Наталия Нарочницкая

Сосредоточение России. Битва за русский мир

«У меня нет никаких иллюзий…»

Имя Наталии Нарочницкой сегодня известно в России, наверное, любому человеку, который считает себя патриотом и хотя бы поверхностно следит за политическими событиями в стране и в мире. Потому что, увы, немного у нас политиков-патриотов, столь же знающих, умных, столь же владеющих искусством полемики, как она, умеющих отстаивать свое мнение так же спокойно, взвешенно и доказательно. Именно поэтому приглашение Нарочницкой в эфир всегда и неизменно обеспечивает телевизионной или радиопередаче так необходимый им вожделенный рейтинг.

Впечатляет и список званий и должностей, которыми она обладает: Наталия Алексеевна – учредитель и президент Фонда исторической перспективы, глава «Института демократии и сотрудничества» (Париж). Доктор исторических наук. Специалист по США, Германии и общим проблемам и тенденциям международных отношений. Автор фундаментального труда «Россия и русские в мировой истории», выдержавшего несколько переизданий. Наконец, великолепный публицист, чьему перу принадлежит немало книг: «За что и с кем мы воевали», «Русский мир», «Великие войны XX столетия» и других. Особо стоит отметить, что возглавляемый ею Институт демократии и сотрудничества в Париже – чуть ли не единственная российская неправительственная организация, которая занимается в Европе разъяснением нашей политики, отстаивает за рубежами Родины интересы страны и ее граждан, словом и делом борясь с русофобией, к сожалению, довольно распространенной в «цивилизованной Европе». Более подробно об Институте и его многотрудной деятельности читатель сам узнает из интервью Наталии Алексеевны, приведенных в этой книге.

В политику Наталия Нарочницкая пришла в начале 90-х, в недоброй памяти перестроечные годы, сразу став активным участником патриотического движения. Вначале она примкнула к Конституционно– демократической партии – Партии народной свободы Михаила Астафьева, потом принимала участие в работе Всероссийского национального правого центра, «Всемирных русских соборов», движения «Держава», «Земского собора». Наталия Алексеевна была одним из инициаторов и сопредседателей многих форумов и объединений русской общественности (к примеру, того же Всемирного Русского Собора). Она входила в коллектив авторов их концептуальных программ, заявлений в поддержку неделимости России и российской армии в Чечне в 1994–1996 гг., выступала в защиту Русской Православной Церкви, против расширения НАТО и агрессии против Югославии.

Однако широкая публика узнала ее лишь в 2003-м, после того, как Нарочницкая была избрана в Государственную думу от избирательного блока «Родина». Узнала и запомнила, отметив, что могут все же иногда в жизни прекрасные внешние данные сочетаться с умом, блестящей эрудицией, не менее блестящим талантом полемиста и сильным характером.

Очевидно, многие из этих качеств Наталия Алексеевна получила по наследству от своих родителей. Ее отец, академик Алексей Леонтьевич Нарочницкий, принадлежал к той узкой и уже, как говорят, почти исчезнувшей плеяде русских историков, которые обладали классическим образованием и энциклопедическими знаниями. Являясь научным руководителем издания дипломатических документов внешней политики России XIX века, он оставил после себя фундаментальные труды по истории международных отношений, впечатляющие широтой охватываемых вопросов и теоретических обобщений, громадным архивным, фактическим и историографическим материалом, редкостной общегуманитарной эрудицией.

Родившись в 1907 году, Алексей Леонтьевич стал очевидцем и в какой-то мере участником событий почти всего столь богатого историческими катаклизмами двадцатого столетия. Его отец, дед Наталии Алексеевны, Леонтий Федорович, служил директором и преподавателем Черниговского народного училища. Его мать, Мария Владиславовна, потомственная столбовая дворянка из разорившегося рода, работала там же учительницей.

«Неправильное» происхождение чуть было не помешало Алексею Леонтьевичу получить высшее образование, хотя аттестат об окончании гимназии был заполнен сплошь отличными оценками – тогда началась кампания по «пролетаризации вузов». Однако вскоре новая власть сделала послабление для тех, чьи родители трудились на ниве народного просвещения. В результате Нарочницкий закончил Киевский университет. Талант и эрудиция молодого исследователя скоро обратили на себя внимание выдающегося русского историка Е. В. Тарле, и Нарочницкий, не успев стать даже кандидатом наук, был приглашен в авторский коллектив знаменитой «Истории дипломатии», которая до сих пор впечатляет свободой от классовых заклинаний по любому поводу и глубиной. В результате А. Л. Нарочницкий стал лауреатом Сталинской премии.

Однако Алексей Леонтьевич никогда не был настоящим «идейным» коммунистом, но не был никогда и «антисоветчиком». Он всегда отстаивал научную картину истории, чаще всего двигаясь в своих исследованиях против доминирующей линии и всегда оставаясь патриотом своего Отечества. Сознавая грехи и даже преступления советского периода, он, тем не менее, признавал и его огромную значимость, его неотделимость от всей непрерывной истории России. Отторжение у него вызывало только одно – вечный нигилизм российской «интеллигенции», ее презрение к собственному Отечеству.

Именно отец оказал решающее влияние на взгляды и отношение к жизни Наталии Алексеевны. «Он не скрывал от меня своего скепсиса по отношению к марксизму и к революции, – вспоминает Наталия Алексеевна, говоря об отце. – …И хотя брат моего отца был репрессирован в 1937-м, он говорил, что именно 20-е (ленинские) годы были страшным глумлением над всем русским, над всем православным и традиционным: Пушкина называли камер-юнкером, а Наполеона – освободителем, Чайковского – мистиком, Чехова – хлюпиком, Россию – варварской страной… Мой отец радовался тому, что в 30-е годы (именно в тридцатые!) состоялась реабилитация русской истории, хотя эту реабилитацию и приправили классовыми заклинаниями».

Мама же Наталии Алексеевны была учительницей, красавицей, в 21 год стала партизанкой и связной, держала в подполе шесть месяцев еврейку – прятала ее от немцев… Была в немецкой тюрьме, концлагере, совершила побег. А после войны стала историком, написала три книги. Лидия Ивановна прожила долгую жизнь, до конца сохранив здравый ум, твердую память и нежную любовь дочерей – у Наталии Алексеевны есть сестра, тоже историк.

Такая вот «историческая» династия, которая многое объясняет – и в характере, и во взглядах.

После школы Наталия Алексеевна, решив посвятить жизнь изучению истории и международных отношений, поступила в МГИМО и окончила его в 1971 году с «красным» дипломом. После вуза стала сначала аспирантом, затем научным сотрудником Института международной экономики международных отношений АН СССР, потом, в 1981-м, была направлена на работу в Секретариат ООН. Там она трудилась до 1989 года. Вернувшись домой в разгар перестройки, возвратилась в свой институт и… с головой окунулась в политику, о чем и говорилось в начале статьи.

Стоит отметить, что, прожив столько лет за границей, в США, Нарочницкая, в отличие от наших «гарвардских мальчиков» типа Гайдара, не стала ни поклонницей западного образа жизни, ни, тем более, апологетом Америки. Напротив – она стала убежденным патриотом славянофильского склада, что и определило ее дальнейшую судьбу и, как ни странно, дальнейшую карьеру. Причем, согласитесь, завидную карьеру.

Сегодня Наталия Алексеевна пользуется, кажется, любой возможностью доносить до людей свои взгляды – взгляды православного патриота, убежденного государственника и на удивление проницательного политика-международника, видящего подоплеку любых событий, происходящих в самых разных точках земного шара. И, разумеется, в собственной стране.

«Я не радикал, – говорит она. – …Надо ничего не понимать в ситуации и наивно верить в революции, которых страна вообще не выдержит, чтобы выступать в политике с радикально непримиримых позиций. Это сектантство, обрекающее огромную энергию на тупик и вывод из реальной работы, этому лишь радовались все Гайдары и Чубайсы, те, против кого такая энергия направлена. Только спокойное и респектабельное действие дает нужный эффект и такой посыл, от которого нельзя отмахнуться. Только когда русским по мировоззрению языком и понятиями заговорит и задумает отечественная элита, произойдет сдвиг».

Эти слова были сказаны еще несколько лет тому назад. Но точно так же актуальны и сегодня. Точно так же, как и ее определение современной демократии.

«У меня нет никаких иллюзий в отношении системы, которая называется демократией: во всем мире это самая недемократическая система функционирования общества. Только при демократии власть может быть полной противоположностью по мировоззрению, историческим и культурным традициям народу. Это система ПОЛНОСТЬЮ МАНИПУЛИРУЕМАЯ ВО ВСЕМ МИРЕ ЧЕРЕЗ УПРАВЛЕНИЕ СОЗНАНИЕМ. Это одна из причин, почему я и не строю наивных планов, что можно снизу, поднатужившись что-то сломать радикально. Я вообще не верю в философию прогресса и построение идеального общества, всесилие идеальных законов и общественных институтов. Мы грешники, и имеем то, что заслуживаем по грехам своим. Но не надо складывать руки…»

Блестящий, опытный полемист по международным и философским вопросам, пишущая и свободно дискутирующая на английском и немецком языках, Нарочницкая также с успехом выступает и публикуется за рубежом, в частности, в западноевропейских национально-консервативных кругах, которые обеспокоены утратой Европы роли самостоятельного субъекта мировой истории и культуры и диктатом США и НАТО. Она имеет научные и общественные связи с западноевропейскими учеными и научными центрами (Германия, Великобритания, Франция, Италия, Греция), выступающими за сохранение государствами суверенитета, против глобализации и диктата наднациональных идеологических, финансовых и военных механизмов, осознающими роль сильной России как единственного препятствия на пути сил, стремящихся к мировому господству. Большим авторитетом и известностью она пользуется в Югославии, где Наталия Алексеевна отмечена наградой за ее деятельность.

Очевидно, стоит особо заметить, что труды и исследования Наталии Нарочницкой там, за границей, внимательно изучаются, причем не только историками или студентами исторических и политологических институтов, но и действующими политиками. Изучаются они и нашими политиками и международниками. И профессионалы со Смоленской площади, понимающие цену экспертного знания дипломатических источников, нередко вырезают фрагменты «из Нарочницкой», заимствуя по мере надобности ее блестящую аргументацию в защиту, например, российского суверенитета России над Курилами и Калининградом или исчерпывающее объяснение, почему так демонизирован пресловутый «пакт Молотова – Риббентропа» – «крупнейший провал британской стратегии за весь XX век».

За свою многостороннюю деятельность, направленную на отстаивание интересов России и соотечественников, Н. А. Нарочницкая награждена орденом святой великомученицы Варвары Украинской Православной Церкви Московского Патриархата, орденом «Трудовая слава» Приднестровской Молдавской республики, Национальной премией общественного признания достижений женщин России «Олимпия» в номинации «Международная деятельность» за 2006 год.

В ноябре 2998 года из рук Патриарха Алексия II Наталия Алексеевна получила орден святой равноапостольной княгини Ольги III степени, а 21 декабря 2013 года, накануне своего юбилея, уже от Владимира Путина – Орден Почета за большой вклад в сохранение российской истории и культуры, многолетнюю плодотворную деятельность.

Свидетельством такой деятельности является и эта книга, в которой собраны статьи, интервью, выступления последних лет Н. А. Нарочницкой по самым острым политическим, историческим, актуальнейшим сегодня международным проблемам современности. Огромная эрудиция, глубокие знания, проникновение в сущность обсуждаемых вопросов, как и четкая, взвешенная, выверенная, далекая от популизма патриотическая позиция, несомненно, сделают книгу Наталии Нарочницкой интересной для всех, кому небезразлична судьба России и ее будущее.

Часть I. Россия сосредотачивается?

Свобода – категория глубоко христианская

Крупнейший в России ежегодный церковнообщественный форум, на протяжении почти двух десятилетий собирающий священнослужителей, представителей органов власти, общественных организаций, деятелей науки и культуры со всех уголков мира, стал уникальной дискуссионной площадкой для обсуждения вопросов образования и воспитания, сохранения семейных ценностей.

(Из выступления президента Фонда исторической перспективы, руководителя Института демократии и сотрудничества (Париж) Наталии Нарочницкой на международном форуме «Рождественские чтения»)

…Для меня большая честь поделиться с вами своими размышлениями об образовании и воспитании, в том числе о религиозном, в нашем обществе. Сегодня последнее как никогда важно для того, чтобы нация сохранила себя как преемственно живущее целое, как организм, связанный духом, верой, миросозерцанием, общими представлениями о грехе и добродетели, о добре и зле, общими историческими переживаниями. Когда это исчезает, то никакая отметка в паспорте не поможет скрепить нацию. Мы становимся просто народонаселением, а не гражданами: Родина там, где ниже налоги.

Нынешний кризис переживает и Западная Европа. И там, смею вас заверить, огромное количество консерваторов бьют в набат и пишут о том, что кризис должен побудить нас задуматься о том, как сохранить себя в мировой истории, не утратить то, что в результате явило миру великие державы, великие нации и великую культуру.

Опыт XX столетия (я имею в виду катаклизмы в его начале и конце) демонстрирует закономерность: в одном и том же обществе, в одном и том же человеке всегда сосуществуют и анархические, социально и личностно разрушительные страсти и инстинкты, и большие силы созидательного, консервативно охранительного, духовно здорового объединяющего начала. Огромная ответственность при этом лежит и на государстве. Находясь в центре житейских забот и попечений, терзаемое соблазнами, тем не менее, оно должно создавать такие условия, в которых легче выжить этому здравому национально-консервативному началу.

Сегодня, слава Богу, мы можем только радоваться, что в последние годы государство и Церковь идут навстречу друг другу… Но сегодняшние проблемы, о которых все говорят: коррупция, нежелание защищать Отечество, безнравственность, вакханалия порока, распутство, алкоголизм, сексуальная распущенность, апатия социальная, – все это вызвано не только естественными трудностями, но поощрением смешения понятий добра и зла, глумления, под видом свободы, над национальными ценностями, которое мы наблюдали ещё двадцать лет назад, когда не сумели достойно перевернуть страницу истории, расстаться с заблуждениями прошлого, не поглумившись над жизнью отцов. За это тоже терпим кару.

Уместно вспомнить, что и большевистский тоталитаризм вырос когда-то из той же вакханалии разбоя, разрушения государственного устройства, что было вызвано многолетней предреволюционной пропагандой презрения к вере, к Церкви, к власти, к таким традиционным ценностям, как честный труд, законопослушность, как служба не за страх, а за совесть, семья, целомудрие и честь.

К счастью, социологические службы с середины 90-х годов фиксируют огромную инерцию традиционных ценностей, выросших из крестьянства. Опросы показали, что если в начале 90-х количество людей с добрым отношением к семейным ценностям, к родственникам, друзьям, для которых честное имя было важнее, чем символы современного успеха и богатства, из года в год уменьшалось, то уже к 2000 году 92 % поставили в опросах на первое место все-таки хорошие семейные и дружеские отношения. А в социологии такой высокий показатель квалифицируется не как мнение большинства, а как интегральная характеристика социокультурной среды.

Никто не ожидал, что уже буквально через несколько лет бывшие комсомольцы, ночуя в палатках, пойдут поклониться Серафиму Саровскому.

Там их не ждали с распродажами, и сэкономить было не на чем. А они шли, шли и шли. И весь мир изумлялся. Вот она – загадочная русская душа! С одной стороны, порок, коррупция, а с другой – вот это. Да, это и есть Россия!

Без тесного сотрудничества государства и Церкви в вопросах образования и воспитания невозможно сохранить преемственность национального мировоззрения и сохранить установки на абсолютную мораль. Если государство начинает понимать это – слава Богу! Никаких законодательных, конституционных препятствий сегодня для того, чтобы преподавать православную культуру в школах там, где только есть православные люди, у меня, как у бывшего депутата, не понаслышке знающего наш народ, нет. Ведь это служит только добру.

О понятии «свобода» спорили ещё древние греки. Как понималась она нами в последние двадцать лет? Свобода совершать любое беззаконие и насилие: я свободен, значит, я каждому могу дать, грубо говоря, по физиономии. Нет, я свободен, и мне никто не может дать по физиономии, а значит – и я тоже не могу.

Православное христианское толкование свободы – это, прежде всего, понимание, для чего нужна свобода, где нравственный ее ориентир. В Евангелии четко заложена нравственная подлинная положительная цель в жизни человека на земле. А если это исчезает, то свобода совести превращается в свободу от совести. На либертаристском Западе та же свобода совести исчезает. Христианин там публично не может высказываться о многих явлениях жизни современного общества, он тут же будет обвинен в неполиткорректности, его объявят отсталым, архаичным, не понимающим все богатство свободных проявлений разных индивидуумов. Вот такое смешение греха и добродетели.

Свобода – категория глубоко христианская. Почему я так много говорю о свободе? Да потому что набившая оскомину тема прав человека и свобод подменяет рассуждения о ее сущности и источнике. А свобода – это дух внутренний, связанный с Богом. Русские философы Л. Тихомиров и С. Левицкий полностью разбивают претензии либералов на первенство в формулировании свободы в системе общественно-государственных отношений. Сама потребность личности в свободе, политической и гражданской, что очень важно для построения гражданского общества, правового государства, о чем мы говорим все время, является производной от свободы внутренней. Источником же этой способности к самостоянию является дух. Тихомиров, показывает, что именно внутренняя свобода – гарант свободного существования общества. И общество, и государство предоставляют свободу только потому, что со стороны личности есть постоянный запрос на нее. И рождается эта свобода в области духовно-религиозного существования.

Опасность атеистического отношения к свободе существует не только для духовного роста человека, но и для свободы гражданской и политической, о который мы бесконечно говорим.

Сегодня мы видим повсюду, как, мечтая о свободном общественном строе, наиболее рьяные деятели относятся пренебрежительно к значению религии, стараются подорвать религиозные чувства и сознание, придумывают некую новую гражданскую мораль.

Сфера образования абсолютно неразрывно связана с просвещением и воспитанием, которые наряду с объемом знаний для интеллекта дает мировоззренческую систему ценностей. Человек, снабженный знаниями, но будучи без нравственных основ, – он как волк опасен для общества.

В России невозможно ограничиваться рамками технократического мышления. Поэтому концепция воспитания и образования ради духовно-нравственного преображения общества имеет у нас прямое отношение к таким конкретным задачам, как преодоление демографического спада, главной причиной которого является, по оценкам демографов, вовсе не оскудение материальной жизни, а, прежде всего, смена ценностных установок в результате проповеди освобожденности от нравственных ограничений и гедонистического начала, то есть проповеди жизни, как источника наслаждения. Становление гражданского общества, уважение прав человека неотделимы от культуры самоограничения.

В этой же плоскости лежит и решение проблемы обеспечения межнационального мира. Мы видим, что сегодня творится в Западной Европе. Атеистические общества не только не являются там гарантами от межнациональной розни, а напротив, создают для этого благоприятную среду. В самых примерных демократических странах совершаются убийства со стороны как эмигрантов, так и аборигенов, славящихся своей великой европейской культурой.

Обеспечение межнационального мира неотделимо от задачи сохранения живого источника национального чувства. Потому я всегда была против того, чтобы заменить понятие «русский» на «россиянин», но я и против бездумного противопоставления их.

Российский имперский опыт имеет куда большее значение, чем несостоявшийся «плавильный котел» США. Мы сумели сохранить наследие империи. И мы не можем позволить себе роскошь игнорировать российскую многонациональность, но и пренебрежительно относиться к русскому державотворящему этносу – основателю и стержню российской государственности тоже не можем. Русский человек прошел от Буга до Тихого океана, вовлек в свою орбиту сотни народов, которые продолжали молиться своим Богам, но принадлежность к целому стала источником их ценностей.

Подъем экономики, социальная реабилитация миллионов отверженных за предыдущий период и снова выброшенных на обочину в связи с кризисом, искоренение главной причины пресловутой коррупции – это тоже связано с концепцией нашего воспитания и образования. Наконец, модернизация и боеспособность армии, восстановление престижа звания солдата, защитника Отечества, обесцененного либеральной пропагандой самого понятия Отечества. Сегодня чтобы повернуть вспять тенденции социальной распущенности – пьянства, безответственного отношения к себе и к близким, – для этого нужно изменить ценностные ориентиры, помочь тем, у кого они пока глубоко запрятаны, а я убеждена, что они есть практически у каждого.

Разумеется, методы воспитания и образования должны быть и привлекательными, и современными. Но они должны опираться на русскую педагогическую традицию, которая в наибольшей степени, куда большей, чем копирование неудачных, не совсем к тому же бескорыстных методик и всяких болонских процессов подходит нашему государству и реальному состоянию нашего общества.

