, за прошедшее время стал еще раздражительнее, он постоянно кричал дома и в лавке, что его приказов не выполняют. Теперь он вспомнил о неприятностях, которые доставлял ему единственный сын. А виноват в этом муж Славы! Лучше бы его разорвало прежде, чем он оказался в их доме. С тех пор как Цемах вступился за служанку, с которой сын развлекался, Лола уехал в Белосток якобы для того, чтобы потереться среди торговцев, и гуляет там на деньги отца, потому что дядя Володя не пускает его в лавку. Наум собрался уже было вскипеть, что он равноправный компаньон и ему не нужно ничье разрешение, чтобы взять на работу своего сына. Но в это время с кухни заглянули с вопрошающими лицами обе женщины. Володя встал.

— Время спускаться в лавку. Если бы были хорошие новости, Слава пришла бы об этом сказать.

Цемах, одетый в пальто, сидел в своей прежней комнате с дорожным свертком, лежавшим у его ног на полу, как будто он зашел только на минутку. Придвинувшись на стуле к нему, Слава не пропускала ни единого его слова, при этом у нее было чувство, что Цемах смотрит на нее, но не видит. Когда он рассказывал о валкеникской библиотеке, она мысленно улыбалась. Она ведь все время ожидала, что он перессорится со всеми в местечке, где размещалась его ешива. Однако его рассказ об Амдуре ее ужаснул. Слава смотрела на его расхристанную одежду и спрашивала себя, неужели это ее муж? Может быть, она тоже уже стала старой еврейкой в парике?

В этот серый осенний день гладкий лоб Славы сиял матовым светом. Свитер позволял видеть ее полную высокую шею. Русые волосы, поднимавшиеся башенкой над правым виском, были еще густыми. Она по-прежнему выглядела цветущей: беловатый пушок на щеках, голубоватые белки глаз, сверкающие зубы. Губы ее были такими сочными, словно она только что ела спелый гранат и на них остался его винноцветный сок. Именно потому, что с его первой невестой из Амдура случилось такое несчастье, Цемах должен был, по Славиному пониманию, быть счастлив, что она, его жена, жива и сидит рядом с ним. Однако у Цемаха был вид человека, который долго плыл в ледяной воде и из последних сил едва выкарабкался на пустынный островок, чтобы только перевести дыхание, прежде чем снова броситься в воду и плыть к далекому-далекому берегу.

Он сказал, что приехал, чтобы дать ей развод, и что хочет отправиться скитаться по свету. Узнав, что довел до смерти свою первую невесту, он больше не может вести семейной жизни. Слава стыдилась, что все еще держится за него. Он никогда не умел быть ласков и все же всегда нравился ей своей мужественностью и тем, что был не такой, как все. А сегодня он был всего лишь сломленным, стонущим человеком.

— Ты не можешь себя простить за ту, из Амдура, а за меня ты можешь себя простить, я тебя не волную, — ее лоб нахмурился.

— Как раз поэтому я и хочу тебя освободить, чтобы не быть виновным и в твоей разбитой жизни, — сказал он.

— Ты не можешь забыть обиду, которую нанес своей первой невесте, или же ее саму? — пожелала узнать Слава, и он ответил ей так доверительно, словно она была ему сестрой: с тех пор как он узнал о смерти Двойреле Намет, он вдруг понял, что она и была для него настоящей парой, его суженой. Цемах выглядел как скорбящий, для которого служит утешением говорить об усопшей и рассказывать, какой честной, богобоязненной и доброй она была. Он даже рассказал о напуганной улыбке своей невесты, о ее светлых серых глазах и о том, что никогда не забудет ее взгляда при расставании, взгляда человека, прощающегося с жизнью. Она уже тогда предчувствовала, что умрет от горя и тоски, только он этого не знал. Слава слушала его с гневным голубым огоньком в глазах: он что, не знает, что нельзя так разговаривать с женой о прежней невесте? Или знает, но ему все равно? А с какой любовью и тоской он говорит о ней! Под своей большой бородой и длинными пейсами он еще способен быть нежным и даже трогательным, но по отношению к другим, не к Славе.

— Да, если бы ты женился на этой девушке из Амдура, ты бы от нее не уехал. Ты ушел из дома потому, что тосковал о ней. А может быть, ты бы и ее покинул, как меня… Ты бы наверняка покинул ее! Ты говоришь о ней так сердечно потому, что она умерла; к живой ты не можешь испытывать таких чувств. Такой уж у тебя характер. Но так же, как ты не можешь своим раскаянием разбудить умершую, ты не можешь разводом вернуть мне мою растраченную жизнь. Я еще подумаю, принимать ли мне разводное письмо. Может быть, я не соглашусь на развод.

— Чего ты от меня хочешь? — умоляюще протянул он к ней руки. — Ты же еще молодая женщина. Ты снова выйдешь замуж за подходящего человека и будешь с ним счастлива.

Действительно, чего она от него хочет? Точно так же она не знает, чего хочет от себя самой, от своих родных и друзей. За то короткое время, что они жили вместе, Цемах отравил ее сердце пренебрежением к обычным людям. Ей больше никто не нравится.

— Я не знаю, чего хочу от тебя, — вдруг рассмеялась Слава после долгого раздумья и заговорила быстро-быстро. Она говорила, что Цемах ведет себя в своем доме как чужой. Она бросит содержимое его свертка в стирку, а он пускай пойдет помоется, поест, приляжет отдохнуть. И еще он должен зайти к ее братьям и свояченицам, или она позовет их к себе.

— Ты ничего не спрашиваешь о Стасе. В Валкениках ты упрекал меня за то, что я не знала, где она, а теперь ничего не спрашиваешь про нее.

Слава, в коротком узком платьице и домашних туфельках без каблуков, крутилась вокруг него и радостно рассказывала, что Стася живет со своим ребенком в близлежащем селе, среди евреев. Цемах печально кивал.

— За служанку я вступился потому, что она сирота, но о том, что моя невеста из Амдура тоже была сиротой, помнить не хотел. Стася и ее ребенок живы, благодарение Богу за это, а Двойреле Намет лежит в могиле.

Слава снова села напротив него, положила руки на его колени и попыталась говорить спокойно, трезво. Ведь он слышал от амдурских евреев, что эта Двойреле Намет всегда была болезненной? Так почему же он пытается убедить себя, что виновен в ее смерти, и берет на себя наказание за грех, которого не совершал?

— Ты умная и чуткая, — мягкая улыбка светилась в его тоскливых глазах. — Тем не менее, когда я вступился за забеременевшую служанку, ты попрекнула меня тем, что я повел себя еще хуже, причем не со служанкой, а с невестой.

По тому, что он говорил о ней хорошо и обвинял только себя, Слава увидела, как сильно он изменился. Она заметила и то, что он словно пытается прибавить себе лет, стать старым надломленным человеком. Цемах поднял с пола свой сверток и поднялся.

— Ты, наверное, знаешь, что тетя Цертеле умерла и дядя Зимл — один. Я поживу у него, пока ты будешь думать, хочешь ли ты принять разводное письмо. А потом я смогу уехать.

В запущенной одежде, со свертком под мышкой, он выглядел так, словно скитался пешком уже долгие годы.

Только вечером, когда Володя поднялся из лавки к ужину, Слава вошла и бодро сообщила:

— Знаешь, Цемах ушел жить к своему дяде Зимлу.

Она, пританцовывая, передвигалась от столика к столику и переворачивала Володины часы, будто стараясь вывести его из себя. Брат смотрел на нее с пылающим лицом, а ее невестка Хана молчала, огорченная тем, что Слава еще и притворяется, что ей весело. Вдруг Слава посерьезнела и рассказала обо всем, что Цемах пережил в Амдуре; теперь он хочет, чтобы она согласилась на развод. От этой истории с мертвой невестой на богобоязненную Хану напал ужас, как будто она посреди ночи прошла мимо синагоги, полной мертвецов. Но Володя пожал своими широкими крепкими плечами:

— Я вижу, что, сколько бы я ни думал, что знаю твоего мужа, на самом деле я его еще не знаю. Он всегда будет изыскивать — хоть из-под земли — все новые способы испортить жизнь тебе и себе самому. Так что, если он предлагает развод, хватайся за это предложение обеими руками.

Слава молчала со смущенной улыбкой на губах. Она тихо вернулась к себе, и после ее ухода остался тонкий, нежный запах, похожий на запах бледных вечерних цветов. Володя с самого ужина был зол и весь вечер крутился в глубоком кресле, не зная, куда пристроить большой живот. Помолчав пару часов, он все же не выдержал и попросил жену: она ведь знает женские секреты, так пусть расскажет, что его сестренка находит в этом диком мусарнике. Хана покраснела, как будто ей надо было признаться в каком-то грехе.

— Я тебе скажу правду. Я прежде неверно оценивала Славу. Раньше я думала, что она легкомысленна. Иные думают еще и до сих пор, что она — ветер в поле, поверхностная попрыгунья. А она, как раз наоборот, очень серьезная и привязчивая. Что бы ты ни говорил о ее муже, он все-таки необычный человек, и Слава не примет разводного письма, потому что никто из ее знакомых не нравится ей так, как он. Так я понимаю своим убогим разумом. — И Хана посмотрела на мужа со страхом, опасаясь, как бы он не раскричался, что она деревенская еврейка, богобоязненная корова, кошерная скотина.

Глава 20

Актер Герман Йоффе, высокий мужчина с посеребрившимися на висках волосами, каждому улыбался всей своей веселой физиономией, добрыми глазами и мягким ртом, умеющим наслаждаться разговорами, смехом и едой. В начале сезона он отправился из Варшавы с коллективом по большим городам. По дороге труппа распалась, и Герман Йоффе отправился один по провинции с декламациями фрагментов характерных ролей из сыгранных пьес. В Ломже он имел большой успех, и местные задержали его, чтобы он в качестве режиссера поставил у них спектакль. На пробах с любителями из ломжинского драматического театра он постоянно спрашивал, есть ли у них какой-нибудь хороший состоятельный дом, где можно провести свободный вечер.

Со Славой Атлас он познакомился через ее подругу и опытным взглядом сразу же определил, что она совсем не провинциалка. Славе тоже понравился этот актер с умными глазами и с домашним, но в то же время настойчивым обхождением. Она знала, что ее брак с Цемахом Атласом, посвятившим себя изучению Торы, ломжинцы считали капризом богатой и разбалованной единственной дочки и были уверены, что рано или поздно они разведутся. Но Слава опасалась разговоров, которые могли пойти в городе, и приглашала актера только вместе с другими гостями. Ее интерес к его рассказам о театре и театралах быстро исчерпался. Однако он все еще нравился ей своими острыми словечками и еще более — молчанием. Когда другие говорили, а он слушал, на его лицо ложилась грусть постоянно проводящего жизнь в дороге человека, чья профессия состоит в том, чтобы всех развлекать. Сегодня Слава должна была идти на концерт Германа Йоффе, где он собирался выступить с новой программой. Она знала, что он ждет ее, и хотела хотя бы на пару часов забыть об утреннем разговоре с мужем.

Шерстяное свободное светло-серое платье и жакетик с воротничком с завязывающимися концами придавали линиям ее фигуры мягкую гибкость. Волосы вились над висками, шея была длинна, округлые скулы сияли свежестью, белки влажных глаз отливали голубизной. Пальто и сумочка уже лежали на стуле. Полусапожки смотрели на нее с пола, как два котенка. Однако в последнюю минуту, перед тем как надеть пальто, она почувствовала, что у нее нет настроения слушать сегодня декламации. Да и некрасиво, чтобы она показывалась в театре, когда в городе знают, что ее муж, глава ешивы, вернулся. Слава осталась сидеть на диване, подобрав, по своему обыкновению, ноги под себя. Просидев с четверть часа и согревшись, Слава уже была довольна, что никуда не пошла. Она могла побыть наедине с собой и освежить в мыслях воспоминания о встречах и людях.

Володя постоянно говорил, что среди его друзей есть мужчины намного умнее и красивее ее мусарника. Слава подружилась с торговцем зерном Файвлом Соколовским — среднего роста, ходившим тяжелой поступью, выдвинув голову вперед, как бык, собирающийся боднуть. У него была растрепанная челка, низкий наморщенный лоб, маленькие острые глазки, широкие ладони с короткими пальцами. Соколовский был так погружен в торговлю, что еще не успел жениться, и любил рассказывать, что не позволяет себя обманывать.

— Панове, один раз я вхожу в магазин купить материала на пальто. Продавец называет мне цену прямо с потолка. Я ему говорю: кого ты тут хочешь надуть? Смотри мне в глаза!

Когда Соколовский это рассказывал, Слава смеялась, не переставая, как будто восхищаясь его умом. Актер зажмуривал один глаз, а другим подмигивал хозяйке. Он-то понимал, что она смеется над дурацкой историей торговца. Но если при этом присутствовал Володя, то он сердито крутился в кресле, и потом у него были претензии к сестре:

— Я тебе говорил, что у меня есть друзья среди торговцев покрасивее и поумнее твоего мусарника. Ты мне назло выбрала торговца-идиота. Если Соколовский сообразит, что ты смеешься над ним, он станет мне кровным врагом.

От настольной лампы с абажуром на стол падал узкий конус света. На улице в темноте раскачивалась на проводе электрическая лампа. Под нею дерево махало у окна своей влажной темно-зеленой кроной с несколькими желтыми листьями. Сетка теней от веток дрожала на темно-коричневых обоях комнаты. Слава из своего угла выглядывала на улицу и думала, что точно так же, как это дерево до поздней осени не может сбросить листья, она не сможет отбросить воспоминания о паре счастливых месяцев с Цемахом сразу же после свадьбы. Кто из ее нынешних знакомых может его заменить? Может, учитель иврита Звулун Гальперин?

В Ломже открылись вечерние курсы изучения иврита для молодых женщин. Слава посещала занятия, чтобы вспомнить язык, который она изучала в девические годы в белостокской гимназии. Но не она увлеклась учебой, а учитель увлекся ею. Он стал частенько заходить к Славе. У Звулуна Гальперина были тонкие, прозрачные руки и продолговатое тощее лицо с выступающими скулами. Кожа на его плоском подбородке отливала синевой от слишком частого и упорного бритья тупыми бритвами. Когда он какое-то время не брился, у него вырастала щетина, похожая на торчащие иглы. Вечером за чаем у Славы он почти всегда молчал и только улыбался длинными губами. Он, похоже, чувствовал себя неуютно в обществе актера и зерноторговца, конкурировавших с ним в борьбе за внимание молодой и красивой хозяйки.

Ветер на улице утих, и растрепанное дерево приникло к окну, как голова усталого человека. Слава тоже устала от размышлений. Володя говорит, что она нарочно подобрала компанию недотеп, чтобы ее мусарник выглядел красивее и лучше, чем он есть на самом деле. И это правда: когда она сравнивает Цемаха с другими, все накопившееся в ней раздражение на него рассеивается, как дым. Так зачем же ей брать у него разводное письмо? В любое время, когда она этого захочет, он освободит ее, чтобы не иметь на своей совести греха. Все, что когда-либо сделал, он запоминает навсегда, в то время как другие забывают о своих поступках уже на следующее утро. Он вбил себе в голову, что обязан понести наказание за свою умершую невесту. Так что, как это ни обидно, ей неизбежно снова придется ждать, пока он исцелится от нового помешательства. Слава была довольна, что Цемах ушел жить к своему дяде Зимлу. Она не хотела видеть его подавленным и растерянным. Ей все еще хотелось помнить, как он выглядел после их свадьбы полтора года назад, весной, когда они вместе смотрели в окно на расцветшее дерево.

Глава 21

У реб Зимла Атласа в доме больше не было хозяйки, которая стирала бы пыль с мебели. На старом растрескавшемся комоде стояли семейные фотографии стариков и старух, опутанные паутиной, словно тянувшейся от их бровей, бород и женских париков. Холодная роса лежала на посеревшем зеркале в нетопленой гостиной. В столовой целую неделю стыли позеленевшие, покрывшиеся плесенью подсвечники, в которых вдовец зажигал свечи в канун субботы. На столе от субботы до субботы валялись оставшиеся кусочки халы. Конечно, реб Зимл помнил, когда суббота, когда будни, а когда время молитвы, но молился словно чужими губами и возлагал филактерии словно чужими руками. Его вообще как подменили. Вместо того чтобы, по своей всегдашней привычке, смотреть вверх, он теперь смотрел вниз, как будто искал свою низенькую Цертеле. Каждый день невестки по очереди приходили, чтобы приготовить ему еду, и упрекали его за то, что он мало ел. Реб Зимл ничего не отвечал и удивленно смотрел в посеревшие от пыли окошки. Он не знал, то ли за окном постоянно сумерки, то ли ему только так кажется.

Цемах вошел к дяде тихо, словно босиком. Он рассказал о своих переживаниях, а дядя выслушал его, опустив голову, с таким видом, будто заранее знал, что все произойдет именно так. Реб Зимл промолчал весь вечер. Племянник сам взял себе поесть, а потом лег спать в холодной гостиной. Там же он спал, когда в первый раз вернулся из Амдура, сломленный помолвкой с Двойреле Намет, и тетя Цертеле тогда укрыла его своим теплым платком. Теперь их обеих нет — ни тети Цертеле, ни Двойреле Намет.

— Лучше умереть мне, чем жить[102], — прошептал он по-древнееврейски. — Я достаточно пожил.

Утром в домике с низким потолком два высоких мрачных еврея, укутавшись в талесы, долго молились спиной друг к другу. Племянник стоял, подняв голову к потолку, дядя — опустив ее к полу. После молитвы «Шмоне эсре» они повернулись друг к другу, и реб Зимл заговорил каким-то потусторонним голосом: дети хотят, чтобы он продал дом и переехал к ним. Они не понимают, что, пока живет в том же самом доме, он ощущает присутствие их матери. Она еще здесь, в каждом уголке, и сердится на него за то, что все в доме запущено. Только настенные часы он заводит каждый вечер. Пока часы идут, ему кажется, что и его жизнь с его старушкой все еще идет, как в старые времена. Пока он живет здесь, ему представляется, что он просит у Цертл прощения за свои старые фантазии уйти из дома и стать отшельником. Она смеялась вслух над его фантазиями, но они ее очень обижали. Он это знает и не может себе простить, что огорчал ее.

— Вы, дядя, только хотели уйти из дома, а я действительно ушел однажды и теперь обязан уйти во второй раз. Мне опротивела моя жизнь, дядя, я проиграл ее из-за гордыни, — сказал племянник, еще плотнее укутываясь в талес, как будто его мучил холод.

— А почему ты уверен, Цемах, что то, что ты хочешь сделать сейчас, не следствие гордыни?

— Теперь я ухожу из дома, чтобы вырвать гордыню из своего сердца. Крапива гордыни прорастает во всех порах моей кожи. Чтобы избавиться от нее, я должен скитаться по миру, как зверь с обгоревшей шкурой вынужден кататься по земле и тереть свои ожоги о песок и камни. Понимаете, дядя? Я считал, что человек всегда должен говорить всю правду и себе, и другим. На меня было наложено наказание, и я понял, что, ведя изо дня в день войны за маленькую правду, упускаешь из виду большую. И при этом оказываешься не таким честным, как первоначально думал. Простодушный и милосердный добиваются своего в этом мире лучше, чем я.

Реб Зимл засунул руки в рукава, его жидкая сивая борода оканчивалась завитушкой, похожей на крюк. И слова с его уст сходили кривовато-колючие, злые и насмешливые:

— Если ты считаешь, что должен быть простодушнее и милосерднее, то почему снова покидаешь жену?

Племянник посмотрел на него с таким страхом, будто подозревал, что дядя прячет в рукаве остро отточенный нож. Однако реб Зимл уже снова замолчал и стоял такой окаменевший, словно совсем не помнил, что только что о чем-то спросил. Цемах сказал, глядя на свои ноги, словно разъясняя им, почему они должны скитаться по свету:

— Между мной и моей женой всегда будет стоять моя первая невеста. Поэтому я хочу дать ей развод. Но она не желает брать разводного письма, и мне придется уйти из дома и для ее блага тоже, чтобы я не замучил ее своей скорбью.

Вечером Володя сидел в маленьком домике и говорил, упершись взглядом в стену перед собой, чтобы не смотреть на гнусную рожу деверя:

— Послушай, Цемах, в несчастье моей сестры я виноват больше всех. Я ввел тебя в наш дом, чем вызвал неприятности для всей семьи. Но оказывается, у тебя есть сила сводить с ума и других тоже. Моя сестренка не хочет принимать от тебя разводного письма. Так что же я могу поделать?

Он вынул из кармана бумажник, набитый деньгами, и рассказал, что Слава не хочет, чтобы муж заходил к ней прощаться. И все же она передает ему пару сотен злотых, чтобы ему не приходилось обращаться за помощью к чужим людям. Володя сопел и пыхтел. Он бы дал мусарнику не денег, а кулаком под дых. Однако Цемах без колебаний ответил, что денег не возьмет. Он как раз и хочет, чтобы ему надо было обращаться за помощью к чужим людям.

Торговец мукой поднял глаза на деверя. Он в жизни еще не слыхал о человеке, который бы специально хотел побираться по домам. Володя не выдержал и рассмеялся. Его живот затрясся, широкое лицо стало красным и потным и прямо надулось от напряжения — чтобы не харкнуть мусарнику прямо в лицо. Он хохотал, вытирал со лба большие капли пота и в душе проклинал деверя: может быть, Бог смилуется и он примет где-нибудь в дороге страшную смерть. Цемах стоял неподвижно и молчал, как будто совсем не слышал смеха торговца, но он видел перед собой долгий путь, который ему предстояло пройти. В другой комнате, втянув руки в рукава, стоял дядя Зимл и молча смотрел на позеленевшие и покрытые плесенью подсвечники, как будто он уже вернулся из дальней дороги к зимним, серым, тоскливым вечным субботним сумеркам.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Год спустя меламед реб Шлойме-Мота лежал на смертном ложе и смотрел на низенький закопченный и затянутый серой паутиной потолок с потрескавшимися неоштукатуренными деревянными балками. Умирающий тяжело дышал и пыхтел, как кузнечные мехи в передней, которую хозяин двора сдал внаем слесарной мастерской. С отечных ног больного стекала водяночная жидкость. Чтобы перестелить ему постель, жене и сыну приходилось просить помощи у ремесленников с кузницы. Больной кричал от боли, просил, чтобы его не сдвигали с места, и при этом не отрывал глаз от шкафчика со святыми книгами, прощаясь с ними. Тяжелый, как бревно, лежащий все время на спине как прикованный, он время от времени поворачивал голову к сыну и с напряжением говорил ему одно и то же:

— Ты будешь сидеть в молельне, а мать будет на тебя работать?

Хайкл не отвечал, он видел, что отец уже ждет ангела смерти. В агонии реб Шлойме-Мота поднял голову и из последних сил прохрипел, обращаясь к жене:

— Похорони меня как можно раньше, завтра утром, чтобы ты могла отдохнуть в день субботний.

И в тот же день, в четверг вечером, меламед умер. Он лежал на полу в передней на соломе, прикрытый черным покрывалом. Вокруг него стояли ящички с инструментами, железный лом, станок для пиления стали, верстак с привинченными к нему тисками, пудовые молоты, наковальня, ящики с углем, меха с похожей на башенку верхушкой из заржавелой жести. Слесари не работали, а крутились во дворе под запыленными окнами кузницы, как богобоязненные ремесленники в праздничные дни. В мастерскую, заламывая руки, вошли соседки. Мелкие торговки, разносившие товар в корзинах, просили умершего быть им заступником, а вдову они утешали, говоря, что теперь ее мужу хорошо, что он отмучился. Женщины зажгли вокруг покойника поминальные свечи. Двое нанятых чтецов псалмов произносили в головах покойного стих за стихом. На низенькой скамеечке сидела Веля, торговка фруктами, и разговаривала с мужем:

— Не храни на меня обиды, Шлойме-Мота, за то, что я держала тебя в каморке без свежего воздуха, без дневного света.

А сыну она говорила:

— Не держи на меня в сердце зла, дитя мое, за то, что не уделяла достаточно внимания твоему отцу.

Хайклу казалось, что отец хочет ответить матери, но ему нельзя говорить потому, что он покойник. Он просто слушает и плачет под черным покрывалом.

Пришла ночь, соседи по двору и по улице перестали заходить. Веля молча раскачивалась на низенькой скамеечке, у нее уже не было сил плакать. Чтецы опустили головы на свои нечесаные бороды и задремали. В черной, прокопченной мастерской стало тихо. Таяли наполовину обгоревшие поминальные свечи вокруг покойника. Фитили потрескивали, и язычки пламени метались так, как будто окружающая темнота душила их. Хайкл прислушивался к стальным инструментам. Ему казалось, что пилы и напильники просят на своем скрипучем языке прощения у усопшего за то, что заглушали его слова при жизни и его стоны на смертном ложе. Хайкл почувствовал, что по его позвоночнику пробежал холодок, дыхание перехватило. Ему пришло в голову, что теперь, когда мама и чтецы задремали, отец скинет со своей головы черное покрывало и сердито скажет ему: «Ты будешь сидеть в молельне, а мать будет на тебя работать?» В этот момент открылась наружная дверь, и уличная тьма как будто втолкнула внутрь Вову Барбитолера.

После встречи с Махазе-Авромом на валкеникской смолокурне Вова вернулся в Вильну и попытался снова торговать табаком. Но оптовики и покупатели больше ему не доверяли. Он снова начал продавать арбеканфесы и кисти видения, продолжал собирать хлеб и халы от имени своего общества «Бейс-Лехем» — для разорившихся обывателей и для себя самого. Стал тихим бедняком: не ходил в шинок и не задерживался, чтобы поговорить со старыми знакомыми. Он даже не зашел навестить своего смертельно больного многолетнего друга меламеда реб Шлойме-Моту. То, что Вова Барбитолер неожиданно ввалился пьяный, навело страх на вдову и сына умершего. Разбуженные чтецы тоже поняли, что этот еврей пьян. Вова всплеснул руками и весело воскликнул:

— Умер меламед реб Шлойме-Мота, действительно умер! Богобоязненные евреи из синагоги реб Шоелки не придут на его похороны. Он ведь из просвещенцев, а к тому же водил компанию со мной, с двоеженцем. Теперь достойные обыватели и виленские раввины ждут, когда смогут отделаться и от меня. Но от меня они так быстро не отделаются! Им назло я буду жить и жить, пока не переживу эту проклятую, нечестивую Конфраду!

Вова качался на своих кривоватых ногах, и слова тяжело, как камни, скатывались с его языка: реб Шлойме-Мота однажды в шинке за стаканчиком водки дал ему умный совет послать Конфраде разводное письмо. Праведник с валкеникской дачи, Махазе-Авром, как его называют, тоже убеждал его так поступить. И после возвращения из Валкеников в Вильну он подумывал о том, чтобы послать этой нечисти в Аргентину необходимые двенадцать строчек. Но не мог заставить себя это сделать, у него все внутри переворачивалось. Чтобы после всех его бед и унижений он еще и послал разводное письмо, чтобы Конфрада могла жить со своим аргентинским мужем?

— Я правильно сделал, реб Шлойме-Мота, что не послушался вас! — крикнул Вова накрытому черным покрывалом мертвецу и повернулся к Хайклу: — Твой ребе дал мне такое благословение, что, если раскаюсь, я еще найду выход. И я верю ему, твоему ребе. Верю в его благословение, что если бы я послал разводное письмо Конфраде, то снова бы стал торговцем, а мой байстрюк Герцка в Аргентине вспомнил бы, что я ему отец. Но лучше быть бедняком, чем попрошайкой. И пусть мой байстрюк не хочет меня знать, лишь бы не освобождать его маменьку. В Валкениках Конфрада смеялась надо мной и говорила, что ей не нужен развод. Она смеялась сквозь слезы. Она знает, что по еврейскому закону ее дети от аргентинского мужа — незаконнорожденные! И чем старше, тем набожнее она становится. Этому распущенному куску мяса хочется умереть праведницей! В последнее время ее братья снова пытаются убедить меня, чтобы я послал ей разводное письмо. Эти воры с Новогрудковской улицы делают вид, что говорят не от ее имени. Но я знаю, что это их сестра крутит им голову, эта старая потаскуха… Что ты на меня уставился своими разбойничьими глазами?

— Не позорьте отца, не оскорбляйте умершего! — умолял Хайкл со слезами на глазах. — Сейчас не время для подобных историй.

— Сейчас как раз и время! — заорал Вова, выпучив глаза. — Я не позорю твоего отца. Ты его позорил, когда замахнулся на меня, своего старого друга, стендером в синагоге реб Шоелки да еще и помог сумасшедшему мусарнику утащить моего Герцку. Как я слыхал, этому Цемахке Атласу пришел конец! Махазе-Авром выгнал его и из ешивы, и из местечка. Твой ребе Махазе-Авром — настоящий чудотворец. Однако твой отец не верил в это. Даже сейчас, умерев, он не верит, что твой ребе — чудотворец. И ты, Хайкеле, вырастешь таким же еретиком, как отец.

Веля успела вскочить и встать между Вовой Барбитолером и сыном, который бросился на пьяницу с кулаками.

— Держи себя в руках, не позорь отца, — сказала Хайклу мать.

Ей было очень больно, что ее ученый муж с красивой белой бородой лежит на полу среди железного лома и его еще обзывают еретиком. Веля скорчилась на своей скамеечке и зашлась в тихом плаче. Хайкл заплакал вместе с ней и вбежал во внутреннюю каморку кузницы, чтобы не присутствовать при том, как бушует отец Герцки. Заспанные чтецы с помятыми физиономиями тоже вмешались: они еще не видали и не слыхали, чтобы люди приходили пьяные до невменяемости в дом умершего и устраивали скандалы! Этот еврей, похоже, и не думает о том, что тоже когда-нибудь умрет.

— Не раньше, чем Конфрада примет страшную смерть! — рассмеялся Вова, словно назло ангелу смерти.

С трудом шевеля языком, он сказал, что для него было бы избавлением закрыть навечно глаза. Но он не должен умереть раньше Конфрады, чтобы она не могла порадоваться его смерти.

— Безумный человек, — пожал плечами один из чтецов. — «Счастливы те, чей путь непорочен, следующие Торе Господней»[103], — пропел он первый стих псалма, на котором он и его товарищ остановились прежде, чем задремали.

Но вместо второго чтеца псалмов следующий стих пропел Вова Барбитолер:

— «Счастливы хранящие заповеди Его, всем сердцем они ищут Его»[104].

И он разрыдался так, будто в него вселился злой дух: ой, Господи, как он завидует тем, чей путь непорочен! Такие евреи даже не подозревают, как им хорошо. Они покорно несут тяжелое ярмо жизни, спокойно едят свою бедную трапезу и молятся проникновенно. Они готовятся получить многое на том свете, но понемногу наслаждаются жизнью и на этом. Однако он не может наслаждаться жизнью, хотя и знает, что должен благодарить и восхвалять Всевышнего за то, что эта баба от него сбежала. Он ведь помнит, сколько позора и унижений она ему принесла за то короткое время, когда они жили вместе. Если бы она тогда не убежала, на его могиле росла бы сейчас трава. Тем не менее он не может забыть, что она ему сделала, и будет воевать с ней до смерти, она должна сдохнуть раньше него!

Водка постепенно выходила из него потом и слезами. Он раскрыл глаза, как после летаргического сна, и увидел покойника, лежащего среди ящичков с инструментами, рядом с горном с потухшими углями.

— Вот здесь реб Шлойме-Моте пришлось прожить годы своей старости? — покачал головой Вова Барбитолер и попросил прощения у вдовы за свое поведение. — Когда я услыхал, что и моего единственного старого друга больше нет, мне стало на сердце еще горше, и я не мог не заглянуть в шинок, прежде чем идти сюда.

Дверь внутренней каморки кузницы была приоткрыта, и Хайкл, наполовину бодрствуя, наполовину во сне, видел, что происходит в мастерской: мама раскачивается на своей низенькой скамеечке, Вова Барбитолер стоит и печально молчит, опершись на лестницу у стены, чтецы тоже сидят молча, опустив головы, как будто все они замолкли в ожидании, что вот сейчас усопший сядет…

Пятничное элулское утро похорон, всего за неделю до Новолетия, было солнечным, сухим и прохладным. Проводить усопшего пришли его старые друзья, жившие на содержании у своих детей или в богадельне: старые просвещенцы с подстриженными бородками, с пожелтевшими целлулоидными воротничками и в потертых жестких шляпах. Опираясь на тросточки, мелкими шагами они шли за погребальной повозкой до Заречного моста[105]. На мост их больные ноги уже не могли взобраться. Лавочники с Мясницкой улицы тоже повернули назад к своим лавкам, торопясь, чтобы не пропустить хорошую выручку в предпраздничный день. За бедным катафалком, который тянула одна лошадь, дальше пошли лишь считанные соседи по двору и мелкие торговки вразнос, ссорившиеся с женой меламеда из-за покупателей, но относившиеся с почтением к ее мужу. Пара обывателей попроще из синагоги реб Шоелки тащились вместе с ними. Те, кто посвятил себя изучению Торы, вообще не пришли на похороны, как и предсказывал Вова Барбитолер. Сам он все время шел прямо за катафалком. Однако Хайкл даже не замечал, что происходит вокруг, так он был оглушен болью, унижением и обидой на ребе за то, что тот не пришел на похороны. В стоявшем на краю кладбища домике для прощания с усопшими, когда покойный уже лежал, одетый в саван, похожий на засыпанный снегом спиленный дуб, а Веля прорыдала: «Прощайся с отцом!» — гнев на ребе пронзил сердце Хайкла еще больнее, и он молчал, стиснув зубы.

Он понимал, что Махазе-Авром не пришел на похороны, потому что его отец был просвещенцем. «Никогда ему этого не прощу!» — думал Хайкл. Но когда он после семидневного траура вернулся к учебе, то не сказал ребе ни слова, именно потому, потому что эта боль поразила его так глубоко. Он чувствовал, что она проникла в его кости, закрепилась и окаменела. Он и раньше не раз думал, что, по сути, горячий и склонный к конфликтам реб Цемах Атлас намного мягче и уступчивее реб Аврома-Шаи-коссовчанина, изучающего Тору ради нее самой, только ради нее самой и целиком ради нее самой. К бывшему табачнику Хайкл тоже стал относиться лучше. Вова Барбитолер забыл или притворился, что забыл, о застарелой обиде на сына меламеда реб Шлойме-Моты и часто подходил к нему в синагоге реб Шоелки с одними и теми же словами:

— Твой отец не добился своего в жизни, и я, кажется, тоже не добьюсь своего. Чувствую, что эта баба из Аргентины переживет меня.

Вова Барбитолер действительно умер через два месяца после меламеда реб Шлойме-Моты. В холодный день конца зимнего месяца кислев он упал посреди улицы, неся большую корзину с кусками хлеба, собранными для разорившихся обывателей и для себя. Когда люди склонились над ним, он был уже мертв, и рассыпавшиеся по мостовой куски хлеба словно оплакивали его.

Похороны его были большими и шумными. Пришли его проводить в последний путь синагогальные старосты и меламеды из талмуд тор, в которых он в хорошие годы бесплатно раздавал сиротам арбеканфесы, а также разорившиеся обыватели, которым он помогал через свое общество «Бейс-Лехем», когда разорился. Однако большинство провожавших Вову Барбитолера в последний путь были завсегдатаи шинка, в который он захаживал, — шантрапа с Мясницкой и из окрестных переулков.

— Он был хорошим человеком, — говорили в толпе и ругали состоятельных обывателей и виленских раввинов, потому что никто из них не пришел на похороны Вовы, чтобы попросить у него прощения за то, что годами пили его кровь из-за его отказа дать развод своей аргентинской жене. Пьянчужки орали:

— Хорошо он сделал, что не дал себя согнуть. Вот это мужчина!

«Санхеривы», жестянщица Зельда и три ее девицы, шли в ряд сразу же за катафалком и оплакивали усопшего, как родного отца:

— Он сделал нашего Мейлахку человеком, арбеканфес на него надел. С тех пор Мейлахка учится в ешиве и растет раввином, гением и праведником.

Однако сын Вовы Барбитолера от первой жены шел подавленный, униженный. Ему было неприятно, что на похоронах отца все еще говорят о его второй жене Конфраде. Еще более растерянной и сбитой с толку выглядела его третья жена Миндл. Она натянула платок до самых глаз и не осмеливалась громко оплакивать мужа. Миндл жалась к вдове меламеда реб Шлойме-Моты, ведшей ее под руку, как сестра. При этом Веля постоянно оглядывалась назад, не ушел ли ее Хайкл, не дай Бог, с похорон. Ведь реб Вова, мир праху его, нанял ему учителя и справил костюм.

Когда покойника обрядили в саван и его друзья вошли в домик для прощания, чтобы вынести его, они буквально онемели. У мертвого было смеющееся лицо с оскаленными зубами. Так смеялся, скаля зубы, его сын Герцка, уехавший со своей маменькой в Аргентину. Дружки покойного вышли из домика на кладбище с радостью: табачник и мертвый веселится, потому что выдержал войну со всеми своими врагами, а проклятой аргентинской жене так и не послал разводного письма! Те из сопровождавших покойного, что были поделикатнее, вздыхали, что эти беспутные люди хвалят покойного за деяния, о которых из уважения к нему стоило бы умолчать. Веля, торговка фруктами, вздыхая, говорила сыну:

— Что тут скажешь? Чего человек желает себе при жизни, то он и получает после смерти. Реб Вова так взбудоражил весь мир с этой из Аргентины, что все говорят о ней так, будто она еще его жена. А Миндл, которая была ему верной супругой и так много от него натерпелась, что лучше и не поминать, Миндл стоит, отодвинутая в сторону, как чужая, на похоронах собственного мужа.

Махазе-Авром в своем уголке Поплавской молельни тоже слышал, как евреи рассказывали про похороны Вовы Барбитолера. На следующий день, когда ученик пришел на урок, ребе спросил его:

— Ты что, завел себе обыкновение ходить на похороны? Это трата времени, которое следовало потратить на изучение Торы. Кроме того, мне кажется, что с этим табачником ты не так уж хорошо уживался?

Хайкл ждал подходящей минуты, чтобы высказать обиду за своего отца, на похороны которого ребе не пришел.

— А я был уверен, что и вы тоже придете на похороны Вовы Барбитолера. Вы ведь в Валкениках положили его спать у себя в комнате.

Реб Авром-Шая пододвинул маленькую книжечку Геморы ближе к своим смеющимся глазам.

— В Валкениках я хотел спасти тебя от его тумаков, а директора ешивы реб Цемаха — от унижений, поэтому я и положил табачника спать в моей комнате. К тому же я считал, что он послушается меня и отправит своей жене в Аргентину разводное письмо. Однако он этого не сделал, а сын Торы не должен ходить на похороны еврея, оскорбляющего Тору.

— Конечно, Вова Барбитолер не вел себя так, как, по вашему мнению, должен был, — резко и гневно ответил Хайкл. — Однако, если бы вы посмотрели, как человека опускают в могилу и засыпают землей, вы бы не думали о том, выполнял ли он все предписания книги «Шулхан орух» и достаточно ли он осознавал духовное превосходство мудрецов, изучающих Тору.

Хайкл сразу же раскаялся в своих словах. Он увидел, как близорукие глаза ребе как-то уж слишком старательно ищут что-то в набранных мелким шрифтом[106] комментариях Раши, и понял, что ребе пытается своей маленькой книжечкой Геморы закрыть лицо, чтобы Хайкл не заметил, что его душит едва сдерживаемый плач. Махазе-Авром скорчился, как будто в страхе перед учеником, упрекнувшим его, что он во имя закона забывает о милосердии.

Глава 2

На той стороне моста через Виленку, напротив Зареченского рынка, реб Авром-Шая-коссовчанин жил в нижней квартире, состоявшей из двух комнат. Снаружи был вход в мануфактурную лавку, которую держала раввинша, а оттуда, через дверь со стеклянным окошком, можно было попасть в жилую комнату. Длинная, узкая и темная комната бездетной пары оказывалась еще темнее из-за того, что за ее единственным низким окном постоянно проходило множество людей. В глубине стояли две кровати, загороженные большим платяным шкафом. В передней половине у полукруглого стола стояли несколько стульев, диван у одной стены и пара полок со святыми книгами — у другой.

В зиму своего траура по отцу Хайкл каждый день ходил в Поплавскую молельню, на ту сторону моста через Виленку. Махазе-Авром там молился и там же занимался с ним. В пятницу вечером Хайкл ходил к ребе домой.

Веля, торговка фруктами, благословив свечи и проглотив пару кусков с субботнего стола, падала на кровать прямо в одежде, смертельно уставшая от работы, прекращавшейся лишь за четверть часа до заката. Когда мать засыпала, Хайкл оставался один в тесной комнатке и слушал немоту застывших на стенах теней. С треснувших деревянных балок у него над головой свисала паутина. Темно-красные огоньки субботних свечей в медных подсвечниках горели с будничной тоской. Напротив стола стоял отцовский шкафчик с книгами, казавшимися ему потертыми надписями на надгробиях. Книги еврейских философов Испании, Танах, переведенный Мендельсоном на немецкий язык еврейскими буквами, и книги литовских приверженцев Хаскалы, написанные на витиеватом иврите, — они не трогали сердца Хайкла. Он надевал тяжелое пальто на вате и уходил к ребе.

На улице он попадал в мир соблазнов на каждом шагу. Электрические лампы над афишами театров на Широкой улице ослепляли его. Он смотрел вслед девушкам в высоких блестящих сапожках и в шубках, осыпанных искрящимися снежинками. С удивлением провожал взглядом компании парней: неужели они совсем не стесняются так громко смеяться посреди улицы? Но сразу же, как он входил к ребе в дом, его окутывали дрожащий домашний свет, сладкое тепло и тишина.

Хайкла мало интересовал урок по трактату Геморы «Кидушин», о еврее, который, собравшись жениться на какой-то женщине, то ли говорит ей прямо, что освящает ее в качестве своей жены, то ли нет. Прозанимавшись этой темой с полчаса, он хотел поговорить, особенно потому, что в субботу нельзя перенапрягаться. Даже составители Талмуда вставили посреди Галохи кусочки Агоды, чтобы голова не лопнула. Хайкла все еще интересовал его старый вопрос: почему, собственно, Махазе-Авром не уважает Новогрудка и учения мусара? Основа и главный смысл Новогрудка — это война против того, что называется «причастность», чтобы у человека в его добрых делах не было никакого намека на своекорыстность. Так разве же это не высокая ступень духовного развития?

— В том, что ты хочешь завести разговор о своекорыстности и есть самая большая своекорыстность: чтобы тебе не надо было напрягаться и вдумываться в мишну, — вздохнул реб Авром-Шая, но все-таки позволил втянуть себя в беседу о человеческих качествах. — Пренебрегать человеком, который ищет пользы для самого себя, и жестоко, и глупо. Поскольку стремление к собственной выгоде заложено в человеческой природе, ему позволительно так поступать, покуда он не наносит этим ущерба другим людям. Нечего и говорить, что, если кто-то хочет приобрести уважение и друзей, помогая товарищу, соседу, чужому человеку, — тогда он вообще прекрасный человек, находящийся на высокой ступени. Точно так же, как мы испытываем жалость к берущему, мы должны испытывать уважение к дающему. Как мы не будем упрекать нуждающегося в том, что он благодарит того, кто ему помог, так не стоит и побивать камнями оказавшего помощь за то, что он хочет услышать слово благодарности.

Подремав на своей постели за платяным шкафом, жена реб Аврома-Шаи встала, чтобы подать чай. Хайкл любил раввиншу Юдес. Он считал ее доброй, домашней и тяжело работающей женщиной, такой, как его мама. Однако он видел, что ребе поминутно страдает от ее манер; даже от того, что она пьет слишком большими глотками, стучит каблуками при ходьбе, а главное — от того, как она разговаривает.

Муж велел приготовиться к приходу гостя на субботу, а тот ушел в какое-то другое место. Раввинша быстро хлебала горячий чай, отдуваясь через толстые обветренные губы, и говорила низким голосом: кто он, этот аристократ, этот великий муж нашего поколения, этот благородный человек, который договаривается о том, что придет на субботу, и не приходит? Люди поважнее его чистили у ее отца ботинки. Она встала в полночь, чтобы готовить еду этому выдающемуся из выдающихся, ученейшему из ученых, а теперь должна выбросить ее паршивым рыночным собакам. Она хочет понять, откуда он заранее узнал, что еда ему будет не по вкусу? Чтоб она так была уверена во всем хорошем, как уверена, что этот еврей высокий, с большим животом и жирной, прошу прощения… Конечно, он носит дорогой сюртук и гамаши из оленьей кожи. Наверное, у него широкая борода, толстые черные усы и тяжелые, густые брови — еврей с величественным лицом! Но когда к нему хорошенько присмотришься, замечаешь хитрые глаза и лживое лицо; видно, что он ленивый обжора и что жена с ним мучается и имеет от него одни неприятности. И вот этот великий учитель и законодатель убоялся, что у реб Аврома-Шаи ему будет мало жратвы. И к тому же он может замучиться, поднимаясь на Зареченский мост. Он еще может, чего доброго, помять свою шляпу, входя в эту комнатку с низеньким потолком, где живет бедная торговка мануфактурой. Такие отбросы! Такое свинство!

Восемнадцатилетний Хайкл едва сдержал радостный возглас, так сильно ему понравился рыночный язык раввинши, к которому она примешивала древнееврейские и арамейские слова. Юдес налила себе еще чаю и несколько раз перелила его из стакана в блюдечко и обратно, чтобы кипяток немного остыл. Однако гнев ее не остывал.

— Ты мне так и не можешь сказать, что он за человек, этот гость? — крикнула она мужу. — Я же не спрашиваю его имя. Скажи мне хотя бы, чем он занимается? Он раввин? Глава ешивы? Или просто злая напасть?

— Какая разница, кто он такой и чем занимается?! — ответил реб Авром-Шая, тоже переходя на резкий крик. — Еврей должен был есть у нас в субботу, а пошел в какое-то другое место, потому что там ему удобнее, а может, потому, что там его родственник. Ты должна быть довольна, если думала о его благе. Если это не волнует меня, то почему же это должно волновать тебя?

Раввинша покивала Хайклу головой, как будто спрашивая его: ну, разве она не должна быть железной, чтобы это выдержать? И ушла за платяной шкаф переодеться ко сну. Ребе и его ученик снова остались одни в трепещущем и загадочном свете еще не погасших субботних свечей. Реб Авром-Шая, словно его недавний крик был всего лишь притворством, вежливо рассмеялся:

— Таковы люди! Сначала они всё делают якобы во имя блага того, кто нуждается в их помощи. Но когда тот отказывается от помощи, благодетели загораются гневом. Когда мы читаем после трапезы слова «И сделай так, Господь, Бог наш, чтобы мы не нуждались в подаянии смертного», мы должны иметь в виду и то, чтобы никто не нуждался в нашем подаянии. Из этого видно, что мусарники не совсем не правы, требуя добрых дел без какой бы то ни было своекорыстной причины. Но для того, чтобы простой смертный творил добро только ради добра, надо, чтобы у него самого ни в чем не было нехватки. Таким могучим богатырем может быть лишь тот, для кого мудрость Торы является радостью всей жизни. Таким большим богачом может быть лишь тот, кто умеет полагаться на Всевышнего.

Хайкл видел, что даже когда ребе говорит на будничные темы, даже когда он пьет чай и ест печенье, его усы движутся скромно и богобоязненно, как будто он шепчет молитву. А как отличаются его речи от речей мусарника! Директор валкеникской ешивы реб Цемах Атлас всегда говорил о том, что неподобающе в человеке и как низки светские. Махазе-Авром не говорит, что светские — плохи, а лишь что над ними нет надзирающей высшей силы, как у богобоязненных. Полагающийся на Всевышнего — это не тот, кто надеется, что всё будет, как он хочет: это просто беспечный человек. По-настоящему полагается на Всевышнего тот, кто верит, что, как бы го ни было и что бы с ним ни произошло, все это для его же пользы. Как сказано: «Все, что делает Милосердный, он делает во благо»[107]. Образованные и светские смеются: наша Земля — это пылинка среди звезд и созвездий. Творцу больше нечего делать, как надзирать за каким-то там Янклом-сапожником, живущим в подвальной комнатенке на Поплавской улице?[108] Но полагающийся на Всевышнего знает, что Творец — весь для него одного, точно так же, как у любого ребенка есть весь его отец, целиком. У верующего бесконечно много причин для радости, потому что во всем он видит причину для восхищения, во всем видит загадку, обнаженную тайну творения. Сколько божественной мудрости и любви Творца к человеку кроется всего лишь в одной паре рук! Например, пальчики маленького ребенка. Как они распрямляются, сгибаются, щупают и гладят. А что может быть большей тайной, что можно назвать большим чудом и тайной, чем открытый глаз? Зрачок сидит в обрамлении белка и защищен сверху и снизу ресницами, чтобы ни одна пылинка в него не попала. Сколько обаяния, красоты и мысли излучает человеческий глаз! Но поскольку за один день люди видят десятки, сотни пар глаз и поскольку люди часто смотрят друг на друга с подозрением и ненавистью, они забывают возблагодарить Творца за то, что он сотворил человека с такими чудесными глазами.

Ученик остался ночевать у ребе и еще долго лежал без сна на диване в темной комнате. Через щели ставень с улицы просачивался и дрожал на книжных полках голубоватый свет. Шаги прохожих скрипели на снегу, кто-то громко смеялся в ночи. Издалека донесся протяжный крик, такой странный, как будто кричали с Луны. В сонном мозгу Хайкла, как клочья тумана, ползали мысли. Он однажды видел, как ребе радовался, когда маленький сынишка его сестры хватал его своими пухленькими пальчиками за бороду и тянул за нос. При этом он говорит, что пальчики маленького ребенка — таинственное чудо. Хайкл когда-то слыхал, что жена ребе во время их свадьбы была настолько старше него, что не могла иметь ребенка. Сама раввинша тоже призналась Хайклу, что ее старичок сильно страдает от того, что у них нет сына. Когда никто не слышит, он вздыхает, и каждый его вздох вонзается в ее тело как игла. Так рассказала раввинша ученику, взяв с него клятву, чтобы он не проболтался ребе об этом разговоре. Ее праведник, — сказала она, — дрожит и трепещет, как бы она, не дай Бог, никому не пожаловалась, что дела у них идут плохо. Хайкла мучил сложный вопрос: если все так, как говорит Махазе-Авром, и полагающийся на Всевышнего радуется всему, с чем сталкивается, тогда Махазе-Авром должен радоваться, что у него нет ребенка…

Рано утром ученик пробудился от шепота. Над ним стоял, склонившись, ребе, уже укутанный в талес.

— Хочешь пойти со мной в синагогу?

В считанные минуты Хайкл оделся и помог ребе натянуть пальто поверх талеса. На зимней улице, засыпанной сероватым снегом, было еще сумеречно и пусто. Только на углу стоял полицейский и стучал сапогом о сапог, чтобы согреться. Изо рта поляка шел белый пар и оседал на его усах. Он уже знал «раббина» и весело поприветствовал его:

— Дзень добры!

Поплавская молельня просторна, воздушна, велика, как Виленский вокзал, не рядом будь помянут. Зимой невозможно отопить это большое здание, и евреи молятся во внутренней комнате. В субботу рано утром в ней тоже холодно, но первый молящийся, реб Авром-Шая, не чувствовал холода. Он укутался с головой в талес и сразу же погрузился в сосредоточенный молитвенный шепот. Хайкл смотрел на него и думал о том, что ребе накануне сказал ему о молитве: мир не понимает, как можно всю жизнь говорить одни и те же молитвы. Светские люди говорят, что даже поэт, распевающий собственные песни, обязательно должен все время сочинять новые. Те, кто не молится сам, не имеют представления о том, как еврей от всего сердца произносит псалом. Каждый старый стих становится собственным, новым стихом самого молящегося, точно так же, как все Творение для верующего каждый день — только что сотворено. У любого человека, если он способен чувствовать, есть в жизни день, когда он встает и смотрит на солнце так, будто никогда прежде его не видел. Хотя никому не приходит в голову, что в буквальном смысле появилось новое солнце. Тот, кто молится всем сердцем и душой, не нуждается в новых молитвах.

«Серафим, огненный ангел! — думал Хайкл. — Так же ребе молился рано утром и летом на даче. Для него нет разницы между летом и зимой, ночью и днем. Даже между субботой и буднями для него нет большой разницы. Как он этого достигает? Наверняка не тяжким трудом! Он от рождения ангел. Он просыпается посреди ночи, на улице — осень, льется тоскливый дождь. Другой на его месте почувствовал бы себя потерянным и забыл бы обо всем мире. А он чувствует, что Всевышний ждал его пробуждения. А вокруг — такой покой, словно уже наступил день субботний. По Махазе-Аврому получается, что весь мир состоит из таких удалившихся от дел людей, как он. Каждый должен нести свое бремя, не жаловаться и быть целиком погруженным в духовное. Он живет в мире тайн, в мире вечного предрассветного часа и страшной тишины, словно накануне воскрешения из мертвых, когда пребывающие во прахе ждут глас шофара, чтобы пробудиться и выйти из могил».

Но чем больше восхищала и околдовывала Хайкла жизнь его ребе, непорочного праведника, тем более виноватым он чувствовал себя по отношению к покойному отцу. Перед его глазами стояли зимние вечера в синагоге реб Шоелки: миньян евреев сидит за столом и изучает Гемору. Старики в углах и у печи парами изучают законы и мидраши. Эти злые святоши спорят, кашляют и пыхтят, пока не задремывают. Оплывающие свечи над стендерами брызжут свечным салом, щелкают фитилями, как будто злясь на пыхтение обывателей. Временами старики посмеиваются друг над другом, пихаются локтями, добродушно шутят. Однако все они избегают меламеда реб Шлойме-Моту и издевательски называют его «понимающий бедного»[109], потому что этот просвещенец — бедняк. Из-за этого отец сидит в углу, как в глубокой сводчатой пещере, и его мягкий печальный взор говорит о тяжелых мыслях про неудавшуюся жизнь. Тем не менее он не раскаивается в своих взглядах, диаметрально противоположных взглядам Махазе-Аврома. Хайкл знал, что отец ушел из мира, будучи верным убеждениям своей молодости, согласно которым избранный не должен отделяться от народа, а евреи не должны отделять себя от мира.

Глава 3

К двадцати годам у Хайкла были еще детские губы, мечтательный взгляд и круглое бледное лицо, похожее на полную луну. Но сложением и поступью он напоминал молодого грузчика с мощными плечами, тяжелого, как кусок свинца. Сколько ни погружался он в изучение Торы и сколько ни перенимал повадок ешиботника, веселые истории о парнях и девицах с Мясницкой улицы, словно чад из кухни, просачивались в его ночи и дни. Измученный грешными мыслями он ходил хмурый и трепетал от вожделения даже за изучением Геморы. Ребе ощущал запах потаенных желаний ученика и трудился с ним над Торой, чтобы спасти его и не дать оступиться. Но Хайкл читал и светские книги, и они еще больше разжигали его воображение. Временами он набрасывался на учебу, и ребе светился от удовольствия. Однако понемногу запретные книжки и греховное влечение к девушкам снова брали верх.

Время, когда он учился у директора ешивы реб Цемаха Атласа, оставило в нем тоску по резким словам мусарника. Поэтому Хайкл поехал на месяц элул к новогрудковцам в Нарев и остался там до праздника Суккос и даже после него. После возвращения на зиму в Вильну его еще больше давила пустота Поплавской молельни, в которой он терялся в каком-нибудь уголке. Но Хайкл утешал себя тем, что жить дома у мамы все-таки лучше, чем скитаться на чужбине, ходить оборванным и заросшим, недоедать, недосыпать и постоянно чувствовать уколы чужих взглядов, следящих, читает ли он еще недозволенные книги. Когда снова пришел месяц элул, он каждое утро после молитвы боролся с гласом шофара, напоминавшим ему, что приближаются Дни трепета, и тянувшим его в Нарев. В Новолетие Хайкл богобоязненно раскачивался в молитве в обывательской синагоге реб Шоелки. Однако соблазн дразнил его. Именно в Десять дней покаяния он трепетал от нечистых желаний сильнее, чем весь год. Неожиданно ребе посреди урока спросил, почему он не едет на Судный день в Нарев.

— Я как раз об этом думаю, — ответил ученик, вытирая пот со лба, измученный борьбой с самим собой.

— Если отправишься завтра ранним утром, то успеешь приехать в Нарев до молитвы «Кол нидрей». — И прежде, чем Хайкл успел хотя бы наскоро обдумать его слова, реб Авром-Шая уже пожал ему руку: — Поезжай. И пусть тебе сопутствует успех!

Ему показалось, что ребе попрощался с ним на всю зиму, а не только до конца Дней трепета. Он и прежде не раз чувствовал, что Махазе-Авром раскаивается, что взял его к себе. Но оставаться в Нареве на целый семестр Хайклу не хотелось. Поэтому в ночь накануне Судного дня он вертелся с боку на бок, думая, ехать или не ехать. Из гусятни во дворе до полуночи доносились крики людей, кур и петухов. Рядом с мясными лавками было настоящее столпотворение женщин, покупавших живых петухов для обряда капорес[110] и битую птицу для трапезы перед постом. Хайкл накрылся с головой одеялом и постарался заснуть. Вдруг мама посветила ему в лицо керосиновой лампой.

— Я вижу, что с тобой происходит. Ты не находишь себе места, потому что тебя тянет в ешиву, как в прошлом году. Но когда ты приезжаешь в ешиву, тебя тянет назад — домой и к ребе в Поплавскую молельню. В последнее время ты занимаешься учебой все меньше и шляешься без всякого дела или читаешь светские книжки ночи напролет, а потом еще и по полдня. Дай Бог, чтобы вместо всего обещанного, что ты, мол, растешь большим раввином, ты хотя бы остался хоть немного евреем. Поезжай на Судный день и на Кущи в ешиву.

Сын уселся на кровати и ответил, что если поедет в Нарев, то останется там на всю зиму. Так хочет ребе, и ему тоже хочется учиться в ешиве. В Вильне ему очень тоскливо без товарищей-ровесников. И как долго может продолжаться нынешняя ситуация, когда мать содержит его на заработки от своих корзинок?

— Дурачок, ради этого я ведь и тружусь, чтобы иметь возможность тебя содержать, — рассмеялась в ответ на его слова Веля и вытерла глаза: если его ребе и он сам тоже считают, что в ешиве ему лучше, то пусть он остается там подольше. Если он будет сидеть и изучать Тору в Нареве, ей будет в Вильне намного веселее, чем сейчас, когда она вынуждена смотреть, как он не находит себе места от тоски. У него или всё, или ничего. Или он не доверяет кошерности ее кухни и расспрашивает, в какой лавке она покупает мясо, или же она пребывает в страхе, как бы он не снял шапку вместе с арбеканфесом. Так пусть уж лучше будет всё, чем ничего!

Накануне Судного дня Хайкл собрал вещи и уехал. Усталый от того, что не спал ночь, он уснул в уголке вагона и проснулся только на пару минут, когда прошел контролер, проверявший билеты. Мимо его полусонных глаз проносились леса, деревни, колодцы, стада коров, сопровождаемые пастухами в широких шляпах. Все это уносилось назад в каком-то стремительном и озорном танце, как будто весь мир убегал от него по мере того, как он приближался к ешиве мусарников.

В Нарев он приехал за два часа до «Кол нидрей» и заехал на ту же квартиру, на которой останавливался год назад. Хозяйка была так поражена, что всплеснула руками и принялась звать домашних:

— Посмотрите, какой у нас гость!

Но из квартирантов-ешиботников в доме уже никого не было. Хайкл наскоро переоделся в честь праздника и отправился на кухню ешивы. По дороге он представлял большие глаза своих товарищей, когда они его увидят. Но и на кухне он не встретил сынов Торы, все уже закончили трапезу перед постом и ушли в ешиву. Только Мойше Хаят-логойчанин[111], парень с длинной шеей, вытянутым лицом и стоящими торчком, колючими густыми волосами, сидел и жевал без аппетита. Его высокий и выпуклый лоб постоянно морщился, как будто он старался что-то вспомнить. Глаза были какого-то мутного цвета и казались сквозь очки вдвое больше, чем на самом деле. Разговаривая с кем-либо, он как бы заглядывал ему за плечи, словно опасаясь, что там стоит какой-то шутник и передразнивает его.

По своему прошлогоднему посещению Нарева Хайкл знал, что Мойше Хаят-логойчанин был из тех учеников, которых реб Цемах Атлас привел из России и которыми руководил до женитьбы. Когда-то логойчанин был из тех, кто ищет путь, но за последние пару лет испортился, и оставшиеся набожными товарищи избегали его. Он приходил только на кухню ешивы, чтобы поесть, а в остальное время валялся на кровати в квартире, где жил, или сидел в общинной библиотеке над светскими книгами, или шлялся один-одинешенек по огородам за городом. Когда такая жизнь надоедала ему, он снова начинал заходить в синагогу и прибивался к кружку парней, беседовавших между собой об учении мусара. Однако достаточно ему было прислушаться, как разговаривавшие замолкали: все знали его как насмешника. Теперь он, опечаленный, в одиночестве сидел на кухне. Он очень обрадовался запоздалому виленскому гостю, и после еды они вместе пошли в ешиву на «Кол нидрей».

Обыватели запирали свои дома в узких наревских переулках и с тяжелыми мешочками для талесов под мышками торопились в синагогу. Поскольку в Судный день нельзя носить башмаки на кожаной подошве, евреи расхаживали в калошах по кривому и острому булыжнику мостовых. На углах друзья пожимали друг другу руки, желали доброго года. Женщины в шелковых шалях, с праздничными молитвенниками, завернутыми в белые платочки, останавливались с соседками и, всхлипывая, целовались. Дети с большими тихими глазами, полными осознания серьезности вызывающего трепет часа, шли за родителями. Даже логойчанин шагал молча, захваченный общим настроением Судного дня, а виленчанин дрожал, как в лихорадке, от нетерпеливого желания встретиться со своими товарищами — сынами Торы.

Вдруг переулки затопила большая толпа мусарников: глава наревской ешивы и его приближенные; директоры начальных ешив из окрестных местечек и юные раввины; инспекторы, обеспечивавшие учеников едой, одеждой, квартирами для жилья; старшие ешиботники, помогавшие младшим переломить свои дурные качества; новогрудковские работники и мыслители, умеющие не только видеть и слышать, но и увидеть, и услышать… Все они теперь шли на «Кол нидрей» из дома главы ешивы, где справляли трапезу перед началом поста. С горящими лицами и глазами, с развевающимися пейсами и бородами, в распахнутых лапсердаках, с длинными кистями видения, они выглядели как стая черных птиц, обрушившаяся на эти узкие переулки. Логойчанин отвернулся, но виленчанин остался стоять и радостно ждал, что мусарники поздороваются с ним традиционным приветствием «шолом-алейхем».

Глава ешивы реб Симха Файнерман взглянул на логойчанина, и его лицо покраснело от гнева. Потом он то ли удивленно, то ли испуганно посмотрел на виленчанина и поспешно прошел мимо. За главой ешивы шагал другой еврей, закатив глаза так, будто уже произносил молитву «Кол нидрей». Третий еврей смерил логойчанина и виленчанина пронзительным взглядом, четвертый пожал плечами, а большинство шумно прошагало мимо обоих парней так, словно те вообще не стояли у дороги.

Хайкл почувствовал, что пальцы его рук онемели, он хотел сжать их в кулаки и не мог. Логойчанин тоже побледнел и сказал с каким-то колючим смешком:

— Теперь, виленчанин, вы пропащий человек. Вас видели идущим вместе со мной.

С элула прошлого года Хайкл помнил, что логойчанин пребывает в опале. И все же тогда его еще не бойкотировали так, что даже тот, кто идет рядом с ним, становится объектом бойкота. От гнева и стыда за оказанный ему недружелюбный прием Хайкл прорычал, что никого не боится и будет водить компанию, с кем захочет.

— Это мы еще посмотрим, — снова рассмеялся Мойше Хаят-логойчанин, изо всех сил стараясь не заплакать.

Глава 4

У новогрудковской ешивы в Нареве не было собственного здания. Ешиботники молились и изучали Тору в главном зале синагоги Ханы-Хайки на Белостоцкой улице, а обыватели пользовались внутренней комнатой той же синагоги. В субботу и по праздникам, когда в синагогу приходило много обывателей, изучающие Тору молились в зале здания общины. Для приезжающих на Дни трепета община выделяла свой самый большой зал. Глава ешивы реб Симха Файнерман стоял в центре, у восточной стены, рядом со специально внесенным маленьким орн-койдешем и смотрел на ешиботников, проносившихся мимо него. Они с восторгом пробегали друг за другом, длинной цепочкой, от южной стены до северной, резко поворачивались и бежали назад. Лица пылали, глаза горели, воздух был наполнен огнем. Не напрасно похвалялись новогрудковцы, что в их доме мусара пролетающая птица сгорела бы от жара, как в синагоге Йонатана бен Узиэля[112]. Целый год там изучали мусар вслух, кричали, чтобы впасть в экстаз. Но перед «Кол нидрей» они не оглушали себя криками. Каждый читал тихим шепотом и подводил ясный итог прожитому году: в чем состоит долг человека в Его мире?[113] Для чего человек живет на свете и с чем приходит к Судному дню?

Виленчанин и логойчанин сидели в полумраке на скамье рядом с дверью, ведущей на улицу. Самый старший из учеников ешивы, Зундл-конотопец, которого Хайкл хорошо помнил по прошлому году, до сих пор не женился. Он все еще носил короткий холостяцкий пиджак, хотя его длинная густая борода совсем разрослась. Каждый раз, когда конотопец шел смотреть невесту, он стриг бороду, и вся синагога столбенела: без этих густых зарослей его личико было размером с сушеную фигу, что называется «высушенный плод смоковницы рабби Цадока»[114]. Как только очередное сватовство не удавалось, он снова отпускал длинную кудрявую бороду. Теперь он бежал с маленькой книжечкой в руке и что-то бормотал про себя так, будто волосы его бороды проросли в гортань и приглушили его львиный рык. Приблизившись к виленчанину и логойчанину, он буркнул:

— Вернитесь к Тому, перед Которым вы глубоко согрешили, сыны Израиля![115] — И сразу же отступил назад, как будто увидел ад, разверзшийся под ногами этих двух вышедших из повиновения парней.

За конотопцем бежал старший сын главы ешивы, мальчишка с льняными, как у иноверца, волосами, с длинными пейсами, заложенными за уши, с полными розовыми щечками и светлыми глазами, взгляд которых ни на мгновение не задерживался на чем-то одном. Писклявым голосом он повторил перед Хайклом стих, произнесенный конотопцем:

— Вернитесь к Тому, перед Которым вы глубоко согрешили, сыны Израиля! Вы сбились с пути, виленчанин, покайтесь! — И он помчался вслед за конотопцем, как жеребенок за кобылой.

Янкл-полтавчанин — крепкий широкоплечий парень. У него мраморный подбородок, красиво вырезанный нос и жгучие темно-карие глаза. Завидев его, младшие сестры квартирной хозяйки роняют все из рук, он буквально обжигает их своим взглядом. Янкл-полтавчанин знает, что красив, но смеется над этим. Новогрудок считает, что если мусарник достиг такого уровня, что может ходить без галстука и воротничка, то ему уже позволительно ходить без галстука и воротничка. Янкл придерживается противоположного мнения и говорит своим ученикам, мальчишкам в возрасте бар мицвы, что мир надо вырвать из себя раз и навсегда! Теперь он проталкивался через толпу сынов Торы с такой поспешностью, как будто в здании вспыхнул пожар и он хотел спастись первым. Чем ближе он подходил к виленчанину и логойчанину, тем шире разводил руки, как будто собираясь схватить обоих и раздавить. Вдруг он хлопнул в ладоши:

— Главное в жизни человека — лишь перелом его качеств, а иначе зачем ему жизнь?![116] — И понесся дальше, как ураган или горный поток.

За ним примчался сынишка главы ешивы и тоже хлопнул в ладоши:

— Главное в жизни человека — лишь перелом его качеств, но если вы, виленчанин, не делаете этого, то спрашивается, для чего вы живете на свете?

Выкрикнув это, он помчался догонять Янкла-полтавчанина.

Широко и лениво катится билгораец[117], ешиботник с большим животом, сальной рыжей челкой, рябым лицом, мясистым носом и большими кривоватыми зубами. Билгораец был знаменит как ученый, он буквально вынимал из рукава цитаты из Маймонида и часто опровергал мусарников. Старшие ученики жаловались главе ешивы, что билгораец получает лучшую квартиру и большее денежное содержание, чем любой другой ешиботник. Глава ешивы отвечал, что ничем не может помочь. Миснагиды из Новогрудка говорят, что в Нареве даже не открывают Геморы, занимаются только мусаром. Билгораец нужен, чтобы показать, что и в Нареве можно расти в учении. Он знал о своей силе и смотрел на всех с вызывающей насмешкой. Вот и теперь он стоял напротив виленчанина, засунув руки в карманы и выпятив живот. Из-под сдвинутой назад шляпы на его лоб падала сальная рыжая челка. В его мясистой физиономии и небрежном поведении было что-то от блатного, спокойно и лениво оценивающего силы противника перед началом драки. Хайкл слышал, как Мясницкая улица в нем кричала и подбадривала, чтобы он дал сдачи. Унижение, которое ему пришлось сегодня пережить, заставило кипеть его кровь, и он уже приготовился к столкновению. Однако билгораец спокойно прошел мимо, а за ним снова выплыл мальчишка главы ешивы. Он выпятил вперед свой животик и передразнил манеру речи билгорайца:

— Задайте, виленчанин, двенадцать вопросов, а я вам отвечу на все одним намеком. Вы занимались изучением Торы или же вы шлялись по Вильне без дела, как этот логойчанин шлялся по Нареву?

В первое мгновение Хайкл хотел схватить маленького насмешника за шею, но вовремя удержался. Над ним будут смеяться: тот, кто заводит войну с мальчишкой, сам мальчишка. Он поискал глазами своих прошлогодних товарищей и увидел, что они сидят на скамье в противоположной стороне зала. Они заглядывали в книжки по мусару и, как ему показалось, пребывали в печали. Хайкл почувствовал, что его товарищей огорчило, что он, едва приехав, появился в обществе логойчанина, и им приходится держаться на расстоянии.

— Видите того высокого, укутавшегося в талес с головой? — толкнул его локтем Мойше Хаят и показал на еврея, стоявшего лицом к стене. — Это ваш бывший директор валкеникской ешивы Цемах Атлас, тот самый, который притащил меня сюда мальчишкой из России. — И логойчанин тяжело вздохнул, так тяжело, как будто его легкие были набиты песком.

В ешивах Литвы долго говорили о новогрудковском мусарнике, который хотел сжечь библиотеку в одном местечке и валялся в грязи в другом, чтобы получить прощение от отца своей бывшей невесты. Было известно и то, что он скитается от местечка к местечку и от города к городу. Однако, когда Хайкл год назад приехал в Нарев на месяц элул и спрашивал о бывшем директоре валкеникской ешивы, никто точно не знал, где он. Только посреди прошлого лета он вдруг появился в Нареве, и после долгого размышления глава ешивы пришел к заключению, что теперь Цемах-ломжинец не будет доставлять неприятностей. Он достаточно настрадался и по-настоящему покаялся.

Звонкий удар по столу возвестил, что всем надо встать для произнесения молитвы «Кол нидрей». Мусарники, которые минутой раньше носились толпами от стены к стене, в одно мгновение протолкнулись на свои места с лицами, выражавшими преданность Богу. Каждый быстро находил свое место, скорее благодаря вытянутым вперед рукам, чем остекленевшим глазам.

После «Кол нидрей» снова раздался удар по столу в знак того, что глава ешивы проведет беседу. Реб Симха Файнерман, высокий и стройный, с золотисто-рыжей бородой, вынул руки из-под талеса, как орел взмахивает своими сильными крыльями, прежде чем взлететь. Он оперся обоими локтями о стендер и заговорил спокойно, громко и ясно, чтобы его хорошо было слышно во всех уголках синагоги. Он говорил о покаянии и о том, что в честь Судного дня каждый сын Торы должен принять на себя обязательство расти над собой. Однако первое условие для того, чтобы стать возвышенным человеком, — это хорошее общество. Даже праотец наш Авраам был лишен пророческой силы, пока шел вместе со своим племянником Лотом. Лишь после того, как Лот отделился от него и ушел туда, куда его тянуло все время, в Содом, лишь тогда дар пророчества вернулся к праотцу Аврагаму.

Мусарники знали, что глава ешивы может выступать перед целой синагогой, имея в виду сделать замечание одному конкретному ученику. И все же Хайклу не хотелось верить, что реб Симха Файнерман обращается к такому множеству людей, а имеет в виду лично его. Но логойчанин шепнул ему на ухо:

— Вы дождались, виленчанин! Теперь вы уже знаете, почему на вас не пребывает новогрудковская Шхина! Вы водите компанию с пьяницей Лотом, вас встретили вместе с содомитом.

Хайклу надоели желчные речи логойчанина.

— Я приехал последним поездом перед «Кол нидрей» не для того, чтобы слушать ваши комментарии по поводу беседы главы ешивы.

Логойчанин замолчал и посмотрел на дверь, как будто хотел убежать, но боялся выйти один в темноту.

Реб Симха Файнерман завершил беседу и довольно долго раскачивался в молчании. Его длинная узкая золотистая борода свисала со стендера, как праздничная завесь на орн-койдеше. В зале повисло напряжение. Электрические лампы затягивал желтоватый туман, их словно затемнял жар дыхания ешиботников, ожидавших, что вот-вот грянет буря, что глава ешивы заговорит, пробуждая их души к покаянию. Сыны Торы прикрывали глаза руками, как при произнесении «Шма», чтобы не стыдиться товарищей, если захочется плакать. Реб Симха Файнерман начал говорить с какой-то плачущей мелодией, и собравшиеся сопровождали его речь сдержанным шепотом.

— Учителя мои и господа мои, пророк говорит: «А нечестивые — как море разбушевавшееся, когда утихнуть не может оно и извергают воды его ил и грязь»[118]. Разбушевавшиеся морские волны считают, что они сумеют пробежать по берегу дальше, чем предыдущие волны, но еще ни одна волна не сумела пройти по берегу дальше, чем назначено морю с шести дней творения. Вскипающая вода только выбрасывает отбросы и пену. Сколько бы человек ни напрягался, чтобы превзойти того, кто был до него, никто еще не ушел из этого мира, достигнув хотя бы половины того, что хотел. Мидраш говорит, что и путь покаяния подобен морю. Как открыто море, так и путь покаяния открыт всегда и для всех. Однако горе тому человеку, который бежит от опасности, подстерегающей его на суше, в море — и тонет в нем. Горе тому, кто оступается на пути своего покаяния. Ему нужен новый Судный день, который искупил бы предыдущий Судный день.

Ешиботники ощутили жар под одеждой, со всех сторон они старались приблизиться к главе ешивы и оставались стоять, наморщив лбы и выпучив глаза. Ободренный тем, что окружающие тихо и истово подпевают его плачущему голосу, реб Симха Файнерман стал восклицать еще громче:

— Учителя мои и господа мои, сколько бы мы ни сделали для человека, мы ничего для него не делаем, если не заботимся о том, чтобы у него была доля на том свете. Сколько бы мы ни жертвовали собой ради товарища, мы ничего не даем ему, если не даем ему вечности. И если мы не можем утешить страдающего, говоря, что вознаграждением за его страдания будет вечная жизнь, то чем же, с позволения сказать, мы можем его утешить? Учителя мои и господа мои, Старик[119] из Новогрудка имел обыкновение говорить, что самый худший приговор для человека состоит в невозможности отказаться от собственной природы. Однако, если человек делает над собой усилие, чтобы преодолеть прирожденное зло, тогда ему помогают и Небеса. Так что давайте произнесем молитву и попросим о помощи Небес: Отец наш, Царь наш, разорви вынесенный нам суровый приговор! — Глава ешивы выкрикнул слова молитвы, и их повторили все собравшиеся, как будто гром грянул в горах, где каждая пропасть, каждая расщелина и каждый склон откликаются стократным эхом.

— Учителя мои и господа мои, — снова раздался голос главы ешивы, и другие голоса начали смолкать, умирать, как расколовшийся в высокогорье гром исчезает в безднах. — Мы верим полной верой, что мир питается заслугами праведника, и мы, мы хотим быть праведниками. Может случиться, что кто-то из нас в поспешности подумает: да как же такое может быть?! Я истязаю себя, чтобы достичь совершенства, хожу оборванный, голодный, а мир, который питается моими заслугами, еще и смеется над моими кистями видения. Тот, кто думает так, наверняка не тот праведник, заслугами которого питается мир. Гемора в трактате «Таанит» рассказывает нам о танае рабби Ханине бен Досе: «Каждый день раздается глас Божий, провозглашающий: Весь мир питаем ради Ханины, сына Моего, а Ханина, сын Мой, удовлетворяется одним кавом[120] плодов рожкового дерева от кануна одной субботы до кануна другой субботы»[121]. По-настоящему совершенный человек ограничивается горшком сухих плодов рожкового дерева от субботы до субботы, — пояснил глава ешивы древнееврейские слова Геморы на идише и продолжил: — Он ничего не требует и даже принимает с любовью оскорбления, наносимые ему миром, живущим благодаря его заслугам. Так давайте же, друзья и ближние, многими усилиями добьемся того, что станем хотя бы на один шаг ближе к тому месту, где пребывает рабби Ханина бен Доса. Давайте же теперь, в час милосердия, когда врата открыты, еще раз произнесем молитву и попросим о помощи Небес: Отец наш, Царь наш, верни нас с полным покаянием пред лицо Твое!

На этом произнесение речи, побуждающей к покаянию, закончилось, но буря еще бушевала. У стен со всех четырех сторон было пусто. Сыны Торы понемногу покидали свои места и собирались в тесную толпу вокруг стендера главы ешивы. Хайкл оказался зажатым среди парней, которые прежде отворачивались от него или кричали ему в уши слова упреков. Зундл-конотопец рычал сквозь стиснутые зубы, чуть не вырезая из собственной кожи ремни острым, как нож, голосом. Его рычание сливалось с ай-ай-айканьем Янкла-полтавчанина, кричавшего так, словно он не верил, что его грехи могут быть искуплены покаянием. Третий ешиботник рвался в небо детским, плаксивым голосом, он молил, как птенец, впервые отправившийся в полет, едва долетевший до ближайшего дерева и теперь не знающий, как ухватиться лапками за веточку.

Только Мойше Хаят-логойчанин стоял с заострившимся лицом, отстранившись ото всех, рядом с выходом, и смотрел в северно-восточный угол синагоги. Там высокий реб Цемах Атлас тоже остался стоять отдельно от всех, отвернувшись лицом к стене, накрывшись с головой талесом, и кричал протяжным глухим криком тонущего человека:

— Отец наш, Царь наш, верни нас с полным покаянием пред лицо Твое!

Глава 5

Логойчанин и виленчанин вышли после вечерней молитвы первыми. Во всех остальных синагогах молитву закончили раньше. Только у раскрытого окна одной пустой освещенной синагоги все еще стоял старик, одетый в талес и китл, и читал псалмы. Переулок выглядел как узкий извилистый проход между надгробиями, а голос старика звучал по-кладбищенски. Довольный тем, что у виленчанина нет иного выхода, кроме как и дальше оставаться в его обществе, логойчанин попросил его пойти с ним на его квартиру.

— Я пойду. Только расскажите мне, что вы такого натворили за этот год, что вас все избегают, — попросил его Хайкл и быстро зашагал вперед.

Мойше Хаят бодро ответил, что за прошедший год не стал большим еретиком, чем был. Он только перестал остерегаться. За едой на кухне ешивы открыто говорит, что думает о новогрудковских ученых. Вот старшие мусарники и пристали к главе ешивы, чтобы его выгнали. Однако у главы ешивы свои соображения. Он считает, что этого не стоит делать. Поскольку он, логойчанин, родом из России и не может вернуться домой через советскую границу, ему так или иначе придется остаться в Нареве. Вот глава ешивы и боится, как бы в городе не начали говорить про новогрудковцев, что они оторвали сына от родителей, а потом бросили его на произвол судьбы. Тем не менее Зундл-конотопец и его банда добились бы своего. Они утверждают, что логойчанин портит младших учеников. Но с тех пор как в Нарев вернулся Цемах-ломжинец, он не дает его тронуть. Мойше Хаят остановился посреди улицы и стал объяснять виленчанину, размахивая руками:

— Когда ломжинец убежал из ешивы в светскую жизнь, а меня оставил в ешиве, я был еще очень набожен. Теперь он вроде бы вернулся с покаянием к вере и тут обнаружил, что я сошел с прямого пути, и теперь он обвиняет себя в том, что я подражаю ему. Вот он и умоляет главу ешивы, чтобы меня не прогоняли, может быть, я еще вернусь с покаянием к вере. А мне он рассказывает о своей неудавшейся жизни, чтобы я осознал, что «у входа грех лежит»[122], и чтобы я — ни ногой в светский мир.

— Как такое может быть, чтобы глава валкеникской ешивы притворялся противником мусара? — удивленно спросил Хайкл. — Значит, реб Цемах действительно изменился.

Однако Мойше Хаята-логойчанина совсем не тронула забота о нем, из него просто брызнула ненависть:

— Кроме того, что Цемах Атлас-ломжинец отменил помолвку с одной невестой и женился на другой, кто знает, со сколькими женщинами он еще переспал? Говорят, что жена любит его всей душой. А почему она, собственно говоря, любит этого волосатого и горбоносого дылду? Не иначе, он околдовал эту красавицу своими рассказами о том, как в России отрывал детей от их родителей и перетаскивал их через границу в Польшу. Но, несмотря на успех у женщин, он не получает удовольствия от жизни! Этого похитителя детей и сластолюбца мучают позывы к покаянию. Они набрасываются, как муравьи, и кусают его. Ого, как они его кусают! Через час после молитвы и завтрака, когда все ешиботники уже сидят над томами Геморы, он все еще стоит в талесе и филактериях, повернувшись лицом к стене, и шепчет: «Ой, Владыка мира, пусть она хотя бы явилась мне во сне, чтобы я мог попросить у нее прощения! Но она не является мне во снах, а я не могу забыть ее. Ой, Владыка мира, попроси Ты у нее прощения за меня и скажи мне Ты от ее имени: „Я прощаю!“»

Виленчанин почувствовал, как у него сжалось сердце, ему хотелось плакать от жалости к настрадавшемуся директору ешивы и от отвращения к Мойше-логойчанину.

— Он — праведник, а вы — нечестивец. В вас говорит зависть, зависть к тому, что он достиг большего, чем вы!

В ответ Мойше Хаят-логойчанин хохотнул и втянул голову в плечи, словно опасаясь, как бы разозленный Хайкл-виленчанин его не побил.

— Конечно, во мне говорит зависть, черная зависть, но я ведь не виноват, что его первая невеста умерла и он опоздал попросить у нее прощения. Вот он и приехал сюда и теперь утешает себя тем, что у него есть и другие заслуги перед Владыкой мира. Он ведь оторвал детей от родителей и сделал их сынами Торы. «Меня защитят заслуги сына логойского раввина, чтобы умершая невеста не мучила меня так сильно» — вот что он думал по дороге сюда. Приехал он в Нарев и увидел, что сына логойского раввина больше нет в той яме, в которой он его оставил. По правде говоря, я все еще лежу в новогрудковской яме, я лежу в ней, но уже без духа мусара. Цемах-ломжинец, бедняжка, страдает, ведь умершая амдурская невеста и живой логойский ученик не оставляют его в покое. Вы хотите, чтобы я оставался вшивым ешиботником ради того, чтобы этот насытившийся сластолюбец, который сейчас вроде как вернулся с покаянием к вере, обрел душевный покой?

— Так уходите из ешивы. Кто вас тут держит?! — воскликнул Хайкл и зашагал еще быстрее.

— Зайдите ко мне, и я вам расскажу, кто и что меня тут держит, — Мойше Хаят-логойчанин остановился около дома, в который вели узкие кривые ступеньки.

Хайкл пошел за ним, злой на самого себя. Глава ешивы и товарищи отвернулись от него, потому что встретили его с этим парнем, который в ешиве отступился от веры. А он всем назло сидел всю молитву с отступившим от веры и вышел тоже вместе с ним, чтобы показать, что его не трогает их отношение. Так ведут себя мальчишки из хейдера.

Мойше Хаят-логойчанин открыл дверь своей комнаты и сказал, что хозяева квартиры живут в другом конце коридора и что к тому же они старые и глухие. Поэтому у него можно разговаривать громко и даже кричать, сколько душе угодно. Они вошли в густую темноту, полную запаха плесени, как в подвале с подгнивающим старьем. Вдруг на потолке засветился красный глаз — маленькая электрическая лампочка.

— В Судный день вы зажигаете свет? Выпустите меня отсюда! — крикнул Хайкл.

— Забыл, совсем забыл! — схватился обеими руками за голову Мойше Хаят-логойчанин и даже попытался скрыть свою скользкую, комедиантскую улыбку. — С другой стороны, вы что, действительно верите, что адский огонь на том свете загорается из-за электрической лампочки на этом? Садитесь, виленчанин, — заговорил он покорно, но в то же самое время — поспешно, с жаром и с радостью забытого человека, вдруг увидевшего у себя нежданного гостя.

Комнатка была маленькой и тесной. У одной стены стояли небольшая железная кровать, застеленная потертым покрывалом, и старый, разваливающийся пузатый комод, заваленный потрепанными светскими книжками. Вся противоположная стена была занята большим платяным шкафом. Вплотную к единственному окну стоял маленький столик со стулом.

— Человек, оскверняющий святость Судного дня и все же приходящий каждый день есть на кухню ешивы! У такого человека нет стыда, и я бы не стал сидеть у вас ни минуты. Но я хочу услышать ваше объяснение тому, что вы не уходите из ешивы, — сказал Хайкл, усаживаясь на стул.

— Мне некуда идти, — устало и печально ответил Мойше Хаят-логойчанин, усаживаясь на кровать и становясь похожим на человека, пробегавшего весь день в поисках подаяния и вернувшегося вечером домой ни с чем. — Что мне, к двадцати двум годам идти учиться ремеслу? Я, может быть, и раньше этого не мог, я ведь сын логойского раввина. От своего отца я унаследовал склонность к спорам, а не сильные руки, пригодные для работы. Не только Цемах-ломжинец, но и мой дед, и отец тоже отравили мое сердце. В канун каждого новомесячья, справляя малый Судный день, мой дед, старый логойский раввин, бил себя в грудь, каясь в грехах и произнося великую исповедь учителя нашего Нисима[123]. Что уж говорить о большом Судном дне! Тогда мой дед старался отыскать у себя как можно больше грехов. Он верил, что согрешил по алфавиту и, каясь, бил себя в грудь по алфавиту: «Мы виновными были, изменяли, грабили…»[124] В своем завещании он написал, чтобы его после смерти проволокли по земле, подняли и бросили, положили ему камни на сердце, сожгли волосы на его груди, чтобы он подвергся всем видам казни, полагающимся по закону Талмуда. Точно так же, как дед, бил себя в грудь и мой отец, младший логойский раввин. Он тоже верил, что совершил самые тяжкие преступления. Они вбили мне в сердце и в мозг мысль о том, что я грешен.

— Вы бредите и болтаете глупости! — Хайкл повернулся на стуле и ощутил боль в животе. — С одной стороны, вы зажигаете огонь в святой день, а с другой — рассказываете о том, что чувствуете себя грешным, потому что ваши дед и отец каялись в грехах.

— Вот! Вот! Вот! — всхлипнул Мойше Хаят-логойчанин. Да, он оскверняет святость Судного дня и отрицает все — Новогрудок, Тору, даже Бога. Тем не менее он чувствует, что грешен. Часто он лежит здесь, в этой конуре на кровати, и мечтает обо всем, что нельзя делать. Вдруг он увидел здесь, в этой могиле, родителей и деда. «У тебя на уме пожрать и выпить, — кричит ему дед. — Для обжоры и пьяницы украсть тоже не проблема, лишь бы брюхо набить». А отец вздыхает: «Не думай, сын мой, о девушках, думай о том, чтобы быть богобоязненным евреем». А мама плачет: «Дитя мое, ты ведь лежишь с непокрытой головой!» Его сердце сжимается от жалости к родителям. Голова становится тяжелой, как камень, оттого, что он лежит на кровати без ермолки, волосы на теле колют его самого за то, что он ходит без арбеканфеса.

— От отца и деда я унаследовал склонность к покаянию. Бить они меня не били, это делал мой меламед. — Мойше Хаят-логойчанин скривил от отвращения лицо, как будто вспомнил о каких-то влажных, мягких, скользких тварях, заползавших на его голое тело. Он поднялся повыше на кровати, так, что его спина прикоснулась к стене, и стал рассказывать о логойском меламеде: — Это не был какой-то грязный еврейчик с нечесаной бородой, с медными ногтями резника и глазами ангела смерти. Он как раз был упитанный, расчесанный и в чистой одежде. Спокойный, с подкрашенными в черный цвет усами сладострастника. К тому же он был знаток Библии и древнееврейской грамматики. Если какой-то мальчик был в чем-то виноват, меламед не хватался за хворостину и не приказывал ему снять одежду. Напротив, он смотрел на ученика очень дружелюбно своими большими ясными глазами. Потом медленно разглаживал большим пальцем свои подкрашенные усы, еще медленней вынимал маленькую книжечку с жемчужным шнурком вместо закладки и остро отточенным карандашом записывал в книжечку меленьким аккуратным почерком, сколько розог причитается такому-то. Наказания он осуществлял по пятницам. Это было для него таким же удовольствием, как поход в баню. Он запирал дверь, занавешивал окна, и в комнате воцарялась тишина. Меламед произносил перед учениками речь, начинавшуюся стихом из соответствующего недельного раздела Торы и заканчивающуюся перечислением прегрешений каждого ученика. Только после этого он брался за работу. Порол он медленно, с заметным удовольствием, и при этом отсчитывал по-древнееврейски, как первосвященник во время служения в Храме: «Один и один, один и два…»[125] Он втягивал в это дело и мальчишек. Двое из них помогали ему, а потом сами получали свою порцию. Оказывается, что удовольствие от созерцания того, как порют других, иной раз больше, чем боль и стыд быть выпоротым. Родители не должны были об этом знать, и мальчишки хранили тайну. Оно того стоило. Они знали, что целую неделю можно шалить, шляться без дела, и лишь в пятницу задница получит заслуженное наказание от меламеда.

— Мораль, конечно, не во всех деталях соответствует притче. Мой меламед был сластолюбцем и спокойным садистом, а Цемах-ломжинец — садист яростный и горячий. Он избивал меня розгой своего мусара, а мои придурочные товарищи, те самые, которые теперь меня избегают, набожно кивали своими телячьими головами в знак того, что согласны. — Мойше Хаят посмотрел на дверь, как будто боялся, что кто-то может подслушивать. — Прежде чем Цемах-ломжинец вернулся в ешиву, он насытился всеми удовольствиями, в то время как моя светскость — деланая, моя наглость — показная. Я пытаюсь приблизиться к какой-нибудь девушке, и мне кажется, что она смеется надо мной. А может быть, она действительно смеется… Жажда совокупления мучит меня.

— Женись, — сказал ему Хайкл.

— Это не поможет, — отозвался логойчанин так, будто ему доставляло большое удовольствие, что он может отомстить себе самому. — Если я возьму жену и во время постельных дел не буду помышлять о святых заповедях; если соитие с женой будет происходить не в такой же святости и чистоте, как искренняя молитва «Шмоне эсре», а я буду стремиться доставить себе телесное наслаждение, — тогда мое семя будет гнилым, и мой будущий сын или дочь родится с кровью байстрюка. Осквернять святость Судного дня я не боюсь, отвергать самое главное я не боюсь (я говорю о Боге и о Его Мессии), я — бунтующий и подстрекающий, оскорбляющий и оскверняющий, я Иеровоам бен Неват, но жениться я боюсь. В меня вселились души мусарников всех поколений, и они кричат своим вечным криком; нельзя, нельзя! Потому-то я так ненавижу Новогрудок…

— Вы сумасшедший! Вы помешались на своей ненависти к Новогрудку! — воскликнул Хайкл, отодвигаясь от логойчанина так, будто из его карманов выпрыгивали жабы.

— Верно, я помешался на Новогрудке, — тихо и в то же время раздраженно рассмеялся Мойше Хаят. — Согласно книге «Шулхан орух», получается то же самое, что по книгам мусара: если всмотреться в суть любого закона, то ничего нельзя, если при этом нет стремления к святости. Каждое наслаждение — это запрет, это кусок свиного сала. Однако вам пока еще очень хорошо. Вы приезжаете в Нарев всего на какую-то пару недель, а потом убегаете домой. В Вильне вы живете на улице, расположенной рядом с мясными лавками. Так вы рассказывали в прошлом году. По вашему лицу можно даже увидеть, что вы живете на мясистой, полной радостей этого света улице и что эта улица живет в вас. Однако раньше или позже новогрудковское учение осядет и в вашем сердце, и в вашей жизни. Тогда мусарник, поселившийся в вас, закроет все кошерные мясные лавки, и в вас останутся только трефные мясные лавки. Вы будете испытывать наслаждение только от того, чего делать нельзя, потому что делать нельзя ничего. И тогда вы, как и я теперь, будете получать наслаждение только от греха…

Рот логойчанина остался открытым, лицо вытянулось, а глаза, вдруг ставшие вдвое больше, уставились на дверь. Хайкл повернулся ко входу в комнату и увидел директора валкеникской ешивы реб Цемаха Атласа.

Глава 6

Раскаявшийся, как его называли в ешиве, вошел в свою комнатку. Его борода местами уже поседела, угольно-черные глаза стали еще глубже и печальнее, но высокая и статная фигура все еще не согнулась. Специально для того, чтобы Цемаху Атласу некуда было сесть, Мойше Хаят соскочил с кровати и занял единственный стул. Цемах снял очки и посмотрел в свете электрической лампочки на световые точки, плясавшие в отшлифованных стеклах. Он старался выглядеть спокойным, но его челюсть дрожала, а лоб хмурился от гнева. Хайкл тоже был взволнован и потрясен, слушая, как уговаривал Мойше Хаята бывший директор валкеникской ешивы:

— Логойчанин, сжальтесь над своими родителями! Расставаясь с вами, они горько плакали. И все-таки отпустили, чтобы уберечь вас, потому что в России вы могли вырасти евсеком[126], отрекшимся от Бога Израилева. Представьте себе, как бы страдал логойский раввин, если бы узнал, что вы, его сын, сошли с праведного пути.

— Я знаю, что если бы не вы, мои родители не отослали бы меня скитаться на чужбине, — зубы лязгали во рту у логойчанина, как будто он только что вылез из ледяной воды. — Может быть, вы решили уйти из ешивы, еще будучи в России. Но это не помешало вам выманить меня из дома и притащить в Польшу.

— Неправда. Я действительно потом оступился, «велика вина моя, непростительна»[127], но когда я спасал вас для Торы, я совершал это ради Царствия Небесного. Все ученики, которых я тогда спас от красного вероотступничества, остались при Торе. Только вы, сын раввина, вышли на дурной путь да еще и портите других, — говоря это, реб Цемах бросил взгляд на Хайкла-виленчанина.

Логойчанин отвечал со злой улыбкой на вывороченных губах:

— В России вы обещали родителям беречь их детей; фактически же вы оставили их на произвол судьбы. После того как вы ушли в светский мир и женились на богатой, вы никогда не вспоминали, что надо бы послать какую-нибудь одежонку сыну логойского раввина или какому-нибудь другому ученику, которого вы притащили из России, чтобы он не гнил в своих старых тряпках. Глава ешивы сегодня в своей беседе говорил, что мир живет благодаря заслугам праведника, а праведник ничего не требует от мира. Может быть, рабби Ханина бен Доса обходился горшком сухих плодов рожкового дерева. Но точно так же, как я не хочу обходиться сухими плодами рожкового дерева и уступаю рабби Ханине место в раю, так и другие новогрудковцы, хотя они и хотят этого, не могут отказаться хотя бы от небольшой доли радостей этого света. Они завидуют парням из Мира, Клецка и Радуни, потому что в тамошних ешивах ученики получают лучшие квартиры, больше денег и целую одежду. «Ай-ай-ай, Отец наш, Царь наш, — молились эти искатели истины, кричали: — Караул, караул, мы хотим отказаться от хлеба и целых штанов, от „хлеба, чтобы есть, и одежды, чтобы одеться“»[128]. Они хотят, но не могут! — указал пальцем в пол Мойше Хаят, как будто там находилась подземная тюрьма, полная мусарников. — Сколько бы раз в день эти ищущие истины себя ни хоронили, твердя, что человек пришел в этот мир, чтобы обеспечить себя и других вечной жизнью, они все равно не могут отказаться от сиюминутных радостей, прежде чем вступить в вечную жизнь. — Мойше Хаят задрал голову к потолку, как будто и над ним находились тюремные камеры с новогрудковскими арестантами. — Я знаю одного похитителя детей, который говорит, что пошел на самопожертвование во имя Торы. Но он не захотел отказаться от пары сытых лет на содержании у тестя и поэтому отменил помолвку. Не так ли, реб Цемах?

Перепуганный Хайкл смотрел на валкеникского директора ешивы, стоявшего посреди комнатенки, опустившего голову и позволявшего себя попрекать.

— Вы наглец с медным лбом и с сердцем разбойника! Если бы заранее знать, что вы за человек, я бы с вами не пошел, — выругал Хайкл логойчанина.

Однако тот, засунув руки в карманы, ответил с издевкой:

— Вас мучает, что вас встретили со мной, и пугает всеобщее осуждение. Вы не сможете продолжать свои прошлогодние беседы, новогрудковцы не будут приходить в телячий восторг от ваших глубоких идей. Вы же приехали говорить, а не слушать. Правды о себе вы знать не хотите. Да разве кто-нибудь из местных просиживателей штанов понимает вас, чтобы говорить правду? Я тут единственный мусарник, понимающий, что такое сила духа. Я вам говорю, виленчанин, вы — простак, торопыга, легко возбуждающийся человек. Вас действительно можно легко зажечь, но прежде всего вы фантазер. Вы витаете в своих фантазиях и не хотите, чтобы туман рассеялся. Вы боитесь человека, который обожжет вас мыслью и прогонит фантазии, в реальности которых вы себя убедили. Потому-то вы на меня так злы. Я рассказываю вам больше, чем вы хотите знать. Но вы не всегда сможете оставаться глухи, учение о прояснении качеств не даст вам остаться глухим. Видите, виленчанин, как хорошо я разбираюсь в этом? Видите, на мне буквально пребывает дух святости, и я могу предсказывать будущее! Это я показываю своему бывшему преподавателю, как основательно я усвоил его уроки о том, как залезть ближнему в душу и сердце. Теперь представьте себе, сколько я пережил, когда он, мой учитель, меня препарировал и четвертовал, а я думал, что все, что он мне говорит, — правда.

— Я сам себя препарировал и четвертовал еще больше, а если вы мне подражаете, то вернитесь с покаянием, как это сделал я, — сказал Цемах Атлас.

Мойше Хаят подскочил, приблизив свое лицо к лицу бывшего директора ешивы:

— Я не верю в ваше возвращение с покаянием! Вы меня учили никому не верить. «Логойчанин, логойчанин, — кричали вы мне, — взвешиваете ли вы ваши добрые дела на весах Торы? Если к весам, на которых вы взвешиваете свои добрые дела, приклеилась песчинка своекорыстия, вы получаете ложный вес! Логойчанин, логойчанин, — кричали вы мне, — вы можете выполнять все заповеди и соблюдать все обычаи. Однако, если у вас при этом есть какое-то постороннее намерение, в истинном мире вам подадут мешок с вашими червивыми добрыми делами. Логойчанин, логойчанин, — кричали вы мне, — если вы видите кого-то стоящим, накрывшись талесом с головой, и раскачивающимся, с выпученными глазами, присмотритесь к нему, присмотритесь, не горит ли в его выпученных глазах нечистый огонек хитрого расчета. Присмотритесь, не являются ли его ойканье, его вздохи и хватания за сердце не более чем представлением. Присмотритесь и к вернувшемуся с покаянием, потому что для сластолюбца лить слезы и каяться — это тоже наслаждение» — вот так вы кричали на заседаниях «комитета», «кружка», «биржи», во время наших разговоров с глазу на глаз за полночь, а я хороший ученик! Если бы вы вернулись из светской жизни изголодавшимся по радостям этого света, тогда я, может быть, и поверил бы в ваше раскаяние. Но вы вернулись пресыщенным наслаждениями, и я не доверяю вашему раскаянию. Чтобы ваше показное раскаяние было услышано на Небесах, вы хотите, чтобы я пожертвовал собой? Я не хочу жертвовать собой ради вас!

— Я не прошу, чтобы вы жертвовали собой ради меня. Я предупреждаю, что вы раскаетесь так же, как раскаялся я.

— Тогда и вернусь с покаянием, а пока я хочу испытать то, что вы испытали, — ответил ему Мойше Хаят, побледневший и измученный этим препирательством. — Я знаю, что у меня не хватает мужества, чтобы сделать первый шаг в светский мир. Но становиться вновь религиозным я не хочу и не буду.

Цемах, ссутулившись, направился к двери, однако тут же выпрямился и снова повернулся к логойчанину, ткнул в него своим длинным пальцем и заговорил глухим голосом, как из подвала:

— Помните, вы будете раскаиваться! Как только вы войдете на кухню светского мира, вы увидите: «Не из уст ли Всевышнего исходят бедствия и блага»[129]. Человек все для себя берет собственными руками. Если вы уступите всего один раз, то с каждым днем будете уступать все больше и больше, как обжора с непомерно разросшимся желудком. Решение в ваших руках только в первый раз, пока вы еще не знаете тайн греха. Если вы позволите втянуть себя в это и поскользнетесь однажды, то будете и дальше спотыкаться, пока не упадете так, что переломаете себе хребет, как я. Тогда сами увидите, что преступление и наказание связаны, и вернетесь с покаянием. Но сначала возвращающемуся с покаянием горько, очень горько, потому что он постоянно думает о том, как он запутался, и о том, что, сделав над собой небольшое усилие, чтобы справиться со своими желаниями, он мог избежать больших страданий раскаяния. Такие мысли способны свести с ума. Нерелигиозный человек, если ему что-то не удается, не думает о том, что все связано в единую цепь и что виновен он сам. Однако вы изучали мусар и будете думать, что это вы, и только вы, виновны во всем. Так думаю про себя и я. Предупреждаю вас заранее: вы пожалеете!

— Вы лжете, вы вовсе не думаете, что в чем-то виноваты. Вы вернулись якобы с покаянием, потому что вы по своей природе авантюрист! — Мойше Хаят встал, вытянувшись на цыпочках и задрав голову, чтобы хоть как-то приблизиться по высоте к своему рослому наставнику. — В России вы вели войну с евсеками. В Польше носились, как черт, из города в город, чтобы основывать новые ешивы. Когда вам некуда было ехать и приходилось сидеть в Нареве, вам было смертельно скучно. Вам нужны сильные переживания. Не имея иного выхода, вы бушевали, мучая учеников, которых привели из России. Наконец вам надоело сидеть в своем шатре, и вы ушли, чтобы взбудоражить мир. Однако самое большое счастье пришло к вам, когда вы узнали, что ваша первая невеста умерла. Вы валялись в Амдуре в грязи якобы для того, чтобы выпросить прощение у вашего несостоявшегося тестя, но на самом деле хотели, чтобы мир еще больше кипел, говоря о вас. По этой же причине вы отправились в изгнание и прославились в качестве кающегося грешника. Я еще не знаю, как долго вы выдержите в вашей новой роли, потому что в душе у вас всегда пусто. Ваше сердце ноет и гонит вас искать новые переживания. Вы не ревнитель веры и не фанатик, как думают о вас мусарники, а просто-напросто авантюрист!

На губах Цемаха появилась мягкая улыбка, а его глаза смотрели со светлой печалью на наглого ученика. Он направился к двери, и Хайкл пошел вместе с ним. Логойчанин издевательски крикнул вслед виленчанину:

— Пару недель в год нетрудно быть мусарником. Надолго ли вы приехали? До окончания Кущей, как в прошлом году, или же на этот раз вы уезжаете домой сразу после Судного дня?

— На этот раз я приехал на всю зиму, — ответил Хайкл и поспешно вышел из комнаты, чтобы нагнать бывшего директора валкеникской ешивы.

Они вместе молча шагали по темным переулкам, пока не пришли на угол, освещенный фонарем.

— Я не представлял себе, что логойчанин способен наговорить такое, — оправдывался Хайкл.

— Я себе как раз это представлял. Я знаю его и знаю, что озлобление затемняет его разум, — Цемах говорил тихо, раскачиваясь, как будто задремывал, стоя в свете, падавшем от уличного фонаря. — Вы тоже, виленчанин, ни с чем не считаетесь, когда злитесь. Таким вы были, по крайней мере, в Валкениках. Может быть, теперь стали другим…

Они двинулись дальше и шли так, пока не добрались до двора общинного здания, в котором ученики и преподаватели ешивы молились в Дни трепета. Через большие окна пустого освещенного зала были видны несколько ешиботников, раскачивающихся над книгами мусара, как раскачиваются под ветром одинокие, оставшиеся в поле поздней осенью колоски. Реб Цемах собирался войти в здание ешивы, чтобы бодрствовать всю ночь. Прощаясь, он положил руку на плечо Хайкла:

— Глава наревской ешивы знает, что вы учились у меня в Валкениках. Сегодня после вечерней молитвы он спросил меня, как это получается, что вы водите компанию с логойчанином, и я ответил ему, что вы по своей природе — честный парень и доверяете каждому, кто выдает себя за друга. — На мгновение Цемах Атлас замолчал, словно задремал. Однако тут же встряхнулся от напавшего на него оцепенения и сказал Хайклу на прощание нечто странное: — Мы не виделись примерно три года. За это время я пришел к выводу, что основой веры является жалость. Даже веру в Бога у человека, в котором нет жалости, можно рассматривать как настоящее идолопоклонство… Идите, виленчанин, отдохните. Завтра будет трудный день служения и поста. К себе самому тоже не следует быть жестоким.

Хайкл смертельно устал от такого множества переживаний за какие-то часы с тех пор, как приехал из дома. Он едва переставлял ноги, идя на выделенную ему для постоя квартиру, и думал при этом, что бывший директор ешивы стал совсем другим. Как ругал его логойчанин, а он молчал! Логойчанин знал, что больше не принадлежит к ешиве, просто боялся уйти. Однако он, Хайкл, еще не знал, к чему принадлежит: к ешиве или к светскому миру, светский он или религиозный. Как будто он был каким-то животным, живущим и в воде, и на суше. Он должен был остаться в Нареве на весь семестр, чтобы выяснить наконец, к чему же он принадлежит.

Глава 7

Каков Судный день, таков будет и Симхастойре — так говорили у мусарников. Все ученики и преподаватели ешивы проводили исход праздника Симхастойре в доме главы ешивы. В передней было женское отделение. На накрытом скатертью столе стояли графинчики с искрящимся сладким вином и тарелки с яблоками, румяными, как щеки женщин, сидевших вокруг стола. Среди молодых женщин в модных шляпках, разукрашенных чепцах и красиво расчесанных париках были видны и головы девушек с черными, русыми и рыжими волосами, закрученными в кольца на затылках и заколотыми разноцветными гребнями. Это жены молодых новогрудковских раввинов привезли с собой обывательских дочерей на выданье. Девушки все время вертели головами, поправляли сложенные кольцами косы и обмахивали разгоряченные лица снежно-белыми платочками. Они отчужденно и немного напуганно смотрели по сторонам, а молодые раввинши с понимающими лицами выискивали взглядами женихов. Однако набожные парни редко заглядывали в женское отделение. А если сыну Торы все-таки надо было пройти через эту комнату, чтобы выйти на улицу, он проходил, опустив голову.

Единственным, кто безо всяких проблем вертелся здесь, был билгорайский ученый с жирной рыжей челкой и большими редкими зубами. Его изрытое оспой лицо с широким мясистым носом выражало презрение и наглость настоящего знатока и специалиста. Он разбирался во всех хитросплетениях сватовства между раввинскими семьями не хуже, чем в сложнейших вопросах, обсуждаемых в книге «Кцойс а-хойшен». Билгораец искал тестя с большими деньгами и с важным раввинским постом, а что касается «надгробия», как он называл невесту, то тут не о чем было говорить, она совсем не обязательно должна была быть красавицей, так, хоть что-нибудь. Однако в женском отделении в доме главы ешивы он ничего не нашел, совсем ничего. Тем не менее он крутился там, потому что в других комнатах, полных мусарников с выпученными глазами, ему было скучно даже на Симхастойре.

Во второй комнате был водоворот бород, ермолок и лапсердаков. Новогрудковская молодежь и старшие ешиботники сидели вокруг гостя, наревского парня, учившегося в мирской ешиве и вернувшегося домой на праздник Кущей. На исходе праздника он зашел в дом к наревскому главе ешивы, чтобы спокойно посидеть за столом. Однако новогрудковцы набросились на него, как волки, и прямо-таки рвали из него куски, костерили его на чем свет стоит. Самым большим специалистом тут был Зундл-конотопец, он издавал львиные рыки и потрясал бородой, как Самсон-богатырь своими локонами. Гость увидел, что его тут хотят разорвать, как селедку. Он прикинулся придурковатым и спросил, какой трактат изучали в Нареве в прошедшем семестре.

— «Ктубот», — сухо ответил конотопец, сразу же утратив свой львиный голос: он знал, что в разговоре об учении у него нет никаких шансов.

Гость рассказал, что и в мирской ешиве тоже в прошедшем семестре занимались трактатом «Ктубот» и целыми неделями разбирали одну тему. Парень принес том Геморы, задал головоломный вопрос и высказал мнение, прямо противоположное мнению Маймонида по этому поводу. Пусть новогрудковские ругатели попытаются разобраться с этим трудным местом из Маймонида!

В это мгновение в комнате появился билгорайский ученый. Он засунул руки в карманы брюк, склонился над столом и уперся своим большим животом в низенького худенького конотопца, который сразу же замолчал, втянув голову в плечи, придавленный этим опершимся на него грузом мяса. Билгораец показал гостю, что его якобы головоломный вопрос не является таковым, что, исходя из сути закона, все это вообще пустяк, не имеющий значения.

— Что значит — пустяк? — начал кипятиться уроженец Нарева, ставший сыном Торы в мирской ешиве.

Пренебрежение со стороны билгорайца задело его намного больше, чем все колючие слова новогрудковцев. Минуту спустя оба выдающихся знатока Торы уже стояли и размахивали руками, как ветряные мельницы крыльями. Гость из кожи лез, чтобы сбить Нарев с толку пшатом, но билгораец легко распутывал все заумности мирской ешивы. Он говорил даже, что и сам автор «Кесеф Мишны»[130] собственной персоной не понял Маймонида…

А вокруг… Двое ученых остались одни. Мусарники расползлись с ворчанием хищных зверей, у которых из пасти вырвали сладкий кусок.

— С кем вы тут взялись обсуждать учение, с этой шайкой? Разве они умеют что-нибудь, кроме как раскачиваться за молитвой и кричать «ай-ай-ай»? — рассмеялся билгораец.

— Действительно так, — кивнул гость. Он увидел, что имеет дело с по-настоящему ученым ешиботником. — А вы когда успели? — спросил он.

— Пока они кричат над книжками мусара, я сижу и учусь, — ответил билгораец, приподнимая толстую верхнюю губу над большими редкими зубами.

— Но вы не разобрались с этим заковыристым вопросом! — сморщил лоб гость.

— Ну у вас и заботы! Разве именно сейчас самое время спорить о трудных местах из Маймонида? — билгораец начал выспрашивать, сколько денег такой ешиботник, как он, получает в мирской ешиве и что слышно насчет видов на сватовство? К новогрудковцам в Нарев не приезжают за женихами для дочек большие раввины и богатые обыватели. Сюда приезжают младшие синагогальные служки — найти что подвернется для своих засидевшихся в девках дочерей.

Засунув руки за хлястик сюртука, глава ешивы шагал из комнаты в комнату. Лицо реб Симхи было розоватым и свежим, его золотистая борода искрилась, голубые глаза блестели. В какой бы комнате он ни появлялся, несмотря на тесноту, для него сразу появлялся проход. Он зашел в среднюю комнату, набитую младшими учениками, его взгляд упал на Хайкла-виленчанина. В глазах реб Симхи зажегся огонек, выдававший в нем скрытого озорника. Летом на даче он плавал саженками куда лучше всех ешиботников, купавшихся вместе с ним. Глава ешивы огляделся и начал, как настоящий проказник, подкрадываться к виленчанину.

На протяжении всего праздника Кущей прежние друзья Хайкла по-прежнему старались держаться от него подальше. Он сидел среди веселящихся и думал с тоской, что плохо начал в Нареве и придется вернуться домой. Хайкл уже видел, как он торчит один-одинешенек в большой пустой Поплавской синагоге в Вильне. Вдруг он ощутил резкий болезненный щипок в правое предплечье. Сердито повернулся, готовый дать сдачи наглецу, ущипнувшему его, как мальчишка в хейдере. Но парни были увлечены пением и танцами и даже не смотрели на него. Кто же это сделал?

Лишь глава ешивы, только что прошедший мимо Хайкла, смотрел на него с веселой улыбкой и в то же время с заметным раздражением теребил свой ус, словно говоря: «Ты безобразник, и тебе причитаются побои, но я люблю безобразников». На сердце у Хайкла стало легче, как будто реб Симха своим щипком вскрыл какой-то фурункул на его коже. Он протолкался через тесно стоявших людей к главе ешивы и рассказал ему, что хочет этой зимой учиться в Нареве. Его ребе, Махазе-Авром, тоже хочет, чтобы он остался в ешиве.

— Ладно, — холодно ответил реб Симха после долгого молчания и добавил немного веселее: — Раз Махазе-Авром это предлагает, посмотрим, — неожиданно он рассмеялся и хитро моргнул своими голубыми глазами. Он явно был доволен, что виленчанин принял его болезненный щипок и промолчал. Через мгновение он снова был серьезен и стал медленно поглаживать свою длинную узкую золотистую бороду до самого ее кончика. — Ведь Тору вы можете черпать, как из колодца, у Махазе-Аврома, но ваш ребе считает нужным, чтобы вы находились среди хороших товарищей, — закончил разговор реб Симха Файнерман, и новый, только что принятый ученик понял намек главы ешивы, что ему больше не следует водить компанию с логойчанином.

Одного намека главы ешивы оказалось достаточно, чтобы Хайкл сразу же оказался окруженным своими прошлогодними друзьями. Янкл-полтавчанин, красивый, сильный и дикий, как молодой конь в степи, решил помирился с виленчанином при помощи рифмованной поговорки:

— В чем его недостаток, должен слушать уметь человек, а иначе он дурак, пропащий навек.

Зундл-конотопец схватил Хайкла за руку:

— Пойдемте, виленчанин, спляшем, «и очисти наши сердца, чтобы служить тебе, служить тебе по правде!»[131]

Ешиботники, расползшиеся по углам, смертельно усталые от предыдущего танца, снова встали и взялись за руки. Зундл-конотопец пошел во главе и повел цепочку в боковую комнату, где стояли и разговаривали билгораец и гость из мирской ешивы. Янкл-полтавчанин схватил их обоих своими железными руками — и вот пузатый рыжеволосый билгораец и мирский сын Торы в целлулоидном воротничке и с телячьими глазами тоже уже вращаются в танце, похожие на две щепки в водовороте. Конотопец пошел дальше во главе цепочки от комнаты к комнате, вылавливая парней, словно сетью. Цепочка становилась все длиннее, змеясь через дверные проходы и комнатушки, пока не достигла передней комнаты, служившей женским отделением.

Обывательские дочери, приехавшие высматривать женихов, сидели в ожидании, чтобы появился хоть какой-нибудь парень. Увидев входящую в танце в женское отделение цепочку ешиботников, девушки оживились и начали краснеть. Билгораец протанцевал мимо них, выпятив живот, отогнув плечи назад и наполовину зажмурив глаза, с таким пренебрежением смотревшие на наревских невест, как будто он листал сочинение какого-то автора, разъезжающего по миру, чтобы продавать свою книгу с обывательскими идейками и проповедями. За билгорайцем двигался, как смерч, Янкл-полтавчанин, он лупил по полу ногами, как ломами, и пел прямо в лица женщинам. Его не восхищали эти гусыни. Но и наревские невесты тоже не приходили от него в восторг. Они знали, что, хотя Янкл-полтавчанин красив, как на картинке, он настоящий дикарь и вообще не думает о том, чтобы жениться. Билгораец о женитьбе как раз думал и к тому же был человеком солидным. Говорили, что он большой знаток Торы, да по его виду можно было понять, что он умен. Он хотел, чтобы его озолотили, хотя был не красивее обезьяны. На парня из мирской ешивы девушки вообще не обращали внимания, он был уроженцем Нарева, и его считали не слишком умным. Даже по тому, как он медленно ступал и кивал головой, как бородатый козел, было ясно видно, что он собой представляет. Обывательские дочери продолжали искать, некоторые украдкой, другие с сахарными улыбками на устах. Им помогали молодые раввинши, слывшие большими специалистками по сватовству. Однако с каждой минутой наревские невесты становились все более расстроенными и разобиженными: парни плясали с закрытыми глазами и вообще не смотрели в их сторону.

В одной из опустевших комнат, тяжело дыша, сидел на диване Цемах Атлас. Его мучила мысль, что, если он не может веселиться вместе со всеми в праздник Торы, это означает, что он все еще не полностью верующий. Кто знает, искренни ли его раскаяние и покаяние. Может быть, прав логойчанин, который ему не верит? Цемах увидел среди пустых бутылок водки одну наполовину полную. Вокруг нее стояли маленькие рюмки и чайные стаканы для содовой. Но он налил водки в чайный стакан и выпил одним глотком, пока кто-нибудь не появился в комнате. Ему было стыдно перед самим собой, что он пил, как пьяница, но он хотел, пусть силой, заставить себя хоть немного развеселиться. Он ощутил жжение в горле, во внутренностях, оцепенение в мозгу, как в холодном пустом вестибюле за закрытыми дверями. В комнате появилась цепочка танцующих ешиботников, и на этот раз Цемах позволил им утащить себя — с отнимающимися ногами, с темнотой перед глазами и с иголками, вонзающимися ему в виски. Ешиботники снова вошли в танце в комнату, где сидели женщины. Цепочка, извиваясь, проникала в нее, звено за звеном. Парни, обняв друг друга за плечи, плясали и пели.

На голову выше всех остальных, похожий на мрачного царя Саула, стоял Цемах Атлас среди танцоров, раскачиваясь вместе с ними, как сорванная дверь, оставшаяся висеть на одной петле. Женщины знали историю его жизни и не сводили с него глаз. Они даже перестали болтать и шушукаться между собой. От вида этого высокого мужественного раскаявшегося, его острого носа и черных глаз, в которых играла выпитая водка, молодых женщин и девушек бросало в жар. Цвет их щек менялся. Цемах заметил, какое впечатление он произвел, и его глаза загорелись. Из-под разросшейся бороды сверкнули зубы. Он выпрямился и глубоко задышал, его тело напряглось. Вдруг он о чем-то вспомнил, вздрогнул и закрыл на минуту глаза.

За годы своих скитаний он не раз думал о том, что начал испытывать антипатию к своей амдурской невесте еще во время помолвки с ней. Он посмотрел тогда на местечковых девушек и увидел, что многие из них красивее его невесты и что он тоже нравится им и не должен недооценивать себя. С того обмена взглядами с женским столом и началось его разочарование в Двойреле Намет, закончившееся тем, что он отменил помолвку. Вот и теперь часть женщин смотрели на него восторженными глазами и кривили губы, словно насмехаясь над тем, что он мучает себя отшельничеством. И вот он снова, как когда-то, в плену у влажных блестящих глаз, у туго натянутых блузок, у черных девичьих волос, у гладких белых лбов молодых женщин. Он почувствовал, что еще минута — и он рассмеется, как черт, над тем, что отказался от всего, что делает жизнь сладкой. Он уже стоял ногой на горле у своего соблазна и у сатаны, а теперь соблазн схватил его самого за горло. Мойше Хаят считал его типом, жаждущим авантюр. Однако больше всего было заметно, что он все еще не уверен, что на свете есть Бог. Только тот, кто не верит, что есть что-то по ту сторону жизни, может быть таким сластолюбцем и так жаждать радостей этого мира.

Даже недели спустя в Нареве все еще говорили об этой сцене у главы ешивы на исходе праздника Симхастойре. Раскаявшийся распахнул на груди рубаху, его борода и пейсы растрепались. Он скинул сюртук, вывернул рукава наизнанку и снова надел сюртук изнанкой наружу. Вызвав еще большую суматоху и смех среди женщин, он натянул на голову подрубленные края лапсердака и принялся быстро крутиться, так быстро, что его большой шерстяной арбеканфес с длинными кистями видения надулся, как воздушный шар. Танцоры разлетелись во все стороны, и он остался один посредине комнаты — только руки и ноги мелькали.

Женщины начали переглядываться, сперва с удивлением, а потом с отвращением и страхом. Они бы разбежались из комнаты, но видели, что ешиботники спокойно стоят вокруг, хлопают в ладоши и поют. Только уроженец Нарева, учившийся в мирской ешиве, пожал плечами, а билгораец скривился от омерзения. Раскаявшемуся было этого мало, он явно хотел, чтобы всех от него затошнило. Он еще больше распахнул рубашку на груди, начал строить жуткие гримасы и издавать дикие хриплые вопли. Сначала женщины тихо хихикали, а потом стали смеяться во весь голос, толкая друг друга локтями, сгибаясь пополам и придерживая лица руками, чтобы щеки не лопнули от чрезмерного смеха.

— Он пьян или сошел с ума?

Хайкл знал, что в Новогрудке это называется «человек разгребает себя». Когда мусарник ощущал, что соблазн господствует над ним и влечет его ко греху, тогда он специально делает себя отвратительным в глазах всех, чтобы светские оттолкнули его от себя, чтобы они смеялись ему в лицо и не допускали в свой грешный и трефной мир. Поэтому новогрудковские ешиботники спокойно стояли вокруг и хлопали в ладоши. Однако Хайкл горел от стыда, он не мог видеть, как его бывший директор ешивы позорит себя. Поэтому он начал его уговаривать:

— Реб Цемах, что вы делаете? Это осквернение Имени Господнего!

С бледным потным лицом и с влажной растрепанной бородой Цемах остановился на мгновение и распахнул свои большие безумные глаза. Он схватил Хайкла обеими руками, прижал его к себе и сказал надтреснутым голосом, полным слез:

— Пойте вместе со мной «И очисть сердца наши!»

Он снова пустился в пляс, но его ноги уже заплетались. В ту же минуту к нему бросились ученики из его прежней группы. За ними устремились и другие. Руки снова легли на плечи, а ноги начали топать об пол.

— Осквернение Имени Господнего — это когда парни выходят в субботу на улицу и курят. А когда улица смеется над сынами Торы — это освящение Имени Господнего, — крикнул Зундл-конотопец виленчанину.

— Иной раз танцами достигают более высокой ступени духовного роста, чем исповедью, — проорал другой.

— Надо уметь изучать мусар с восторгом — танцуя и через танец, — сказал третий.

— Надо раз и навсегда вырвать из себя этот мир! — грянул, как гром, Янкл-полтавчанин и ворвался вихрем в самую середину цепочки, двигавшейся в танце.

Откуда-то из внутренних комнат вышел глава ешивы и присоединился к пению. Обывательские дочери перестали смеяться, молодые раввинши хлопали в ладоши, а мужчины пели все громче, все увлеченнее служением Всевышнему, снова и снова:

— И очисть сердца наши, чтобы служить Тебе, служить Тебе по правде!

Глава 8

Янкл-полтавчанин, один из выросших учеников реб Цемаха, был притчей во языцех среди новогрудковцев. Когда он мчался утром, торопясь на молитву, то снимал пальто еще на улице, и оно влетало в синагогу раньше него самого. Пальто вращалось, ища, куда бы приземлиться. По окончании молитвы Янкл нащупывал какую-нибудь верхнюю одежду, волочил ее за воротник по полу, а надевал ее на себя только на третьей улице от синагоги. На следующий день к нему приходил кто-нибудь из товарищей с претензией, что тот утащил его новое пальто. Янкл сразу же отдавал пальто, но у требовавшего возврата похищенного буквально отнимался язык: за один день его одежда была так изодрана, испачкана и измята, будто ее вытащили из помойного ящика.

Однако если надо было где-то основать начальную ешиву и туда отправляли Янкла, то он прихорашивался так, что его было не узнать. Он точно помнил, у кого из старших учеников есть красивый костюм, у кого — пара коричневых ботинок, у кого — рубахи и галстуки. Не одолжить ему одежду мусарникам было стыдно, особенно учитывая, что Янкл мог еще и сказать, что в то время, как другие подбирают одежду, чтобы присматривать невест, и думают только о себе, он старается для всех, занимается общественными делами. Так что одежду ему давали, хотя и с тяжелым сердцем, да еще и трясясь, как бы он не вернул вместо хорошей одежды негодные тряпки.

За час до выезда полтавчанин появлялся в синагоге разодетый в пух и прах, даже в выглаженных замшевых перчатках. Он очень медленно ходил между скамеек, проверяя, насколько солидно он будет выглядеть в местечке. Ничего не поделаешь, для обывателей он должен носить галстук и воротник, как лошадь — хомут. Как деревянный или гипсовый манекен, который наряжают каждый раз по новой моде и выставляют в витрине для привлечения покупателей. Янкл беспокоился: у него не было денег на билет. Обдумав пару минут свое положение, он приходил к парадоксальному выводу: беспокоиться не о чем. Ехать без билета — еще возвышеннее, это значит полагаться на Всевышнего, не предпринимая никаких практических усилий для решения проблемы. Он не прятался в вагоне под лавку, а носился из вагона в вагон, как черт, пока не сталкивался лицом к лицу с контролером. Янкл при этом смотрел на него так и так пожимал плечами, будто уже десять раз показывал свой билет, и необрезанный отступал с почтением к юному барину, выглядевшему красиво и заносчиво.

Возвращался Янкл из поездки весь оборванный, но увенчанный победой: он открыл в местечке начальную ешиву и даже привез для большой наревской ешивы мешок картошки, муку, крупу, бочонок с рыбой, а иной раз и деньги. В Нареве много говорили о его диких выходках, а глава ешивы втихаря даже радовался проказам Янкла. Правда, прошлым летом он устроил нечто такое, что позорило ешиву, и главе пришлось ему выговаривать, что таким путем идти нельзя.

Летом больные ешиботники ездили на дачу в леса вокруг Нарева. Полтавчанин приехал на пару дней в гости к товарищам. Другой бы на его месте лег в гамак и медленно качался бы или дремал, заглядывая время от времени в книгу. Не таков был Янкл. Он залез на вершину самой высокой сосны, зацепился своими сильными ногами за ветки и свесился головой вниз, наподобие большой шишки. Обеими руками придерживая ермолку, чтобы она не свалилась с его затылка, он принялся повторять наизусть книгу мусара голосом, гремевшим на весь лес:

— Главное в человеке — переламывание его качеств, а если нет, тогда зачем ему жизнь?

Болезненные дачники, мужчины с растрепанными нервами и женщины с надутыми животами, подняли крик, что они не могут этого видеть. Только тогда Янкл спустился с дерева, проворно и ловко, как белка. Он не мог перестать хулиганить, и ему пришлось покинуть дачу. Весь Нарев кипел от этой истории, а еретик Мойше Хаят-логойчанин проповедовал на кухне:

— Вот оно, учение мусара — висеть вниз головой над пропастью и придерживать обеими руками ермолку, чтобы она не упала! Янкл-полтавчанин — действительно прирожденный дикарь. Однако надо учитывать, что он получил разрешение на свои дикие выходки от реб Цемаха-ломжинца.

Сыны Торы, по своему обыкновению, молчали, слушая логойчанина, чтобы не давать ему предлога для еще большего богохульства. Однако они переглядывались между собой, потрясенные его наглостью. Человек даже не приближается к ешиве, но заходит на ее кухню поесть, да еще и насмехается над сообществом, не дающим ему сдохнуть с голоду.

Янкл-полтавчанин уже вел группу начинающих, мальчишек в возрасте бар мицвы. Из учения Новогрудка ему больше всего нравилось проявлять мужество, не пугаться мира, а своим ученикам он говорил:

— Не годится, учителя мои и господа мои, не годится. Мир больше не возмущает наше поведение. Между синагогой и улицей должна идти вечная война, как между сынами Израиля и Амалеком. Мы должны помнить, что точно так же, как евреи не сохранились бы среди народов мира без особой Торы, так и новогрудковцы не сохранились бы среди обычных евреев без особого поведения. Мы должны ожидать множество испытаний в своей жизни и заранее готовиться к их преодолению. Откуда новогрудковец возьмет силы, чтобы не стыдиться накладывать филактерии в поезде, когда попутчики ржут, как лошади? А когда он после женитьбы станет главой ешивы в маленьком местечке, кто укрепит его, чтобы он не тушевался перед раввином и обывателями? Стоит ли и говорить, что если бедняжке-новогрудковцу самому придется стать раввином у обывателей, то горе ему, где он возьмет силы, чтобы говорить правду без прикрас и прямо в лицо? Для этого недостаточно изучать Гемору и даже мусар. Мы должны приучиться полностью пренебрегать миром. Однако у нас слишком тихо, учителя мои и господа мои.

После такого разговора ученики Янкла разбегались по углам, с восторгом изучали с четверть часа мусар, а потом выходили на улицы Нарева с кистями видения до пят и в ермолках вместо шапок — пусть весь мир смеется! И Нарев действительно смеялся. Нарев говорит про себя, что он маленький Париж, такими разодетыми ходят там парни и девушки. В городе есть и профсоюзы. И когда молодые мусарники показывались на улице в своих странных одеяниях, рабочие кричали им вслед:

— Дармоеды!

Портнихи, работавшие на дому, и фабричные работницы оставляли на минутку своих парней и врывались в группку ешиботников, которые начинали жаться друг к другу, растерянные и взволнованные. Девицы знали, что ешиботнику нельзя прикасаться к чужой женщине, они смеялись над этими хнёками и нарочно хватали их за руки. В эту минуту, как из-под земли, вырастал Янкл-полтавчанин — он шел все время сзади, чтобы не оставлять учеников одних со светом, — и нахалки катились прочь, как красные помидоры, высыпавшиеся из корзины. Растрепанные и общипанные девицы смотрели на красивого сильного юношу, расшвырявшего их во все стороны. Чтобы не стать посмешищем, они отступали вместе со своими кавалерами. После такой победы Янкл-полтавчанин посылал своих учеников на акцию, требовавшую еще большего мужества. Они заходили в аптеку и придурковато спрашивали, нет ли там на продажу керосина, спичек, коробочек с железными гвоздями. Аптекарь пробуждался от оцепенения, не зная, сошли ли молодые мусарники с ума или же смеются над ним. Старшие ешиботники смотрели на Янкла-полтавчанина искоса. А у Мойше Хаята-логойчанина снова было о чем поговорить на кухне за едой.

— Что бы сделал Янкл, если бы у наревского аптекаря действительно нашлись в продаже керосин, спички и железные гвозди? Что бы он делал, если бы улица не смеялась над его мальчишками с кистями видения, вытащенными наружу? Пришел бы конец всем новогрудковским свершениям. Янкл и другие бездельники уверены, что у мира нет никаких забот, кроме как выдумывать, каким образом заманить ешиботников в сети. Сумасшедшие! Да вы вообще не нужны миру!

В начале семестра учебой занимались какое-то время и ищущие пути, постоянно работавшие над переламыванием своих качеств, но Янкл не открывал Геморы, а его ученики подражали ему. По полдня они кричали в доме мусара, а вторую половину дня ходили по Нареву, чтобы показать свое пренебрежение к миру. В ешиву они приходили только к «бирже», когда каждый старший ученик медленно произносил слова поучения двум младшим, шедшим по обе стороны от него, как ягнята, трущиеся у ног пастуха. Один Янкл носился по синагоге, как ураган, а его компания вилась вокруг него, наступая всем на ноги, размахивая руками и громко галдя:

— Надо раз и навсегда вырвать мир из себя! Еще лучше, когда мир с самого начала не впускают в себя. Тогда потом нет необходимости вырывать его!

Старшие ешиботники жаловались главе ешивы, что Янкл не дает их ученикам заниматься с другими мусарниками. Глава ешивы отвечал им с озорной искоркой в глазах:

— Реб Цемах-ломжинец тоже в свое время вел отдельный хейдер в нашей ешиве. Теперь ученик идет по пути своего ребе.

Реб Симха Файнерман явно не боялся конкуренции со стороны полтавчанина, он не преследовал его так, как некогда ломжинца.

В начале зимы, когда Хайкл уже считался учеником наревской ешивы, приехал еще один виленчанин — Мейлахка. Последние три года он учился в валкеникской начальной ешиве у реб Менахема-Мендла Сегала и заметно вырос в изучении Торы. Мейлахке было уже четырнадцать, и ростом он тоже стал выше, но его личико все еще оставалось по-детски круглым, с розовыми щечками. По возрасту он принадлежал к группе Янкла-полтавчанина. Однако, как только его туда посадили, он увидел, что по сравнению с другими учениками он в изучении Торы просто Мар бар рав Аши[132]. Янкл-полтавчанин, со своей стороны, разнюхал, что в его группу попал единственный сынок, гордец и упрямец. Янкл очень развеселился: он переворачивает целое местечко в два счета и устраивает в нем начальную ешиву, так неужели он не перевернет какого-то виленского мальчишку? Он затащил Мейлахку в уголок и взялся за него:

— Не встал и не двинулся с места перед ним[133]. Точно так же, как праведник Мордехай не встал перед нечестивцем Аманом, так и сын Торы не должен преклоняться перед миром!

Мейлахка-виленчанин пожал плечиками и ответил, вставляя в свою речь арамейские и древнееврейские цитаты из святых книг:

— Непохоже, что это подходящий пример. Мудрецы наши, да будет благословенна память о них, рассказывают, что у Амана, сына Хемдаты, на сердце висело изображение божка. Вот Мордехай и не захотел кланяться идолу. Но что умного в том, чтобы ходить по наревским переулкам с выпущенными наружу кистями видения? С тех пор как способен выучить про себя лист Геморы с Тойсфойс, я больше не занимаюсь тем, чтобы делать что-то назло людям с улицы.

— Вы разговариваете так, словно вы из мирской ешивы или даже из клецкой, — вскипел глава группы реб Янкл. — Коли так, — сказал он, — то виленчанину не надо было приезжать в Нарев. У новогрудковцев в Нареве принято укреплять дух.

— Я приехал из начальной ешивы в большую ешиву учиться, — сухо ответил Мейлдхка. Но он все еще не мог преодолеть свою старую слабость, и у него выступили на глазах слезы. — Может быть, вы правы. Может быть, мне надо было поехать в Радунь в ешиву Хофец-Хаима.

От таких речей глава группы реб Янкл схватился за голову:

— Так скажите открыто, что вы хотите устроить тут номер! Господи, спаси и сохрани! Паренек, который хочет сменить Нарев на Радунь, словно берет в руки большой нож и сам себя режет насмерть!

Однако мальчик прикусил свои губки и продолжал настаивать на своем:

— Я приехал в Нарев не для того, чтобы устраивать тут дикие выходки, чтобы горожане смеялись надо мной. Я хочу слушать уроки главы ешивы и учить Тору.

— Ты приехал, чтобы учить Тору? — воскликнул реб Янкл и принялся выговаривать нахальному ученику, что сказано: «как капли дождя на траве»[134]. Виленский гаон говорит на это, что Тора подобна дождю. Дождь падает на фруктовые деревья — растут фрукты; дождь падает на тернии — растут тернии. Мейлехка-виленчанин, конечно, думает, что одним пшатом можно все объяснить, а одним замысловатым комментарием все запутать. Ему, наверное, представляется, что в Нареве его будут считать таким же аристократом, как и в валкеникской начальной ешиве или в Вильне у мамы. Вместо того чтобы увидеть, в чем состоит его собственный недостаток, он видит недостатки в своих товарищах, освящающих Имя Господне…

Тут Мейлахка расплакался, и Янклу-полтавчанину пришлось остановиться. Этот единственный сынок действительно может, чего доброго, сбежать к похожим на ягнят ученикам ешивы Хофец-Хаима в Радуни. Тогда глава наревской ешивы скажет: «Вы разгоняете нашу ешиву!» Поэтому глава группы сразу же пошел на попятную. Конечно-конечно! Пусть Мейлахка день и ночь занимается набиванием своей головы Талмудом и трудами комментаторов. Однако при этом Янкл-полтавчанин подумал: этот писклявый единственный сынок еще покажет себя, он у него еще переломит свою собственную волю так, что мир закачается!

Глава 9

Наревские обыватели долго ворчали, выражая свое недовольство новогрудковской компанией, захватившей синагогу Ханы-Хайки на Белостоцкой улице. Мусарники лупили кулаками по стендерам и ломали их. Все святые книги были растрепаны и разорваны. Когда ни зайдешь в синагогу, они всегда заняты разговорами и беготней туда-сюда. Когда же они сидят над Геморой и учатся? Во время тихой молитвы «Шмоне эсре» они орут и мечутся как припадочные. Почему эти молодые люди всегда такие мрачные? Однако понемногу обыватели начали понимать, что у мусарников есть и большие достоинства. Они были парнями деликатными, богобоязненными и добросердечными. Целую неделю они обходились постной едой, лишь изредка видя на кухне ешивы кусочек рыбы или мяса. Ходили оборванными и спали в тесноте на жестких лежанках. Но никогда не жаловались на свое положение. И обыватели из синагоги Ханы-Хайки начали думать, что им, пожалуй, надо быть довольными, что эти ешиботники сидят в их святом месте и что голос Торы там никогда не умолкает.

Только староста благотворительной кассы реб Зуша Сулкес не примирился с присутствием мусарников. У реб Зуши Сулкеса в синагоге Ханы-Хайки было доставшееся ему по наследству от отца место. А теперь там усаживался какой-нибудь ешиботник и начинал обрезать ногти, а заодно и кусочки дерева, чтобы бросить их вместе с ногтями в огонь, согласно обычаю. А сколько раз реб Зуша Сулкес находил в ящичке своего стендера сверток грязного белья! Какой-то ешиботник его там оставлял, возвратившись в пятницу днем из бани! Однако сколько бы реб Зуша Сулкес ни кричал, мусарники продолжали вести себя все так же, хоть и молчали в ответ на его упреки. Глава ешивы велел им: осторожность и еще раз осторожность! Он не желает, чтобы этот еврей стал их врагом. Поэтому даже Янкл-полтавчанин крепился и ничего не отвечал реб Зуше Сулкесу.

Глава группы и его ученики сидели во внутренней комнате синагоги Ханы-Хайки. Заходил староста с серебряной цепью от часов поверх сюртука и со связкой ключей в руке. Дважды в неделю благотворительная касса открывалась. Женщины приходили вернуть старые долги и получить новые ссуды. Реб Зуша Сулкес выгонял молодых мусарников и их руководителя. Сначала глава группы реб Янкл-полтавчанин подмигивал ученикам, чтобы они шли вслед за ним в большой зал синагоги. Однако потом каждые десять минут возвращался, всякий раз под каким-нибудь новым предлогом. То якобы искал какую-то книгу, то потерявшегося ученика, а то и прямо подходил к старосте:

— Реб Зуся Шулкес, внутренняя комната еще долго будет занята?

Иссиня-белое лицо старосты благотворительной кассы становилось красным как свекла:

— Я неоднократно вам говорил, что меня зовут не реб Зуся Шулкес, а реб Зуша Сулкес. Мое имя — с буквой «Ш», а фамилия — с буквой «С», а не наоборот!

Янкл-полтавчанин пожимал плечами:

— Какая разница — «С» или «Ш», главное, чтобы вы поняли, что я имею в виду именно вас. Мне и моей группе нужна внутренняя комната. Мы ждем, пока вы закончите выдавать ссуды.

Янклу-полтавчанину не так была нужна эта комната, как он злился на старосту, пившего кровь из бедных женщин. Когда те шли через большой молельный зал к комнате, где сидел староста реб Зуша Сулкес, они останавливались в темноте за бимой. Укутанные в зимние платки, в тяжелых валенках, уличные торговки прислушивались к сладкому голосу Торы и чувствовали, как он расходится по их телам и согревает их, как горшок с углями на улицах согревал потрескавшиеся пальцы их обмороженных рук. С завистью они думали о матерях этих юношей, изучающих Тору: вот счастливые женщины! Какие драгоценные дети подрастают у них, дети, приносящие им счастье на этом свете и обеспечивающие место на том. Однако долго стоять в мужском отделении синагоги и смотреть на парней, раскачивавшихся над томами Геморы, торговки себе не позволяли. Вздохнув, они направлялись во внутреннюю комнату к старосте благотворительной кассы с таким тяжелым чувством, словно шли к злому барину.