Мы живем в информационном пространстве, поэтому роль СМИ колоссальна и ответственность на них должна быть возложена особая. Потому что манипуляция сознанием есть главный инструмент политики. Деньги, которые крутятся в сфере информационного обеспечения, сравнимы разве что с теми, какие идут на оборону. Тиражируемые образцы для подражания – этакие беззаботные гедонисты, не отягощенные сомнениями нравственного порядка – ложный путь просвещения, полностью, кстати, отсутствующий на Западе. Я восемь лет проработала в США и знаю не понаслышке, что американское студенчество – это наиболее обремененные долгами, кредитами, обязательствами, работой по ночам в кафе во время летних каникул, стригущие чужие лужайки члены общества. Гедонистический идеал вовсе не свойственен западному человеку, как нам пытались представить, для того чтобы мы почувствовали контраст с нашей советской бытовой скудостью, той, по которой кто-то теперь так ностальгирует. Тут мы мало что можем сделать, если не потесним с экранов телевизора программы привлекательно безнравственного содержания.

Мы все помним, как создавался тип экономически успешного человека. Дилерами, менеджерами, как оказалось, очень легко стать в одночасье, а вот суметь ограничивать себя в своих поступках оказалось гораздо труднее. Нужно помнить однако, что производительная инициатива принадлежит прежде всего труду духовному. Рушатся экономические основы жизни России, потому что разложились духовные ее основы, нравственная и религиозная дисциплина трудящейся личности – эти мысли высказаны в 1918 году Николаем Бердяевым. Но они всецело приложимы к России 90-х, с их культом удачливого и богатого, абсолютно чуждого русской культуре вообще и русской культуре хозяйствования в частности, предпринимателя. Хозяйство, по словам Сергея Булгакова, есть явление духовной жизни в той же мере, в какой и все другие стороны человеческой деятельности. У нас же происходит люмпенизация нации вследствие реформ, но и люмпен тоже не может защитить себя, он тоже вне социума оказался. Остановить это можно только совместными усилиями церкви и государства.

Культ богатства без чести, проповедовавшийся в 90-е годы, оказался особенно губителен для России после принудительной атеизации четырех поколений.

Одно из следствий – это утрата образованным слоем места в социальной иерархии, снижение его статуса в общественном сознании, утрата социальной энергии интеллектуального ядра нации. Через 15–20 лет у нас будет нехватка высококвалифицированных научных кадров во всех отраслях экономики. И тогда мы схватимся за голову. Образование было всегда великим ресурсом России и Советского Союза. По сравнению с нами, даже с любым троечником, в 80-е годы в Секретариате ООН иностранцы выглядели просто как неграмотные люди. Мы были корифеями для них во всех областях. Спасибо советским учителям, низко кланяюсь им всем. Благодаря им я в Совете Европы единственная могла цитировать баллады Шиллера и гетевского «Прометея» наизусть, ни один немецкий депутат столько не знал.

Конечно, у нас много было в образовании того, что надо было преодолевать. Но русская педагогическая традиция достойна своего продолжения. Нельзя допустить так называемой интернационализации рынка образовательных услуг, который служит глобальному управлению без учета культуры собственной страны. Дальше произойдет просто деградация национального образования. В стране с такой протяженностью начнет дичать провинция, удаленная и так на тысячи километров от Москвы.

Правовое государство немыслимо без нравственных скреп. Горе такому государству, где от преступления удерживает лишь страх перед уголовным наказанием. Общество, в котором утрачено понятие стыда и греха, может удерживаться только полицией. Но и полицейские – порождение того же самого общества, утратившего понятие греха и стыда.

Я хочу поблагодарить всех учителей за их нелегкий труд. Мне довелось как-то в Нью-Йорке заменять учительницу истории в 6 и 7 классе, поэтому я представляю, как это трудно – учить. Я называла их на «Вы», а они кидали бумажных голубков через мою голову.

Но когда я перехватила, но не стала читать письмо, которое девочки передали друг другу с именами понравившихся им мальчиков, а порвала его на мелкие кусочки и сказала: «Чужие письма не читают, за это в прошлые века вызывали на дуэль, чтобы честь дамы не уронить», – они меня вдруг полюбили и перестали кидать этих голубков. Потому что язык нравственности – он один для всех.

Столетие. Ru,

04.09.2010

О русской истории и русском мире

— Наталия Алексеевна, в последнее время о «русском мире» заговорили на самом высоком кремлевском уровне. В чем актуальность русской темы, каковы особенности этого мира, как далеко простираются его границы?

– Как-то в Америке я зашла в магазинчик, где продавщицами оказались девушки с Брайтон-бич – квартала евреев-эмигрантов из СССР. Меня встретили как свою, и в их разговорах звучала фраза: «У нас в России». Русский мир шире границ самой России, русская цивилизация с богатейшей культурой и традициями держит в своей орбите даже тех, кто хотел бы отделить себя от страны. Русский мир представлен сейчас повсюду. Равно как и Россия с ее громадной территорией, природными, экономическими, культурными ресурсами всегда будет влиять на мировые политические процессы. Нет прямой связи между экономикой и политическим весом страны, как это пытаются представить наши либералы. В какой-нибудь Швейцарии может быть выше ВВП на душу населения и все в порядке с правами человека, но никто не спрашивает мнение Швейцарии ни по Косово, ни по Ирану, ни по другим проблемам. Давно пора понять: быть великой державой – это не мишура, которую легко сбросить, это тяжкий крест России, и стоит только нам от великодержавия отказаться – начнется передел мира, что продемонстрировали 90-е.

Россия всегда выполняла роль геополитического баланса между Европой и Азией. Мы – неотъемлемая часть Европы, но в то же время – альтернатива западно-христианской католико-протестантской цивилизации. А, как известно, конфликты между родственниками всегда больше насыщены эмоциями. Этим объясняются многовековые напряженные отношения России с Европой, которая не может смириться с тем, что мы – другие.

Попытки переделать Россию, лишить национальной самобытности в 1917 году развалили великую империю. А в 90-х наши скороспелые либералы – эти представители «демократического» мирового интернационала – под видом «борьбы с тоталитаризмом» расчленили Россию, которая тогда выступала в ипостаси СССР. И 25 миллионов русских, не покидая своих исконных земель, оказались за рубежами Отечества, в чужих государствах, где стали подвергаться этническим преследованиям. Это величайшая трагедия за все время существования русского мира, не имеющая аналогов в мировой истории. Впервые русский народ был объявлен «разделенной нацией». Это констатируется в документах Второго Всемирного русского собора, который проходил под эгидой Русской православной церкви в 1995 году.

– Какие проблемы сейчас тревожат русский мир, какие стоят задачи?

– Для русского мира сейчас главнейшая задача – прекратить нигилизм и поругание собственной истории. Да, у нас были грехи. А у кого их нет? Екатерина Медичи за одну Варфоломеевскую ночь погубила раз в пять больше народа, чем Иван Грозный за все время своего царствования. Английский король Генрих VIII обезглавил кучу жен, а заодно и гуманиста Томаса Мора. Но кто на Западе стыдится своих изуверов? Все говорят только об их победных завоеваниях. Это вытекает из протестантского учения о спасении, где преодоление собственных грехов отходит на второй план, уступая место подсчету своих «добрых дел». Православие, наоборот, требует смирять гордыню, отсюда – извечное русское самокопание, самокритика. Запад намеренно демонизирует образ «русских деспотов». Почему все говорят о сталинских репрессиях и умалчивают о ленинских? Потому что Ленин развалил великую империю, раздал часть территорий. При Сталине после войны Россия в образе СССР стала великой державой. Политизированный пересмотр истории, постоянные попытки подвести Россию к публичному покаянию и самотерзанию имеют единственную цель – лишить народ политической воли, отколоть от страны исторические территории.

История уже не раз доказала: возрождение великой России возможно только на основе национальных традиций. Нельзя запрещать русским называться «русскими». Дискуссии о том, кто мы – русские или «россияне», – надуманны и безосновательны. Это две взаимосвязанные ипостаси. Россияне – граждане страны, налогоплательщики, избиратели. А русские – носители культуры, обычаев. Если человек становится плохим русским, утрачивает культурные корни, он неизбежно станет плохим россиянином, плохим гражданином. Потому что родина для него будет там, где ниже налоги. Мы платим по царским долгам – значит, есть все основания четко объявить: сегодняшняя Россия – правопреемница великой Российской империи. До 1917 года Россия была единой, и ее границы никто не оспаривал. Провозглашение правопреемственности от 1917 года не означает немедленного пересмотра нынешних реалий. Но это позволило бы преодолеть безгосударственный статус разделенного русского народа и иначе бы представило проблемы Приднестровья, Южной Осетии, Абхазии, Крыма, русинов в Закарпатье и комплекс отношений с Прибалтикой. Можно сослаться на успешный опыт ФРГ, которая почти полвека после войны никогда не пропускала в государственные документы формулировки о признании окончательного разделения немецкой нации.

– Не боитесь, что Россию обвинят в агрессивных имперских амбициях?

– Недавно я выступала на тему соборной сущности Российской империи на крупном тихоокеанском форуме. Подошел пожилой англосакс из Австралии, поцеловал руку и сказал: «Браво, мне смертельно надоели те русские, которые презирают собственную историю!». Россия изначально складывалась как империя в отличие от моноэтнических государств Европы, была соборной империей и, опять же, в отличие от стран Европы, никогда не имела колоний. Это историческое достижение русского мира. Все земли и народы в России имели равные права. Национальная культура этнических меньшинств не подавлялась, а поддерживалась.

Соборная империя обеспечила этносам защиту, помогла сохранять самобытность. Не случайно во время Великой смуты, когда Запад в лице поляков бесчинствовал в кремлевских соборах, старейшины казанских татар, которые еще помнили покорение Казани Иваном Грозным, тем не менее, собрали деньги на ополчение и послали Минину и Пожарскому. Вспомните факты: во всех английских колониях – будь то Индия или Южная Африка – практиковался расизм, имелись вагоны, парки, скамейки с табличками «только для белых». А что сделали англосаксы с американскими индейцами? Разделение народов на «цивилизованных» и «варваров» было характерным для европейского менталитета. Даже «интернационалист» Энгельс ненавидел за «реакционность» русский народ, да и в целом славян не жаловал, о чем не стеснялся даже писать! Закономерно, что именно в Европе появилась и расцвела нацистская идеология, согласно которой «неполноценные» народы либо уничтожались, либо должны были стать рабами.

России и русскому миру есть чем гордиться в области политической культуры. На протяжении истории у нас практиковались разные формы народного самоуправления – новгородское вече, земские собрания, сельские сходы. У нас никогда не было работорговли, как в США. В православной России не преследовали иноверцев, у нас никогда не было религиозных войн – в отличие от Европы. Мы не сбрасывали ни на кого атомной бомбы, в России испокон православием воспитывалось гуманное отношение к поверженному противнику.

– Как, на ваш взгляд, должны строиться отношения России с русским зарубежьем? Что Россия может и должна дать диаспоре, и наоборот?

– Я рада, что меня, хоть я и не просилась, включили в Попечительский совет недавно учрежденного президентом нашей страны фонда «Русский мир», который будет заниматься поддержанием русского языка и культуры в зарубежье. Русские школы в странах Балтии могут исчезнуть не только потому, что их притесняют, но и из-за банального отсутствия преподавателей, которых там некому готовить. Общины за рубежом – причем не только русские, но и тех народов, которые жили в составе СССР, – тянутся к русской цивилизации. Им нужна литература, телепередачи на русском, специальные русскоязычные интернет-ресурсы. Многие страны успешно работают со своими зарубежными общинами, а Россия пока не использует этот резерв. Известно: еврейская, армянская и греческая общины в США очень многое делают для того, чтобы Вашингтон проводил дружественную политику в отношении стран, являющихся для эмигрантов «материнскими». Русское зарубежье очень неоднородно. Есть несколько волн эмиграции, которые с разных позиций критикуют Россию. Не все могут и хотят различать грань между государственным устройством (которое может меняться) и Отечеством, землей предков, которое неизменно. Но сейчас заметны ростки консолидации русской иммиграции разных волн: несправедливое унижение России со стороны Запада вызывает протест. Одно дело – когда сам критикуешь свою страну, другое дело – когда набрасываются чужие, те, которые и сами небезгрешны.

В Библии сказано: время разбрасывать камни и обниматься, время собирать камни и уклоняться от объятий. России достаточно всего лишь уклоняться от объятий Запада.

«Гудок», 06.08.2007

Об особой ответственности историков

То, что не удалось немцам за две мировые войны в XX веке, сегодня осуществили англосаксы, правда, другими методами. Геополитические амбиции держав остались прежними, считает знаменитый российский историк и политолог Наталия Нарочницкая, доктор исторических наук, глава Европейского института демократии и сотрудничества (Париж). С ней корреспондент «Экспресс-недели» встретилась в Вильнюсе.

– Только что закончилась вильнюсская конференция «Первая мировая война. Общая история. Общая память», в которой вы участвовали. Зачем нам сегодня ворошить такое далекое прошлое?

– Зачем нам изучать историю Первой мировой войны? Для того, чтобы понять сегодняшний день, потому что те геополитические, силовые линии, которые направляли амбиции тогдашних держав, можно проследить и сегодня. Не говоря уже о том, что все, что не удалось немцам за два масштабных «Дранг нах остен» XX века, прекрасно осуществили сегодня – совсем другими методами – англосаксы.

Нам надо изучать эти события и для того, чтобы Первая мировая встала перед нами в правильном историческом сознании. Должен восторжествовать принцип историзма, потому что не секрет: в последние десятилетия историкам, оперирующим недавно открывшимися фактами, стало свойственно переносить на сознание и мотивацию действий политических деятелей прошлого сегодняшнее мировоззрение, сегодняшние политические воззрения, а это искажение принципов историзма. Отношение сегодняшнего человека к событиям прошлого очень сильно влияет на толкование, казалось бы, бесспорных фактов, поэтому мы должны пытаться ставить себя на место тех людей, пытаться понять, как они мыслили: что для них было добро, что зло. И тогда мы возвратим историческому исследованию гуманистический аспект, который в XX веке уступил место сухому рационалистическому изложению фактов.

Эта конференция возвращает истории гуманистический человеческий аспект. Мы уже изучили все факты, которые дали нам представление о самой летописи военных действий, политических актов, договоренностей держав, решений. Но мы должны изучать письма, дневники, воссоздавать живые образы людей, и тогда это погрузит нас в дух той эпохи, что гораздо больше приблизит к пониманию истины, чем сухое изложение фактов. Это возродит и древнее отношение к истории, в которой не меньшее внимание, нежели фактам, уделялось характеру, поведению, бытописанию нравов. Первая мировая война была колоссальной катастрофой, она и сегодня играет огромную роль в общественном сознании.

– Сегодня история используется в качестве мощного политического инструмента, ее переписывают и трактуют в интересах политической выгоды. А вообще возможен объективный взгляд на историю?

– То, что я сегодня услышала на форуме, свидетельствует о том, что наша историческая память постепенно освобождается от излишней политизации, от давления современных стереотипов и клише на наше историческое сознание. И это говорит о том, что мы взрослеем как нация, что мы способны к изучению истории без гнева и пристрастия.

Мой опыт работы в западноевропейской среде экспертов-историков и серьезных журналистов, которые освещают дискуссии на исторические темы, говорит о том, что в каждой стране было, есть и всегда будет некое разделение на историю для историков, историю для преподавания и историю, которую преподносят в погоне за сенсацией СМИ. Было бы хорошо, чтобы они сближались и не очень сильно отличались. Французский социолог, член Госсовета Франции Оливье Форкат прямо заявляет, что они не подвергают своих школьников тяжелому испытанию раздвоением национального самосознания, не делают акцент на несостоятельности Франции между двумя мировыми войнами.

Он говорит, что «мы научены горьким опытом, когда после Версальской конференции французская интеллигенция топтала и уничижала себя, коря этой несостоятельностью, что довело нацию до исторической апатии, посеяло пораженческие настроения и вывело на авансцену политической жизни пораженческие круги, а в конечном итоге привело к драме – историческому парадоксу, когда выдающийся военачальник Первой мировой войны, герой Верденского сражения маршал Петен вдруг стал капитулянтом Виши. (В июне 1940 года, после разгрома Франции во Второй мировой войне Петен обеспечил полную поддержку Гитлеру, возглавив коллаборационистское правительство (режим Виши)». Такого, говорит Оливье Форкат, допускать нельзя.

Но нельзя допускать и искажения истории. Бережное, спокойное отношение к истории наступает тогда, когда национальное самосознание преодолевает период самоутверждения, а интеллектуальный культурный потенциал нации идет уже не на обличения, а на созидание исторической концепции будущего. Если мы будем идти по этому пути, то всегда найдем общий язык. Будем вместе оплакивать тех наших предков, которые остались верными присяге, отечеству, армии – в конце концов, тем клятвам, которые даются Господу во время причастия, предков, отдававших жизнь за метафизические ценности: честь, долг, отечество, верность. Сейчас либеральная трактовка личности вульгарно внушает, что в мире нет таких ценностей, за которые стоило бы отдавать жизнь. Это путь к уничтожению всей человеческой культуры, потому что способность к самопожертвованию за идеалы всегда отличала человека от животного. И история как раз есть питомник мировоззрения человека и кузница его идеалов.

Национальное самосознание, освященное высшими ценностями, побуждает к творческому познанию мировой истории. Но если оно озабочено только поиском врагов, то может дойти и до зоологической границы: «свой-чужой».

– В последнее время в Литве все чаще пытаются навязать России как правопреемнице СССР ответственность за начало Второй мировой войны и как лыко в строку здесь ложится пакт Молотова-Риббентропа…

– Наш фонд издал сборник статей к годовщине Мюнхенского сговора в 2008 году, которую Запад как– то пропустил, а ведь именно тогда и началось движение ко Второй мировой войне. Мюнхенский сговор нанес удар по хотя и хрупкой, но как-то существовавшей системе коллективной безопасности. Это было согласие западных держав не только на раздел Чехословакии, но, фактически, на ее оккупацию. Что касается пакта Молотова-Риббентропа, то, по-моему, именно литовцам было бы странно акцентировать внимание на нем. Дело в том, что только после него в советско-литовском договоре Литве был передан Вильнюс. Я готова процитировать вычитанное в американском сборнике дипломатических документов США донесение временного поверенного в делах США в Литве господина Норама о событиях, происходивших в Каунасе на следующий день после подписания советско-литовского договора: «С утра город был украшен национальными флагами, всюду играла музыка, люди обнимались и поздравляли друг друга. К вечеру готовились праздничные манифестации». Естественно, главной причиной таких настроений была передача Литве Вильно и Виленского края.

Мне кажется, расчеты Литвы нажить политический капитал на таком извращении истории опрометчивы. Дело в том, что советско-германский договор был итогом безуспешных попыток тогдашнего советского руководства создать всеобъемлющее, сдерживающее гитлеровские амбиции соглашение о коллективной безопасности. Как недавно стало известно, когда были рассекречены и обнародованы архивы внешней разведки, этому категорически противодействовали прежде всего британцы, которым была поставлена задача попустительствовать продвижению Гитлера на Восток.

Интересно, что лорд Галифакс и Черчилль не нашли в советско-германском договоре ничего, нарушающего международное право. Лорд Галифакс, объясняя действия Советского Союза, сказал: «Я должен напомнить, что они ввели войска точно до той линии, которую мы сами рекомендовали». То есть этот договор ничем не отличался от таких договоров, как Тильзитский мир, Венский конгресс, Берлинский конгресс, подписанный по итогам русско-турецкой войны, как Дейтон, – к сожалению, одни державы всегда рисуют границы за счет других.

Я уже говорила, как опасно интерпретировать старые события с точки зрения наших сегодняшних политических воззрений и желаний. Если мы с философским скепсисом и мудростью сможем взирать на историю, полную несовершенств и натяжек, то сумеем выделить главное. А главное, на мой взгляд, то, что Литва в итоге XX века получила то, чего она не получала в предыдущие века.

Все исторические оценки, которым мы следуем, – это оценки и наших союзников по антигитлеровской коалиции. Даже во времена «холодной войны», когда в планах военных стороны не исключали возможности взаимного уничтожения, никто никогда не обвинял Советский Союз за развязывание Второй мировой войны, никто никогда не отождествлял коммунизм и гитлеровский нацизм, потому что это абсолютно разные вещи – наоборот, славили наших героев, Сталинградскую битву, волю к победе советского народа.