Реб Зуша Сулкес сидел за столом и смотрел только на пальцы, пододвигавшие к нему монеты. Приносит еврейка всю свою недельную выручку, и он берет деньги, не сказав ни слова, записывает в гроссбух и кладет эту пару злотых в железный ящичек, стоящий перед ним на столе. Увидев, что дрожащие сморщенные пальцы подают ему меньше денег, чем он ожидал, староста немного приподнимал голову и говорил женщине, что, когда она придет за новой ссудой, он даст ей половину, потому что она сейчас выплачивает только половину старой ссуды. Однако, если реб Зуша Сулкес слышал испуганный голос, просивший у него новую ссуду, чтобы выплатить старую, он поднимал голову и устремлял на просившую взгляд своих холодных глаз:

— Я не кладу живых на мертвых. Пока не выплатите старого долга, не получите ни гроша.

Получившая отказ женщина покорно молчала. Другие женщины тоже молчали, боясь вступиться за соседку. Они лишь переглядывались, говоря одними глазами, что лучше горький кусок от Бога, чем сладкий от человека. Янкл-полтавчанин, видя и слыша это, едва сдерживался. Староста краем глаза смотрел на него и думал: что он тут крутится? Что он то заходит, то выходит? Он что, ищет среди этих старых евреек для себя невесту или все-таки будущую тещу? Янкл-полтавчанин врывался в большой молитвенный зал и подскакивал к паре старых обывателей, вместе сидевших над книгой «Мишна брура».

— А еврея с сердцем подобрее вы отыскать не могли? Идите посмотрите, как ваш староста обходится с бедными женщинами, которые не могут возвратить ссуду! А доплатить из собственного кармана он не может, хвор? — кипятился ешиботник.

— По закону ведь надо выплатить, особенно если это ссуда без залога, — говорили старики.

— Если нечем, то не надо платить! — прерывал их полтавчанин и рассказывал, как это заведено среди новогрудковских мусарников: когда один товарищ берет взаймы у другого, то давший взаймы сразу же решает в своем сердце, что деньги его пропали, чтобы, если у взявшего взаймы нечем будет платить, это не считалось присвоением чужого. Про себя человек должен знать, что обязан вернуть ссуду, а про ближнего должен знать, что тому платить нечем! — И реб Янкл бросался искать по синагоге своих учеников.

Он хотел привести их во внутреннюю комнату и показать, какова доброта светского еврея. Двое стариков качали головами, и между их пальцев дрожал свет свечи, которую они держали, чтобы освещать мелкий, плотный шрифт Раши, которым была набрана «Мишна брура». Как говорят святые мудрецы, хорошо тому, кто жертвует, но горе тому, кто должен делить это пожертвование между людьми. Именно потому, что реб Зуша Сулкес — человек жесткий, его и сделали старостой благотворительной кассы.

Реб Зуша Сулкес брал к себе на субботу Мейлахку-виленчанина и рассказывал обывателям:

— Этот мальчик чувствует себя среди диких мусарников как ягненок среди волков. Судя по тому, что он ходит аккуратно одетым, разговаривает деликатно и тихо учится себе в уголке, сразу видно, что он шелковый мальчик. Я отношусь к нему как к родному сыну.

Когда до Янкла-полтавчанина дошли эти слова, он вспыхнул. Чтобы один из учеников его группы ел по субботам у этого кровопийцы?! И он устроил Мейлахке субботу в другом доме. Однако Мейлахка упрямо втянул голову в плечики и ответил, что у него нет никаких претензий к старосте. Кроме прекрасного субботнего приема, реб Зуша Сулкес приглашает его и на мелаве-малка[135].

— А работать над собой, чтобы достичь высокого духовного уровня, вы все еще не хотите? Все еще просиживаете целыми днями над Геморой и Тойсфойс? — темно-карие глаза Янкла загорелись, а на его мраморном лице выступил пот.

— Даже реб Цемах Атлас, говорят, очень раскаивается в том, что в свое время просто не сидел и не учил Тору, — Мейлахка говорил себе под нос и многозначительно смотрел на главу группы, словно предостерегая его, что и он еще будет раскаиваться в том, что не сидел над Геморой с Тойсфойс.

Полтавчанин был так потрясен наглостью этого мальчишки, что ничего ему не ответил. Он только решил для себя: либо Мейлахка-виленчанин станет раз и навсегда настоящим ищущим пути, либо он в два счета выбросит его из своей группы. Ненависть Янкла-полтавчанина к старосте благотворительной кассы стала еще сильнее, и ему не пришлось долго ждать, чтобы ее проявить.

Уличные торговки начали все вместе заламывать руки перед реб Зушей Сулкесом. Они просили его дать им взаймы немного денег, чтобы закупить товар. А когда у них будет товар, они смогут выплатить и прежний долг, и новый. А если он над ними не сжалится, им останется только броситься с моста в реку. Однако староста снова отвечал, что, пока они не выплатят старые долги, он не даст им новых ссуд. Один ученый еврей сказал ему, что даже по закону нельзя давать взаймы денег людям, про которых известно, что они не вернут ссуды.

— Вы лжете! Жестоки вы, а не Тора! — раздался крик Янкла-полтавчанина.

Тот протолкнулся к старосте через толпу женщин и сказал ему прямо в лицо:

— Те, кто жертвует деньги на благотворительную кассу, не требуют, чтобы с нуждающихся сдирали кожу живьем! Староста ведь не свои деньги дает взаймы.

— Правда, правда, где Тора — там и мудрость, — согласились еврейки.

— Наглец! Ты мне будешь указывать, как себя вести? Да я тебя вместе со всей твоей бандой выгоню из синагоги, а вам, енты[136], не дам ни гроша! — заорал реб Зуша Сулкес и запер свои гроссбухи во вмурованный в стену сейф. Железный ящичек с бумажными купюрами староста взял под мышку и ушел.

Женщины окружили ешиботника и начали причитать: лучше бы он не вмешивался, тогда, может быть, и можно было бы что-то выхлопотать у старосты. А теперь все пропало. Некоторые женщины говорили даже с гневом: в канун каждой субботы они дают ешиве рыбу, мясо и халу. Если они останутся без товара, то и ешива будет голодать.

— Новогрудок велик именно тогда, когда он голодает! — ответил реб Янкл-полтавчанин, но тут же спохватился, что говорит здесь не с учениками, и стал успокаивать бедных женщин, что старосте придется уступить по-хорошему или по-плохому.

— Обходитесь с ним по-хорошему, гладьте его по шерсти, — стали просить торговки, а потом ушли огорченные: как молодой ребе может им помочь, если сам ходит оборванный, да к тому же так горяч?!

Янкл-полтавчанин, обеспокоенный, остался стоять в полутемной комнате. Ему не слишком сложно заявиться в какое-нибудь местечко и открыть там начальную ешиву против воли местного раввина и обывателей. Само собой, он не испугается жестокого старосты благотворительной кассы. Разве что глава ешивы не позволит ему связываться с этим старостой и с его сторонниками, чтобы ешиву не выгнали из синагоги Ханы-Хайки. А коли так, то он и правда не должен был вмешиваться в дела этих торговок. Однако уже через день полтавчанин узрел руку Провидения, направлявшую его на то, чтобы начать войну со старостой.

В самый разгар зимнего семестра глава ешивы вместо того, чтобы готовиться к урокам и преподавать, должен был собираться в дорогу. У новогрудковских ешив «Бейс Йосеф» в Литве, в Полесье, на Волыни и в Польше были постоянные претензии к Комитету ешив за то, что им выделяли намного меньше денег, чем мирской, радуньской, клецкой и Каменецкой ешивам. Поэтому реб Симхе Файнерману пришлось ехать на собрание глав ешив в Вильну, а ешиву он оставил под присмотром своих приближенных во главе с Зундлом-конотопцем. Янкл-полтавчанин обрадовался: этих-то он ни чуточки не боялся, а пока глава ешивы вернется, война со старостой-шкуродером будет уже выиграна.

Глава 10

Зуша Сулкес хотел проучить женщин, бунтовавших против него. Поэтому в понедельник вечером он не пришел сидеть в малой комнате синагоги, занимаясь делами благотворительной кассы. Вместо него женщины нашли там Янкла-полтавчанина и его учеников и окружили его с рыданиями:

— Что будет, ребе?

Он уверенно ответил, что все будет хорошо. Пусть они пойдут завтра вечером в магазин старосты и устроят ему черную субботу.

— Мы туда тоже придем, — сказал он, кивнув на свою компанию, и сразу же после того, как женщины ушли, объявил ученикам: — Завтра проводим предвечернюю молитву в бакалейном магазине Зуши Сулкеса… Вы с нами пойдете? — спросил он Мейлахку-виленчанина.

— Боже упаси! — воскликнул, содрогнувшись, Мейлахка.

— Я понимаю. Вы не хотите идти против обывателя, у которого едите по субботам, — вздохнул глава группы реб Янкл с таким сожалением, как будто увидел, что раввин берет взятку при проведении суда Торы.

Другие члены группы тоже кололи Мейлахку своими взглядами, как иголками.

Женщины в свободной одежде и в фартуках во вторник вечером выстроились в ряд у бакалейного магазина старосты благотворительной кассы. Там уже собралась группка людей, смотревших на диковинную картину. Каждые пару минут открывалась дверь, Зуша Сулкес вышвыривал очередного мальчишку-ешиботника, и тот катился по свежевыпавшему снегу. Ешиботник поднимался и становился у входа в магазин. При этом он что-то бормотал с одухотворенным лицом, словно читая молитву «Шмоне эсре», которую нельзя прерывать. Тут снова открывалась дверь и вылетала очередная посылочка — паренек с растрепанными пейсами. В этот момент в открытую дверь врывался первый ешиботник. Лавочник хотел его задержать, но тогда в магазин врывался второй.

— Евреи, спасите! Саранча обрушилась на меня! — кричал Сулкес.

Люди, стоявшие на улице, ввалились в магазин и увидели с полдюжины пареньков, стоявших по углам и раскачивавшихся в молитве. Здоровенный еврей, из тех, что только что вошли, схватил за воротники двух ешиботников и встряхнул их:

— Что за дикие выходки вы тут устраиваете? Вы у меня сейчас отсюда вылетите, как пробка из бутылки!

Пареньки не издали ни звука, но за них вступился широкоплечий ешиботник с твердым подбородком.

— Не трогайте их! — сказал Янкл-полтавчанин, и из ноздрей у него при этом вырывался пар, как у разгоряченного коня.

Здоровенный еврей был доволен, он предпочитал иметь дело со взрослым, а не с детьми.

— А ты кто такой? — спросил он.

Тогда женщины заорали, чтоб у него руки отсохли, если он пальцем тронет молодого ребе, который заступается за них, и рассказали собравшимся, что староста благотворительной кассы пьет их кровь.

— Мне доверили кассу, чтобы я давал беспроцентные ссуды, а не для того, чтобы я транжирил деньги. Вы от меня ничего не добьетесь, — зазвенел Зуша Сулкес связкой ключей, лежавшей у него в кармане, а паренькам крикнул: — Вы — евреи, изучающие Тору?! Вы большевики с той стороны границы, вот вы кто!

Он пригрозил, что вызовет полицию, но женщины кричали громче, чем он:

— Вы отдадите еврейских детей в руки иноверцев? — И они пожелали ему, чтобы он разорился до такой степени, чтобы пришлось просить подаяние на хлеб.

Здоровенный еврей тоже перешел на сторону ешиботников и вежливо объяснил старосте, что за то, что он натравит полицию на еврейских детей, изучающих святую Тору, его еще, чего доброго, унесут завернутым в простыни. Он ему это обещает. Сулкес перепугался, но попытался обратить все в шутку, хотя было видно, что с ним едва не случился апоплексический удар. Мусарники хотят стоять в его магазине и раскачиваться? Пусть себе раскачиваются. У него достаточно терпения, чтобы подождать.

Повернувшись лицами к стенам, пареньки еще долго читали молитву, длинную, как в Судный день. Наконец они сделали три шага назад, покрутили головами по сторонам и сплюнули. Янкл-полтавчанин сказал хозяину, чтобы тот не беспокоился: завтра сыны Торы снова придут в его магазин читать предвечернюю молитву. И послезавтра тоже. Пока он не сдастся и не откажется от должности старосты благотворительной кассы. Сыны Торы вышли на улицу, и множество людей сопровождало их. Женщины были уверены, что староста не будет воевать с детьми. Материнские лица сияли от удовольствия.

— Чтобы они были здоровы. Сначала Бог, а потом они, наши ешиботнички.

Мужчины тоже восхищались юными мусарниками, не испугавшимися старосты. Ученики Янкла-полтавчанина были немногословны. Они пожимали плечами и небрежно отвечали:

— Чтобы мы испугались какого-то лавочника?

На следующий день половина Нарева пришла к бакалейному магазину старосты посмотреть, что там произойдет. Сулкес всех разочаровал, вообще не открыв в этот день своего магазина. Так же он поступил и день спустя. Он расхаживал среди обывателей и вопрошал их: разве за то, что он не дает растратить общинные деньги, ему полагается так много унижений и убытков? Но и Янкл-полтавчанин тоже не молчал. Он посылал женщин жаловаться обывателям, а сам водил своих учеников по старым евреям, изучавшим Тору за столом в синагоге. Пусть они посмотрят, как Сулкес, этот Аман, вывихнул одному сыну Торы ногу, а другому едва не сломал руку, третьему разодрал лицо, четвертого просто избил, а пятому разорвал арбеканфес. Старики шевелили беззубыми деснами:

— Ну и дела! Ну и дела! Старосту совсем не волнует, что в кассе будет недостача. Он просто получает удовольствие, отказывая в ссуде.

Видя поддержку обывателей, полтавчанин зазвал группу своих учеников во внутреннюю комнату синагоги, где прежде сидел Сулкес.

— Ну, виленчанин, что вы теперь скажете? — обратился глава группы реб Янкл к Мейлахке. — Ваши товарищи самоотверженно жертвуют собой, а вы скрываетесь за виленским изданием Геморы.

Мейлахка молчал. Он видел, что товарищи смотрят на него как на мерзкую тварь, к которой даже прикасаться нельзя, так она мерзка. Глава группы реб Янкл, раскачиваясь, спросил учеников:

— В чем состоял грех богатыря Самсона? Ведь в Писании однозначно сказано, что сами Небеса хотели, чтобы Самсон имел дело с этой дочерью необрезанного Далилой, чтобы затем отомстить филистимлянам. Так чем же он согрешил?

— Тем, что богатырь Самсон и сам хотел иметь дело с язычницей Далилой, и не только потому, что это ему повелели Небеса, — закричала вся группа, и ее глава разъяснил это Мейлахке:

— Зараза своекорыстного интереса подвела величайшего героя в мире. Так оно и сказано в книге «Мадрейгас о-одом»[137] реб Иосефа-Йойзла, старика из Новогрудка, да будет благословенна его память. В нашей ешиве это известно даже годовалому младенцу. Только вы, виленчанин, этого не знаете, потому что не изучаете книги «Мадрейгас о-одом». Вы учите Гемору с Тойсфойс, зубрите труды Магарши[138] и Магарама[139]. Теперь вы, виленчанин, сами можете видеть, что оступились. Ваши товарищи ведут войну во исполнение Божьих заповедей, а вы боитесь старосты благотворительной кассы, потому что едите у него по субботам! Коли так, уж скажите об этом прямо, и пусть вся синагога раз и навсегда узнает правду.

— Хорошо, — ответил Мейлахка сдавленным голосом. — Пусть не говорят, что я боюсь потерять свою субботу. Я буду делать то же, что и все.

Зуша Сулкес пришел в пятницу вечером в синагогу на встречу субботы и увидел, что его место у восточной стены окружено той же компанией, которая осаждала его магазин.

— Большевики с той стороны границы уже конфискуют место в синагоге, доставшееся мне от отца? — крикнул он.

Янкл-полтавчанин ответил ему, что они хотят избавить отца на том свете от грехов сына-нечестивца на этом. Сулкес увидел, что даже старики из синагоги Ханы-Хайки нападают на него, говоря, что он избил до синяков мальчишек, изучающих Тору, что они теперь хромают, а лица у них опухли от побоев. При этом стояли молодые мусарники и нарочно не жаловались, чтобы на них, бедняжек, обратили еще больше внимания. Руководитель группы тоже не говорил о своих избитых учениках; он говорил о бедных уличных торговках. Они сидят в нынешнюю субботу без халы, без рыбы и без мяса, потому что староста благотворительной кассы не дал им ссуды! В истинном мире спросят с обывателей: вот так-то вы обращались с сиротами и вдовами? Старые евреи, дрожащие перед Днем суда, стали говорить, что никто не требовал от старосты, чтобы он сдирал шкуру с бедняков, которые не могут сразу же выплатить ссуду.

Сулкес утешал себя тем, что на встречу субботы приходят отпетые бездельники, а состоятельные обыватели придут завтра утром и поддержат его. Он шагнул к своему стендеру — и остолбенел. Только теперь он заметил, что в компании, собравшейся вокруг его места, находится и тот мальчишка, который ест у него по субботам. Он стоял, скорчившись, с богобоязненным личиком, как будто он здесь ни при чем, но было ясно, что он тоже принадлежит к этой банде. Сулкес был так этим поражен, что больше не захотел быть победителем в споре, как будто против него на суде выставили в качестве лжесвидетеля родного сына. Он поднял обе руки над головой, как будто заслоняясь от побоев, и воскликнул:

— Пусть все слышат! Больше я не староста благотворительной кассы. После исхода субботы я отдам ключи. А теперь пропустите меня на мое место.

Именно потому, что он сказал это без оскорблений и голосом надломленного человека, старики стали чесать свои бороды, стараясь скрыть неловкость от того, что они допустили, чтобы позорили еврея. Даже кантор на биме запел «Идите, петь будем Господу»[140] каким-то обиженным и смущенным голосом. Янкл-полтавчанин подмигнул ученикам, чтобы они шли за ним в здание общины, где ешиботники молились по субботам и праздникам, когда синагога Ханы-Хайки была занята обывателями.

— А где я буду есть в субботу? — тихо спросил Мейлахка.

— У того же кровопийцы Сулкеса. Он наверняка вас не заметил. Вы ведь прятались за спинами товарищей, — ответил ему реб Янкл, и Мейлахка попросил Всевышнего, чтобы реб Зуша Сулкес действительно его не заметил.

Полтавчанин шагал впереди своей компании, нахмурившись. Его совсем не радовала эта победа. Он понимал, что старшие мусарники набросятся на него, и заранее готовил ответы.

Обыватели, сидевшие у восточной стены, влиятельные люди, которые не приходили в синагогу в будни, утром в субботу просили Сулкеса, чтобы он остался старостой. Помятый, с опущенными плечами, Сулкес отвечал, что, даже если ему будут в ножки кланяться, он не хочет больше иметь дела с благотворительной кассой и с женщинами, из-за которых приходится еще и воевать с мусарниками. В субботу вечером, когда ешиботники вернулись из здания общины в синагогу, они встретили там обывателей, сидевших у восточной стены, и те заговорили с ними языком старосты Сулкеса:

— Большевики с той стороны границы! Мы больше не хотим вас в нашем святом месте! Если не уйдете по-хорошему, мы наймем грузчиков, чтобы они вам кости переломали.

Старшие ешиботники понимали, что от этих угроз далеко до того, чтобы мусарников на самом деле выгнали из синагоги, но в неприятностях недостатка не будет. Кроме того, они не смогут оправдаться перед главой ешивы за то, что допустили такую ситуацию. Зундл-конотопец и другие из руководства окружили полтавчанина:

— Вы разрушаете наревскую ешиву, уезжайте в Межерич![141]

Янкл увидел, что наделал бед, и поэтому ответил с еще большей наглостью, чем обычно, что давно уже подумывает переехать в Межерич вместе со своими учениками. Там еще есть настоящие новогрудковцы, которые отстаивают дух Новогрудка весь год, а не только в Дни трепета. Зундл-конотопец хорошо знал, что реб Симха любит, чтобы ешива была битком набита. Особенно ему не хотелось того, чтобы Межерич перерос Нарев по числу сынов Торы, — именно потому, что Межерич тоже новогрудковская ешива. А ученики Янкла-полтавчанина уж точно поедут вместе с ним, они преданы ему сердцем и душой. Зундл-конотопец сдержал свой гнев и попытался говорить по-хорошему:

— Основа мусара в том, чтобы, прежде всего, переделать самого себя. Однако вы начали с переделки мира. Зачем мусарник лезет в дела обывателей?

Янкл отвечал с горячностью, что действительно нельзя переделать мир, если сам не являешься совершенным человеком. Но нельзя стать совершенным, если не вступаться за несправедливо обиженных. Он впервые слышит, что, когда жестокий человек издевается над бедными женщинами, мусарнику нельзя вмешиваться. Хороша доброта, которая предназначена только для своих!

— Женщины и дальше как-нибудь устроятся, как устраивались до сих пор, а вот если нас выгонят из этой синагоги, нам будет некуда деваться, — конотопец не мог больше сдерживать свой гнев и воскликнул еще громче: — Кто вам разрешил расставлять учеников в магазине у старосты и не пускать его на его место в синагоге?

Янкл в ответ тут же вспылил:

— Сочинения реб Йосефа-Йойзла Горовица, Старика из Новогрудка, разрешили мне. У реб Цемаха-ломжинца я этому учился.

— Так и говорите! — затряс густой бородой Зундл-конотопец, и его маленькие пронзительные глазки стали еще меньше и пронзительнее. — Так и говорите, что обезьянничаете вслед за вашим наставником, а не следуете за нашим ребе Йосефом-Йойзлом, да будет благословенна память о нем! Наш ребе учил нас и на словах, и своими книгами, что не так важно, что делается с тобой, как то, что делается вокруг тебя. Но вы умеете только бушевать и бесноваться и даже не способны понять то, что говорил вам реб Цемах Атлас.

Конотопец и другие старшие ешиботники окружили вернувшегося с покаянием и требовали от него, чтобы он что-то сделал, чтобы унять своего бывшего ученика. С тех пор как Цемах вернулся в Нарев, Мойше Хаят-логойчанин стал в еще большей степени вероотступником назло всем, а Янкл-полтавчанин — еще большим дикарем.

— Полтавчанин испытывает ко мне еще меньше уважения, чем к вам, а на логойчанина у меня, уж конечно, нет вообще никакого влияния, — ответил реб Цемах с такой горечью в голосе и в глазах, что старшие ешиботники раскаялись, что вообще чего-то от него требовали.

После молитвы и завтрака парни раскачивались над томами Геморы. На скамейках было тесно. Люди сидели локоть к локтю. Казалось, даже голоса едва проталкивались в воздухе из-за тесноты. На улице была зима, и окна были закрыты. Напев Геморы бился о стены и падал назад, как бушующая вода с высокого каменистого берега. Реб Цемах еще не ходил перекусить, он стоял в восточном углу в талесе и филактериях и смотрел в книгу, опершись локтем о стендер. Вдруг его глаза потеплели, а из-под усов выползла улыбка: у его стендера появился Мейлахка-виленчанин. Всегда, когда бывший директор валкеникской ешивы видел своего маленького бывшего ученика, он вспоминал, как однажды ночью нашел мальчишку заснувшим во внутренней комнате синагоги и принес его на руках в квартиру, где тогда жил, чтобы уложить спать. Но едва самый младший ученик ешивы заговорил, улыбка исчезла с лица Цемаха.

Мейлахка рассказал, как мучил его глава группы реб Янкл, заставляя вместе с другими учениками не допускать старосту благотворительной кассы на его место в синагоге. Затем реб Янкл еще и заставлял его идти к тому же самому старосте на субботу, как неделю и две недели назад. Так вот, когда он пришел в пятницу вечером на ужин, реб Зуша Сулкес как раз дочитал кидуш до середины. Он прервал кидуш, схватил Мейлахку за воротник и вышвырнул из дома, пожелав ему провалиться сквозь землю вместе со всеми мусарниками. Мейлахка так расклеился, что не стеснялся ешиботников, сидевших над томами Геморы и могущих увидеть, что он плачет, как маленький. Он тер кулачками глаза, полные слез, и всхлипывал во весь голос, говоря, что виновен во всем реб Цемах, уговоривший его в Вильне ехать в Валкеники в начальную ешиву новогрудковцев. Поэтому нынешней зимой он приехал в Нарев в большую ешиву. Если бы он учился в Радуни или в Каменце, ему бы не пришлось сталкиваться с таким множеством бед.

Перегнувшись через стендер, Цемах погладил своей широкой ладонью заплаканное лицо Мейлахки, как когда-то в местечке.

— Если бы вы тогда не поехали со мной в валкеникскую начальную ешиву, вы, может быть, вообще не остались бы при Торе. Я прослежу за тем, чтобы вам нашли на субботу место еще лучше, у другого обывателя.

От слез Мейлахка перешел к обидам и ответил, что больше не будет ходить есть в домах обывателей ни в будни, ни по субботам. Он хочет есть на кухне ешивы, как его земляк Хайкл-виленчанин. Кроме того, он не хочет тратить целые дни на беседы о мусаре. А если ему не пойдут навстречу, он уедет в какую-нибудь другую ешиву.

Сразу же после ухода ученика глаза Цемаха начали блуждать по синагоге и увидели полтавчанина, стоявшего в одиночестве за бимой. Похоже, что Янкл был в плохом настроении. Он страдал от того, что проиграл войну со старостой благотворительной кассы и к тому же стал отверженным в собственной ешиве.

— Что с вами происходит, полтавчанин?! Вы уговариваете юного паренька, чтобы он помог прогнать старосту от стендера, а потом посылаете его к тому же самому старосте на субботу, чтобы он его вышвырнул? — Цемах развел руки, показывая, насколько он удивлен.

— А почему нет? Пойдя к старосте на субботу, Мейлахка-виленчанин показал образец мужества, — ответил Янкл, и глаза его загорелись под сердито наморщенным лбом. — Танаи ходили по рынку в филактериях во время гонений против иудаизма, когда римляне, да сотрется их имя, пытали за это до смерти. Поэтому мы должны, по меньшей мере, не бояться ходить с кистями видения наружу и не пугаться смеющейся над нами улицы.

— Вы говорите это мне? — посмотрел на него с еще большим удивлением реб Цемах.

— Напоминаю вам ваши речи тех времен, когда я был вашим учеником, — Янкл вытащил свое пальто из кучи одежды, висевшей на перилах бимы. — Тому, чему научился у вас, я учу и моих учеников, но у этого Мейлахки-виленчанина из вашей валкеникской начальной ешивы хватило наглости сказать мне, что реб Цемах Атлас тоже раскаялся в том, что изучал мусар вместо того, чтобы изучать Талмуд и комментарии к нему. Зундл-конотопец, со своей стороны, кричал мне, что я обезьянничаю, подражая вам. Получается, что и младшие, и старшие ученики отрицают ваш путь, а тут и вы сами являетесь ко мне с претензией, что я веду себя так, как меня учили, — сказав это, Янкл сунул ноги в пару своих или чужих потертых галош и, как вихрь, вылетел из синагоги.

Глава 11

Старшим из учеников реб Цемаха был Реувен Ратнер, выделяющийся своими способностями к учебе, добрыми качествами и музыкальностью. Когда он пел, на глазах у него выступали слезы. Излагая какую-нибудь идею, он сгибал и разгибал свои длинные пальцы, словно нащупывал мысли руками. Когда говорил кто-то другой, он слушал с такими сияющими глазами, что в их теплом свете можно было греть руки. Только когда Мойше Хаят-логойчанин проповедовал свои идеи за едой на кухне, Реувен Ратнер улыбался с пренебрежением и одновременно с состраданием. Ему было жаль заблудшего товарища. Это выводило логойчанина из себя, и он начинал говорить как вероотступник, нарушающий заповеди не по небрежению, а назло всем. Тогда Реувен Ратнер переставал улыбаться и тянул себя за длинные мочки ушей, как будто хотел предостеречь свои уши, чтобы они не слушали богохульств.

Несмотря на все достоинства, Реувену Ратнеру не везло с женитьбой. Отцам невест он как раз нравился, но сами невесты обычно думали о том, что скажут их подруги, а девушкам не нравился этот парень с приподнятыми худыми плечами, надутыми щеками и большими, как у татарина, ноздрями. Недавно ему снова предложили хорошую партию. Родителям невесты он понравился, но девица продолжала ломаться. Вот он и сидел подавленный над томом Геморы, изучая ее безо всякой охоты. Разговаривать об этом с товарищами ему было неудобно, но со своим бывшим главой группы реб Цемахом Атласом он пару раз поговорил о том, что он неудачник и что сватовство его всегда заканчивается одинаково.

— Может быть, я должен как раз быть доволен, что мне не везет с женитьбой, потому что из-за этого на мою долю выпадает меньше соблазнов.

И реб Цемах Атлас не знал, как ему оправдаться за то, что невесты ему не отказывали.

Еще больше огорчений доставлял реб Цемаху Атласу его второй ученик, Шимшонл-купишкинец, выросший фанатичным святошей. Он все время изнурял себя постами и другими ограничениями и постоянно бегал окунаться в микву. Раньше Шимшонл брал на себя обет молчания только на месяц покаяния элул, а теперь стал молчать целыми неделями и посреди года. Только его высохшие губы беспрестанно беззвучно шевелились: он шептал про себя заклятия против нечистой силы. Маленький, с водянистыми глазками, с колючей рыжей бородкой и в пожелтевшем арбеканфесе до колен, купишкинец ел не больше птички, и поэтому глава ешивы опасался, как бы тот ненароком не заснул от слабости. Глава ешивы умолял купишкинца, чтобы тот каждый день выходил прогуляться, поговорить немного с обывателями, и о мирских делах тоже. Но купишкинец шептал в ответ, что у него нет на это времени. Он еще не закончил читать «Корбонес»[142] и с чтением ежедневной порции псалмов тоже отстает. Кроме того, он снова должен бежать в микву, ибо утратил ритуальную чистоту. На это глава ешивы говорил, что покаяние через самоистязание — это путь простого человека. Сын Торы искупает свои грехи тем, что сидит и учится. Такова стезя, указанная Виленским гаоном и его учениками. Это особенно верно в нынешние времена, когда поколение слабо, и чрезмерные жертвы на пути служения Господу могут принести больше вреда, чем пользы. Однако Шимшонл-купишкинец даже не слышал толком, что ему говорили. Его губы шевелились быстро-быстро, а из его водянистых глазок выглядывал страх перед нечистой силой, чертями и дьяволицами.

— Раньше я думал, что он дурак. Но для самого себя разум есть и у дурака. Поэтому я пришел к выводу, что купишкинец — просто-напросто сумасшедший, — говорил логойчанин на кухне ешивы, оскверняя ее бедный кошерный стол своим нечистым смехом, полным желчи и ненависти связанного Асмодея. — Купишкинца даже ангел смерти не сумеет укусить, потому что ведь каждому известно, что, покуда еврей находится в процессе чтения молитвы или изучения Торы, даже ангел смерти не может забрать его душу, а Шимшонл-купишкинец только и делает, что молится, молится, молится… Но я должен признать, что именно он, этот безумец, мне нравится. Наше учение — это, по правде говоря, учение отказа от всего. Так что надо либо идти по пути купишкинца и таки отказываться от всего, либо уж но моему пути и ни от чего не отказываться. Только мы двое — последовательные новогрудковцы, в противоположность нашему бывшему главе ешивы Цемаху-ломжинцу, который оказался слабаком и к тому же двуличным человеком. Уйдя от Торы, он не ушел от нее полностью, а вернувшись якобы с покаянием, он все еще не может стать набожным до конца, как этот купишкинский безумец.

После этих кухонных речей логойчанина ешиботники снова стали приходить к ломжинцу, упрекая его в том, что он не позволяет выгнать из ешивы этого безбожника. Реб Цемах Атлас выглядел смертельно усталым, как будто ему только что пришлось пройти пешком огромный путь. Он отвечал, что пока логойчанин считается учеником ешивы, он все-таки еще воздерживается от определенных поступков. А вот если его выгонят, он скатится на самое дно. При этом в глазах вернувшегося с покаянием горел черный мрак, а его борода свисала безжизенно.

— Неужели вы не понимаете, господа, что логойчанин только и дожидается, чтобы его выгнали? Он не раз говорил мне, что боится шагнуть в светский мир, раскинувшийся за пределами ешивы, потому что он не умеет зарабатывать на жизнь и не знает, как вести себя со светскими. Потому-то он и хочет, чтобы его выгнали взашей из ешивы, чтобы у него не осталось иного выхода, кроме как осквернять Имя Господне прилюдно, на глазах у всего мира.

Корень всех отклонений своих учеников от пути истины Цемах искал и находил в себе самом. Чем больше он страдал, тем чаще говорил себе, что весь мир состоит из зеркал, показывающих человеку его собственную жизнь. Самые большие страдания причинял ему Даниэл-гомельчанин, самый младший из учеников, приведенных им когда-то из России.

В прежние годы глава наревской ешивы с любовью называл Даниэла милягой. Когда Даниэлка-гомельчанин прибыл в ешиву, он еще носил короткие штанишки, у него были румяные щечки, словно просящие, чтобы их ущипнули. Он происходил из богатой семьи, у него дома не разговаривали по-еврейски, и поэтому он долго не мог избавиться от жесткого русского «р». Однако он работал над собой, пока его «р» не стало звучать немного мягче и не начало напоминать журчание ручейка. От своей купеческой семьи он унаследовал и знание бухгалтерии. Именно потому, что Даниэл-гомельчанин происходил из богатого дома, он старался больше всех остальных учеников, чтобы стать настоящим новогрудковским искателем пути, и трудился над исправлением своих качеств. Он отказывался в пользу товарищей от кусочка мяса на кухне, от уголка посветлее в синагоге и даже от одежды. Но если какой-нибудь принадлежавший ему предмет брали без его ведома, он прямо загорался от возмущения. Это было заметно по тому, как пылали его щеки, как он покашливал и крутился по комнате, в которую его устроили на постой. Хотя взявший этот предмет ешиботник оправдывался и извинялся, а сам Даниэл в ответ улыбался и говорил: «Ничего страшного, все хорошо!» — «р» в этом «хорошо» звучало так по-русски, так жестко, словно было из камня. Таким он был уже тогда, когда еще сидел вместе с другими учениками в группе Цемаха-ломжинца, а за последние пару лет стал еще недружелюбнее.

Мусарники очень чтут утверждение трактата Мишны «Пиркей Овес», что говорящий «мое — это мое, а твое — это твое» — содомит[143]. Даже обыкновенный парень, не достигший высокого уровня духовности, не станет злиться, если товарищ, живущий с ним в одной квартире, наденет его пальто, не получив заранее на это разрешения. Но Даниэл-гомельчанин больше не скрывал своей обиды, когда товарищ по квартире брал в пятницу вечером из его ящичка ваксу, чтобы почистить ботинки, или кусочек мыла, чтобы помыться в честь субботы. Он подозревал товарищей по квартире в том, что они пользовались его полотенцем. Следил, чтобы кто-нибудь не надел вторую пару ботинок, стоявшую у него под кроватью. Наконец, он уже больше не стыдился злиться, когда брали кусочек хлеба с его полки в кухонном шкафчике. Если какой-нибудь квартирант приходил поздно ночью из дома мусара, то утром Даниэл сильно злился. Хотя дверь открывал кто-то другой, у гомельчанина были претензии, что прервали его сон. Еще пару лет назад он отдавал товарищу свою порцию мяса, а теперь следил, как бы ему не дали кусок поменьше.

— Во что он превратился? — спрашивали товарищи.

А суровый судья-логойчанин отвечал:

— Он превратился в то, чем и был все время. Новогрудковцы думают, что человек способен переломить свою природу, но скорее он сам сломается, чем переломит ее. В гомельчанине проявляется его папаша-купец, который вел расчеты по принципу «мое — это мое, а твое — это твое». Если бы Шимшонл-гомельчанин не знал, что в России хозяйничают большевики и что его отец теперь нищий, он бы смертельно возненавидел ломжинца за то, что тот оторвал его от дома.

— Вам очень не повезло, что вы сейчас не у большевиков. Вы бы там стали комиссаром с револьвером на боку, — говорил Янкл-полтавчанин, сидевший за столом напротив.

— Я бы не смог стать комиссаром с револьвером на боку, а вот наш глава группы Цемах-ломжинец и вы тоже, пересмешник, вы оба наверняка стали бы в России комиссарами, — ответил логойчанин.

Потом ешиботники говорили полтавчанину, что он зря начинает спорить с логойчанином. Того гораздо больше задевает, если ему совсем не отвечают.

Однажды посреди ночи Даниэл-гомельчанин начал корчиться от боли. Его забрали в больницу, и врачи сказали, что ему надо удалить аппендикс. Ешиботники читали псалмы у открытого орн-койдеша, и операция прошла успешно. Потом начались осложнения, Даниэл остался в больнице. Первое время у его постели сменялись медицинские сестры, но болезнь затянулась, и ешиве пришлось платить по трем отдельным счетам — за койку в палате, за врачей с лекарствами и за обслуживание. Глава ешивы решил, что на медицинских сестрах можно сэкономить. Реб Симха Файнерман созвал товарищей гомельчанина и сказал им: теперь они не должны ходить и искать, для кого сделать доброе дело, чтобы записать в свою книжечку, что совершили нечто для улучшения своих качеств; теперь пусть они помогают своему товарищу. Ешиботники начали сменяться у постели больного, выучились перестилать ее, вовремя давать ему лекарства, следить за чистотой. Но Даниэл-гомельчанин был капризным, он все время злился и жаловался, что его плохо обслуживают. Обиженные его отношением ешиботники начали искать поводы, чтобы не сидеть с ним. Железный Янкл-полтавчанин, вздыхая, говорил, что сам не очень здоров. Реувен Ратнер, втянув голову в плечи, оправдывался тем, что занят переговорами со сватом и отцом невесты. Шимшонл-купишкинец бормотал, что не может отрываться на такое долгое время от служения Творцу. Те, что жили в одной квартире с гомельчанином и особенно не любили его за скупость, открыто говорили, что, как бы ни хотелось сэкономить, ешива должна напрячься и собрать необходимую сумму.

Эти речи дошли до главы ешивы, и он ответил на них в своей беседе в субботу вечером перед всей ешивой:

— Помощь ближнему имеет два значения — ему следует помогать и материально, и духовно. Если он оторван от ешивы и не может заниматься учебой, следует порадовать его словами Торы, чтобы он, не дай Бог, не впал в отчаяние.

В темной синагоге на исходе субботы перед вечерней молитвой глава ешивы не мог заглянуть в глаза своим слушателям. Но каждый, стоявший вокруг его стендера, хорошо знал, что тот обращается именно к нему.

— Как одно связано с другим? — вопрошал реб Симха Файнерман. — Если мусарник не помогает товарищу, то все разговоры о том, чтобы пренебрегать собой ради ближнего, — не более чем красивые слова. «Не объяснение главное, а дело»[144]. Так как же одно связано с другим?

Сыны Торы недовольно морщили лбы и все же снова шли к больному и не показывали при этом, что сидеть с ним для них наказание. Янкл-полтавчанин сказал, что охотнее ходил бы по Нареву, собирая хлеб и картошку для кухни и договариваясь о местах ночлега и днях еды в домах обывателей для младших учеников. Реувен Ратнер ойкал, он не готов платить из собственного кармана взнос, чтобы нанять для гомельчанина сестру-сиделку. Шимшонл-купишкинец вынужден был долго изучать мусар и размышлять о мучениях грешников в аду, прежде чем заставил себя снова пойти к больному.

Возвращались из больницы сыны Торы еще более разозленными и смущенными. Янкл-полтавчанин прекрасно разглядел, что, когда в палату заходила медицинская сестра в белом халате, в чепце на голове и в мягких тапочках, миляга Даниэл начинал сахарно улыбаться, а его глаза влажно блестели, хотя всего минутой раньше у него был отчаявшийся или злой вид.

— А как он раскован с этими белыми гусынями! — продолжал рассказывать Янкл-полтавчанин. — Даниэл знает каждую по имени. Если одна из них останавливается у его кровати и спрашивает, как дела, отчетливо видно, что это для него самое большое счастье. Как только женщина в белом халате уходит, его лицо снова киснет и он зло смотрит на обслуживающего его товарища своими бегающими глазками.

Купишкинцу Даниэл прямо сказал: «Мне стыдно перед врачами за то, что вы носите такой длинный, пожелтевший, замызганный арбеканфес». Реувен Ратнер осмелился пробормотать, что он не слишком восхищается этими сестрами милосердия, потому что они берут за свое милосердие плату. На это больной ответил с бешеной злобой, что его совсем не волнует, зачем медицинские сестры это делают, главное — чтобы они делали это хорошо. Кроме того, один больной нравится им больше, а другой меньше, хотя все платят одинаково. Из этого следует, что и медицинские сестры не всё и не всегда делают только за плату.

— Похоже, что гомельчанину нравится светский мир. Это, конечно, нездоровый мир больницы, но все-таки мир, — поделился за едой в кухне своими мыслями Янкл-полтавчанин.

— Бездельники, — вмешался Мойше Хаят-логойчанин, — ему просто нравятся медицинские сестры. Думаете, если они носят белые халаты, так они уже и не женщины?

Сыны Торы растерянно переглянулись. Наверное, можно и таким образом посмотреть на это. Но, с другой стороны, можно сказать, что, лежа в жару и в муках, Даниэл-гомельчанин просто не помнил о скромности. Но неужели правда, что и с тех пор, как жар спал, а боли ослабли, он все равно не стыдится чужих молодых женщин, особенно учитывая, что телом он тощ и щупл? Мойше Хаят увидел, что парни растерянны, и рассмеялся.

— Если бы вы были людьми на самом деле, а не по книге «Обязанность сердец» и не на ваш ешиботский манер, вы бы поняли, что именно этого и хочет Даниэл-гомельчанин. Он хочет, чтобы эти девицы в белых одеяниях прикасались своими руками к его щуплому телу, ласкали и баловали его, одевали и раздевали, кормили, как ребенка, с чайной ложечки и даже водили в уборную.

Мусарники вскочили с обиженными лицами, как будто вдруг увидели, что омывают руки и благословляют хлеб, полный червей. Один из них кипятился и говорил, что этот логойский нечестивец из нечестивцев оскверняет их стол своими словами. Другой кричал, что этот еретик говорит о Даниэле-гомельчанине вещи, которые следовало бы сказать о нем самом, потому что, как сказано, «всякий часто обвиняющий других в каком-то изъяне, видимо, сам страдает от этого же изъяна»[145]. Третий орал еще громче, что у этого вероотступника нет никаких светских знакомых, которые бы его выслушали, вот он и толкается среди ешиботников. Слух о том, за что сыны Торы злы на логойчанина и за что они ругают его на кухне, дошел до главы ешивы. Его уши загорелись и стали краснее, чем его рыжая борода. Ведь это он называл гомельчанина милягой! А теперь Даниэл скатился к нездоровому желанию, чтобы чужие женщины вертелись вокруг него! На этот раз реб Симха Файнерман говорил с учениками, не закатывая глаз, чтобы никто из них, не дай Бог, не подумал, что он имеет в виду именно его. На этот раз реб Симха указывал на учеников пальцем.

— Каждый из вас искал предлога, чтобы не ходить, и в итоге пошел с ненавистью в сердце. Больной почувствовал, что вы ненавидите его, и потому ему приятнее получать помощь от чужих женщин, чем от своих товарищей.

Ешиботники молчали из уважения к главе ешивы. Они понимали, что на словах он обвиняет их сильнее, чем в своих мыслях. По здравом размышлении, расчесав пальцами свою длинную бороду, реб Симха Файнерман пришел к выводу, что надо перевести гомельчанина на подходящую квартиру. Время от времени его будет навещать врач, а обслуживать будут товарищи по ешиве. Зундл-конотопец отправился с поручением в больницу и тут же вернулся с ответом. Больной отвечал, что будет изо всех сил сопротивляться тому, чтобы его перевозили на квартиру, потому что он там умрет, а ешива хочет, чтобы он умер.

— Он сошел с ума? — со страхом спросил глава ешивы и снова стал расчесывать пальцами свою длинную бороду до самого кончика и пришел к выводу: если больной вбил себе в голову, что его, Боже упаси, хотят убить, то не следует пока забирать его из госпиталя. Надо только надавить на товарищей гомельчанина, чтобы они снова начали ходить к нему, сколько бы им ни пришлось при этом вытерпеть.

Глава 12

Абсолютно не изменился реб Дов-Бер Лифшиц, который когда-то ездил вместе с Зундлом-конотопцем к Цемаху-ломжинцу, чтобы вернуть его на путь истинный. Дов-Бер-березинец, как его называли, когда он был холостяком, по-прежнему считал смыслом своей жизни распространение учения Новогрудка. Его короткая жесткая бородка все еще боялась расти без его согласия. А реб Дов-Бер не давал своего согласия ни на что материальное. Однако условия его жизни изменились. Из-за какой-то ссоры с раввином и с обывателями ему пришлось покинуть свою начальную ешиву в Наревке[146], местечке расположенном рядом с Наревом. Сразу же после праздника Кущей он приехал в большую ешиву и предложил создать место изучения Торы в другом местечке, куда бы могли переехать он, его домашние и часть учеников.

— Наши ученики хотят в начале семестра куда-нибудь поехать, услышать новые комментарии к Торе и поучиться, — говорил глава наревской ешивы, переступая с одной ноги на другую. — С другой стороны, на нас лежит обязанность и готовиться к урокам, и обеспечивать содержанием такое множество сынов Торы, да увеличится их число. Сейчас мы не можем отпустить старших учеников, помогающих нам вести ешиву.

— Из ваших слов выходит, что мы должны оставаться в Нареве и мыкаться, пока над нами не сжалятся, — резко ответил реб Дов-Бер. Он не считал себя достигшим выдающихся успехов в изучении Торы, и большой ешивой он тоже не управлял, поэтому обычно говорил о себе в единственном числе, «я».

— Пока что нам некого послать. Может быть, где-то около Пурима. Тогда занятия в ешиве не такие напряженные, там и посмотрим, — сказал реб Симха Файнерман чужим, холодным тоном, чтобы глава ешивы из Наревки осознал, что говорит с главой ешивы из Нарева.

Реб Дов-Бер Лифшиц больше не сомневался, что реб Симха Файнерман разводит с ним политику. Глава ешивы из Нарева всегда хотел разрушить Наревку. Нарев радуется тому, что Наревка гибнет… И реб Дов-Бер ощутил, что мысли его путаются от этой двойной войны — и с раввином Наревки, и с главой ешивы из Нарева. Пытался он поговорить и с вернувшимся с покаянием ломжинцем:

— Когда-то вы, реб Цемах, постранствовали по миру, почему бы вам не поехать поискать для меня местечко? Сам я на это не мастер.

— Если я поеду основывать ешиву, может так получиться, что я потом не смогу или не захочу вернуться, как я уже однажды сделал. — И Цемах натянул талес на голову, чтобы отгородиться им от всего мира.

Глава ешивы из Наревки обиженно молчал и думал, что по-настоящему вернувшийся с покаянием еврей обрадовался бы возможности основать новое место изучения Торы и тем самым совершить богоугодное дело. И он слишком боится покидать ешиву даже на короткое время. Значит, реб Цемаха Атласа все еще сильно тянет в светский мир… И на Дов-Бера напала грусть: если, скажем, мы все-таки найдем пару учеников, которые смогут поехать, то, кто знает, найдется ли подходящее местечко и сколько времени пройдет, пока он сможет перевести туда сынов Торы. А тем временем его семья мыкается в Наревке, а ешива, которую он построил там такими трудами, распадается, а он, неприкаянный, болтается в Нареве.

В это самое время получилось так, что реб Симхе Файнерману пришлось поехать на собрание раввинов в Вильну. Теперь глава наревской ешивы говорил совсем не так, как в первый раз: реб Дов-Бер-березинец и Зундл-конотопец должны созвать группу, в которой учился гомельчанин, и убедить учеников снова сидеть с больным. Если хорошо подумать, то этой группой должен бы руководить реб Цемах-ломжинец. Ведь Даниэл-гомельчанин и его товарищи были когда-то его учениками, совместно работавшими над исправлением своих качеств. Но реб Цемах говорит, что сейчас он не в том настроении, чтобы проводить беседы, да и не будут его слушать. Но он согласен присутствовать, если беседу будет вести кто-то другой.

— В общем, вы и будете вести беседу. Вам тоже от этого может быть польза. Только не переборщите, березинец, «после множества требуется не множество, а лишь немного»[147], — вставил в свою речь слова талмудических мудрецов реб Симха Файнерман, и реб Дов-Бер Лифшиц понять не мог, на каком он свете. Если ему доверяют вести группу исправляющих свои качества, это означает, что против него в Нареве не разводят политики. С другой стороны, в этом, собственно, и может состоять политика. Ведь реб Симха только намекнул, что и ему, главе ешивы из Наревки, может быть от этого какая-то польза. По сути же он ничего не обещал.

После того как глава ешивы уехал на собрание глав ешив в Вильну, а Янкл-полтавчанин начал войну со старостой благотворительной кассы Сулкесом, конотопец, исполнявший обязанности главы ешивы, начал торопить с созывом группы.

— А потребовав от учеников, чтобы они ходили на дежурство к больному гомельчанину, мы одновременно будем рвать куски мяса из дикаря-полтавчанина, кожу с него сдирать! — прорычал своим львиным голосом конотопец.

Но реб Дов-Бер Лифшиц вздрогнул:

— Боже упаси! Боже упаси! Янкл-полтавчанин многое делает, и не ради себя, а для других.

Реб Дов-Бер знал, что если он еще может надеяться на кого-то, чтобы тот поехал искать для него местечко, то только на Янкла-полтавчанина.

Группа собралась после вечерней молитвы во внутренней комнате синагоги. Каждый знал, что это долгая история, разговор затянется до рассвета. Во главе стола сели реб Дов-Бер-березинец и Зундл-конотопец, первый в качестве главы группы, а второй для поддержки. По обе стороны длинного стола сидели ученики, а напротив реб Дов-Бера и Зундла — реб Цемах Атлас. Желтовато-пыльный свет электрической лампы над головами играл на кожаных корешках книг в шкафах. В этом таинственном золотистом свете загадочными и задумчивыми делались заросшие лица погруженных в молчание собравшихся. Так заведено, что перед началом беседы о мусаре некоторое время вообще не разговаривают, чтобы избавиться от мыслей о материальном и погрузиться в думы о возвышенном.

Глава группы и сидевший рядом с ним Зундл-конотопец энергично раскачивались в разные стороны. Когда реб Дов-Бер-березинец наклонялся вперед и упирался грудью в край стола, Зундл-конотопец откидывался назад. Их тени на противоположной стене копировали их движения и выглядели как два великана на качелях, поспорившие, кто из них качнется выше в небо. Реб Дов-Бер сердито смотрел на ешиботников, не желавших сидеть с больным товарищем да еще и отказывающихся отправиться в путь, чтобы создать новое место изучения Торы. Им жаль оставлять мягкие кровати и регулярную трапезу. Про Реувена Ратнера говорят, что он всегда был готов одним из первых отправиться на доброе дело, но в последнее время пребывает во мраке, потому что ему не удается найти для себя хорошей партии. «Что он себе ищет, невесту на высоких каблуках? Пусть возьмет служанку! И вообще, куда ему торопиться, куда он опоздает? Опоздает получить неприятности, которые приносят жена и дети?» — смеялся про себя реб Дов-Бер и думал, что Зундл-конотопец умнее всех, потому что еще не женился. А вот Шимшонл-купишкинец, не в обиду будь сказано, глупец. Он все время только и читает молитвенник, так откуда же ему найти время на выполнение заповедей, касающихся отношений между человеком и ближним? Его прежний наставник Цемах-ломжинец оставил его посреди пути, вот он и забрел на кладбище.

Взгляд реб Дов-Бера упал на Хайкла-виленчанина и стал еще более хмурым. Этот виленчанин толком не занимается ни изучением Торы, ни мусаром. Он все время только и разговаривает с ешиботниками и смотрит, беспрерывно смотрит по сторонам. Куда он смотрит и что видит? Его валкеникский глава ешивы реб Цемах все еще радуется ему, считая каким-то аристократом, потому что тот ученик Махазе-Аврома. «А я в нем ничего не вижу! Я бы его выгнал!» — реб Дов-Бер скрутил свою бородку в жесткую остроконечную косичку, взгляд его сделался колючим.

Этот виленчанин разговаривает на языке Новогрудка, но в его речах слышится ересь. Ею несет от него, как от торговца рыбой несет селедкой, даже когда он одет в свой субботний костюм. Единственный здесь еврей, находящийся на достаточно высоком уровне духовности, — это Янкл-полтавчанин, хотя он действительно способен на дикие выходки, как в свое время его прежний наставник Цемах-ломжинец. Реб Дов-Бер не знал, как вырваться из молчания, оплетавшего его, как будто он в реке попал в место, заросшее водорослями так, что невозможно ни пойти, ни поплыть. Наконец он повернулся к человеку, на которого он вообще не хотел смотреть, к пултускому[148] хасиду.

Глава ешивы из Наревки считал, что мусар и хасидизм вместе подобны какой-то двуликой тени на стене или двуглавому орлу русского императора. Он испытывал к пултускому хасиду особую антипатию. Почему пейсы выпрыгивают из-под его шапочки, как два босоногих нееврейских мальчишки? Почему он носит такие начищенные сапожки? Это не случайно. Если в голове находится место для начищенных сапожек, в ней не остается места для служения Господу. Когда собравшиеся на кухне произносят за едой слова Торы, чтобы их убогая трапеза не была подобна жертвоприношению язычников[149], пултуский хасид жует в спешке, не поднимая головы от тарелки, как осел от мешка с ячменем, пока не слопает всё. Точно так же он и изучает Тору. Он проглатывает Гемору без комментариев, размахивает обеими руками, как ветряная мельница лопастями, закручивает какое-нибудь замысловатое толкование и пускает пыль в глаза. Всё в нем — сплошная пелена для одурачивания. Ешиботники стоят, читают будничную молитву «Шмоне эсре», пять минут, десять минут. Пултуский хасид стоит либо секунду, либо полчаса. И чем сильнее он раскачивается в молитве, тем меньше его сердце нацелено на нее. Это и слепому видно. Вот и теперь он богобоязненно раскачивается, но, сколько бы он ни делал набожного лица, сколько бы ни ойкал, заметно, что он думает о другом. Его занимает то, что он получает денег меньше, чем другие. Его обижает, что на кухне за едой ему дают, по его мнению, меньший кусок мяса. Его злит, что ему не предоставили для постоя ту квартиру, которую он хотел, а в синагоге дали самый темный угол. Только одна вещь его не раздражала — то, что его не заставляли сидеть на групповых беседах. Вдруг Зундл-конотопец загнал его во внутреннюю комнату, как загоняют курицу в хибарку к резнику. Все знали, что именно так он, пултуский хасид, и думает. Он ведь перед всей синагогой недвусмысленно заявил, что в группе мусарников ешиботников проверяют так же, как раввин разрывает ногтями кишки забитой птицы, чтобы проверить, кошерна ли она. Реб Дов-Бер неожиданно закричал безо всяких предисловий, словно пробуя голос:

— Я слыхал, будто вы, пултусчанин, говорили, что у мусарников мрачное настроение разрастается, как волосы под мышками. И вот я вас спрашиваю, что это на вас напало такое веселье?

— Кто, я?! — воскликнул пултуский хасид, хватаясь обеими руками за сердце. — Я этого никогда не говорил.

— А почему вы все время ссоритесь с оршанином и с бобруйчанином из-за места? Не место украшает человека, а человек — место[150], — гаркнул на него Зундл-конотопец.

— Кто, я?! Это мое постоянное место, — заморгал пултуский хасид и обиженно оглянулся, пытаясь понять, чем он заслужил, что именно из него делают козла отпущения.

Он рассказал длинную историю о том, как оршанин пихал его, и ему пришлось пихнуть бобруйчанина, а бобруйчанин пихнул его в ответ. Поэтому ему пришлось пихнуть в ответ оршанина…

— Не желаем этого слушать! Именно потому, что это ваше постоянное место, вы должны были уступить. Не забирать у ближнего — мало, на этом и стоит Тора, «не грабительствуй»[151], — крикнул конотопец.

Глава ешивы из Наревки с маленькой бородкой и большими глазами, взгляд которых был похож на удар ножа, крикнул еще громче:

— Тут вам не хасидская молельня, где бросаются мокрыми полотенцами, а мальчишки обращаются к старикам на «ты». Тут Новогрудок!

Хасид подскочил, начал кипятиться и доказывать, что ни в чем не виноват. Прежде чем он успел выпутаться, реб Дов-Бер Лифшиц снова качнулся и снова поразил его словом, как охотник, скачущий на коне и сбивающий стрелой птицу на лету:

— Вы тоже уже подцепили эту заразу чтения газет?

Пултуский хасид заплакал без слез и стал доказывать, что он читает только религиозную варшавскую газету, в которой ругают сионистов. Однако глава группы уже не слушал его, он снова искоса смотрел на виленчанина: что он делает среди набожных сынов Торы? Такой молодчик — смертельный яд для ешивы. Его надо остерегаться как огня. Он все пожирает глазами. А кто виноват? Виноват глава наревской ешивы, старающийся приблизить виленчанина!

Реб Дов-Бер начал говорить тихо, словно самому себе:

— Книга «Месилас ешорим» говорит, что люди забывают именно такие обязательства, о которых все знают. Поэтому-то мусарники и сидят вместе, чтобы напоминать друг другу то, что все знают и все забывают. Старые евреи с белыми бородами, гении и праведники, как реб Исроэл Салантер, его товарищи и ученики, учением которых мы живем, не стыдились друг перед другом своих недостатков. И мы, уж конечно, не должны стыдиться, потому что, покуда человек знает о своей ошибке, ему еще можно помочь. Но тот, кто не знает о своей ошибке или, что еще хуже, выдает ее за достоинство, пропал на веки вечные. И явный признак мусарника — это то, что он понимает себя и начинает с себя.

Глава группы пожевал кончик своей бороды и скривился, как будто от этих волос, которые он схватил губами, ему стало горько. Он тут же снова принялся раскачиваться.

— Так о чем мы разговаривали, господа? О том, что человек должен, прежде всего, начинать со своих собственных недостатков, говорили мы, господа. Я действительно хочу начать с себя, и вы мои судьи.

Реб Дов-Бер принялся рассказывать о своей ссоре в Наревке, и его лицо покрылось сетью морщинок. Он не мог стерпеть того, что раввин и обыватели указывали ему, как управлять ешивой. Наревкинские же евреи, со своей стороны, не могли вынести того, что он вмешивался в дела местечка. Так что же ему, молчать, видя, как бритые морды и осквернители субботы хозяйничают в общине? И как богач с грубой душой морщит нос от того, что в синагоге плохо пахнет из-за мальчишек-ешиботников, которые там ночуют? И чтобы он, реб Дов-Бер, не сказал такому неучу то, чего он заслуживает? Не ради своей чести он затеял эту ссору, а ради Царствия Небесного и теперь не должен отступать. С другой стороны, он привык изучать Тору с учениками, а на чужбине он мается без дела, его сыны Торы в местечке голодают в прямом смысле этого слова, а ешива там разваливается. Он должен был бы незамедлительно поехать назад, в Наревку, и помириться со своими противниками. Но что скажут его ученики? Им он велит жить, полагаясь на Всевышнего, а сам падает на колени перед каким-то обывателем, жертвующим на нужды ешивы черный хлеб и селедку? Ученики сочтут его обманщиком и будут поступать прямо противоположно тому, чему он учил их. Вообще, он как петух в путах — вытаскивает одну ногу и застревает другой. Так что пусть богобоязненные и совершенные скажут ему, каков выход.

Слушатели понимали, каков выход. В Наревку надо отправить пару старших учеников, которые поддерживали бы там начальную ешиву, а для реб Дов-Бера-березинца — подыскать другое местечко. Однако ешиботникам не хотелось ехать, они молчали. Реб Дов-Бер загорелся.

— Тот, кто постоянен в изучении Торы, всегда гоним. «День короток, а работы много»[152], — говорил он.

Он хотел успеть проглотить всю Тору и дать к ней все возможные комментарии. Но помнил, что он всего лишь смертный и за ним придут другие. Что же останется для них, если все возможные комментарии к Торе уже даст он? Этот вопрос становится еще труднее, когда речь идет о новогрудковских мусарниках. Ради того, чтобы вырвать еврейского ребенка из рук евсеков в России, они самоотверженно рисковали собой.

— Как же тогда получается, что сегодня, когда не надо рисковать жизнью, они ничего не хотят сделать для распространения изучения Торы? — реб Дов-Бер Лившиц повернул голову туда, где сидел реб Цемах Атлас, чтобы тот знал, что он имеет в виду именно его! — А объяснение таково, — напевно продолжил свою речь реб Дов-Бер. — Именно потому, что в нынешние времена не надо рисковать жизнью, они ослабели. Есть такой сорт людей, у которых мерой поступков является не само выполнение заповеди или совершение греха, а то, насколько они при этом рискуют. Если то, что такой человек не сдастся, будет стоить ему здоровья и даже куска жизни, он не уступит. Однако в недооценке небольшого испытания кроется самая большая опасность. Легче выдержать большое испытание, требующее напряжения всех наших сил единовременно, чем иметь дело с маленькими испытаниями изо дня в день, — вздохнул глава ешивы из Наревки и замолчал.

«Пришел учить, а оказалось, что сам учился»[153], — подумал он. Не только ломжинцу, но и ему, Дов-Беру-березинцу, было легче проявлять самоотверженность, когда он был еще холостяком в России, чем сейчас справляться с мелкими, будничными невзгодами.

Зундл-конотопец, выступавший на собрании группы в качестве поддержки реб Дов-Бера, вспылил: да как такое возможно?! Он остался старым холостяком, и его единственная радость в жизни — работать с младшими учениками, чтобы они выросли людьми, находящимися на высоком уровне духовности. О себе самом он забывает. Глава ешивы доволен тем, что у него есть помощник, поэтому и не торопится найти для него партию и даже не спрашивает, нужны ли ему деньги на новую одежду. Однако если мусарники вдруг не пойдут дежурить у больного товарища, то это конец света и надо закрывать дом мусара, как обанкротившийся лавочник закрывает свою лавку. Зундл-конотопец поискал своими пронзительными глазками, с кого начать, и снова взялся за пултуского хасида, который уже побывал козлом отпущения. Измученный до смерти этой наводящей черную тоску беседой, хасид пару раз выбегал в уборную, подолгу там задерживался, а возвратившись, долго мыл руки, после чего сосредоточенно произносил, зажмурившись, подобающее случаю благословение.

— Праведничек, мы вас знаем! — заорал конотопец. — Хасиды думают, что ребе выполняет заповеди за них, он лезет вместо них на небо. Но мусарники знают, что Тора — это обязанность каждого человека, все обязательно нужно делать самому!

Зундл распалился и начал нападать и на Янкла-полтавчанина:

— Кто был большим дикарем, чем Исмаил? Сама Тора называет его этим именем[154]. Наши мудрецы, да будет благословенна память о них, рассказывают нам, что он похвалялся перед праотцем нашим Исааком: «Тебя обрезали в восемь дней, а я согласился быть обрезанным в тринадцать лет». На это ответил ему Исаак, что, если Всевышнему будет угодно, он готов пожертвовать даже своей жизнью. И он действительно продемонстрировал это во время своего жертвоприношения. Мораль этого рассказа состоит в том, что дикарь всем мозолит глаза, да еще и похваляется, что ведет войну во имя Царствия Небесного. Но по-настоящему богобоязненный и честный человек неспешен и деликатен. Если надо, он жертвует собой, не надо — сидит спокойно.

Янкл-полтавчанин завертелся, как будто скамья под ним раскалилась. Он ждал, пока Зундл-конотопец заговорит с ним прямо, а не намеками. Тогда он ему ответит, ох как он ему ответит! Но реб Дов-Бер Лифшиц не хотел войны с Янклом-полтавчанином, единственным изо всей компании, кто все-таки выезжал иной раз основывать начальную ешиву в каком-нибудь местечке. Поэтому реб Дов-Бер прервал распаленного конотопца и возобновил разговор о ешиботнике, лежавшем в больнице. Товарищи Даниэла-гомельчанина говорили, что он стал придирчивым, капризным, что он неблагодарен. Это как раз то, чего требуют светские, — чтобы ближний, нуждающийся в заботе, не слишком их утруждал. При этом он должен иметь несчастный вид. Если он разорился и не хочет сдаваться, то, пожалуйста, пусть умирает с голоду. Так что же? Пусть у светских нет терпения для больного и нуждающегося, так ведь они и не верят во Всевышнего, который многотерпелив и к ним тоже. Но как же это получается, что сыны Торы не знают, как надо проявлять доброту?

— За дни моих мытарств я многого насмотрелся, — печально покачал головой реб Дов-Бер, вспоминая, сколько нападок и обид ему пришлось вытерпеть от наревкинских благотворителей.

Есть даже милосердные люди, которые на самом деле являются скрытыми завистниками. Они чувствуют себя неполноценными по сравнению с успешными и талантливыми людьми и поэтому днем с огнем ищут неудачников. Такие фальшиво-милосердные люди постоянно ходят и вздыхают, что весь мир — суета сует и что только то скудное добро, которое они делают, позволяет им оставаться в живых…

Погруженный все время в молчание, лучившееся печалью и похожее на свечу в тумане, создающую вокруг себя круг желтого света, сидел Цемах Атлас, опустив голову на грудь, и слушал. Он знал, что устами реб Дов-Бера-березинца говорят и его собственные обиды и претензии. Но реб Дов-Бер, при всех выпавших на его долю испытаниях и провалах, остался цельным человеком. Он рассорился с раввином и обывателями, но не с Торой. И никогда не отступал от прямого пути. Он должен был бы стать вернувшимся с покаянием, потому что вернувшийся с покаянием — это человек, чья жизнь собрана из обломков и черепков, как расколотый глиняный горшок.

Глава 13

Дверь резко распахнулась, во внутреннюю комнату ввалился Мойше Хаят-логойчанин. У него был такой вид, как будто он только за пару минут до этого вышел с дружеских посиделок и вот снова туда вернулся. Его появление вызывало тихую панику, у ешиботников вытянулись лица. Двое старших перестали раскачиваться и обменялись взглядами с реб Цемахом-ломжинцом, который сидел в унынии. Цемах понимал, что если бы он не присутствовал на этом собрании, логойчанину не хватило бы наглости и, главное, интереса прийти сюда.

Мойше Хаят проворно уселся на свободное место между Реувеном Ратнером и Шимшонлом-купишкинцем. Оба они сразу же отвернулись от него, но Мойше Хаят сделал вид, что не заметил произведенного его приходом впечатления. Понемногу ешиботники начали приходить в себя. Все они понимали, что надо не замечать непрошеного гостя и не выходить из себя из-за него. Реб Дов-Бер некоторое время собирался с мыслями, прежде чем снова заговорил:

— Так о чем мы, господа? Мы говорили о различии между людьми этого света и людьми Торы. Казалось бы, человек, отказывающийся от удовольствий, не может быть добрым и мягким, потому что он постоянно занят самой тяжелой войной, войной с соблазном. Человек духа по своей природе действительно строг, а человек, погруженный в материальное, выглядит веселым, раскованным, выглядит человеком с хорошим характером. Почему же человек этого света должен плохо относиться к другим, если он так хорошо относится к себе? Но доброта светского человека поверхностна. На самом деле по пути к осуществлению своего недостижимого вожделения он растопчет всех и вся. Человек, наслаждающийся радостями этого мира, может быть весьма добродушным, но только после того, как на какое-то время насытится удовольствиями. Однако добродушие отнюдь не всегда означает добро, точно так же, как мудреность совсем не обязательно подразумевает мудрость. А как раз аскет, всю свою жизнь ведущий ожесточенную войну против соблазнов, поможет от всего сердца там, где Тора велит помочь. Он не знает, что значит сдаваться; человек, живущий ради цели, выставляющий самому себе счет, и других не оставит без учета; человек духа умеет давать — где и когда нужно. И этому качеству он научается у Владыки мира, «если Он милосерден, то и ты милосерден»[155]… Вы хотели что-то сказать, виленчанин? — повернулся реб Дов-Бер Лифшиц к Хайклу, и складочки вокруг его глаз стали жесткими, как веревки.

— Нет, я ничего не хотел сказать, — ответил Хайкл и все-таки выдвинулся вперед. — Если верить этому, то получается, что, кроме людей Торы, весь мир состоит из одних нечестивцев.

— Конечно, это мир, состоящий из одних нечестивцев! — крикнул Зундл-конотопец и посмотрел на реб Цемаха Атласа с упреком за то, что тот не рассказал этого своему валкеникскому ученику.

Но виленчанин терпеть не мог, когда на него кричат, и сразу же ответил:

— Невозможно представить, чтобы человек полностью вылез из кожи и делал добро безо всякой корысти. Даже когда совершающий доброе дело не рассчитывает на почет и вознаграждение, потому что тот, кому он помогает, ранее уже помог ему или может помочь в будущем, — он делает это, чтобы отблагодарить свое везение за то, что не с ним случилась беда. Или же он помогает ближнему из страха, то есть хочет подкупить судьбу, чтобы с ним не произошло то же самое. Или же он делает добро пострадавшему, чтобы потом иметь возможность спокойно наслаждаться жизнью. Есть и те, кто по своей природе просто не могут быть скупыми и каждому дают то, что у них просят. В каждом случае можно искать и найти своекорыстную причину, побуждающую человека творить добро.

Виленчанин едва успел закончить, как реб Дов-Бер Лифшиц уже начал возмущаться услышанным. Что он хочет сказать своими словами о том, что творящий добро делает это из страха, чтобы таким образом подкупить судьбу? Как такая идея могла прийти в голову верующему еврею? Вместо того, чтобы говорить о Провидении, виленчанин говорит о судьбе, и, по его словам, получается, что судьба — это какой-то хищник, которого постоянно нужно кормить, чтобы он не напал на человека и не пожрал его. Фу! От таких речей пахнет нечистотой и ересью, как пахнет лекарствами в комнате тяжелобольного.

— Теперь я должен коснуться такого выдающегося своей мудростью вашего высказывания, как то, что есть люди, неспособные по своей природе быть скупыми! Неужели мы говорим о нечестивцах? Разве мы говорим о гуляках и растратчиках? Нет, мы говорим о мусарниках и людях духа!

Хайкл хорошо запомнил несколько своих бесед с бывшим директором валкеникской ешивы. Теперь реб Цемах Атлас сидел и молчал, как будто укрытый облаком; и чем дольше он молчал, тем больше становилось облако вокруг него. Реб Дов-Бер Лифшиц говорил снова о человеке, как будто, кроме этого сына Адамова, в мире ничего не было. Хайкл все еще не мог забыть валкеникского леса с тремя реками, соединявшимися за местечком. Там, где они сливались в единый поток, невооруженным глазом был видно, какие они разные по цвету: одна река — сине-зеленая, другая — серая, как свинец, а третья — прозрачно-желтая. Если окунуть руку в воду в том месте, где три реки сливаются, чувствуешь теплое течение и холодное течение. Ешиботники на даче в Валкениках никогда на это не смотрели. У директора ешивы реб Цемаха Атласа вообще не было чувства прекрасного. Он не ощущал ни красоты живого дерева, ни красоты сделанного из него орн-койдеша. Махазе-Авром тоже не раз отвечал Хайклу на его постоянные вопросы о том, почему тот не восхищается лесом: «Я не могу всего успеть». Махазе-Авром всю жизнь был погружен в Талмуд и в труды комментаторов. Мусарники копаются в душевных силах человека, но Хайкл думал, что мир гораздо больше и интереснее человека.

Хайкл снова прислушался к беседе. Говорил Реувен Ратнер. Он приподнимал по привычке свои тощие плечи и шевелил пальцами, словно ощупывая ими слова. Люди, говорил он, принадлежат к печальной семье «сидящих во тьме и мраке»[156]. Может быть, когда-то и рождался какой-нибудь счастливый принц. Однако никто никогда не умирал счастливым принцем. С другой стороны, человек — это венец Творения, сотворенный по образу и подобию Божьему. Своим хорошим или дурным поведением он исправляет или портит все Творение. Это возлагает на него огромную ответственность, потому что, если в его служении Творцу или в помощи, которую он оказывает ближнему, имеются нечистые намерения, он способен разрушить миры.

Реб Дов-Бер Лифшиц морщился и крутился на своем месте. Ему хотелось воскликнуть, что Реувен Ратнер говорит как каббалист, а ведь он не хочет идти дежурить у постели больного товарища и не хочет никуда ехать основывать новое место изучения Торы. Но так резко с Реувеном Ратнером говорить было нельзя. Он принадлежал к числу самых лучших учеников, и он искал себе невесту. Поэтому реб Дов-Бер молчал, рассерженный этими разговорами, в которых, кроме красивости, не было ничего. Сидевшие вокруг него ешиботники тоже молчали. Может быть, именно потому, что никто не откликнулся, Хайкл-виленчанин снова заговорил, хотя потом сам не мог понять, что его к этому подтолкнуло:

— Человек — это не венец Творения, и мир не был сотворен ради него. Человек даже глубже и интереснее, когда мы смотрим на него как на часть Творения, а не как на главный его смысл. Он лишь одна комнатка в большом здании Творения, и мы должны стремиться узнать, каково все здание целиком. Для этого мы должны понять, что комнатка предшествует находящимся в ней предметам. То есть само по себе сотворение человека и его привычки предшествуют его образу жизни. Когда кто-то слышит, как поют птицы, ему становится легче на сердце, потому что в пении птиц он слышит, что и дурные сны прошедшей ночи, и заботы нового дня не вечны. Человек чувствует, даже если не думает об этом, что не с него началось Творение и не на нем оно закончится. Он ведь знает, что птицы, как правило, живут меньше него и способны защитить себя еще меньше, чем он, и тем не менее они поют! И от этого у смертного становится легче на душе, именно потому, что он не видит себя в качестве центра мироздания и понимает, что не способен познать самого себя, если не познает окружающего мира.

Ешиботники сидели, наморщив лбы, с отчужденными лицами, хотя, разговаривая с виленчанином наедине, они могли иной раз услышать от него еще более резкие и не соответствующие религиозному образу мыслей слова. Конотопец буравил Хайкла своими пронзительными глазками, а реб Дов-Бер Лифшиц смотрел на него долго из-под нахмуренных бровей, прежде чем ответить.

— Вы говорите, что нельзя познать самого себя, если не познать окружающего мира. А мусарники говорят наоборот: нельзя познать мира, если не познать себя. Основа основ мусара: познай самого себя!

— «Человек, познай самого себя», — сказал еще Сократ за тысячи лет до того, как это сделали новогрудковские мусарники! — вдруг с яростью вмешался в разговор Мойше Хаят-логойчанин.

— Ну да, Сократ из мудрецов Греции[157], ученик Платона, — с пренебрежением бросил через плечо реб Дов-Бер, словно предостерегая ешиботников, чтобы они даже голов не поворачивали к логойчанину.

— Сократ — учитель Платона, а не его ученик, — поправил Мойше Хаят-логойчанин.

— Откуда вы знаете, что Сократ — это учитель Платона, а не ученик? — спросил, все еще не поворачиваясь и не глядя на него, реб Дов-Бер.

— Что значит, откуда я знаю? Кто этого не знает? В каждой книжке черным по белому это сказано! — крикнул логойчанин, ожидая, что сидевшие с отсутствующими лицами ешиботники вмешаются.

— Значит, у вас в книжках ошибка, — спокойно ответил ему глава ешивы из Наревки.

— Ошибаетесь вы, а не книжки. Сократ — учитель Платона, а не его ученик. Его учитель! Его учитель! — кричал логойчанин, схватившись за голову, как будто кровеносные сосуды в его висках полопались.

— Он прав, Сократ — учитель Платона, а не его ученик, — сказал Зундл-конотопец, со страхом глядя на главу группы, позволившего из-за какой-то глупости втянуть себя в спор с безбожником.

Реб Дов-Бер Лифшиц видел по лицу Зундла-конотопца и по лицам других сынов Торы, что на этот раз ошибся. Реб Дов-Бер ссутулился и заговорил мягко: да, теперь он припоминает, что Сократ — это учитель Платона, а не наоборот. Собственно, нет ничего нового в том, что один мудрец из многих мудрецов народов мира говорит то же самое, что и мусар. Мусар совсем не претендует на то, чтобы сказать нечто совершенно новое, и вообще это не новая система в иудаизме. Разве что — в пути воспитания человека посредством напоминания ему о его обязанностях, о которых он знает, но забывает, как уже говорилось раньше. В этом тоже видна разница между светскими авторами и людьми Торы. Древние гении в предисловиях к своим книгам писали, что они пришли в этот мир не для того, чтобы сказать нечто новое. В то же время каждый из нынешних писак уговаривает сам себя, что открыл какую-то новую звезду. Но точно так же, как велико расстояние от звезд до земного шара, далеко расстояние и между тем, что человек знает, и тем, чему он следует на практике. Кто из нас более велик, чем Аристотель? Он, кажется, третий после Сократа и Платона. О нем говорится в одной книге, что однажды его нашли у блудницы. А когда его спросили, как такое возможно, он ответил: «Сейчас я не философ Аристотель».

— Это ложь, и к тому же глупая, — сказал Мойше Хаят-логойчанин, сняв очки, и потер переносицу. — Вполне может быть, что Аристотель имел дело со многими распутными женщинами, а не только с одной блудницей. Однако никто из сочинителей ничтожных религиозных книжонок при этом не присутствовал.

— Мы верим мудрецам, — вежливо улыбнулся реб Дов-Бер, и было похоже, что все сидевшие за столом согласны с ним.

Это еще больше завело логойчанина, и он принялся швырять слова, как камни:

— Мусарникам хорошо и приятно в их невежестве, как червяку в хрене. Они убедили сами себя, что знают мир. Правда же состоит в том, что они умеют почесываться. Хайкл-виленчанин прав, сам человек предшествует своему образу жизни. Так с одним человеком и так же со множеством людей. Умирает человек, а вместе с ним умирает его Бог, являющийся не чем иным, как его человеческими качествами, разумом и чувствами. Гибнет народ, а вместе с ним умирает характер народа, его жизненный распорядок и его историческая судьба. Нет такой правды, которая была бы вне человека и которая была бы для всех одинакова, как верно сказал виленчанин…

— Я этого не говорил! — вскочил с места Хайкл.

— Потому что у вас нет мужества, чтобы говорить открыто и ясно, но вы это имели в виду, — рассмеялся логойчанин и снова принялся ругать мусарников.

Они, мол, наносят человеку самые глубокие раны тем, что уговаривают его переломить свой характер. Они признают, что война с соблазном — самая тяжелая из войн, и все же ненавидят каждого, кто не способен выстоять в этой войне. Они убеждают себя, что они единственные честные люди на свете, населенном сплошными нечестивцами и грешниками. Утешаются тем, что у светского человека нет радости от жизни, потому что тот не может достичь желаемого. В то же время они говорят, что наказание за преступление определяется удовольствием, полученным от него. Вот и получается, что ад должен вечно пустовать, потому что, если верить им, человек, живущий радостями этого мира, не получает удовольствия от своей жизни. Однако же они засаживают в ад весь мир, кроме новогрудковских ешиботников. И делают это от зависти к светским людям! Точно так же они говорят о милосердии, оставаясь при этом самыми жестокими людьми. Что может быть более жестоким, чем требовать, чтобы человек отказался получать удовольствие даже от своих добрых дел?

— Значит, мы безжалостные, а вы жалостливый? — пожал плечами реб Дов-Бер Лифшиц.

Зундл-конотопец прорычал своим львиным голосом:

— Мы вам завидуем?

— Да, завидуете, потому что я не боюсь сказать вслух то, о чем вы боитесь даже подумать. Я и милосерднее вас: я ни от кого не требую, чтобы он жертвовал собой! — крикнул логойчанин, распаляясь все больше.

Ведь мусарники любят опираться на мнение мудрецов Талмуда, вот и он тоже хочет сказать свое слово, опираясь на мнение талмудических мудрецов. Гемора рассказывает, что в грядущем Всевышний, да будет благословенно Имя Его, свяжет соблазн зла и заколет его. При этом и праведники, и нечестивцы будут стоять и плакать. Нечестивцы будут плакать из-за того, что не могли справиться с соблазном зла, слабым и тонким, как перышко; праведники будут плакать потому, что сумели справиться с соблазном зла, большим, как гора. Сам Бог, говорит Гемора, тоже будет плакать. Ладно, от чего плачут нечестивцы, мы понимаем. Заколотый соблазн зла видится им тонким, как волосок. Они плачут, что не сумели преодолеть такой слабый соблазн зла и из-за этого потеряли Грядущий мир. Но почему заколотый соблазн зла выглядит в глазах праведников большим, как гора, и почему они плачут? Ответ в том, что каждое неисполнившееся желание кажется большим. И всегда, всегда плачет в человеке тоска по его неосуществленному желанию. Даже праведники, воскресшие из мертвых и видящие, как нечестивцы плачут от раскаяния, потому что они поддались и за это погрузятся в вечные страдания и вечный позор, — даже они, праведники, плачут, потому что когда-то ушли из этого мира с неосуществившимися желаниями. Неутихающие всхлипывания по поводу выдуманного и недостигнутого счастья придают ему размер горы. Все наслаждения Грядущего мира, дня, который весь — суббота, весь — праздник, даже если человек верит в это полной верой, не могут насытить и утешить его в его горе и смущении из-за того, что ему пришлось отказаться от того, что он желал на протяжении многих лет. Тот, кто мучает себя по-настоящему, стараясь быть аскетом, знает, что от соблазна зла невозможно избавиться. Только новогрудковские трепачи думают, что человек свободен и может делать все, что захочет,

— Самый большой трепач — это вы! Праведники плачут от радости, что они не уступили соблазну зла! — ответил ему реб Дов-Бер Лифшиц.

Двое эмоциональных ешиботников, Янкл-полтавчанин и пултуский хасид, прямо покатились со смеху. Более сдержанные парни улыбались молча. После долгой и утомительной, затянувшейся за полночь беседы скандал, устроенный еретиком, стал для всех отдыхом. Все оживились, как мальчишки в хейдере перед переменой. Один Цемах Атлас еще глубже погрузился в оцепенение и грусть. После всех мытарств, которые он принял на себя во искупление своей вины по отношению к умершей амдурской невесте, он последнее время очень сильно тосковал по мужней жене, по Роне, младшей дочери валкеникского резника. Чем больше он старался вырвать ее из своей памяти, тем чаще она стояла перед его глазами, и он со страхом спрашивал себя: может быть, он раскаивается в том, что в Валкениках не уступил своему влечению? Поэтому слова логойчанина звучали для него как отзвук его собственных мыслей.

— Отступник и сластолюбец не может себе представить, что есть праведники, которые не сожалеют о том, что не уступили соблазну зла, — говорил реб Дов-Бер Лифшиц, задрав свою бородку к потолку.

— Он даже не находится на уровне тех нечестивцев, которые хотя бы с опозданием раскаялись в своих деяниях, — орал конотопец Янклу-полтавчанину, как будто они никогда и не ссорились.

А Янкл отвечал ему:

— Логойский раввин послал своего драгоценного сына в нашу ешиву, чтобы тот не вырос в России большевиком и комиссаром. Но так же, «как собака возвращается к своей блевотине»[158], его тянет к нечестию, — и полтавчанин повернулся к логойчанину и дразнил его: — Бе! Вы опровергнуты! Вас загнали в угол!

Но веселее всех кричал пултуский хасид:

— У нас в молельне его бы так выпороли, что у него бы задница раздулась, как гора, — и хасид окидывал быстрым взглядом внутреннюю комнату, словно ища скрученное полотенце, чтобы отхлестать им еретика.

— Дикари! Сумасшедшие! — вскочил с места логойчанин и посмотрел горящими глазами на Цемаха-ломжинца. — А вы что скажете, вернувшийся с покаянием? Вы тоже смеетесь надо мной? Ага, молчите, знаете, что я прав! Тьфу на вас, вшивые бездельники! — И он выбежал из комнаты, хлопнув дверью.

Электрическая лампочка, висевшая на длинном проводе над столом, качалась, и тени на стенах тоже раскачивались, словно пораженные тем, что в ешиве держат такого провокатора и богохульника.

Глава 14

В группе принимавших на себя особо строгие ограничения когда-то давно, несколько лет назад, был один красненский[159] паренек по имени Ошер-Лемл. Цемах-ломжинец тогда не слишком высоко ценил его. Этот ученик казался ему постоянно заспанным, туповатым, немыслящим. Промолчав, сидя среди товарищей, целый вечер, как будто он думал Бог знает о чем, Ошер-Лемл мог вдруг сказать: «Завтра десятое тевета»[160], как какой-нибудь помощник синагогального служки, объявляющий об этом обывателям с бимы. Но когда Цемах Атлас вернулся в ешиву, Ошер-Лемл-краснинец уже слыл праведником.

Он происходил из состоятельного дома, так что у него была красивая одежда и жил он на хорошей квартире. Тем не менее он часто оставался ночевать в синагоге на жесткой скамье. По ночам в ешиву приходили прямо с поезда сыны Торы. Иной раз это был новый ученик, а иной раз — парень, давно уже учившийся в ешиве, но не желавший будить в такой поздний час обывателей, у которых был на постое. У краснинца был ключ от дома, где он жил, и он отводил гостя в свою комнату. Чтобы гость не чувствовал себя неудобно, оттого что занимает его кровать, Ошер-Лемл рассказывал ему, что как раз сегодня он собирался совсем не спать и провести всю ночь в изучении Торы. Потом он возвращался в синагогу и встречал там еще одного гостя, приехавшего поздним поездом. Тогда Ошер-Лемл-краснинец уступал ему скамью, на которой спал в синагоге. Гость не хотел ложиться, краснинец долго молчал и наконец говорил: «Если вы ляжете на моей скамье, я себе постелю на другой, а если нет, то мы вместе просидим до утра». И у гостя не оставалось иного выхода, кроме как ложиться спать. Иногда Ошер-Лемл оставался дремать в уголке большого зала синагоги, чтобы веселее было боявшемуся темноты набожному молодому пареньку, оставшемуся изучать Гемору со свечкой в руке. Предметы одежды Ошера-Лемла подолгу переходили от одного ешиботника к другому, пока не возвращались обратно. Но он не помнил или делал вид, что не помнит, что пальто принадлежит ему, чтобы взявшему вещь взаймы не надо было оправдываться, что он долго задержал пальто у себя и малость сносил его.

Когда ешиботники шли, как это у них называлось, на «биржу», двое младших учеников становились по обе стороны от Ошера-Лемла и говорили ему, что хотят услышать из его уст слова Торы. Тогда Ошер-Лемл поспешно сам становился с краю и просил оказавшегося в середине паренька, чтобы тот сказал ему свой комментарий на слова Торы. Паренек не заставлял себя долго упрашивать и начинал говорить, размахивая руками: «Прямое толкование как раз прямо противоположно…» — а краснинец при этом радовался. Такое поведение противоречило заведенным в ешиве порядкам. Однако каждый понимал, что Ошер-Лемл хотел таким образом добиться, чтобы младший ученик обрел уверенность в себе, потому что тогда он будет ощущать ответственность и по отношению к другим. Ошер-Лемл не принадлежал к какой-либо определенной группе. Иногда он сидел с одной группой, а иногда — с другой. Парни спорили до полуночи, а он молчал, ссутулившись и опустив веки, как будто погрузившись в дрему. Черная борода закрывала его щеки почти от самых глаз, прятала рот и подбородок. По внешнему виду Ошера-Лемла нельзя было понять, о чем он думал, но все знали, что чужие красивые слова превращаются у него в красивые дела. Так что сколько бы ни кипятились и ни препирались ешиботники, они постоянно слышали молчание краснинца, покорявшее всю группу. Все следили за выражением его лица, пытаясь понять, о чем он думает. Как-то на собрании молодых парней, беседовавших об учении и мусаре, один из них спросил его:

— Реб Ошер-Лемл, почему вы молчите? Скажите правду, вы кому-нибудь завидуете или нет?

— Конечно, завидую, — удивился краснинец этому странному вопросу. — Я завидую каждому, у кого есть хорошая голова.

Когда ближайшие товарищи Даниэла-гомельчанина перестали приходить дежурить у его постели, выяснилось, что краснинец навещает его. Как часто он навещал больного и как они общались между собой, никто не знал. Только на следующий день после собрания группы принимавших на себя особо строгие ограничения ешиботников, закончившегося ничем из-за скандала, устроенного логойчанином, в ешиве заговорили о том, что Даниэл-гомельчанин останется без надзора. Тогда Ошер-Лемл-краснинец сказал, что за больного не надо беспокоиться, потому что он, краснинец, уже давно ходит к нему. То, что Ошер-Лемл это делал, а никто об этом не знал, вполне соответствовало его характеру и поведению. Однако краснинца все же спросили, не кричит ли гомельчанин на него, как кричал на других товарищей, что, мол, когда они его обслуживают, у них дрожат руки, как будто они хотят его задушить. Ошер-Лемл, по своему обыкновению, долго молчал, а потом из-под густых волос, закрывавших его лицо, медленно появилась улыбка.

— Даниэл-гомельчанин даже согласился переехать к Генеху-малоритчанину[161]. Мы с Генехом меняемся на дежурстве в больнице день за днем, а моя квартирная хозяйка охотно согласится пустить в свой дом больного.

Про Генеха-малоритчанина говорили, что он учится так же легко и непринужденно, как отплясывает на празднике Симхастойре своими длинными ногами профессионального танцора. Рядом с раскрытым томом Геморы он держал Маймонида, а также пару трудов поздних комментаторов[162] — и листал их. Взгляд туда, взгляд сюда, и вот он уже наморщил лоб и понял, в чем дело; в его мозгу прочно отложилась еще одна выученная тема. При изучении мусара он тоже вел себя иначе, чем остальные. Один поддерживал опущенную голову руками и бормотал, как из бездны; другой лупил кулаком по стендеру, третий бегал по синагоге и выкрикивал отрывочные фразы. Генех стоял, поставив одну ногу на скамью, опираясь подбородком на ладонь правой руки, и издали заглядывал в книгу «Месилас яшорим», лежавшую на подоконнике. Молодым пареньком он входил в группу принимавших на себя особо строгие ограничения, которую возглавлял Цемах-ломжинец. Но Генех редко приходил на беседы, потому что они затягивались до самого утра, и из-за этого он не успевал выспаться. В противоположность оборванным новогрудковцам, он всегда ходил аккуратно одетым. Его никогда не видели разозленным или возбужденным, однако не видели и того, чтобы он что-то делал ради товарища.

Цемах-ломжинец, который прежде не слишком ценил Ошера-Лемла-краснинца, потому что он был начисто лишен яркости, еще меньше ценил Генеха-малоритчанина, потому что тот был уж слишком талантлив. «Человек для труда рожден»[163], каждый ищущий пути мучается, стараясь достичь более высокой ступени морального развития, но малоритчанину все удается легко. Он ни с кем не ссорится и с самим собой тоже живет в мире. Он улавливает самое сложное дело с одного взгляда, считает выученные темы так же, как, наверное, пересчитывает постиранные рубахи и как будет после свадьбы пересчитывать сотенные купюры из большого приданого, которое получит. Так полагал когда-то Цемах-ломжинец. Но, вернувшись из светского мира в ешиву, он увидел, что неправильно оценивал малоритчанина.

Генех знал, что у него слабое сердце, и не рассказывал об этом, пока однажды с ним не случился приступ. Тогда все поняли, почему он берегся, и начали окружать его заботой и любовью. Однако некоторые решили, что малоритчанин не рассказывал о своей болезни, чтобы это не повредило его сватовству. Позднее стало известно, что, когда ему предлагают партию, он сам рассказывает о своем пороке сердца — и предлагавшая сватовство сторона сразу же отказывается от предложения, хотя малоритчанин очень нравился девушкам. Он был высоким, стройным и всегда тщательно следил за своей внешностью. В нем даже трудно было распознать сына Торы, если бы не его ешиботницкая привычка носить шляпу сдвинутой на самый затылок, чтобы свободнее было вдумываться в изучаемую тему. Глава ешивы, здороваясь с ним, называл его просто по имени.

— Генех — один из лучших наших учеников. Он подробно излагает содержание урока не для того, чтобы показать остроту своего ума, а потому, что хочет, чтобы мы лучше разъяснили тему тем, кто не понимает. Кроме того, что он очень талантлив, он выделяется и своими человеческими качествами. Главное, чтобы он был здоров, ой, чтоб он только был здоров! Спасибо Господу, Излечивающему болящих, который дал ему достаточно ума, чтобы беречься.

Часто видели, как Генех стоял за бимой в окружении компании молодых парнишек, погруженных в замысловатую полемику. Локтем одной руки он опирался о перила бимы, а второй все время передвигал на голове шляпу. Его лицо сияло от удовольствия тем сильнее, чем больше кипятились вокруг него молодые сыны Торы, демонстрируя остроту своих умов. Лишь время от времени он вставлял слово, чтобы вывести спорщиков на верный путь, а потом продолжал радоваться тому, как ученики изощряются в своих комментариях, споря между собой певучими голосками. В последнее время он еще чаще проводил время в обществе младших учеников. Товарищи заметили, что морщины на лбу Генеха разгладились, щеки пополнели, вид стал спокойней, но его улыбка светилась чистой тоской. Ешива узнала, каким необычным и нерадостным образом малоритчанин стал женихом.

Он переехал на новую квартиру, к бедной семье, где к нему относились как к родному. Сначала он этого не замечал, потом удивлялся, а когда понял причину такого отношения, то молча согласился. У его квартирной хозяйки, вдовы, был полный дом дочерей. Вот ей и пришло в голову, что она тоже заслужила перед Богом иметь ученого зятя. Женщина знала, что для богатых семей ее квартирант представляет собой хороший товар с изъяном; она же думала иначе. Получая месячную оплату за комнату, которую занимал малоритчанин, она говорила жене главы ешивы: «Ничего нельзя знать. Все мы у Бога в руках». Хозяйка хотела, чтобы ешива знала о ее видах на квартиранта. Поэтому она постоянно хвалилась перед чужими людьми, что ее дочери просто-напросто влюблены в него. Товарищи Генеха поняли, что он согласен на бедную и простоватую партию, потому что не ожидает ничего лучшего для себя. Делать вид, что они якобы радуются его счастью или вообще ни о чем не знают, было бы двуличием. Поэтому товарищи говорили с ним так, как будто они давным-давно поздравили его и уже выпили на его помолвке. Они якобы уже знали все детали сватовства, и им больше не о чем было его спрашивать.

Поэтому в ешиве не удивились тому, что малоритчанин добился от квартирной хозяйки, чтобы она приняла в дом больного: женщина и ее дочь хотели понравиться жениху и потому были добры к его товарищу. Удивительным было то, как удалось повлиять на больного, чтобы он согласился перейти из больницы на квартиру, ведь раньше он об этом и слышать не хотел и кричал, что его хотят уморить. Но самым удивительным было видеть жениха, бравшего на себя такую обузу, приводя в дом больного, капризного и постоянно всем недовольного Даниэла-гомельчанина. Больше всех над этой загадкой бился Цемах Атлас: как могло случиться, что именно Генех-малоритчанин вырос таким прекрасным, умным, терпеливым, добрым и заботливым, хотя он и не работал над собой, стремясь достичь совершенства, и вообще не считался мусарником.

Глава 15

В упавшей на местечко темноте женщины в платках потянулись по наревским переулкам, храня траурное молчание, как толпа вдов на обратном пути с кладбища. Они шли долго, сгорбившиеся и промерзшие, пока не дошли до синагоги Ханы-Хайки. Ешиботники подняли свои бледные заросшие лица от томов Геморы и посмотрели на женщин, окруживших Янкла-полтавчанина и что-то ему говоривших. Полтавчанин вскочил с таким страхом и с таким отвращением, как будто женщины требовали от него вылезти из одежды и забраться в саван. В синагоге воцарилась тишина, и сыны Торы у своих стендеров услыхали, как женщины говорят:

— Какая вам разница, ребе? Езжайте себе изучать Тору в какое-нибудь другое место, а нам дайте спокойно жить на свете. Этот реб Зуша Сулкес вообще больше не захотел быть старостой. Мы ему в ноги кланялись, и обыватели тоже за нас просили, и он согласился управлять благотворительной кассой. Но староста требует, чтобы вы больше не появлялись в синагоге. Если не пойти ему навстречу, он не захочет быть старостой, и нам с нашими малыми детьми придется собирать милостыню на кусок хлеба.

Подвергшийся нападению Янкл-полтавчанин едва вырвался на зимнюю улицу и крутился там в одной ермолке на голове и без верхней одежды, пока женщины не разошлись. На следующий день обыватели тоже предостерегли учеников и преподавателей ешивы, что, если этот парень, устраивающий дикие выходки, не уедет, бедные торговки будут снова стоять у дверей синагоги и не пустят внутрь ешиботников. Зундл-конотопец и другие старшие ешиботники ответили, что они ничего не решают. Надо подождать, пока глава ешивы вернется из Вильны с собрания глав ешив. Он уже скоро вернется.

Янкл-полтавчанин чувствовал, что ему придется на какое-то время смыться. О том, куда поехать, он не беспокоился. Он будет желанным гостем в любой новогрудковской общине «Бейс Йосеф», в которую приедет. Однако ему не хотелось выглядеть проигравшим. Именно тогда ему выпало распределять порции еды на кухне, потому что каждую неделю этим занимался новый ешиботник. За столом, странно скукожившись, сидел Мойше Хаят-логойчанин. Его всегдашняя деланная беспечность исчезла. Его еще жег изнутри смех мусарников, которые пару дней назад, как палками, прогнали его с собрания своими издевками. Теперь, за едой, те же самые парни враждебно молчали, и можно было догадаться, что они думают, как от него избавиться. Янкл-полтавчанин вышвырнул бы его вон, как выбрасывают в помойный ящик провонявшую селедку. Однако после истории со старостой благотворительной кассы Сулкесом полтавчанин стал осторожнее. Он знал, что руководство не хочет трогать наглого еретика. Поэтому он подал его долю этому презираемому и презирающему с таким выражением лица, как будто говорил: «Жри и подавись».

В кухне сидел и Мейлахка-виленчанин. Его глаза горели огнем победы. Хотя он был самым молодым в ешиве, он добился при помощи бывшего директора валкеникской ешивы, чтобы ему не надо было больше ходить по заранее определенным дням есть в дома обывателей и приходить на беседы в группу Янкла-полтавчанина. Он сидел себе за столом среди взрослых, а реб Янкл, глава его группы собственной персоной, его обслуживал. Полтавчанина не волновало, что этот шпингалет про него думает, но молокососа следовало воспитывать. Поэтому он пододвинул Мейлахке-виленчанину его миску супа с куском легкого и сказал:

— Если паренек-гордец хочет есть именно на кухне, а не у какого-нибудь обывателя, мы позволяем ему есть на кухне; а если паренек обжора, мы позволяем ему быть обжорой.

Круглые щечки Мейлахки вспыхнули, а глаза повлажнели, точно так же, как за три года до этого в Валкениках, когда ему говорили дурное слово. Однако, хотя Мейлахка все еще был так же чувствителен и больше не мог притронуться к еде, он сдержался, не издал ни звука, и ни единой слезинки не показалось в его глазах. Он сидел, опустив голову, смотрел в свою миску и молчал. Окружавшие его старшие ешиботники либо не заметили этого, либо это их не волновало. Только Мойше Хаят-логойчанин искоса взглянул на него.

На этот раз ешиботники поели, не произнося никаких слов Торы, они прочитали положенное благословение после трапезы и все сразу направились к двери. Они были не в силах просидеть хотя бы одну лишнюю минуту в обществе логойчанина, это заклятого врага ешивы. Мойше Хаят вышел из кухни последним и увидел, что на улице стоит мальчишка и вытирает глаза. На улице Мейлахка больше не смог сдерживать слезы.

— Вы плачете? — положил ему на плечо руку Мойше Хаят. — Вы у них еще не раз поплачете, пока не вырастете и не сделаете так, чтобы другие из-за вас плакали. Такова стезя мусарников.

В новогрудковской ешиве, не менее, чем зажигать огонь в субботу, избегают говорить с младшими об испортившемся старшем ученике, чтобы младшие не стали ему подражать. Мейлахка-виленчанин не знал, почему этот парень не приходит в ешиву учиться, и потому сразу же ощутил к нему доверие:

— Вы тоже плакали?

Из горла Мойше Хаята-логойчанина вырвался хриплый смешок. Он был так огорчен, что даже забыл, что разговаривает всего лишь с мальчишкой. Ого, сколько он наплакался у новогрудковцев! Первые годы во время молитвы и изучения книг мусара он плакал, оттого что недостаточно набожен. Потом он плакал потому, что его доводили до этого мусарники.

— А почему вы не уехали в какую-нибудь другую ешиву? — спросил его Мейлахка-виленчанин и рассказал, что он уже хотел было уехать в другую ешиву, но тут его бывший директор ешивы из Валкеников реб Цемах Атлас выхлопотал, чтобы Мейлахке не надо было ходить есть в дома обывателей и не надо было приходить на собрания группы, возглавляемой реб Янклом-полтавчанином.

— Вы ведь видите, что даже реб Цемах Атлас не смог добиться, чтобы глава вашей группы реб Янкл не доводил вас до слез, — Мойше Хаят начал остерегаться, как бы не сказать лишнего.

Он пригласил Мейлахку на квартиру, в которой жил, пообещав чем-нибудь угостить его. Ведь он видел, что виленчанин ничего не ел на кухне. Дома он пообещал ему рассказать, почему не уехал в другую ешиву.

Мойше Хаят-логойчанин угостил своего гостя хлебом, твердым сыром, яблоком, квартой холодной воды и смотрел, как набожно паренек зажмуривал глаза, произнося благословение после трапезы. Прочитав благословение, Мейлахка-виленчанин вздохнул, ему все-таки было жалко, что он сегодня пропустил второй урок Геморы в ешиве. Принимавший его Мойше Хаят тоже вздохнул. Он вспомнил о том, что, когда он был именно в таком возрасте, как сейчас Мейлехка, у него не хватило ума заниматься учебой с постоянством. Он, точно так же, как и другие новогрудковцы, ищущие пути, рвал у себя волосы на голове и трудился над тем, чтобы переломить собственный характер, пока не вырос невеждой. Сказать свой собственный комментарий на какой-нибудь стих из Танаха или Талмуда он умеет лучше других, но точно так же, как они, толком не знает ни единого трактата. Понял свою ошибку он только годам к восемнадцати. Ему было уже стыдно ехать в Радунь и сидеть на одной скамье с двенадцати-тринадцатилетними мальчишками.

— Теперь вы понимаете, почему я не уехал в другую ешиву?

Мейлахка-виленчанин прекрасно понимал Мойше Хаята и даже поделился с ним своим наблюдением, согласно которому и бывший директор валкенинской ешивы реб Цемах Атлас тоже не слишком учен. Умеет ли как следует изучать Тору глава его группы реб Янкл, он не знает.

— А если Рабби[164] не ненавидел, то почему рабби Хия[165] должен ненавидеть?[166] — рассмеялся Мойше Хаят. — Если реб Цемах Атлас этого не умеет, то откуда уметь его ученику реб Янклу-полтавчанину? А ученик реб Янкла должен, соответственно, уметь еще меньше.

— Для моего возраста я как раз хорошо умею изучать Тору, — с обидой перебил его Мейлахка-виленчанин.

— Несомненно, — незамедлительно согласился с ним Мойше Хаят-логойчанин и тут же разъяснил Мейлахке, что именно потому, что для своих лет он достиг очень многого в изучении Торы, он должен бежать из Нарева, как можно быстрее бежать. Если он станет мусарником в стиле Янкла-полтавчанина, его, может быть, и будут пускать есть на кухне ешивы, хотя наверняка этого сказать нельзя. Он ведь, наверное, совсем недавно достиг возраста бар мицвы, верно? А на кухню ешивы берут есть только лет с семнадцати-восемнадцати. Однако, если он и дальше будет погружен в Гемору и Тойсфойс и не будет пару часов в день изучать мусар, не станет просиживать ночи напролет на собраниях группы и ходить на улицу устраивать всякие штучки, долженствующие продемонстрировать, что он не боится светского мира, — тогда его погонят есть по назначенным дням в домах обывателей. Его будут стыдить и мучить до тех пор, пока он не сломается. Он станет ищущим пути новогрудковцем и вырастет полным невеждой.

Мейлахка посмотрел на свои узкие ладони с маленькими пальчиками и спросил собеседника, заглядывал ли он в книгу «Мадрейгас го-одом», написанную стариком из Новогрудка. Реб Янкл-полтавчанин, глава группы, говорит, что «Мадрейгас го-одом» — это настоящая сокровищница Торы и мудрости.

— Заумные книжонки реб Йосефа-Йойзла Гурвица я знаю наизусть. В них, видите ли, я знаток, способный продемонстрировать на них остроту своего ума, — ответил Мойте Хаят-логойчанин, снова забыв, что разговаривает всего лишь с мальчишкой.

— В том, что я слыхал о книге «Мадрейгас го-одом», я не нахожу ничего великого. Нечем там восхищаться, — сказал Мейлахка-виленчанин с холодным спокойствием ученого еврея, «не видящего» посторонние книги.

— Выходит, если вы хотите достичь высокого уровня в изучении Талмуда и комментаторов, то должны отсюда уехать в Радунь или какую-нибудь другую высшую ешиву, — ответил ему Мойше Хаят-логойчанин.

— Но в Радуни или в другой высшей ешиве ведь не изучают тот же самый талмудический трактат, что и в Нареве, я не пойму уроки тамошнего главы ешивы и попусту потрачу целый семестр, — пробормотал Мейлахка-виленчанин, ища и не находя пальцами волосок на подбородке.

— Верно, — отвечал ему Мойше Хаят-логойчанин, — заваливаться посреди семестра в Радунь или в другую высшую ешиву не годится.

Так почему бы Мейлахке-виленчанину не вернуться домой и не позаниматься самому, сидя в синагоге Виленского гаона? На новый семестр он поедет в ту высшую ешиву, в которую захочет.

— А почему бы мне не учиться в Вильне у Махазе-Аврома? Мы с ним знакомы еще по Валкеникам. Хайкл-виленчанин больше не его ученик. Я уверен, что Махазе-Авром выгнал его, поэтому Хайкл и приехал сюда, а здесь он не учится, этот бездельник, — сердился Мейлахка на своего земляка, который сидел среди старших и на беседах в группе, и на кухне и которому никто не устраивал неприятностей.

— Не знаю, хороший ли это план, чтобы вы остались в Вильне и учились у Махазе-Аврома. — Мойше Хаят-логойчанин посмотрел на большой разваливающийся платяной шкаф, оставленный квартирными хозяевами в его берлоге, потому что у них не было никакого другого склада, куда они могли бы переправить эту рухлядь, точно так же, как он сидел в ешиве, потому что ему некуда было уйти. — Я на вашем месте, то есть если бы я был в вашем возрасте, поехал бы учиться в «Тахкемони»[167] в Белосток или Варшаву. В «Тахкемони» изучают и Тору, и светские науки.

— Вы хотите, чтобы я стал таким, как виленский казенный раввин? — спросил Мейлахка себе под нос.

— А почему не таким, как Маймонид? Он был гением, философом и одновременно врачом, — воскликнул логойчанин и сразу же сообразил, что этот праведничек может от страха перед светским образованием вообще раскаяться в возможности отъезда. — Но если вы хотите изучения Торы без примеси светского образования, то должны сидеть у Хофец-Хаима в Радуни или действительно — у Махазе-Аврома в Вильне. Вопрос в том, каким образом вы собираетесь отсюда уехать?

— То есть как это каким образом? — не понял Мейлахка-виленчанин.

Очень просто, он пойдет и скажет руководству ешивы, что уезжает.

Логойчанин вскочил и распрямился, став похожим на длинный заостренный шест.

— Совершенно очевидно, что вы понятия не имеете, с кем имеете здесь дело, — он растрепал рукой свои волосы и принялся живописать, что будет, если мусарники узнают, что Мейлахка-виленчанин собирается уехать.

Прежде всего, они затащат его на заседание группы и будут мучить целую ночь, целый день, снова ночь и снова день, пока не вырвут у него обещания, подкрепленного клятвой здоровьем родителей, что он никогда в жизни не уйдет от Ново-грудка. В ешиве нет ни единого ученика из числа пришедших когда-то из России, с кого бы реб Цемах Атлас не взял в свое время такой клятвы. А потом, реб Цемах Атлас сам первым ушел от Новогрудка и нарушил свое обещание «и буду пребывать в Доме Господнем на протяжении всех дней жизни»[168]. Лишь позднее он вернулся и открыл в Валкениках начальную ешиву. Однако и после того, как Мейлахка-виленчанин даст обещание, скрепленное клятвой, его будут стеречь в тысячу глаз и при первом же подозрении, что он хочет уехать, у него отберут его чемоданчик. Даже пальто отберут, чтобы он не мог выйти на улицу.

— Реб Цемах, говорите вы, добился, чтобы вам было позволено есть на кухне, потому что вы угрожали, что уедете? Можете быть уверены, что и на Пейсах вам не позволят поехать домой!

— Так что же делать? — растерянно спросил парнишка, от страха забыв закрыть рот.

— Я вам скажу! — логойчанин снова присел на стул и принялся излагать свой план: — Завтра в двенадцать часов дня, когда будет проходить урок Геморы, приходите сюда. Мы вместе отправимся на вашу квартиру, и вы зайдете сказать квартирной хозяйке, что вам надо немедленно возвращаться домой, потому что отец или мать лежит в больнице. Я буду ждать на улице и помогу отнести багаж к поезду. Деньги на билет у вас есть?

Мейлехка-виленчанин рассказал, что мама высылает ему деньги на мелкие расходы, поэтому у него накопилось гораздо больше, чем требуется на железнодорожный билет.

— Вот и хорошо. Если бы у вас не было денег, я бы продал свое пальто и дал бы вам на дорожные расходы.

Новогрудковцы, рассказал Мойше Хаят, ненавидят его, потому что он раскаивается в напрасно потраченных на изучение книжек мусара годах и хочет спасти молодых талантливых учеников, чтобы они выросли по-настоящему большими знатоками Торы. Мейлахка ушел утешенный, а на лице логойчанина появилась гнусная улыбка, похожая на свет дня, дрожащий на паутине в каких-то развалинах.

Мойше Хаят провожал Мейлахку на вокзал и разговаривал с ним как со взрослым:

— Я тоже забочусь о благе многих, как мусарники, но делаю это таким образом, чтобы вы меня потом не проклинали.

Сразу же с вокзала он пошел на кухню ешивы. На этот раз он зашел туда очень оживленный и рассказал за столом, что сегодня с ним попрощался Мейлахка-виленчанин. Он уехал домой, потому что его преследовал глава группы Янкл-полтавчанин, а дома он подготовится к поступлению в белостоцкое училище «Тахкемони». Ешиботники, сидевшие вокруг стола, ничего не ответили. Этому распущенному, ведущему себя, как цыган, парню неймется, оттого что никто не хочет иметь с ним дела. Вот он и дразнит всех этой выдуманной историей. Ведь Мейлахка сегодня до полудня сидел в ешиве.

Но вечером квартирная хозяйка Мейлахки тоже рассказала ешиботникам, что их виленский паренек сегодня после полудня зашел и рассказал, что его мама вдруг заболела и он должен безотлагательно уехать домой. В окно хозяйка видела, что на улице Мейлахку ждал ешиботник намного старше его и что он помог ему нести чемоданчик. Ей даже показалось странным, почему второй ешиботник не зашел в дом. По правде говоря, вся эта история показалась ей странной. Почтальон каждый день вручает ей письма для всех квартирантов, а она не получала письма для виленчанина. Так как же он узнал, что мама заболела?

На следующее утро к первому уроку ешива уже кипела. На всех скамьях проклинали логойчанина, уговорившего мальчишку бросить учебу и помогшего ему сбежать. Тем же утром глава ешивы вернулся из Вильны с собрания раввинов. Реб Симха Файнерман вошел в синагогу и еще не успел снять шубу, как его румяные от мороза щеки еще сильней запылали от гнева. Руководившие в его отсутствие ешивой старшие ученики преподнесли ему историю о войне Янкла-полтавчанина против старосты благотворительной кассы Сулкеса и рассказали, что обыватели выдвигают условие: либо полтавчанин уедет из Нарева, либо всей ешиве придется покинуть синагогу Ханы-Хайки. Реб Дов-Бер Лифшиц рассказал, как логойчанин ворвался на собрание группы аскетов, а Зундл-конотопец добавил к этому рассказ о том, что логойчанин уговорил младшего виленчанина бежать из ешивы.

— Так-то вы берегли ешиву?! — вспыхнул реб Симха Файнерман, но тут же сообразил, что не следует приближенных к нему людей делать врагами.

Его голубые глаза забегали туда-сюда, туда-сюда, пока гнев в них не выгорел. По его приказу Зундл-конотопец отправился искать полтавчанина, а пока что реб Симха обдумывал сложившуюся ситуацию: совсем удалять реб Янкла было бы вредно для ешивы: он много для нее сделал. Кроме того, это вызовет настоящую бурю среди мусарников, которые заявят, что Нарев — больше не новогрудковская ешива, раз она страшится даже угроз обывателей. Этого дикаря надо удалить на какое-то время, пока шум не уляжется.

Янкл-полтавчанин пришел бледный, но гордо выпрямившийся и собранный.

— Полтавчанин, вы должны немедленно отправиться искать местечко, в котором можно будет открыть начальную ешиву для реб Дов-Бера-березинца, — реб Симха Файнерман махнул в сторону реб Дов-Бера Лифшица. В этом взмахе руки крылось все его пренебрежение к главе ешивы из Наревки, поссорившемуся со своими обывателями и неспособному спокойно провести собрание группы взрослых ешиботников.

Счастливый, оттого что для него все так хорошо сложилось, Янкл-полтавчанин аж заржал от радости и ответил, что поедет. Он хотел еще что-то сказать, но реб Симха поспешно отвернулся от него и, сопровождаемый целой толпой приближенных, отправился к реб Цемаху Атласу. Вернувшийся с покаянием, как всегда, после того, как все уже давно закончили молиться, все еще стоял в талесе и филактериях.

— Вы заступаетесь за логойчанина, а он разрушает ешиву! — воскликнул реб Симха Файнерман.

Цемах Атлас молчал и смотрел остекленевшими глазами, как будто слезы капали внутрь него самого. Он стал похожим на разрушенный колодец, в котором капли воды падают с влажных камней назад, вниз, в густо разросшуюся плесень. Он надеялся, что, может быть, именно Мейлахка-виленчанин вырастет совершенным человеком, а логойчанин лишил его возможности радоваться успехам ученика. Цемах ощущал вокруг себя пустоту, как будто все покинули синагогу и оставили в ней его одного. Он поднял глаза и увидел, что глава ешивы, старшие ешиботники и вообще все смотрят на двери. Там стоял Мойше Хаят-логойчанин.

На губах его играла издевательская улыбка, демонстрирующая, что все это он сделал назло. Логойчанин смотрел на главу ешивы и свиту, буквально онемевших от его наглости. Увидев, что глава ешивы и старшие ешиботники молчат, горячие парни помоложе тоже не осмеливались открыть рот. Тогда логойчанин с еще большей наглостью прошагал до середины молитвенного зала и, склонив голову, уставился на Цемаха Атласа, который шел навстречу ему в талесе и филактериях. Длинная физиономия Мойше Хаята еще больше удлинилась от страха, но он все-таки прыснул победным смешком прямо в лицо своему бывшему наставнику. В то же мгновение Цемах Атлас схватил его за плечо и отшвырнул от себя к двери. Логойчанин несколько раз перевернулся и потерял очки. Кувыркаясь и падая, он ушибся о края скамеек и бимы, но не застонал. Он только ползал на четвереньках по пыльному полу, разыскивая свои очки, пока не нашел их. Тогда он надел их и медленно встал, готовый выйти из синагоги. Перед ним снова вырос Цемах Атлас, который явно не собирался позволить ему выйти своими ногами. Он снова схватил избитого за лацканы пальто и изо всей силы вышвырнул через дверь на улицу.

Цемах Атлас остался стоять, глядя на порог, как на могильное надгробие. В эту минуту он подвел итог своей жизни: ничего ему не удалось. Он из тех, о которых Господь возглашает, что Он не примет их покаяния. Он бы не удивился, если бы и его самого вышвырнули сейчас из синагоги и крикнули вслед, что то, что в нем было скрыто, выступило, как короста, на его учениках.

Глава 16

Реб Симха Файнерман не добился на собрании Комитета ешив в Вильне прибавки финансирования для Нарева. Другие главы ешив тоже остались недовольны выделенными им суммами. По общему согласию было решено послать за Махазе-Авромом, чтобы он выступил третейским судьей в этом споре. Специальный посланец отправился к нему домой на Зареченскую гору, на ту сторону моста через Виленку.

В Заречье как раз тогда была ярмарка. Рыночная площадь кишмя кишела покупателями и продавцами, сельчане заполняли магазины и лавки. Раввинша Юдес тоже ждала покупателей и при этом печально думала, что у нее нет большого выбора мануфактурных изделий, к тому же ее лавка расположена далековато от рынка, поэтому покупатели к ней и не заходят. Однако ее старичок, чтоб он был здоров, говорит, что неважно, на каком расстоянии от рынка расположена ее лавка. Человек не зайдет в лавку, в которую Всевышний его не пошлет. Ладно, вон как раз идет клиент…

Вошел посланец Комитета ешив, бородатый молодой человек, и спросил раввина.

— Мой муж не раввин, — недружелюбно ответила ему раввинша в тяжелом, надвинутом на лоб парике и показала пальцем на дверь во внутреннюю комнату.

Реб Авром-Шая вышагивал туда-сюда по длинной узкой комнате, сложив руки на груди и откинув голову назад. Его лоб прорезали глубокие морщины, он всегда вдумывался в то, что изучал. Посланец, зять раввина, живший на содержании у своего тестя, удивленно и одновременно с этим смущенно оглянулся, как бы удивляясь тому, что сам живет в квартире заметно большей и лучшей, с новой мебелью, и книг в ней было раза в четыре больше, чем у Махазе-Аврома. Молодой человек принялся рассказывать, чей он посланец, но чем торжественнее он провозглашал имена глав и директоров ешив, участвовавших в собрании Комитета ешив, как провозглашают имена важных гостей на праздник Симхастойре во время плясок со свитками Торы, тем отчетливее на лице Махазе-Аврома становился заметен немой страх. Какое-то время он еще продолжал молча прохаживаться по комнатке. Потом надел зимнее пальто с потертым шерстяным воротником и взял трость.

— Ничего не поделаешь, невозможно противостоять приговору такого множества мудрецов Торы. Надо идти, — вздохнул он и открыл дверь в мануфактурную лавку своей жены, через которую можно было выйти на улицу.

Раввинша Юдес из-за прилавка посмотрела на мужа и по его расстроенному виду сразу же поняла, что его снова тащат куда-то против воли. Она излила горечь своего сердца на этого незнакомого бородатого молодого человека, ее толстые губы раскрылись, и полился поток упреков:

— Еще один общинный деляга? Мало священнослужителей в Вильне, вы еще и моего старичка терзаете? Да ведь если бы у него были силы служить раввином и общинным деятелем, мне бы не приходилось сидеть в лавке без клиентов! Куда ты идешь? — замахала она руками, как птица в клетке от страха хлопает своими подрезанными крыльями.

Реб Авром-Шая ничего не ответил ей и быстро вышел на улицу, сопровождаемый растерянным посланцем.

— Моя жена — самая большая нахалка, — принужденно рассмеялся он, как бы пытаясь помириться с обруганным молодым человеком, и зашагал в большой спешке, чтобы не заставлять собравшихся уважаемых людей долго его ждать.

Однако чем ближе он подходил к месту, где проходило собрание, тем чаще останавливался, пока его лицо не загорелось от стыда и обиды на собственную слабость.

— Скажите главам и директорам ешив, что я вернулся назад с полпути. Я не могу быть третейским судьей в вопросе о распределении финансовой помощи между сынами Торы. Как я могу сказать, какой ешиве причитается меньше?

Мудрецы Торы восприняли такой ответ Махазе-Аврома с удивлением и обидой. Особенно обиделся на него реб Симха Файнерман. Поскольку реб Авром-Шая-коссовчанин прислал в Нарев своего ученика, этого Хайкла-виленчанина, он не должен был бы допустить, чтобы к наревской ешиве относились, как к ешиве второго сорта по сравнению с мирской и радуньской ешивами. Наконец, он даже не соизволил прийти на собрание. Так почему же именно наревская ешива должна держать у себя его испортившегося ученика? Реб Симха Файнерман уже собирался ехать назад в Нарев, когда владелец постоялого двора зашел к нему, чтобы сказать, что какой-то незнакомый еврей просит разрешения зайти к нему. В коридоре ждал Махазе-Авром.

Уверенный, что гость явился, чтобы извиниться перед ним за отказ быть третейским судьей, глава наревской ешивы заговорил жемчужными словами Геморы, что, мол, мы живем в такое время, когда надо действовать во имя Господа, и что мудрец, посвятивший себя изучению Торы, не должен запираться в узких рамках Галохи. Опершись подбородком на рукоятку трости, реб Авром-Шая, по своему обыкновению, слушал и молчал. Реб Симха Файнерман продолжил говорить — на этот раз сочными обкатанными словами книг мусара, и его длинные холеные пальцы проворно побежали по волосяным струнам узкой золотистой бороды до самого горла. Но поскольку гость все еще молчал, реб Симха Файнерман тоже умолк. Лишь после этого реб Авром-Шая спокойно ответил реб Симхе, что глава наревской ешивы прав, надо что-то делать, но он не деятель. Он пришел, чтобы узнать, учится ли Хайкл-виленчанин с постоянством.

— Трудно сказать, во всяком случае, он проявляет больше интереса к разговорам с ешиботниками, чем к тому, чтобы сидеть и учиться, — ответил реб Симха, которого как холодной водой окатили, и с деланной наивностью спросил: — Он действительно ваш ученик?

Реб Авром-Шая понял колючий намек: он ничего не делает для преподавания Торы, а когда он все-таки подобрал себе ученика, тот оказался не из лучших.

— У Хайкла подходящая для учебы голова, и он по-настоящему велик в том, что касается чувств. — Уголки рта реб Аврома-Шаи растянулись в разгневанной улыбке, как всегда, когда при нем задевали честь Торы. — К сожалению, одной Геморы недостаточно, чтобы удержать его. Это я уговорил его остаться на зиму в Нареве.

Из этого ответа следовало, что глава наревской ешивы, где обучалась сотня парней, не понимал своего нового ученика. Реб Симха Файнерман успокоился, он не хотел ссориться с Махазе-Авромом и потому принялся заглаживать возникшую напряженность мягкими речами: нет сомнения в том, что Нарев окажет на виленчанина положительное влияние. В ешиве находится и его бывший директор из Валкеников реб Цемах Атлас, вернувшийся после многих лет скитаний, и он приближает к себе виленчанина.

— Реб Цемах Атлас все еще не уехал к своей жене в Ломжу? — воскликнул реб Авром-Шая и рассмеялся с сердечной болью. — Он не изменился!

В Нареве знали, что Махазе-Авром велел отослать директора валкеникской ешивы из местечка. Поэтому реб Симха ответил, что когда-то и ему тоже не нравилось поведение Цемаха-ломжинца, очень сильно не нравилось. Но теперь Цемах-ломжинец вернулся с покаянием, и он, реб Симха Файнерман, хочет понять, почему поведение реб Цемаха неподобающе. Реб Симха ожидал долгого спора и даже приготовился помочь гостю снять пальто. Однако Махазе-Авром встал, собираясь уходить, и ответил, что поведение реб Цемаха Атласа неподобающе потому, что после всех его переживаний в Валкениках и Амдуре он должен был вернуться к своей жене в Ломжу.

— Она женщина из светской семьи, и он женился на ней в то время, когда ушел от Торы. Теперь он хочет развестись с ней, но она не желает брать у него разводного письма, — сказал реб Симха, удивленный возмущением Махазе-Аврома. — Помимо того, что они не подходят друг другу, реб Цемах однажды разъяснил, что неспособен жить со своей женой, потому что он буквально, в прямом смысле, ощущает, что между ними стоит его первая, умершая невеста.

— И это называется вернувшийся с покаянием? Вернувшийся с покаянием бросает жену своей молодости на позор и страдания? А в какой это древней книге он вычитал, что позволительно позорить живую жену из-за умершей невесты? — пришел в еще большее раздражение реб Авром-Шая. С минуту он молчал, закрыв глаза, чтобы получше осмыслить это дело. — Кроме того, я не уверен, что его жена совсем ему не подходит. Если она не хочет брать у него разводного письма, это знак того, что он мог бы от нее добиться, чтобы она вела себя так, как ему надо.

На обратном пути в Нарев реб Симха Файнерман вел внутренний диалог с самим собой и долго раскачивался в разные стороны, как будто бы его так раскачивал поезд, до тех пор, пока не решил, что не будет вмешиваться. Прежде всего, он далеко не уверен, что реб Авром-Шая-коссовчанин прав. И, во-вторых, ему совсем ни к чему, чтобы его упрекали в том, что он отдалил вернувшегося с покаянием ломжинца, много сделавшего в свое время для ешивы. И, наконец, у него есть вещи поважнее, чтобы о них думать. Он несет ответственность за наревскую высшую ешиву и за связанные с ней начальные ешивы, да увеличится их число. Но Махазе-Авром просто удивляет! Он не хочет быть третейским судьей в споре между мудрецами Торы, умоляющими его, чтобы он нашел выход. Но зато вмешивается в отношения между мужем и женой, хотя ни он, ни она не просят его совета или приговора относительно того, как им себя вести. После того как реб Симха Файнерман вернулся в Нарев и узнал о войне Янкла-полтавчанина со старостой благотворительной кассы Сулкесом и о жуткой истории с логойчанином, он вообще больше не думал о семейных неприятностях реб Цемаха-ломжинца. Правда, с Хайклом-виленчанином он как раз хотел поговорить и сразу же, как скандал в ешиве немного утих, велел позвать к себе этого ученика.

— В Вильне к нам на постоялый двор приходил Махазе-Авром, чтобы спросить о вас, — сказал глава ешивы, раскачиваясь вместе со своим стендером. — Ваш ребе — великий гений, и он ценит вас, но мы не знали, что ответить ему на вопрос о вашем поведении.

В первую минуту Хайкл почувствовал жар во всем теле от радости, что ребе пришел спросить о нем. Однако он тут же нахмурился: ведь ребе велел ему остаться на зиму в Нареве, и получается, что в Вильне хорошо и без него. Глава ешивы увидел, что виленчанин печально молчит, поэтому спросил, хорошее ли место ему выделили для постоя.

— Хорошее.

А едой он доволен?

— Доволен, — снова коротко ответил Хайкл. Глава ешивы отпустил стендер и, выпрямившись, начал переминаться с ноги на ногу.

— У нас так заведено, что либо нам говорят, либо мы говорим. Мы слышали, что на собрании группы аскетов вы произносили речи, не подобающие ученику Махазе-Аврома. Вы сказали, что человек — это лишь очень небольшая часть Творения. И мы действительно должны восхищаться всем Творением, помимо человека, если видим во всем чудеса Творца, как Давид в псалме «Восхваляй, душа моя»[169]. Однако если мы хотя бы на мгновение забываем о том, что все является Творением Его, то наше восхищение природой — это идолопоклонство, как если бы мы поклонялись звездам и планетам, Боже упаси.

Слишком долго разговаривать с молодым учеником, да еще и на глазах у всех, глава ешивы считал ниже своего достоинства, поэтому кивнул головой в знак того, что разговор окончен. Но и после этого разговора реб Симха Файнерман не понимал, почему этот виленчанин, по мнению Махазе-Аврома, «по-настоящему велик в том, что касается чувств».

С тех пор как реб Цемах Атлас вышвырнул логойчанина из синагоги, никто не сомневался, что этот меднолобый еретик больше не сунется даже на кухню, чтобы поесть. Однако вместо радости, что они наконец от него избавились, у всех на сердце осталась какая-то тоска. Ешиботников точила глубоко потаенная обида на вернувшегося с покаянием за то, что тот так схватил и швырнул своего бывшего ученика — и раз, и еще раз! Подобную жестокость не увидишь у деликатного человека, тем более у сына Торы. Каждый понимал, что именно потому, что реб Цемах прежде так много заступался за логойчанина, чтобы его не удалили из ешивы, теперь его гнев на него так велик. И все-таки оставался вопрос, откуда у вернувшегося с покаянием так много злобы и ярости? Всем это очень не нравилось, а у некоторых старших ешиботников возникло подозрение, что годы бед и скитаний ломжинца еще не закончились.

У приближенных главы ешивы тоже было множество претензий. Зундл-конотопец часами изучал мусар, читая книги вслух рассерженным хриплым голосом, как будто отрезал от своего тела куски мяса тупым ножом — и все же не мог вырвать из себя обиду. «Так-то вы берегли ешиву?» — кричал ему глава ешивы. И ему тоже хотелось крикнуть в ответ: «Вот она, ваша благодарность за то, что я так и остался старым холостяком, чтобы помогать вам управлять ешивой?» Реб Дов-Бер Лифшиц никак не мог простить главе ешивы, что тот бросил ему вымоленное одолжение и велел все-таки Янклу-полтавчанину отправиться искать местечко для новой начальной ешивы с таким же пренебрежением, с каким в канун Пейсаха отдают зачерствевший кусок халы для обряда сожжения квасного или как вытряхивают карманы в Новолетие во время обряда ташлих[170].

Один только полтавчанин расхаживал веселый, именно теперь Янкл увидел, какая сила у него есть в ешиве. Сколько на него ни доносили со всех сторон, а глава ешивы ему худого слова не сказал. Его только попросили поехать подыскать место для реб Дов-Бера-березинца, а заодно уж не бросаться какое-то короткое время в глаза старосте благотворительной кассы Сулкесу. У Янкла был еще тайный план, о котором никто не должен был знать. Он остановился рядом с Хайклом и расспросил его, на какой улице в Вильне живет Мейлахка, как зовут его родителей и чем они занимаются. Хайкл сообщил ему все подробности и спросил Янкла, почему его это интересует.

— Просто так, — ответил Янкл, а про себя подумал: еще посмотрим, кто победит — Мойше Хаят-логойчанин или он, Янкл-полтавчанин!

Потом он посмотрел на своих товарищей, стоявших за стендерами, и начал припоминать, у кого из них есть красивый костюм, новое пальто, пара хороших коричневых ботинок, рубахи, галстуки. Товарищи будут ворчать, но обязательно одолжат ему свою лучшую одежду. Он ведь едет основывать новое место изучения Торы!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1

Квартирная хозяйка Хайкла-виленчанина разговаривала певуче, но слишком громко. Это была женщина лет за тридцать, высокая, с большим расплывшимся телом и с темными кругами вокруг широко распахнутых синих глаз. Бейля Гутгешталт не носила ни парика, ни головного платка. Только когда ее квартиранты-ешиботники находились в доме, а также вечером в пятницу перед благословением субботних свечей она прикрывала свои волосы. И все же она вела себя порядочнее и набожнее своего рябого, косоглазого мужа. Тот по-свойски хлопал Хайкла по спине и рассказывал ему грубые шутки. Хозяйка кричала на него: «Бродяга, перестань!» — и он замолкал с хитрым блеском в глазах.

Чтобы не находиться день и ночь в синагоге среди суматошных ешиботников, Хайкл временами возвращался на квартиру раньше своих соседей. Однажды хозяйка зашла в комнату квартирантов и уселась напротив него, чтобы поговорить. В его ушах еще звучала мелодия Геморы, но перед глазами было полное и теплое женское тело в свободном ночном халате. Он сидел на краю кровати, наполовину раскрыв свои спекшиеся губы, и слушал.

— В Дни трепета в прошлом году вы выглядели намного веселее. Вам грустно, потому что вы скучаете по дому? — пропела хозяйка с улыбкой удовольствия от того, что ешиботник пожирал ее глазами.

Потом Бейля Гутгешталт принялась оговаривать своего мужа. Она сама не знает, что она девушкой нашла в нем. Она вязала на двух чулочных машинах и торговала галантереей. Все барышни в городе носили связанные ею жакетики. А она, вместо того, чтобы выйти замуж за торговца, вышла замуж за бездельника. Теперь он просиживает далеко за полночь за картами или пьянствует с уголовниками, а днем говорит ей: «Что я наделал?! Что я наделал?! У меня была девушка — золото, а я женился на тебе! Вот теперь и мучаюсь». А она ему отвечает: «Лучше бы я тебя не знала! Твоя бывшая любовница, эта Ципка, — просто мешок с костями, ни рожи ни кожи, ни прожевать ни выплюнуть!» А он: «Кого ни прожевать ни выплюнуть, мою Ципку? Да ведь все парни сохли по ней, а она отвечала: нет, я люблю Шлоймеле и ни за кого другого не выйду никогда в жизни! И на кого я ее променял? Ведь Ципка стройная, подтянутая, как пружина, а ты в постели — как кусок мяса» — вот так он ей говорит, ее муж, этот бездельник. А своим дружкам он жалуется: «Чем жить с такой женой, уж лучше в земле гнить». А потом приходит домой и пересказывает ей слово в слово, о чем он говорил с ними.

— Да разве должен такой муж жить на свете?! — спрашивала Бейля Гутгешталт, и из-под ее свободного халата были видны голые гладкие ноги, слишком длинные для такого тяжелого тела.

По улыбке, появившейся на широком мучнистом лице квартирной хозяйки, Хайкл понял, что она знает, что с ним происходит, и только того и ждет, чтобы он к ней прикоснулся хоть пальцем, — тогда она со смехом оттолкнет его и потом будет рассказывать своему рябому косоглазому мужу, а может быть, и другим квартирантам, что виленчанин подкатывается к ней. Ему не хватало, только чтобы в ешиве начали говорить, что он пристает к мужней жене! Хайкл встал с таким видом, будто не может больше выносить ее вульгарных речей, а ее расхристанный вид вызывает у него отвращение. Хозяйка подыграла ему и сказала, всплеснув руками:

— Я заболталась. Ради Бога, не рассказывайте вашим товарищам о моем муже. Если они узнают, что он собой представляет, они здесь больше и дня не останутся жить.

И Бейля Гутгешталт принялась расхваливать своих квартирантов: праведники! Но они никогда не скажут, чего им не хватает. Поэтому она постоянно пребывает в страхе, а вдруг они чем-то недовольны. К тому же она постоянно дрожит, как бы ее муж не начал рассказывать ешиботникам своих хамских шуточек.

— Вы уж, пожалуйста, ни слова не говорите об этом своим товарищам. Вы ведь не такой, как они, — снова улыбнулась хозяйка, потянулась, зевнула, закинув руки за голову так, что широкие рукава ее халата сползли, обнажив свежие мясистые предплечья.

Лениво, как кошка, она удалилась в свою спальню, оставив сухой теплый запах своего тела, опьянявший и сводивший Хайкла с ума.

На следующее утро он ушел до того, как встали другие квартиранты и хозяин, чтобы не надо было смотреть им в глаза. Остававшийся в его ноздрях запах хозяйки за день выветрился, но он помнил ее вульгарные речи, пахнувшие сырым мясом, прямо с колоды, на которой его рубил мясник. Его мучило то, что накануне она сказала, что он не такой, как его товарищи. С сегодняшнего дня он будет вести себя так, чтобы она больше не осмеливалась заходить к нему в такой одежде и разговаривать с ним на базарном языке. Но вечером он снова пошел на квартиру, причем еще раньше вчерашнего.

Квартира не была заперта изнутри. Хайкл вошел в спальню квартирантов. В узкий коридорчик падала полоса света через полуоткрытую дверь комнатки, в которой стояли ванна и печурка с водяным баком. Вода лилась из крана, и большое тело плескалось в тесноте наполовину наполненной ванны. В коридорчике клубился белый пар, пронизываемый красным отблеском горящих в печурке дров. Потом вода перестала течь, послышалось сопение, было слышно, как мыло трется о скользкое, влажное тело, и снова раздался плеск воды, как будто большая рыба с белым брюхом погружалась с поверхности в глубину. Хайкл сидел на своей кровати и чувствовал себя опозоренным. Хозяйка знала, что он дома, она заранее знала, что он придет. Поэтому не заперла входную дверь и оставила полуоткрытой дверь ванной, чтобы еще больше раздразнить его.

Он услышал, как она вылезает из воды и отдувается от удовольствия. Она долго вытиралась полотенцем, что-то при этом напевая. Хайкл представил себе, как она стоит голая перед зеркалом и посмеивается про себя над сходящим по ней с ума ешиботником. Через пару минут она вышла из ванной и прошла мимо открытой двери квартирантов, одетая в плотно облегавший ее тело халат, который подчеркивал ее полный живот, широкие бедра и большой зад. Ее распаренные щеки разрумянились, влажные блестящие волосы, зачесанные вверх и скрученные в пучок на макушке, оставляли голой шею, словно выточенную из белого мрамора. Она на мгновение остановилась у комнаты квартирантов и сказала перед дверью:

— Вы уже пришли? Когда растапливаешь печурку, жару невозможно вынести, приходится держать открытой дверь ванной комнаты, — сказала она в свое оправдание и потопала в свою спальню. Но и там она оставила дверь открытой, а ее тяжелое тело звучно подпрыгивало на пружинах матраса. Хозяйка валялась и каталась по нему, вытягиваясь и раскидываясь на мягком постельном белье. А на другом конце коридора Хайкл лежал в своей комнате, свернувшись клубочком на жесткой лежанке, думая о ее теле и ненавидя за это себя. Он видел, что ни годы, в течение которых он учился у Махазе-Аврома, ни среда мусарников не помогли ему преодолеть соблазна зла. Его не пугало преступление, и ее мужа он тоже больше не боялся. Так он уже обезумел от вожделения к этой мужней жене. От того, чтобы ворваться в ее спальню, его удерживал только страх, что она рассмеется ему в лицо и выгонит.

На третий день Хайкл оставался до поздней ночи в ешиве, в синагоге Ханы-Хайки, а оттуда отправился в дом мусара, располагавшийся на Серазской улице.

Одни ешиботники сидели в темных уголках и напевно бормотали что-то мрачное. Другие молча раскачивались над книгами, третьи расхаживали туда-сюда, погруженные в раздумья. Дом мусара был скупо освещен, кое-где трепетала свеча, над бимой пылал застывший красный глаз — маленькая электрическая лампочка. Хайкл узнавал ешиботников в полутьме по голосам и жестам. Он пытался отгадать, кто из них мучим, как и он, плотским вожделением. Деликатные сыны Торы не разговаривают между собой об этом, даже под большим секретом с ближайшим другом. И все же Хайкл не раз замечал, как какой-нибудь богобоязненный парень обжигал взглядом молодых женщин и девушек, проходивших мимо. На заросшем волосами лице ешиботника оставалось восторженное выражение, какой-то потаенный страх, или же он пунцово краснел, словно его поймали с поличным на краже. И по себе самому Хайкл знал, что, сколько бы он ни таскал свой соблазн зла в синагогу, тот не ослабевает от этого, хотя Гемора и говорит, что «если задел тебя негодяй, веди его в дом изучения Торы»[171].

В уголке сидел Шимшонл-купишкинец, пришибленный святоша, как его называли в ешиве. На спинке скамьи над его головой была прилеплена свечка, и от ее желтоватого отсвета на его щеке восковое лицо купишкинца стало похожим на лицо покойника. Он непрерывно раскачивался и бормотал что-то из своих книжек по каббале, из проповедей злобных проповедников и завещаний богобоязненных старцев детям их детей. Хайкл несколько раз прошел мимо него и наконец остановился. Он хотел знать, ведет ли и купишкинец ту же войну с соблазном зла, насылаемым сатаной.

— Реб Шимшонл, расскажите мне о своем видении Торы, — начал Хайкл по новогрудковскому обыкновению.

Скорчившийся ешиботник распахнул свои бегающие глаза и затараторил непослушными губами:

— Мидраш говорит, что прежде, чем молиться, чтобы слова Торы вошли в его тело, пусть человек сначала помолится, чтобы в его тело не вошли яства, чтобы он не наслаждался едой. В сочинении одного древнего мудреца сказано, что, когда кто-либо перестает есть посреди трапезы для того, чтобы не наслаждаться едой, это засчитывается ему за принесение жертвы. От одной вещи позволительно получать удовольствие — от горького хрена, который едят на пасхальный седер. Надо съесть кусок размером с маслину, а если кто-то съест больше, то это похвально. Великий реб Арон-Лейбеле, да благословенна будет память о праведнике, видел во сне пророка Илию. Великий реб Арон-Лейбеле подал ему миску с едой и сказал на языке сынов адамовых: «Пусть учитель мой произнесет благословение». Илия с гневом ответил ему: «Ничтожный смертный, ты полагаешь, что мне подобает упоминать Имя Господне над миской с едой?» Отсюда со всей очевидностью следует, что надо вообще воздерживаться от еды. Чтобы человек помнил, что он умирает не один раз, а каждый час, каждое мгновение, он должен как можно больше изучать Тору и выполнять как можно больше заповедей. Носить короткую одежду или нееврейское одеяние — точно такое же преступление, как ношение шаатнеза[172], Господи спаси и сохрани. Нельзя доверять портным, даже самым набожным из них. Гордыня — один из главных источников нечистоты, это хорошо известно. По тем же причинам не следует курить сигарет и папирос, ибо выдыхать дым изо рта — это гордыня. Правда, есть праведники, которые курят сигареты и даже трубки, но, когда речь идет о праведниках, это приравнивается к воскурениям на жертвеннике. Известно, что в каждой нечистой вещи есть скрытые искры святости. Некоторые из этих искр такие крохотные, мельчайшие из мельчайших, что даже праведник поколения не может извлечь эти искры из нечистых вещей и вознести их к святости иначе как через курение. Но всем прочим смертным нельзя выдувать изо рта дым, потому что это гордыня, Господи спаси и сохрани. Караул надо кричать, караул! Если отец пошлет своего сына на рынок покупать товар, а тот где-нибудь проиграется или пропьет деньги, ведь отец же ему голову оторвет. А человек растрачивает всю свою жизнь и всю свою душу, вместо того, чтобы заслужить себе место в Грядущем мире, на ненужные вещи, на сквернословие и шутовство. Горе, горе, какой это стыд! Какой позор!.. Виленчанин, это правда, то, что говорят про вас, что вы изучаете Танах и пишете стихи? — прошептал Шимшонл-купишкинец, и его водянистые глазки забегали от страха перед дибуками, клипами[173] и злыми духами.