– Как правопреемницу СССР Россию призывают покаяться: в Литве принят закон о «возмещении ущерба, нанесенного Литве во время советской оккупации». Насколько, на ваш взгляд, это юридически обоснованно: может ли отделившаяся от СССР страна унаследовать вину?

– Я думаю, это бесперспективное дело – предъявлять какие-то экономические претензии. Я не думаю, что кто-то настолько наивен. Ведь если объявить о пересмотре итогов войны – не знаю, кому это выгодно – можно пересмотреть итоги всех войн до Золотой орды. И очень многие границы тут пришлось бы поменять.

По признанию мудрейшего британского историка Тойнби, именно Запад на протяжении всей древней истории России – еще со времен Киевской Руси, Московии и потом Российской империи – неуклонно давил на Россию. И только в короткий период с 1945 года Запад впервые почувствовал на себе некоторое давление России, которое она тысячу лет испытывала от Запада.

Я была очень остра в своих суждениях на эту тему в 90-е годы, но как-то устала от этого. Нет, я не изменила своей позиции, но считаю, что христианские нации не могут себе позволить пребывать десятилетиями в состоянии какой-то ненависти. Это противоестественно для человека и тех наций, у которых действительно есть настоящее. Литва, в отличие от Латвии и Эстонии, у которых не было государственности, – они-то как нации сформировались только в составе Российской империи, – имеет древнюю государственность. Литва была сильным средневековым государством. Зачем тем, у кого есть история, своя древняя культура, катехизис, написанный Мажвидасом на национальном языке еще в XVI веке, есть не только свое историческое прошлое, но и концепция будущего, такой способ самоутверждения?

– Судя по социологическим исследованиям и высказываниям в литовских СМИ, в Литве Россию не любят – это следствие исторических обид?

– СМИ во всем мире – и в России, и в Европе, и в Америке, – безусловно, никак не отражают всей палитры и широты общественного мнения. В той же Западной Европе гораздо больше лояльных, готовых с интересом воспринимать позитивное мнение о России людей, чем можно было бы подумать, читая какую– нибудь «Франкфуртер альгемайне цайтунг» или «Фигаро». И я в этом убеждаюсь постоянно: и во время дискуссий, и знакомясь с людьми в разны странах.

Знаете, Европа построила свой рай на земле: чистенький, с идеально ровными газонами (правда, сегодня этот рай очень сильно трещит по швам), но при этом не избавилась от неуверенности перед нашей огромностью, которая как бы нависает, перед нашим вечным поиском каких-то феерических путей. Евроцентризм и неготовность признать самоценность чего-то незападного – это всегда было, к сожалению, свойственно западному сознанию.

И неслучайно западноевропейские государства изначально шли по пути моноэтничных, моноконфессиональных государств. Если Россия сохранила у себя к концу XX века практически все народы, которые в нее входили, то Запад стал кладбищем для многочисленных народов, которые были ассимилированы, почти всегда насильственно. Удалось ли бы эстонцам, литовцам и латышам в составе Германской империи сохранить себя как нации с культурой, академией наук, инженерной мыслью, со способностью, полностью разойдясь, продолжать себя как полноценные нации? Я уверена, что нет.

Елена ЮРКЯВИЧЕНЕ,

«Экспресс-неделя»,

07.12.2012

Ярость благородная

Война 1812 года – первая война, которая была Россией наречена Отечественной, таковой она и останется навсегда в русском сознании.

Исследователи за два столетия уже, наверное, вскрыли все доступные документы, с разных точек зрения рассмотрели канву событий. Трудно предположить, что какие-то ранее неизвестные факты могут радикально изменить представление о летописи войны 1812 года. Однако у современного человека и исследователя есть возможность осмыслить этот период не только с высоты накопленных за два столетия знаний, но и более отстранённо, более панорамно.

России приходилось воевать немало, практически каждое десятилетие в течение многих столетий. Однако войны Нового времени, в том числе и героические походы А. В. Суворова, которые прославили русского солдата на всю Европу, не затрагивали судьбы страны в целом. Они служили либо решению своих геополитических задач, либо чужих, участвуя в коалициях и замыслах других держав, то есть были борьбой за интересы, но не «за живот».

Если же нация способна ощутить угрозу Отечеству как общенациональную беду, то это уже симптом известного духовного строя народа, который определяется тем, что он почитает наиценнейшим. Ибо беда случается не с государством, а именно с Отечеством – понятием, включающим не только и не столько землю и построенную на ней жизнь, но чувство рода, живую сопричастность деяниям предков и судьбе потомков. Рациональные иностранцы, например, в 1812 году видели варварство в пожаре Москвы. Но ведь в таком порыве нет места сомнениям о цене победы. Помещики жгли свои поместья, крестьяне бросали своё хозяйство, не думая о том, что потом нечего будет есть, брали вилы и шли на неприятеля. Упоминая «самосожжение» Москвы, Иван Ильин писал, что «Россия победила Наполеона именно этой совершеннейшей внутренней свободой… Нигде люди не отказываются так легко от земных благ… нигде не забываются так окончательно потери и убытки, как у русских».

Отечество вечно в отличие от государства – преходящей формы, творения рук человеческих, которая наследует предыдущие грехи и накапливает собственные.

Государство всегда несовершенно и всегда будет вызывать критику, даже отторжение у части общества. Отечество же – это вечный дар, данный нам для постоянного исторического делания. Подлинное национальное сознание – это не слепое любование, не завышенная самооценка, это – жгучее чувство принадлежности ко всей истории Отечества и его будущему. Такое чувство пробуждается, когда встаёт вопрос: «Быть или не быть?»

В годину «грозы 1812 года» это чувство пронизало всё общество – от аристократии, преклонявшейся перед французским гламуром, до крестьян, знающих только Псалтырь. Лермонтов неслучайно написал своё знаменитое «Бородино» от лица простого солдата, свободного от всякого «классового» чувства, об отсутствии которого в войне 1812 года так сокрушалась «красная профессура» ультрамарксистской школы Покровского, считавшая Наполеона «освободителем», который нёс якобы прогресс в «отсталую» Россию. Но нет, царь, офицер, аристократ и простой мужик были едины: «Полковник наш рождён был хватом: слуга царю, отец солдатам…»

Такое же чувство – «ярость благородная» – «вскипело, как волна» во время гитлеровского нашествия, хотя многие пребывали в ужасе от революции и её следствий, не принимали государство. И именно Великая Отечественная война, востребовав национальное чувство, порушенное классовым интернационализмом, очистила от скверны Гражданской войны и воссоединила в душах людей разорванную, казалось, навеки нить русской и советской истории. Неслучайно тогда были возвращены с «исторической свалки» великие имена Суворова, Кутузова, Давыдова. Память об Отечественной войне 1812 года вдохновила и на великую Победу мая 1945-го…

В нынешний век скепсиса и нигилизма нелишне помнить, что нация, способная ценить и чтить свою историю, в итоге всегда побеждает и остаётся самостоятельным субъектом мировой истории.

Победа в Отечественной войне консолидирует национальную волю и даёт огромный заряд энергии, несмотря на материальные потери и гибель людей – самых смелых и пылких. И Россия вышла из войны 1812 года и последующего победного шествия по Европе способной к историческому рывку – как всегда в русской истории, противоречивому, усилившему внутренние напряжения, рождая новые идеи общественного переустройства. Именно эта способность подвигла Россию на дальнейшее закрепление на Дальнем Востоке, Чёрном море и в Закавказье, оградив его от Персии и Турции, несмотря на все козни Англии. На Венском конгрессе 1815 года она уже действительно могла вести себя как держава, «без которой ни одна пушка в Европе не стреляла». Россия стала превращаться в такой фактор мирового соотношения сил, который и поныне вызывает кое у кого нервозность.

1812 год оставил глубочайший след и в сознании людей, породил мощный творческий импульс, давший миру великую русскую литературу в лице А. С. Пушкина и Л. Н. Толстого. У Пушкина, кстати, есть потрясающее стихотворение «Бородинская годовщина», по которому можно изучать геополитику с XIX века по сей день: «Куда отдвинем строй твердынь? За Буг, до Ворсклы, до Лимана? За кем останется Волынь? За кем наследие Богдана?»

XIX век, век империй и «тиранов», был ещё веком почти «рыцарских» войн по сравнению с войнами XX столетия и сегодняшним веком насаждаемой бомбами вселенской демократии.

В народной памяти не осталось воспоминаний о жестокости пришельцев, хотя «на войне, как на войне» – были и мародёрство, и смерть гражданского населения, и взаимная жестокость, но война ещё велась с соблюдением христианских представлений о морали, о человеке, о смерти. Маленький шедевр советского кинематографа фильм «Гусарская баллада» неслучайно стал удивительно светлым отображением исторической памяти о войне 1812 года. И своя сторона, и противник представлены одинаково достойными образами: с верностью присяге и долгу, этическим нормам. Как на дуэли.

Но война 1812 года, если говорить о жертвах и геополитике, имела всеевропейский характер. По масштабу геополитических амбиций «тяготеющего над царствами кумира» и по втянутым участникам наполеоновского нашествия на Россию это была почти мировая война. В ходе нашествия «двунадесяти языков» французы составляли лишь половину Великой армии. В ней же была вся покорённая Европа – голландцы и бельгийцы, баварцы, саксонцы и хорваты, итальянцы и принудительно мобилизованные испанцы и португальцы, австрийцы в лице восточноевропейцев, румын и мадьяр и, конечно, неугомонные, когда дело касается вреда России, поляки, давшие 100 тысяч солдат.

Кумир же последних – Наполеон Бонапарт, «не любивший Польши, а любивший поляков, проливавших за него кровь» (А. Герцен), считал Польшу разменной картой против России, о чём свидетельствуют его предложения в ходе переговоров по Тильзитскому миру.

Наполеон, ярчайшая фигура не только французской, но и европейской истории, вернул залитой революционной кровью Франции мотив национального единения и величия, за что его правомерно почитают французы.

Но в соответствии с западным «прометеевским» типом (В. Шубарт) Бонапарт обратил революционный пафос в завоевательный. Возжелав возглавить Европу, он безуспешно пытался подорвать мощь своего главного соперника – Британии, втягивая в «континентальную блокаду» Россию, безуспешно предлагал в Тильзите Александру I убрать с карты Европы Пруссию. Наполеон, может быть, первым в истории осознал, что невозможно стать правителем мира, не устранив с мирового поля Россию, не лишив её роли великой державы. Россия уже мешала, как будет она мешать в XX и в XXI веках любому, кто мнит управлять миром. Не пожалевшая жизней за Отечество, она уже тогда оказалась силой, равновеликой совокупной мощи Европы, что и выразил Пушкин с его необычайным историческим чутьём:

Великий день Бородина

Мы братской тризной поминая,

Твердили: «Шли же племена,

Бедой России угрожая;

Не вся ль Европа тут была?

А чья звезда её вела!..

Но стали ж мы пятою твёрдой

И грудью приняли напор

Племён, послушных воле гордой,

И равен был неравный спор…»

Выдающийся русский политический географ П. П. Семёнов-Тян-Шанский, председатель Русского географического общества, рассматривал большие, когда-либо существовавшие геополитические проекты, среди которых со времён Пунических войн было стремление кольцеобразно овладеть обоими побережьями Средиземного моря, что делали и арабы, и турки и что начал реализовывать Наполеон. Если бы он по наущению своей соперницы Англии, как пишет Семёнов-Тян-Шанский, не двинулся на Россию, Бонапарт вполне мог стать «господином мира». Было бы интересно найти документальные подтверждения такому мнению и выяснить, не являлись ли англосаксы уже тогда заинтересованными в сталкивании крупных континентальных соперников в Европе, дабы не допустить формирования одной преимущественно влиятельной державы на Европейском континенте, что составляет суть британской стратегии. Это была роковая ошибка Наполеона.

Потерпев сокрушительное поражение, он бежал из России, бросив свою разгромленную, голодную, оборванную и замерзающую Великую армию. Россия же за века не знала такой гибели людей и такого разорения и опустошения.

Русская армия победоносно вошла в Париж, удивляя парижан казачьим обмундированием и желанием всё получить «бистро-бистро». Но Россия, тем не менее, спасла Францию, став на Венском конгрессе единственной, кто не позволил лишить её геополитического значения, что предпочитали Австрия и Пруссия. Император Александр содействовал уменьшению репараций, возложенных на Францию, сокращению срока оккупации союзными войсками французской территории. Меркантильность совершенно не была свойственна тогдашней русской политике, руководствовавшейся прежде всего принципом легитимизма и тогда ещё сохраняемой государственной морали.

Хотя Франция была неприятелем и завоевателем, французские политические идеи оказались весьма заразительными, и российские умы возмечтали о республиках, социализме, свержении самодержавия, ничуть не испугавшись террора. Это и дух декабризма с его ещё кабинетными, хотя весьма кровожадными утопиями, это и развивавшийся весь XIX век революционный проект, который реализовал себя через столетие в Октябрьской революции, скопировавшей и якобинский «революционный террор», и неизбежный итог, когда «революция, как Сатурн, пожирает собственных детей» (А. Франс), а гильотина репрессий рубит уже собственных «октябрьских» дантонов и робеспьеров.

Можно только пожалеть о том, что взаимное узнавание России и Европы, столкновение и взаимодействие культур, привычек, образа жизни непосредственно и осязаемо происходило в прошлые века тогда, когда русский народ, изгоняя захватчиков и оттесняя их к собственным границам, освобождал и другие страны и народы. Но это очень интересный процесс на самом живом человеческом уровне.

Если во французском языке русские оставили слово «бистро» – быстро, то в русском языке до наших дней сохранилось слово «шаромыжник» – вызывающий жалость проситель, от французского обращения «Шер ами» (Cherami! – Дорогой друг!), с которым замерзающие французы поздней осенью 1812 года, съев уже своих павших лошадей, просили поесть и обогреться.

Слово это, чисто по-русски беззлобно, отражает судьбу завоевателя, который приходит в Россию в блестящем мундире на белом коне, мнив себя правителем мира, а обратно, усеяв русскую равнину своими и нашими мёртвыми телами, возвращается с протянутой рукой, голодный, холодный, жалкий и недоумевающий, зачем он сюда пришёл с оружием… Уроки истории, хотя никого не учат, всё-таки назидательны.

Столетие. Ru,

27.09.2012

«Россия защищала результаты своей многовековой истории»

Неизвестная война… Так иногда называют один из самых кровопролитных конфликтов в истории человечества, ставший для России периодом серьёзнейших испытаний. Именно в Первую мировую высветились все узловые противоречия российской истории, произошла ломка некогда могущественной Российской империи, вышли на авансцену разрушительные общественные силы, и окончательно вызрели предпосылки для Февральской и Октябрьской революций. Поэтому обращение к драматическим событиям 1914–1918 годов нам важно для того, чтобы не повторять ошибок прошлого и сохранять национальное единство перед лицом любых социальных катаклизмов.

В свете приближающегося 100-летия со дня начала Первой мировой войны, которое мы будем отмечать 1 августа 2014 года, «НВ» запускает новый спецпроект – «Великая война. 1914–1918». В течение ближайших месяцев наша газета будет публиковать статьи историков, философов, военных экспертов и различные архивные материалы, связанные с одним из наиболее масштабных вооружённых конфликтов XX века. Цикл публикаций открывают размышления доктора исторических наук, президента «Фонда исторической перспективы» Наталии Алексеевны Нарочницкой.

– В преддверии 100-летия Первой мировой войны с сожалением приходится констатировать, что память об этом важнейшем для нашей страны событии занимает незаслуженно скромное место в российском историческом сознании. В чём же причина? Конечно, свою роль сыграло то, что Первую мировую войну затмили две революции в России и Великая Отечественная война, Великая Победа мая 1945-го, добытая невиданным в истории национальным сверхусилием. Однако по степени влияния на дальнейший ход российской и всемирной истории события 19141918 годов имеют колоссальное значение, предопределив и будущую Вторую мировую войну.

Но главная причина незаслуженного забвения Первой мировой войны в отечественном сознании состоит в том, что она подверглась в советское время искажённым идеологизированным трактовкам. Если посмотреть школьные и институтские учебники истории, начиная с 1920-х годов, то в них эта война охарактеризована как «империалистическая», «несправедливая» и «ненужная народу».

Причина очевидна. В русле революционной исторической «школы Покровского» и Института красной профессуры, заложивших классовый подход к истории, всё, что было до революции, объявлялось архаической борьбой за ложные и враждебные «трудящимся» интересы. И, главное, нужно было оправдать лозунг Ленина: «Поражение собственного правительства в войне» – катализаторе мировой пролетарской революции. Этот сомнительный с моральной точки зрения тезис можно было оправдать лишь объявлением Первой мировой войны «преступной империалистической бойней».

Неудивительно, что после десятилетий идеологической обработки память о Первой мировой войне в значительной мере стёрлась в российском историческом сознании. У нас почти не помнят и не чтут героев, павших в боях за честь и достоинство Отечества. Разве что изредка упоминается Алексей Брусилов, да и то благодаря его переходу потом на сторону большевиков. У нас почти полностью отсутствуют памятники, связанные с событиями 1914–1918 годов. Редкие исключения – возведённая в 2008 году стела в Царском Селе под Петербургом и мемориальный камень в Калининградской области на чудом сохранившихся братских могилах участников ожесточённых боёв за свою историю.

Сегодня, в связи с приближающимся столетним юбилеем Первой мировой появился повод научиться рассматривать эту «вторую Отечественную» панорамно, при этом сохраняя сопричастность и ничего не лакируя. Необходимо бережно восстанавливать память о тех событиях, подвергая пересмотру идеологически мотивированные оценки. А для этого в первую очередь нам предстоит развеять наиболее устойчивые и деструктивные мифы, которые мешают по достоинству оценить подвиг наших предков и осознать истинное значение событий 1914–1918 годов для истории России.

Но о каких мифах идёт речь?

Миф № 1. России не стоило ввязываться в эту войну

Некоторые залихватские «специалисты» по истории любят тиражировать тезис: «Участие России в Первой мировой войне – глупость и трагическая ошибка, которую можно было избежать». Или: «Нам не стоило вмешиваться в эту бойню ради спасения Сербии». Что тут скажешь? Не отделаться от впечатления, что подобные оценки – смесь наивности и самоуверенного желания выдвинуть антитезу доминирующей точке зрения.

Будучи одним из активнейших участников «европейского концерта держав», Россия не могла остаться в стороне от событий такого масштаба, которые разворачивались прямо у её границ и в регионе её ответственности и безопасности – на Балканах и в Проливах (Босфор и Дарданеллы. – Прим. ред.). И дело вовсе не в «империалистическом» стремлении заполучить новые рынки сбыта и приписываемой ложно России идее овладеть Константинополем. Россия обладала собственным, ещё не освоенным внутренним рынком, который обещал стать по масштабам европейским, и поэтому не была в состоянии острого экономического соперничества с другими государствами.

И территориальных претензий наша страна совсем не имела. Никогда не ставилась и конкретная цель овладеть Константинополем. Да, была мечта – водрузить православный крест на святой Софии! (Глядя на то, как турки сегодня не стесняются салютом праздновать порабощение Константинополя, невольно об этом размечтаешься…) Но геополитически это требовалось лишь для того, чтобы нельзя было перекрыть нам Проливы. При этом Россия всегда осознавала, что овладение Царьградом практически невозможно, и вызвало бы такое единодушное неприятие ведущих западноевропейских держав, особенно Англии, преодолеть которое не помогла бы никакая сказочная военная мощь.

Существует лишь записка дипломата Александра Нелидова к Государю от 1896 года, где он размышляет над шансом и возможностью взятия Константинополя. Эту записку «обсасывали» обличители «агрессивной политики царизма» из Института красной профессуры. Однако фактом является, что на совещании министров она вызвала сугубо отрицательное отношение! Сам Государь оставил ремарку: «ЕСЛИ бы это было возможно!» На совещании обсуждали опасность для России кризиса в Оттоманской Турции, который немедленно вызвал бы вход в Босфор флотов западноевропейских держав. Ставилась задача при таком развитии событий хотя бы успеть со всеми, чтобы не быть вытесненными!