— Кто говорит? — удивился Хайкл, будто ничего не знал о том, что говорят о нем в ешиве. — И что плохого в том, что человек изучает Танах и пишет стихи?

— В том, чтобы изучать Танах со святыми комментаторами, нет ничего дурного, — ответил купишкинец.

Но Господи спаси и сохрани от толкования Песни Песней таким образом, как будто там идет речь о парне с девушкой, а не о Всевышнем, да будет благословенно Имя Его, и о сообществе Израилевом. Виленчанину позволительно использовать свой талант к написанию стихов для того, чтобы сочинять надгробные надписи на могилах праведников, главное, чтобы он стремился прославить Имя Владыки Небесного, а не похваляться своим умением. Горе ему, если он будет писать стишки для бадхенов[174]. Бадхены суть шуты, а шуты не принимают Шхины. Если он не хочет пропасть в аду, то пусть побережется от сочинения стишков, как от ямы со змеями. Не следует также смеяться, слушая слова мудрости, пусть даже кому-то покажется, что вы не поняли сказанного. Мудрецы Талмуда, да будет благословенна память о них, учат нас, что лучше всю жизнь выглядеть глупцом, чем оказаться всего лишь на один час нечестивцем перед лицом Господа, да смилуется Он над нами.

— А какое лекарство вы предлагаете от соблазна совершить греховный поступок? — спросил Хайкл.

— Гадшанэль! — с большой поспешностью ответил купишкинец. — Надо написать на кошерном пергаменте святое имя Гадшанэль и носить на шее. В тот момент, когда одолевает соблазн совершить греховный поступок, надо три раза сплюнуть и прикоснуться к пергаменту со святым именем, и это сразу же поможет. Но если это все-таки не помогает и глаза и дальше продолжают смотреть на женщин, то следует подумать о том, какой смысл в том, что я на них смотрю? От того, что я на них смотрю, они еще не становятся моими, как сказано, «простым смотрением не приобретают»[175], — продолжал купишкинец плачущим голосом.

Его глаза загорелись, и он прошептал тоном, который должен был выражать загадочность:

— Если имеет место нечистый случай, надо поститься и пойти погрузиться в микву.

Даже в самые большие холода нельзя лениться ходить в микву. Кроме того, следует прочитать исповедь, а также Шестнадцатый псалом, начинающийся со слов «Михтам Давида»[176], и Тридцать второй псалом, начинающийся со слов «Маскил Давида»[177]. Потом надо прочесть последнюю песнь из псалмов на день воскресный и первую песнь из псалмов на понедельник. Кроме того, нельзя прикасаться к мерзким вещам, к жабе или к светской книжке. Нельзя слушать гнусных слов и вдыхать дурной запах. Он уже не помнит, сказал Шимшонл-купишкинец, в какой святой книге это читал, но он помнит, что там было написано черным по белому о строгом запрете ходить по дому в подштанниках. Из-за этого можно оступиться и совершить самые тяжкие прегрешения, Господи спаси и сохрани. Караул надо кричать, караул! У каждого животного есть рот, зубы и язык, но разговаривать умеет только человек. Так что же он делает с таким сокровищем, как дарованная ему речь? Он говорит пустые слова. Поэтому надо, помимо тех случаев, когда произносишь слова Торы, носить на устах замок. Со ссылкой на слова святого Ари[178] нам передано, что тот, кто будет молчать сорок дней подряд, сможет достичь святости. Но в ешиве этого трудно добиться, потому что с вами разговаривают, и приходится отвечать.

— Во всех книжонках вы выискиваете только то, чего нельзя делать, — сказал Хайкл, вставая со скамьи, чтобы уйти.

— Вы ищете в Торе, что можно, а я ищу в Торе, чего нельзя, — вдруг крикнул купишкинец, и его пальцы с большими ногтями вцепились в руку виленчанина, как будто он хотел утащить его в ад.

Хайкл ощутил пронзительную боль в руке и едва вырвался. Он не понимал, чем разгневал пришибленного святошу.

Глава 2

В малый Судный день накануне начала месяца шват[179] все собрались около полудня в доме мусара послушать урок главы ешивы. После урока и предвечерней молитвы, которую начали на этот раз через полчаса после полудня, Зундл-конотопец подошел к биме в пальто, наброшенном на плечи вместо талеса. Он несколько раз качнулся и прорычал своим львиным голосом:

— Отец наш, Царь наш, мы согрешили перед Тобой!

Ешиботники, сидевшие тесными рядами на длинных скамейках, раскачивались, хлопали в ладоши, повторяли слова кантора, ведшего молитву. От стиха к стиху Зундл-конотопец брал тон все выше, и мусарники лупили кулаками по стендерам, задирали руки к небесам, пытаясь взломать запертые врата милосердия. В будень синагога бурлила восторгом, как в Судный день. На улице было спокойно и снежно, но в синагоге от кричащих голосов в воздухе оставалась висеть темнота. Конотопец у бимы уже далеко зашел в повторяющиеся восклицания «Отец наш, Царь наш!», и молящиеся следовали за ним, словно плыли против течения бурной реки. Вдруг послышался крик:

— Спасите! Спасите!

Приглушенный крик доносился из синагогальной библиотеки, располагавшейся в чердачной комнатке, в которую надо было подниматься по винтовой лестнице. Несколько парней бросились туда. Все остальные ждали в напряженном молчании. Из читальни вынесли купишкинца с пожелтевшим лицом и запрокинутой головой. В одно мгновение все столпились вокруг потерявшего сознание, глядя, как его приводят в себя. Глава ешивы и старшие ученики не суетились, не удивлялись. Они даже избегали смотреть друг на друга, как поступают родственники, когда дело касается лежащего на семье пятна, о котором все знают и которого все стыдятся. Говорил только младший синагогальный служка, придурковатый еврей с большой круглой и розоватой безбородой физиономией.

Каждый день у него пропадает то один, то другой предмет из чердачной комнатки, где он спит. Он думал, что его обкрадывают бродяги, которые заходят в синагогу погреться. Изучающих Тору он, Боже упаси, не подозревал, но чуть пораньше, посреди чтения «Отец наш, Царь наш!», заметил, что один ешиботник пробирается тихими шагами к библиотеке, причем на лице у него было выражение человека, который скрывается. Вот ему и пришло в голову, может, это и есть вор? И он пошел за ним по ступенькам в чердачную комнатку. И увидел, как ешиботник связывает полотенце с полотенцем и делает петлю, набрасывает ее на шею и лезет на скамью искать крюк на потолке. Тогда он стащил его со скамьи и начал звать на помощь.

— Никому об этом не рассказывайте, потому что вам откажут от места, — ворчали мусарники, обращаясь к помощнику синагогального служки, который онемел и задрожал, гораздо больше, чем угроз, испугавшись их злых физиономий.

Хайкл-виленчанин стоял потрясенный, будто внезапно увидел, что лица его многолетних знакомых — это лишь маски и что произошло нечто, заставившее их эти маски снять. Ему не верилось, что купишкинец хотел повеситься. Точно так же необъяснимо было для него и поведение старших ешиботников. Было очевидно, что их произошедшее не удивило.

Теперь даже от новоприбывших и от младших учеников нельзя было больше скрыть, что купишкинец уже дважды пытался наложить на себя руки. Прошлым летом сыны Торы были на даче в лесу рядом с Наревом. Купишкинец там часто сидел на берегу в уединении. Однажды он прибежал к ешиботникам в лес и с плачем рассказал, что хотел повеситься. Все знали, что пришибленный святоша боится даже веселых поговорок, потому что праведнику нельзя находиться на сборище шутов. Поэтому он не станет выдумывать такой истории, чтобы устроить комедию. Товарищи учредили рядом с ним дежурство — и действительно уберегли его, когда он попытался повеситься во второй раз. Его привезли из леса в Нарев, и глава ешивы велел, чтобы никто из горожан и младших учеников ешивы не узнал об этом. С тех пор купишкинца не оставляли одного ни на квартире, ни в синагоге. Даже когда он выходил по естественной надобности, кто-нибудь шел за ним и через щель заглядывал в уборную. Больше всех уделял ему внимание добрый и заботливый праведник ешивы Ошер-Лемл-красничанин. Но когда прошло несколько месяцев, а купишкинец ничего больше не сделал, естественно, ослабло и внимание приставленной к нему охраны. В Малый Судный день во время чтения «Отец наш, Царь наш!» даже Ошер-Лемл-красничанин забыл о купишкинце. И тот воспользовался этим и в третий раз попытался наложить на себя руки.

Каждый произнес про себя благословение «О чудесах»[180] в благодарность за то, что успели спасти купишкинца. После чего его стали усиленно стеречь. Прежде глава ешивы реб Симха боялся, как бы Нарев не узнал и не сказал, что мусарники свели парня с ума; теперь он боялся прямо противоположного: как бы не сказали, что парень свихнулся, а мусарники не ведут его к докторам. Реб Симха Файнерман чувствовал, что стареет и седеет. Семестра со столь многочисленными беспокойствами у него еще не было. И ведь не случайно, что все эти беды происходят именно с учениками реб Цемаха-ломжинца с тех пор, как он вернулся в ешиву. Это значит, что его возвращение с покаянием не было по-настоящему возвышенным событием, если из-за этого происходят такие беды. Из Геморы нынешней субботы мы знаем, что «праведные дела продвигаются через праведного, а грешные дела — через грешного…»[181]. Товарищи Шимшонла-купишкинца снова шушукались в синагоге, на кухне и на квартирах:

— Да разве может такое быть?! Чтобы боящийся Бога еврей захотел устроить такое дело и потерять свою долю в Грядущем мире? Получается, что от чрезмерных страданий Шимшонл сошел с ума.

У Хайкла-виленчанина был другой ответ. Но он не хотел об этом разговаривать ни с кем, кроме Мойше Хаята-логойчанина, и пошел к нему.

С тех пор как вернувшийся с покаянием реб Цемах вышвырнул логойчанина из синагоги, тот больше не показывался даже на кухне. Поэтому Хайкл удивлялся, откуда тот знает историю о купишкинце во всех подробностях. Мойше Хаят выглядел отощавшим, заросшим и опустившимся, как будто после изгнания из ешивы он в еще большей степени стал ешиботником.

— Я знал, виленчанин, что раньше или позже вы придете ко мне. В Нареве я самый близкий вам человек, хотите вы себе в этом признаться или нет. Другие мусарники тоже забегают ко мне так, чтобы никто не узнал. Пока я приходил есть на кухню, они боялись доверить мне свои тайны и поделиться своими сомнениями. А теперь приходят и умоляют, чтобы я разъяснил им, почему купишкинский безумец хотел повеситься.

— От отчаяния! Он увидел, что все его ухищрения не позволяют ему избавиться от соблазна зла. От этого он впал в такое отчаяние, что захотел повеситься, — поспешно ответил Хайкл. Он едва дождался возможности высказать свое мнение. — Однако остается еще вопрос. В Вильне я не раз слышал от самых отчаявшихся бедняков, что они не накладывают на себя рук, потому что боятся Бога. Так как же это купишкинец не убоялся совершить такой тяжкий грех, как самоубийство?

— Это неподходящий пример, — ответил логойчанин с глазами, загоревшимися ненавистью, как всегда, когда он начинал говорить о мусарниках. — Эти отчаявшиеся бедняки в Вильне и в Нареве любят жизнь. Поэтому даже в минуту сомнений они помнят, что Бог повелел высоко ценить жизнь и надеяться на лучшие времена. Но Шимшонл-купишкинец не ценит этого мира. Единственное, что ценно для него, — это Грядущий мир, к которому он готовится, мучая свое тело. Однако чем больше он мучает себя, тем сильнее в его тощем теле пылает соблазн зла. И от сильного желания иметь женщину с ним произошел, скажем так, ночной инцидент. Можно с уверенностью предположить, что он сделал это путем рукоблудия. Но после того, что он сделал, и даже во время самого деяния он осознал, что совершает страшное преступление: он попусту изливает семя. Поэтому он стал думать о том, какое наказание он должен добровольно понести, чтобы искупить свой грех. Поститься и валяться в снегу для него пустяк. Сокращение дней жизни, как с Эром и Онаном, сыновьями Иуды[182], — пустяк! Адский огонь тоже слишком слаб, чтобы выжечь совершенный им грех. Он, этот онанист, долго царапал свое тело грязными ногтями, пока не придумал возмездие для себя: он отберет у себя самое дорогое, он совершит самоубийство и потеряет долю в Грядущем мире точно так же, как у него нет доли на этом свете. Праведники отказываются от своей доли в Грядущем мире, чтобы совершить богоугодное дело, а он откажется от своей доли, чтобы наказать себя за преступление… Похоть мучает меня, и еще больше она мучает купишкинца, а вас, виленчанин, она просто в гроб загоняет. В то же самое время вы витаете в туманных фантазиях, как я уже как-то вам говорил, — рассмеялся логойчанин, и его тонкие, острые колени затряслись и запрыгали.

Дрожание этих слабых коленей было Хайклу отвратительно. Он был готов поклясться, что логойчанин делает то же самое, в чем подозревает купишкинца, он попусту изливает семя. И сейчас, как и после их разговора вечером Судного дня, виленчанин ушел разозленный на логойчанина, подрывающего его веру в Новогрудок.

От ешиботников Хайкл узнал, что соседи по квартире Шимшонла-купишкинца, Ошер-Лемл-краснинец и Рувен-ратновчанин[183], не выпускали его из комнаты. Почему и с какой стати они держат его взаперти, парни не говорят. Возможно, глава ешивы велел им молчать. Хайкл понял, что именно изгнанный из ешивы еретик знает больше всех в ешиве о Шимшонле-купишкинце. Поэтому он снова пошел к логойчанину, и оказалось, что тот действительно знает ответ.

— Этот безумец требует теперь сладостей, сахару и шоколаду, — рассмеялся Мойте Хаят и рассказал необычайную историю.

Несколько дней подряд купишкинец пролежал в оцепенении, пока однажды утром вдруг не сел и не попросил горячего чаю с сахаром. Двое его охранников обрадовались так, будто он воскрес из мертвых, и принесли ему все. Он влил в себя кипящий чай и стал просить других сладостей: печенья, лекеха, штруделя, шоколада. Таких лакомств у Ошер-Лемла-краснинца и у Рувена-ратновчанина не было. Они могли дать только сахара — песку или кускового. Купишкинец уселся грызть куски сахара и грыз их до тех пор, пока на двух ешиботников не напал страх. Потом он снова лежал в оцепенении, не произнеся за целый вечер и за всю ночь ни единого слова. Утром он сполз с кровати и потребовал машинку для стрижки волос. Рувен-ратновчанин дал ему машинку, и купишкинец, глядя в зеркальце, состриг свою бородку под корень. Ешиботники, которые носили бороды, тоже время от времени их подстригали. Но Шимшонл-купишкинец никогда этого прежде не делал. Товарищи еще больше испугались, когда он сказал, что хочет пойти в ешиву на молитву. Охранники поняли, что его появление в синагоге без бороды вызовет переполох. Поэтому Ошер-Лемл-краснинец остался его сторожить, а Рувен-ратновчанин побежал к главе ешивы посоветоваться. Глава ешивы схватился за голову и велел не выпускать безумца из дома. Купишкинец бесновался и орал, что хочет быть среди людей. Его едва успокоили и снова дали погрызть сахару.

— Сахар? — заикаясь, спросил Хайкл и почувствовал себя как в детстве, когда мальчишка пошустрее него подставил ему ножку, и он упал, вызвав смех у окружающих проказников. — Почему это он требует сахару?

Мойше Хаят пожал плечами: он не знает. А почему Даниэл-гомельчанин после операции потребовал, чтобы его одевали и раздевали именно медсестры, а не товарищи? Похоже, есть связь между желанием Даниэла-гомельчанина, чтобы женщины из больницы видели его отощавшее тело, и ненасытным желанием Шимшонла-купишкинца есть сахар после его неудачной войны с соблазном зла.

Хайкл зажмурился, словно от соринки, попавшей в глаз, от мысли, что ученики в ешиве не знают, что происходит с купишкинцем. Новости логойчанин мог слышать от соседей парня по квартире, но наверняка не от Ошера-Лемла-краснинца. Тот вообще не разговаривал с еретиком. Значит, речь шла о втором соседе.

— Я уже знаю, кто к вам заходит и приносит все новости. Это Рувен-ратновчанин.

Логойчанин не стал этого отрицать, и на сердце Хайкла лег тяжелый камень. Ему стало тоскливо от того, что он угадал. Год назад Рувен-ратновчанин, точно так же, как все остальные ешиботники, еще был горяч сердцем. Так когда же он успел охладеть? А может быть, подумал Хайкл, он не понял в прошлом году этих парней, потому что был в Нареве только гостем на Дни трепета? Если так, получается, что он напрасно завидовал новогрудковским искателям пути и ему не следовало так рваться приехать в эту ешиву.

— Цемах Атлас вышвырнул меня своими лапами из синагоги, чтобы все это видели и оскорбляли меня. Добился же он прямо противоположного. Именно сейчас ко мне приходят его ученики, — с триумфом сказал Мойше Хаят и рассказал, как Рувен-ратновчанин в первый раз пришел нему с припевом: «Все, что говорят о вас, — сплошная ложь! Я уверен, что вы каждый день накладываете филактерии и не оскверняете субботы!» Рувен-ратновчанин обязан был это сказать, чтобы иметь возможность чаще приходить и хлопать себя рукой по лбу, по тому самому месту, на которое он возлагает головную филактерию. «Я не понимаю, — говорит он, — не понимаю, чем реб Цемах-ломжинец так нравился девушкам на выданье, когда был холостяком».

После разговора с еретиком Хайкл избегал встречаться с ратновчанином. Так человек, неожиданно зашедший к соседу и невольно ставший свидетелем семейной сцены, потом стыдится посмотреть этому соседу в лицо. Рувен-ратновчанин снова начал приходить на занятия в ешиве, но его сосед по квартире, Ошер-Лемл-краснинец, вообще не появлялся. Любопытные ешиботники вынюхивали и выискивали, пока наконец не разузнали, что произошло за последнее время. Шимшонл-купишкинец не хотел идти к врачу и к себе его тоже не подпускал.

— Я не сумасшедший! — орал он и при этом угрожал, что, если его не выпустят на улицу, он не будет ни есть, ни пить, пока не умрет.

Тогда к нему пришел глава ешивы собственной персоной и несколько часов подряд убеждал его, что в Нареве ему нельзя оставаться. Все в городе знают, что он хотел стать самоубийцей. Он больше не сможет здесь спокойно изучать Тору и служить Господу. Не сможет он и найти себе хорошей невесты. Он должен поехать в какую-нибудь ешиву, где его не знают, и вести себя там, как все сыны Торы, пока не женится, и только тогда он сможет вернуться в Нарев. Шимшонл-купишкинец позволил себя уговорить и отправился в новогрудковскую начальную ешиву в каком-то далеком волынском местечке, а Ошер-Лемл-краснинец поехал сопровождать его.

Глава 3

От полтавчанина пришла телеграмма, что он организовал начальную ешиву в Амдуре, что рядом с Гродно. Реб Дов-Бер Лифшиц сразу же поехал туда. Все в ешиве понимали, что Янкл-полтавчанин выбрал именно Амдур специально, чтобы показать, что способен добиться успеха даже там, где его бывший глава группы реб Цемах-ломжинец когда-то потерпел фиаско. Но вместо того, чтобы испытывать удовлетворение, реб Дов-Бер Лифшиц нервно крутил свою жесткую бородку: если реб Цемах в свое время ничего не смог сделать, то очень сомнительно, что Амдур подходит для начальной ешивы. С другой стороны, может быть, ситуация в местечке изменилась к лучшему и теперь там имеют влияние другие люди. Так или иначе, он поедет. Он предостаточно намыкался в Нареве, а его домашние уже более чем достаточно мучаются в Наревке.

После отъезда реб Дов-Бера-березинца глава ешивы реб Симха стал ждать Янкла-полтавчанина. Прошли день и ночь, но от него ничего не было слышно. Реб Симха Файнерман начал беспокоиться. Может быть, полтавчанин больше не хочет возвращаться, потому что ему велели на какое-то время уехать из ешивы из-за старосты синагогальной кассы Сулкеса? Кроме того, Амдур — это просто проблемное место. Цемах-ломжинец в свое время там испортился. Может быть, Янкл-полтавчанин захотел пойти по пятам своего ломжинского главы группы, тоже был там сосватан и тоже испортился? Реб Симха уже раскаивался в том, что отпустил Янкла. Лишиться такого деятельного человека — это большая потеря, хоть он и дикарь. И глава ешивы написал письмо реб Дов-Беру Лифшицу на адрес амдурского раввина, чтобы он сразу же прислал полтавчанина: тот срочно нужен в Нареве.

От реб Дов-Бера Лифшица пришел ответ, что Янкл-полтавчанин уехал из Амдура еще до того, как он, реб Дов-Бер, прибыл туда, и что он, этот Янкл, действительно безответственный человек. Он получил согласие только от некоторых обывателей, остальные и сейчас против ешивы, как и во времена реб Цемаха. Реб Дов-Бер угрожал в своем письме, что, если к нему не пришлют помощников, которые действительно выхлопочут ешиву, он, за неимением иного выхода, вернется в Нарев. Реб Симха Файнерман вспыхнул от возмущения: ведь реб Дов-Бер-березинец всегда больше симпатизировал новогрудковским ешивам Межеричей и Варшавы, так почему же он прицепился именно к Нареву? И куда делся Янкл-полтавчанин?..

Янкл чувствовал, что необходимость оторваться от Нарева из-за ссоры со старостой благотворительной кассы Сулкесом подрывает его авторитет в глазах мальчишек из группы. Поэтому он должен добиться успеха там, где даже орел великий[184] реб Цемах-ломжинец не добился. Так, чтобы весь мир вздрогнул. Амдурский раввин говорил ему, что с тех пор, как этот реб Цемах Атлас валялся в грязи у дверей отца своей бывшей невесты, местечко начало верить, что Двойреле Намет действительно умерла из-за этого мусарника. По этой причине Амдур не будет поддерживать ешиву мусарников. Но Янкл вывернул все наизнанку. Мало ли женихов отменяют помолвки? Но никто из них не приходит валяться в грязи, чтобы вымолить прощение. Местечко должно относиться с еще большим уважением к Новогрудку, воспитавшему такого человека, как реб Цемах Атлас. В таком же стиле полтавчанин говорил с миньяном обывателей, и они кивали в знак согласия. Он телеграфировал в Нарев, чтобы реб Дов-Бер-березинец приезжал в Амдур, а сам уехал в Вильну, чтобы вернуть в ешиву Мейлахку-виленчанина, чтоб Мойше Хаят-логойчанин лопнул.

Зельда и ее дочери вместо того, чтобы принять Мейлахку с распростертыми объятиями, как он ожидал, были страшно рассержены его возвращением домой посреди семестра. В ответ на его рассказы о том, что один ешиботник, Янкл-полтавчанин, сживал его со свету, женщины отвечали:

— Нюня! Плакса! Ты не мог сделать так, чтобы из ешивы убежал этот парень, а не ты?

Мейлахка кусал губки и думал, что его мама и сестры действительно заслужили прилипшее к ним прозвище «санхеривы». И все же он пытался объяснить им, что представляла собой ешива, в которой он учился до сих пор, и что на новый семестр он поедет в ешиву «Тахкемони», где изучают и Тору, и светские науки. Однако мать начала в ответ на это кричать, что коли так, то он будет раввином, мудрецом и праведником так же, как она будет виленской раввиншей. Три сестры уставились на него, уперев руки в боки. Старшая высмеяла его:

— Торговец не идет на попятную! Хорошенький вид имели бы оптовики, если бы розничные торговки возвращали им товар. Куплено, значит, куплено!

Средняя сестра стала дразниться:

— И Гемору, и науки ему хочется? Либо раввин, либо поп!

А самая младшая напомнила, как он расхаживал с кистями видения навыпуск, с длинными пейсами и всех в доме сводил с ума своей набожностью. Единственный, кто удовлетворенно потирал руки от того, что Мейлахка возвратился, был Касриэл, его отец. Он все время стоял на своем: отец — жестянщик, и сын тоже должен быть жестянщиком! Но жена и дочери набрасывались на него:

— А если ты бездельник, пьяница и хвастун, то и Мейлахка должен стать бездельником, пьяницей и хвастуном?

Каждый раз, когда Мейлахка по окончании семестра приезжал домой на праздники, его окружали любовью и лаской. Мать и сестры даже переставали проклинать торговавшихся клиентов. В пятницу вечером они закрывали свою фруктовую лавку еще до заката. Но теперь споры в семье усилились, и каждый изливал свой гнев на Мейлахку. Его попрекали тем, что ни за что ни про что ему несколько лет подряд отправляли посылки с марципанами в Валкеники, а нынешней зимой — в Нарев. Однако больше всего его мучили слова женщин, что конкурентка из лавки напротив, торговка фруктами Веля, теперь доживет до сладкой мести, потому что ее-то сын не убежал посреди семестра из ешивы.

Чтобы улица не узнала и не посмеялась, говоря, что в простецкой семье не может вырасти настоящий знаток Торы, Зельда распустила слух, что врач велел ее единственному сыночку вернуться домой, чтобы поправиться, потому что он заболел от того, что слишком много занимался изучением Торы. Мейлахка сидел опечаленный над томом Геморы в синагоге реб Шоелки, а женщины грустили в магазине над коробками с вяленой рыбой, бочонками с селедкой и корзинами с разными фруктами. У них руки не поднимались взвешивать и отмерять, рты не открывались зазывать клиентов, а глаза были мутными, как у людей, сидящих на пепелище своего сгоревшего дома. Младший сынок был для Зельды и ее дочерей единственной радостью. В глубине души они радовались ему и тогда, когда кричали, что он сводит всех с ума своей набожностью. И из всего этого ничего не вышло. Теперь окажется, что своего добился отец-пьяница. Его сын станет жестянщиком, как он, и так же будет пить в шинке водку квартами.

Они были погружены в эти печальные размышления, когда в магазин вбежал Мейлахка и радостно сообщил, что в синагоге реб Шоелки к нему подошел специальный посланец из Нарева, приехавший, чтобы вернуть его в ешиву, и это как раз тот парень, который мучил его в Нареве, заставляя стать мусарником.

Одетый в красивую одежду, которую он собрал у товарищей перед отъездом, Янкл-полтавчанин вошел в большую фруктовую лавку, и перезрелые девицы Зельды словно пробудились от сна. Сами в валенках, платках и широких фартуках, они вытирали ладонями запотевшие лица и восхищались красивым, как с картинки, парнем. И такой благородный человек мучил Мейлахку? Быть этого не может! Янкл умел разговаривать очень деликатно. Одновременно он обжигал девиц взглядом своих темно-карих глаз до тех пор, пока их красно-синие отмороженные щеки не порозовели и не залоснились блеском кошерного воска. Их прямо в жар бросало от его взгляда. Он согревал их сердца сильнее, чем горшки с угольями согревали их ноги. Янкл-полтавчанин рассказал, что один еретик уговорил Мейлахку убежать из ешивы. До сих пор этого еретика терпели из жалости, потому что он из России и ему некуда деваться. Однако теперь его выгнали, и вся ешива скучает по Мейлахке. Зельда слушала с богобоязненной миной на лице, а три ее дочери медово улыбались. Чтобы дело не выглядело так, будто Мейлахка — лишний ребенок в доме, Зельда нарочно не стала соглашаться сразу, а девицам так просто хотелось, чтобы этот красивый ешиботник зашел к ним еще раз. Позднее мать и ее дочери рассказывали клиентам, что наревская ешива послала за ее Мейлахкой нарочного, потому что, хотя у главы наревской ешивы есть сотни учеников, Мейлахка ему особенно дорог.

Но когда Мейлахка-виленчанин уже ехал в поезде, личико его было сморщенным, как подсохшее зимнее яблочко. Ему было стыдно перед товарищами в ешиве и до слез обидно еще от одной вещи: из слов мамы при расставании получалось, что, поскольку он сейчас уже побывал дома, он не должен возвращаться на Пейсах. Во время пасхального седера обойдутся и без него. Вот он и начал жаловаться полтавчанину на свои обиды, часто повторяя, что именно он, реб Янкл, виновен еще больше, чем логойчанин, в его побеге из ешивы. Реб Янкл втянул его в войну против старосты благотворительной кассы Сулкеса, а потом погнал его к тому же самому старосте на субботу. А староста взял его за воротник и вышвырнул из дома. Но реб Янкл сам бы не пошел к этому старосте из страха быть вышвырнутым. Полтавчанин вздрогнул от этих слов: чтобы какой-то мальчишка говорил ему, что он пугается мира?! Однако прежде всего он хотел вернуть виленчанина в ешиву, поэтому ответил только:

— Мы еще увидим, кто идет на самопожертвование во имя Торы! — И добавил: — Запомните раз и навсегда, если невозможно преодолеть, то необходимо преодолеть!

Глава 4

По тому, как он ворвался в ешиву, все сыны Торы сразу же поняли, что это Янкл-полтавчанин, еще до того, как он вынырнул из снежной метели, которую принес с собой. Из-под мышки у него, как головка котенка, выглядывал Мейлахка-виленчанин. Ешиботники повскакивали со своих мест и встали на цыпочки. Старшие моргали глазами и дергали себя за бороды, словно для того, чтобы убедиться, что не спят. Глава ешивы реб Симха даже покраснел до ушей от потрясения и одновременно от радости. Реб Симха даже упустил из виду, что он руководитель, ответственный за многих. Он схватил Янкла за ухо, как какого-нибудь мальчишку-проказника и со смехом сказал:

— Безобразник!

Все здоровались с Мейлахкой и радовались поражению логойского Ахитофеля, уговорившего того бежать. Но сам Мейлахка выглядел осунувшимся и очень подавленным, как больной, который лишь вчера слез с постели. И Янкл-полтавчанин не радовался своей победе. Перед Пуримом в Новогрудке наступает время демонстрации мужества. Реб Янкл всегда побуждал своих учеников доказывать, что они не боятся окружающего мира, как праведник Мордехай не убоялся нечестивца Амана и не склонился перед ним. Однако на этот раз он опоздал, завтра уже пост Эсфири[185]. Однако еще не все пропало. Он еще отколет такую штуку, что весь Новогрудок содрогнется, а Мейлахка-виленчанин больше не осмелится говорить, что реб Янкл требует от своих учеников большей самоотверженности во имя Торы, чем сам способен проявить.

За исключением праздника Симхастойре, Пурим был в ешиве самым веселым днем года. И на этот раз ешиботники тоже проводили целый день в пении и танцах. Один только Янкл-полтавчанин расхаживал с будничным видом и даже не оглядывался на своих мальчишек, заискивающе вертевшихся вокруг и преданно заглядывавших ему в глаза. Вечером ешиботники начали расходиться, направляясь на трапезу: старшие — к главе ешивы, средние — на кухню, а младшие — в дома обывателей. Янкл-полтавчанин дал своим ученикам команду как можно быстрее закончить с едой у обывателей и идти к нему на кухню. Но Мейлахка не пошел есть на квартиру. Он настаивал, что еще до побега у него было право есть на кухне вместе со своим земляком Хайклом-виленчанином.

Во время трапезы Янкл-полтавчанин притворялся веселым, как другие парни, но не выпил ни капли вина и мало ел. Его смех и то, как он произносил сочиненные в честь Пурима шуточные комментарии на слова Торы, — все это было только видимостью, создаваемой им для того, чтобы товарищи ничего не заметили по его поведению. Произнеся положенное благословение после трапезы, он вышел вместе со всеми из кухни и сделал вид, что идет, как и все остальные, в синагогу для совместного веселого времяпрепровождения. Однако вместо этого он специально остался позади всех остальных ешиботников и вместе с Мейлахкой вернулся в пустую кухню. Вскоре там собрались мальчишки, поспешно закончившие свои трапезы в домах обывателей под тем предлогом, что они обязаны как можно быстрее идти в ешиву. По молчанию и по строгому виду реб Янкла ученики понимали, что что-то готовится. Они смотрели на него искрящимися глазами, как подрастающие волчата смотрят на волка-отца. Глава группы окинул взглядом всю компанию, проверяя, не отсутствует ли кто-нибудь, а потом коротко приказал:

— Пошли!

Мальчишки заметили, что реб Янкл взял из коридора, ведшего в кухню, большую метлу. Но никто не спросил, зачем ему нужна метла и куда они вообще идут. Реб Янкл учил их, что ищущий пути должен верить главе своей группы так же, как верит в слова мудрецов, и не задавать лишних вопросов. Поэтому ищущие пути шагали за ним, размахивая руками и фыркая, но не раскрывая ртов. Реб Янкл шел так быстро, что они едва поспевали за ним. Под мышкой слева он нес метлу, а правой рукой держал Мейлахку, словно боясь, что тот может снова сбежать.

Переулки были застывшими, тихими и пустыми. Домишки стояли группками, прижимаясь друг к другу, будто боялись, что оторвавшийся от этого занесенного снегом деревянного сообщества заблудится и не сумеет найти обратного пути в темноте. От страха Мейлахка, одетый в теплое пальто, ощутил холод во всем теле и сразу же увидел, что страх был не напрасен. Реб Янкл остановился рядом с каменным домом реб Зуши Сулкеса. Из закрытых ставнями окон просачивался свет, доносились веселые голоса. В доме старосты благотворительной кассы еще сидели за трапезой.

— Наступило время, когда мы должны показать свое мужество перед лицом этого наревского Амана, как праведник Мордехай показал свое мужество перед лицом Амана, сына Хемдаты из стольного города Сузы. «Не встал и не двинулся!»[186] — воскликнул реб Янкл и напомнил ученикам, что из-за старосты Сулкеса ему, главе группы, пришлось покинуть Нарев и никто из них не работал над тем, чтобы не бояться окружающего мира. Прямо сейчас надо сделать нечто такое, чтобы Нарев содрогнулся, а новогрудковские искатели пути во всем мире зачмокали бы губами от восхищения.

Мальчишки все еще не знали, что собирается сделать их предводитель, но были готовы на все. Один Мейлахка стоял с отнявшимися руками и ногами. Он хорошо помнил, как староста благотворительной кассы выставил его, когда он пришел к нему на субботу.

— Берите метлу и не дрожите! — прорычал реб Янкл, и Мейлахка взял метлу обеими руками, как богобоязненный еврей берет лулов.

Реб Янкл впихнул его в прихожую вместе со всеми, а сам прыгнул вперед, стремительно и смело распахнув дверь во внутренние комнаты.

В просторной столовой во главе стола восседал реб Зуша Сулкес. По обеим сторонам сидели члены его семьи, дети и внуки, невестки и зятья, а также пара важных обывателей, зашедших по окончании трапез в собственных домах посидеть за столом у старосты. Стол был завален и заставлен объедками, тарелками с недообглоданными куриными костями, блюдечками с разгрызенными абрикосовыми косточками из компота, наполовину выпитыми стаканами с сельтерской водой, кусочками и крошками халы и калачей, жесткими, подгоревшими уголками съеденных гоменташей[187]. Свет свисавшей с потолка электрической лампы и догоравших свечей в подсвечниках искрился в пустых винных бокалах и в налившихся кровью пьяных глазах. Хозяин в ермолке на вспотевшем затылке и с салфеткой, заткнутой за воротник, повернул голову ко входу — и остался сидеть с раскрытым ртом. Его домашние и гости тоже выпучили глаза на молодого человека и окружавшую его компанию. Все знали, что этот ешиботник — заклятый враг реб Зуши.

— Веселого Пурима! С праздником! — весело воскликнул Янкл-полтавчанин, и мальчишки хором подхватили вслед за ним:

— С праздником! С праздником!

— Веселого праздника, доброго года! — ответил реб Зуша, медленно вставая и глядя на них с подозрением.

До этого момента он понятия не имел о том, что изгнанный мусарник вернулся в Нарев. Он не собирался мириться со своим кровным врагом. Однако, поскольку тот вошел к нему в дом вместе со своими ангелами-разрушителями, большевиками с той стороны границы, старосте благотворительной кассы не подобало его выгонять.

— Я и мои ученики принесли вам шалехмонес[188], — еще веселее воскликнул мусарник.

— Вот как? Шалехмонес? Так что же вы стоите в дверях? Входите, входите. Вы у меня неожиданные гости. Шалехмонес? — заговорил хозяин, удивляясь все больше и больше.

— Да, шалехмонес. А в качестве нашего посланника мы выбрали того самого виленского сына Торы, который ел у вас по субботам, пока вы не вышвырнули его из дома и не избили, как вы вышвырнули из своей лавки и избили до крови других сынов Торы, потому что они вступились за вдов и сирот.

Янкл-полтавчанин вытолкнул вперед Мейлахку, державшего обеими руками метлу. Однако, увидев, что тот стоит окаменев, полтавчанин вынул из его рук метлу и передал ее старосте:

— Это — наш шалехмонес. Выметите ленивых невесток и дочерей из вашего дома, выметите кражу и грабеж из вашего дела, вычистите помойный ящик, которым стало ваше загнившее сердце! — И, как подобает по обычаю в Пурим, Янкл закончил свою речь рифмованными строками: — Вы очень долго старостою были, много награбили и многих людей избили!

Домашние реб Зуши сидели в оцепенении, его гости не верили своим глазам и ушам. С минуту из-за воцарившейся в доме тишины было слышно, как щелкают фитили оплывающих в подсвечниках свечей. Потом вокруг стола возникло какое-то движение, кто-то из гостей испуганно хохотнул, как бы пытаясь загладить неловкость:

— Пуримшпилеры!

Только тогда хозяин немного пришел в себя, хотя все еще не мог выговорить ни слова. Сулкес поднял руку и дал мусарнику звонкую пощечину. С побледневшими лицами и горящими глазами мальчики бросились на старосту благотворительной кассы, готовые разорвать его на куски и погибнуть ради Имени Господнего. Но реб Янкл остановил их. Его лицо светилось радостью от полученной оплеухи, словно он нашел клад. Было очевидно, что своими железными ручищами Янкл-полтавчанин способен выжать из старосты сок, как из лимона. Но вместо этого он весьма галантно поклонился и сказал:

— Спасибо, большое спасибо за этот шалехмонес, который вы дали мне в ответ на мой. — И проворно вышел из дома вместе со своей компанией.

Мейлахка-виленчанин понял, что глава группы специально показал ему, что способен проявить еще большее мужество, чем требует от учеников. Поэтому сразу же, как они вышли на улицу, Мейлахка бросился к нему:

— Ребе, простите меня!

— Прощаю полностью и целиком, сейчас же и безотлагательно! — искренне и щедро ответил реб Янкл и велел ученикам ничего не рассказывать в синагоге о произошедшем сегодня вечером.

Молящиеся могут убояться мести старосты, а это испортит праздник. Мальчишки пообещали молчать. Если глава их группы смог проявить такую устрашающую сдержанность и не дал сдачи нечестивцу Сулкесу, то и они должны сдержаться и никому не рассказывать о величии реб Янкла, которое видели своими собственными глазами. Мейлахка-виленчанин пошел еще дальше и в сердце своем взял на себя обет, что с сегодняшнего дня станет ищущим пути и останется в Новогрудке на веки вечные.

Полтавчанин шагал молча и думал о своих товарищах по ешиве, которые наверняка уже были так пьяны, что не могли отличить восклицание «Благословен Мордехай!» от восклицания «Да будет проклят Аман!»[189]. Скоро он выпьет больше водки, чем они, и перегонит их в веселье. Янкл не сомневался, что война со старостой благотворительной кассы разгорится с новой силой и что будет весело. Война за Тору и за мусар будет поддерживать его дух, чтобы он не опустился на более низкий уровень и не остыл, как это случилось с его прежними товарищами по группе аскетов, которую когда-то возглавлял реб Цемах-ломжинец. Правда, старшие ученики, а возможно, и глава ешивы скажут, что он дикарь. Будут кричать, что из-за него обыватели перестанут помогать ешиве. Да мало ли, что будут говорить и кричать?! Новогрудок велик именно тогда, когда ведет войну. Новогрудок велик именно тогда, когда голодает.

Глава 5

Большое черное крыло ангела смерти распростерлось над ешивой на следующий же день после праздника Пурим. Квартирная хозяйка Генеха-малоритчанина, принявшая, помимо него, в свой дом и больного Даниэла-гомельчанина, ворвалась в синагогу с криком:

— Его нет!

Со всех сторон к ней бежали ешиботники, спрашивая, что случилось с Даниэлом-гомельчанином? Но она ответила им, что несчастье случилось не с больным. Это Генех-малоритчанин умер от сердечного приступа, сказала женщина и лишилась чувств.

В синагогах, в лавках, в домах — повсюду говорили об этом несчастье. На похороны пришла большая толпа, пришли богачи и все наревские раввины, ожидавшие, что им окажут честь, попросив произнести надгробную речь. Но ешиботники даже не смотрели в сторону лучших людей города. Они проталкивались к гробу с телом покойного и раскалывали небеса своими рыданиями. Переулки вокруг синагоги Ханы-Хайки бурлили, переполненные людьми. Поднятые вверх руки передавали гроб поверх голов. Гроб плыл, как низкая темная туча над верхушками деревьев, пока его не внесли в ешиву и не поставили на возвышение бимы. По ступенькам на биму поднялся глава ешивы, его вид наводил страх. За одни сутки он превратился в старика с опустившимися плечами, лицо его посерело, как пепел, длинная узкая борода свисала с подбородка, как повешенная. Он размахивал руками, шевелил губами, но так и не смог произнести ни слова. Глава ешивы спустился, а за ним стали подниматься один за другим молодые новогрудковцы, слывшие пламенными проповедниками. Но и они на этот раз не смогли говорить, только хрипели и обливались слезами. Когда из синагоги начали выносить тело усопшего, кто-то громко с рыданием воскликнул:

— И было, когда поднимался ковчег в путь[190]…

Ешиботники снова зашлись в рыданиях. В тумане, порожденном жарой, потом и слезами, блуждали кроваво-красные бычьи глаза электрических ламп. Казалось, стены синагоги тоже согнулись и плачут.

Вдоль всей дороги, ведшей к кладбищу, по городу волной пробегала дрожь. Когда похоронная процессия показывалась на одной улице, торговцы на соседней улице уже поспешно запирали свои лавки, как накануне Судного дня перед чтением молитвы «Кол нидрей». Ремесленники бросали работу в мастерских и выходили проводить в последний путь «святого ешиботника». Домохозяйки оставляли на произвол судьбы дома с маленькими детьми, набрасывали на головы платки и шли за погребальной процессией, заламывая руки. Даже светская молодежь, обычно насмехавшаяся над ешиботниками и их потрепанной одеждой, останавливалась на углах улиц, а потом печально следовала за процессией. На протяжении всего пути ешиботники, несшие носилки с телом, молча сменялись, опустив головы. Но квартирная хозяйка усопшего и ее дочери рвали себе волосы и оглушали воплями город. По тому почету, который оказывался мертвому, семья его невесты поняла, какого знатного жениха потеряла. Женщина и ее дочери убивались так, словно малоритчанин уже долгие годы был главой их семьи и единственным кормильцем.

На кладбище женщины окружили квартирную хозяйку и стали убеждать ее, что могло ведь случиться и худшее. Жених мог жениться на ее дочери и умереть от сердечного приступа на следующий же день после свадьбы. Квартирная хозяйка стала плакать потише, а ее старшая дочь молчала и своим тоскливым молчанием как будто давала понять утешительницам, что засидевшаяся в девках невеста ничуть не счастливее молодой вдовы. Состоятельные обыватели и раввины стояли кружком и разговаривали между собой, подчеркивая, что даже в этом несчастье, какого никому не пожелаешь, видно пренебрежение, с которым мусарники относятся к городу. Они не пригласили ни единого наревского раввина произнести надгробную речь. Ешиботники действительно держались особняком от горожан. Они стояли вокруг главы ешивы с желтыми, восковыми заросшими лицами, и слезы блестели на их щеках, как застывшие капли росы на надгробных камнях.

После омовения тела усопшего глава ешивы снова попытался произнести речь, но больше пары слов «Тора, Тора, оденься в рубище…»[191] так ничего и не смог сказать. У него закружилась голова, и ученики едва успели подхватить главу ешивы, чтобы он не упал. Увидев, что никто из мусарников сегодня уже не произнесет речи по усопшему, из толпы обывателей вышел ученый молодой еврей с мягкой русой бородкой и в очках в золотой оправе. Сначала он несколько раз кашлянул, а потому заговорил сладким плаксивым голосом:

— Учителя мои и господа мои!

Женщины вытерли слезы с глаз, а обыватели вздохнули с облегчением. Только лица мусарников приобрели хмурое, злое выражение, выражая их враждебность к обывательскому миру. Лощеный молодой ученый в золотых очках привел подобающий случаю стих из Торы:

— Покойного звали Генехом, — сказал он, — а мы находим, что в недельном разделе Торы «Берейшис» сказано: «И ходил Ханох пред Богом; и не стало его, ибо Бог взял его»[192]…

Вдруг десятки мусарников разом подняли головы и закричали:

— Не надо произносить никаких комментариев!

Произносивший надгробную речь ученый молодой человек растерянно отступил от носилок с телом, а состоятельные обыватели переглянулись: ну и зачем городу их содержать? Теперь мусарники показали свое истинное лицо, лицо ненависти к наревским обывателям и раввинам. Однако скорбь была слишком велика, чтобы можно было заговорить об этом открыто. Ешиботники подняли носилки с телом покойного и направились вверх, в гору, к выкопанной могиле. С заваленных снегом земляных холмиков ветер с воем бросался на несших носилки и на тех, кто шел за ними. Сыны Торы продолжали идти в гору между покосившихся и треснувших каменных надгробий. Произносившиеся с плачущим напевом псалмы, как большие черные птицы, парили вокруг одетого в белое мертвеца. Ветер выл с еще большим отчаянием, как будто перевоплотившиеся души грешников требовали от ешиботников искупления. А из-под горы, от кладбищенского домика, в котором омывали покойников, горожане смотрели вверх на то, как мусарники несли своего товарища все выше и выше в небо.

Среди провожавших усопшего обывателей царило молчание. Старые головы раскачивались, белые бороды дрожали, похожие на покрытые снегом ветви окружавших их молодых деревьев. Горожане теперь очень жалели ешиботников. Они действительно дикари, но, с другой стороны, надо признать, что они исключительные, необычные молодые люди. Они мыкаются вдали от дома ради изучения Торы, и они преданы друг другу всем сердцем и всей душой. Например, усопший. Человек с пороком сердца, он взял на себя обязанность присматривать за больным товарищем. Но жертвой стал он, а не больной, вот и иди после этого, задавай Богу вопросы! И евреи остановились, засыпанные снегом, продрогшие, в сероватом снежном свете того, что не было ни днем ни ночью.

Сумерки на зимнем кладбище отражались на лицах, которые вошли в настроение ешиботников на много дней и недель. В прежние времена каждый из старших ешиботников в течение первой половины дня занимался изучением Торы в какой-нибудь другой синагоге, сам по себе. Сколько бы глава ешивы ни сердился и ни требовал, чтобы все ученики находились в ешиве на двух ежедневных уроках Геморы, это не помогало. Учеба во время одного из этих уроков в одиночестве, в какой-нибудь заброшенной молельне, была признаком того, что ешиботник самостоятельно осмысливает учение мусара, ищет собственный путь в учебе. Теперь же все сидели в ешиве с утра до позднего вечера как одна большая семья во время семидневного траура.

Двое парней, занимавшихся изучением Торы вместе, безо всяких вопросов прервали свой спор. Один из них остался сидеть неподвижно, а другой стал еще быстрее раскачиваться над томом Геморы, но его голос не мог вырваться из глотки, словно из бездны. Занимаясь изучением мусара, ешиботники больше не носились по синагоге и не хлопали в ладоши, они сидели над святыми книгами, сдвинув брови и стиснув зубы. Во время молитвы они больше не раскачивались и не метались, а стояли, погруженные в мрачное молчание. Если же младший ешиботник всхлипывал во время молитвы, как побитый ребенок спросонья, то кто-нибудь из старших учеников смотрел на него с упреком до тех пор, пока плакса не замолкал. Реб Исроэл Салантер говорил, что хасидизм дозволяет водку, но мусар запрещает даже слезы, потому что плач — это тоже проявление вожделения.

Понемногу ученики и преподаватели ешивы смирялись с произошедшим несчастьем и начинали вдумываться в поведение малоритчанин в последние недели перед кончиной. Каждого мучила мысль, нельзя ли было уберечь от ангела смерти этого на редкость талантливого сына Торы.

С тех пор как Генех-малоритчанин взял к себе на квартиру гомельчанина, он по полдня оставался там, чтобы обслуживать больного. Только часа в три пополудни, когда наплыв покупателей в лавку обычно ослабевал и квартирная хозяйка возвращалась домой или присылала одну из дочерей, Генех-малоритчанин уходил в ешиву. Всем было жаль, что такой талантливый сын Торы отрывает время от изучения священных текстов. Особенно его не хватало младшим ученикам, имевшим обыкновение обсуждать с ним уроки главы ешивы. Поэтому глава ешивы сказал, что для того, чтобы освободить Генеха-малоритчанина от обслуживания больного товарища, ешива готова напрячься и снова устроить гомельчанина в больницу. Но Генех-малоритчанин ответил на это, что больной воспринял бы возвращение в больницу, на попечение наемных сиделок, как наказание, и он сам, Генех-малоритчанин, смотрел бы на это так же, потому что сильно привязался к больному. Все хорошо помнили, как Даниэл-гомельчанин требовал, чтобы его обслуживали именно медицинские сестры, а не товарищи по ешиве, поэтому то, что он привязался к Генеху, выглядело странным. И еще более удивительным казалось самопожертвование малоритчанина ради больного. Квартирная хозяйка уже открыто говорила, что Генех обещал жениться на ее дочери в благодарность за хорошее обращение с его больным товарищем.

В Пурим после трапезы Генех тоже пришел в синагогу, чтобы весело провести время со всеми, и отплясывал так зажигательно, как никогда прежде. Долго после семидневного траура и даже после тридцати дней со дня кончины ешиботники все еще не могли понять, как они умудрились до такой степени напиться в Пурим и так увлечься распеванием песен, чтобы не заметить, что происходило у них на глазах. Парни стояли вокруг малоритчанина, высокого и стройного, на редкость умелого танцора, и восхищались его «казачком», восхищались, как он пляшет вприсядку и высоко подпрыгивает, как он выбрасывает ноги и проворно крутится. Глаза главы ешивы тоже были в тот вечер словно закрыты. Он заметил, что Янкл-полтавчанин со своей компанией отсутствует, и сильно забеспокоился: кто знает, что этот дикарь может устроить в честь праздника Пурим? Наконец Янкл со своей компанией появился и сказал, что они где-то занимались изучением мусара, чтобы даже веселье в честь праздника Пурим было весельем ради Царствия Небесного… Янкл одним глотком сразу же высосал полбутылки водки, дал выпить своим ученикам, а потом пустился вместе с ними в пляс. При этом рядом с ними стоял глава ешивы и хлопал в ладоши. Он даже не заметил, что в другом конце шумной, бушующей праздником синагоги отплясывал Генех-малоритчанин, отплясывал так бешено и радостно, что выплясал всю свою душу.

Глава 6

Смерть ученика ешивы удержала от разжигания войны семью старосты благотворительной кассы и его друзей, которые поклялись не успокаиваться, пока не выкурят из местечка Янкла-полтавчанина и всех остальных мусарников, как кусачих мух. После кончины Генеха-малоритчанина один из друзей посоветовал старосте смолчать, потому что все теперь жалеют ешиботников и будут их поддерживать. Другой друг старосты утверждал, что, судя по тому, что говорят люди, покойный был праведником. И, возможно, между мусарниками есть и другие такие, как он, и это будет не по-еврейски, чтобы невиновные страдали из-за виноватого. Третий друг вообще предостерегал от того, чтобы связываться с ожесточившимися сердцами ешиботниками. Наконец, и дети самого старосты начали кричать:

— Отец, этот парень выглядит помешанным, а войну с сумасшедшим нельзя выиграть.

Реб Зуша Сулкес сплюнул:

— Да пусть он будет за меня искупительной жертвой!

И он ограничился тем, что излил горечь своего сердца перед главой ешивы. Ведь Гемора говорит нам, что тот, кто унижает своего ближнего, подобен проливающему кровь, и потому он теряет свою долю в Грядущем мире. Так как же это получается, что изучающий Тору ворвался с ватагой наглецов к пожилому еврею в дом на праздник Пурим вечером, во время трапезы, вручил ему в качестве праздничного подарка метлу в присутствии множества гостей да еще и велел ему вымести грехи из своего дома? Реб Зуша Сулкес перечислил, сколько унижений и оскорблений ему уже пришлось вынести от полтавчанина, и подвел итог:

— Если бы не случилось это несчастье с ешиботником, от которого у всех растаяли сердца, ешива бы сейчас сильно пострадала.

— Тогда, ради Бога, проследите за тем, чтобы ешива действительно не пострадала, — вздохнул глава ешивы, как человек, страдающий от сильной боли.

С тем же выражением боли на лице он разговаривал и с Янклом-полтавчанином, причем вокруг них при этом стояли старшие ешиботники.

— Иногда ешиве была от вас польза, но вред, который вы ей приносите, еще больше. Вот и получается, что, как говорится, «вознаграждение его обернулось его же убытком»[193]. Не напрасно в праздник Пурим ночью на пиру мы думали о том, почему вас нет. Потом вы пришли и рассказали, что вместе с учениками занимались изучением мусара. Фактически же вы действовали и против мусара, и против обычных человеческих правил. Вы принесли ешиве позор и едва не обрушили на нее новое несчастье.

Реб Симха Файнерман с горечью припомнил, что из-за того, что он постоянно смотрел на дверь и ломал голову, почему нет полтавчанина и его мальчишек, он не обратил надлежащего внимания на то, чтобы Генех-малоритчанин не выбивался в ходе всеобщего веселья из сил.

Тихие укоризненные речи главы ешивы и разгневанное молчание старших ешиботников, присутствовавших при этом, доставили полтавчанину гораздо больше боли, чем если бы они его громко и грубо обругали. Именно он, этот железный парень, не боявшийся никого, убивался на похоронах Генеха-малоритчанина больше всех остальных. Янкл-полтавчанин боялся мертвецов и даже не подходил близко к кладбищенскому дому, где омывали покойников. Когда траур витал надо всеми, он опасался, как бы умерший товарищ не явился ему ночью во сне. Радость главы ешивы от того, что ему удалось избежать ссоры со старостой благотворительной кассы, окончательно сломила Янкла-полтавчанина. Он увидел, что даже старшие новогрудковцы — в сущности, покорные евреи и что они стремятся жить в согласии с окружающим их миром. Его товарищи, как и прежние ищущие, стали просто искателями практической выгоды, хороших брачных партий и выгодных должностей. Когда он находился среди них, ему буквально не хватало воздуха для дыхания.

Других сынов Торы начал мучить извечный вопрос о праведнике, которому плохо[194]. У фанатично-богобоязненных парней сразу же находился готовый ответ: «Праведники несут наказание за грехи своего поколения»[195], и Генех-малоритчанин ушел из жизни из-за чужих грехов. Но тех парней, которые не были настолько наивны, этот готовый ответ не удовлетворял. Некоторые из них высказывали претензии к Провидению, а другие искали виновного поближе. Как пересохшая река открывает на своем дне кривые острые камни, так и ешиботники, выплакав все слезы по усопшему, проявили свою ненависть к больному гомельчанину. Он — виновен!

Ешиботники вспоминали о том, что этот «миляга Даниэл», как когда-то называл гомельчанина глава ешивы, стал жмотом и занудой еще до хирургической операции. А лежа в больнице, этот «милый человек» стал невыносимым педантом. Он — и Генех-малоритчанин! Какое между ними может быть сравнение?! Никакого сравнения и ни малейшего подобия! Даниэл-гомельчанин не отличался ни талантом, ни постоянством в учебе. Он не был по-настоящему богобоязненным и, уж конечно, не обладал высокими моральными качествами. Полное ничтожество! И ради такой душонки должен был пожертвовать собой Генех-малоритчанин?!

Самим себе ешиботники тоже не делали скидок: как могли старые товарищи по ешиве, изучившие вместе с Генехом-малоритчанином все шесть разделов Мишны, допустить, чтобы он пообещал своей квартирной хозяйке жениться на ее дочери? Нет сомнения, что из-за этого своего обещания он жутко страдал. Поэтому он за пару дней до Пурима сильно плакал посреди молитвы «Шмоне эсре», а в праздник Пурим вечером так много плясал, чтобы забыться.

— Это был такой принц Торы, а мы оставили его на произвол судьбы! — корили себя ешиботники.

Еще резче они высказывались по поводу Даниэла-гомельчанина. Такой человечишка никого не способен любить, даже если ему до смерти этого захочется. Чтобы полюбить кого-либо «любовью, не зависящей ни от чего»[196], надо ведь в этом человеке чем-то восхищаться. Но если ты мелкий человечишка, который сам ничего не достиг, то и в ближнем ты не найдешь ничего восхитительного, за что можно было бы полюбить его. С Даниэлом-гомельчанином же беда еще больше. Если бы он хоть осознавал, что он карлик, то, может быть, мог бы выглядеть хоть чуточку выше, приподнимаясь на цыпочках; но он даже не знает, что он — ничтожнейшая душонка! Говоря так, ешиботники показывали пальцами, как мал Даниэл-гомельчанин, и при этом их совершенно не волновало, что они занимаются злоязычием. С ними что-то произошло, как будто он всех одурачил; не только их, но даже и ангела смерти. Тысячеглазый ангел, видимо, не разглядел подмены.

Глава ешивы потребовал, чтобы товарищи по учебе зашли к больному узнать, как у него дела. Но ешиботники содрогнулись, как человек, на которого плеснули грязной водой. Вскоре квартирная хозяйка сама пришла к главе ешивы, крича, чтобы из ее дома забрали Даниэла-гомельчанина. Она и ее дочери видеть его больше не могут. Они думали, что он не перенесет смерти своего товарища, а он только пуще прежнего дрожит за свою жизнь, стал еще недружелюбнее и придирчивее. Раввинше и самому раввину пришлось долго объясняться с этой еврейкой, уговаривать ее, пока не добились, чтобы она хотя бы на какое-то время согласилась оставить у себя гомельчанина. Но квартирная хозяйка выдвинула условие, что ни она, ни ее дочери не будут ходить за ним. Больной, сказала она, все это время не был так болен, как притворялся, а с тех пор как ему стало некем помыкать, вполне справляется сам.

Однако скоро до ешивы дошел слух, что квартирная хозяйка и ее дочери занимаются гомельчанином еще больше, чем прежде. Даже парни, не слишком хорошо разбиравшиеся в мирских делах, сразу догадались о расчете квартирной хозяйки, чтобы вместо Генеха-малоритчанина ее зятем стал Даниэл-гомельчанин. Для нее это была бы еще лучшая партия. Ведь у малоритчанина был порок сердца, и ее дочери приходилось бы все время бояться за его жизнь, а гомельчанин, в сущности, здоровый парень, только из-за операции на слепой кишке к нему прицепилась какая-то занесенная болячка. В последнее время ему день ото дня все лучше и лучше, и жена сможет спокойно прожить с ним свои годы.

Весна растопила снег, в нем появились дырки, он начал оседать. Жидкие серые облака висели низко, из них падали капли, как из белья, висящего на веревке. Между домами ползли молочно-белые и голубоватые клочья тумана, дым медленно вился, поднимаясь из печных труб. Округа сонно приходила в себя после зимы и все еще не могла пробудиться. В ешиве пол был сырым и грязным из-за нанесенного снаружи и растоптанного снега. Застиранное сырое полотенце, висевшее над рукомойником, распространяло кислый запах, как бочка с подгнивающей квашеной капустой. Ноздри щекотал запах потных человеческих тел, как в предбаннике. Внутренняя комната синагоги пахла запыленными старыми книгами. Сероватый дневной свет смешивался с папиросным дымом, и проплывавшие в дыму лица выглядели еще желтее, чем обычно. Накануне начала месяца нисан ешиботники уже собирались домой на Пейсах. Поскольку среди наревских сынов Торы значительную часть составляли выходцы из России, родные дома которых находились по ту сторону границы, накануне праздника им становилось, напротив, тоскливо. Однако они утешали себя надеждой, что, с Божьей помощью, они войдут в хорошую семью, заполучат невесту, которая оценит знания и деликатное обхождение мужа, посвятившего себя изучению Торы. Новость о намечающейся помолвке между гомельчанином и дочерью его квартирной хозяйки вытащила холостых парней из-за их стендеров и собрала для разговора за бимой.

По поводу гомельчанина у них не было вопросов. Кто он такой, чтобы ему не нравилась эта женщина и ее дочери? Он ведь никогда и не мечтал ни о чем большем, чем стать обывателем, каким-нибудь мелким лавочником. Вопрос в девушке. Неужели она не понимает разницы между Генехом-малоритчанином и Даниэлом-гомельчанином? Объяснение же в том, что вопрос не является вопросом, потому что она действительно не понимает разницы, лишь бы был какой ни на есть жених — так решили ешиботники и вернулись к своим томам Геморы с болью в сердце за умершего товарища. Генех-малоритчанин был велик в изучении Торы, и у него была светлая душа, но он не знал меры в своей доброте и недооценивал собственное величие. Он не знал или не помнил, что ни в коем случае нельзя становиться близким человеком семье, в которой твои достоинства достоинствами не считаются.

Во второй раз ешиботники собрались за бимой поприветствовать Ошера-Лемла-краснинца. Он вернулся из новогрудковской начальной ешивы, находившейся где-то на Волыни, куда он увез купишкинца. Ошер-Лемл услышал о несчастье с малоритчанином, еще находясь в том волынском местечке, и теперь товарищи приняли его в Нареве с заново пробудившимся трауром, как скорбящая семья принимает брата, опоздавшего на похороны. Ешиботники вспоминали, как они боялись, как бы этот Шимшонл-купишкинец не наложил на себя, не дай Бог, руки. А то, что опасность грозит такому выдающемуся сыну Торы, как Генех-малоритчанин, им даже в голову не пришло.

— А что делает купишкинец? Все еще грызет сахар? — спрашивали ешиботники.

Доброму и рассудительному Ошеру-Лемлу-краснинцу показалось странным, что сыны Торы могут говорить с такой злобной издевкой о своем товарище, который так перетрудился в своем служении Всевышнему, что впал в депрессию. Но черная борода Ошера-Лемла густо росла у него почти от самых глаз и скромно скрывала и его уста, чтобы он как можно меньше разговаривал. Поэтому он долго раздумывал, а потом ответил, что сейчас Шимшонл-купишкинец пребывает, слава Богу, в ясном сознании.

— Благодарение Владыке мира! А мы-то опасались, как бы он снова не попытался повеситься, — откликнулся один из стоявших кружком у бимы ешиботников, а остальные горько усмехнулись.

Глава 7

«Этот утешит нас![197] Генех-малоритчанин шел своим собственным путем, но он все же учился в моей группе, и он мне утешение за все мои мытарства» — так говорил себе Цемах, глядя на то, какой драгоценный сосуд вырос из Генеха.

А когда с малоритчанином случилось несчастье, Цемах почувствовал, что между смертью его ученика и смертью его первой невесты есть какая-то связь. Он прежде недооценивал их обоих. Видно, он недостаточно скорбел по Двойреле Намет, поэтому ему был сниспослан с Небес еще один траур.

На похоронах Генеха-малоритчанина Цемах не плакал, да и потом ни с кем не разговаривал об этой утрате. Он ходил все еще прямой и подтянутый, как будто его хребет был одеревеневшим стеблем растения, чьи листья к поздней осени уже увяли. Ночью в постели он ощущал, как его руки и ноги иссыхают. Он находился в ясном сознании, его сердце размеренно стучало, но руки и ноги все истощались и утончались, становились все меньше и скрюченнее. Цемах хорошо помнил, что расхаживал целый день, и все же ему казалось, что он уже долгие годы лежит на кровати. Он не способен ходить, потому что его тяжелое тело не может удержаться на таких тонких куриных ногах, а его короткие руки ни до чего не могут дотянуться. Наутро он снова расхаживал по дому, по улице, по синагоге, а ночью опять переживал тот же ужас.

«Ведь я никоим образом не причастен к тому, что Генех-малоритчанин умер, — вздыхал он, крутясь в своей постели и проклиная мусарника в себе, мусарника, изыскивающего в самом себе грехи. — Ах, Генех, Генех, „о, если бы я умер вместо тебя!“»[198]

Он бы сказал ангелу смерти: «Пожалуйста, возьми меня вместо малоритчанина», — настолько опротивела ему жизнь.

Днем в ешиве Генех-малоритчанин тоже являлся ему изо всех уголков: стройный, со светлой улыбкой на побледневшем лице, с немного задранной головой, шляпа сдвинута на затылок, а руки заложены за спину. Он проходил между скамьями, а его лоб излучал отсвет галохического вопроса, над которым он в тот момент размышлял. Он продолжал идти дальше, останавливаясь за бимой, где собирались младшие ученики, чтобы обсудить последний урок главы ешивы… Цемах ощущал, как холодок пробегал вдоль его позвоночника, ощущал ужас во всех своих костях. Вдруг ему пришло в голову спросить себя: почему он никогда не ходил навестить больного гомельчанина, ни прежде, в больнице, ни потом, на квартире? Получается, что он не навещал его из страха, как бы Даниэл-гомельчанин, точно так же, как Мойше Хаят-логойчанин, не показал ему своей ненависти, ведь и гомельчанина он забрал мальчишкой от его родителей в Белоруссии. Но почему малоритчанин и гомельчанин привязались друг к другу? Он обязательно должен поговорить об этом с гомельчанином, как бы тяжело ему ни было пойти туда.

Цемах зашел к больному днем, когда квартирная хозяйка и ее дочери были еще в лавке. Снаружи шумела теплым ветерком и талыми ручьями весна. Но в просторной комнате больного все было чисто, холодно и угловато. Стол был покрыт новой блестящей клеенкой; крашенная светло-голубой краской кровать аккуратно застелена, в головах ее лежала взбитая белая подушечка; из замка темно-коричневого полированного платяного шкафа торчал ключик, а застекленный шкафчик был заставлен вымытой до искрящегося блеска посудой. Все выглядело как в квартире злобного старого холостяка, который ненавидит шум и суматоху, устраиваемые детьми, и терпеть не может есть вместе со всей семьей из одной и той же посуды. Лицо самого квартиранта, как и мебель в комнате, было блестящим и угловатым. У него были низкий лоб, сухие широкие губы, маленький острый подбородок и большие оттопыренные уши. Дома и в хорошую погоду он носил теплую шапку, шлепанцы на меху и мохнатый красный халат. Из широких рукавов торчали его худые, костлявые руки с длинными пальцами с выпирающими суставами и острыми ногтями. После того как в его комнату зашел неожиданный гость, он остался сидеть на краю кровати, опустив глаза, словно сверля ими дырку в полу. Было видно, что он ни на минуту не забывает, что до сих пор серьезно болен и должен хорошенько беречь себя.

— Вы, конечно, удивлены тем, что я до сих пор ни разу не приходил к вам выполнить заповедь о посещении больного, — заговорил Цемах и, не спрашивая разрешения, присел на стул, стоявший по другую сторону стола. — Я не приходил, потому что слышал, что вы не хотите видеть своих товарищей, вот я и подумал, что и меня тоже не захотите увидеть.

— Ешиботники приходили спасать мою душу, когда надо было спасать мое тело, поэтому я и не хотел их видеть, — процедил сквозь зубы Даниэл-гомельчанин, все еще не поднимая глаз на гостя.

Цемах почувствовал к своему ученику то же отвращение, которое испытывали к нему другие ешиботники, и воскликнул:

— Неправда! Сыны Торы прежде всего заботились о вашем теле, а только после этого — о вашей душе. И что за грех в том, если, обслуживая вас, они хотели поговорить о Торе и о мусаре?

Даниэл с трудом выдохнул через заложенные ноздри и ответил еще недружелюбнее:

— Эти сыны Торы заботились о моем теле, чтобы спасти мою душу, как это делают монахини, приходящие в больницу к больным христианам.

Монахини в черных одеяниях с большими крестами на шеях не гнушались, тем не менее, и телом больного, а сыны Торы брезговали необходимостью обслуживать его. Точно так же, как мусарники ходят на кладбище, чтобы извлечь мораль из кончины человека, они приходили и к нему в больницу, чтобы посмотреть на пример жалкого человека. Они ему еще предлагали, чтобы и он сам брезговал своим телом, чтобы он хорошенько посмотрел на себя и испытал потребность в покаянии. Один из них, обслуживая его, вздыхал и ойкал без слов. Другой говорил открыто: «Смотрите, смотрите, во что превращается человек!» А третий напоминал ему долженствующие пробуждать веру слова главы ешивы, что если мы не заботимся о том, чтобы наш ближний получил место на том свете, мы вообще не заботимся о нем. И он выгнал их, его якобы преданных товарищей.

— В ешиве выдумали, что в больнице меня охватило нездоровое вожделение, чтобы женщины видели меня голым, и надо мной смеялись, потому что я не стесняюсь перед медицинскими сестрами своего отощавшего тела. Все, что обо мне рассказывали, — это ложь. Но я признаю, что мне было приятнее с оплаченными сиделками, относившимися ко мне, как к любому другому больному, чем с мусарниками, приказывавшими мне думать о более высокой жизни, пока я корчился от мучительной боли.