Согласно документам, а не домыслам, вопрос о Константинополе вновь начал рассматриваться уже в ходе войны. В 1915 году, когда между Англией и Францией встал вопрос о разделе аравийских владений Турции и защите православных на бывших турецких территориях, Англия, кстати, уже тогда выторговала себе контроль над нефтеносными Мосулом и Кувейтом. Так что забота о «демократии в Ираке» имеет очень давние и весьма меркантильные подоплёки! Россия тогда и начала прощупывать возможности прочного и ответственного присутствия в Константинополе. Но достижимой конфигурацией видели не единоличный, опять же, а международный контроль, «но с русскими пушками на Босфоре». Кстати, некоторые историки считают, что после согласия на такой вариант Англия начинает финансировать революцию в России, чтобы не выполнять своё обещание…

Стратегические устремления к началу XX века сошлись на европейских морских рубежах России в Восточной и Юго-Восточной Европе и сохранились до начала XXI века. Интересы сформировавшегося треугольника Британии, России и Германии столкнулись на Балканах, в регионе Проливов, а также на Балтике, куда Германию влекли её амбиции на Востоке и где после Первой мировой войны сразу проявились интересы Британии и США.

Неизбежность вовлечения России в Первую мировую войну определена была критической необходимостью защитить результаты своей многовековой истории! Ей грозила утрата итогов трёхсотлетней работы на северо-западных и южных рубежах, стратегических выходов к Балтийскому и Чёрному морю, утрата права прохода через проливы. Недаром ещё выдающийся русский дипломат Александр Горчаков в своё время говорил, что черноморские проливы – это лёгкие державы, перекрыв которые Россию легко удушить.

Центральные державы во главе с кайзеровской Германией стремились одновременно к «Дранг нах Остен» и «нах Зюден», мечтая о выходе к тёплому Средиземному морю через Балканы и о вытеснении России с Балтики и из региона Проливов. Успех такого плана позволил бы германцам разрезать Европу по стратегическому меридиану от моря до моря, отбрасывая Россию в тундру, а французов в Атлантику. Кайзер Вильгельм усиленно строил флот и железную дорогу Берлин – Багдад, что грозило обесценить морские пути Англии к нефтяным районам Ближнего Востока.

Разумеется, безучастно наблюдать за этими событиями Россия не могла, ибо такая перспектива означала бы конец статуса великой державы и последующую утрату самостоятельности. Что же касается поддержки единоверной Сербии, то бросить её на произвол судьбы мы не могли не только по религиозным, но и по стратегическим соображениям. В случае её захвата нам пришлось бы встретить начатую не нами войну в более неблагоприятных условиях – захват Балкан создал бы стратегический плацдарм, и кайзер создал бы «берлинский халифат», став привратником Проливов вместо турецкого султана. И не забывайте, что Германия объявила войну России, а не наоборот!

Миф № 2. Действия России были обусловлены только геополитикой

Впрочем, движение к Первой мировой, помимо сугубо геополитических целей, имело и идеологические подоплёки. Огромное количество коммунистических, социал-демократических, масонских, либеральных организаций думало не о национальных интересах, а мечтало о крахе политических систем и традиций, чтобы на развалинах старого мира привести мир к единому образцу. Представителей этих «прогрессивных» кружков отличала лютая вражда к церкви, христианству, традиционным ценностям, монархии и государственному суверенитету – всему тому, что они считали атрибутами «мрачного прошлого».

Причём такие идеи в равной степени были присущи не только большевикам с их проектом пролетарского интернационала. Бесчисленные тайные общества прямо рассчитывали, что кровавые столкновения превратят Европу в «чистую доску», на которой после обрушения христианских монархий можно будет начертать новые идейные постулаты будущего мира.

Разумеется, оставаться в стороне от этих процессов Россия тоже не могла. Будучи православной монархией, она в годы Первой мировой войны отстаивала идеалы традиционной Европы: классическое международное право, национальный суверенитет, религиозные и семейные ценности. Даже формирование франко-русского союза для России – оплота христианской государственности – было затруднено республиканским статусом «безбожной» Франции, которую надо было сделать в глазах России «союзоспособной»! Ради сближения Парижа и Петербурга пришлось изрядно потрудиться Ватикану, для которого появление русско-французского союза было желательным сценарием. С его подачи кардиналы стали петь здравицы Французской республике, чем, кстати, повергли в шок многих правоверных католиков.

Россия не искала войны, это факт. У истоков идеи разоружения, международных миротворческих усилий и арбитража стоял российский император Николай II, движимый глубоким осознанием грядущей эпохи, когда война становилась не продолжением политики иными средствами, а величайшим мировым бедствием, гибелью миллионов людей, что обессмысливало даже победу. И в отличие от президента США Вудро Вильсона, который своей Программой из XIV пунктов маскировал задачу диктовать свои условия через международные механизмы с позиций своей колоссально возросшей силы, – ничего подобного в сознании благородного Государя не было.

Таким образом, Россия в Первой мировой войне сражалась за свои границы, за их безопасность, за свои уже обретённые выходы к морю, за суверенитет, веру и судьбы христиан.

Миф № 3. России следовало принять сторону не Антанты, а Германии

Ещё один популярный миф состоит в том, что в Первую мировой войну Николай II якобы неправильно выбрал союзника, что в конечном итоге и привело к национальной трагедии 1917 года. России-де следовало сражаться на стороне Германии, а не Антанты! Некоторые в своих фантазиях верят, что Россия готова была в ходе войны на сепаратный мир с Германией… Конечно, сегодня остаётся только сокрушаться о том, что российско-германские отношения в XX веке были взорваны двумя страшными походами немцев на Восток. Ведь между Россией и Германией на протяжении столетий имело место плодотворнейшее сотрудничество. Недаром в германской культуре и сегодня сохраняется стойкое, хотя и небольшое славянофильское течение.

Но домыслы не выдерживают никакой критики. Нельзя же игнорировать тот факт, что основные геополитические амбиции Германии лежали именно на Востоке. Да, легендарный Отто фон Бисмарк завещал ни в коем случае с Россией не воевать. Известны его слова: «На Востоке у нас врагов нет». Но почему-то немецкие милитаристские круги, эти птенцы бисмаркова гнезда, только на Восток и смотрели, позабыв о мудрых предостережениях «железного канцлера».

Уже за двадцать лет до Первой мировой в секретной записке видного дипломата, будущего канцлера Бернгарда фон Бюлова написано: «В будущей войне мы должны оттеснить Россию от Понта Евксинского и Балтийского моря. От двух морей, которые дали ей положение великой державы. Мы должны на 30 лет как минимум уничтожить её экономические позиции, разбомбить её побережья». О чём это говорит? Война с Россией считалась в Берлине неизбежной ещё в девяностые годы XIX века!

Известны взгляды кайзера Вильгельма, ненавидевшего славян, речи в бундестаге, геополитическая доктрина Фридриха Науманна, свидетельствующие о территориальных амбициях кайзеровской Германии именно на востоке Европы и в отношении Российской империи. Существует карта пангерманистов 1911 года (к слову, она очень напоминает карту расширения НАТО на Восток), на которой в супергерманское образование входят прибалтийские владения России, Украина, вся Восточная Европа, Балканы до Чёрного моря. Наконец, нельзя не вспомнить заключённый большевиками Брестский мир: он-то и показывает, ради каких целей Берлин вёл войну.

В начале XX века непомерные амбиции Австро– Венгрии и Германии привели к краху кайзеровской Германии и Австро-Венгрии. Урок не был усвоен, и Гитлер повторил самоубийственный натиск. В Германии некоторые умы до сих пор задаются вопросом, как одарённую и бурно развивающуюся нацию с исполинским культурным потенциалом могли ослепить чудовищные амбиции и ошибочные геополитические расчёты? В своих мемуарах предпоследний царский министр иностранных дел С. Д. Сазонов полагал, что, не возомни немцы себя господином мира в начале XX века, их стремительный экономический рост, талант промышленников и инженеров вкупе с умением эффективно работать сами по себе уже через десяток лет выдвинули бы Германию на первые роли в Европе.

Однако сближение России и Германии – фактор стабильности континентальной Европы – вызывает настоящий кошмар у англосаксов с начала XX века вплоть до настоящего времени. Тот же блок НАТО Америка создала не только против СССР, который вовсе не стремился продвигаться в Западную Европу, едва справляясь с обретённой зоной контроля в Восточной Европе. Одна из целей европейской интеграции состояла в растворении и сковывании исторического потенциала и воли Германии.

Миф № 4. Россия воевала неудачно

Широко известна ещё одна «классовая» оценка из советских учебников: «Россия в 1914 году была стагнирующей деспотией, отсталой по сравнению с другими великими державами и обречённой на поражение».

Однако специалисты доказали на документах, что острые трудности в экономике и финансах в ходе войны не были исключительно российским явлением. Девальвация валюты, рост государственного долга, продовольственный кризис и карточная система – все эти явления наблюдались и в других странах-участницах войны, включая Германию и Великобританию. Положение России отнюдь не было хуже других.

Отдельный разговор – это предубеждения насчёт Российской армии, которая якобы не умела воевать и, за редкими исключениями, действовала неудачно. От ошибок и поражений не застрахованы самые победоносные вооружённые силы. Что же касается неудачного наступления в Восточной Пруссии в самом начале войны, то оно было предпринято Россией в ответ на мольбы французского правительства. Хорошо известны слова маршала Фердинанда Фоша: «Если бы не жертвенное выступление русских на Восточном фронте, то Париж был бы взят уже в самые первые месяцы войны».

Да, Россия не хотела войны и встретила Первую мировую далеко не в лучшей форме, будучи ослабленной революцией 1905–1907 годов и Русско-японской войной. Она только начала оправляться от кризисов, и её вооружённые силы были в стадии обновления.

И, тем не менее, именно на Восточном фронте была обеспечена итоговая победа! Россия проявила силу своего национального характера и верность обязательствам, наши солдаты и офицеры показывали чудеса доблести и самоотверженного служения присяге даже после краха Российской империи (Русский экспедиционный корпус во Франции). А многие операции вошли в учебники как образцы военно-стратегического искусства, например известный Брусиловский прорыв. Но даже в целом неудачное наступление в Восточной Пруссии сделало возможной победу французов на Марне в сентябре и предопределило стратегическую конфигурацию в последующие годы войны. Вообще, победа Антанты была оплачена русской кровью.

Миф № 5. Россия потерпела поражение

Этот вывод – явное упрощение. Да, именно в ходе Первой мировой войны дозрели предпосылки для Февральской и Октябрьской революций, которые стали для нашей страны национальной трагедией. Однако Россию нельзя считать побеждённой. Другое дело, что страна не смогла воспользоваться плодами своей победы после прихода к власти большевиков, которые вывели её из когорты победителей и отдали на откуп Антанте создание рисунка нового мира.

Недаром Уинстон Черчилль писал в те годы: «Силу Российской империи мы можем измерить по ударам, которые она вытерпела, по бедствиям, которые она пережила… Держа победу уже в руках, она пала на землю заживо, пожираемая червями».

В этой связи возникает вопрос: почему мощный патриотический подъём в начале войны через некоторое время уступил место скепсису, усталости, пораженчеству и революционной лихорадке?

Конечно, резкая смена восприятия русским обществом Первой мировой в значительной степени связана с её затяжным характером. Длясь месяцами вдали от Родины, война неизбежно притупляет изначальный порыв. Многочисленные жертвы на чужбине, тяготы не могут пройти бесследно. Обоснованием войны было сохранение традиционных ценностей, честь и достоинство державы. Такие вечные старинные идеалы способны воодушевить в начале войны, но затем они начинают проигрывать яростным, конкретным лозунгам. Речь идёт об антимонархических, пацифистских и революционных идеях. Их пропагандисты трубили о «ненужности войны» и призывали к революции.

Внутренние яростные обличения всегда очень на руку противнику, который не остался в стороне и активно спонсировал революционную деятельность. Руководство Германии было заинтересовано в поддержке самых радикальных сил в России. Своими глазами видела фотокопию телеграммы из немецких и австрийских архивов, которую зачитал за завтраком кайзер Вильгельм: «Переброска Ленина в Россию осуществлена успешно. Приступает к намеченной деятельности». А в Государственном архиве РФ имеется документ – расписка в получении на деятельность большевиков пяти миллионов золотых марок. В немецком архиве лежат и распоряжения «выделить по статье 6-й чрезвычайного бюджета 10», затем «15», «20» миллионов золотых марок на революционную деятельность в России.

Благодаря щедрым финансовым вливаниям большевики, эсеры и сепаратисты получили большие возможности. Их агитаторы пронизали армию, которую после Февральской революции «демократизировали» до такой степени, что офицеры фактически потеряли контроль над солдатами. В результате на один полк было достаточно одного агитатора, чтобы разложить дух и дисциплину до неподчинения.

Впрочем, я не из тех, кто полагает, что можно привезти революцию извне. Однако когда страна зашаталась, внешнее воздействие имеет огромное значение для того, какие именно силы возьмут верх…

Две русские революции 1917 года стали следствием тех глубинных процессов, которые начали разрывать Россию в начале XX века. Революционная интеллигенция рубежа XIX–XX веков требовала кальки с западноевропейских институтов, рождённых философией прогресса, что плохо сочетались с религиозным основанием русской государственной идеи и русского самодержавия, которое, без поддержки элиты и отделённое от народа, утрачивало творческий потенциал. Крайний нигилизм русской интеллигенции побуждал её безжалостно топтать всё, что Россия защищала в Первую мировую войну, – православную веру, монархию, традицию законопослушания, идеалы служения Отечеству.

Первый кризис, обострённый экономическими реалиями и Русско-японской войной, закончился первой русской революцией, Манифестом 17 октября и конституционными реформами. Почему же десятилетняя деятельность Государственной думы Российской империи не смогла предотвратить Февральскую революцию и октябрьский переворот? Да хотели ли это предотвратить депутаты и партии тех созывов Думы? Они-то (не только левые радикалы – большевики, меньшевики и эсеры, но и кадеты, либералы всех мастей) хотели разрушать, а не созидать. В последние перед Первой мировой войной годы Россия развивалась семимильными шагами. По выплавке стали, железнодорожному строительству, книгопечатанию и количеству студентов на душу населения Россия догоняла уже Германию. Но бурная модернизация рвала социальную ткань, она лопалась от перенапряжения, и выпадавшее из своего мира консервативное крестьянство не находило новых социальных связей. Происходила массовая люмпенизация населения, а люмпен – лёгкая добыча для революционной пропаганды. Революционный взрыв в немалой мере был уготован слишком стремительными переменами. Невозможно влить молодое вино в старые меха!

А трибуна прежним (только ли?) думцам нужна была для обострения общественных антагонизмов, а не для охраны государства – ценить его они научились лишь в эмиграции. Это им бросал великий реформатор Столыпин: «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия!»

В то время как русская армия проливала кровь за территориальную целостность Отечества, с трибуны кликушествовали ораторы против «непонятной войны» и «разложившейся» армии в пользу сепаратистов всех мастей (знакомо?), оплаченные нередко из-за границы олигархом и первым политтехнологом революции Парвусом на средства Генерального штаба кайзеровской Германии.

Налицо были все приметы кризисной эпохи, когда люди в экстазе перемен начинают ломать стержень, на котором держится всё. И эта страсть к саморазрушению постигла Российскую империю в разгар Первой мировой войны, когда Россия уже фактически держала в руках победу.

Резюме

Память о Первой мировой войне важна для российского общества потому, что она позволяет понять очень важные и фундаментальные вещи: «За что нам пришлось воевать в XX веке? Какие цели и ценности национального бытия нам нужно отстаивать для продолжения себя в истории?» Ведь в начале XX века Россия столкнулась с такими внутриполитическими и геополитическими вызовами, которые удивительным образом повторились на рубеже XXI столетия. Восстановление исторической памяти о войне 1914–1918 годов способно пробудить утраченное чувство преемственности нашей истории, уберечь от повторения ошибок.

Пожалуй, один из главных уроков Первой мировой состоит в одной очевидной, но горькой истине: нельзя в тылу отечественной войны с внешним врагом развязывать споры об устроении государства. Нация, которая способна отложить на время такие споры ради сохранения Отечества, побеждает и продолжает себя в истории, сохраняет возможность спорить дальше. Если же нация в переломный момент раскалывается, то это неизбежно приводит к обрушению государственности, огромным утратам и братоубийственным гражданским столкновениям.

Итог нашей жертвы в Первой мировой войне учит нас, что внешние вызовы должны объединять нацию. Грешно и подло использовать трудности для внутриполитических целей. К тому же многие болезненные для нас процессы сегодняшнего дня (расширение НАТО) легче понять, зная геополитические и идеологические подоплёки Первой мировой войны, тем более что силовые стрелы давления на Россию в ту войну удивительным образом повторились в 1990-е годы.

Мы до сих пор не можем найти единство по многим вопросам прошлого, настоящего и будущего, что очень опасно для нации. Но если, держась за нить истории, вернуться в 1914 год, то мы снова становимся единым народом без трагического раскола. Поэтому мы должны по-новому изучить Первую мировую войну, которая даст нам и видение геополитики XX века, и примеры безграничной доблести, отваги и самопожертвования русских людей. Лишь тот, кто знает историю, способен адекватно встретить вызовы грядущего.

«Невское время»,

09.10.2013

Подготовили Михаил Тюркин, Екатерина Потнова

«Не надо стыдиться своей истории!»

Известный историк и политолог – о том, чему должна учить, но не учит школа, об общественных разногласиях и революциях. Недавно представленная единая концепция школьного учебника истории, как и следовало ожидать, стала очередным яблоком раздора в нашем обществе. Либералы и консерваторы с пеной у рта продолжают спорить: а нужна ли она вовсе, не принесет ли больше вреда, чем пользы? Создатели концепции ставили своей целью добиться общественного консенсуса, но, похоже, наоборот, снова разожгли страсти. О том, какую роль должен сыграть единый учебник истории и почему он все-таки необходим, мы беседуем с известным российским историком и политологом, руководителем Института демократии (Париж) Наталией Нарочницкой.

«Русские всегда будут спорить об истории»

– Наталия Алексеевна, может быть, и правда не стоило браться за выработку единой концепции учебника истории?

– Мое искреннее убеждение – выработка такой единой концепции была необходима. Надо отличать серьезные исторические исследования от школьных учебников, созданных для детей, еще не обладающих ни панорамным мышлением, ни развитым критическим сознанием, ни набором знаний, необходимых для того, чтобы самому давать какие-то оценки. Во всем мире эти предметы разграничены. Недавно во Франции проходил круглый стол, посвященный эволюции исторического сознания, и один из известных историков и социологов так прямо и сказал: есть история для историков, история для преподавания и история для информационного поля.

– Вы хорошо знакомы с общественной жизнью Франции. А как там преподают в школах историю?

– Читая французские учебники, всегда замечаешь: в них нет диаметрально противоположных взглядов ни на одно событие. Хотя у французов, поверьте, также немало того, что они неохотно вспоминают. Например, в XX веке это капитуляция Франции перед фашистской Германией, которую подготовили, по мнению социологов, именно нигилизм и обличение несостоятельности Франции интеллигенцией после Первой мировой войны. Это убило историческую энергию, дух самостояния в Истории, вывело на авансцену политической жизни пораженческие круги, не верившие в собственную страну. Если брать более далекие времена, то французы потихоньку перестали говорить, что замечательная триада «свобода, равенство, братство» вообще плавала в океане крови, залившем Францию больше, чем режимы XX века. Вообще именно якобинцы были родоначальниками понятия «революционный террор», который большевики только повторили. Тем не менее, памятник Дантону, например, так и стоит на бульваре Сен-Жермен в Париже, есть и мемориальные доски Робеспьеру. Никто не собирается из учебников изымать эти страницы. В западной истории вообще много страниц кровавых, ведь любая история пишется людьми, а на их пути всегда есть взлеты, падения, грехи, заблуждения, подвиги… Поэтому при написании учебника, особенно в части, касающейся XX века, мне кажется очень важным, чтобы авторы нашли в себе силы не остаться внутри спора современников, не встать на одну из сторон, а подняться над этим спором и дать панорамный анализ. История по истечении времени сама обобщает то, что произошло, и уже без гнева и пристрастия судит о событиях и их роли в истории.

– Но возможно ли это в России?

– Конечно, мы, русские, всегда будем спорить о своей истории. Наверное, мы бы перестали быть русскими, если бы не дискутировали о том, например, кем был Иоанн Грозный. Потому что нам небезразлично нравственное содержание власти и истории. Однако на Западе никто не стыдится ни Екатерины Медичи, которая за одну Варфоломеевскую ночь загубила больше, чем Иоанн Грозный за 30 лет своего царствования, ни Генриха VIII, который обезглавил не только своих жен, но и гуманиста Томаса Мора. Нам тоже нужно учиться именно так относиться к собственной истории. Мы за последние двадцать лет не раз оказывались свидетелями того, как политические воззрения настолько окрашивали отношение к историческим событиям, что несчастный школьник просто был на пороге раздвоения сознания. Кстати, жажда иррационального вселенского обличительства у пресловутого «креативного» класса проистекает в значительной мере из почерпнутого из СМИ и блогосферы нигилистического отношения ко всей российской истории…

«Государство и Отечество – не одно и то же»

– Какова, на ваш взгляд, основная цель преподавания истории в школе? Должно ли у школьников возникнуть чувство, что они живут в великой стране с великой историей?

Да, должно! И лично я считаю это очень важным. Об этом заботятся во всем мире – чтобы новое поколение не утратило уважения к собственной стране и собственной истории. Потому что именно это делает человека гражданином. Я прожила в США восемь лет, работала в секретариате ООН. Американские школьники каждое утро поднимают флаг своей страны и поют гимн. Во Франции каждый муниципалитет обязан проводить выставки, водить детей к мемориалам погибших за Родину. Дети воспитываются исключительно на самых ярких позитивных страницах истории. Там не скрываются страницы печальные, трагические, может быть – даже преступные, но, тем не менее, на них никогда не делается акцент. Ведь человек всегда в себе самом больше всего ценил светлые порывы, на них воспитывались следующие поколения. История и философия – две науки, которые формируют мировоззрение человека и являются питомником его идеалов. Совершенно не надо стыдиться любви к своему Отечеству – она так же естественна, как любовь к матери. Мать соседа может быть и умнее, и красивее, и моложе. И успешнее, как сейчас модно говорить. Но ребенок любит свою мать и очень переживает, когда слышит о ней дурное. Национальное самосознание вовсе не означает завышенной самооценки или ощущения превосходства над другими, любование своими грехами, которых у нас предостаточно, как у любой нации… Это просто чувство сопричастности не только к событиям сегодняшнего дня, но и к прошлому, и к будущему. В основе такого сознания лежит интуитивное чувство разделения понятий государства и Отечества.

– Многие сегодня не видят между ними разницы…

– Государство – всегда греховный политический институт, творение рук человеческих. А Отечество – вечное понятие, вечный дар. Великий историк Карамзин писал: «Все это нами сотворено, значит – наше». Человек не отрекается от Отечества, даже если ему не нравится все, что в государстве на его глазах происходит. Он понимает, что государство меняется. Например, мой дед в Первую мировую войну был прапорщиком русской армии, полным георгиевским кавалером. А моя мама – партизаном во время Великой Отечественной войны. Они воевали за одно и то же Отечество, хотя государства были разные. И очень многим людям не нравилось что-то и в том и в другом государстве. Нация, которая в минуты больших испытаний и вызовов, особенно извне, способна на время отложить споры о государстве, чтобы защитить Отечество, имеет шанс потом улучшать свое государство. Я считаю очень важным сохранить такой подход, который воспитывает в человеке чувство сопричастности к истории. Это не исключает переживания за те страницы истории, которые не хотелось бы повторять, но учит переворачивать их, не глумясь над жизнью отцов.

«Учителя свободы не потеряют»

– Наталия Алексеевна, сейчас больше всего критики как со стороны либералов, так и консерваторов, вызвало новое понятие «Великая русская революция», под которым создатели концепции объединили Февральскую революция и Октябрьскую…

– И проект нового учебника, и сама задача создать некую единую концепцию вовсе не исключают с течением времени постепенной коррекции, выработки оптимальных тезисов. Поэтому и я не могу сказать, что со всеми нюансами согласна в новой концепции. Но это первая попытка без гнева и пристрастия отнестись к тому, что так нас разделяет, обойтись без полярных оценок. И думаю, потом, возможно, найдутся более емкие формулировки. Лично я бы предпочла жить без революций – чтобы наша страна удержалась от такого катаклизма, как революция 1917 года, которая, кстати, была во многом обусловлена нигилистической позицией образованного слоя населения. Тем не менее, масштаб этого события не позволяет относиться к нему как к фарсу и замалчивать его. Поэтому нам надо уже с позиции новых поколений посмотреть на то, что произошло в 1917 году. Не знаю, называть ли революцию Великой – в нашем сознании такая характеристика по большей части носит положительный оттенок. Но по масштабам и воздействию на мир революция точно была Великой: такое государство разрушить до основания… провести такой грандиозный эксперимент в течение века, победить Гитлера…

– Как же мы сможем договориться, если для одних это была Великая Октябрьская революция, для других – страшная катастрофа?

Пусть сегодня нас разделяют символы прошлого, но нас должны объединить задачи будущего. Есть непримиримые люди с обеих сторон. И каждый хочет, чтобы именно его правда восторжествовала. Однако историческая правда заключается в том, что в 1917 году произошло колоссальное землетрясение, которое все изменило. Мы многое утратили. Масштабные революции, хоть и вырастают на основе накапливающихся проблем, редко приносят однозначную пользу. Они сами несут в себе глобальные разрушения. Недаром говорят, что самое страшное – это утро после революции. Те, кто пришел к власти на волне революции, всегда настолько зависимы от поддержки своих сторонников, что вынуждены делать все, чтобы удержаться. Те интеллигенты, для которых сначала «небо было в алмазах», потом в ужасе отшатываются от всего – и тогда приходится рекрутировать во власть самых беспринципных радикалов. Топоры стучат, головы летят…

Конечно, та революция стоила России очень дорого. Но это данность! Мы должны оценивать советский период в критериях реальности. Разве можно изъять из истории советский период?! Он был по-своему великим, жертвенным. Видеть в каждом пламенно, бескорыстно работающем ради общего будущего человеке носителя дьявольских замыслов – смешно, антиисторично и абсурдно. Тем более – у сынов Отечества, полегших в Великую Отечественную войну, которую необходимо навсегда оградить от поругания! Поэтому я и призываю не вставать на одну сторону – надо пытаться как-то показывать правду и тех и других.

– Каков, на ваш взгляд, идеальный учитель истории? Не потеряет ли он свободу преподавания?

– Конечно же, нет! Сейчас нет партсобраний, на которых проверяется идейная благонадежность. Сейчас такая свобода говорить все, что угодно! Поэтому заявлять о каких-то угрозах смешно. Идеального учителя истории, на мой взгляд, не может быть, потому что личность учителя в этом предмете играет огромную роль – большую, чем в преподавании физики или алгебры. Учитель должен быть добрым, вдумчивым и очень начитанным, с высоким уровнем общегуманитарной эрудиции, которая, к сожалению, падает катастрофически и у общества в целом, и у студентов. И, конечно же, он должен удерживать себя от пламенной приверженности какой-то позиции. Для этого он должен много читать подлинных исследований, а не быть в плену абсолютно фантазийных, недокументированных суждений, зачастую навязываемых сегодня через газеты, ТВ и особенно Интернет.

Светлана Новикова

Смена.ру, 16.11.2013

Пора заняться историей?

Воссоздано Российское историческое общество

Комментирует доктор исторических наук, президент Фонда исторической перспективы Наталия Нарочницкая:

– Я считаю, что вопрос воссоздания общества давно назрел. И очень хорошо, что оно создано вместо той комиссии, что была при Президенте, и которая выполнила свою роль, произвела некоторую инвентаризацию проблем, вызывающих нездоровый интерес общества, документированными и серьезными исследованиями.

Воссоздание исторического общества – это объединение усилий общественных деятелей, которые понимают, что именно история является питомником идеалов человека и кузницей его мировоззрения. Именно в христианской культуре история впервые стала очень важной наукой, и ее неизбежно перетолковывают и пытаются при каждом новом политическом цикле найти оправдание, потому что человеку в нашей культуре небезразлично, как оцениваются его деяния.

Что касается нашей страны, то, претерпев в XX веке столь масштабные революционные изменения, причем не один раз, история подверглась и искажению, и забвению, замалчиванию некоторых страниц, предвзятой интерпретации. Логический ряд, в котором исследуются события, должен быть восстановлен полностью, нужно исследовать исторические темы в соответствии с теми нравственными и историкофилософскими установками, которые были у людей тех времен, а не переносить свои сегодняшние. В этом заключается принцип историзма – исследовать историю и толковать мотивации к совершению исторических актов и сами деяния, понимая, что было в голове у тех людей, какие представлениями о добре и зле, о правильном и неправильном были у них. И очень много тем, которые до сих пор, несмотря на 20-летние попытки восстановить забытое или неоправданно искаженное, остались забыты. Наш Фонд исторической перспективы еще в 2008 году поставил вопрос о том, что Первую мировую войну надо заново изучать и рассматривать революцию скорее через призму Первой мировой войны, а не наоборот, как нам предлагала марксистская историческая доктрина. Это уже достаточно понятно. И мы долго спорим о Великой Отечественной войне, потому что чудовищные искажения происходят в угоду политическому заказу. Даже во время холодной войны западные политики, политологи никогда не отождествляли коммунизм и гитлеровский нацизм, считали их антитезами, антиподами. Заново нужно осмысливать и победу над Наполеоном, и международные отношения XIX века, особенно его конца, которые вообще заложили век XX.

Сам исторический процесс преемственен и непрерывен, и всегда можно найти в предыдущем этапе те корни, которые породили следующий этап. И вот тогда у нас будет цельное представление об истории, и в нашем национальном самосознании будет главная основа – чувство принадлежности ко всей многовековой истории государства и его будущему, а не только к сегодняшнему дню, который может нравиться или нет. Нет вообще такого этапа, чтобы современникам все нравилось. Поэтому я считаю, что создание такого общества, которое объединит разных людей: и историков, и политологов, и философов, и общественных деятелей, – придаст импульс, может быть, произойдет мобилизация каких-то информационных, научных, академических и прочих ресурсов, и они будут брошены на исследование тех страниц, в которых мы сейчас особенно нуждаемся.

Подготовила Дарья Бурда,

«Столетие»,

22.06. 2012

Незавершенность российских реформ. Ретроспектива и перспектива

Оторванность элиты от народа в течение двухсот лет обрекала фактически на неудачу все гениальные концепции и реформы в Российском государстве…

Для нас и сегодня остаются нерешенными извечные вопросы русской жизни. Мы по-прежнему задаем те самые вечные вопросы: «Кто виноват?» и «Что делать?».

Россия, как и двести, и сто лет назад, во времена трагических событий, стоит перед задачей всесторонней модернизации. И сколько ни придумывают и ни предлагают нам концепций этой модернизации, не осмысливая всю полноту ответственности за эти концепции и не осмысливая, собственно, те корневые рычаги, которые могут Россию повести по пути модернизации, а не повести ее по пути разрушения, с утратой смысла исторической жизни и вытеснения основы ее – государствообразующего русского народа – на обочину мировой истории.

Во времена Столыпина, в начале двадцатого века, которое потом ознаменовалось и Февральской, и Октябрьской революцией, чудовищным сломом всего и вся, спор о выборе пути модернизации был проигран тогда почвеннической, славянофильской идеологией, мировоззрением – в пользу радикального западничества с его кабинетами и доктринами и попыткой автоматически перенести на Россию с религиозным и философским обоснованием ее государственной идеи кальку западноевропейских институтов. Эти эксперименты сначала нам явили звериный оскал бесов коллективизма; потом, когда от них устали и в них разочаровались, – нам явилась вольтерьянская, столько же идеалистическая по отношению к России усмешка демонов индивидуализма, – я имею в виду последнее время, окончание двадцатого века.

Поэтому мы должны сегодня посмотреть на историческую ретроспективу с тем, чтобы увидеть историческую перспективу. Собственно, это девиз нашего фонда, который рассматривает, пытается рассмотреть (нужно быть скромнее), сказать панорамно – процессы, которые происходят в России, учиться на уроках истории и понимать, что Россия может двигаться вперед, исключительно опираясь на собственные силы.

Это прекрасно понимал Столыпин.

Вопрос о том, почему и как не были завершены и не реализовались его реформы, – безусловно, об этом можно писать тома и книги. Это и революция, и война, и незаинтересованность, как бы даже в этом очень емком и коротком фильме было сказано, всего окружающего мира в том, чтобы Россия оторвалась от него – так, как сегодня, например, оторвалась Америка.

А у России были такие шансы и перспективы, неслучайно Столыпин говорил: «Дайте двадцать лет без войн и революций». Перед ней был собственный неосвоенный колоссальный рынок. Если говорить чисто технократическими категориями, как и сегодня модно, принято оценивать исторические процессы, ей даже не нужно было конкурировать за рынки сбыта в той мере, в какой такая конкуренция возникала между владычицей морей тогдашней – Британией и растущими амбициями бисмарковской по духу, но опрокинувшей его последние советы кайзеровской Германии.

Я буду говорить о другого типа причин неудачи этих реформ, которые и привели к революции: об отношении и сущности элиты русского общества тогда и сегодня; об отсутствии механизма и рычага соединения потенциала, энергетики, творческого потенциала народа (сегодня мы говорим «общества») и правящего слоя. Отсутствие этого механизма, оторванность элиты от народа в течение двухсот лет обрекала фактически на неудачу все гениальные концепции и реформы в Российском государстве: и реформы Сперанского, и реформы государевы, Александра Второго и, наконец, реформы Столыпина.

Что я имею в виду под сознанием элиты?

Столыпин для нас является примером той элиты, которая прекрасно понимала, во-первых, что Россия может быть только империей, и вне этой парадигмы, вне этих рамок своего существования она просто не может существовать, а приходит к деградации.

Слово «Империя» в двадцатом веке превращено было в бранное слово либералами последнего постсоветского разлива. А Столыпин прекрасно понимал, что основа любой исторической энергии России – это государствообразующий русский народ, и не стеснялся об этом говорить.

Сегодня же стыдливо заменяют слово «русский» на «российский». Хотя «российский» – это всего лишь гражданское состояние, этим гнушаться тоже не надо, это тоже завоевание человеческой культуры и политики. Но культуру, основу государственного народа, побуждения к продолжению себя в мировой истории рождает только нация – своими целями и ценностями национального бытия, со своей верой, мировоззрением, мироощущением, со своими историческими переживаниями.

Уничтожь вот эту сердцевину, вот это сердце, – и народ вытесняется на обочину мировой истории, потому что он утрачивает понимание смысла своего развития и существования. Он утрачивает даже библейский инстинкт продолжения рода. И мы видели, как именно вот такое отношение к народу и его растерянность привели к тому, что он ответил на этой демографической катастрофой конца девяностых годов, из которой мы пока еще только выбираемся, но отнюдь не вышли.

Это тоже для нас урок.

Столыпин прекрасно понимал, что Россия – это многоукладное и многонациональное государство. В его словах не было никогда ничего обидного по отношению к другим народам, которые осознанно вошли в Российскую империю, были соратниками в строительстве государства, были верными ему, защищали его от внешних врагов. Но, тем не менее, говорил и, мне кажется, это можно повторить сегодня, что русские государственные институты должны быть русскими по духу. В них, безусловно, должны иметь представительство все народы Российской империи со своими интересами, – но не в той мере, в какой это делало бы их вершителями судеб собственно наших русских. Это замечательный тезис, который тоже нужно усвоить всем реформаторам, которые кричат о том, что ни нация, ни народ не являются сегодня субъектом мировой истории и вообще исторического процесса.

Мы видим, как после Столыпина, после Октябрьской революции в большевистской марксистской доктрине, очень обоснованной и развитой по-своему, системной, безусловно, движущей силой, так сказать, протагонистом мировой истории, субъектом исторического делания была объявлена вненациональная, транснациональная общность – класс.

Мы видим, как в девяностые годы, в конце двадцатого века то же самое: опять не нация – движущая сила мировой истории, а индивид, гражданин мира, со своими правами человека, не связанными никакими узами с собственной цивилизацией. Это роднит вульгарно-либеральную доктрину в ее последнем, разумеется, нашего времени, выражении с марксистской и большевистской. В то время как классические либералы конца девятнадцатого века, возможно, перевернулись бы в гробу, услышав многие критерии сегодняшней демократии и прав человека, особенно когда символами таких прав и свобод становится не свобода к творческому проявлению сил своих, а свобода различных парадов и свобода объявлять норму ничем не лучше, а равной извращению. Элита – народ, русский народ был в корне – Столыпин в это безгранично верил.

Одни цитаты из его речей – а по свидетельству современников, он зажигал аудиторию, – свидетельствовали о том, что там нет ни грани фальши, ни грани политической конъюнктуры. Это убежденность человека в своей правоте, в своем служении.

Я в фигуре Столыпина сегодня ищу символ почти недосягаемой высоты отношения к своему государственному долгу. Отношение к власти как к служению, колоссальной ответственности за то наследие, которое передано этой власти предыдущими поколениями на сегодняшний день, и за будущее, – такое отношение для нас тоже должно быть уроком, примером и, наверное, труднодостижимым пока идеалом.

В каких условиях могут проводиться реформы такого масштаба и такой глубины, как видел их Столыпин?

Во-первых, когда мы оцениваем его опыт и сравниваем с концепциями сегодняшнего дня, – сегодня перед нами опять стоит проблема модернизации. Модернизация – это не создание отдельных научных центров (кстати, по отдельным научным направлениям и достижениям науки в советское время у нас не было недостатка в выдающихся ученых, в выдающихся достижениях). Дело не в этом. Дело в том, что ровное развитие регионов, гармоничное поступательное развитие всех сфер общественной материальной жизни, быта – вот основа для модернизации, которая должна коснуться жизни каждого человека. И социальная, и политическая модернизация, безусловно.

Для этого необходимо, действительно, доверие, доверие взаимное. Вера в то, что те, кто облечен властью, несут ответственность, а не требуют этой власти ради власти, ради материальных благ. В этом отношении даже враждебная, нигилистическая элита начала двадцатого века была, конечно, все равно гораздо более бескорыстной, чем элита нынешняя.

Для того, чтобы Россия шла вперед, нам нужна новая элита. Но как ее создать?

Мог ли Столыпин осуществлять свои реформы, и почему, собственно, деятельность первой Российской Думы всех созывов, на самом деле, не предотвратила ни революцию, ни последующее тяжелейшее развитие ее в большевистских, так сказать, обручах, которые сковали всю страну?

Кстати, это было возможно уже и на том этапе, и единственное, что вообще было возможным, потому что марксистская доктрина – великолепный инструмент для разрушения, но для созидания требовалось сковать Россию железными обручами. Отнять землю у крестьян, которую им обещали дать. А хотели ли те представители элиты, которые работали в первых Думах, созидать? И хотели ли они успеха тех или иных реформ?

Русский радикализм, о котором писали братья Трубецкие, проявился тогда во всей своей красе. Нам нужно все или ничего. Нельзя реформировать образование, потому что все равно это не будет так, как должно быть в идеале. Нам нужно все или ничего, революция или ничего.

Поэтому не для защиты государства, не для вывода его из кризиса, левые, но не только левые, а леволиберальные силы, кадеты пришли в Думу. Они требовали всего или ничего. Они поняли ценность государства как такового лишь в эмиграции, где они потом оставили в сборниках полные горечи воспоминания, суждения о самих себе.

Семен Франк писал, что прежде чем обвинять народ, который, правда, как он сказал, дважды проявил себя так, что это должно надолго отбить народнический зуд обоготворять низшие классы, но, тем не менее, прежде, чем обвинять народ, вспомните свою роль в разнуздывании самых низменных инстинктов под видом призыва, классовой ненависти под видом реформ и так далее. Это им бросал действительно Столыпин слова: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия». Это ему, израненному взрывами, кричали те, кто сами устраивали террор «Ты палач!» – были такие. А он им отвечал спокойно и уверенно, и эта непоколебимая воля – тоже удивительный пример государственного деятеля: «Я не палач, я врач. Я врачую больную Россию».

Столыпин погиб от рук левых, но его одинаково ненавидели не только те, кто держал наготове бомбу, по выражению Ивана Солоневича, но и те, кто не хотел выпустить из рук розгу. Вот этот бесценный урок того, какие условия нужны для подлинной модернизации, мы должны вынести для сегодняшнего дня.

Для этого нужно хотя бы минимальное единство общества по основным вопросам прошлого, настоящего и будущего. А мы только нащупываем это единство, и оно периодически подвергается опять сомнению и тает, потому что слишком велики неурядицы, слишком велики несправедливости и грехи нашей государственной жизни. Слишком противоречит реальная жизнь, итоги последних экспериментов самим же демократическим постулатам, которые не терпят средневекового неравенства и средневекового уровня нищеты в двадцать первом веке, не терпят неравенства возможностей, и так далее.