— А Генех-малоритчанин относился к вам иначе? — спросил Цемах.

— Иначе, потому что он сам был болен. Сразу же, как он пришел ко мне в больницу, я увидел, что он пришел помочь, а не спасать мою душу. Поэтому я и перешел к нему жить. Он, бывало, говорил, что есть глубокая мудрость в поговорке, что здоровый больного не разумеет. Человек, знающий, что его жизнь из-за болезни находится в постоянной опасности, — это совсем другой человек. Он тонет в своем теле, как в глине, находится в тисках своего тела, как в кандалах. Проводя время со здоровыми, он не забывает о пропасти, лежащей между ним и ими. Больной, который, по мнению докторов, жив только чудом, думает о себе, что подобен отражению человека в зеркале по сравнению с настоящим человеком. Так, бывало, говаривал Генех.

— Генех ведь был веселым парнем, очень веселым, хотя и больным, — пробормотал Цемах.

Он никогда не подозревал, что у малоритчанина бывают такие мрачные мысли.

Угловатое лицо Даниэла-гомельчанина скривилось в холодной гримасе, настолько же похожей на улыбку, насколько выкидыш похож на новорожденного.

— Больной может быть еще веселее и радостнее, чем здоровый. Но это веселье, приходящее после отчаяния. Так Генех ни на что уже не надеялся. Это видно по тому, что он сам всегда рассказывал сватам, что у него порок сердца, а потом со смехом изображал, как пугались сваты и родители невесты. Так что, увидев, что его квартирная хозяйка не пугается его болезни, он от радости, что она и ее семья верят, что он будет жить, пообещал жениться на ее дочери.

— А я думал, что он сделал это потому, что пожертвовал собой ради вас, — признался Цемах с явной неохотой.

— А как он пожертвовал собой ради меня? Он взял меня к себе, потому что увидел, что я понимаю его точно так же, как он понимает меня, — ответил гомельчанин с сухим кашлем и с холодной злобой неудачника, живущего за счет родных, но не считающего, что обязан их благодарить.

«Почему гомельчанин все время сидит, опустив глаза? — спросил себя Цемах и ответил себе самому: — Потому что уверен, что уже все видел, что только он прав и что он никому не должен доверять. Но в замке его платяного шкафа торчит ключик. Разве он не боится, что его квартирная хозяйка или ее дочь, его невеста, его обворуют? Он презренный человек!» — мысленно крикнул Цемах и заговорил с парнем так резко, как в те времена, когда был главой учебной группы:

— Товарищи не проявляли особой любви к вам, потому что вы сами не являетесь хорошим товарищем. Вы всегда были человеком для себя, только для себя одного.

— А что плохого, если и для себя?

Даниэл смотрел вниз на свои худые руки и говорил медленно, вдумчиво, но при этом из-за больших усилий, которые он прилагал, чтобы остаться спокойным, на его виске появилась голубая жилка. Первое время в ешиве он был из тех, кто старался делать ближним добро. Он отдавал свой кусок мяса, одалживал свое пальто, а сам мерз. Если он иной раз обижался на то, что из его сундучка все растаскивали без его ведома, ему напоминали мишну из «Пиркей Овес» о том, что тот, кто говорит «мое — это мое, а твое — это твое», не принадлежит к числу лучших в моральном отношении людей. Он уже умолял: «Берите!» А его продолжали поучать, что, мол, его «берите!» — это нечто слишком поспешное, слишком крикливое, как будто он сам себя заставляет. Но он все-таки не мог преодолеть свое недостойное желание иметь чистое полотенце, он все-таки не мог выносить, когда на его кровати разваливались в ботинках или когда Янкл-полтавчанин возвращал ему его шляпу измятой. Ешиботники ходят заросшие и завшивленные. Зимой они ленятся мыться холодной водой, и их руки обрастают грязью. Они пьют из немытых стаканов, а ему от этого так противно, что прямо тошнит. И почему ему нельзя иной раз для разнообразия отделиться от компании и пойти на квартиру прилечь на кровать, или пришить пуговицу к своей одежде, или написать письмо? Почему квартиранты должны приходить из дома мусара обязательно в два часа ночи и вынуждать его слезать с кровати босиком, чтобы открыть им дверь? Ведь можно сойти с ума от постоянного шума в синагоге, в доме мусара, на кухне и на квартирах. Во время тихой молитвы «Шмоне эсре» они тоже шумят, даже в леса для уединенных размышлений и молитв ходят вдесятером, вдвадцатером! Он хотел, чтобы у него был свой собственный уголок, чтобы он мог там спокойно выпить стакан чаю, чтобы посторонние не рылись бы, как муравьи, в его сундучке, чтобы не превращали его кровать в помойный ящик. Так какое же наказание ему за это причитается? От него отвернулись с ненавистью. А когда он заболел, к нему проявили еще большую враждебность. Товарищи обслуживали его с раздраженными физиономиями и с руками, дрожащими так, будто хотели его придушить. Сказать ему, что они его не выносят, они не могли, поэтому они велели ему думать о духовности и о том, что тело — это пепел и тлен. Один Ошер-Лемл-краснинец не забыл указание реб Исроэла Салантера, что надо заботиться о теле ближнего и о собственной душе, а не наоборот. И лучше всех знал это Генех-малоритчанин.

— И вы тоже, реб Цемах, когда-то стосковались по собственному углу и неожиданно, как бы между прочим, стали женихом, хотя из Нарева вы выехали с высокой целью, во благо всех. Так почему же мне нельзя иметь свой собственный уголок и сохранять свои вещи?

— Можно, конечно, можно. Прежде, чем я забрал вас из Гомеля в Польшу, ваши родители рассказывали мне, что вы с детства были аккуратным, чистоплотным и что, когда вы еще ползали на четвереньках, вы уже оберегали свои игрушки. Ну, в вас проявилось ваше торгашеско-обывательское происхождение. Но нет ни слова правды в вашей повторяющейся песне о том, что Генех-малоритчанин взял вас к себе, потому что видел, что вы похожи. Он взял вас к себе и ухаживал за вами, потому что он был противоположностью вам. До свидания.

В проходной комнате стояли две женщины, хозяйка и одна из ее дочерей, девушка с постаревшим лицом и с пробором в черных волосах над высоким выпуклым желтоватым лбом. Девушка держала поднос с едой и, видимо, никак не могла решиться зайти к квартиранту, пока у него сидит гость. «Наверное, невеста», — подумал Цемах, кивнул в знак приветствия и вышел на улицу. Вместо того чтобы испытывать сострадание к своему бывшему ученику, ему было только жаль невесту, которая стояла посреди комнаты с подносом, печально-усталая и ссутулившаяся, как будто она на улице под проливным дождем. Цемах не успел еще отойти от дома и на десять шагов, как его нагнала хозяйка.

Женщина с седыми растрепанными волосами, выбивавшимися из-под платка, и с узкими щелками глаз в сеточке морщин, оглянулась, чтобы проверить, не видно ли ее из комнаты квартиранта, и начала жаловаться, что она бедная женщина, вдова, у которой в доме есть девушки на выданье. Даниэл обещает, что женится на ее старшей дочери. И вот она боится, как бы глава ешивы не прекратил уже заблаговременно платить за его квартиру и содержание. Однако Цемах успокоил ее: покуда Даниэл нездоров и еще не подписал тноим с ее дочерью, ешива будет за него платить. Женщина снова оглянулась и вновь заговорила, беспокойно и как бы по секрету:

— Никто из ешиботников не заходит к нему… Насколько я понимаю, вы его старший товарищ или ребе. Так скажите мне правду, ребе, он действительно собирается жениться на моей дочери? О прежнем, я имею в виду Генеха-малоритчанина, я бы не стала спрашивать. Тот, пусть ему земля будет пухом, был человеком совсем другого рода, но этот… Он вам ничего не сказал? Ведь нельзя обманывать бедную вдову!

— Он мне ничего не сказал, — ответил Цемах как-то странно ошеломленный, оттого что сам об этом не задумался. — Право, не знаю, что вам сказать. Я разговаривал с ним о других вещах.

Узенькие глазки хозяйки расширились. Из них выглянули зрачки, тяжелые и тоскливые, как у ее обеспокоенной дочери с пробором в черных волосах и с опущенными плечами. Женщина явно боялась переспросить, чтобы не узнать слишком много. Она вздохнула, оплакивая свою горькую вдовью судьбу, и потопала по подтаявшему снегу назад, в дом.

Поведет ли гомельчанин себя, как в Валкениках повел себя Йосеф-варшавянин, обманувший молодую кухарку в валкеникской начальной ешиве, или же гомельчанин честнее и действительно женится на дочери квартирной хозяйки? Цемах не мог дать себе ответ на этот вопрос и подумал, что, если даже гомельчанин сдержит обещание, он все равно ничтожный и скользкий человечишка. Он ведь убедил себя, что Генех-малоритчанин взял его к себе для собственной выгоды, а не ради него, не ради того, чтобы спасти больного; и что Генех стал женихом дочери хозяйки тоже для собственной выгоды, а не ради него. Любой парень в ешиве скорбит о смерти малоритчанина больше, чем он. Может, он боится, как бы его не сглазили из-за того, что он остался живым? Может, он еще и завидует усопшему из-за того, что того так расхваливают? Даниэл-гомельчанин знает, что его бы так не оплакивали и так бы по нему не убивались. У Мойше Хаята-логойчанина тоже есть претензии к Новогрудку, но он блуждает и ищет хоть что-то. Что он делает теперь и на что живет? Знакомых в светской среде у него нет, а ешиботники с ним не общаются. Надо ведь, по крайней мере, узнать, не голодает ли он… И вместо того, чтобы идти по протоптанной дороге от главной улицы к ешиве, Цемах побрел через сугробы боковых переулков к логойчанину.

По длинному, узкому и извилистому коридору, в котором он однажды, ночью прошлого Судного дня, уже нащупывал себе путь в темноте, он приблизился к комнатке, располагавшейся в дальнем конце. Из-за закрытой двери Цемах отчетливо услыхал разговор и узнал голоса ешиботников, которые еще мальчишками сидели в его группе аскетов.

— Судя по тому, что социалисты не верят в Тору, полученную с Небес, и не верят в то, что люди бедны или богаты по воле Провидения, они, с их точки зрения, не являются неправыми в своем желании переделать мир, — горячился Янкл-полтавчанин.

Логойчанин спорил с ним и говорил, что Янкл все еще мусарник. Только раньше он считал, что человек должен начать с того, чтобы переделать самого себя, а теперь считает, что невозможно переделать себя, если не изменить весь порядок жизни. Однако он остался мусарником и человеком, заботящимся обо всем мире.

— Я же не хочу ни о ком заботиться, я хочу наслаждаться жизнью.

— Если деление на богатых и бедных по сути несправедливо, то не может быть, чтобы такова была воля Провидения, — услышал Цемах голос Хайкла-виленчанина.

— Янкл-полтавчанин хочет воевать. А поскольку он увидел, что мусарники не хотят воевать за бедных торговок даже всего лишь с каким-то старостой благотворительной кассы, Янкла тянет к рабочим из профсоюзов, — рассмеялся внутри комнаты логойчанин.

— Я попал на сборище насмешников, — вздохнул кто-то, а другой добавил хриплым голосом что-то, чего Цемах не расслышал, как и не смог догадаться, кто это сказал.

Снова весело и громко заговорил логойчанин, как будто знал, кто стоит за дверью и ему было приятно дать ему понять, кто участвует в разговоре.

— Реувен-ратновчанин хочет меня убедить, что я каждый день налагаю филактерии для того, чтобы он мог ко мне заходить. А даже наревские обыватели, с детьми которых я изучаю Танах и древнееврейский язык, знают, что я не возлагаю филактерий.

— Ешива пребывает в трауре по Генеху-малоритчанину, а тут сидят, как в воровском притоне, и разговаривают о Всевышнем и о Его Мессии, — снова вздохнул Реувен-ратновчанин.

Однако логойчанин ответил ему еще увереннее:

— Малоритчанина тоже терзали сомнения. «Как это можно? — говорил Генех. — Кому позволено сказать человеку, что он скоро умрет? Даже когда безнадежный больной сам говорит, что чувствует близкий конец, окружающие не должны с ним соглашаться, потому что больной хочет, чтобы его слова опровергали. Да и какую ценность имеет исповедь сломленного приговоренного человека? Зачем Владыке мира нужна такая исповедь?» Я видел, что Генех-малоритчанин не может простить Геморе ее жестокого закона, согласно которому безнадежно больной должен исповедаться. Точно так же он не мог простить нашему главе группы, что тот мучил нас, заставляя переламывать себя. Хорошенького результата достигли ученики Цемаха-ломжинца! Да уж, он добился успеха! Недолго ему осталось сидеть в Нареве и изображать из себя вернувшегося с покаянием. Очень скоро ему придется держать ответ.

Парни пристали к логойчанину, чтобы тот пояснил, что он имеет в виду, говоря, что вернувшемуся с покаянием скоро придется держать ответ. Но логойчанин ответил, что пока это секрет. Цемах еще какое-то время прислушивался к звукам внутри, а потом медленно зашагал к выходу. Он шел по городу, полузакрыв глаза, он не помнил пройденных улиц и удивлялся, как попал в свою квартиру. Однако, когда он вошел в дом и хотел пройти в свою комнату, хозяйка вышла ему навстречу с довольным видом и рассказала, что его спрашивала какая-то женщина, еще молодая и красивая. Женщина сказала, что приехала из Ломжи и что она его жена.

Глава 8

В маленьком наревском отеле, как когда-то на валкеникском постоялом дворе, они сидели лицом к лицу и откровенно разглядывали друг друга. Слава видела перед собой еврея с впалыми щеками, скрытыми разросшейся бородой. Прежде, когда Цемах молчал, сила была заметна даже в его стиснутых зубах, а теперь за приоткрытыми губами виднелись его подпорченные зубы. Его сюртук был потрепан, протерт на локтях, полы засалены. Вместо верхней рубахи Цемах носил шерстяной арбеканфес, под горло. В осколке зеркала, висевшем на стене напротив нее, Слава видела, что и она тоже изменилась. В уголках ее рта скрывались морщинки, веки были продернуты голубыми жилками. Шея ее стала слишком тонкой и не такой свежей, как прежде. Ее волосы были все еще русыми, но уже не такими густыми и мягкими. Они были коротко подстрижены сзади, а спереди на лоб падала жесткая прямая челка. Конечно, жене еврея, посвятившего себя изучению Торы, не подходила такая прическа. Чтобы смягчить впечатление от нее, Слава приколола на свою коричневую с черными полосками блузку брошь с тремя подвесками. Но Цемах даже не заметил это старомодное украшение. Слава наклонила голову и посмотрела на свою брошь, ее глаза сошлись у переносицы так, что можно было подумать, что она косоглаза.

Подвески напомнили ей золоченые подсвечники на покрытом белой скатертью столе в доме ее отца. Ее братья и свояченицы тоже вели себя по субботам и праздникам по-еврейски, с благословением свечей и с кидушем. Когда они познакомились, Цемах своей внешностью и обхождением напоминал ей дом ее отца. Он был товарищем Володи со времен их совместной учебы в хейдере, она ему доверяла. Но он обманул ее доверие, и уже много лет у нее не было ни суббот, ни праздников. От ненависти к нему ее брат Володя больше не пускал на порог евреев, собиравших пожертвования на ешивы. Володя стал еще толще и ленивее, он больше даже не играл с котенком и с пригоршней монет. Наум стал совсем седым, он уже не орал, как прежде, и больше не вмешивался в общинные дела, потому что его собственные дела шли плохо.

— Знаешь, — сказала Слава, все еще глядя на прикрепленную к ее груди брошь, — Лола, сын моего брата Наума, женился и стал уже отцом. Он теперь в деле с моими братьями, солидный торговец. Ты слыхал об этом?

Цемах отрицательно покачал головой, и было заметно, что он совсем не сожалеет о том, что до сих пор не слыхал этих семейных новостей. Слава видела в зеркале его ссутулившуюся спину и который раз в жизни спросила себя: «Кто этот человек?» Но она сразу же вспомнила высокого Цемаха с четким бледным профилем, со строго сжатыми губами и с черным блеском в глазах, смотревших прямо в ее душу. Она все еще жила фантазией о том Цемахе, каким он был в первые полгода после их свадьбы.

Минутой раньше Слава еще не знала, что скажет своему мужу и скажет ли что-нибудь вообще. Но прежде чем она успела об этом подумать, она уже говорила с ним гневно и хрипло. Она напомнила ему ссору, которую он завел с ее родными из-за того, что Лола не женился на забеременевшей служанке. Но когда тот же самый Лола, ее племянник, женился и начал вести приличную семейную жизнь, это Цемаха не интересует! Лола заботится и о своем ребенке от Стаси. Этот ребенок и его мать живут в селе у евреев. Но и Стася с ее ребенком не интересуют Цемаха. Заступничество за служанку было для него всего лишь предлогом, чтобы уйти из дома…

Чем дольше говорила Слава, тем больше крепла в Цемахе уверенность, что она приехала к нему за разводным письмом. Она бы сейчас не стала упрекать его за старые грехи, если бы не приехала для того, чтобы расстаться. Слава даже напомнила ему, как однажды она переодевалась среди дня, чтобы показать ему, как ей идет платье. Но вместо того, чтобы сказать ей доброе слово, комплимент ее одежде и вкусу, он грубо спросил, почему она не рожает ребенка. Он ведь все равно бы оставил ее, и ей пришлось бы воспитывать ребенка без отца. А когда она умоляла его не рушить их совместную жизнь из-за какой-то служанки, спавшей с ее племянником, он ответил ей: «А ты была лучше?» Уже насытившись ею и стремясь вернуться к мусарникам, он все еще хотел быть правым, хотел быть праведником и сравнил ее, свою жену, с какой-то недоделанной придурочной девицей, позволившей первому встречному затащить ее в постель.

— Это самое гнусное из того, что ты сделал мне!.. Ты слыхал что-нибудь о Роне, дочери валкеникского резника? Представляю себе, как вы оба сожалели, что несвободны! Эта Роня не понимала, что ты оставил бы ее точно так же, как оставил меня. Она — женщина, которой нужен муж и ничего, кроме мужа. Она действительно несчастлива, потому что ее муж приезжает домой только на праздники. Но ты ведь и на праздники не приезжал. К тому же у нее есть два мальчика, так что она уже не так несчастлива.

Слава сама была растеряна и испугана из-за прорвавшегося из нее гнева. Она вскочила со стула и встала перед своим мужем — полная, грузная женщина в полушерстяном платьице, подчеркивавшем ее бедра. В удивленном взгляде Цемаха она прочла, что он спрашивает себя, та ли самая она женщина, которая когда-то соблазнила и усыпила его своим кошачьим мурлыканьем и тем, как гибко она крутилась вокруг него. Ей вдруг пришло в голову сказать, что она кажется ниже ростом лишь потому, что носит туфли на низком каблуке. Однако его отчужденный и удивленный вид охладил миролюбивые слова, уже появившиеся на ее устах. Ее голос стал еще более хриплым, а глаза еще злее.

— Братья правы: с тех пор, как мы взяли тебя в дело, все покатилось под гору. Покупатели, которых ты прогнал своей руганью, не вернулись. Мы отказали от места твоим двоюродным братьям, троим братьям Атлас, нам больше не нужны приказчики. Что ты молчишь, мусарник, тебе приятно, что я тебя ругаю? Отвечай!

— Чем старше становится человек, тем больше он становится похожим на себя самого. Годы делают из человека то, чем он является, — ответил Цемах.

— Вот как? Тебе кажется, что я уже стара? И что же я собой, по-твоему, представляю? — спросила она на одном дыхании.

— Скандалистка, упрямица и скандалистка. Поэтому-то ты и вышла за меня замуж, и поэтому ты до сих пор не принимала от меня разводного письма, — он разговаривал словно с самим собой и при этом удивленно пожимал плечами. — Зачем я тебе нужен?

— Ты мне действительно не нужен, — Слава тоже поспешно пожала плечами.

Ей хотелось посмеяться над тем, что именно он, рассорившийся со всеми, говорит, что она скандалистка. Она уселась в глубокое кресло, нервно качнула ногой, положенной на другую ногу, и повторила: он ей действительно не нужен. Если бы она могла повернуть назад колесо убежавших лет, она бы вела себя умнее. Однако теперь ей трудновато будет все начать заново. А что он собирается делать дальше?

— Я-то как раз рассчитываю начать все заново, попробую снова основать ешиву, но буду на этот раз вести себя с обывателями и с учениками по-другому. В наше время больше нельзя быть пламенным ревнителем. Я буду помягче, поуступчивее…

Цемах закончил говорить, он больше не мог перекричать своего неверия в то, что он сможет начать все заново. В его ушах все еще звучали слова, восклицания и смех, услышанные за дверью комнаты логойчанина. Изгнанный из ешивы говорил тогда своим бывшим соученикам, что Цемах-ломжинец уже недолго сможет оставаться в Нареве и изображать из себя вернувшегося с покаянием. Что он имел при этом в виду, логойчанин не разъяснил. Слава тоже только что с такой злобной насмешкой спросила, что он собирается делать дальше, как будто знала, что он больше не сможет оставаться в Нареве. Цемах встал и обжег жену взглядом:

— Почему ты вдруг приехала?

— Вдруг? А что, еще не время? — спросила Слава и опять покачала ногой.

И, изображая непринужденность, она рассказала Цемаху, что получила письмо от одного из его учеников. Мойше Хаят-логойчанин — так он подписался. Так вот этот Мойше Хаят-логойчанин написал ей, что он и ее муж между собой на ножах и чтобы она приехала забрать своего мужа из ешивы домой или же получить от него разводное письмо, потому что долго Цемах в ешиве уже не сможет оставаться. Все ученики, которых он оторвал от их родителей в России и привел с собой в Польшу, выросли его противниками. Ему очень скоро придется с позором бежать из Нарева так же, как несколько лет назад он был вынужден бежать из Валкеников. Она немного испугалась, Цемах ведь действительно может пропасть и оставить ее агуной[199]. Кто его знает? Цемах может еще, чего доброго, уехать в Лондон и стать миссионером. Слава рассмеялась, а потом снова заговорила. Она сказала, что уже встретилась с автором письма. Нет, он не интриган, как она сначала думала. Интриган не сказал бы ей, что она может рассказать мужу, кто позвал ее приехать.

— Он разъяснил мне, что твои прежние ученики стали теперь твоими противниками, потому что ты учил их ненавидеть светский мир, а потом сам бежал в него. Теперь ты собираешься, как говоришь, все начать с начала и вести себя уже по-другому. Но прежде ты мне сказал, что чем старше становится человек, тем больше он похож на себя самого и что годы делают из человека то, чем он является. Ты ведь тоже не сможешь стать другим со своим новыми учениками и с обывателями. Так, может быть, лучше будет, если ты вернешься домой?

Цемах ответил, что не раз думал о том, чтобы вернуться домой и исправить жизни их обоих. Но сразу же, как встречается с ней, он видит, что они не смогут жить вместе.

— Потому что я скандалистка или потому что, видя меня, ты вспоминаешь о своей первой невесте? — перебила его Слава.

— Ты своим характером и поведением способствуешь тому, чтобы я думал о той, из Амдура. Каждый раз, когда мы встречаемся, я снова вижу, что мы не пара, — закончил Цемах и вышел из комнаты тихо, как свет, падающий из окна на сумеречную улицу.

В первое мгновение Слава хотела побежать за ним с криком, что он дикий лесной зверь, что человек не уходит, не попрощавшись. Она ведь его жена, и он не видел ее два года! Но вместо того, чтобы побежать за ним и закричать, она бросила украдкой странный взгляд на половинку зеркала на стене, как будто ей было стыдно перед этой женщиной в зеркале за поведение своего мужа. Ее лоб наморщился, за ним ожили воспоминания.

После того как Цемах уехал из Ломжи во второй раз, понемногу распалась маленькая компания поклонников Славы. Торговец мукой Файвл Соколовский с низким заросшим лбом и с широкими, как лопаты, ладонями, надоел ей своими постоянными рассказами о том, как он умен и хитер в торговле. Она смеялась ему прямо в лицо, пока он не понял, что она считает его дураком, и не перестал к ней ходить. С учителем Гальпериным с вечерних курсов иврита ей было приятно сидеть и молчать, видя его умную и печальную улыбку. Она бы даже целовалась с ним, если бы у него была не такая тонкая шея с выступающим кадыком и не такой костлявый подбородок с голой, шершавой, синеватой кожей. Гальперин тоже понемногу понял, что ему нечего ждать, и перестал заходить. У нее продолжал бывать только актер Герман Иоффе, который, точно так же, как и она, хотел всего лишь разогнать скуку. От тоски по ласке и доброму слову Слава припадала к актеру и заглядывала в его добродушное немолодое лицо или же тянула его за седой, но еще густой и крепкий чуб. «Я вдвое старше вас», — говорил он, чтобы оправдаться за то, что не пытается сделать ничего большего, чем поцеловать ее. Но ее не интересовал его возраст точно так же, как ее не волновало, что за его речами, смехом и шутками скрывался пустой человек. Ее даже не волновало, что и он видел в ней всего лишь довольно хорошенькую, но легкомысленную бабенку. Наконец, актеры ломжинского любительского театра перессорились между собой, и их режиссер Герман Йоффе уехал.

Дни ее жизни потекли монотонно и медленно, как осенний дождь. Она уже была бы довольна хоть каким-нибудь мужем. Однако ломжинские молодые люди все еще видели в ней разбалованную дочку богача, выбравшую себе мужа из абсолютно чуждой среды только для того, чтобы отличаться от всех. Слава не хотела рассказывать своим знакомым, что раскаивается, но, поскольку она была не настолько легкомысленна, как про нее думали, она все еще не могла расстаться с мужем, которого однажды полюбила. Кроме того, она не видела вокруг себя такого простого и хорошего человека, ради которого стоило бы все начать заново. Поэтому она стала ленивой, опустилась, по полдня валялась на диване в шлепанцах и листала журналы. Братья советовали ей съездить в Белосток, Вильну или Варшаву. В большом городе можно скорее найти себе подходящую партию, и тогда она освободится от своего мусарника. Она и сама хотела этого. Однако каждый раз, когда она начинала думать о поездке, в ней пробуждалась злость на мужа; и именно эта злость окружала ее железными решетками так, что она не могла вырваться из своего добровольного заключения. О, если бы она знала, что он мучается на чужбине от тоски по ней! Тогда она бы взяла себе кого попало в любовники и наслаждалась бы тем, что изменяет ему, этому бородатому мусарнику! Однако поскольку она знала, что он не нуждается в ней, то не находила в себе силы ему изменить и вырваться из ломжинской глухомани тоже не могла. Должно было прийти письмо от этого Мойше Хаята-логойчанина, чтобы она окончательно решилась выехать из Ломжи. А Цемах встретил ее еще холоднее, чем в Валкениках. Она для него уже старуха. Просто так ему это не сойдет! Она ему тут такое устроит, что он больше не будет думать о ней как о старухе. Она заметила, какое впечатление произвела на бывшего ученика Цемаха, на этого Мойше Хаята-логойчанина!

Глава 9

Но дороге, которая вела к лесу, прогуливалась Слава с логойчанином и виленчанином. Котиковый воротник ее светло-серого пальто напоминал свернувшуюся вокруг ее шеи кошку. Меховая шляпка с широкими полями была сдвинута на левый висок. Она раскачивала в руке сумочку и размеренно вышагивала в своих полуботах. Слава поминутно останавливалась и оглядывалась вокруг, словно в жизни не видела такого красивого ландшафта. Логойчанин тоже постоянно останавливался и тоже оглядывался. Его одежда была бедной, он выглядел как одинокий ешиботник. И все же его лицо сияло счастьем и победой от надежды, что наревские обыватели, может быть, встретят его с женой вернувшегося с покаянием.

Хайкл-виленчанин чувствовал, как пот застывает у него на лбу. Он боялся поднять голову и встретиться взглядом с прохожими. Посреди бела дня он на глазах у всего Нарева вышел на прогулку с мужней женой. Произошло это случайно. Он зашел к логойчанину и там, в тесной, запущенной, затхлой конуре, встретил эту красивую раввиншу. Она посмотрела на него с дружелюбным любопытством, а он воскликнул, что знает ее еще по Валкеникам. Наверное, он сказал это очень уж радостно, потому что и она тоже ответила ему обрадованно: да-да, она припоминает. Раввинша протянула ему руку и спросила, хочет ли он пойти вместе с ней на прогулку в лес. Она рассказала, что, въезжая в Нарев, видела, что в лесу еще полно снега, а она любит заснеженные деревья. При этом посмотрела на него с насмешкой, как будто зная, что у него не хватает мужества пройтись с женщиной по улице. Конечно, логойчанину совсем не хотелось, чтобы Хайкл пошел вместе с ними, но сказал:

— Вы стесняетесь? Вы боитесь?

И Хайкл пошел с ними, чтобы не выглядеть в ее глазах просиживателем скамеек, религиозным фанатиком.

Снег на широком шляхе был желтоватым, растоптанным пешеходами и разъезженным телегами. Но в лесу, совсем рядом с дорогой, он был все еще блестящ и свеж. Слава восхищенно и тоскующе смотрела на одетые в белые шубы хвойные деревья, как будто провела среди них все годы своей юности.

— Помните? — повернулась она к Хайклу. — Рядом с Валкениками тоже есть большой и густой лес, и туда я тоже приезжала зимой. Знаете, за эти пару лет вы сильно изменились. В Валкениках вы еще выглядели совсем юношей.

Видевшему ее теплый взгляд и вздернутую верхнюю губку Хайклу показалось, что если бы не логойчанин, она бы сказала ему совсем другие, тайные и доверительные слова. В одно мгновение он забыл о своем страхе перед тем, что будут говорить в ешиве, и посмотрел на лес широко распахнутыми глазами. Верхние ветви сосен искрились, как серебряные висячие светильники; нижние ветви, уже освободившиеся от снега, сияли влажными зелеными иглами. Толстые стволы высоких раскидистых кленов с потрескавшейся корой выступали из лесной чащи, словно меховыми сапогами. Тут и там старые дубы обнажали свои раздувшиеся корни, похожие на босые ноги с растопыренными пальцами. Сосульки оплывали в солнечном свете, как сальные свечи; замерзшие кусты оттаивали в сиянии лучей. На ровном куске земли, очищенном от снега ветром, стелились пожелтевшая прошлогодняя трава и ржаво-красный ковер мха. И все же лес по-прежнему пребывал под властью зимы, скованный льдом и тишиной.

— Этот лес, — сказал Хайкл, — выглядит как большой храм с тысячами хрустальных люстр, таинственный храм, в который можно войти, но из которого нельзя выйти. И чем глубже заходишь в чащу, тем больше веришь, что где-то на расчищенной площадке стоит золотой алтарь, а солнце на алтаре — как огненный лев.

— Об огненном льве на алтаре он знает из святых книг, а о храме читал в светских книгах, или видел его на картинке, или же сам придумал, — рассмеялся логойчанин, широко раскрыв рот, отчего его длинное лицо стало еще длиннее. — В наревской ешиве у новогрудковских мусарников можно увидеть засаленные лапсердаки, пожелтевшие кисти видения, растрепанные бороды и пейсы, но не хрустальные люстры, не золотой алтарь.

Красивая раввинша наградила логойчанина восхищенным взглядом за его мудрость, а Хайклу широко улыбнулась, блеснув зубами. Она спросила ешиботников, не забыли ли они еще, как бросаются снежками. И, прежде чем они успели ответить, отпрыгнула в сторону и начала игру. Оба ее спутника стояли и оглядывали свои жалкие ешиботнические одеяния.

— Вы уверены, что они разведутся? — тихо спросил Хайкл, и в этот момент снежок залепил ему физиономию.

— Какая вам разница? — проворчал логойчанин, и тут ему тоже прямо в лицо попал снежок.

Обрадованная тем, что еще не утратила меткость, Слава засмеялась и снова наклонилась за новой пригоршней снега, чтобы слепить новый снежок. Она упала, то ли запутавшись в своем широком пальто, то ли нарочно.

— Помогите мне встать! — закричала она двум ешиботникам, стоявшим как истуканы.

Первым шагнул к ней Хайкл, и логойчанин поспешил за ним. Они вместе помогли ей встать, и она велела им стряхнуть снег с ее пальто. Дала Хайклу подержать свою сумочку и наклонилась поправить сползшие чулки. Раввинша повертела точеной ногой и пожаловалась, что снег попал в обувь. Она протянула свою правую ногу логойчанину, чтобы тот стянул с нее бот и вытряхнул снег. Чтобы не упасть, Слава держалась рукой за плечо Хайкла, и он смотрел на ее пальцы в перчатке таким голодным взглядом, как будто собирался схватить их зубами. Логойчанин трудился долго и тяжело, пока не справился. Вытряхиванием снега из ее левого бота она почтила виленчанина, а пока он этим занимался, она опиралась на логойчанина, стоявшего столбом и боявшегося даже дышать. Хайкл тоже довольно долго нелепо путался в собственных руках, пока не вытряхнул снег из бота и не надел его обратно ей на ногу. Однако она утешила его:

— Вы сделали это весьма ловко, как будто не в первый раз!

Слава застегнула пальто и направилась вместе со своими спутниками в город. Она быстро устала от ходьбы, остановилась и повернула к Хайклу свое погасшее лицо:

— Ваш товарищ люто ненавидит моего мужа. А вы что скажете? Вы ведь у него учились в Валкениках и должны его знать.

С траурным выражением глаз на бледном лице Слава ожидала ответа. Хайкл не хотел оговаривать валкеникского главу ешивы, поэтому ответил, что реб Цемах — правдивый человек. С одной стороны, это недостаток, потому что говорить каждому, что о нем думаешь, — это путь к ссоре. С другой стороны, это очень высокая ступень духовного роста, когда человек готов поставить на кон все ради правды. Мойше Хаят тоже понимал, что будет некрасиво, если он станет оговаривать Цемаха-ломжинца перед его женой, даже если она приехала разводиться. И все же Мойше Хаят не мог преодолеть ненависть к своему бывшему главе группы и начал кипятиться: виленчанин — фантазер, он прячет голову в песок, как страус, чтобы не видеть, как все выглядит на самом деле. Все, что Цемах Атлас делал — от отбирания мальчишек у родителей в России до его плана сжечь валкеникскую библиотеку, до его валяния в Амдуре в грязи, чтобы добиться прощения от какого-то задрипанного местечкового еврея, — все это были деяния человека, любящего авантюры и живущего ими.

— Человек, любящий авантюры, безответствен, а реб Цемах — человек, обладающий большим чувством ответственности. Даже Махазе-Авром, велевший удалить его из валкеникской ешивы, сказал мне, что реб Цемах — великий человек, — вспыхнул и Хайкл и рассказал ломжинке, кто такой Махазе-Авром.

Слава слушала, наполовину открыв свои теплые губы и преданно глядя на него, готовая обнять голову виленчанина и расцеловать его за сказанное. Хайкл заметил это и почувствовал, как у него защемило сердце. Но его обидело, что лицо красивой раввинши становится таким счастливым, когда она слышит что-то хорошее о своем муже.

Вернувшись в Нарев, Слава поблагодарила спутников за прогулку и распрощалась с ними.

— Заходите, — улыбнулась она Хайклу. — И вы тоже, — кивнула логойчанину.

Усталость исчезла, она шла легкой уверенной поступью молодой девушки, покачивая сумочкой и плечами, и оба ешиботника смотрели ей вслед, открыв рты. Только когда она свернула в переулок, Хайкл высказал то, о чем думал:

— Почему-то мне не кажется, что она собирается разводиться со своим мужем.

— Будет она с ним разводиться или нет — вы от этого ничего не получите, — ответил логойчанин, глядя вниз и ковыряя носком ботинка липкую глинистую землю, забродившую от весны. — Насколько я понимаю, вы к ней еще зайдете. Сходите, сходите. Я еще не знаю, зайду ли я.

В замызганном, забрызганном грязью пальто логойчанин, опустив голову, направился ленивой походкой в свою тесную, затхлую комнатенку. Он шел по длинному, холодному, извилистому коридору, принадлежавшему старой глухой паре. Хайкл смотрел ему вслед, и у него на сердце тоже было невесело. Он стыдился вернуться в синагогу и появиться в кухне. Он даже не знал, как будет смотреть в лицо товарищам, с которыми жил.

Глава 10

В безрукавке с большим вырезом Слава сидела за столом, обхватив голову обнаженными полными руками, кольцо которых напоминало свежий бублик. Она покусывала полную губу и смотрела на высокую, узкую стеклянную вазу для цветов. Хозяин гостиницы поставил ее на стол в комнате богато одетой женщины, чтобы выделить ее чем-нибудь среди других постояльцев. Слава ждала Хайкла — он приходил днем, а логойчанин вечером. Она приглашала обоих каждый день, чтобы убедиться, что все еще производит впечатление как женщина. Ей нравилось и то, что двое этих парней, оба моложе нее, соперничали между собой. И еще больше она радовалась тому, что ее поведение позорило ее мужа. Пусть он стыдится и приходит устраивать ей скандалы, ведь это единственный способ заставить его прийти.

Хайкл пришел, и Слава стала присматриваться к нему внимательнее, чем в предыдущие дни. Она нашла, что его полноватая широкоплечая фигура не соответствует маленьким рукам и губам. Он разговаривает громко и пылко, выглядит измученным избытком юношеской силы, однако его голубые глаза светятся мечтательно. Слава рассматривала набожно заросшие щеки Хайкла с мягкой русой бородкой и его крепкие зубы. Она знала, что он злится на себя за то, что приходит к ней.

— Вы выглядите старше двадцати лет, но мне часто кажется, что вы совсем еще мальчишка, — сказала она, лаская его взглядом больших сияющих глаз. — Ваш товарищ-логойчанин умен, не правда ли?

— Ум как соль, он хорош и необходим как добавка к чему-нибудь, а не сам по себе, — ответил Хайкл с обидой на то, что она постоянно упоминает логойчанина.

Ей нравились его прямые резкие ответы. Он говорил, как молодой Цемах, хотя сам Цемах, кажется, никогда не был молодым. Слава встала и, не задумываясь, погладила Хайкла по лицу. Ее обнаженные руки с плотными мускулами буквально ослепили его. Мгновение он таращился на ее полную грудь в вырезе безрукавки, а потом обхватил ее обеими руками, как клещами. Прижался к ней коленями, грудью. Его дыхание обжигало ее лицо, его зубы были стиснуты, как замок несгораемой кассы, из глотки вырвался хрип. Но когда раввинша-соблазнительница попыталась его оттолкнуть, он позволил ей это сделать.

Слава ощущала дрожь в коленях и локтях. Ее лицо тускло светилось, как угли от недавнего огня. Она стояла, опустив ресницы, ощупывала свой высокий лоб и несколько раз содрогнулась всем телом. Она приходила в себя после сладкого опьянения, ее сердце щемило из-за потерянных лет без любви и без удовлетворения желаний. Но, взглянув на Хайкла, она улыбнулась — таким жалким он выглядел. Он стоял, оцепеневший и перепуганный, боясь, что она выгонит его.

— Снимайте пальто и садитесь! — приказала она.

Он уже сидел на стуле, а она еще улыбалась, грозя ему пальцем. Чтобы они могли смотреть друг другу в глаза, она хотела загладить впечатление от его поступка, превратив все в милую шалость мальчишки по отношению к старшей сестре. Она велела ему сесть поудобнее и рассказать о своем доме или пусть говорит о лесе так же красиво, как на прогулке. Теперь она видит, что он действительно поэт, как говорит о нем Мойше Хаят-логойчанин. Может быть, он хочет почитать ей свои стихи? Пишет ли он и о женщинах тоже? А о ней он напишет?

Вечером пришел логойчанин. Слава обустроила комнату в наревской гостинице уютно, как свою ломжинскую квартиру. На столе стояла лампа с абажуром, освещавшая только лица, а все вокруг тонуло во мраке, и на ногах сидящих теплым покрывалом лежали тени. Слава была одета в темно-синее платье, зачесанные назад волосы сверкали, как будто она только что вошла в дом из-под легкого весеннего дождя. Минутами она еще ощущала в своем теле отзвуки дневной бури, порожденной Хайклом. Однако ее вечерний гость был парнем совсем другого типа. Он казался ей таким смешным, пытаясь выглядеть светским, что его даже было жалко.

Входя, логойчанин снял шляпу и не выпускал ее из рук, пока Слава не показала, куда ее положить. Сколько раз она ни просила гостя снять пальто, он не снимал его, как будто зашел лишь мимоходом, на пару минут. Его лицо было плохо выбрито, со свежими порезами, как будто он торопился или еще не умеет пользоваться бритвенными приборами, запрещенными по еврейскому закону. Он все время ругал книги мусара. Слава была даже поражена его враждебностью к этим книгам, словно они были живыми врагами.

О «Хойвес а-левовес» она, конечно, слыхала… Не слыхала? Удивительно, что муж не рассказывал ей об этой книге. Ее десять врат, ведущих к Богу, святы у мусарников почти так же, как десять заповедей, полученных на горе Синайской. И вот эта книга кричит: брат мой, откажись! Прежде всего, ты должен отказаться как можно решительнее от всего запретного. Чужая жена, например, должна быть тебе так же отвратительна, как мерзкие ползучие твари. Мышей ты стал бы есть? Точно так же ты не должен хотеть прикасаться к чужой жене. После этого ты должен отказаться и от того, что позволено тебе законом. Если это позволено, но не является необходимым для поддержания жизни, то откажись, брат мой! И наконец, ты должен привыкнуть поститься хотя бы раз в неделю.

— У богобоязненных евреев тоже ведь есть жены и дети, — заметила красивая раввинша. — С собственной женой можно.

— Можно, но горе тому, кто делает это для собственного удовольствия, — рассмеялся Мойше Хаят с какой-то странной мстительной радостью.

Он стал рассказывать ей, что в святых книгах сказано, что, входя к своей жене, еврей не должен, Боже упаси, иметь в виду наслаждение собственного тела: он должен иметь в виду выполнение заповеди «плодитесь и размножайтесь», он должен хотеть, чтобы ребенок получился здоровым и прекрасным. Однако, если он все же не может настроиться так, чтобы все было во имя Царствия Небесного, и продолжает испытывать влечение к своей жене, то пусть вспомнит, что сам происходит всего лишь из капли спермы и что он отправится под землю, где станет пищей червей, а его душа предстанет перед судом Царя царей, царствующих над царями, судом Всевышнего, да будет благословенно Имя Его. Если же он видит, что и это не помогает, то пусть вспомнит, что мудрейший из всех людей и владыка тысячи жен сказал: «Не отдавай свою силу женской половине дома». Однако если и после этого еврей не может победить свое нечистое влечение к своей законной жене, то пусть вспомнит, что говорит и Гемора, и врачи, и все хорошие и богобоязненные люди. От слишком обильных постельных дел, говорят они, человек старится до срока, глаз слезятся, брови, ресницы, волосы и зубы выпадают. Обо всем этом он должен напомнить себе, если жаждет собственную жену не для того, чтобы выполнить заповедь. Но если все это, несмотря ни на что, все-таки не помогает, и у него кости ломит от пояса и ниже, и сколько бы он ни пытался отвлечься на другие дела, у него все равно остаются нечистые мысли, — тогда ничего не поделаешь, дело пропащее. Пусть уж лучше желает свою жену, чем чужую. Это даже до какой-то степени выполнение заповеди. Это ему разрешено. Поэтому нет ничего удивительного в том, что среди мусарников так много сумасшедших и типов, пребывающих в постоянной мрачности.

— Это правда, что мусарник всегда мрачен. Как бы громко он ни смеялся, он смеется только голосом, а не сердцем и не глазами, — воскликнула Слава, как будто ей вдруг открылась многолетняя загадка. — Мне кажется, что можно быть мусарником и при этом не быть богобоязненным, правда?

— Можно даже быть мусарником-еретиком, — тяжело перевел дыхание Мойше Хаят. — Мусарник — это человек, который ощущает себя греховным и поэтому не может наслаждаться жизнью.

— Ваш товарищ Хайкл не разговаривает о святых книгах, но очень красиво говорит о природе. Мне кажется, он как раз может наслаждаться жизнью и не ощущает себя греховным, хоть он и мусарник.

— Хайкл-виленчанин мусарник? Пока что он еще парень из виленских мясных лавок, крепкий и сластолюбивый. Но ему неудобно в этом признаться, вот он и разговаривает о птицах лесных, этот поэт. Но новогрудковские ученые евреи уже посеяли в нем свои семена, семена прорастут, и он ощутит, что на нем есть вина… Видите? Я тоже умею разговаривать в рифму, я тоже поэт, — рассмеялся логойчанин и рассказал, что разговаривать в рифму научился из книг мусара.

Слава ощущала тупую боль в висках, глаза ее были затуманены, как у невыспавшегося человека. Она хотела что-то сказать, но логойчанин вдруг стал раскачиваться и мрачно напевать — снова из какой-то книги мусара.

— «Слава дочери царя — внутри»[200], то есть душа моя — это принцесса, украденная из горних миров, и она не может забыть Божественные чертоги. И она, эта нежная дочь царя, мучается, бедняжка, заключенная в тюрьму из плоти, и вспоминает о своем высоком происхождении от ангелов. Разве это мелочь?! И она плачет горько, как вдова в черном одеянии. Что она здесь делает?! Что она здесь делает?! Душа моя, эта трепетная небесная лань, стала козлом отпущения, черным козлом, который должен, бедняга, пропасть в пустыне. И на это абсолютно жесткое, негибкое учение, изложенное витиеватым языком, ваш муж заставил меня потратить мои молодые годы. Я не знаю, верил ли тогда ваш будущий муж Цемах-ломжинец в душу и верит ли он в нее сейчас. Но от меня он требовал, чтобы я смаковал корявые стихи из книжки «Бхинас а-ойлом», годной для чтения по субботам после чолнта, с каламбурами, в которых слово спотыкается о слово, как два пьяницы, которые валятся друг на друга…

— Перестаньте! — болезненно поморщилась Слава. — Почему вы не можете этого забыть? Вы ведь уже ушли и из ешивы, и от книг мусара!

— Еще не ушел, книги мусара слишком многого стоили мне, чтобы я мог их забыть. Я копаюсь в них еще больше, чем прежде, — прошептал логойчанин, и в отблеске света лампы его лицо, казалось, пошло зелеными, коричневыми и желтыми пятнами. — Помимо того что ваш муж утащил меня мальчишкой из дома и мучил здесь годами, он совсем недавно на глазах у всех вышвырнул меня из ешивы, потому что я хотел спасти одного паренька, чтобы и тот не вырос калекой-мусарником. Я письмом вызвал вас сюда, чтобы у вашего мужа не было покоя. Но с тех пор как вы приехали и мы встретились, я думаю и о вас тоже, а не только о себе и моей ссоре с ним. Поэтому я рассказываю вам, что книги мусара отравляют и что тот, кто однажды стал мусарником, остается им навсегда.

От того, что он разговаривал, размахивая руками, его пальто расстегнулось, и Слава заметила, что его брюки на коленях протерты в одном месте до дыры, а в другом на них есть заплата. Теперь она поняла, почему он всегда сидел в пальто — он стыдился своей рваной одежды! Он, может быть, больше ненавидит Цемаха за свои истрепанные брюки, чем за книжки мусара. Чтобы гость не догадался, что она что-то заметила, Слава отвернулась и посмотрела в окно. По ее молчанию логойчанин понял, что она больше не заинтересована в разговоре. Он неохотно встал и застегнул пальто.

— Когда я сказал вам свое мнение о беспокойном характере вашего мужа, — Мойше Хаят больше не хотел повторять, что Цемах — авантюрист, — я еще верил, что вы приехали, чтобы развестись с ним… Теперь мне очень жаль, что я это сказал.

Довольная, что он уже уходит, Слава успокоила его: пусть не огорчается, что высказал свое мнение о ее муже. Мусарники — странные люди, их постоянно что-нибудь да огорчает, постоянно они чего-нибудь да стыдятся. Кроме Хайкла — тот уже совсем не стыдлив… Слава не успела закончить фразу, потому что логойчанин расхохотался:

— Хайкл-виленчанин, говорите вы, совсем не стыдлив? Да он ведь стыдится прийти на кухню ешивы, потому что прогуливался с вами и в ешиве известно, что он к вам захаживает! Я вижу, что вы расстроились. Не расстраивайтесь из-за него! Он сказал, что у него осталось еще немного денег, привезенных из Вильны, он покупает себе еду, а скоро так и так поедет домой на Пейсах. А вот мне некуда поехать, и сегодня меня лишили частных уроков, которые я давал.

Уже стоя одной ногой за порогом, логойчанин рассказал, что есть пара обывателей, которых до сегодняшнего дня не интересовало, что он рассорился с ешивой. В их глазах это даже было достоинством, потому что они маскилы и противники мусарников. Однако в последнее время его работодателям стали доносить, что он привез в Нарев женщину, от которой ее мужу-раввину пришлось бежать, и что он, логойчанин, встречается с ней. Теперь эти двое евреев больше не хотят, чтобы он учил их детей. Мойше Хаят-логойчанин пожелал хозяйке спокойной ночи и вышел еще до того, как потрясенная Слава успела произнести хоть слово.

Глава 11

Возвращаясь с молитвы, Цемах зашел к жене в гостиницу. Он стоял посреди комнаты, держа мешочек с талесом под мышкой, и поучал ее, как отец поучает дочь: как ни посмотри на это дело, она не права! Если Слава намерена взять у него разводное письмо, то она может и подождать развлекаться, пока не будет свободна. Если же она не хочет брать у него разводного письма, то, уж конечно, нельзя вести себя так легкомысленно. Цемах не смог и дальше продолжать спокойно. Он сжал кулаки:

— Чертовка! Если ты не стыдишься Бога и людей в Нареве, то я себе представляю, как ты вела себя в Ломже! Я знаю, что на уме у этого Мойше Хаята-логойчанина, он хочет выгнать меня из Нарева. Но чего ты хочешь? Скажи мне, чего ты хочешь от меня?

«Я хочу, чтобы ты вернулся вместе со мной домой», — хотела она ответить. Но если бы она сказала так, он бы отпрянул и, может быть, даже скривился бы от отвращения. При мысли, что он может скривиться от отвращения к ней, Славе захотелось плюнуть ему в лицо. Однако она не стала этого делать, потому что именно плевок в лицо мог сильно понравиться ему, мусарнику. Слава уселась на стул задом наперед и стала раскачиваться, как на качелях.

— Ты уверен, что в Ломже я вела себя еще хуже? Ты действительно можешь гордиться своими учениками, если я так запросто, — она щелкнула пальцами, — могу сбить их с пути!

От того, что она сидела верхом на стуле, ее платье задралось выше колен, и к тому же она смеялась, словно для того, чтобы показаться ему еще распущенней, чем он прежде думал. Вдруг она вскочила со стула и начала кричать с дикой злобой так, что ее можно было услышать в самой дальней комнате гостиницы:

— Если ты мог унижать меня, валяясь в Амдуре в грязи у дверей дома твоей первой невесты, то и мне позволительно вести себя в Ломже так, как я хочу, и проводить в Нареве время с твоими учениками, если мне нравится!

Он отказывался понять, почему она рассматривает как позор то, что он просил прощения у отца Двойреле Намет, и какое отношения это имеет к ее нынешнему поведению. И она еще называет это красивыми словами «проводить время с твоими учениками»! И Цемах вышел из комнаты, не ответив на ее крик вдогонку ему:

— Ты боишься, как бы я не рассказала тебе о моем поведении чего-нибудь похуже, потому ты и убегаешь, трус!

Другие сыны Торы тоже хотели взглянуть на жену реб Цемаха. По дороге в кухню или с кухни они останавливались около гостиницы. Несколько раз, выходя на улицу, Слава замечала глазевшую на нее компанию ешиботников. Она дружелюбно улыбалась им прямо в лицо, и те сразу же поспешно уходили. Позднее сыны Торы говорили между собой, что она ничем не отличается от других женщин, абсолютно ничем. Тем не менее она поселилась в их мыслях, как птица в чужом гнезде, и они спрашивали друг друга: чего ожидает Хайкл-виленчанин от того, что заходит к ней? Ведь реб Цемах еще не развелся с ней, так что она все еще мужняя жена. Но Янкл-полтавчанин отвечал на это:

— Здесь нет никакого вопроса. Хайкл-виленчанин испытывает влечение даже к мужней жене.

Янклу не подобало крутиться около гостиницы, как делали его придурковатые товарищи. Он не побоялся зайти в Пурим на трапезу к старосте благотворительной кассы Сулкесу и вручил ему в качестве шалехмонес метлу, так неужели он испугается какой-то ломжинской еврейки? Янкл наморщил лоб, и у него сразу же возник план: он зайдет к жене реб Цемаха под тем предлогом, что ищет кого-то в гостинице, и посмотрит на нее. Так он и сделал. Он прошел по гостиничному коридору так же стремительно, как по вагонам поезда, когда он ездил без билета и не хотел встречаться с контролером. В гостинице в полдень было пусто, постояльцы разошлись по Нареву. Янкл проверил одну дверь — заперта; вторую — открытая пустая комната; третью — и застрял намертво, как топор в бревне: Хайкл сидел в глубоком кресле и разговаривал с женщиной, сидевшей напротив.

— Виленчанин, вся ешива вас ищет. Вам срочное сообщение из дома.

В голове Хайкла пронеслась мысль, что что-то случилось с мамой. Он встал бледный, руки у него дрожали. Слава тоже смотрела на вошедшего в беспокойном ожидании.

— Что случилось? — едва смог выговорить Хайкл.

Янкл ответил не сразу, он нахально рассматривал жену реб Цемаха и наконец сказал:

— Выйдемте, я расскажу.

В коридоре он проржал в лицо виленчанину:

— Ничего не случилось. Я хотел взглянуть на вашу красавицу. Вижу, как вы с ней воркуете.

И прежде чем Хайкл успел наброситься на него с кулаками, Янкл-полтавчанин уже был на улице, а в коридоре от него остался только смех, похожий на ржание. Этот смех витал в пространстве, как дым от ушедшего паровоза.

От взгляда на жену реб Цемаха перед глазами у Янкла остался ослепляющий свет, как от далекого таинственного окна, неожиданно отразившего солнце. Янкл знал, что он красивый парень и что у дочерей обывателей все падает из рук, когда он обжигает их своим горячим взглядом. У него не было ни малейшего сомнения, что он произвел бы огромное впечатление на эту ломжинскую красавицу, если бы там не сидел этот виленский бык.

— Сказать, что она обычная женщина, не скажу. Но если бы я вышел в светский мир, то нашел бы красотку получше, — заверил Янкл своих товарищей.

Тогда на квартиру к логойчанину начали заявляться ешиботники, которые прежде обходили его стороной. Парни надеялись встретить у него красивую раввиншу или услышать о ней что-нибудь любопытное. Этой ситуации способствовало и то, что приблизился конец семестра, когда заведенный в ешиве порядок разваливался. Свое влияние оказал и тяжелый траур по малоритчанину. Мысли и разговоры об этой женщине вырывали парней из скорби по умершему, как река весной разламывает сковывающий ее лед.

Но богобоязненные сыны Торы бурно возмущались руководством, допустившим такое положение. Глава ешивы реб Симха использовал то, что в конце семестра он не должен был вести урок. Он не выходил из дома и ждал, пока парни из Литвы и Польши[201] не разъедутся по домам на праздник. Только Зундл-конотопец не верил, что опасность исчезнет сама собой. Своими маленькими горящими глазками Зундл отыскал компаньона, Ошера-Лемла-краснинца, чтобы тот помог ему спасти ешиву. Ошер-Лемл-краснинец с нестриженой черной бородой, молчаливый, беззлобный и самый наивный человек в ешиве, показал, что умеет не быть наивным, добрым и молчаливым. Он пошел к квартирным хозяевам логойчанина и начал кричать потусторонним голосом:

— Учитель, обучающий ваших детей древнееврейскому языку, ходит с мужней женой! Ее муж, вернувшийся с покаянием реб Цемах Атлас, едва смог сбежать от нее, а логойский еретик привез эту распущенную женщину сюда, чтобы она наделала бед своему мужу и опозорила ешиву. Если вы не откажете от места этому учителю, ваши дети вырастут такими же распутными, как он. Вы помогаете погубить святую ешиву, и вам это не простится до конца времен!

Обыватели отказали учителю от места. Ошер-Лемл-краснинец и Зундл-конотопец пошли к главе ешивы домой и потребовали от него выслать логойчанина из Нарева с полицией.

— Вы в своем уме? — со страхом посмотрел на них реб Симха Файнерман, как будто им пришла в голову мысль, давно мучившая его. — Логойчанин из России, а вы требуете, чтобы мы передали его в руки иноверцев? Разве можно так поступать?

Но Ошер-Лемл-краснинец, всегда державшийся скромно даже с младшими, на этот раз ответил главе ешивы:

— Не только можно, но и нужно. Если логойчанин останется в Нареве, он испортит и других учеников, как испортил Хайкла-виленчанина.

— Во всем виноват реб Цемах Атлас! — прорычал Зундл-конотопец. — Если бы он не поселился в Нареве, его ломжинка не приехала бы сюда. Надо велеть и ему немедленно уехать из Нарева.

Голубые глаза реб Симхи Файнермана стали еще голубее от холодного гнева на приближенных, требовавших, чтобы он рассорился со всем светом. Однако он хотел хорошенько обдумать это дело, прежде чем ответить. В задумчивости он зашел в спальню к своей раввинше.

Раввинша, полноватая, с большим отечным лицом и в тяжелом парике поверх собственных русых волос, лежала на кровати в одежде и стонала. Из-за сырой погоды, обычной в канун Пейсаха, она сильно страдала от подагры. В сухую погоду она тоже ходила страдающая и обиженная из-за того, что новогрудковская ешива в Нареве получает меньше денег, чем мирская ешива. «Мирская ешива знает только принцип „дайте вы мне“», — говаривала раввинша. Сказануть она могла лучше десяти новогрудковцев. Все боялись ее острого языка, ученики ее мужа и раввины дрожали перед ней. Если какой-нибудь гость видел, что новогрудковская раввинша не угощает его, он знал, что приговор ему вынесен и что он пропащий человек. У главы наревской ешивы не найдется для него ни времени, ни душевных сил, ни внимания. Не только муж, но и чужие люди очень уважали ее мужской ум и самоотверженность во имя Торы. У нее всегда столовался десяток молодых людей, и она сама для всех готовила. Часто она с дочерями спала в одной постели, потому что дом был полон гостей. И все же раввинша никогда не жаловалась, что ее дом словно находится в общественной собственности, что вплоть до вечера пятницы у нее нет денег на субботу и что она не может позволить себе поехать со своими болячками на горячие воды, в то время как другие здоровые раввинши просиживают все лето на даче. Реб Симха относился к своей жене с большим почтением и разговаривал с ней как с равной, иногда — цитируя талмудических мудрецов, и всегда — намеками. И на этот раз он разговаривал коротко, наполовину на священном языке:

— В чем ее сила? И что у нее на уме?

Раввинша поняла, что муж хочет ее спросить, в чем сила жены ломжинца, что сыны Торы теряют из-за нее голову? И зачем она затянула в свои сети виленчанина с логойчанином? Неужели она собирается развестись с мужем и выйти замуж за одного из этих испорченных парней? На первый вопрос реб Симхи раввинша ответила комментарием на слова из недельного раздела «Балак»: поколение вышедших из Египта, перешедшее через Чермное море, стояло у горы Синайской, но то же самое поколение не выдержало испытания дочерями Моава. На другой вопрос реб Симхи раввинша ответила, что ломжинка так же интересуется виленчанином и логойчанином, как он, глава ешивы, хочет их взять себе в зятья. Похоже, ломжинка хочет таким образом заставить своего мужа вернуться домой.

— И это путь? — удивился реб Симха.

Жена реб Симхи не любила Цемаха еще со времени, когда тот вел в Нареве группу учеников и не склонялся перед ее мужем, главой ешивы. Раввинша под маской суровости была по своей природе веселой точно так же, как под тяжелым париком она носила собственные волосы. Однако из-за болей, вызванных подагрой, она сейчас не могла долго разговаривать:

— Из всего, что я слышала о жене ломжинца, я поняла, что она умна, но из-за чего-то, чего я не знаю, не хочет расставаться с ним. Она не праведница, и если у нее нет другого способа убедить его поехать домой, то затащить в свои сети этих двух парней — для нее тоже способ. — Раввинша села и поправила парик, как будто собиралась благословлять субботние свечи. — Для твоих собственных дочерей ее пребывание в Нареве представляет еще большую угрозу, чем для учеников. Девочкам нравится, что ломжинка ни с кем не считается, и они шушукаются о ней в своей комнатке.

Реб Симха отступил к двери и долго молча смотрел на жену. Потому пошел назад в библиотеку, где его ждали конотопец с краснинцем, и велел им передать реб Цемаху-ломжинцу, чтобы тот немедленно пришел к нему.

Глава 12

— Вы должны уехать из Нарева как можно раньше, — глава ешивы встал навстречу вернувшемуся с покаянием, когда тот вошел.

— Это я знаю. Вопрос в том, куда ехать?

Реб Симха ответил со странной поспешностью и в то же время не глядя на собеседника:

— Моя жена, чтоб она была здорова, хорошо разбирается в мирских делах, и она говорит, что ваша жена ничего дурного не имеет в виду, она ни в чем не виновна. Моя жена полагает, что таким образом ваша жена хочет заставить вас вернуться домой.

Цемах слушал и рассматривал свои руки, как будто никак не мог их узнать.

— Если она ничего дурного не имеет в виду, то грех еще больше. Другая женщина на ее месте позвала бы мужа к раввину, к людям, но не вела бы себя подобным образом.

Главе ешивы хотелось воскликнуть: «Ведь вам же хотелось светскую женщину!»

Чтобы не взорваться, реб Симха минуту смотрел на полку со святыми книгами, а потом зашагал по комнате, заложив руки за спину, будто для того, чтобы справиться с гневом. Он никогда не вмешивается в отношения между мужчиной и женщиной, поэтому до сих пор воздерживался от того, чтобы высказать свое мнение о ссоре реб Цемаха с женой. Он также не считает подобающим передавать то, что говорят другие. Однако, если дело зашло так далеко, он обязан рассказать, что, когда он зимой был в Вильне на собрании Комитета ешив, его посетил реб Авром-Шая-коссовчанин. Он пришел спросить о Хайкле-виленчанине. Этот виленчанин — подходящий ученик для Махазе-Аврома, нечего сказать! Слово за слово речь зашла о реб Цемахе Атласе. Махазе-Авром вспыхнул и сказал, что в жизни не слыхал, чтобы оставляли живую жену из-за мертвой невесты и при этом еще полагали, что это путь покаяния.

Глава ешивы, увидев, как сидящий на стуле реб Цемах поник головой, нагнулся к нему и заговорил доверительно:

— Не обижайтесь, я не хочу вас огорчать, но все-таки не случайно, что с тех пор, как вы вернулись в Нарев, у нас начались такие беды, каких у нас прежде не было, и именно с вашими учениками! Это на что-то да намекает.

— Намек я уже давно понял, — поднял голову Цемах. — Если я еще недостаточно был наказан прежде, в Нареве я увидел в своих учениках, как в зеркале, что мой путь в жизни был ошибочен. Но и моя женитьба — часть этого ошибочного и ложного пути, мы с женой не пара.

— Как вы понимаете, реб Цемах, я только передал то, что слышал от Махазе-Аврома, я сам не могу решать, как вам себя вести. Сейчас я вообще не могу думать ни о чем, кроме бед, которые нам приходится терпеть от логойчанина. В ешиве есть праведные и непорочные люди, полагающие, что позволительно рассказать полиции, что логойчанин из России, без польского паспорта, и что ешива не несет за него ответственности, потому что он стал коммунистом. Но я не хочу допустить этого из опасения осквернить Имя Господне и потому, что мне его все-таки жалко. Помогите нам, реб Цемах, отделаться от него. Вы привели его из России, и главные счеты у него с вами. Так попытайтесь же добиться у него по-хорошему, чтобы он уехал из Нарева. Несмотря на то что мы стеснены в деньгах, мы дадим ему, сколько он захочет, лишь бы уехал.

Глава ешивы говорил с такой мольбой в голосе, что Цемаху захотелось надорвать свою одежду в знак траура по своему невезению, постоянно обрекающему на катастрофы и его самого, и тех, кто имеет с ним дело.

Ночью в постели его мысли блуждали между сном и бодрствованием: если не домой, то куда он поедет? Опять начинать с основания новой начальной ешивы? Даже если он этого захочет, глава наревской ешивы все равно не даст ему помощников. Цемах ненадолго задремал и увидел себя сидящим в женском отделении валкеникской Холодной синагоги. Он раскачивался над книгой и думал о Махазе-Авроме, сказавшем, что Цемах не должен проводить беседы с учениками, потому что в его словах не звучит вера в Творца мира. Цемах помнил, что он лежит на кровати в Нареве, но в то же время в женском отделении валкеникской синагоги он поднимает глаза от книги, лежащей на его стендере, и смотрит через решетку в мужское отделение. Он знает, что на колонне рядом с бимой должна висеть доска с тринадцатью принципами веры. Вдруг он увидел, что в мужском отделении стоит Генех-малоритчанин, одетый в саван. Он цепляется обеими руками за решетку окошка женского отделения и кричит, широко раскрывая рот, как будто вынырнув из воды, но что он кричит — не слышно. Цемах тоже захотел крикнуть — и не смог. Ему казалось, что умерший требует, чтобы его выкопали из могилы, потому что его закопали живьем. Тут же Цемаху показалось, что малоритчанин хочет его спросить, действительно ли его товарищ Даниэл-гомельчанин женится вместо него на дочери квартирной хозяйки. Вдруг усопший засмеялся и сказал без слов, странно жестикулируя и строя гримасы: «Когда-то в вашей группе вы меня мучили вопросами, как далеко я продвинулся в службе Всевышнему. Теперь я спрашиваю вас: есть ли у вас вера во Владыку мира?» — и малоритчанин по ту сторону решетки провалился, как в пропасть.

Цемах пробудился с придушенным криком. Он остался лежать неподвижно и чувствовал, как сердце в его груди оцепенело, как полная луна в полуночном далеком и холодном безоблачном небе. Через весь его лоб, от виска до виска, раскачивался маятник настенных часов с еврейскими буквами на циферблате — часов, висевших на стене у покойной тети Цертеле. Маятник качался туда-сюда, и перед глазами Цемаха проплывали синагоги Криника[202], Соколки[203], Остроленки[204], местечек, в которых он пребывал в изгнании, прежде чем вернуться в Нарев. С закрытыми глазами он видел холодные синагоги и молельни с расставленными в них рядами стендеров и пустых скамей, похожих на деревянные надгробия усопших прихожан. И в каждом из этих святых мест он видел себя самого, забившегося в уголок со святой книгой. В каждом местечке находилась пара обывателей или пожилых женщин, обеспечивавших его ночлегом и едой. Он всегда сидел в синагоге в уединении, и его молчание окружало его, как облако, чтобы люди не могли к нему подойти.

Однако раввины и ешиботники в этих местечках знали, кто он такой. Обыватели понемногу тоже узнавали, что этот аскет — это новогрудковский мусарник, принявший на себя обеты покаяния. Тогда он уходил в другое местечко из страха, что, поскольку людям стало известно, какие грехи он хочет искупить, на этом его покаяние и закончится. У него вошло в привычку вышагивать по ночам по пустой синагоге и заново с трепетом переживать то, как он валялся в амдурской грязи, как он плакал на могиле Двойреле Намет, и как ее отец переступал через него. Наконец он понял, что наслаждается этими печальными воспоминаниями, что искупление грехов доставляет ему какое-то болезненное удовольствие. Тогда он прервал свои скитания и вернулся в Нарев, чтобы там порадоваться успехам своих подросших учеников.

Маятник продолжал качаться между висками Цемаха, и перед его глазами предстала рыночная площадь с торговыми рядами и крестьянскими телегами. Вот бородатый еврей в длинном лапсердаке запихивает кошелек в задний карман своих брюк, и на его лице появляется довольная улыбка. Цемах помнил, что однажды проходил через остроленковский рынок и увидел этого незнакомого еврея, довольного, что удалось подзаработать, и помнит, что ему тоже стало от этого очень приятно. Тогда он остановился удивленный самим собой. Ведь он всегда относился к обывателям, ищущим радостей этого мира, с презрением. Он насмехался над мелкими лавочниками, гоняющимися за заработками. Это был первый раз, когда он порадовался успеху торговца в делах. Тогда он подумал, что это скорее подобает реб Аврому-Шае-коссовчанину… И Цемах поспешно уселся на кровать. Раскачивания маятника между его висками прекратились.

Уже второй раз реб Авром-Шая вмешивается в его жизнь. Когда он был вынужден покинуть Валкеники, Махазе-Авром упрекнул его за отмену первой помолвки в Амдуре. Теперь, когда он вынужден покинуть Нарев, глава ешивы сообщил ему, что Махазе-Авром снова гневается на него, на этот раз за то, что он оставил свою жену. Цемах почувствовал, как слезы катятся по его лицу и повисают на усах в уголках рта. Его ребе реб Йосеф-Йойзл Гурвиц из Новогрудка был прав. Самый тяжелый приговор для человека — это неспособность изменяться. Всю жизнь он убеждал себя и других, что человек может и обязан изменяться. Фактически же он очень мало или даже совсем не изменился. С тех пор как он помнит себя, он все тот же самый, всегда один и тот же…

На следующий день Слава сидела в комнате обеспокоенная, Цемах лежал больной. Он не ощущал боли, жара не было, но встать он не мог. Он послал квартирную хозяйку за женой. Его бледное лицо, обрамленное черной, с серебристыми нитями, бородой, светилось благородной печалью, как талес с черными полосами на белом фоне.

— Когда я вернулся из Валкеников в Ломжу, я, кажется, рассказывал тебе, что моим самым большим противником в Валкениках был один еврей, праведник и гений, приезжавший туда на дачу, реб Авром-Шая-коссовчанин, или, как его именуют по названию его книги, Махазе-Авром. Это он велел удалить меня из моей валкеникской ешивы. Теперь я признаю, что он был прав… Поэтому, как только мои силы восстановятся, я, с Божьей помощью, поеду к нему в Вильну, и если он посоветует вернуться к тебе в Ломжу, я так и сделаю. Пока же поезжай домой. Уезжай отсюда как можно быстрее. Если сможешь, сегодня же.

— А твое сердце не подсказывает тебе, как поступить? — дрожащая улыбка блуждала по ее лицу, перебегая с глаз на губы и обратно, как птица, которой некуда приземлиться. — Тебе надо спрашивать чужого мнения, возвратиться ли тебе к своей жене?