Второе, что для нас должно быть уроком, и почему не могли тогда завершиться успехом столь глубокие реформы. Реформы, которые настолько сильно меняли жизнь, при этом бережно относились к самому духу народной жизни, не меняя цивилизационной сущности России. Важно отношение нашей элиты к собственному отечеству.

Хочу процитировать, что писал Георгий Вернадский, историк зарубежья, об отношении либералов к собственному правительству. Что даже, как он пишет, интеллигентный Милюков и большинство тогдашних радикальных либералов, увлеченные политической борьбой с русским правительством, не имели никакого чувства ответственности по отношению к своему государству. Даже когда они попадали за границу, они не скрывали своей отчужденности от официальной России. Вот эту идейную форму существования русской интеллигенции как отщепенства блестяще охарактеризовал и развенчал Петр Бернгардович Струве, и от этого мы не избавились и сегодня. Фактически у нас признаком интеллигентности является именно скептическое и презрительное отношение к государству, к его истории и, особенно, к тому, что именуется великой державой. Но Россия, как понимал Столыпин, и я думаю, пора и нам сделать этот вывод, не может существовать в иной форме, как империя.

Через сто лет такой же тип поведения демонстрировали на моих глазах великие либералы постсоветского разлива в Совете Европы. И они просто наслаждались чувством совершаемой доблести, показывали, как сладостно отчизну ненавидеть и желать поражения собственному правительству в войне. Программа Столыпина и не могла фактически быть реализована, хотя, безусловно, ей помешала прежде всего смута, противоречия в самом правительстве, борьба политических сил, которая в России столыпинского времени фактически свела на нет очень многие возможности даже Думы, особенно Четвертой, погрязшей в распрях.

Как пишет замечательный исследователь русской Думы Анатолий Филиппович Смирнов, несмотря на блестящий состав своих представителей, она в конце фактически не только не могла, а прямо вела Россию к Февральской революции, и затем уже к Октябрьскому перевороту.

Поэтому мне хотелось бы сказать, что реформатор, каким был Столыпин, – это не нигилист. Он не презирает и не ненавидит свое отечество, а болезненно переживает и сопереживает все его грехи и несовершенства. Это совершенно разное отношение, которое не означает лакировки действительности и отсутствие критики его. Сопричастность – не просто критика, а изобличение несовершенств и грехов есть нормальное состояние любого реформаторского подхода. Но при этом, для того чтобы подлинную модернизацию Россию осуществить, безусловно, нужно любить свое Отечество, понимать, что Россия – на самом деле он это превосходно понимал – это страна, к которой не применимы кабинетные доктрины, заимствованные с Запада. Хотя многое можно и нужно применить и развивать на русской почве. Но, тем не менее, вынуть вот это сердце, понимание взаимоотношений, присущее именно русской традиции, и заменить его на что-то чужое, не могло привести ни к какому успеху.

Для Столыпина было очевидно, что многоукладная Россия должна развиваться, причем здесь цитировали его отношение к строительству Амурской дороги, я очень много его речей прочитала по этому вопросу. Как он осознавал тот факт, что Россия расположена в Евразии, что она граничит с разными цивилизациями! И поэтому действовал по своему пониманию, как должна развиваться экономика, как, если использовать терминологию советского времени, производить развитие и размещение производительных сил, – а такой был предмет даже на факультетах.

Он понимал, что нужно развивать Россию так, чтобы развитый центр постепенно смещался на восток, к географическому центру Российской империи, иначе невозможно развитие Дальнего Востока, использование его потенциала, и так далее. Практически, мы видим, в каком плачевном состоянии – не распада, но, тем не менее, ослабления единства, экономического даже единства страны, удерживаемое лишь действительно вертикальной властью, и слава Богу, что она есть, – удерживается тот Дальний Восток. Не Китай виноват в том, что безлюден наш Дальний Восток, безусловно.

Столыпин был близок к такому пониманию развития экономики России, к идеям Вениамина Петровича Семенова-Тян-Шанского, который в замечательной работе о промышленно-территориальном владении применительно к России описывал, как было бы правильно стимулировать экономическую активность, энергию, предпринимательство народа в такой огромной стране, где нельзя применить одну и ту же доктрину на нескольких территориях, столь различных и многоукладных.

Хотелось поставить эти вопросы и еще раз подчеркнуть такие выводы, которые сами напрашиваются из осмысления наследия Петра Аркадьевича Столыпина. Модернизация должна и может происходить только с опорой на национальные традиции, принципы и достижения. Как писал Столыпин, наши реформы, чтобы жить, должны черпать силу в русских национальных началах. Нужно дать возможность способному трудолюбивому крестьянину, то есть соли земли русской (сегодня мы иными терминами говорим), освободиться от тисков. Необходимо поднять обнищавшую, истощенную землю. Наша земля – это залог нашей силы в будущем. В деле защиты России мы все должны соединиться, согласовать усилия, свои обязанности и свои права для поддержания одного исторического права России быть сильной.

Не буду уже повторять то, что наши институты власти должны быть русскими по духу, в них должны быть представлены интересы всех других народов, но не в той мере, в какой это делает их, особенно в некоторых регионах, вершителями судеб собственно русских.

Хочу завершить оценку сегодняшней ситуации словами Столыпина, обращенные к ситуации той, – они очень похожи: «После горечи перенесенных испытаний, Россия, естественно, не может не быть недовольной; она недовольна не только правительством, – Думой, партиями, правыми, левыми; она недовольна потому, что она недовольна сама собой. Недовольство это пройдёт, когда выйдет из смутных очертаний, когда обрисуется и укрепится русское государственное самосознание, когда Россия почувствует себя опять Россией!».

А закончу я словами Ивана Ильина, который замечательно написал о том, какое будущее у России.

Он писал о том, что Россия никогда не будет простым, сложенным из элементов организмом, но всегда будет многосоставной империей. Она должна быть обществом семейного типа. И здесь Иван Ильин интуитивно, а может быть, и совсем не интуитивно развивает отношение к власти и к государству не в духе философии Contrat Social Руссо, а в духе государственного учения Филарета Московского о том, что общество и государство – это разросшееся семейство.

Думаю, то, что не удалось завершить Столыпину – и мы не стали разросшимся семейством, и модернизация, не уничтожающая смыслообразующее ядро нашей жизни, – до сих пор остается для нас не выполненным, но актуальным историческим национальным заданием.

Доклад на конференции «Столыпин и современная Россия» в Фонде исторической перспективы, октябрь, 2011.

Кошки на сцене

Наталия Нарочницкая о новой книге «Партитура Второй мировой. Гроза на Востоке»

Российская газета: – В этом году в России впервые решено праздновать окончание Второй мировой войны. Что это решение добавляет в символику жизни современной России?

Наталия Нарочницкая: – Этого празднования добивались очень многие. Еще будучи депутатом Госдумы я ожидала этого праздника. К счастью, у нас сегодня постепенно снимается какой-то гриф – не скажу секретности, но замалчивания очень славных страниц нашей истории, которые могли бы объединить общество в поклонении памяти тех, кто защищал наши рубежи и наши интересы. Вспомним, какой общенациональный порыв связан у нас с 9 Мая. Никто не думал и не ждал, а за рубежом стоял даже такой зубной скрежет по этому поводу. И это была реакция не на парад как демонстрацию силы, а на то, с какой радостью нация вдруг ухватилась за это объединяющее историческое переживание! Люди, столь разделенные всевозможными обстоятельствами: финансово-экономическим положением, бедами и успехами, возрастом и образом жизни, – вдруг превратились в единую нацию.

Поэтому очень важно, чтобы в нашей истории, и прежде всего в преподаваемой ее версии, перестали замалчиваться какие-то страницы. Стыдливое замалчивание истории войны на Дальнем Востоке в конце концов посеяло в обществе какое-то сомнение к нашим историческим правам на Курильские острова, например.

РГ: – Как возникла идея сборника «Партитура Второй Мировой. Гроза на Востоке»?

Н. Нарочницкая: – Об исторических событиях нельзя судить по фактам из газет. На истфаках всего мира на курсах «источниковедение» студентов учат: газеты – не исторический источник. В природе газетных сообщений и запуск намеренных искажений. Без газет, правда, время и историю тоже нельзя понять. Они погружают нас в мировоззренческий контекст, в борьбу идей. Но ссылаться на них в среде хороших историков дурной тон. Настоящая опора для историка – документы. И мы в приложениях к сборнику публикуем документы, которые погружают читателя в исторический контекст. Они же выбивают почву из-под необоснованных суждений, которые сейчас охотно тиражируются. К тому же мы собрали коллектив авторов, известных своим академизмом, знанием источников, но при этом работающих с новыми материалами, чтобы рассмотреть проблему с самых разных сторон. Нам нужна была панорамная картина прошлого, соединенного с настоящим. Подготовленная «Фондом исторической перспективы» при взаимодействии с комиссией по противодействию фальсификации истории, эта книга, как и все ее аналоги из серии «Актуальная история», стремится обеспечить общественные дискуссии добросовестными исследованиями и документами.

РГ: – Как вам удалось добиться цельности сборника? Японские и китайские историки по своим суммарным позициям должны были писать прямо противоположное. Среди ваших авторов и Марк Парилло, глава ассоциации военных историков США. Не было острых моментов при соотнесении позиций?

Н. Нарочницкая: – Нет, никогда. Мы же ничего не меняли ни в чьем тексте. Наша задача была дать реальную картину современных интерпретаций острых исторических проблем.

Нам, конечно, очень хотелось участия в сборнике японских и китайских авторов. Но мы не подыскивали их в расчете на такую же позицию, что и у нас. Нам, наоборот, хотелось поймать доминирующие воззрения современной историографии. Кстати, из многих статей становится ясно, что до определенного идеологического периода японские историки, например, никогда не отрицали, что русские первыми открыли Курильские острова и высадились там. И еще в середине XIX века Сахалин на японских картах фигурировал как полуостров, они не знали, что это остров.

В статьях японских авторов названы иные цифры потерь. Но документы сборника оставляют у читателя право на сравнения.

Сейчас очень полезно взглянуть на все это без призмы всяких пропаганд и понять, что же на самом деле происходило. Правда воссоздавалась по крупицам. Работы Сергея Тихвинского и Владимира Мясникова постепенно воссоздавали мозаику исторической реальности, пазл складывался с пазлом. И вот к юбилейной дате – завершающий аккорд, дающий возможность увидеть события цельно.

Все, хватит, как в хрущевские времена, закрывать какие-то темы для читателя, публики, общества. США же не скрывали свое отступление от всех решений Ялты и Потсдама в отношении Азии и, не сомневаясь, взяли Японию в полные клещи своей оккупации с бессрочным присутствием американских вооруженных сил на островах и архипелаге Рюку.

РГ: – В статье профессора Мясникова есть прекрасная метафора со ссылкой на Станиславского: если по сцене будет бегать кошка, зритель будет смотреть на нее, а не на Отелло с Дездемоной. Сколько «кошек» бегают сегодня по сцене исторической правды о Второй мировой войне?

Н. Нарочницкая: – Много. Наша задача как историков, чтобы «кошек на сцене» не было. Мы должны сделать инструментом противодействия фальсификациям истории подлинные исторические исследования. Поэтому мы имеем дело только с профессиональными историками, само имя которых уже является гарантией от легковесных суждений и подозрений в манипуляции историческими фактами.

Знаете, не надо никого запрещать. Достаточно наводнить информационное поле подлинными исследованиями. Фальшивые голоса потонут сами.

РГ, 02.09.2010

«Не запрещайте нам называть себя русскими…»

Поножовщина в московском трамвае, свадебная стрельба на столичных улицах – жизнь все чаще подбрасывает поленья в этот костер… Где корень этих проблем и что надо сделать, чтобы не дать пламени разгореться? Об этом наш разговор с известным историком и публицистом Наталией Нарочницкой, недавно представившей читающей публике свою новую книгу «Русский код развития».

– Приведенные вами факты поведения кавказцев в русских регионах – это очень тревожный симптом, хотя понятно, что безобразно ведут себя не все, а лишь самые некультурные представители этих народов. Но это интуитивное желание показать, что «я здесь хозяин», режет глаз всем. А корень проблемы гораздо глубже: титульную нацию – русских – упорно отодвигают в сторону, ее как бы и нет. Но она есть. Властям РФ надо заниматься и проблемами русского народа, создавать русское гражданское общество. Нам все уши прожужжали этим «гражданским обществом». Но чем его сплотить? В войне 1812-го и князь, и крестьянин чувствовали себя единым целым народом. Сегодня такого чувства, боюсь, в России нет.

Возьмите, к примеру, Францию – там ведь тоже немало разных народов проживает.

Но именно французская нация выработала и предложила такие модели социального поведения, которые стали общими для всех остальных. И несмотря на все трудности, укрепляет их. У нас страна с невероятными социальными и национальными перепадами: есть кланово-родовые отношения у горских народов, есть отношения между жителями больших городов, характерные для постиндустриального общества. Если люди приезжают в большие города, то и вести себя они должны так, как здесь принято. Лезгинка на горской свадьбе вызывает наше восхищение, но когда ее танцуют у Могилы Неизвестного Солдата, это кощунство.

– Наталия Алексеевна, а что вы ответите на предупреждения о наступлении «русского фашизма»?

– Витийствовать с трибун о том, что мы все – россияне, можно сколько угодно. Но если проблемы загоняются внутрь, начинается гниение. Национальное чувство, освященное высшими ценностями, свободное, не униженное – это побуждение к историческому творчеству. Когда мы сильны, нам хочется всех обнять и помочь. Малый народ всегда тянется к большому, в этом нет ничего удивительного. А если национальное чувство унижать, то оно деградирует до зоологического разделения «свой – чужой». А это никогда не было свойственно русскому народу. Василий Ключевский писал, что в дружине киевского князя еще до принятия христианства был целый интернационал.

– Русские и россияне – велика ли разница, «как вас теперь называть»?

– Русский народ – основатель и стержень российской государственности, и он, между прочим, все еще составляет 80 % населения страны. Этот народ прошел от Буга до Тихого океана, призвал себе в соработники десятки других народов. И никто не подвергал сомнению его цементирующую роль. Ничего не имею против слова и понятия «россияне», но не запрещайте нам называть себя русскими. Нашим именем названа наша страна Россия, с ним жили наши предки. Каждый народ имеет право быть самим собой. Не надо, чтобы дагестанцы перестали быть дагестанцами. Но если русские перестанут быть русскими, то из них получатся плохие россияне. И никто в стране от этого не выиграет в исторической перспективе. В свое время десятки народов вошли в Россию именно потому, что увидели в нас народ с традициями и твердой верой. Будь Россия другой, они бы просто отшатнулись в ужасе от безрелигиозного «общечеловеческого» общества.

—Новых россиян сегодня лепят по ускоренной схеме, мотивируя тем, что не хватает рабочих рук…

– Любые проекты развития и модернизации будут мертвыми, если не учитывать интересы своего народа. Иначе это просто временное латание дыр. Но такую зыбкую плотину прорвет.

– В чем все-таки причины кризиса национальной идентичности, который переживает сегодня русский человек?

– В первую очередь причина экономическая. Чем занимался обычный русский человек, живущий в небольшом городе? Русские – это врачи, инженеры, квалифицированные рабочие, военные. Во время деиндустриализации 1990-х был уничтожен целый класс квалифицированного сознательного пролетариата, инженеров, техников. Спасались, возили в баулах шмотки… Но так не должно быть! Когда бывший инженер торгует носками, он чувствует себя униженным. И это для будущего страны так же опасно, как и уничтожение крестьянства в 1930-х. Сегодня в стране на первых ролях торговля, банковский сектор, а в этой сфере русский человек не конкурентоспособен, там традиционно царил Восток. Нынешний тип экономики сам по себе антирусский.

– Есть ли выход из этой ситуации?

– В стране началась тяжелая работа по восстановлению промышленности, а значит, пошло восстановление статуса русского народа. Пусть это тяжело, невыгодно на первых порах, но это делать надо. Государство – это вообще не бизнес-проект. У нас территории нерентабельны для рыночной экономики. Но там, где сегодня нерентабельно строить и развивать промышленность, через 30 лет будет рентабельно, когда люди начнут жить, рожать.

Кстати, сейчас активно рожает последнее советское поколения, появившееся под занавес СССР. А дальше… Именно об этом надо сегодня думать прежде всего.

«Труд»,

20.11.2012

Гости или хозяева?

Пока волны миграции, как наводнение на Амуре, топят коренную Россию, в стране, по мнению ряда экспертов, по сути, происходит замещение населения. Так ли это? Чем опасно и, главное, что делать? Об этом корреспондент «СтоЛИЧНОСТИ» побеседовал с известным историком и политологом Наталией Нарочницкой.

«СтоЛИЧНОСТЬ»: – Наталия Алексеевна, говорят, в Москве мигрантов особенно много, от этого межнациональная ситуация наиболее жёсткая. Это действительно так?

Наталия Нарочницкая: – Мне кажется, в Москве как раз держится межнациональное равновесие. В других регионах ситуация гораздо сложнее.

И надо признать, что в России, по сути, происходит замещение населения. Как? К примеру, в Московской области и в ближнем Подмосковье, в радиусе 50 км от столицы, строится много сравнительно дешёвого коммерческого жилья. Кто его покупает? Приезжие с совершенно иным цивилизационным типом поведения.

«СтоЛИЧНОСТЬ»: – В чём его главное отличие от нашего?

Н.Н.: – Во всеобщей клановости. Мигранты из республик бывшего СССР и переселенцы с Северного Кавказа привыкли решать все свои национальные, социальные и семейные проблемы через клановые родовые отношения. Ту же схему они переносят и на свою жизнь в районах, населённых преимущественно русскими. В их традиции невозможно не порадеть родному человечку, потому что, если этого не сделать, никто на родине руки не подаст. Это люди с абсолютно иной картиной мира и представлениями о правах и обязанностях перед Богом и людьми. Слово отца или главы клана у них гораздо выше, чем слово закона, потому что закон сочинили люди, а власть отца дана свыше. Поэтому кланово-родовые, «горизонтальные» связи для них неизмеримо выше и сильнее, чем гражданские, вертикальные.

Когда все вокруг ведут себя по методу «семейной поруки», в обществе достигается определённое равновесие. Но русскому народу клановость несвойственна. В итоге, когда одни ведут себя так, а другие этак, возникает конфликт.

К тому же посмотрите, кто в основном приезжает к нам? Чернорабочие, готовые на любой труд, люди самого низкого образовательного уровня и минимальной культуры. Такие есть в любой нации. Они приезжали к нам и раньше. Но, когда их становится слишком много, возникает раздражение и неприятие. Потому что слишком велика пропасть в культурном уровне и поведении. Другое дело, скажем, учёный из Бакинского университета и московский профессор. Они быстро найдут и находят общий язык. А у простых людей несовпадения зачастую несоизмеримо велики.

Всё это бросается в глаза, потому не оставляет равнодушным. Обратите внимание: у нас даже поменялись гастрономические вкусы – их изменил нам Восток. Вот мы и чувствуем себя порой не как дома, а как в гостях.

«СтоЛИЧНОСТЬ»: – Но почему?

Н.Н.: – Мы допустили ошибку, когда решили идти «путём демократии». Тип экономики, который сложился в России после перестройки на основе гайдаровских реформ и до сих пор не изжит, хотя что-то и корректируется, по своей сути враждебен коренному населению страны. Это схема, в которой русский человек неизбежно становится менее конкурентен – только потому, что он не решает свои проблемы клановородовыми связями. Где традиционно реализовывал себя средний житель Воронежской, Курской, Луганской, Новгородской, Тверской областей? Не гений, не победитель математических олимпиад, а обычный мужчина. Он мог стать военным, врачом, учителем, инженером на заводе, квалифицированным рабочим – то есть выбрать профессию из сферы, жизненно важной для государства. Сегодня они в упадке, царствует оборотный капитал. Однако ещё Марко Поло, который в своём путешествии «зацепил» Киевскую Русь по дороге в Китай, написал: «Русский народ – не торговый». Это не значит, что сейчас у нас нет гениальных менеджеров и дилеров – они есть, как когда-то были и знаменитые купцы. Но в массовом сознании мы не такие. И это опасно не учитывать. Нельзя допускать, чтобы продавец сигарет получал больше инженера, а неграмотный торговец зеленью мог куражиться перед профессором местного вуза, садясь в дорогую иномарку, обедая в престижном кафе, покупая элитное жильё.

«СтоЛИЧНОСТЬ»: – Мы это сами допускаем?