— Я не буду спрашивать его, позволительно ли мне с тобой жить, хотя должен бы спросить его и об этом, — прошептал он со злой морщинкой, появившейся между его сведенных бровей, и в глазах Славы, в которых стояли слезы, сразу же загорелись искорки ответной злобы, но она сдержалась и позволила ему продолжить. — Я хочу его спросить, должен ли я после долгих лет мытарств во имя Торы закончить тем, что стану лавочником. А пока что поезжай домой.

— Позволительно ли тебе жить со мной, спроси у меня. Я знаю это лучше твоего гения и праведника. Но если он тебе посоветует стать раввином или главой ешивы, я не буду стоять на твоем пути. Я не стану раввиншей. Пока я не поеду назад в Ломжу. Я поеду с тобой в Вильну, а оттуда вернусь в Ломжу либо вместе с тобой, либо с разводным письмом.

Слава говорила медленно, и Цемах после долгого размышления так же медленно ответил:

— Хорошо, поезжай со мной в Вильну, если хочешь. Но я не могу отсюда уехать прежде, чем добьюсь от логойчанина, чтобы он покинул Нарев. Он разрушает ешиву, и я несу за это ответственность, потому что привел его сюда. Ешива готова дать ему денег сколько потребуется, лишь бы он уехал.

— Он сделает прямо противоположное тому, что ты от него потребуешь. Я с ним поговорю и добьюсь его отъезда, — сказала Слава.

Она видела, что Цемах смотрит на нее спокойным испытующим взглядом. Ее щеки пурпурно покраснели. Славу не обидело, что он заподозрил ее в измене с его учеником, ее обидело, что это подозрение не вызвало в нем ни ревности, ни даже гнева, а лишь тихое сожаление и богобоязненную озабоченность, позволительно ли ему будет, по еврейскому закону, жить с ней. Почему она его любит? Когда-то она любила его за то, что разрушило их совместную жизнь, — за мужество и бескомпромиссность. Но почему же она любит его до сих пор? Возможно, за то, что он способен так глубоко страдать, за то, что он все еще упрямый мусарник. Кто знает? Если бы он не был таким сумасшедшим, она, может быть, никогда бы его и не полюбила или давно уже развелась с ним.

Глава 13

Красивая раввинша хотела добиться от Хайкла ответа, каково его мнение, посоветует ли его ребе в Вильне ее мужу стать главой ешивы или же велит вернуться домой.

— Насколько я знаю Махазе-Аврома, он велит вашему мужу вернуться, — ответил весьма опечаленно Хайкл.

Глаза Славы зажглись, ей стало хорошо на сердце. Она прижала влюбленного парня к себе и, как старшая сестра, гладила и успокаивала его. Пусть он так не расстраивается. Она ведь намного старше его. Он еще будет любить женщин, и женщины будут любить его. Но Хайкл вырвался из ее рук.

— Я не об этом думаю, не об этом! Теперь ребе все узнает, — воскликнул он и выбежал из ее гостиничного номера.

Слава не сразу поняла, что парень имеет в виду.

— Мальчишка, — пожала она плечами, — мальчишка.

Он, видимо, рассчитывал, что она останется здесь навсегда, а он — рядом с ней. Занавес на входе в открытую комнату тихо колыхался на весеннем ветерке и своим шорохом возвещал надежду на возобновление семейной жизни, но Слава не радовалась. Даже если Цемах больше не будет пытаться переделать мир, светским человеком он уже не станет, и ей придется к нему приспосабливаться.

Вечером пришел Мойше Хаят-логойчанин и сразу же начал с насмешки:

— Я слышал, что мусарник реб Цемах по-хасидски едет за советом к раввину в Вильну, а вы едете вместе с ним!

Над выпуклым, наморщенным и вспотевшим лбом логойчанина дыбом стояла копна жестких, как проволока, волос. Его глаза смотрели из-за очков, как из темного подвала. Было заметно, что его сердце трепещет, и все же он старался говорить весело и насмешливо:

— Хайкл-виленчанин вне себя из-за того, что вы уезжаете. Он тоже бежит за вами в Вильну!

— Он не бежит за мной, а едет домой на праздник, — ответила Слава. — Хайкл расстроен, потому что вдруг испугался и застыдился, как бы его ребе в Вильне не узнал, что он имел тут обыкновение захаживать ко мне поговорить.

— И из-за этого он так расклеился? Мне он не захотел сказать причину, — искренне развеселился логойчанин. — Я доволен, что вы понимаете, что у виленчанина нет глубоких чувств к вам. Прежде чем вы сами это поняли, я не хотел этого говорить, чтобы вы не подумали, что я ему завидую. Вы понравились ему, как лес, как птицы, — так, чтобы можно было писать о вас стихи. Может быть, вы понравились ему и как женщина, но сердцем он вас не любит.

«С ним я не должна была играть», — думала Слава о распалившемся логойчанине.

Они разговаривали тихо, и свет настольной лампы, дрожа, вырисовывал красновато-золотистый круг между ними, он углублял тишину в комнате и серьезность ее слов: ее мучает, что ее муж забрал его от родителей из России и что он долгие годы теперь скитается на чужбине. Еще больше мучает, что из-за нее он потерял ту пару своих уроков у наревских евреев. Она готова помочь ему уехать, куда он захочет, и там устроиться. Слава увидела, как Мойше Хаят сильно вздрогнул, потому что и он, точно так же, как и Хайкл, не хотел с ней расставаться.

— Знаете что? Поезжайте и вы в Вильну, — сказала она и сразу же раскаялась в своих словах.

Ее голос стал сух: она не хочет его обманывать, она любит мужа. И если раввин, на которого Цемах полагается, велит ему вернуться в Ломжу и тот послушается, она, со своей стороны, попытается забыть нанесенные ей Цемахом обиды.

— А если раввин в Вильне не велит вашему мужу возвращаться вместе с вами в Ломжу? — жалко заикаясь, спросил Мойше Хаят, глядя при этом в пол. — Что будет, если вы не помиритесь?

Ей было стыдно, что она должна ломать голову, пытаясь отгадать, как поведет себя ее муж, руководствуясь советом постороннего человека. Но она не хотела делать больно парню, сказав, что она с ним не останется, как бы ни повел себя Цемах. Она молчала, а логойчанин становился все оживленнее:

— Я далеко не уверен, что советчик вашего мужа в Вильне велит ему вернуться вместе с вами в Ломжу. — По ее лицу он понял, что она умалчивает о чем-то, и в одно мгновение его наполнили подозрения. — Это ваш муж велел вам уговорить меня уехать из Нарева?

— Муж ничего мне не велел, это я ему сказала, что поговорю с вами. Ешива хочет дать вам денег, сколько вам будет надо на отъезд и обустройство. Стоит ли вам оставаться в Нареве и мучиться только для того, чтобы поступить назло ешиве?

Мойше Хаят словно только и ждал, чтобы она ему это сказала, и снова заговорил горячо и самоуверенно: он ни в коем случае не останется в этом задрипанном Нареве. К своим товарищам по ешиве он, в общем, не имеет никаких претензий, они тоже сожалеют о потерянных годах своей жизни… Слава слушала, как он фантазирует, словно в горячечном бреду. Но ни единым словом не ответила ему и подумала, что она его не обманывает. Вся его любовь к ней проистекает из ненависти к ее мужу. Пусть он только где-нибудь устроится, как сразу же иссякнет и его ненависть к Цемаху, и его надуманная любовь к ней.

Только парни, увезенные из России, оставались на праздник в ешиве, а старшие и младшие сыны Торы из Польши, Литвы и Волыни разъезжались в конце семестра по домам. За неделю до Пейсаха дом главы ешивы наполнялся ешиботниками, приходившими к нему попрощаться. Парни были разодеты в свои лучшие, субботние, костюмы с белыми воротничками и при галстуках. Шляпы они носили сдвинутыми либо по-франтовски набок, либо на затылок — чтобы продемонстрировать свои натруженные изучением Торы лбы. Когда такой блестящий сын Торы, перепахавший в течение зимы трактат «Евомос» или «Бава басра», приезжал в местечко, на местного раввина нападал страх, как бы ему не вздумалось поспорить, чтобы показать, что он, раввин, забыл всю Тору, которую когда-то изучал. Парень крутился по местечковой синагоге, широко расправив плечи, и никому не говорил ни слова. Он только поминутно бросал взгляд на настенные часы, а потом — на свои наручные, чтобы проверить, правильно ли они идут, да выглядывал в окно, как будто ему куда-то надо было идти с минуты на минуту. Идти ему было некуда, вот он и бросал косые пренебрежительные взгляды на хозяина, сидевшего над святой книгой. Старый хозяин помнил этого блестящего сына Торы еще по временам, когда тот был малышом и чуть ли не ползал на четвереньках. Но из-за любви к Торе и почтения к ее знатокам старик вставал перед молодым сыном Торы с дрожью, как перед одним из великих мудрецов поколения.

Но среди своих товарищей, собираясь в доме главы ешивы, сыны Торы вели себя по-свойски. Они смеялись, хоть и сдержанно, уголками рта, разговаривали непринужденно, ждали, пока глава ешивы выпроводит из библиотечной комнаты одного парня и пригласит другого. Однако на этот раз, когда реб Симха вышел к собравшимся ученикам, он заметил на их лицах тихую панику. Глава ешивы сразу же увидел ее причину — к нему направился Мойше Хаят-логойчанин и, подойдя, заговорил подчеркнуто уважительно:

— Я тоже пришел попрощаться с вами. Я уезжаю из Нарева.

Логойчанин сделал шаг в направлении библиотечной комнаты, и глава ешивы пошел за ним, как будто принужденный к этому наглостью логойчанина.

— Я слышал, что вы готовы дать мне денег, сколько захочу, лишь бы я уехал. Так дайте мне триста злотых… Пусть даже будет двести пятьдесят. На расходы, на одежду и на жизнь в первое время, пока я начну зарабатывать. Но сейчас же! Я не могу ждать!

То, что Мойше Хаят вел себя так нагло, подсказало главе ешивы, что ему следует немедленно уступить, иначе этот распущенный парень может, чего доброго, передумать. Реб Симха попросил его подождать, а сам вошел в кухню к раввинше:

— Отдай мне все деньги, которые я дал тебе на праздник. Мы избавляемся от логойчанина.

Раввинша взглянула на мужа и как бы принюхалась к запаху жареного. Ей понравилось это испытание — рискнуть праздником, чтобы спасти ешиву. С полученными от жены купюрами в руках реб Симха вошел к ученикам:

— Господа, мы избавляемся от логойчанина. У раввинши я уже забрал все деньги, которые получил для устройства праздника. Теперь пусть каждый из вас отдаст мне свои деньги, приготовленные на дорожные расходы. Если я не смогу вернуть их вам, вы останетесь на праздник в Нареве и мы будем голодать вместе.

Никто из сынов Торы не стал колебаться. Каждый сразу вынул кошелек. Руки реб Симхи дрожали, и он попросил парней отсчитать так, чтобы получилось двести пятьдесят злотых и ни грошом меньше.

Мойше Хаят в библиотечной комнате почувствовал, что вены на его висках чуть не лопаются. Куда он теперь отправится? Скитаться среди чужих людей? И с чего он взял, что Слава хотя бы оглянется на него, даже если расстанется со своим мужем? Она ведь ничего не обещала, ничего… Глава ешивы вошел с деньгами в руке, и логойчанин рассмеялся еще наглее. Он жадно схватил купюры, пересчитал их и сунул в карман,

— Двести пятьдесят злотых за семь погубленных лет, — прохрипел он и вышел из библиотечной комнаты.

Он знал, что ведет себя ужасно вульгарно и грубо. Ему захотелось вернуться к главе ешивы, отдать деньги и расплакаться. Но если бы он это сделал, то именно тогда глава ешивы показал бы ему свою ненависть и презрение. И он прошел через комнаты гулким шагом, насмешливо поглядывая на сынов Торы. Те отвернулись и рассматривали ногти на руках, смотрели, надлежащим ли образом начищены в честь поездки их ботинки. Парни старались не задеть его взглядом, только бы он ушел, только бы избавиться от него. На выходе он столкнулся с Хайклом-виленчанином.

— Я тоже еду в Вильну, — громко воскликнул логойчанин, чтобы мусарники услышали и подумали, что точно так же, как он не оставлял виленчанина в Нареве, он и дальше его не оставит, пока тот не сделается таким же провокатором.

Поскольку для Хайкла не было неожиданностью, что логойчанин едет в Вильну, он теперь думал не об этом, а о том, что ешиботники отвернулись и от него. От такого приема у него сжалось горло. Он знал, что правила вежливости требуют подождать, пока его вызовет глава ешивы, но чтобы не стоять среди враждебно настроенных ешиботников, он постучался и вошел.

Реб Симха Файнерман стоял у окна, высматривая уход логойчанина. Когда он увидел Хайкла, у него промелькнула мысль: «Новые неприятности!» Однако Хайкл почтительно и виновато прошептал, что уезжает и зашел попрощаться.

— А когда вы возвращаетесь? — только после того, как виленчанин удивленно и обрадованно посмотрел на него, реб Симха спохватился, что задал этот вопрос не подумав, как он обычно спрашивал каждого ученика, приходившего к нему прощаться. — Я понимаю, вы хотите на новый семестр остаться дома и учиться у Махазе-Аврома. Так действительно будет лучше.

Реб Симха Файнерман временами даже младшему ученику мог рассказать о своих неприятностях, чтобы сделать его своим другом. Особенно учитывая, что виленчанин крутится у Махазе-Аврома и, наверное, захаживает и в Комитет ешив, надо остерегаться как огня, чтобы он не уехал с обидой. Поэтому реб Симха принялся со вздохами и стонами рассказывать о своем огорчении и печали по поводу логойчанина:

— Семь лет он просидел у нас. Господи, Владыка мира! Сколько мы от него настрадались! Теперь, уезжая, он стал нам к тому же кровным врагом. А вы, виленчанин, вы тоже нам враг? Вам мы тоже сделали что-то дурное?

— Враг? Я пришел вас поблагодарить, — заикаясь, пробормотал Хайкл и хотел еще добавить, что просит прощения за то, что доставил огорчения руководству, так его тронуло то, что глава ешивы рассказал ему о своих страданиях.

Однако реб Симха не дал виленчанину говорить, чтобы тот не начал просить позволения приехать на новый семестр. Обняв виленчанина за плечи, глава ешивы выпроводил его из библиотечной комнаты, через столовую и прихожую, до самого выхода, поразив этим всех учеников. У двери он подал виленчанину руку и пожелал ему:

— Да будет воля Божья на то, чтобы вы не забыли, чему научились у нас.

Глава 14

Уже долго длился в Поплавской синагоге разговор Махазе-Аврома и Цемаха Атласа. Цемах стоял, опершись обеими руками о стол в центре молельни. Реб Авром-Шая сидел напротив на скамье у восточной стены и убеждал его: в какой это святой книге сказано, что быть раввином или главой ешивы — более высокая ступень духовности, чем быть лавочником? Почему бы реб Цемаху не поставить вопрос в такой вот заостренной форме: закончит ли он после стольких лет страданий ради Торы тем, что станет лавочником? Нет, он не закончит ни с Торой, ни с самим собой. Сама постановка вопроса, что мера большого и малого определяется местом, насквозь ложная, это абсолютно светская мера вещей, которая полностью противоречит духу Торы. Тот, кто живет с Творцом, ощущает Его присутствие над собой, даже в лавке на рынке. Его мысль связана с высшими мирами, хотя окружающие не знают об этом и не должны знать. Утром после молитвы он изучает главу из Мишны с обывателями и лист Геморы для себя самого. На большее у него нет времени. Он без жалоб закрывает святую книгу и идет по своим повседневным делам. Отправляет своих детей в хейдер, а потом садится завтракать. Стоит в лавке и честно отмеривает, правильно взвешивает[205]. Освободившись от дел в лавке, он возвращается в синагогу и к изучению Торы. Люди говорят между собой, что он тихий еврей, и он действительно не хочет быть кем-то большим, чем тихий еврей. Если он великий человек, то его величие — это тайна, сохраняемая между ним и Владыкой мира. Настоящий мудрец Торы стонет от того, что ему приходится быть раввином или главой ешивы. Реб Акива Эйгер[206] спрашивал своего ученика, занимавшего должность раввина в каком-то местечке, не может ли он устроить ему место меламеда, обучающего детей, потому что он больше не хочет быть городским раввином Познани. Так что, если кому-то суждена тихая жизнь в тихом углу, он должен благодарить за такую милость Творца.

Сложив руки на груди, реб Авром-Шая прохаживался по молельне и говорил с горечью:

— Если бы я даже знал, что к стремлению стать главой ешивы вас подталкивает забота о почтении к Торе, сильно ослабшем за последнее время; даже если бы я знал, что вы добьетесь таких же успехов, как реб Хаим из Воложина[207] и Хасам-Сойфер[208], я бы и тогда посоветовал вам вернуться домой и стать лавочником. Ведь реб Хаиму из Воложина и Хасам-Сойферу не надо было расходиться со своими женами, чтобы стать главами ешив и раввинами. Но какое значение имеет то, что вы изучаете Тору и мусар с другими в то время, как вы сами разрушаете из-за этого жизнь вашей жены? Она, должно быть, очень достойная женщина, если страдает так долго и все же не хочет с вами разводиться.

— Это просто упрямство, — сказал Цемах.

— Не верю, — хохотнул реб Авром-Шая буднично и сухо, как смеялся обычно тогда, когда видел, что комментаторы наворотили целые горы замысловатых объяснений по поводу какого-то вопроса, вся запутанность которого проистекала из простой опечатки. — Не верю, что разумная женщина из состоятельной семьи согласится так долго мучиться, только чтобы настоять на своем. Я скорее поверю, что она страдает потому, что любит вас. Само по себе это говорит о ней как о достойной женщине. Вы требуете, чтобы она взяла разводное письмо. А если она возьмет его, разве это исправит ее поломанную жизнь? И, зная о том, что вы разрушили ее жизнь, вы надеетесь преуспеть в занятиях со своими учениками?

Устав расхаживать, реб Авром-Шая снова присел на свое место, оперся локтем о стендер и сжал пальцами виски.

— Конечно, я понимаю, что быть аскетом и совсем не иметь дела с миром легче, чем быть лавочником, купцом, ремесленником, — и все же оставаться посторонним, чужим в этом мире. Но путь Торы — именно этот трудный путь: жить в этом мире вместе со всеми и все-таки оставаться аскетом в мыслях и в сердце.

— Чтобы быть человеком такого рода, не следует говорить окружающим правду, — глаза Цемаха загорелись, как последние искры в пепле.

— Конечно, не следует! — нетерпеливо воскликнул реб Авром-Шая. — Кроме исключительных случаев, когда нельзя смотреть и молчать, мы ничего не должны говорить ближнему относительно его характера и поведения, пока он не спрашивает нас и пока мы не уверены, что он спрашивает, чтобы улучшить свой характер и поведение. И даже в таком случае мы не должны ему говорить больше того, что он способен постичь и переменить в себе.

Синагогальный служка просунул голову во внутреннюю комнату и позвал на предвечернюю молитву. С тех пор как на улице потеплело, миньян молился в большом зале. Молящиеся были торговцы рыбой с ближайшего рыбного рынка, несколько лавочников, пара ремесленников. Кантор, стоявший на биме, торопился, и сразу же после предвечерней молитвы молящиеся разбежались, погруженные в заботы кануна Пейсаха. Только реб Авром-Шая остался стоять в углу у восточной стены, погруженный в молитву «Шмоне эсре». Цемах смотрел на него из-за бимы и думал, что Махазе-Авром действительно ведет такую скрытную жизнь, какую советует вести другим. Он молится и изучает Тору среди бедных простоватых евреев, которые, вероятно, способны оценить его деликатное поведение, но не понимают его учености.

Несколько окон синагоги выходили на располагавшееся среди холмов большое поле с двумя маленькими круглыми прудами для разведения рыбы. Лучи солнца играли на воде, как в смеющихся глазах, в которых еще не просохли слезы. На той стороне долины стоял высокий белый костел с двумя еще более высокими башнями по бокам. Заложив руки за спину, Цемах смотрел в окно и думал о Хайкле-виленчанине, который, наверное, много раз отвлекался от изучения Торы из-за этих двух прудов. Ведь в Хайкле очень сильно чувство прекрасного. Однако Махазе-Авром полагал, что можно удержать ученика в таком большом и пустынном зале синагоги, изучая с ним Гемору и труды комментаторов. Точно так же Махазе-Авром считал, что, будучи суетливым лавочником, можно внутри себя оставаться вне мира.

Реб Авром-Шая отошел от восточной стены, порозовевший, словно от молитвы у него прибавилось здоровья. Он надел пальто, взял в руку палку и встал напротив гостя за бимой.

— Глава наревской ешивы написал мне письмо со своими новыми комментариями на Тору и, между прочим, упомянул, что Хайкл-виленчанин вел себя недостойно. Что значит «недостойно», он не занимался учебой?

Цемах долго рассматривал свою бороду, прежде чем ответить:

— Когда мы прежде разговаривали о моих учениках в Нареве, я вам рассказывал об испортившемся сыне логойского раввина. И именно с ним Хайкл-виленчанин завел дружбу. Потом случилось нечто еще хуже. Когда моя жена приехала в Нарев, Хайкл проявил к ней излишнюю симпатию… Он стыдился этого перед товарищами и в результате перестал ходить в ешиву. Повод дала она, начав прогуливаться с виленчанином и с логойчанином, чтобы я был вынужден вернуться с ней в Ломжу. Если бы вы не получили письма от главы наревской ешивы и не спросили меня, я бы не смог заставить себя рассказать об этом.

— Хайкл уже уехал из Нарева? — спросил реб Авром-Шая после долгого и тяжелого молчания.

— Он вернулся в Вильну вместе с логойчанином. Ешива дала логойчанину денег, чтобы он уехал, — Цемах на секунду умолк. — Задним числом, может быть, оно и лучше, что вы все знаете. Вы раньше сказали, что моя жена — достойная женщина, теперь вы сможете правильнее судить о ней… Истины ради я должен добавить, что у меня нет никаких оснований подозревать, что было нечто большее, чем я уже сказал. Просто, болтая дома и на улице с этими двумя парнями, она хотела вынудить меня вернуться вместе с нею в Ломжу.

— Вы не должны говорить о подобных подозрениях и даже думать о них! — ответил, как отрубил, рассерженный реб Авром-Шая.

Он, ссутулившись, направился к двери, нащупывая палкой дорогу, как будто за эти минуты резко постарел. Перед тем как спуститься по лестнице, он сказал, обращаясь к рукоятке своей палки:

— Хайкл обладает могучим воображением, каждая невозможная вещь может стать у него реальной. Я должен признать, что в нашем споре в Валкениках относительно Хайкла правы были вы, а не я. Он должен был учиться в ешиве. Поэтому я и убедил его поехать в Нарев. Видимо, я понял свою ошибку слишком поздно.

На улице реб Авром-Шая пригласил гостя к себе. С каждой минутой он становился все беспокойнее, хотел что-то сказать и все время сдерживался, пока они не подошли к его квартире.

— Моя хозяйка сегодня в плохом настроении: нас обокрали. — И, словно ожидая, что это произведет на спутника тяжелое впечатление, он добавил с усталой улыбкой: — Все очень просто. Ночью в выходящей на двор стене нашей мануфактурной лавки прорубили большую дыру и вынесли весь товар. Вы уж не пугайтесь, если моя хозяйка начнет жаловаться.

Вся тоска лавки, оставшейся без товара и покупателей, смотрела из больших черных глаз раввинши. Отдельные куски ткани, намотанные на жесткий картон, делали еще заметнее пустые полки. В последнее время Юдес перестала кричать на гостей мужа, чтобы они не утомляли его. Она искала людей, перед которыми могла бы излить горечь своего сердца. Нынешний гость особенно понравился ей своей статью и ростом. Юдес любила, чтобы раввины были настоящими мужчинами, а не сутулыми еврейчиками с жидкими бороденками.

— У тебя есть что-нибудь поесть? — тихо спросил реб Авром-Шая.

— Есть, есть, — проворчала хозяйка и вышла из-за прилавка. — Чтоб у оптовиков был такой канун Пейсаха, как у меня.

Реб Авром-Шая стремительно прошел в жилую комнату, чтобы не слышать ее проклятий. Он пошел в кухоньку, отделенную большим платяным шкафом, и быстро вернулся с вымытыми руками, уселся на диван и пробормотал благословение «Извлекающий хлеб из земли» на черствый белый хлеб. Раввинша внесла из кухоньки на блюдечке пару яиц всмятку и снова посмотрела на Цемаха.

— Почему ты не говоришь мне, кто твой гость? Я тоже человек, и мне тоже надо пожелать доброго утра, — рассердилась Юдес.

Реб Авром-Шая начал оправдываться, чуть не подавившись. Она права, права, он забыл. Его гость — это бывший директор валкеникской ешивы, а последнее время — аскет в наревской ешиве.

— Если он аскет, то у его жены не может быть хорошей жизни, — сказала Юдес, отворачиваясь от гостя, и прикрикнула на мужа: — Ешь! Почему ты не ешь?

Казалось, реб Авром-Шая едва не теряет сознание из-за ее раздражения, и он принялся ее увещевать:

— Я ведь ем. Больше одного яйца я не осилю. Второе съешь ты.

Юдес принесла мужу тарелку холодного риса, политого молоком, а перед гостем со стуком поставила тарелку с яблоками:

— Съешьте яблоко, вы мне этим голову не отъедите! — скомандовала она и продолжила громко, как мужчина, молоть языком. Три сорта убийц и шкуродеров обрушились на нее, чтоб их всех переломало! Первый — это хозяин, дравший с нее шкуру за квартиру. Прошу прощения у вашей чести, разве это квартира? Это же курятник! После этого польское государство сдирало с нее шкуру своими налогами. Да разве язык может такое произнести?! Немаленькие подати! Но самые худшие убийцы и шкуродеры — это оптовики. Они высосали мозг из ее костей. Они заламывали такие цены, что она разорилась еще до этого ограбления. И она была вынуждена молчать, потому что ведь они давали ей товары в кредит — чтоб им дали новую душу, а старую выбросили собакам! После ограбления торговцы мануфактурой хотели добиться от нее выплат — чтоб они добились себе чирьев на бока! Они предложили, чтобы она заплатила на треть меньше, чем была должна за украденные ткани, и они будут квиты. А она им ответила: «Я не хочу брать себе чужих денег. Дайте мне в кредит новый товар, я понемногу выплачу и старый долг тоже». Но ведь оптовики — это виленские ворюги, хуже карманников. Они думают, что она такая же, как они, и хочет их обмануть. «Ваш муж ведь раввин, — говорят они ей. — Так заплатите старый долг, прежде чем делать новые[209]. Чуть что, ей напоминают о муже-раввине».

— Ко всем у нее есть претензии, кроме воров, — реб Авром-Шая не смог удержаться от смеха, чем вызвал еще больший гнев у жены.

— Ты виноват! — заявила она и, водя пальцем правой руки по левой ладони, принялась доказывать. Он уходит рано утром на молитву, когда она спит как убитая, устав от преследующих ее бед. Вот воры и выбрали время, когда он уходит, и взломали лавку, пробив дыру в стене. А если бы он не уходил так рано на молитву, ничего бы не случилось. Раввинша принялась жаловаться гостю на своего мужа, который велит ей закрыть лавку, тогда ей меньше придется выплачивать. А что она будет делать? Сидеть, сложа руки? Не дождутся этого ее враги-оптовики! В эту минуту в лавку зашла покупательница. Раввинша Юдес бросилась к ней и так хлопнула застекленной дверью из жилой комнаты в торговое помещение, что стекла задребезжали.

— Когда она злится на оптовиков, то хлопает дверью, — огорчается реб Авром-Шая и с закрытыми глазами углубляется в чтение благословения после трапезы.

Цемах смотрел на него и вспоминал, как во время их спора в Валкениках Махазе-Авром стонал: «Я всю жизнь страдаю и все же не раскаиваюсь в том, что женился на ней и не опозорил дщерь Израилеву». Да, так живет и страдает тихий человек, идущий по тихому пути.

Занятая с единственной покупательницей раввинша не обратила внимания на мужа и его гостя, которые прошли через лавку и выскользнули на улицу. Они спустились с Зареченской горы, и на углу Поплавской улицы реб Авром-Шая остановился.

— Ограбление произошло ночью, еще до того, как я вылез из кровати, и я действительно слышал шаги в лавке… Я вижу, вы удивлены, что я промолчал. Но если бы я начал кричать или разбудил бы хозяйку, чтобы она подняла шум, взломщики ворвались бы к нам со своими топорами и совершили убийство или, по меньшей мере, связали бы нас и забрали субботние подсвечники. Поэтому я промолчал.

«И продолжайте молчать дальше!» — подумал Цемах и проводил Махазе-Аврома до Поплавской синагоги. У входа реб Авром-Шая снова остановился.

— Сначала я намеревался пригласить вас обоих к себе и попрощаться с вами прежде, чем вы уедете домой. Но из-за нынешних дел я не уверен, что моя хозяйка воздержится от своих громов и молний даже в присутствии вашей жены. И совсем ни к чему, чтобы ваша жена видела, как громко можно кричать на мужа, — пошутил реб Авром-Шая с горящими от стыда щеками. — Завтра около полудня я зайду к вам в гостиницу попрощаться. — И он подробно выспросил адрес.

Глава 15

Супруги проживали в одной гостинице, но в разных номерах. Мойше Хаят въехал в маленькую комнатку там же. Цемах был поражен и разгневан. Слава отвечала ему своей обычной улыбочкой, демонстрирующей, что она делает все это ему назло, что это, мол, уже третья гостиница в третьем городе с тех пор, как она за ним гоняется. Валкеники — не один, Нарев — не два, а Вильна — не три[210]. И в виленской гостинице Цемах живет сам по себе, как будто он ей не муж. Так почему же в эту гостиницу нельзя въехать и логойчанину? Жалко, что здесь же не проживает Хайкл-виленчанин, тогда было бы еще веселее. Да, почему его не видно, этого Хайкла? Он прячется под маминым фартуком или боится, как бы его ребе не выпорол?

С каждым днем крепла уверенность Славы, что все это закончится так, как она хочет. И именно потому, что она перестала заботиться о своих планах на будущее, она все больше переживала, что Цемах поехал к постороннему человеку, чтобы решить, как вести себя с ней, его женой. Она постоянно смеялась и шутила, чтобы не возненавидеть его. Но когда он пересказал ей свой разговор с Махазе-Авромом, она была поражена.

— Так он и сказал? Он не верит, что с моей стороны это только упрямство, и считает, что это потому, что я тебя люблю? Так он и сказал? Коли так, он действительно лучше тебя и умнее.

— А волосы платком ты прикроешь? — спросил Цемах.

— Да, из уважения к нему, а не для тебя. Я надену и блузку с длинными рукавами, и брошь с золотыми подвесками, — ответила Слава, и Цемах снова рассердился: ей настолько чужда его среда, что она даже не понимает, что такой человек, как Махазе-Авром, не смотрит, во что одета чужая жена.

Реб Авром-Шая пришел на следующий день около полудня, как они и договаривались. Он постучал в дверь номера Цемаха и вошел с палкой в одной руке и с большой книгой — в другой. Он с мягкой улыбкой, прятавшейся под усами, доброжелательно смотрел на Славу через очки. В пальто и с палкой в руке он уселся за стол и положил на него книгу.

— Я принес вам в подарок мое сочинение об образе жизни. Когда будет время, загляните, — он разговаривал с мужем, но все еще не спускал спокойного, но пронзительного взгляда с жены. — В Ломже есть большая ешива. Вы когда-нибудь заходили туда, реб Цемах?

— Нет, — прошептал Цемах смущенно и удивляясь сам себе.

Реб Авром-Шая рассмеялся, и не надо было объяснять, почему он смеется: реб Цемах Атлас, с юных лет занимавшийся тем, что основывал ешивы, никогда не заходил в ешиву именно того города, где он родился и женился.

— Такова природа человеческая, — улыбнулся реб Авром-Шая, обращаясь к женщине, словно извиняясь перед ней за ее мытарства. — Человек выходит через парадную дверь своего дома поискать, чего ему не хватает. Он ищет долго и заходит далеко, иной раз добирается до самого края света. Многие годы спустя человек возвращается домой через заднюю дверь, согнувшийся и смирившийся, и только тогда он обнаруживает, что то, что он искал годами на чужбине, ждало его все это время в его собственном доме.

Глаза Слава повлажнели, а губы были сухими. Через минуту ей уже хотелось смеяться, оттого что она сидит с богобоязненным выражением лица, подобающим какой-нибудь молоденькой раввинше вечером первой пятницы после свадьбы. Она обаятельно наклонила голову и сказала чересчур громким и нахальным голосом, что хочет о чем-то спросить. Цемах посмотрел на нее с откровенным страхом, но, хотя Славе до смерти хотелось испортить ему настроение за то, что он так трясся по поводу ее поведения, она заговорила с гостем почтительно: как считает ребе, ее муж должен был ехать просить совета или же ему было позволительно положиться на себя самого и на нее?

— Вашему мужу позволительно было приехать за советом, — сразу же ответил ребе, и Слава не знала, действительно ли он так думает или же говорит это для поддержания мира между супругами.

Какое-то время Махазе-Авром еще помолчал, затем встал, собираясь уйти. Чтобы муж и жена не обиделись на него за слишком короткий визит, он рассказал им, что должен зайти к торговцу купить вина для четырех бокалов на седер[211]. Перед тем как выйти, он хотел пожелать женщине всего наилучшего. Однако Махазе-Аврому не хватало красноречия, и не в его характере было благословлять людей, как это делали хасидские цадики. Он покраснел и только пожелал веселого праздника. Цемах вышел его проводить. В коридоре Махазе-Авром снял очки и положил их в плоский жесткий футляр.

У двери своей комнатки стоял Мойше Хаят-логойчанин. Цемах увидел его уже издалека и ощутил такую печаль, как будто знал, что будет всю дальнейшую жизнь стыдиться того, что этот парень сейчас сделает. Но логойчанин молча пропустил их, а реб Авром-Шая из-за своей близорукости его даже не заметил. На улице реб Авром-Шая принялся прощаться с провожавшим его ломжинцем:

— Вчера, реб Цемах, мы разговаривали о вас, а сегодня я вам расскажу кое-что и о себе. По своему характеру я бы никогда ни во что не стал вмешиваться, только сидел бы в уголке. Я не уступаю этому соблазну и все-таки вмешиваюсь, когда это необходимо, как, например, в вашем деле. Ваш же соблазн, напротив, постоянно подталкивает вас к тому, чтобы всегда и всюду говорить то, что вы думаете. Вы должны поступать наоборот и стараться не искать неприятностей. А если все-таки надо кого-то покарать за то, что он нарушил законы справедливости и правды, то следует делать это без злости. Если же нет, остается только злость, а не справедливость и не правда. Ну, вы уже достаточно меня проводили, дальше вы идти не обязаны, по мнению всех мудрецов, — пошутил реб Авром-Шая, словно для того, чтобы прогнать грусть, напавшую на них обоих при прощании.

Назад, вверх по ступеням, Цемах тащился тяжело и медленно, как будто Махазе-Авром взвалил на него груз, превышавший его силы. Он ожидал встретить логойчанина у двери его комнаты, но его там больше не было. Цемах вошел к себе в комнату. Слава заскочила к нему с веселой болтовней:

— Ого! Ты мне рассказывал, что он не смотрит на чужих жен; а на меня он посмотрел. Я хорошо сделала, что оделась как раввинша, в шелковую черную блузку с длинными рукавами и пришпилила брошь с подвесками. Что он тебе обо мне сказал?

— Логойчанин совсем недавно стоял у двери с видом человека, который хочет совершить самоубийство. Зайди к нему и взгляни, что с ним происходит, — сказал Цемах так перепуганно, что Слава не стала переспрашивать и сразу вышла.

Мойше Хаят шагал по своей комнатке туда-сюда. Он не остановился, даже когда вошла Слава. Только взглянул на нее и скривился:

— Ну, раввинша, когда вы едете домой?

Но когда она, обиженная его издевкой, шагнула назад к двери, он принялся упрашивать ее:

— Не ходите, не сердитесь на меня. Я знаю, что еврей, который был у вас, это Махазе-Авром. Она вас помирил. Вы оба возвращаетесь в Ломжу, а что будет со мной?

Слава сразу же почувствовала, что обязана смотреть на то, как режут курицу. Она не могла выносить, что этот парень так растерян и взволнован, что физиономия у него вытянувшаяся и небритая. Хотя он не прикасался к ней, Слава представляла себе, как колется его жесткая щетина. У него наверняка потные ладони. Ее возбуждало, что он влюблен в нее. Он действительно думал, что если она не помирится с мужем, то выйдет за него, потому что выслушивала его в Нареве? Так-то он, кажется, умный, начитанный, взрослый человек, а все же — ешиботник.

— Успокойтесь, садитесь, — сказала она ему, а сама осталась стоять.

— Я спокоен, совершенно спокоен, — сказал он надломленным голосом и сел.

Она стала его домом. После столь многих лет скитаний на чужбине он нашел в ней свой дом. Его мечта в жизни — это собственный уголок с чистой подушкой. В Танахе рассказывается, как пророк Иона предсказал гибель Ниневии, вышел за город и стал ждать, пока Ниневия погибнет. И он сидел в тени дерева с широкими листьями, которое называется клещевина. Но Бог послал червя, который подгрыз клещевину, и она засохла. А жара была так велика, что Ионе стало плохо, и он взмолился о смерти. Даже пророк не может жить на жаре без тени, без шатра, без собственного угла.

Логойчанин сидел, уткнувшись лицом в ладони. Тронутая его речами, Слава приблизилась мягкими шагами, протянув руку вперед. Она сама не знала, собирается ли погладить его или же оттолкнуть, когда он попытается прикоснуться.

— Я люблю моего мужа, хотя мне и пришлось так много из-за него страдать. Неужели же я оставлю его сейчас, когда мы помирились и он едет со мной домой?

Мойше Хаят широко раскрыл свои жаждущие глаза, и Слава съежилась. Ей пришло в голову, что либо он сейчас упадет к ее ногам, либо схватит за горло и начнет душить. Несмотря на это, она еще с минуту продолжала стоять и говорить:

— Вы убедили себя, что любите меня. Вам это, скорее всего, кажется. Вы забудете меня сразу же, как устроитесь и перестанете думать о моем муже. Сразу же, как перестанете ненавидеть моего мужа, вы разлюбите меня… Перед отъездом я еще встречусь с вами. — Она вдруг поспешно отступила к двери и вышла прежде, чем он успел крикнуть, чтобы она осталась.

Она вошла в комнату Цемаха и увидела, что тот шагает взад-вперед, как прежде логойчанин. Слава прошипела мужу, чтобы он зашел к своему сумасшедшему ученику:

— Ты во всем виноват, ты! — И она открыла свою сумочку, чтобы Цемах взял столько денег, сколько захочет, и дал своему сумасшедшему ученику на обустройство. — У меня он не возьмет, от меня он хочет, чтобы я была ему домом и подушкой. Я не собираюсь становиться подушкой. Но если бы я согласилась, он наверняка потом раскаялся бы, что женился на мне. Я ведь знаю его учителя и воспитателя!

Мойше Хаят все еще сидел за столом, уткнувшись лицом в ладони, как его оставила Слава. Только когда вошедший Цемах уселся напротив, Мойше Хаят поднял голову, и его глаза загорелись колючей ненавистью:

— Вы притворялись всю жизнь и теперь тоже сыграли двуличную игру. Вы уже насытились авантюрами и истосковались по спокойной жизни, однако притворились, что поедете в Ломжу только в том случае, если вам велит это сделать Махазе-Авром. Он умный человек и велел вам то, что вы хотели. Но хотя этот же Махазе-Авром когда-то велел прогнать вас из Валкеников за безумную выходку с поджогом местечковой библиотеки, он вас все еще не знает. Он не знает, что вы и теперь не сможете сидеть в Ломже спокойно, пока снова не разожжете пожар.

— Вы ошибаетесь, я возвращаюсь в Ломжу, чтобы стать лавочником, и я ни во что не буду вмешиваться, — ответил Цемах с холодом на лице и в голосе.

— Вы — лавочником? — рассмеялся логойчанин с перекошенным, сморщенным лицом. — Ну да, вы должны постоянно менять вашу роль, вашу маску, потому что внутри вы пустой человек, как дерево со сгнившей сердцевиной. Посмотрим, долго ли вы выдержите в роли лавочника! А если все-таки да, если вы действительно сживетесь с этим новым фальшивым покаянием и не будете искать ничего иного, вы станете маленьким человечишкой, маленьким погасшим человечишкой! Вы всегда должны проявлять себя большими деяниями. Без большого шума вокруг себя вы съежитесь и отупеете. Я хорошо вас знаю, лучше, чем ваш советчик, этот Махазе-Авром, и чем ваша жена тоже.

— Может быть, я действительно стану маленьким погасшим человечком, съежившимся и отупевшим. Нет сомнения, что нынешнее испытание — самое тяжелое в моей жизни. Несмотря на это, я чувствую, что не буду искать чего-то другого, я с этим и останусь, — ответил Цемах спокойно и печально.

Его отчаявшийся вид и тон погасили злобу логойчанина. Он тоже заговорил без злобного желания причинить боль:

— Я раньше рассказывал вашей жене, что, когда червь сожрал клещевину Ионы, Иона попросил для себя смерти, ибо даже пророк не может жить без тени в жаркий полдень, без собственного угла. Но вам всегда сопутствовал успех, и вам подражали. Вы не можете понять неудачника, который ничего не добился.

Сначала логойчанин боролся со слезами, пока не почувствовал, что они все равно уже катятся по щекам. Тогда он начал громко всхлипывать. Цемах как будто сразу же забыл, что взял на себя обет больше не сердиться и не поучать, больше не быть новогрудковским мусарником. Он был сейчас готов надавать логойчанину оплеух.

— Как вам не стыдно плакать от жалости к себе самому?! Вы разве не вышли в большой мир? Разве не знаете, что если будете плакать среди светских, потому что червь сожрал вашу клещевину Ионы, то над вашими слезами станут смеяться? Когда я ушел из ешивы, я ушел один. Уходя, я не стремился никого испортить так же, как потом я никого не обвинял в своих бедах и провалах. Даже за вашу неслыханную наглость и распущенность я имел больше претензий к себе, чем к вам. Однако вы работали над тем, чтобы и другие тоже ушли из ешивы. И от стыда, что не получили того, что вожделели, вы ищете слова, которые бы меня убили, как отравленные стрелы. Вы из тех обозленных людей, которые, по сути, довольнее всех, потому что в своих ошибках и провалах они обвиняют второго, третьего, четвертого. Все хитрые и испорченные, все обманывают, только они честные, чистые, обманутые и непорочные. Из-за таких, с позволения сказать, праведников мир стал мне тесен, и я побежал назад в ешиву. Теперь я, человек, которому, как вы говорите, всегда сопутствовал успех, вынужден возвратиться к этому миру, к этим людям. Я возвращаюсь в мир, где редко встретишь настоящего друга и человека с чувством ответственности; в мир, где сажают в тюрьму за кражу бублика и никак не наказывают за то, что ближнего бросают умирать с голоду. Я возвращаюсь в мир, кишащий теми, кто обманывает ближних, и еще худшими лгунами, которые обманывают себя самих и уже потом других. Вот в такой мир я вынужден вернуться и научиться быть глухонемым в соответствии с добрым советом Геморы: «Каково ремесло человека в этом мире? Пусть сделается немым!»[212]

Цемах тоже хотел заплакать, но только свел брови, чтобы слезы не выкатились из-под век. Он вынул из внутреннего кармана купюры, полученные им от Славы, и положил их на стол.

— Я оставляю вам двести злотых. От денег, которые вам дал глава наревской ешивы, у вас тоже, наверное, что-то осталось. Этого должно хватить, чтобы устроиться и начать зарабатывать. Если вы окажетесь в стесненных обстоятельствах и напишете мне об этом, я пошлю вам, сколько буду в состоянии.

Мойше Хаят подавленно молчал и даже не поднял голову, чтобы взглянуть на деньги. Но, выходя, Цемах почувствовал, что ему в спину воткнулся, как нож, взгляд его бывшего ученика. Он вошел к себе в комнату с таким измученным видом, что Слава не осмелилась произнести ни слова. Потом он долго сидел с закрытыми глазами, и в его мозгу вертелись слова пророка Ионы, обращавшегося с жалобой к Богу: «Не это ли говорил я, когда еще был на земле моей?»[213]… Когда служанка-сирота забеременела от сынка его деверя Наума, Слава тоже не видела мерзости в том, что ее семья хочет засунуть бедную сироту куда-то в деревню, чтобы она родила там, среди необрезанных, своего ребенка. Точно так же Слава и сейчас не понимает, что нельзя соблазнять и обманывать человека, как она это сделала с логойчанином. Во-первых, Слава скажет, что она не совершила никакого преступления. Во-вторых, виновен логойчанин и он, ее муж, и весь мир, но не она. В-третьих, она скажет, что, если даже она и совершила преступление, это не такое уж преступление, из-за которого надо сильно переживать. И он обязан смолчать по поводу всего этого, чтобы между ними не вспыхнула новая ссора? Так нужна ли такая жизнь?

Но когда Цемах открыл глаза, он увидел, что и на этот раз он был слишком поспешен и, соответственно, не прав в своих суждениях. Слава стояла над ним, нагнувшись, с виноватой, смущенной улыбкой на губах и со слезами в глазах. В памяти Цемаха раскрылась потайная дверца, через которую он попал в полутемную лавку в Амдуре, когда он прощался со своей первой невестой. Двойреле Намет поняла тогда, что он больше не вернется, и смущенно улыбалась, как сейчас Слава, и у нее в глазах стояли такие же слезы. Он обязан быть осторожен, чтобы не совершить еще раз ту же самую страшную ошибку и не поступить со своей женой так же, как он поступил с первой невестой.

Глава 16

Веля, торговка фруктами, ожидала, что ее сын вернется из ешивы с бородой, как подобает изучающему Тору еврею. А он вернулся с голой физиономией, как у деревенского иноверца, даже без намека на бороду. Она потрогала свой высокий лоб и рассказала ему, что стала носить субботний парик в будние дни, потому что будничный парик совсем развалился. Теперь она ищет соблюдающего субботу парикмахера, чтобы купить у него недорого новый субботний парик. Сын слушал, а мать, словно заговаривая его мрачное молчание, продолжала рассказывать, что зимой она подружилась с женой его ребе. Каждый раз, когда раввинша Юдес ходила на Шавельскую улицу[214] к торговцам мануфактуры, она заходила спросить, что Хайкл пишет из ешивы. Раввинша Юдес не задирала нос перед бедными и простыми еврейками, хотя ее муж и был большим ученым и праведником. Правда, раввинша Юдес чересчур шумная, но при этом сама терпеть не может болтливых баб. Ее муж, видимо, очень терпелив… От раввинши рукой не отмахнешься… И Веля запуталась. Она вытерла уголки рта, словно стирая яд злоязычия, и неожиданно закончила:

— Как я вижу, ты ничего не знаешь о том, что из лавки раввинши выкрали весь товар.

От стыда и боязни, как бы реб Цемах Атлас не рассказал Махазе-Аврому о произошедшем в Нареве, Хайкл не пошел к ребе даже после того, как узнал об ограблении лавки раввинши. Он беспрестанно мысленно ругал жену реб Цемаха, «эту тетку», которая довела его до того, что он наделал глупостей и должен был так стыдиться. Веля чувствовала, что ее сын что-то скрывает, но боялась спросить, почему он не идет к ребе. Она только повторяла каждый день:

— Странно, раввинша больше не показывается. Ты ничего не знаешь? Она больше не приходит за товаром в наш район?

Хайкл не знал, что ответить, и пытался сам себя уговорить, что ему хорошо снова быть дома. Канун Пейсаха, и он шатается, как когда-то мальчишкой, по тому же самому двору с покосившимися домами, со стен которых отваливается штукатурка.

Соседки с закатанными рукавами выбивали подушки в красных наперниках, лупили плетеными выбивалками постельное белье, и перья летели во все стороны. Женщины скребли кухонными ножами лавки и столы, драили наждачной бумагой посуду. Подросшие девочки вытряхивали нафталин из вынутой летней одежды и упаковывали зимнюю. Чумазые дети прыгали рядом с переполненными сточными канавами, рядом с лужами вокруг маленького насоса, в которых отмокали рассохшиеся деревянные кадушки. Бондарь стягивал новыми обручами старый бочонок, чтобы клепки не выпадали. Из мастерской котельщиков выходили хозяйки с медными лужеными кастрюлями. Двое евреев, одетых в белые фартуки и с большими ступами в руках, чтобы толочь мацу в муку, вошли во двор. На них сразу же набросились женщины и вопящие дети. Одетая еще в валенки и в шерстяной головной платок, как зимой, широкая, невысокая хромая женщина тащила пузатую стеклянную бутыль с пасхальным рассолом. Носильщик сгибался под тяжестью большой корзины с мацой, а покупатель этого скудного хлеба изгнания шел вслед за ним с довольным видом. Все суетились и готовились к празднику. Веля, торговка фруктами, приняла Пейсах в свой дом раньше остальных. Разве это шутка? Ведь ее ученый сын приезжает из ешивы! Только честь выполнить заповедь покупки вина для двух пасхальных седеров она оставила ему. И что в итоге? Она увидела, что, если ему не напомнить, он, может быть, даже не вспомнит, что полагается проверить, не осталось ли в доме квасного[215].

За день до Пейсаха Веля рассказала сыну, что раввинша Юдес была у нее. Оптовики больше не захотели давать раввинше товар в кредит, поэтому она по совету мужа закрыла лавку совсем и теперь не ходит в город. Правда, сегодня ей пришлось пойти за покупками для праздника, и ее муж просил передать Хайклу, чтобы он пришел.

— Почему ты боишься показаться у своего ребе, тебя прогнали из ешивы? — сухо и сердито спросила мама.

— Кого выгнали, меня?! Я сегодня же буду у него! — ответил Хайкл с гневом.

Он пришел к ребе вечером и встретил его одетым в пальто, с палкой в одной руке и с пустым ведром — в другой. Махазе-Авром поприветствовал его и заговорил так буднично, словно они виделись лишь вчера.

— Я за водой для выпечки мацы[216]. Хочешь помочь?

Махазе-Авром в последний день перед началом Пейсаха всегда пек мацу в собственной печи с особо строгим соблюдением всех предписаний Галохи. Выполнение этой заповеди он не доверял никому, и себе самому тоже, и усердствовал до тех пор, пока маца совсем не подгорала. Теперь он шел набрать воды, которая должна была простоять всю ночь, прежде чем он вольет ее в тесто для мацы.

— Реб Цемах Атлас уже уехал домой, — шепнул он, давая понять, что ему известно о поведении Хайкла в наревской ешиве и ему незачем расспрашивать об этом. Хайкл взял ведро у ребе и молча пошел за ним.

Поплавский переулок выглядел в свете солнечного заката словно вымощенный золотом. Большие окна синагоги уютно светили Хайклу, напоминая ему о днях, которые он провел в Поплавской синагоге над томом Геморы. Здесь, в пригороде, канун Пейсаха не ощущался. Переулок дремал пустой и тихий, как в субботу после чолнта. Ребе и его ученик направились к реке, спустились к самому берегу и стали искать, где можно начерпать воды. Махазе-Авром, глаза которого показывали, что он целиком настроен на выполнение заповеди, начерпал воды, а Хайкл вытащил ведро. Ему казалось, что в полном ведре находится какая-то тварь, которая дрожит и без слов умоляет его, чтобы он не прикрывал эту воду куском толстого белого холста, потому что под этим покрывалом ей холодно, темно и она умрет. От страха перед этим приступом безумия Хайкл быстро прикрыл ведро. Но когда он поднял полное ведро, ему показалось, что вода стала тяжелее, как будто невидимая водяная тварь действительно умерла. В окнах Поплавской синагоги закатное золото уже потускнело, и оконные стекла загадочно переливались оттенками фиолетового, темно-синего и матово-зеленого, как будто синагога прощалась навсегда с этим изучавшим Тору парнем и с загадочной тварью в полном ведре воды, предназначенной для выпечки мацы.

— Я бы помог тебе нести, но у меня нет сил, — сказал реб Авром-Шая, остановившись на тротуаре, чтобы Хайкл тоже остановился и передохнул. — Знаешь, я собираюсь уехать в Эрец-Исроэл и поселиться там.

Реб Авром-Шая произнес это так тихо и таким обычным голосом, что Хайклу показалось, что он недостаточно хорошо его расслышал или плохо понял. Он снова пошел с полным ведром, слушая, что рассказывал ему ребе: община богобоязненных евреев Иерусалима обратилась к нему с предложением стать ее раввином. Он ответил, что не хочет брать на себя ответственность главы раввинского суда, но, как всякий еврей, хочет поселиться в Эрец-Исроэл. Теперь он получил письмо с сожалением общины из-за его нежелания принять на себя должность раввина, но все-таки с обещанием похлопотать перед англичанами, чтобы получить для него разрешение на въезд в Эрец-Исроэл, и он вскоре его получит.

— Ты ведь, конечно, слышал об ограблении, произошедшем у нас, и о том, что я добился от Юдес, чтобы она больше не торговала. Я рассчитываю добиться от нее и того, чтобы мы поехали в Эрец-Исроэл. Пока что это тайна, и ты не должен ни с кем об этом говорить. Приходи в праздник на угощение, — реб Авром-Шая остановился у входа в дом и позвал раввиншу, чтобы она забрала у Хайкла ведро с водой.

Он пригласил меня на угощение, как какого-то дальнего родственника. Он больше не считает меня своим учеником, ему не жалко уехать и оставить меня, — думал Хайкл, спускаясь с Зареченской горы. Он-то как раз знал, что, если бы не ребе, он бы оставил учебу еще раньше. Теперь, когда ребе отказался от него и его больше не будет поблизости, дорога к светской жизни перед ним открыта. А что скажет мама? Она ведь с ума сведет своим плачем. Она его до сих пор, хоть ему уже за двадцать, содержит на убогие доходы со своих корзин, лишь бы он продолжал изучать Тору.

«На угощение я не пойду», — сказал себе Хайкл и действительно не ходил к ребе в первые дни Пейсаха. Вокруг него бушевали праздник и весна. А ему было темно, холодно и тоскливо, как горе, на которую падает тень другой горы, и эта тень не сдвигается с места, пока светит солнце.

В будни Пейсаха раввинша Юдес снова зашла в лавку к торговке фруктами. С тех пор как Юдес свернула свое дело, она начала одеваться в будние дни, как в субботу. Кроме того, она больше не проклинала оптовиков. Однако из ее глаз смотрела черная пустота, как из квартиры, в которой не живут. Все годы она зарабатывала на жизнь и теперь не могла смириться с мыслью, что содержать ее будет ее старичок. А на что, на заработки от продажи собственных книг? Если какой-нибудь раввин посылает ему лишний злотый за книгу, он ведь отсылает этот злотый назад! С тех пор как муж доверил ей секрет об их поездке в Эрец-Исроэл, Юдес стала еще печальнее. Она должна была оставить так много родных на кладбищах в литовских местечках!

— А что будет с твоим учеником? Когда ты уедешь, он окончательно сойдет с пути. Жаль его мать, — вздохнула раввинша.

— Это так, — ответил реб Авром-Шая и попросил ее позвать мать Хайкла.

— А моему сыну можно знать, что его ребе послал за мной? — спросила Веля.

— Пока будет лучше, чтобы он об этом не знал, — ответила Юдес и ушла.

Веля осталась сидеть на низенькой табуретке, сложив руки на животе и печально задумавшись. Язычок прикрепленных к стене над ее головой весов с двумя чашками висел точно посредине, как железное свидетельство на этом и на том свете, что торговка фруктами называет честный вес.

После трех, когда главный поток покупателей иссяк, Веля закрыла свою торговлю, накинула черную шелковую субботнюю шаль поверх длинного пальто с большими перламутровыми пуговицами и пошла в Заречье. Так уж получилось, что Веля никогда прежде не видела Махазе-Аврома. От сына она слыхала, что его ребе — невысокий широкоплечий человек. И все же торговка фруктами не ожидала, что у него такой будничный вид. Первой у нее мелькнула мысль, что у ее покойного мужа борода была намного красивее. Веля сняла пальто и присела по просьбе хозяйки, но к угощению не притронулась. Реб Авром-Шая прохаживался по комнатке и взволнованно говорил:

— Я знаю, что вы все эти годы тяжело работали, чтобы содержать сына. Поэтому вы должны знать, что теряете его, он уходит от Торы.

— Скажи мне уже наконец, что такого натворил твой ученик? Ведь его мама сидит тут перепуганная! — криком прервала мужа раввинша.

— У него был прекрасный отец, — прошептала Веля.

— Ваш сын мог вырасти раввином. Однако он по своей природе похож на ту корову, которая позволяет себя доить, пока не лягнет доильник и не разольет все молоко, — ответил реб Авром-Шая. — Когда подворачивается что-то, чего Хайклу очень хочется или на что он злится, он забывает всю Тору, которую изучал.

— Если я ничем не заслужила у Всевышнего, чтобы мой сын вырос раввином, я бы удовлетворилась тем, чтобы он остался молодым человеком, ведущим себя по-еврейски, — от почтения к хозяину Веля говорила, обращаясь к хозяйке. — Скажу вам правду, раввинша, если ребе не смог добиться толка от моего сына, то разве я смогу добиться? В наше время яйца считают себя умнее кур.

В честь пасхальных дней реб Авром-Шая носил свою мягкую субботнюю широкополую шляпу. Он надел пальто и что-то искал в его карманах, сам не зная, что ищет.

— Я больше не беспокоюсь о том, что ваш сын не вырастет мудрецом Торы, я уже сомневаюсь, что он будет накладывать филактерии.

Реб Авром-Шая заложил пейсы за уши и вытащил бороду наружу, на отвороты пальто. Он хотел утешить бедную торговку фруктами, сказав, что вознаграждение ее будет велико, потому что она жертвовала собой ради того, чтобы ее сын изучал Тору. Но от обиды, что потратил так много времени и сил на этого непокорного ученика, Махазе-Авром больше не мог разговаривать спокойно и через полутемную лавку поспешно вышел на улицу.

Раввинша Юдес перевела разговор на другое, жаловалась на квартиру, в которой царит буквально тьма египетская, снова вернулась к истории с ограблением, о том, как воры вломились через стену со двора и вынесли весь товар. Веля сидела, опустив голову, и ни слова не отвечала. Тогда Юдес принялась оправдывать своего мужа:

— Вы не должны обижаться на моего старичка. Хайкл дорог ему, как родной сын, он страдает от того, что Хайкл уходит от изучения Торы. Только бы эта сердечная боль не повредила его слабому здоровью, — вздохнула раввинша и тоже замолчала.

Она думала об их поездке в Эрец-Исроэл, которая должна пока что оставаться в тайне, чтобы Виленские раввины и обыватели не начали мучить ее мужа, мол, хоть вы и не городской раввин, но все прислушиваются к вашим словам, поэтому вы не должны уезжать из Вильны, — так станут говорить ему, и ему придется объясняться с каждым, оправдываться. А уверена ли она, что и в Эрец-Исроэл его не будут мучить? Ведь иерусалимские евреи хотят, чтобы он был их раввином. А на что они там будут жить? Раввинша вздыхала все громче, а Веля молчала все глубже, все печальнее. В упавших сумерках холодно блестела белая скатерть на столе, и бледно светились в полутьме золотисто-желтоватые морщинистые лица двух женщин.

По сердито сжатым губам мамы Хайкл понял, что она вернулась откуда-то огорченная. Веля рассказала ему, где была. И как сильно она ни боялась узнать, что натворил ее сын, она тем не менее заклинала его рассказать, что у него произошло с его ребе, так же честно, как она хочет дожить до его свадьбы.

— Я расскажу тебе это потом, после того, как переговорю с ним, — ответил Хайкл и начал точить зубы, готовясь к предстоявшему спору: Махазе-Авром думает, что между ним и Торой встала жена реб Цемаха! Он докажет, что он не такая убогая душонка! У него иной взгляд на мир!

Это было в Поплавской синагоге после вечерней молитвы. Обыватели уже разошлись, но в высоком и холодном помещении еще продолжал висеть отзвук миньяна, молившегося во весь голос. В честь пасхальных дней синагогальный служка зажег люстру. Свет ламп отражался от начищенных винноцветных скамей и освещал полированное дерево, словно некий потаенный дворец. Темно-синее небо припало к окнам и пробуждало в Хайкле беспокойство, напоминая, что на улице весна. Рядом с ним в уголке, где стоял орн-койдеш, сидел за своим широким дубовым стендером Махазе-Авром, опуская лицо все ниже и ниже по мере того, как его ученик говорил все наглее и наглее.

— Гемора советует затащить соблазн зла в дом изучения Торы. Если он камень, он сотрется; если он железо, он рассыплется. Однако всю улицу в дом изучения Торы не затащишь. И, что еще важнее, я люблю простых людей и не хочу убегать со своей улицы.

— Сын Торы не может любить улицу, утопающую в грубой материальности, не соблюдающую субботы и законов кошерности, не уважающую мудрецов Торы, — сказал реб Авром-Шая, не отрывая своих близоруких глаз от книги и гладя своей бородой шрифт Раши, словно утешая Тору, говоря ей, что она еще не покинута. — Кроме того, я хочу спросить тебя: ведь человек не может слоняться по улице просто так. Знаешь ли ты, куда идешь и кого ищешь?

— Конечно, я не буду слоняться просто так, я хочу познакомиться с людьми с моей улицы. Люди Торы постоянно говорят о добре и зле, о правде и лжи, о красивом и отвратительном. При этом они думают, что добро, правда и красота — некое единство, точно так же, как зло, ложь и отвратность — это некое единство с противоположной стороны. Фактически же мир полон вещами — от звезд в небе до травинки на земле, — которые не являются ни хорошими, ни плохими, ни правдивыми, ни лживыми, ни умными и ни глупыми, а живущими своей собственной жизнью и удивляющими нас вечными законами, которые непрерывно проявляются в них. На добро и зло тоже можно смотреть с иной точки зрения, чем люди Торы. Они проверяют каждого, насколько его деяния соответствуют Галохе, а его чувства — книгам мусара, но к самому человеку они слепы и глухи. Есть путь поэта и философа, который не осуждает человека. Он разъясняет человека, пока мы не поймем, что невозможно вырвать дурные качества и привычки, как больные зубы изо рта или крапиву из огорода. На человека влияет изнутри множество унаследованных им сил, а снаружи — условия его жизни. И, показывая всю цепочку причин и следствий, определяющих поведение человека, поэты и философы избавляют его от тьмы в нем самом. Они исполняют заповедь о выкупе пленных тем, что помогают человеку лучше понять самого себя и действительно стать лучше…

— Хорошо, Хайкл, — сказал реб Авром-Шая, закрыв книгу и вставая. — Если ты покажешь мне человека, которого книги твоих поэтов и философов сделали лучше, я буду за ним носить его белье в бане. Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы прежде, чем я уеду в Эрец-Исроэл, я узнал бы, что ты полностью ушел от Торы.

— Я хотел, чтобы вы узнали, что я не корова, которая брыкается и опрокидывает подойник и выливает все молоко, потому что я подвержен злобе или вожделению, как вы сказали моей матери. Я не тот раб, который не хочет нести бремени Торы и заповедей и «ведет себя распущенно, потому что ему так удобно»[217]. У меня другой взгляд на жизнь. Святоши вздыхают из-за того, что им приходится иметь дело с простыми евреями, в то время как для меня простой еврей, который надрывается, зарабатывая себе на жизнь, — это самый большой аристократ, настоящий ламедвовник!

Махазе-Авром не ответил. Он не верил, что спором может еще чего-то добиться и что-то исправить. Они вышли на улицу, и он спокойно рассказал Хайклу, что его разрешение на въезд в Эрец-Исроэл скоро будет готово. Он рассчитывает отправиться в путь после Девятого ава. До того времени он будет сидеть на даче в Неменчине[218]. Поскольку Юдес закрыла свою лавку, она на этот раз поедет на дачу вместе с ним.

Хайкл сдержал слово и рассказал матери, почему ребе отказался от него. Веля с недоверием и злостью посмотрела на сына, она ведь заклинала его, чтобы он рассказал ей правду. Но по его виду она поняла, что он не шутит, и какое-то мгновение стояла молча. Потом со страхом посмотрела на дверь, не подслушивает ли случайно кто-то снаружи, и заговорила: он, ешиботник, завел в Нареве любовь с женщиной? И именно с женой своего бывшего валкеникского главы ешивы? Она такая красивая? Она должна быть еще тем товаром! А его ребе узнал об этом и еще с ним разговаривает? Значит, его ребе действительно самый большой праведник на свете, если разговаривает с таким гултаем[219].

— Господи, спаси и сохрани! Тьфу, тьфу! — повторяла Веля.

Хайкл был потрясен не меньше ее: он чувствовал, что мама сердится без злобы, поучает его, не выходя при этом из себя.

Торговка фруктами вытерла руки о фартук, как будто омыла их перед произнесением благословения, и изо всех сил постаралась сохранить строгое выражение лица. Однако ее глаза светились удовольствием, на щеках появился румянец. Против воли она тихо рассмеялась счастливым смехом. Веля хотела знать одно: когда и где ее Хайкл выучился этому? Сколько времени прошло с тех пор, как он был маленьким мальчиком? И торговка фруктами вытерла слезы так, словно ей была сообщена добрая весть, что совсем скоро она поведет сына под свадебный балдахин.

Глава 17

На склоне горы сидели Хайкл-виленчанин и Мойше Хаят-логойчанин. За их спинами сверкали на солнце белые, оштукатуренные стены зареченской синагоги. У подножия горы змеилась Виленка. Перекинутый через нее деревянный мост вел в Бернардинский сад. Был жаркий летний день посреди ава-утешителя. Двое парней сидели наверху на жесткой выгоревшей земле. Окружавшие их деревца и кусты застыли на жаре, резную зелень листьев покрывала сероватая пыль. Вода в Виленке спала. Желтоватый поток сонно и лениво змеился между обнажившихся блестящих, влажных черных камней на дне. Хайкл смотрел вниз, в Бернардинский сад, прорезанный тропинками и широкими песчаными дорожками. Он видел густые зеленые лиственные кроны деревьев и четырехугольные клумбы с цветами, пестревшие белым, желтым, красным и фиолетовым. В солнечных лучах искрилась серебристая пыль фонтанов. Лица прогуливавшихся в саду людей было не разглядеть с горы, можно было только по одежде отличить мужчину от женщины. На скамейках, стоявших вдоль берега, сидели люди. Парочки прогуливались по аллеям. На солнце в колясках лежали младенцы, рядом с ними стояли молодые мамы. Хайкл увидел прогуливающихся мужчину и женщину и стал воображать, что у этой женщины высокий бледный лоб, от шляпы с широкими полями на ее лицо падает тень, она улыбается дружелюбно, но прохладно, и она наверняка еще не замужем, и этот мужчина, идущий рядом с ней, не ее муж; у него была простоватая широкая физиономия и жирные волосы, один из компании богатых бездельников, парень с бычьими глазами, дурак, болтун! И Хайкл не мог понять, о чем разговаривает эта умная и тоскующая женщина на другом берегу с таким грубым и примитивным ничтожеством, как ее спутник.

Чем смотреть на мрачного логойчанина, сидевшего рядом, Хайкл предпочитал разглядывать краснокирпичный монастырь бернардинцев. Его готические шпили и башни выглядели так, словно были построены из солнечных лучей и затвердевшего пламени. Далеко над фахверковыми зданиями с металлическими крышами и лесом печных труб торчали, вытянувшись к небу, три больших креста Крестовой горы. На светлом и тихом горизонте стояла, как большой корабль, Замковая гора с разрушенной крепостью древних литовских князей. Широкой быстрой Вилии Хайкл не мог видеть с Зареченской горы. Он закрыл глаза и представил, что делается у берега большой реки в такой жаркий летний день. И он, и логойчанин стеснялись посмотреть женщине в лицо, а там, у воды, мужчины и женщины не стесняются расхаживать на три четверти голыми и купаться вместе. Лодки с белыми парусами и длинные узкие весельные лодки, набитые девушками в пестрых купальниках, выглядели как полные кузовки с красной земляникой, черникой и голубикой. На стадионе «Маккаби»[220] прыгали с высоких трамплинов в воду, состязались в плавании, по радио играла музыка и почти обнаженные парочки танцевали босыми ногами на горячем песке. Выше по течению, после «диких» пляжей тянулись сосновые леса Антоколя[221] и Волокумпии[222]. Весь день прозагорав и проплескавшись в Вилие, парочки шли «остудиться» в лес, а вечером прогуливались в высокой ржи. Молодые женщины, одетые в короткие платьица из ткани в цветочек, держали в руках тросточки из тонких ветвей с вырезанными на свежей коре колечками. От того, что они часами жарились на солнце, девушки чувствовали в теле легкую дрожь и жжение желания. У парней были бронзовые лица и растрепанные челки. Они носили гольфы, короткие широкие штаны с ремешками, затягивающимися под коленями, и белые рубашки с отложными воротничками и закатанными рукавами, открывавшими их мускулистые руки. Молодые люди бренчали на мандолинах, пели, а девушки, шедшие рядом, бросали тоскующие бархатные взгляды туда, где небо спускалось к высоким золотым волнующимся колосьям. За Антоколем и Волокумпией тянулись поля и леса местечка Неменчин. Там, в лесном домике, сидел Махазе-Авром и перечитывал маленькую книжечку Мишны берлинского издания. Он не думал о том, что делается на окрестных дачах. Не думал он больше и о своем ученике, оставшемся в Вильне.

— Мой ребе должен был уже вернуться с дачи. Судя по тому, что он мне сказал, он должен был отправиться в Эрец-Исроэл после Девятого ава, а сегодня уже Пятнадцатое ава, — пробурчал Хайкл, опершись подбородком на колени.

— Из всего, что я слыхал от вас о Махазе-Авроме, я вижу, что он, как небо от земли, далек от Цемаха Атласа. Если бы у меня был такой ребе, я бы, может быть, не ушел из ешивы, — сказал Мойше Хаят, ломая нервными пальцами сухую ветку.

— Я это от вас уже слыхал, — повернулся к нему Хайкл, словно собираясь столкнуть его с горы. — Вам действительно должно быть очень горько, если вы ушли из ешивы, только чтобы навредить Цемаху Атласу.

Логойчанин молчал, с него слетело все его обычное нахальство. Ему пришлось много помучиться, прежде чем он нашел пару учеников, которых он обучал Геморе в синагоге Виленского гаона, а чтобы понравиться родителям учеников, он вынужден был вести себя как религиозный еврей. От ненависти к себе и своей неудачливости он ходил опустившийся, с заросшей физиономией, выглядя во всем как самый настоящий ешиботник. У него не было товарищей среди светских парней, и он не искал их дружбы, потому что не смог бы разговаривать с ними о годах, проведенных им в ешиве. Что-либо другое совсем не интересовало его. Хайклу тоже было трудно приспособиться к светским товарищам.