Н.Н.: – Да, потому что проблема есть и в нас самих. К примеру, часто на приезжих жалуются: мол, они грубо, по-хамски пристают к русским девушкам, считая, что те доступны и все, так сказать, лёгкого поведения. Но у себя дома, на родине, они так себя не ведут. Потому что там рядом мать, отец, правила уважения к женщинам и к старшим – никому и в голову не придёт распоясаться. Попробуй только подойти к девушке из мусульманской семьи с нехорошим предложением. И сами девушки там ведут себя пристойно. А в среде русских нравственность падает. Приезжие это видят и говорят: «Это разве девушки?» И в самом деле – 15-летние девчонки, одетые, мягко выражаясь, очень нескромно, стоят на автобусной остановке с сигаретой в зубах, пьют пиво и матерятся, из их очаровательных ротиков несётся площадная брань и, как в сказке, прыгают жабы – как можно рассчитывать, что к ним будет уважительное отношение? Поэтому не надо завышенной самооценки. Нельзя объяснять какой-то особой духовностью наши грехи – что мы ради великой цели миримся с грязью в подъездах и в собственной душе. Мы должны быть примером, тогда и нас будут уважать. Если бы мы, русские, сохранили свои нравы, манеры, целомудрие жизни, почтение к порядку, как было у нас в XIX веке, – уверяю вас, мигранты вели бы себя совершенно по-иному.

Андрей Володин,

«СтоЛИЧНОСТЬ»,

01.10.2013

Нужно создать русское гражданское движение

Выступление Наталии Нарочницкой, руководителя Института демократии и сотрудничества (Париж), сделанное по скайпу на первом заседании Изборского клуба

Я счастлива, что мы вспомнили о том, что у нас есть история, что у нас есть наше родовое гнездо, откуда есть пошла русская семья. Давайте посмотрим вообще, в каком запустении находится именно центральная изначальная Россия, как пострадал здесь от экспериментов XX столетия именно русский народ – основатель и стержень российской государственности.

Я очень счастлива уже сейчас, прослушав несколько последних выступлений, что здесь не стесняются употребить слово «русский», потому что я возмущена тем, как нас заставляют отказаться от этого имени, которым названа наша страна – Россия. Ведь никакого шовинизма в этом нет совершенно, потому что любовь к своему – это вовсе не ненависть к иному. Только тот, кто любит и ценит свое наследие, способен с почитанием и уважением относиться к подобным чувствам других. Поэтому я считаю, мы должны заявлять о том, что главная проблема сегодняшних трудностей России: угроза раздробленности (как здесь говорилось, и многие так считают), угроза распада страны, – это проблема в первую очередь русского народа.

Если выстоит русский народ, если он восстановит себя как будущую силу государства, полный социальной и исторической энергии, то расцветут и все другие народы, которые сохранили верность нашему общему историческому проекту. Поэтому вы правильно говорите о том, что в нашем государстве проблема с отсутствием подлинного мировоззрения, подлинной идеологии. Как-то технократическое мышление за всю перестройку и постперестройку выдавило из сознания людей тот факт, что человеком, поскольку он не животное, движет некая идея, некая задача оправдать свою жизнь – и не только перед Богом, перед другими людьми, но и перед своей собственной совестью. Что в этом заключается смысл жизни.

Поэтому восстановление именно нации как единого преемственно живущего организма: с общими целями, ценностями, с общим духом, миросозерцанием, с общими историческими переживаниями – вот что даст энергию, заставит поверить опять в свои силы и созидать. Сегодня нас учат тому (часто это делается косвенно или прямо), что нация – это так, совокупность индивидов с отметкой в паспорте. Однако это не так, это совершенно не так. Категории «я» и «мы» живут неслиянно и нераздельно. Принадлежность к «мы» наделяет личность «я» такими качествами, которых вообще не было у этой личности самой по себе.

На необитаемом острове ребенок не сможет вырасти человеком, не сможет понять и принять в себя такие понятия, как честь, достоинство, милосердие – это будет полный рационализм, близкий к животному миру. Поэтому давайте говорить более, так сказать, практически. Почему сегодня народ безмолвствует, почему, как здесь правильно сказали, не откликается на наши идеи? Потому что нам нужны конкретные дела. Поэтому провозгласим русское гражданское движение. Это именно восстановление созидательных сил и собирание созидательных сил русского народа, чтобы он поверил в себя.

Есть статистические данные, которые показывают, в каком упадке находился русский народ. Как из народа, у которого самая благоприятная демографическая была картина до революции, по сравнению с другими народами, которые вымирали, русские превратились в народ, который вымирает. В середине 90-х годов в Ярославской области смертность в семь раз превышала рождаемость. И то же самое наблюдалось практически по всей стране, образуя печально знаменитый «русский крест».

Что такое «гражданская нация», о которой нам трубят сейчас со всех, так сказать, башен? Что составляет главную и даже материальную силу гражданской нации? Ведь она рождается не на пустом месте. Она имеет такие бытовые и социальные обычаи, которые становятся доминирующими и втягивают в свою орбиту другие народы, не подавляя, а обогащая и развивая их этническую культуру. Когда лезгинку танцуют на кавказских свадьбах – мы аплодируем, мы радуемся, что народы, принадлежащие к семье российских народов, сохранил свои самобытные традиции. Но когда лезгинку начинают танцевать на Красной площади, на могиле Неизвестного солдата, – это совершенно другой вопрос.

Русский народ в состоянии преодолеть социально-экономический упадок и по-прежнему сыграть роль стержня, несущего хребта нашей государственности. Для русского менталитета интересны не торговля и не финансовая сфера – ему интересны медицина, военная тема, инженерия. Русский – учёный, технолог, изобретатель, врач, учитель. Все эти сферы профессиональной деятельности и созидания человеческой жизни сегодня находятся в упадке, финансируются по остаточному принципу. Не случайно поэтому бывший инженер, торгующий в палатке, – ниже по социальному статусу, чем приезжий, который, пользуясь своими традиционными привычками, способен решать все свои социальные, профессиональные, семейные и прочие проблемы при помощи клановых связей, что не свойственно русскому народу.

Воссоздайте индустрию на местах, возродите провинцию – пусть начнутся там стройки, начнется и рождение детей. Подтяните престиж тех профессий, в которых реализовывал себя русский народ – и без всякого акцента на национальность, который, может быть, кому-то покажется неприемлемым, – вы получите возрождение всей России.

Народ не откликается на наши идеи, поскольку всё, что можно было сказать в теории, – мы сказали. Сейчас нужны прежде всего конкретные дела.

В каждом маленьком городе русские люди, как бы они ни были заражены потребительским вирусом, интуитивно хотят какой-то правильной жизни. Воспитывать детей так, чтобы можно было услышать русскую сказку «Крошечка-Хаврошечка» или «Мальчик– с-пальчик», или другие народные сказки. Чтобы можно было знать и гордиться собственной историей.

Я проработала некоторое время в Америке. Там во всех городах улицы называются одинаково – так мало у них исторических символов. Но они ими гордятся, они их почитают, они воспитывают в детях не национальный, а именно американский патриотизм, делают эту историю. Вот наш Изборск – мы сейчас о нем вспомнили. А помнили ли мы о нем в течение всего предыдущего столетия? Нет.

Поэтому моя главная идея сейчас – это забота о том, чтобы русский, стержневой народ нашей страны – не только сохранил, но и восстановил свою социальную, историческую энергию, и увлек так же, как раньше, как это было в течение тысячи лет, за собой другие народы. Я не боюсь сказать – братские, они и были братскими, потому что мы вместе били Наполеона, вместе били Гитлера.

Почему сейчас все говорят о каких-то грозящих нам межэтнических конфликтах? Потому что причина не в гипертрофированной русскости, а, наоборот, – в унижении русского достоинства. Поэтому, когда мы видим действительно уродливые явления в нашей русской молодежи, то нужно задуматься над тем, чтобы национальное чувство, если его не подавлять, а осветить высшими ценностями, соединяя веру, науку и патриотизм, побуждало людей снова почувствовать себя творцами истории.

Национальное чувство, которое подавляется и унижается, рождает только зоологические чувства на уровне «свой – чужой». Такие люди не знают, «за что» они, зато точно знают, «против кого». Надо и об этом подумать. Все явления фашизма возникали только при унижении национального достоинства.

Сегодня патриотизм перестал быть бранным словом, каким он был в 90-е годы. Помните, что кричали либеральные СМИ в спину нашим солдатам, которые проливали свою кровь в Чечне? Я это помню очень хорошо. Терроризм имеет шанс на успех только в обществе, где утрачено общенациональное мировоззрение, где господствует принцип: «Моя хата с краю». Потому что шантаж государства возможен только в условиях, когда общество не имеет общенациональной идеи. Если бы нынешнее мировоззрение господствовало в нашей стране во время гитлеровского нашествия, то карательные операции нацистов, вместо того чтобы, как это было на самом деле, побуждать волну ярости благородной и объединять общество вокруг армии, порождали бы только панику и уныние.

Спрашивается, могли бы мы в таком случае победить в той войне? Вряд ли. Потому что армия – это рука общенародного тела. Почему не хотят служить в армии? Не только потому, что там дедовщина и так далее. На «гражданке» в этой возрастной группе гораздо больше совершается преступлений – дело в том, что понятие «защитника Отечества» полностью дискредитировано. Я хотела бы призвать вас – меньше теории! Теории печатали и будут печать, а больше конкретики для русского человека, для русского воина, для русской глубинки, для русского нашего центрального изначального родового креста и, в том числе, для нашего славного города Изборска.

«Завтра»,

12.09.2012

О выставке «Православная Русь. Романовы»

Д. Киселёв: – Добрый вечер. Это программа «Глаголом жечь сердца людей». Я рад приветствовать гостя в нашей студии. Это Наталия Алексеевна Нарочницкая, которая как раз всегда жжёт сердца людей глаголом. Тема нашего сегодняшнего разговора – выставка, которая проходит в Манеже. Я там встретил и вас. Эта выставка называется «Православная Русь. Романовы». Совершенно иной взгляд на, я бы сказал, персонализацию истории. Оценён лично вклад каждого царя, каждого сподвижника, строителя государства Российского. В то же время, буквально в цветовой гамме, красным отмечены люди, которые, по мнению организатора выставки (а выставку организовал Патриарший совет по культуре при поддержке Министерства культуры и Военно-исторического общества России), Россию разрушали. Стенька Разин – пренебрежительно, не Степан Разин, а Стенька Разин (в красном, будто он горит в огне) представлен как некий предатель, не побоюсь этого слова, враг народа. Декабрист – просто чётко говорится, что хотели убить царя, расчленить страну, и так далее.

Абсолютно однозначная оценка, без всяких двусмысленностей. А цари – там указан вклад каждого: что он сделал для роста народонаселения, что он сделал для роста промышленности. И вообще династия Романовых предстаёт такой крепкой семьёй, которая в течение многих столетий ковала эту самую большую страну мира. Ведь к 1913 году Россия была на первом месте в мире по темпам производства и на втором месте по уровню промышленности, на первом месте по уровню зарплат в Европе, и так далее. Множество разных достижений. Не кажется ли вам, что этот взгляд на историю несколько чёрно-белый?

Н. Нарочницкая: – Я думаю, что это взгляд всё– таки в большей степени исправляет исторические несправедливости, чем искажает. Хотя любой взгляд несколько односторонний. Потому что если мы будем пытаться всё в одно мгновение изложить и показать, то этого мгновения просто не хватит. Я жила в советское время, училась в школе, в институте, потом пережила перестройку. Я знаю уже две, на мой взгляд, очень искажающие концепции истории. Первая – большевистская, которая, хоть и корректировалась, но исходила из того, что настоящая история началась в 1917 году. В 1991 году идейные гуру перестройки объявили, что у России вообще не было истории. Она началась только в 1991 году. Наверное, всё-таки это наиболее искажающие взгляды.

Несмотря на это, даже в советских студенческих учебниках все достижения экономики 50-х годов сравнивались ещё с 1913 годом как с высшим пиком. Потому что именно Россия к концу династии Романовых, которая так трагически оборвалась, развивалась такими семимильными шагами, что, действительно, дай судьба, как Столыпин мечтал, двадцать лет без войн и революций, и она бы оторвалась от остального мира так, как приблизительно сейчас оторвалась Америка от остального мира.

Радио «Вести FM»,

19.11.2013

«Несвятые святые»: о церкви без приторного умиления и ненужного назидания

Из печати вышла новая книга «Несвятые святые» и другие рассказы» наместника московского Сретенского монастыря, сопредседателя Церковно-общественного совета по защите от алкогольной угрозы архимандрита Тихона (Шевкунова), известного своей писательской и режиссёрской деятельностью.

Своими впечатлениями после её прочтения с нами поделилась историк и политолог Наталия Нарочницкая, доктор исторических наук.

«Познайте истину!»

– Какое же чудо эти рассказы! Что за слог! Что за образы! У каждого, кто открыл эту книгу, вырвать её из рук уже невозможно до утра! Удивительно, как в изящных маленьких зарисовках и заметках, исполненных и почитания, и доброй иронии, в образах, которые могут показаться кому-то нелепыми чудаками или даже самодурами, перед нами открывается такой волшебный и реальный, простой и чудный мир!

В книге архимандрита Тихона совсем нет искусственной романтизации архаики или нарочитого любования опрощением жизни, свойственных показной интеллигентской религиозности. Нет, этот мир прекрасен тем, что в нём расчищено главное в человеке.

Он поражает тем, что, отрекаясь от гордыни, человек вовсе не лишается своей неповторимости во всём – в своём пути к Богу! Чудесным образом непередаваемо прекрасный мир вдруг оказывается близок, хотя в нём вовсе не ангелы, а люди, живые-преживые, и мир этот вовсе не отпугивает, а притягивает! Но главное, что этот мир предстаёт почти волшебным, хотя в нём в ватниках убирают лепёшки из-под коровы, которая может угодить хвостом, измазанным навозом, прямо в лицо нерадивому послушнику. Этот мир поражает своим светом, добротой, любовью и чистотой, полной освобождённостью от порабощения действительностью. Да ещё какой действительностью – сугубо враждебной особенно христианству и монашеству, давнему предмету ненависти русских атеистов, отказывающихся, как Иван Карамазов, верить в Бога Всемилостивейшего и Милосердного. Вот где подлинная свобода – свобода внутренняя, неподвластная не только КГБ, «конторе глубокого бурения», как с сарказмом его называли в Псково-Печерской обители, но и ежедневно подстерегающему искушению хлебом и властью… Как же пронзительно встаёт евангельское: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»! (Ин. 8. 32).

Псково-Печерская обитель, в которой автор – нынешний наместник Сретенского монастыря – провёл свои послушнические годы, выстояла в течение всех гонений на Церковь. Выдержала она даже хрущёвскую оттепель, которая оттепелью была лишь для нынешних либералов, а на деле – очередным погромом трёх столпов России и русской жизни: Церкви, деревни и армии.

Кроткая братия

Гонимые и притесняемые во всём, отвергающие всем сердцем и духом саму суть коммунистической картины мира, эти хрупкие старики и юноши были смелее и честнее прославленных диссидентов, не гнушавшихся помощью откровенных внешних врагов России. Эти же монахи не утратили ни любви к отечеству, пребывавшему, по их мнению, в чудовищном греховном соблазне, ни к обычному советскому человеку, не всегда злому, но всегда – намеренно или бесхитростно – бестактному по отношению к ним. И не было и нет никакой силищи, способной сокрушить самодержавие духа этой кроткой, тихой и такой сильной братии… Именно их надмирное самостояние было той незыблемой скалой, о которую безуспешно разбивались потуги выкорчевать веру и русский дух! Вот уж кому вовсе не надо выдавливать из себя по капле раба! Ведь они и были по-настоящему СВОБОДНЫМИ.

Для читателя, незнакомого с жизнью церковных людей и тем более монастырей, захватывающе интересным в этой книге окажется всё, так не похожее на ёрнические мифы о Церкви и монастырях. Сколько вы встретите высокообразованных, тонких умов! Эти часто не имеющие формального образования мудрецы поражают глубиной суждений и советов, способностью чувствовать Промысел Божий, что особенно сильно в русском православном старчестве. Но при этом – как прямо и тепло описаны они, как живые люди со всеми своими особенностями и недостатками. Они не иконы, но именно «несвятые святые» – точность названия поразительна!

Мир, далёкий для нас, мирян, вдруг становится совершенно понятным, в него невольно осмеливаешься поместить себя, хотя бы мысленно. И чувствуешь, что в этом мире, став ближе к Богу, мы становимся ближе и друг к другу.

А каковы описанные с блеском настоящего литературного пера прямо гоголевские характеры! Есть там и «очень вредный» отец Нафанаил с рваным подолом рясы и мешком сухарей вперемешку с монастырской казной на плече, способный поспать в сугробе, устроить хитрости и маленький спектакль, чтобы не отдать на пустое монастырские денежки, и даже подстроить короткое замыкание, чтобы не пустить в свою келью самого наместника. Его противоположность – грозного нрава и скорый на наказание наместник Гавриил, потом считавший самыми счастливыми и близкими к Богу годы своего собственного наказания и взыскания. Рядом с простой, вынесшей бесчисленные лишения, испытания, но сохранившей реликвии святого Серафима Саровского схимонахиней Фросей, выпускники университетов, прочитавшие Гегеля и Маркса и отринувшие жизнь как «способ существования белковых тел» (Ф. Энгельс)…

А каков мощный красавец – Великий наместник Алипий, герой Отечественной войны, отбривший наглость министра культуры Е. Фурцевой не церковнославянским, а таким солдатским словцом, что та завизжала и забилась в истерике прямо в монастырском дворе, куда явилась публично перед братией пристыдить «советского героя», ставшего «мракобесом»…

Послушник Тихон

А сколько там поистине сказочных, но совершенно истинных происшествий, случившихся с героями не иначе как по Промыслу Божию, и сколько забавного и совершенно невероятного! Да уж, читатель, даже приступивший к этой книжке со скепсисом, не заскучает.

В этих коротких и совершенных по литературной форме и эстетике рассказах удалось через малое сказать так много о большом! Сам архимандрит Тихон в рассказах везде остаётся именно послушником и не скрывает многого забавного и очень жизненного о себе и своих давних полумальчишеских сомнениях и скепсисе. Когда сегодня ставший наместником Сретенского монастыря архимандрит Тихон уже и сам является наставником и духовным отцом очень многих и многих ярких и незаурядных людей, особенно трогательны его бережное почитание и неизбывная благодарность к той лествице, которой стала для него Псково-Печерская обитель…

Эта книга – не текст, отредактированный для придания ему обучающей назидательности. Наоборот, читатель совершенно незаметно погружается в греющие лучи воспоминаний, чуть разорванные светлыми облаками. И в этих тёплых и добрых лучах начинаешь сам улыбаться и вдруг обретаешь такое умиротворение, такое равновесие, такое спокойствие за завтрашний день, что диву даёшься. Вдруг ощущаешь, что с Богом всё под силу! Ведь превратила же братия монастыри в благоухающие ухоженные цветники. И сделали это не флористы сада Версаля, а простые монахи. Красота в душе породила красоту дел. Так неужели мы не сможем расчистить нашу Россию и нас самих? Можно, только, как сказал немецкий барон старец Серафим, «нужно лишь наше собственное произволение, которого мало осталось». После этих рассказов о «несвятых святых» закрываешь книгу, исполненный не просто «утешения, а новых сил к жизни» – как это случалось по рассказу архимандрита Тихона с людьми после посещения отца Иоанна (Крестьянкина)… И душа, так уставшая от нашего повседневного уныния, вновь наполняется силами и радостью.

В этих рассказах столько жизни и занимательности и, наоборот, никакого приторного умиления, которым наполнены православные издания «для семейного чтения». Без тени назидательности, одна эта книга есть настоящая миссионерская глыба, которая стоит тысяч лекций и поучений…

«Аргументы и Факты»,

14.09.2011

Он был таким русским!

Памяти профессора, доктора исторических наук А. Ф. Смирнова (1925–2009)

Анатолий Филиппович Смирнов был человеком своей эпохи. Но вместе с тем – и это одна из главных особенностей его личности и его вклада в науку – он принадлежал к тем русским людям и ученым, в чьих переживаниях и исканиях непосредственно воплотилась преемственность отечественной духовной культуры.