— Вы еще думаете иногда о жене Цемаха-ломжинца? — спросил Мойше Хаят, ковыряясь грязными пальцами в сухой крошащейся земле. — Перед их отъездом из Вильны она сказала мне, что, когда я перестану ненавидеть ее мужа, я разлюблю ее. Знаете, почему? Потому что она его любит.

— Это ведь то же самое, что она сказала вам, но на другой манер, — нетерпеливо перевернулся Хайкл с боку на бок. — Я больше совсем не думаю о ней, хотя в Нареве она притворялась распущенной, она обычная женщина. Самое большее, что она себе позволит, это ходить без парика, со своими волосами. Так зачем мне о ней думать?

— Мусарники испытали бы сладкий вкус мести, если бы увидели, как нам приходится ограничиваться тем, что мы смотрим издалека на парк — этот рай, в котором светские наслаждаются жизнью, — зевнул логойчанин, лежа на спине с закрытыми глазами, потому что его слепили лучи солнца, и заложив руки за голову. — В Нареве я думал, что вы настоящий парень из виленских мясных лавок. Сейчас вижу, что, по сравнению с ребятами с вашей улицы, вы иссушенный ешиботник.

— Я вырвусь, раньше или позже я вырвусь, но вы уже навсегда останетесь ешиботником, — Хайкл почесывал руки так, будто на него напали муравьи.

— Мы уже никогда не сможем оторваться от ешивы, — ответил Мойше Хаят задумчивым голосом, идущим словно откуда-то издалека, и вдруг рассмеялся: — Вы помните, как этот дикарь Янкл-полтавчанин принес в Пурим на трапезу старосте благотворительной кассы метлу в качестве шалехмонеса? Ха-ха-ха! — И логойчанин сел, оживившись, как всегда, когда он начинал говорить о ешиве в Нареве.

Хайкл едва его слушал, он кусал запекшиеся губы и вытирал пот, беспрерывно выступавший на лбу. Он встал, стряхнул с себя пыль и показал пальцем на белое каменное здание:

— Эта, зареченская, ешива была первой, которой руководил реб Исроэл Салантер, ребе всех мусарников — из Келма[223], Слободки и наших, новогрудковских, тоже. Все время, что мы тут сидим, у меня не выходит из головы, что за нашими спинами находится синагога реб Исроэла Салантера.

— Видите! — обрадованно воскликнул логойчанин. — Я вам раньше говорил, что мы уже никогда не сможем оторваться от ешивы. Вас тянет именно сюда, потому что, когда вы смотрите отсюда вниз, в рай для людей, наслаждающихся радостями этого мира, сзади в ваш затылок смотрит ешива реб Исроэла Салантера.

— В Нареве вы наделали ешиве больших неприятностей, а теперь вам не хватает предвечерней молитвы. Я еще понимаю, что вы должны опасаться родителей мальчишек, с которыми вы занимаетесь в синагоге гаона. Но в Заречье вас никто не знает, и вам не надо никого обманывать.

— Я никого и не обманываю. Синагогальный служка не спрашивал меня, могу ли я обойтись без предвечерней молитвы. Он только хотел, чтобы я был десятым в миньяне. И, во-вторых, вы не разбираетесь в людях. Иной раз хочется почувствовать, что ты не лишний в этом мире, что ты еще кому-то нужен, пусть даже на минутку и только в качестве десятого в миньяне…

Из-за потрепанной одежды и неуверенной походки логойчанин выглядел так, словно он хромает. Его жалкая улыбка и странные речи будоражили Хайкла. Его уже огорчало, что он оттолкнул от себя служку зареченской синагоги. Чем бы он согрешил против истины, если бы пошел молиться, чтобы у евреев был миньян? Он почувствовал, как сердце останавливается в его груди: квартира Махазе-Аврома, простоявшая все лето закрытой на засов, стояла теперь открытая. Обе половинки двери лавки были распахнуты, и ставни единственного окна жилой комнаты тоже.

— Он уже вернулся! Махазе-Авром вернулся из Неменчина и уже уезжает в Эрец-Исроэл! — печально и тоскливо воскликнул Хайкл, как будто тайные часы пробили полночь.

Он знал, что его близорукий ребе не увидит его через окно. И все же он поспешно перешел на другую сторону мощеной улицы. Мойше Хаят шел за ним удивленный.

— Вы не пойдете попрощаться с вашим ребе?

Хайкл молчал и думал, что если бы он раньше зашел помолиться по просьбе служки зареченской синагоги, то нашел бы сейчас в себе мужество навестить ребе.

Торговка фруктами Веля ждала сына и его товарища с нетерпением и сразу же рассказала им, что у нее был сегодня нежданный гость, бывший глава валкеникской ешивы реб Цемах Атлас.

— Он просил меня передать, чтобы вы к нему зашли. Он сказал, что живет в той же гостинице, где и вы тоже жили, когда приехали в Вильну, на углу Виленской[224] и Трокской[225], — рассказала Веля логойчанину, а потом обратилась к сыну: — Реб Цемах сказал мне, что он приехал проводить твоего ребе. Разве ты не знаешь, что твой ребе уже вернулся с дачи и на этой неделе уедет в Эрец-Исроэл?

Сын прошептал, что знает об этом, и расстроился еще больше. Логойчанин почесал заросший подбородок, а его глаза под очками лихорадочно блестели.

— Я зайду, конечно, я зайду к реб Цемаху Атласу, — ответил он и ушел покорной походкой бедняка, который ночует на ступенях, завернувшись в тряпки.

Веля смотрела ему вслед, качая головой:

— Чтоб моим врагам так везло, как вам обоим после вашего ухода из ешивы. Реб Цемах рассказал мне, что твой ребе попрощался с ним в письме. Однако он приехал проводить его. А когда ты пойдешь к ребе?

— Я пойду, но не сегодня, — крикнул Хайкл и выбежал из лавки.

Веля осталась сидеть на низенькой табуреточке, по привычке сложив руки на животе. Она не знала, должна ли радоваться, что ее единственный сын не оставляет ее и не уезжает со своим ребе, или же она должна из-за этого плакать. Вот его логойский товарищ, сын раввина, оставил родителей в России и нелегально перешел границу, чтобы учиться в Польше в ешиве. И вот он ушел из ешивы и мучается в Вильне, как нечестивец на том свете.

Веля приглашала логойчанина на чолнт каждую субботу. За столом молодые люди спорили, а она все время дрожала из-за горячности Хайкла. Он должен уступать своему товарищу, если даже ему кажется, что тот не прав. Ведь товарищ старше, и к тому же он гость за их столом. Но вмешиваться в их разговоры Веля не хотела. Она пыталась прекратить спор, предлагая гостю еще кусочек фаршированной кишки, еще пару тушеных в чолнте картофелин или ложку сливового цимеса. Даже когда логойчанин заходил посреди недели в ее лавчонку спросить о ее сыне, она протягивала ему мешочек фруктов. Раньше был сезон черешен и слив. Теперь подоспели яблочки и груши. Парень не хотел брать гостинца, и ей приходилось заверять его, что она от этого не обеднеет. Но она не делала этого, когда оба товарища были вместе, потому что заметила, что логойчанин стесняется при ее сыне больше, чем при ней. Что тут говорить? Лист Геморы — это не миска лапши, и тот, кто изучал Тору, на все годится. Так говорила себе торговка фруктами. Последнее время это вошло у нее в поговорку. Если кто-то попрекнет ее, что ее сын и его товарищ сошли с прямого пути, она знает, что на это ответить.

Глава 18

Ломжинский торговец мукой реб Цемах Атлас стал медлительным человеком. Он не кипел радостью жизни, но и не проявлял отчаяния, гнева или жажды задеть кого-то словом. Только хорошенько всмотревшись, можно было заметить усталость в уголках его рта и оцепенение во взгляде, как у человека, живущего только ради своих обязательств. Его черная как смоль борода местами уже поблескивала снежными пятнами. В его комнатке в гостинице на углу Виленской и Трокской сидел Мойше Хаят-логойчанин и рассказывал, что живет на доходы от преподавания Геморы парочке мальчишек из состоятельных семей. Поэтому ему приходится вести себя как богобоязненному сыну Торы. Мойше Хаят ожидал восклицания: «Так чего же вы добились своим уходом из ешивы?» Однако реб Цемах ничего не сказал. Помолчав, он только спросил:

— А где вы спите?

— На складе мануфактуры.

Реб Цемах был так потрясен, что трижды покачал головой и уже почти открыл рот, чтобы что-то сказать, но все-таки снова промолчал и продолжил слушать то, что рассказывал логойчанин.

Владельцы лавок и товарных складов боятся, как бы их не обокрали ночью. Поэтому деловые люди с нескольких улиц нанимают сторожа, и он крутится всю ночь снаружи рядом с их складами. Но сторож не может их уберечь. Пока он находится на одном углу улицы, воры взламывают склад на другом. Вот деловые люди и додумались запустить сторожа внутрь помещения. Лавочник запирает сторожа вечером и выпускает утром. В пятницу вечером сторож должен прийти пораньше, потому что лавочник раньше закрывает, а в субботу утром он ленится вставать, поэтому сторож сидит запертый в лавке, как мышь в мышеловке, еще дольше. Сначала таким сторожам платили, пока хозяева не сообразили, что могут найти ночного сторожа и бесплатно. Есть достаточно людей, которым негде переночевать.

— Вот и я такой бесплатный сторож, — подытожил логойчанин.

Когда торговец мануфактурой взял его, он поставил два условия: во-первых, не жечь ночью слишком много электричества — электричество стоит денег, и, во-вторых, каждое утро перед уходом его будут обыскивать на случай, если вдруг он намотал на голое тело отрез ткани. Хозяин рассказал, что предыдущий сторож нанес ему кражами больше убытков, чем мог бы нанести вор, вломившийся снаружи. За неимением выбора логойчанин согласился на оба условия: подвергаться ежеутреннему обыску и не жечь света. Что касается электричества, он пытался одурачить хозяина и иногда зажигал лампочку. Ведь можно сойти с ума, если лежать целую ночь в темноте и не иметь возможности почитать. Однако у мануфактурщика есть гнусное обыкновение выходить поздно вечером из дома и заглядывать через щели в свою лавку, чтобы проверить, нет ли там света. Так что от чтения по ночам пришлось отказаться. Но к одной вещи ему трудно привыкнуть: каждое утро, вынося ночной горшок, он не знает, куда деваться от стыда и страха, как бы этого не заметили люди. Он сам не понимает, почему так сильно этого стыдится. Может быть, потому, что он был и остался ешиботником, а ешиботники, как известно, стесняются своих естественных потребностей.

Мойше Хаят говорил вроде бы весело и уверенно, как будто с расчетом еще больше задеть сердце и совесть своего слушателя, но чем дольше он говорил, глядя при этом на Цемаха-ломжинца, тем больше ощущал, что его застарелая вражда уже не имеет смысла и перестала быть чем-то существенным. Напротив него сидел человек, по которому было видно, что он смирился с тем, что вышел из игры навсегда.

— Я ждал письма от вас, чтобы послать вам немного денег, как мы договаривались. Но вы не писали, а я не знал вашего адреса, — сказал реб Цемах, вытаскивая из внутреннего кармана купюры, сложенные пополам и приготовленные заблаговременно.

Он протянул эти деньги через стол логойчанину, и тот, не, считая, взял их и засунул в карман брюк.

— Я не хотел, чтобы ваша жена узнала о моем положении. Поэтому и не писал. Она знает, что вы принесли мне деньги?

— Не знает, но если бы и знала, вы бы от этого не упали в ее глазах, — реб Цемах поднялся так мягко и тихо, как будто в его руках и ногах не было ни костей, ни суставов. — Я приехал в Вильну, чтобы проводить Махазе-Аврома. Он уезжает в Эрец-Исроэл. Сейчас я должен идти к нему. После его отъезда мы с вами снова встретимся.

— Как вы думаете, реб Цемах, если бы я вернулся в Нарев с покаянием, меня бы взяли в ешиву?

— Мне кажется, вы не хотите возвращаться в Нарев и не должны туда возвращаться, — ответил реб Цемах, и логойчанин кивнул: правда, он пошутил.

Он не хочет возвращаться в ешиву, и его туда не примут, потому что не поверят, что он вернулся с покаянием. Мгновение он стоял, отвернувшись, и что-то обдумывал.

— Знаете, реб Цемах… По какому бы пути в жизни вы ни шли, вы всегда оставались недовольны. Это самая большая несправедливость, которую вы совершили по отношению к своим ученикам и особенно по отношению ко мне. Вы изучали с нами Тору, ради которой вы действительно жертвовали собой, но вы не были с ней счастливы. Поэтому и ваши ученики выросли полными противоречий, надломленными людьми. Ненависти к вам я больше не испытываю. Я ведь вижу, что с вами стало, но уважения я тоже к вам не испытываю. Не давайте мне больше денег, в глубине души я не благодарю вас за это. А когда я буду знать, что мне не от кого ждать помощи, тогда, может быть, я добьюсь чего-нибудь своими собственными силами.

Мойше Хаят ушел, и реб Цемах понял, что этот бывший ученик больше не придет к нему.

После полудня ломжинский торговец мукой сидел у Махазе-Аврома и снова молчал, изливая грусть, остающуюся висеть в воздухе, как облако. По своему обыкновению, реб Авром-Шая полусидел-полулежал на диване, стоявшем у стены, опершись подбородком о край стола, и думал с шаловливым блеском в прищуренных глазах, что таким молчанием реб Цемах может прогнать из своего дома всех своих родственников. От этой мысли реб Авром-Шая неожиданно для себя весело рассмеялся.

— Если бы я заранее знал, что вам взбредет в голову приехать из Ломжи проводить меня, я бы написал вам о моей поездке только после приезда в Эрец-Исроэл. Как можно бросить все дела и ни с того ни с сего поехать провожать какого-то еврея?

— Моя жена посчитала, что я должен поехать попрощаться с вами, — тоскливо улыбнулся реб Цемах; он понимал, что Махазе-Авром хочет узнать, царит ли мир в его отношениях с супругой. — Она идет на уступки, как вы и предвидели, но я не такой, как она ожидала.

— Если даже вы и недовольны своим нынешним образом жизни, вы не должны этого показывать, — сказал реб Авром-Шая, приподняв от края стола подбородок с растрепанной бородой.

— Но я не могу этого скрыть, — усталая улыбка реб Цемаха погасла, как холодный свет зимнего дня. — С одной стороны, я должен делать над собой усилие, чтобы быть торговцем мукой, а с другой — должен остерегаться стать торговцем мукой и в душе. Это почти непосильный труд для меня. Я не могу день и ночь делать вид, что рад своей доле.

Он пришел поделиться своей печалью, подумал реб Авром-Шая. Если бы в те годы, которые реб Цемах провел в ешиве, он целиком отдавался изучению Торы и выполнению заповедей, он не пугался бы сейчас, что, стоя за прилавком магазина, может стать лавочником и в душе. Он наслаждался бы каждой предвечерней молитвой, которую прочитал, радовался бы каждому новому листу Геморы, который успел выучить. Но он так долго копался, исследуя Творца и природу человека, пока не выкопал пропасть, которую невозможно засыпать. Лоб реб Аврома-Шаи сильно наморщился, на этот раз ему было очень трудно сказать то, что он считал своим долгом сказать.

— Если это возможно, вы должны завести ребенка. Тогда многие трудности, которые существуют у вас с вашей женой, решатся сами собой. Простите, что я вам это говорю.

Оба они обрадовались, что их беседу прервали. В комнату вошел Хайкл — и остановился в растерянности, словно испугавшись, как бы ему не пришлось отчитываться дважды — и перед своим ребе, и перед валкеникским директором ешивы. Но реб Авром-Шая и реб Цемах дружески поприветствовали его и ни о чем не спросили. В маленькой комнате ткалось молчание, которое, казалось, тянулось от их бород и бровей. Хайкл не знал, что делать дальше. На его счастье, раввинша Юдес пришла с улицы, забегавшаяся от приготовлений в дорогу.

— Сам Всевышний прислал вас сюда, Хайкл, чтобы вы помогли мне паковаться. Вы можете это сделать для вашего ребе, — говорила она еще быстрее, чем обычно.

— Он поможет тебе и сам по себе, — улыбнулся реб Авром-Шая.

На полу и на скамьях в пустой лавке лежали посуда, постельное белье, стопки книг. Все это надо было упаковать в мешки, чемоданы, плетеные корзины. Хайкл набивал мешки вещами и сильно затягивал веревки на тюках. Он вспотел. Раввинша Юдес от восторга чмокала губами:

— Мастер! Специалист!

Она непрерывно говорила: она ведь знает своего старичка, чтоб он был здоров, уже десятки лет, до ста двадцати, а во время войны им пришлось побывать в полудюжине городов и местечек, и тем не менее она теперь видит, что все еще не знает его. Еврей уезжает в Эрец-Исроэл навсегда, а ведет себя так, словно выбирается на лето на дачу. Она рассказывает ему, что поехала бы выплакаться на могилы родителей в Хвейдань[226]. Но ведь Хвейдань — это в Литве, а Вильна — в Польше, и эти два государства между собой на ножах. Так как же она может туда попасть? И она спрашивает его, будет ли он тосковать по своему местечку Коссово и по Вильне? А он отвечает: «Не знаю, наверное, не буду». А она снова его спрашивает, где же и на что они будут жить в Эрец-Исроэл? Он снова отвечает, что не знает. Она хочет выспросить у него, распрощался ли он со всеми своими друзьями и кто придет провожать их к поезду. Он пожимает плечами и говорит, что вообще не хочет, чтобы люди приходили провожать их на вокзал. Он продолжает изучать Тору по своим книгам, продолжает записывать замечания в тетрадки и молится спокойно, как будто ничего не случилось.

Хайкл рассчитывал, что, пока он не закончил паковать вещи, реб Цемах уйдет и они с ребе останутся одни. Ребе все лето не видел его, а теперь уезжает навсегда. Они ведь должны поговорить между собой. Совсем неожиданно они увидели, как реб Авром-Шая и реб Цемах вошли в лавку одетые в пальто. Реб Авром-Шая сказал Юдес, что идет со своим гостем в Поплавскую синагогу на предвечернюю молитву, а Хайклу он протянул руку:

— Завтра утром мы уезжаем, я хочу с тобой попрощаться.

— Я приду к поезду, — прошептал Хайкл и ощутил такую сухость в горле, что можно было задохнуться. Махазе-Авром ничего не ответил и вышел на улицу вместе с реб Цемахом. Хайкл больше не мог заниматься упаковкой, от затягивания веревок на баулах у него болели пальцы, но еще больнее ему было от обхождения ребе.

— Реб Авром-Шая действительно ведет себя так, будто уехать в Эрец-Исроэл — это все равно что поехать на дачу в Неменчин, — буркнул он.

— Видите, я ведь вам говорила! — воскликнула раввинша.

Но она заметила, как расстроен ученик, и принялась мягко поучать его: она не вмешивается, только рассказывает ему, что, когда она слышала на даче, как стонет ее старичок, она знала, что это от огорчения, что его ученик отрывается от изучения Торы.

Хайкл пришел домой подавленный и сказал, что завтра пойдет к поезду, потому что ребе почти что не захотел с ним разговаривать. Мать ответила ему еще резче, чем раввинша:

— Ты дурак. Наверное, его обижает твое поведение, и ему тяжело с тобой разговаривать.

И торговка фруктами заверила его, что пусть она так доживет вести его под свадебный балдахин, как он пойдет завтра провожать ребе.

Веля тоже пошла с ним. Днем пролился дождь и остудил раскаленный воздух, смыл пыль. Вечером зажженные уличные фонари изливали искристый зеленоватый свет на отражавший его влажный булыжник мостовой. Освеженные листья деревьев отражались в вымытых дождем окнах. Хайкл и его мать встретили на вокзале два десятка евреев, стоявших вокруг Махазе-Аврома и его раввинши.

Своих родных и виленских мудрецов Торы реб Авром-Шая убедил не приходить провожать его. Изучающие Тору уже знали, что нежелание быть замеченным доходит у Махазе-Аврома до болезненности. Если его приглашали на свадьбу, он ставил условие, чтобы ему не оказывали чести произнесения благословения, и предостерегал, что, если его вызовут для выполнения этой почетной обязанности против его воли, он уйдет со свадьбы прямо из-под свадебного балдахина. Поэтому, когда он зашел попрощаться к старым городским раввинам, они ответили на его просьбу: «Желание человека — это его честь»[227]. Раз он не хочет, чтобы его приходили провожать на вокзал, они не придут. С простыми евреями из миньяна Поплавской синагоги он не мог разговаривать, как с раввинами. Однако он надеялся, что если он ничего не скажет, то, может быть, никому и не придет в голову приходить к поезду. Фактически же пришли не только постоянно молившиеся в миньяне евреи, но и евреи, появлявшиеся в синагоге только по субботам и праздникам.

Опираясь на трость и погрузившись в задумчивое молчание, Махазе-Авром стоял посреди этой группки так же молчавших евреев. Даже разговорчивая раввинша Юдес на этот раз не произносила ни слова, а только вздыхала время от времени, как тогда, когда стояла в пустой лавке и ждала покупателя. Торговка фруктами Веля преданно смотрела раввинше в глаза и едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Напротив Махазе-Аврома стоял Хайкл с застывшими, несмотря на летнее тепло, губами, а над обывательскими шляпами и ремесленническими шапками возвышался реб Цемах Атлас.

Поляк в голубом мундире с большими пуговицами пробубнил себе под нос посреди полутемного зала ожидания, что варшавский поезд уже готов, — и со всех сторон пассажиры направились к выходу на платформу. Хайкла толпа тоже потащила с собой. Его глаза вдруг затуманились, в ушах загудело. Он видел, как тени движутся вперед и назад, вверх и вниз по ступенькам вагона. Это евреи из поплавской синагоги вносили багаж ребе в поезд и выходили назад. Реб Авром-Шая-коссовчанин каждому из них подал руку и поблагодарил кивком головы. Евреи тоже не шумели, а только желали ему шепотом, как во время тихой молитвы «Шмоне эсре», благополучно добраться до Эрец-Исроэл. Хайкл глазами, полными слез, видел, как прощались ребе и реб Цемах Атлас. Они пожали друг другу руки, но не поцеловались и не сказали ни слова. Раввинша Юдес была уже внутри вагона, и реб Авром-Шая наконец тоже поднялся по вагонным ступенькам.

— Иди за своим ребе, — шепнула мать сыну и подтолкнула его вперед.

Раввинша стояла в купе и расставляла чемоданы под скамьями и на верхних полках. Увидев маму Хайкла, она оставила багаж, и обе женщины начали обниматься и плакать. Раввинша обняла и Хайкла тоже, поцеловала его и крикнула своим хриплым мужским голосом:

— Если вы будете продолжать изучать Тору, мы привезем вас в Эрец-Исроэл и женим!

— Спасибо вам, ребе, — плакала торговка фруктами перед Махазе-Авромом, стоявшим среди баулов в тесном темном проходе. — Вы сделали для моего сына больше, чем его родной отец. Простите его за то, что он заставил вас страдать. Я надеюсь во имя Того, Кто живет вечно, что мой сын не забудет, чему вы его учили.

Махазе-Авром печально молчал. Он подал Хайклу руку и мгновение колебался, сказать ли что-нибудь, потом тихо вздохнул и произнес:

— В такую минуту трудно разговаривать.

Веля с сыном спустились по ступенькам вагона и еще застали людей на платформе. Провожающие смотрели вверх, в окно, но реб Авром-Шая не показывался. Раввиншу совсем нельзя было расслышать через толстые стекла. Кондуктор крикнул, чтобы люди отошли от вагонов — и сразу же мимо поплыли закрытые двери, окна. Колеса застучали в висках Хайкла. Стальной вопль паровозного гудка отдавался в его ушах глухим потусторонним голосом: «Расходитесь, ибо я разрушаю мир!» Обнаженные рельсы остро и ярко резанули глаза Хайкла, ему показалось, что они дрожат, как какая-то сетка из сосудов и нервов. Понемногу замолк стук укатившихся колес, и ветер развеял клубы дыма — эти растрепанные волосы локомотива. Прихожане Поплавской синагоги снова вошли в здание вокзала. Снаружи, на платформе, остались стоять реб Цемах Атлас и Хайкл. Торговка фруктами Веля вернулась в зал ожидания и смотрела через застекленную дверь наружу, на своего сына и валкеникского главу ешивы.

Реб Цемах Атлас смотрел туда, куда ушел поезд, и его сердце плакало: Махазе-Авром сказал ему, что он должен завести ребенка. Он хочет ребенка, и Слава тоже хочет. Но она ждет, чтобы он снова стал ее мужем всем сердцем, с радостью, чтобы совместная жизнь с ней не была для него наказанием. Тогда, говорит она, она родит от него ребенка. «Владыка мира! Когда-то я не был уверен, что Ты есть, потому что я Тебя не видел. Моя гордыня не позволяла мне верить в то, чего я не вижу и не понимаю. Ты подверг меня таким страданиям, что я больше не сомневаюсь в Тебе. Только Творец мира может карать так, как Ты покарал меня. Вера в Тебя у меня уже есть, но у меня нет достаточной способности полагаться на Тебя и нет радостного сердца. Даруй мне немного того душевного покоя, который есть у Махазе-Аврома, и его радостное сердце. „Тому, кто приходит очиститься, помогают“[228], помоги мне, Владыка мира, помоги мне!» — мысленно кричал Цемах Атлас, сжав губы, а его глазам было почти больно от сухости. Но из глаз Хайкла рекой текли горячие слезы, обжигая его лицо и капая на шею.

Платформа была забита толпой пассажиров, ждавших какой-то поезд. Реб Цемах Атлас и Хайкл-виленчанин все еще стояли рядом посреди толчеи, как старший и младший братья. Так же стоят два дерева у шляха за местечком. На краю неба шумит и качается густой лес. Только два дерева всегда стоят в печальной задумчивости, потому что тот, кто жил по соседству и хранил их, уехал в далекий мир и больше уже не вернется. Реб Цемах Атлас и Хайкл-виленчанин понимали, что в жизни их ждет еще много испытаний. Однако оба они предчувствовали, что во всех этих испытаниях и во всей предстоящей им борьбе на них будет падать отсвет этого человека Божьего — реб Аврома-Шаи-коссовчанина, Махазе-Аврома.

«Я приду к поезду».

Вместо послесловия

Хаим Граде не принадлежал к числу писателей, чьи произведения в Советском Союзе можно было читать беспрепятственно. С одной стороны, его трудно назвать антисоветчиком. С другой — просоветским его тоже никак не назовешь. Даже просто советским, хотя несколько лет он числился гражданином СССР. Хаим Граде родился в 1910 году в Вильне, входившей на тот момент в состав Российской империи, и жил в этом городе более тридцати лет. Почти весь этот период Вильна входила в состав Польши, а потом в течение короткого времени была столицей номинально тогда еще независимой Литовской Республики. После этого город, называющийся уже Вильнюсом, стал столицей Литовской Советской Социалистической Республики в составе СССР. Именно тогда Хаим Граде вместе со всеми прочими виленчанами и стал советским гражданином. Потом началась советско-германская война, и писатель бежал в глубь Советского Союза. В свой родной город он вернулся на короткое время после изгнания нацистов. Немецкими оккупантами и их пособниками из местного населения было уничтожено подавляющее большинство евреев Литвы, в том числе мать и жена Хаима Граде. В 1946 году он покинул Советский Союз в качестве «польского репатрианта». Однако в Польше не задержался и в 1947 году перебрался во Францию, а оттуда в 1948 году — в США, где и провел вторую половину своей жизни. Ни на языке оригинала (идише), ни в переводах написанные Хаимом Граде на Западе произведения в СССР не публиковались. Однако нелегально действовавшим в 1960-1980-х годах в Советском Союзе сионистским группам удавалось получать из-за границы еврейскую литературу, переведенную на русский (обычно с иврита и английского, но изредка и с идиша). Поэтому случилось так, что я, хотя и владел идишем, впервые познакомился с его творчеством в переводе на русский, когда мне в руки попала нелегально провезенная в СССР книга «Агуна (Безмужняя жена)», переведенная на русский Иосифом Глозманом и вышедшая в серии «Библиотека Алия» в Иерусалиме в 1983 году.

Эта книга произвела на меня большое впечатление, однако основная болевая точка повествования — трагизм положения еврейской женщины, чей муж пропал без вести на фронте во время Второй мировой войны, конфликт между ее желанием найти личное счастье и стремлением соблюсти при этом букву еврейского религиозного закона — показались мне довольно умозрительными. Я очень слабо тогда разбирался в религиозных тонкостях и весьма абстрактно представлял себе традиционное еврейское общество. Меня захватило в этой первой прочитанной мною книге Хаима Граде нечто другое: яркость, выпуклость характеров персонажей — таких еврейских и таких непохожих на хорошо знакомых мне героев Шолом-Алейхема, который был в моих глазах (как и в глазах многих других советских евреев) символом еврейской литературы вообще. И еще: меня захватил запечатленный Хаимом Граде образ исчезнувшего Литовского Иерусалима, еврейской Вильны, на месте которой появился знакомый мне советский Вильнюс. Это не преувеличение. Евреи были когда-то крупнейшей этнической группой многонациональной Вильны, составляя более сорока процентов ее населения. Тогда, в 80-х годах прошлого века, я еще не знал, что в 1967 году Хаиму Граде была присвоена премия Американской академии иудаики, пришедшей к выводу, что, помимо своих художественных достоинств, его книги обладают и исторической ценностью, благодаря точным, детальным, почти документальным описаниям исчезнувшего мира еврейской Вильны…

Вильна стала одним из важнейших центров еврейской литературы и еврейского книгоиздания задолго до рождения Хаима Граде. Она оставалась им и в 30-х годах XX века, когда Граде пришел в еврейскую литературу. В 1932 году на страницах газеты «Вилнер тог» были опубликованы его первые стихотворения. Вскоре он стал одним из активных участников основанной в 1929 году главным редактором «Вилнер тог» Залманом Рейзеном литературной группы «Юнг Вилне» («Молодая Вильна»), в которую входили также Авроом Суцкевер (1913–2010), Шмерка Кочергинский (1908–1954), Лейзер Вольф (1910–1943), Элхонон Воглер (1907–1969) и другие. В конце 1930-х среди членов группы «Юнг Вилне» был и начинающий поэт Гирш Глик (1922–1944), впоследствии прославившийся как автор гимна еврейских партизан «Никогда не говори, что ты идешь в последний путь».

В 1936 году в Вильне вышел в свет первый сборник стихотворений Хаима Граде «Йо» («Да»). А в 1939 году — поэма «Мусарники», затронувшая тему, ставшую одной из центральных в романе «Цемах Атлас», написанном Граде почти тридцать лет спустя. Автор поэмы изобразил в ней себя под именем Хаима-виленчанина, в котором легко узнаются черты Хайкла-виленчанина из романа «Цемах Атлас». Чтобы понять причины глубокого интереса писателя к еврейскому религиозному учению мусар в частности и миру изучения Торы в целом, необходимо обратиться к его биографии. Хаим Граде родился в религиозной семье и в юности учился в ешивах Вильны, Вельска, Олькеников (Валкеников) и Белостока. Причем в ешивах, принадлежавших к течению новогрудковского мусара. А потом Граде оставил религиозный образ жизни, так же как отошел от религии Хайкл-виленчанин в романе «Цемах Атлас». Таким образом, роман в определенной степени автобиографичен. Правда, виленчанин фигурирует в нем не в качестве главного героя, а как один из второстепенных, хотя и важных персонажей.

В отличие от другой книги прозы Хаима Граде — «Мамины субботы», в «Цемахе Атласе» герой, которому автор придал свои черты, находится не в центре повествования, а рядом с ним. То же самое можно сказать и о Вильне, являющейся основным местом действия таких книг Граде, как «Синагогальный двор», «Молельня и улица», «Немой миньян», «Агуна» («Безмужняя») и те же «Мамины субботы». В романе «Цемах Атлас» Вильна — лишь одно из мест, где разворачивается сюжет. Вместе с тем роман объединяет со всеми этими книгами проходящая через них красной нитью тема конфликта между традиционным религиозным еврейским укладом и секуляризацией еврейской жизни в Новейшее время.

Болезненный внутренний надлом, связанный с отходом от религии, от образа жизни и мыслей, усвоенного в родительском доме, не был уникальной особенностью Хаима Града. Литературная группа «Юнг Вилне» практически целиком состояла из людей, получивших традиционное религиозное еврейское воспитание и образование, но затем оставивших религию. Например, поэт Авроом Суцкевер, признанный лидер группы, был сыном раввина.

Глядя на этот вопрос шире, можно с уверенностью утверждать, что тема конфликта между религиозностью и секуляризацией актуальна для новой еврейской литературы в целом. Предшествовавшие членам группы «Юнг Вилне» поколения еврейских литераторов создавали светскую по своей сути и форме литературу, используя специфические культурные коды еврейской цивилизации, опирающиеся на традиционную еврейскую ученость, подразумевавшую основательное и непосредственное знакомство с религиозными текстами и усвоенное с детства восприятие норм и обычаев традиционного еврейского быта. Стремление освободиться от оков строго религиозного уклада, не порывая при этом с иудаизмом, было одним из лейтмотивов еврейской литературы на протяжении всего XIX — начала XX века.

Однако поколение Хаима Граде пришло в литературу в принципиально иных условиях, когда массовая секуляризация евреев стала свершившимся фактом, традиционная религиозная еврейская община окончательно утратила власть над своими членами и соблюдение или несоблюдение тех или иных религиозных норм все больше становилось делом личного выбора каждого еврея. В 30-е годы прошлого века в Польше и не только в ней, помимо традиционного религиозного еврейского образа жизни, существовали в качестве оформившихся идеологий минимум два альтернативных пути еврейского бытия: сионизм, призывавший к национальному возрождению еврейского народа на его древней родине, и идишистский автономизм, стремившийся к созданию еврейской национально-культурной автономии для евреев Восточной Европы на основе новой светской культуры на языке идиш. В этих условиях углубленный и неизменный интерес Хаима Граде к проблемам религиозно-духовных исканий его современников (а на самом деле не только современников) действительно уникален. Воспроизведенная силой его художественного таланта, эта проблематика обрела вневременную архетипичность и актуальность.

Роман «Цемах Атлас» в каком-то смысле приключенческий. Просто речь в нем идет, прежде всего, о приключениях духа, а не тела. Главный герой романа кристально честен и благороден. В душе его не утихает буря. Он постоянно ищет правды и потому раздираем противоречиями между внешним и внутренним, между материальным и духовным. Как сказано в самом романе: «Он чувствовал себя обманщиком, ибо носил одеяние раввина, бороду с пейсами и являлся главой начальной ешивы. Цемах очень боялся, как бы кто не узнал, что с ним происходит, и не назвал бы его лицемером — это было самое позорное пятно на репутации человека в его глазах». Он постоянно борется, причем, прежде всего, с самим собой, каждый раз заново убеждаясь, что самый необоримый и непримиримый его враг кроется в нем самом: «Когда он был холостяком, борода и пейсы прикрывали его сомнения. Теперь трудные вопросы росли вместе с пейсами и бородой, как будто ересь забралась в корни его волос».

Приключения тела в романе тоже есть, но они остаются за скобками. Они далекий фон, они предыстория, упоминания о различных эпизодах которой проскальзывают тут и там в повествовании. Мы знаем, что главный герой вывел из Советского Союза десятки еврейских мальчишек, ставших ешиботниками. В романе нет описания странствий Цемаха Атласа к востоку от советско-польской границы. Нет подробных рассказов о том, как он неоднократно пересекал эту границу в обе стороны. Ясно, что он постоянно рисковал свободой и даже жизнью. Очевидно, что многие верующие евреи глубоко уважали его за это и были готовы прощать ему то, что казалось им проступками и прегрешениями, именно за его прошлое. Однако сам герой не склонен из-за своих прежних заслуг прощать себя. Более того, он не всегда уверен, что его, казалось бы, героические поступки были оправданы. Да, он спасал еврейских мальчишек для Торы, но при этом отрывал их от их семей…

То было время драматических событий в религиозной жизни советского еврейства. Часто ли мы задумываемся, как случилось, что евреи Советского Союза, всего сто лет назад обладавшие богатейшей и мощнейшей религиозной традицией, оказались почти начисто оторванными от нее? Неужели они были лишь пассивными жертвами? Или хуже того — равнодушными «Абрамами, родства не помнящими»? Да, была агрессивная атеистическая пропаганда, были антирелигиозные преследования, была печально известная Евсекция, но была и борьба. Был созданный в 1922 году по инициативе Любавичского Ребе Йосефа-Ицхака Шнеерсона и объединивший в своих рядах хасидских, литовских и сионистских раввинов нелегальный «Комитет раввинов СССР» («Ваад рабаней СССР»), который в условиях жестоких гонений координировал и направлял борьбу за сохранение еврейской религиозной жизни и еврейского религиозного образования в Стране Советов. В 1927 году ребе Йосеф-Ицхак был арестован ОГПУ, а затем выслан из СССР. Многие раввины эмигрировали. Другие были арестованы и погибли. В начале 1930-х годов советским карательным органам удалось добиться фактического прекращения деятельности «Комитета раввинов СССР», хотя отдельные еврейские религиозные деятели, несмотря ни на что, продолжали свою работу в Советском Союзе и после этого. Все это было, и очевидно, что Цемах Атлас был так или иначе причастен к героической борьбе оставшихся в СССР евреев за свое право продолжать вести религиозный еврейский образ жизни и давать своим детям религиозное еврейское образование.

Постоянный риск и трудности, связанные с этими не описанными в романе приключениями тела, не сломили Цемаха Атласа и ничуть не поколебали его. Но потом время приключений тела окончилось, и на смену ему пришло время сомнений. Постоянные сомнения в правильности избранного пути, в правильности его видения отношений между человеком и Творцом терзали Цемаха Атласа. Вместе с сомнениями пришло и ощущение, что его преследуют неудачи. Особый драматизм ситуации, в которой оказался главный герой романа, придает то, что «Цемах не знал, являются ли его усилившиеся сомнения результатом жизненных неудач или же он потерпел неудачи, потому что сомневался».

Однако это не могло сбить Цемаха Атласа с пути. Убежденность в том, что он должен вести себя определенным образом, несмотря на сомнения, ему давала приверженность мусару, или же, продолжая прерванную цитату: «Он не сомневался только в учении мусарников, считавших, что человек от рождения плох и может стать лучше, работая над собой». Сама по себе мысль о прирожденном несовершенстве человека не нова. Мы встречаем ее в первой же книге Торы: «Помысел человека зол от юности его» (Берешит, 8:21). Однако религиозно-этическое учение мусар восприняло констатацию этого факта как призыв к действию и поставило во главу угла не просто «работу над собой», а «переламывание» человеком его прирожденных качеств с тем, чтобы стать лучше. Именно болезненное переламывание, а не просто исправление. Движение мусарников, основанное в первой половине XIX века рабби Исраэлем Салантером, изначально противостояло хасидизму, с одной стороны, и просветительскому движению «Хаскала» — с другой. К моменту описываемых в романе событий у сторонников мусара, давно утративших организационное единство, появился еще один идеологический конкурент — сионизм.

Однако Цемах Атлас борется не против хасидов, не против сторонников светского просвещения и не против сионистов. Он борется против того, что считает несправедливостью. Несправедливостью внешней и несправедливостью внутри него самого. Попытки понять, что справедливо, а что несправедливо, попытки всегда и во всем поступать морально постоянно заводят Цемаха Атласа в тупик, заставляя его действовать резко, неординарно, эпатирующее, в ущерб и себе, и другим. Это порождает в нем все новые сомнения, которых он сам стыдится, но избавиться от которых не способен. Большинство окружающих Цемаха Атласа людей не могут понять его метаний. Снова цитируя роман, можно сказать, что «единственным человеком, знавшим и понимавшим, как он мучается со своими сомнениями, был Махазе-Авром, но создавалось впечатление, что Махазе-Авром будет об этом молчать».

Реб Авром-Шая-коссовчанин, он же Махазе-Авром, — один из важнейших персонажей романа. Не случайно книга завершается его отъездом в Эрец-Исраэль. Сам Цемах Атлас никуда не уезжает — ни в СССР, ни за океан, ни в Эрец-Исраэль — а каждая из этих целей означала бы определенный идеологический выбор. Он не уезжает, он лишь говорит уезжающему Махазе-Аврому: «Я приду к поезду». И это тоже выбор пути.

Реб Авром-Шая-коссовчанин — не просто литературный персонаж. Это реальная историческая фигура, человек, во многом определивший облик религиозного еврейства XX века и сыгравший определенную роль в жизни самого Хаима Граде. Речь идет о рабби Аврооме-Йешаёгу Карелице, который родился в 1878 году в местечке Коссово в нынешней Белоруссии и умер в 1953 году в городе Бней-Брак, считающемся в Израиле оплотом религиозной ультраортодоксии. Писатель позволил себе в романе изменить лишь его прозвище. Реальный реб Авром-Шая Карелиц был известен под прозвищем Хазон-Иш («видение человека») — по названию его галахического труда, изданного в 1911 году. При этом в слове «иш» («человек» по-древнееврейски) зашифрована аббревиатура имени автора — Авроом-Йешаёгу (Авром-Шая). Сопоставление описываемых в романе «Цемах Атлас» событий с обстоятельствами жизни реб Аврома-Шаи Карелица позволяет довольно точно установить время действия романа: Хазон-Иш поселился в Вильне в 1920 году и уехал оттуда в Эрец-Исраэль в 1933-м.

В 1960-х годах, когда Хаим Граде писал роман «Цемах Атлас», ему, безусловно, была известна дальнейшая судьба реб Аврома-Шаи-коссовчанина, у которого он некоторое время в реальности учился, как учился Хайкл-виленчанин в его романе: переселившись в Эрец-Исраэль, реб Авром-Шая Карелиц довольно быстро стал духовным лидером ультраортодоксальных евреев Святой земли. Его считают «отцом мира ешив». Известна полемика реб Аврома-Шаи Карелица с основоположником религиозного сионизма раввином Авраамом-Ицхаком Куком (1865–1935), занимавшим на момент репатриации реб Аврома-Шаи пост главного ашкеназского раввина Эрец-Исраэль. Реб Авром-Шая Карелиц полемизировал с ним, в частности, по проблемам обработки земли в субботний год. Авторитет реб Хазон-Иша был к концу его жизни так велик, что первый премьер-министр независимого Государства Израиль Давид Бен-Гурион специально приехал в Бней-Брак, чтобы поговорить с ним. Основной темой их беседы были отношения светских и религиозных евреев в возрожденном еврейском государстве. Рассказывают, что реб Авром-Шая Карелиц привел в этом разговоре талмудическую историю про двух верблюдов (трактат «Сангедрин», 32:6), суть которой сводится к тому, что если два верблюда — один с поклажей, а другой без — встречаются на узкой тропе, то верблюд без поклажи должен уступить дорогу груженому верблюду. Хазон-Иш сравнил светское еврейство с верблюдом без поклажи, который должен уступить дорогу верблюду религиозного еврейства, несущему поклажу трехтысячелетней традиции. Говорят, что Давид Бен-Гурион возразил ему, сказав, что верблюд светского еврейства тоже несет поклажу и что именно благодаря светским сионистам возродилось еврейское государство…

Трудно сказать, действительно ли эта ставшая легендарной беседа проходила именно так. Однако неоспорим факт, что она имела место и ее содержание актуально для современного Государства Израиль и современного еврейства так же, как актуален в наши дни и роман «Цемах Атлас», написанный почти полвека назад и посвященный событиям, происходившим чуть менее столетия назад в исчезнувшем мире.

Велвл Чернин

Благотворительный фонд Розенблатта с радостью посвящает этот прекрасный новый перевод наставнику и учителю нашего Фонда,

рабби ДЭВИДУ ГЕЛЬФАНДУ,

главному раввину синагоги «Израиль» в Нью-Йорке.

Рабби Гельфанд — вдохновенный проповедник, еврейский лидер и учитель.

Его необыкновенные творческие способности послужили осуществлению целого ряда наиболее передовых и эффективных синагогальных проектов — изучению иудаизма на протяжении всей жизни, строительству святых еврейских общин, укреплению связей между евреями всего мира и особенно между евреями Израиля и диаспоры.

Рабби Гельфанд вдохновляет нас не только на изучение Торы, но и на то, чтобы быть Торой в нашей жизни и поступках.

The Rosenblatt Charitable Trust is pleased to dedicate this wonderful new translation to our Trustees teacher and mentor,

Rabbi DAVID GELFAND,

the Senior Rabbi of Temple Israel of the City of New York.

An inspirational speaker, and Jewish teacher and leader, Rabbi Gelfand’s creativity and prodigious talents have led to some of the most effective and innovative synagogue initiatives encouraging lifelong Jewish learning, building sacred Jewish communities, and strengthening the bonds between Jewish people worldwide, most especially between the Jews of the Diaspora and Israel.

Rabbi Gelfand inspires us not only to «study» Torah, but to «be» Torah through our lives and actions.

Примечания

1

Иов, 3: 25. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Свирь (белорусск. Cвip, еврейск. Жвир) — местечко, ныне поселок городского типа в Мядельском районе Минской области Белоруссии.

3

Первые слова вечерней молитвы.

4

Тридцать третий день отсчета омера (древнееврейск. Лаг ба-омер) — праздничный день, прерывающий траурные дни отсчета омера, продолжающиеся от Песаха до Шавуот (Швуэс, Пятидесятница).

5

Слободка, современное литовское название — Вильямполе (Vilijampole) — район города Каунас. Здесь имеется в виду знаменитая слободкинская вшива, действовавшая с 1877 г. и до Холокоста в этом районе.

6

По субботам запрещено ходить с зонтиком.

7

Город в Брестской области Белоруссии.

8

Город в Гродненской области Белоруссии.

9

Буквально: «дележка» (древнееврейск.) — деньги, собиравшиеся евреями в качестве пожертвований для посвятивших себя изучению Торы и распределявшиеся между ним.

10

Трохимброд (известно также под названием Софиевка, еврейское название — Трохнброд, украинское — Трохимбрiд) — еврейское местечко, существовавшее на территории современной Волынской области Украины. Было полностью уничтожено немцами и украинскими коллаборационистами в 1942 г. вместе с населением.

11

Бувально «Края нагрудника первосвященника» (древнееврейск.). Книга комментариев на книгу «Шульхан арух», написанная раввином Арье-Лейбом Геллером (1745–1812).

12

Еки — пренебрежительное наименование немецких евреев (идиш).

13

Смиха — рукоположение, раввинский диплом.

14

Жупица — нижняя одежда без рукавов.

15

Область на севере Литвы.

16

Реб Хаим Соловейчик (1853–1918) — главный раввин Брест-Литовска, создатель новаторского метода изучения Талмуда, названного брестским.

17

Буквально: «семена» (древнееврейск.).

18

Имеется в виду рабби Шимшон бен Аврагам (ок. 1150–1216 или 1230), живший в городе Сенс в Бургундии.

19

Имеется в виду глава Мишны, древнейшего талмудического текста, состоящего из шести разделов.

20

Вифлеем (древнееврейск.), буквальное значение — «дом хлеба».

21

«Кусок хлеба» (древнееврейск.).

22

Вавилонский Талмуд, трактат «Кидушин», 6:1.

23

Мишна, трактат «Авот», 4:1.

24

Тринадцать принципов веры (древнееврейск. шлош эсре икарим) были сформулированы великим еврейским законоучителем и философом рабби Моше бен Маймоном (Маймонидом), жившим в XII–XIII вв.

25

Миньяны сменяли друг друга. Например, один мог начинать молитву в утра, второй — в 8, третий — в 10.

26

Актер, принимающий участие в пуримшпиле — представлении народного театра по мотивам библейской книги Эстер (Эсфири).

27

Недарим, 81:1.

28

Ирмеягу (Иеремия), 17:9.

29

Фрагмент фразы: «Одно доброе дело влечет за собой другое, одно преступление влечет за собой другое» (Авот, 4:2).

30

Благословение «Который дал нам дожить до сего дня» произносится, в частности, когда в первый раз едят виды фруктов, которые еще не ели в этом году.

31

Первые слова книги Эйха (Плача Иеремии).

32

Согласно традиции, семнадцатого тамуза осаждавшим Иерусалим римлянам удалось пробить крепостную стену, в течение трех недель на улицах города шли бои, а девятого ава был разрушен Храм.

33

Сторонники Мизрахи, т. е. приверженцы религиозного сионизма, рассматривали создание еврейского государства как начало процесса Божественного Избавления (Геулы), а ультраортодоксальные сторонники Агуды считали сионизм сугубо светской идеологией, противоречащей иудаизму.

34

Современное литовское название — Паносискес.

35

Литовское название — Нярис.

36

Йешаягу (Исайя), 1:4.

37

Йешаягу, 1:10.

38

Пересказ Йешаягу, 59.

39

Йешаягу, 1:23.

40

Там же.

41

Первая суббота после поста Девятого ава именуется «субботой утешения» (древнееврейск. шабат нахаму) по отрывку Йешаягу, 40:1: «Нахаму, нахаму ами…» («Утешайте, утешайте, народ мой…»), который читается в этот день в синагоге после чтения Торы.

42

Последний из вызываемых к чтению Торы в субботу.

43

Йешаягу, 40:9.

44

Шкаф в синагоге, в котором хранятся свитки Торы.

45

Вопрос из трактата «Менахот», 41:1.

46

Из молитвы «Шмоне эсре».

47

Питигрилли — псевдоним Дино Сегре (1893–1975), итальянского писателя, еврея по отцу. Эротические рассказы Питигрилли пользовались огромной популярностью в период между двумя мировыми войнами и были переведены на многие языки.

48

Книги, не относящиеся к сфере традиционной еврейской религиозной учености.

49

Рабейну Гершом (960-1028 или 1040), известен также под прозвищем Светоч Изгнания. Выдающийся средневековый ашкеназский законоучитель, жил на территории современной Франции. Известен «Херем рабейну Гершома», свод законодательных правил, запретивший, среди прочего, двоеженство и чтение чужих писем.

50

Имеется в виду написанный в оригинале по-еврейски и изданный в 1922 г. роман Зусмана Сегаловича (1884–1949) «Ди вилде Цилке». Игра слов — данное название может быть переведено и как «Игривая девица».

51

Псевдоним Шолома-Якова Абрамовича (1835–1917), классика новой еврейской литературы.

52

То есть пишущих на идише.

53

Аллегорическая повесть «Кляча» Менделе Мойхер-Сфорима, в которой в образе клячи был представлен гонимый еврейский народ, впервые опубликована в 1873 г.

54

Ашкеназский обычай поститься по понедельникам и четвергам в реальности соблюдается лишь немногими людьми, стремящимися особо строго следовать заповедям.

55

Авот, 2:14.

56

Согласно Торе, дочери Моава склоняли сынов Израиля к разврату и идолопоклонству. В качестве наказания за эти преступления на народ Израиля обрушилась эпидемия.

57

В традиционном русском переводе Библии — Финеес.

58

Берешит (Бытие), 21:26.

59

Менахем-Ав (древнееврейск.).

60

Кисти видения (идиш). Грубая игра слов — так же звучит на идише слово «сиськи».

61

Районный центр в Вильнюсском уезде Литвы. Современное литовское название — Швенчёнеляй.

62

Агадата — Предание (арам.) — повествовательные части Талмуда, иллюстрирующие толкование законов.

63

Гмина — самая мелкая территориально-административная единица в Польше.

64

Повет (повят) — средняя территориально-административная единица в Польше.

65

Рабби Шимон бен Лакиш, или Реш Лакиш, живший в Земле Израиля в III в. н. э., отличался большой физической силой. До того, как он посвятил себя изучению Торы, Реш Лакиш был гладиатором, а затем — главарем шайки разбойников. В Талмуде приводится немало историй о рабби Реш Лакише и его силе.

66

Мишлей (Притчи), 12:25.

67

Бава — ворота (арам.). Соответственно, три упомянутых трактата называются «Первые ворота», «Средние ворота» и «Последние ворота».

68

Аллюзия на Дварим (Второзаконие), 22.

69

Аллюзия на Шмот (Исход), 21:28. В этом фрагменте Торы говорится о том, что бодливый бык, убивший человека, должен быть забит насмерть камнями.

70

Бемидбар (Числа), 32:22.

71

Бойкот — традиционная форма наказания в еврейской общине.

72

Принцип еврейского традиционного права, изложенный в Вавилонском Талмуде (трактат «Хулин», 12:2), согласно которому не следует полагаться ни на одного человека в вопросах, связанных с запретными сексуальными связями. Согласно этому принципу, обычных свидетельств, достаточных в других ситуациях, здесь недостаточно.

73

Город, большинство жителей которого отступились от Единого Бога и стали язычниками (Дварим, 13:13–19).

74

Арамейское выражение («ситра ахра»), обозначающее темные потусторонние силы.

75

Ахитофель — библейский персонаж, советник царя Давида, сын которого Элиам был одним из тридцати богатырей Давида. В данном случае Ахитофель упоминается в качестве намека на еврейскою идиому «совет Ахитофеля», т. е. неудачный совет.

76

Иеровоам (Яровам) бен Неват — библейский персонаж, возглавивший бунт северных колен Израилевых против дома Давидова. Привел к расколу единого еврейского государства на Израиль и Иудею, стал царем Израиля (Северного царства), в котором, согласно традиции, насаждал идолопоклонство. В данном случае имеется в виду закоренелый и опасный грешник, сбивающий с пути истинного других евреев.

77

Дварим, 17:7.

78

Вавилонский Талмуд, трактат «Сота», 9:72.

79

Срок, отводимый Танахом для празднования свадьбы. Шофтим (Судьи), 14:12.

80

Клич, который бросил Моше, увидев, что сыны Израиля поклонялись золотому тельцу (Шмот, 32:26).

81

Согласно еврейской традиции, в субботу нельзя плакать.

82

Ткия (одно длинное трубление), шворим (серия из трех коротких трублений) и труа (серия из большого количества — как правило, девяти — очень коротких трублений) — три основных вида трубления в шофар.

83

Тегилим (Псалмы), 89:16.

84

Пиркей Овес, 3.

85

Слова, с которыми Каин обратился к Господу (Берешит, 4:13).

86

Обычай не выдавать замуж младшую дочь раньше старшей связан со словами Лавана-арамейца, сказанными им праотцу Яакову, которому он дал свою старшую дочь Лию вместо ее младшей сестры Рахели: «Не делается так в нашем месте, чтобы выдавать младшую прежде старшей» (Берешит, 29:26).

87

Кидушин, 6:1.

88

Ешива для женатых учащихся.

89

Обряд отделения праздников от будней, проводимый на исходе суббот и праздников.

90

Одно из благословений, произносимых во время обряда гавдолы. Здесь — намек на поджог.

91

Тегилим, 121.

92

Имеется в виду рабби Ицхак Альфаси, более известный по акрониму Риф, выдающийся законоучитель и комментатор Талмуда, живший в XI в. в Марокко. Прозвище Альфас происходит от названия его написанного по-арамейски сочинения «Галахот рав Альфас».

93

Один из тридцати шести скрытых праведников, на которых, согласно еврейской традиции, держится мир.

94

Судья религиозного еврейского суда.

95

Вавилонский Талмуд, трактат «Брахот», 17:1.

96

Миха (Михей), 7:6.

97

Покаянные молитвы, которые читаются, по ашкеназской традиции, в последние дни месяца элул, перед Днями трепета.

98

Дибук (древнееврейск.) — дух умершего, вселившийся в живого.

99

Галахическое сочинение рабби Исроэла-Меира Кагана из Радуни (Хофец-Хаим,1838–1933). Считается одним из важнейших галахических сочинений Новейшего времени.

100

Ахроним (древнееврейск.). Этим термином именуются раввинистические законодатели, действовавшие в ашкеназских общинах начиная с XIV в. и в сефардских общинах начиная с XVI в.

101

Тегилим, 51:19.

102

Йона (Иона), 4:3.

103

Тегилим, 119:1.

104

Там же, 119:2.

105

Заречье (современное литовское название — Ужупис) — один из кварталов Вильнюса, отделенный от Старого города рекой Виленка (Вильняле). Мост через Виленку, именуемый Зареченским, располагается напротив памятника Мечиславу Дордзику.

106

Особый вид еврейского шрифта, употребляется обычно в религиозных книгах для комментариев. Носит имя знаменитого средневекового комментатора Торы рабби Шломо Ицхаки (Раши).

107

Вавилонский Талмуд, трактат «Брахот», 60.

108

Современное литовское название — Паплауёс.

109

Тегилим, 41:1. Игра слов, основывающаяся на том, что древнееврейское слово «маскиль», переводимое в данном случае как «понимающий», имеет также значение «просвещенный», или «просвещенец», сторонник Хаскалы.

110

Капарот (капорес) — буквально «искупление» (древнееврейск.). Обряд, совершаемый по обычаю накануне Судного дня. В ходе обряда живого петуха крутят вокруг головы человека и провозглашают, что петух умрет во искупление того, что человек будет жить.

111

Логойск (белорусское название — Лагойск) — в прошлом местечко, в настоящее время районный центр Минской области Белоруссии.

112

Рабби Йонатан бен Узиэль — знаменитый талмудический законоучитель, живший в Земле Израиля в I в. н. э. История о птицах, сгоравших, пролетая через синагогу Йонатана бен Узиэля, приводится в трактате «Суккот», 28:61.

113

«Месилат яшарим», 1.

114

Высушенный плод смоковницы рабби Цадока упоминается в талмудическом трактате «Гитин», 56:1.

115

Йешаягу, 31:6.

116

Слова Виленского гаона.

117

Билгорай — город в Люблинском воеводстве Польши.

118

Йешаягу, 57:20.

119

Имеется в виду Йосеф-Йойзл Гурвиц, новогрудковский ребе.

120

Кав — талмудическая мера объема сухих веществ. Традиционно определяется как объем 24 яиц.

121

Таанит, 24:2.

122

Берешит, 4:7.

123

Рабейну Нисим (древнееврейск. «учитель наш Нисим»), известен также как рав Нисим Гаон и рабби Нисим бен Яаков (ок. 990-1057) — глава ешивы в городе Кайруане в Северной Африке, автор целого ряда книг.

124

Отрывок из покаянных молитв «Слихот». На древнееврейском языке эта фраза построена в алфавитной последовательности — «Ошамну» (алеф), «богадну» (бет), «гозалну» (гимель) и так до последней буквы еврейского алфавита «тав».

125

Мишна, трактат «Йома», 5:3.

126

Член Еврейской секции ВКП(б).

127

Берешит, 4:13.

128

Там же, 28:21.

129

Эйха, 3:38.

130

Книга комментариев на сочинения Рамбама (Маймонида), написанная рабби Йосефом Каро (1488–1575).

131

Фрагмент из субботнего богослужения, ставший популярной еврейской песней, сопровождаемой танцевальной мелодией.

132

Выдающийся талмудический законоучитель V в., глава ешивы в городе Сура (Вавилония), сын знаменитого законоучителя рава Аши (352–427).

133

Эстер, 5:9.

134

Миха, 5:6.

135

«Проводы царицы» (древнееврейск.) — трапеза по завершении субботы.

136

Ставшее нарицательным распространенное в прошлом еврейское женское имя. В данном случае — презрительное обращение к простым, необразованным еврейкам.

137

«Уровень человека» (древнееврейск.). Согласно современному ивритскому произношению — «Мадрегат а-адам»; двухтомный труд выдающегося деятеля движения Мусар реб Йосефа-Йойзла Горовица (1850–1919).

138

Магарша — реб Шмуэль-Элиэзер Эйделс (1555–1631), автор комментариев к Вавилонскому Талмуду.

139

Магарам — рабби Меир из Ротенбурга (1215–1293), один из последних великих тосафистов.

140

Тегилим, 95. Этот псалом включен в службу встречи субботы.

141

Современное украинское название — Великi Межирiчi. Бывшее местечко (ныне село) в Корецком районе Ровенской области Украины.

142

«Жертвоприношения» (древнееврейск.) — несколько отрывков из Торы, в которых описывается порядок жертвоприношений в Храме. Читаются во время утренней молитвы.

143

Пиркей Овес, 5:10.

144

Авот, 1:17.

145

Кидушин, 60:1.

146

Наревка (польск. Narewka) — ныне деревня, населенная преимущественно белорусами, в Хайнувском повяте Подлясского воеводства Польши. Белорусское название — Нараўка.

147

Вавилонский Талмуд, трактат «Менахот», 89:1.

148

Пултуск — город в Мазовецком воеводстве Польши.

149

Аллюзия на слова Мишны (Авот, 3:3): «Если трое ели за одним столом и не сказали слов Торы, они будто ели мясо от жертвоприношения язычников».

150

Таанит, 21:2.

151

Ваикра (Левит), 19:13.

152

Пиркей Овес, 2:18.

153

Вавилонский Талмуд, трактат «Сангедрин», 8:73.

154

Намек на слова Торы (Берешит, 17:12): «И будет он дикарь-человек…»

155

Рабби Моше бен Маймон. Море невухим, 1:54.

156

Тегилим, 107:10.

157

Выражение «мудрость Греции» (древнееврейск. хохмат Йован) используется в традиционной еврейской терминологии в качестве аналога понятия «языческая философия».

158

Мишлей (Притчи), 26:11.

159

Местечко Красное — ныне село Молодечненского района Минской области Белоруссии. Белорусское название — Краснае. В межвоенный период находилось в составе Польши.

160

На десятое число зимнего месяца тевет приходится пост.

161

Малорита (белорусское название — Маларыта) — бывшее местечко, ныне — город, районный центр Брестской области Белоруссии.

162

Ахроним — буквально «последние» (древнееврейск.).

163

Иов, 5:7.

164

Рабби — имеется в виду рабби Иегуда а-Наси (вторая половина II в. — первая половина III в.) — выдающийся законоучитель, глава Синедриона и еврейской общины Земли Израиля.

165

Рабби Хия, прозванный Великим, — талмудический законоучитель, родившийся в Вавилонии во второй половине II в. Репатриировался в Землю Израиля и был учеником рабби Иегуды а-Наси.

166

Иевамот, 43:1.

167

Имеются в виду сионистские раввинские училища, созданные в Польше движением «Мизрахи» в соответствии с идеями раввина Якова Райнеса (1839–1915).

168

Тегилим, 23:5.

169

Тегилим, 104:1.

170

Обряд символического освобождения от грехов.

171

Вавилонский Талмуд, трактат «Кидушин», 30:2.

172

Шаатнез (древнееврейск.) — ткань, в которой перемешаны льняные и шерстяные нити. Согласно Торе, евреи не должны носить одежду из такой ткани.

173

Клипа (буквально: «оболочка» [древнееврейск.]) в каббале — демоническая сила.

174

Шут, развлекавший евреев рифмованными куплетами на свадьбах и других торжествах.

175

Вавилонский Талмуд, трактат «Бава мециа», 2:1.

176

В синодальном русском переводе — псалом 15, начинающийся словами «Песнь Давида».

177

В синодальном русском переводе — псалом 32, начинающийся словами «Псалом Давида. Учение».

178

Имеется в виду основоположник мистического учения лурианской каббалы, живший в XVI в. в Цфате.

179

Малый Судный день (древнееврейск. Йом Кипур катан) — название постов, которые соблюдает часть верующих евреев в канун каждого нового месяца по еврейскому календарю. Данный обычай основывается на словах Торы о том, что начало месяца — это не только праздник, но и день суда и искупления грехов (Бемидбар, 28:15).

180

«Аль а-нисим» (древнееврейск.) — благословение, обычно произносимое во время молитв в праздники Ханука и Пурим.

181

Вавилонский Талмуд, трактат «Таанит», 29:1.

182

История сыновей Йегуды (Иуды) — Эра и Онана — описана в Торе (Берешит, 38).

183

Ратно (современное украинское название — Ратне) — бывшее местечко, ныне поселок городского типа в Волынской области Украины.

184

Выражение «орел великий» (древнееврейск. нешер а-годл) происходит из мидраша «Мидраш Аба Горион», в котором, в частности, сказано: «Орел великий, крылья которого были распростерты надо всем миром, и ни одна птица, скотина или зверь не могли устоять перед ним». Обычно в еврейской традиции выражение «орел великий» служит прозвищем Маймонида.

185

Пост Эсфири (древнееврейск. Таанит Эстер) отмечается за день до праздника Пурим.

186

Эстер, 5:9.

187

Гоменташи (буквально: «сумка Амана» [идиш]) — треугольные печенья с начинкой, выпекаемые по традиции на праздник Пурим. В современном Израиле называются «озней Аман» (буквально: «ухо Амана» [древнееврейск.]).

188

Шалехмонес (идиш) — подарки (обычно сладости), которые евреи дарят друг другу на праздник Пурим. На современном иврите именуются «мишлоах манот».

189

Намек на слова талмудического мудреца Рабы, сказавшего, что в Пурим еврею следует пить «до тех пор, пока он сможет отличить „Благословен Мордехай!“ от „Да будет проклят Аман!“» (Вавилонский Талмуд, трактат «Мегила», 7:2).

190

Бемидбар, 1:35. Игра слов: древнееврейское слово «арон», употребленное в оригинале этого стиха, означает и «ковчег», и «гроб». Этот стих поют во время синагогальной литургии, когда возвращают свиток Торы с возвышения бимы в арон кодеш.

191

Начало одного из плачей (кинот), читаемых в пост Девятого ава, когда отмечается день разрушения Храма.

192

Берешит, 5:24. В данном случае на основании созвучия создается параллель между ашкеназским именем Генех и библейским именем Ханох.

193

Пиркей Овес, 5:10.

194

Аллюзия на слова о нечестивце, которому хорошо, и праведнике, которому плохо, см. Когелет (Екклесиаст), 8.

195

Шабат, 33:1.

196

То есть подлинной любовью. Аллюзия на Мишну, трактат «Пиркей Овес», 5:16.

197

Берешит, 5:29.

198

Шмуэль II (Самуил II), 19:1. Фрагмент из слов Давида, оплакивающего смерть сына своего Авшалома (Авессалома).

199

Агуна — «соломенная вдова» (древнееврейск.). Данным термином в традиционном еврейском праве определяется женщина, муж которой покинул ее, не дав ей разводного письма («гет»). В подобной ситуации повторное замужество для женщины невозможно.

200

Имеется в виду одно из сложных для толкования мест (Тегилим, 45:14). Обычно трактуется в том смысле, что каждая еврейка — дочь царя и должна соблюдать правила скромности.

201

Имеется в виду не Польша как государство, а Белостоцкое (ныне Подлясское) воеводство, в состав которого входило местечко Нарев, эта территория с XIV в. была частью Великого княжества Литовского, но населена была преимущественно поляками.

202

Криник (современное польское название Krynki — Крынки) — бывшее местечко, ныне поселок в Сокулковском повяте Подлясского воеводства Польши.

203

Соколка (современное польское название Sokółtka — Сокулка) — бывшее местечко, ныне город в Подлясском воеводстве Польши, административный центр Сокулковского повята.

204

Остроленка (польское название — Ostrołęka) — город в Мазовецком воеводстве Польши.

205

Аллюзия на слова Торы «Да не будет у тебя в кармане твоем двоякой гири — большей и меньшей. Да не будет в доме твоем эйфы двоякой — большей и меньшей. Гиря полная и верная должна быть у тебя, эйфа полная и верная должна быть у тебя…» (Дварим, 25:14–15). Одновременно имеет место аллюзия на книгу рабби Шломо Ганцфрида «Кицур Шульхан арух», в которой приводится детализация намеченных Торой законов торговли. В «Кицур Шульхан арух» честная торговля предстает в качестве символа праведной жизни вообще. В частности, в ней сказано: «И первый вопрос, который задают человеку на Страшном суде, таков: „Честно ли ты торговал?“» (62:1).

206

Акива Эйгер (или Эгер; 1761, Айзенштадт, Австрия — 1837, Познань, Пруссия) — автор значительных комментариев к Талмуду и к книге «Шульхан арух». Занимал пост главного раввина города Познани (ныне — в составе Польши).

207

Рабби Хаим из Воложина (1749, Воложин — 1821, Воложин) — ученик Виленского гаона, основатель знаменитой воложинской ешивы.

208

Рабби Мойше Шрайбер, более известен, как Хасам Софер по аббревиатуре названия его книги «Хидушей Торат Моше» (1762, Франкфурт-на-Майне — 1839, Прессбург, ныне Братислава) — духовный лидер венгерского еврейства конца XVIII — начала XIX в., один из важнейших идеологов, заложивших основы современной еврейской ультраортодоксии.

209

Намек на то, что данная просьба раввинши противоречит Галохе.

210

В данном случае употребление частицы «не» — шутка. Поскольку еврейская традиция запрещает пересчитывать людей, в разговорной еврейской речи, в случае когда пересчет был все же необходим, вместо «один, два, три» говорили «не один, не два, не три» и т. д.

211

Во время пасхальной трапезы (седера) каждый из его участников должен выпить четыре бокала вина.

212

Хулин, 89:1.

213

Йона (Иона), 4:2.

214

Современное литовское название — Шяулю (Šiaulių).

215

Имеется в виду церемония ритуального очищения дома от квасного, проводимая накануне праздника.

216

Имеется в виду обычай, именуемый «маим ше-лону» (буквально: «вода, которая переночевала» [древнееврейск.]). В соответствии с ним набранную вечером воду оставляют стоять на протяжении всей ночи. После этого она считается пригодной для изготовления мацы.

217

Вавилонский Талмуд, трактат «Гитин», 13:1.

218

Неменчин — город в Вильнюсском районе Литвы. Современное литовское название — Нямячине (Nemenčinė).

219

Еврей, пренебрегающий соблюдением заповедей (идиш).

220

Стадион еврейского спортивного общества «Маккаби».

221

Антоколь, современное литовское название — Антакальнис (Antakalnis) — район Вильнюса.

222

Волокумпия, современное литовское название — Валакампяй (Valakampiai) — район Вильнюса.

223

Келм, современное литовское название — Кельме (Kelmė) — город в Шяуляйском районе Литвы.

224

Современное литовское название — Вильняус (Vilniaus).

225

Современное литовское название — Траку (Traku).

226

Хвейдань, местечко, известное также под названием Константиново, в Таурагском уезде Литвы. Современное литовское название — Квядарна (Kvėdarna).

227

Иерусалимский Талмуд, трактат «Пеа», 1:1.

228

Мишна, трактат «Йома», 38.

Content

Хаим Граде
Цемах Атлас (ешива)
Том второй

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

«Я приду к поезду». Вместо послесловия

Примечания