И как личность, и как ученый он не отделял себя ни от дореволюционной России, ни от советского периода. Человек крови и плоти своего века, рожденный в алтайском селе с прекрасным названием – Родино, он вместе с державой пережил ее взлеты и падения, грехи и заблуждения, надежды и разочарования русской мятущейся души. В 15 лет он стал школьным учителем истории, в 17, когда началась война, пошел в артиллерийское училище, бежал на фронт, был возвращен и строго наказан, но всю жизнь помнил «сороковые грозовые, свинцовые, пороховые…», учился экстерном, будучи офицером. Но наука звала все более и более властно. Его первые исторические изыскания были связаны с историческими судьбами народов Белоруссии, Литвы, Польши. «Бунташный» и судьбоносный XIX век, золотой век русской культуры, русской мысли Анатолий Филиппович не просто знал досконально – можно сказать, он в нем жил!

Он не искал легких и «успешных» тем, ему было трудно ограничивать свою мысль и просто возделывать узкий надел на академическом поле – слишком созидательного склада была наполнявшая его натуру жажда деятельности и, наверное, поэтому он успешно осваивал все новые и новые сферы: от классической истории и русской философии к славяноведению, истории освободительного движения XIX века, к истории русской правовой мысли и истории становления демократических институтов в России – Государственного Совета и Государственной Думы, и – через все и неизменно – дума о русском мужике, о русском мире, о совести, о Боге.

А. Ф. Смирнов оказался одним из очень немногих историков, изучавших революционную и советскую проблематику, сознание которого оказалось неподвластным «марксистско-ленинскому» тотальному нигилизму ко всему русскому, православному и традиционному.

Сохранив самостоятельность и широту мышления, он был духовно, интеллектуально и академически готов к открытию новых горизонтов. Его уровень не нуждался в нарочитом отречении и самопредательстве, которое столь широко было проявлено в академических кругах, не имевших стержня и столкнувшихся с драмой мировоззренческой пустоты. Смирнов как ученый не опустился до того, чтобы отвергнуть ценность социально-экономического измерения исторических процессов, которым марксистский метод, бесспорно, обогатил научные подходы, и ему было совершенно чуждо то брезгливое отторжение всей советской истории, в котором себя пытались найти многие «доктора наук», оказавшись бесплодными или всеядными.

Занимаясь давно, глубоко и вдумчиво революционными движениями, которые есть факт нашей многострадальной истории, Смирнов в своем их осмыслении поднялся над навязанными классовыми схемами. Как оказалось, он среди очень немногих оказался способен продолжить изучение революционной ситуации в России начала XX века, не повторяя ритуальные клише, но и не следуя моде легковесно опровергать все предыдущие акценты. Он слишком глубоко и сопричастно вникал в раскол русского общества на рубеже XX века. Он слишком добросовестно, а не следуя формально догмам, изучал драму русской истории на широчайшем фоне национальной традиции, религиозно-философских основ истории, национального сознания и политических теорий, и не мог не понять: как бы ни менялось наше отношение к революции, масштабы процессов и драмы разрушения исторического государства Российского, воздействие на мировую историю так грандиозны, что это не позволяет нам превращать обсуждение ее в фарс.

Анатолию Филипповичу Смирнову было в полной мере свойственно то, что именуется национальным самосознанием. Это не народническое обоготворение «низших классов», это не любование курной избой и замыкание в этнографических чертах, от чего он предостерегал, это не ностальгическая и сегодня экстравагантно-сектантская поза – романтизация допетровских институтов, или упорство в верности советскому периоду, – это просто неискоренимое чувство сопричастности не только и не столько к сегодняшнему дню своего Отечества, а ко всему его многовековому прошлому и к его будущему. В таком сознании рама восприятия способна объять и принять все, «нами же сотворенное, а значит, наше», что так любил цитировать Анатолий Филиппович, а вечное Отечество – не тождественно государству, несовершенному и греховному институту, творению рук человеческих.

И именно на 80-90-е, на эти драматические для страны годы, приходится период подлинной зрелости Смирнова как историка-мыслителя и дивный, нечастый в этом возрасте яркий взлет его творчества. Диапазон его научных интересов и занятий быстро расширяется. Он все глубже погружается в изучение не фактов, а самих процессов и мировоззренческих оснований формирования государственности и различных ее интерпретаций.

Он подошел к главному труду своей жизни – анализу «Истории Государства Российского» Карамзина. Поразительно, как сам Анатолий Филиппович определил свое призвание на этом пути: открыть нам Карамзина так, как он открылся Пушкину…

Борьба за право публиковать в СССР труд Карамзина заняла не один год и отняла много сил. Нам сейчас, когда, слава Богу, Карамзин стоит в каждой библиотеке, это уже трудно представить. В середине 80-х, когда журнал «Москва» стал переиздавать великого историографа по нескольку глав в каждом номере с комментариями и сопроводительным текстом Смирнова, это было мировоззренческим прорывом!

Это неслучайно, ибо карамзинское «наше, мы» уже пронизало все его существо, и сопричастный, но не льстящий взгляд на русскую историю был крайне важен для самого Анатолия Филипповича как исследователя. Он проявился в полной мере и в его капитальном насыщенном труде «Государственная Дума Российской империи». Этот труд – подлинную энциклопедию политической борьбы на рубеже XIX–XX веков – отличает проникновение в мировоззренческую дискуссию и накал столкновения взглядов на будущее государства, без которого бесплодны все попытки объяснить стремительное падение в обрыв революции. В этой работе можно найти столько уроков и столько параллелей с кипящими страстями 90-ми годами!

Его труд о Государственной Думе отличается не только необыкновенной насыщенностью фактами и документами, но и широким историческим фоном, где читатель погружается в густое переплетение идей, будораживших русское общество, и ощущает, как раскаляются края политического поля из нетерпеливых и самоуверенных партий, которым больше нужно было торжество своих умозрительных схем, чем выход государства из кризиса.

Работая над разного рода историческими документами для этой фундаментальной монографии, он стал вдумчиво анализировать самые серьезные проекты, когда-либо созревавшие в среде русских государственных мужей и мыслителей.

Так, Смирнов считал фатальной исторической драмой неспособность найти форму вовлечения в процесс поступательного государственного развития огромной народной крестьянской массы.

Безземелье крестьян в огромной крестьянской стране само по себе создавало в основании государства заряд страшной разрушительной силы.

Смирнов видел корни и причины постоянно повторяющихся неудач всех и всяческих реформ на протяжении всей русской истории вплоть до сегодняшнего дня – в полной отделенности и отдаленности крестьянской, а сегодня – широкой народной массы от управления даже своей жизнью, почти цивилизационное деление общества. Недоверие между массой народа и властью, элитой, неспособность последней воспринять социальные чаяния народа и найти соединительный рычаг, навсегда выбив почву из-под революционных смут и сохранив национально-культурный стержень цивилизации, – вот причина большей части и наших сегодняшних нестроений.

Смирнов отнюдь не был утопистом, не повторял бесплодный лозунг «дать кухаркам управлять государством». Он понимал прекрасно, что многовековой разрыв общества создал порочный круг, в котором нужно преодолевать не только неготовность элиты, но и неготовность к масштабной и ответственной управленческой деятельности массы народа, отягощенного частными бедами. Но Смирнов был убежден: преодоление разрыва невозможно без создания механизма вовлечения народа в самоуправление, который бы без хаоса и рассыпания в местничество рождал бы в среде народа постоянно растущий социально-активный слой, объединяющий, обновляющий и питающий социум снизу доверху. Основы такого механизма необходимо было искать в собственном историческом опыте и нанизывать на него опыт мировой и европейский.

Взгляд Смирнова на многовековую российскую историю никак не умещался ни в прокрустово ложе советской официальной идеологии, ни в узкую логику ее презрительных отрицателей. Смирнов всем существом отторгал радикальный революционный нигилизм по отношению к отечественному историческому опыту, равно свойственный как интеллигенции начала XX века, ортодоксам-марксистам эпохи застоя, так и постсоветским гуру перестройки. Он принадлежал к тем историкам, кто в личном восприятии осознавал и чувствовал непрерывность многовековой истории России. Для него, слишком хорошо знавшего преемственные, больные и поныне нерешенные вопросы русской жизни, наша история не распадалась на несоединимые русский, советский и постсоветский периоды.

И это оказалось дано немногим в смутные 90-е и в обнадеживающие, но противоречивые 2000-е годы.

Перу А. Ф. Смирнова принадлежат исследования не только исторических трудов Н. М. Карамзина, но и столь ярких и непохожих друг на друга историографов – Н. И. Костомарова и В. О. Ключевского. Их жизнеописания, созданные Смирновым, позволяют нам представить их эпоху, их творческую лабораторию, непростую судьбу их трудов, всю бурную и непреходящую дискуссию об историческом предназначении России…

Те, кому случалось соприкасаться с ним в неофициальной обстановке, тем более у него дома, могли видеть, каким он был радушным хозяином, весельчаком, любившим разделить любое волнующее его событие с единомышленниками и друзьями. Его дом жил полной жизнью с чадами и домочадцами, а за широким застольем гремел его неподражаемый голос, повергавшие гостей в громовой хохот остроты и метафоры.

Смирнов был таким русским! С него можно было писать русский характер. Было видно, как все проявления его натуры с трудом поддавались обузданию. Все он делал с размахом – сердился, огорчался и радовался, трудился и праздновал. Его невозможно было представить в состоянии уныния. Душа его, поистине, была от рождения христианка, и путь ее в его земной жизни – это последовательный поиск дороги к Храму.

К Храму пришел и историк Смирнов – вершиной его преподавательской деятельности стал блестящий курс истории русской цивилизации, который он читал несколько лет в Сретенском Высшем духовном училище, несмотря на одолевавшие его смертельные недуги. В этом курсе его обширные знания, собственные духовные размышления, параллельная работа над Карамзиным и Сперанским обрели ту высоту и глубину, которая его сделала подлинным историком– мыслителем, способным характеризовать эпоху во всей полноте ее духовных, мировоззренческих и событийных потоков. Нанизанные на давно являвшийся ему сначала градом Китежем и обретенный духовный стержень, его знания и мысль системно оформились в глыбу, а слово обрело чеканную форму.

Как ученый, глубоко переосмысливший историю с христианско-православной точки зрения, Смирнов страстно переживал за судьбу славянских народов, которую блестяще знал, особенно Сербии в годы разворачивавшейся эпохальной драмы сербского народа в 90-е годы. В его доме мы рассказывали ему о своих переживаниях в поездках на Балканы, и вместе с его друзьями – писателем Юрием Лощицом и художником Сергеем Харламовым – мы порознь и вместе мечтали о дне исторического возмездия.

Весь его путь – это постоянное приумножение природного таланта исключительным по масштабам и напряженности трудом, преодоление противодействия со стороны обстоятельств и недугов, путь согласно любимой формуле любимого Пушкина: «Самостоянье человека – залог величия его…»

Новая книга выдающегося историка Анатолия Филипповича Смирнова, представляющая нам исполинский итог его научных поисков и размышлений о мыслителях, правителях и великих историографах русской истории, была задумана им самим. Она готовилась к его 85-летию, которое он и мы мечтали отпраздновать в кругу его чудной, яркой, как и он, талантливой и единой семьи и многочисленных друзей и учеников. Эту дату мы с печалью отмечаем уже без него, но его жизнь, непобедимая воля, бескорыстный труд и научный подвиг, будут для нас всегда светлым источником нашей собственной воли к самостоянью.

* * *

Публикуемая статья Н. А. Нарочницкой – предисловие к книге А. Ф. Смирнова «Великие историки России. Мыслители и правители», выпущенной издательством «Вече» к 85-летию со дня рождения историка. В аннотации пишется «Действующие лица русской истории – так можно было бы озаглавить книгу, в которую вошли статьи-размышления А. Ф. Смирнова разных лет, от 1980-х до 2000-х. Его исследования – это и портретная галерея великих русских историков: Карамзина, Костомарова, Ключевского – взгляд на события русской истории из их творческой лаборатории, и их эпоха – XIX век, со всеми его войнами, реформами, интеллектуальными дискуссиями. В книгу также вошли жизнеописания таких исторически значимых фигур, как императоры Николай I и Николай II, а также выдающихся деятелей и мыслителей – Горчакова, Муромцева, Питирима Сорокина. Объединены они в этой книге не случайно – все они были озабочены судьбой России, ее процветанием. Это было и главной темой всей творческой судьбы самого Анатолия Филипповича Смирнова – ученого, мыслителя, учителя».

Столетие. Ru,

22.09.2010

Ювенальная юстиция, которую нам предлагают ввести…

Наталия Алексеевна Нарочницкая, историк, президент Фонда исторической перспективы, руководитель Института демократии и сотрудничества в Париже, объясняет, почему она подписала открытое письмо деятелей науки и культуры против введения в России института ювенальной юстиции.

Меня давно волнует проблема введения ювенальной юстиции. Даже при сегодняшних законах нечеткость прописанных там норм позволяет агентам органов опеки отлавливать детей, побуждать доносить их на родителей.

Я сталкивалась со случаями, когда вместо того, чтобы помочь хорошей, но очень бедной семье, предпочитали забрать оттуда детей в детский дом. Наличие бытовых благ никогда не заменит родительской любви и богоданной семейной жизни. Очевидно, имеют место единичные случаи, когда нужно изъять детей из порочной семьи, избавить деток от побоев пьяниц, от наркоманов и развратников, от опасных сектантов. Именно такие случаи должны быть прописаны в нашем законодательстве жестко и четко, но недопустимы расширения посягательств на семью.

Я подписала это письмо и потому, что солидарна с Церковью, которая беспокоится о будущем нашей нации. Как член соответствующей комиссии Межсоборного присутствия я тоже участвовала в обсуждении этой проблемы. А ведь то, что нам предлагают ввести, превосходит даже планы Троцкого! Он, как известно, считал, что для построения коммунизма необходимо после годовалого возраста изымать детей из семьи, чтобы уничтожить «почитание родителей и икон». Подобный подход описан в социальных антиутопиях у Хаксли. Ювенальные технологии в некоторых европейских странах уже привели к таким уродливым явлениям, когда зарплата работников органов опеки напрямую зависит от количества выявленных «неблагополучных» семей. Они подходят в магазине к ребеночку с вопросом: «У тебя синячок? Тебя папа не обижает? Ты только нам скажи, вот тебе адрес!». Эти люди считают, что и у бедных родителей лучше забрать детей, мол, в материальном благополучии ребенку будет лучше! Это чудовищно! Подрыв всей человеческой истории и основ жизни!

Когда я была депутатом, столкнулась с конкретным случаем такого рода. У меня добрые связи были с людьми вокруг Псково-Печерской обители. Где-то там есть детский дом, администрация которого в то время очень активно и охотно занималась передачей детей на усыновление в Америку. После одного подозрительного случая я даже делала запрос в наше консульство, чтобы проверили, не попала ли самая красивая девочка-подросток в нехорошую американскую секту… А вот когда православные семьи просили отдавать им детдомовских детей на выходные, администрация детмома возмущалась: «Как это! Им отдавать опасно! Они же водят детей в церковь!»

В этом районе был случай, когда хорошая, но совершенно нищая семья потеряла отца-кормильца в результате несчастного случая. Осталось двое детей – грудной и семилетний. Мать, не имея совсем никаких средств, на какое-то время даже перестала водить старшего в школу, потому что дорога шла через лес – одного пускать опасно, а с грудным ребенком – трудно. Пришли социальные работники, увидели, что в доме нищета, отсутствует привычная утварь, смена постельного белья, нехватка одежды, убого, и попытались сразу забрать детей. Это вместо того, чтобы воззвать о срочной материальной помощи для этой семьи! Мои православные знакомые в панике позвонили мне. Я сразу сказала: «Прячьте детей, а я сейчас же высылаю некоторую сумму денег, чтобы купить в дом набор необходимых вещей, и буду связываться с соответствующими органами!». Я дозвонилась до министра А. Фурсенко, ибо детдома были в его ведомстве. Фурсенко, надо сказать, оказался на высоте, сделал звонок, мы также нашли депутатов нашей фракции «Родина», знакомых с руководством области, они туда срочно позвонили… Этих детей удалось отбить!

Но это же вопиющий случай! Вместо того, чтобы немедленно собрать деньги и все недостающее, пусть скромное купить: постельное белье, посуду, нехитрую мебель, далее найти ежемесячную помощь, организовать доставку ребенка в школу, – разрушают семью. Всегда отвечают, что в бюджете нет на это средств, но ведь нужны не такие большие суммы! 4–5 тысяч рублей для той семьи ежемесячно – это уже тогда было бы немало! Да бросьте клич, и найдутся и бизнесмены, и просто люди, которые с радостью будут ежемесячно помогать!

Нам же предлагается перевернуть основы бытия. Кого же мы вырастим с помощью ювенальной юстиции? Что могут ожидать родители от этого поколения отпрысков? Будут ли они кормить с ложечки постаревших и беспомощных папу и маму, на которых их учили писать доносы?

Я обожала своих родителей, в детстве просто преклонялась перед ними, а ведь они меня и ругали, и наказывали, и шлепали! Спасибо им!!! И вот помню, как после того, как мне в очередной раз досталось за какие– то мои шкоды, я хныкала во дворе (тогда безопасно было детям одним играть во дворах, и меня всегда выпускали!!!), подошла какая-то женщина и спросила, что случилось. Я сказала, что меня папа наказал. А она говорит: «А ты уйди от папы!» Вы не представляете, что со мной было! Я набросилась на ту тетку с кулаками: «Пусть меня папочка любимый хоть палкой будет каждый день бить, я от него никогда никуда не уйду!». Помню, как, задыхаясь от ужаса при мысли о таком, я побежала на третий этаж в нашу коммуналку, уткнулась папе в колени, обнимала его, просила прощения. А он так меня жалел и тоже обнимал и утешал, и на руки взял, и сам чуть не рыдал… Этот случай остался в памяти на всю жизнь.

Ситуации, в связи с которыми государство может и должно вмешиваться в дела семей с тяжелыми пороками, наркоманов, алкоголиков, должны быть четко прописаны в законе и не могут переноситься на малоимущих людей, нельзя давать расширительное право решать, правильно или неправильно воспитывают родители детей. В нашем письме против ювенальной юстиции сказано, что бедность никогда не была пороком. А любовь родителей и жизнь в семье – главнейшие жизненные ценности. В семье закладывается все. В том числе и настоящая гражданственность. Это первая школа одновременно требовательности и терпимости к несовершенству, любви и долга, способности прощать и самопожертвованию, способности обуздывать свои желания и страсти, соотносить их с потребностями других людей. Подобно тому, как мать готова собой закрыть дитя, солдат защищает потом Родину! Умение вести себя так, чтобы не ущемлять интересы других, также формируется в семье. О каком построении гражданского общества мы можем говорить, если идет разрушение семьи?

Наше письмо против ювенальной юстиции получило не самый большой отклик по сравнению с посланием в защиту распоясавшихся шлюшек Pussi Riot. Наверное, это говорит о мировоззрении руководства нынешних СМИ… У нас, увы, как и в Европе и Америке основная многотиражная пресса находится в руках ультралиберальной когорты, ненавидящей всякую иерархию ценностей.

Равнодушие к угрозе ювенальной «юстиции» – это либо непонимание масштаба проблемы, либо стремление слепо скопировать западный опыт. Я много работаю за границей и вовсе не отрицаю, что там есть чему поучиться, есть что позаимствовать – в том числе и в области практики соблюдения прав человека. Но там налицо и губительный итог абсолютно тупиковых путей, на которые мы, слава Богу, еще не успели встать. Ювенальная юстиция как раз такое явление.

Религия и СМИ,

12.07.2012

«Нельзя объяснить слепому, что здесь темно»

Доктор исторических наук Наталия Нарочницкая уже давно является одним из ключевых мыслителей и символов национального консервативного движения. Она была одним из руководителей партии «Родина», депутатом Госдумы, а в последние годы возглавляет Институт демократии и сотрудничества (Париж). Накануне Нового года газета «ВЗГЛЯД» взяла интервью у Наталии Алексеевны.

ВЗГЛЯД: – Год назад кампания против Путина как вовне, так и внутри страны была на пике: принятие списка Магнитского в США, протесты либералов в России против принятого в ответ «закона Димы Яковлева». Казалось, что давление на власть будет только возрастать, и возможности Путина для действий на международной арене могут быть существенно ограничены. Но в реальности за истекший год Россия сумела добиться впечатляющих успехов на мировой арене, а США одновременно понесли существенные имиджевые и геополитические потери (дело Сноудена, Сирия, отключение правительства). Чем можно объяснить это? Россия закончила сосредотачиваться?

Наталия Нарочницкая: – Да, в прошлом году Россия совершила невероятное. Еще семь лет назад, в мюнхенской речи Путин показал, что Россия сосредотачивается. Он не сказал тогда ничего такого, о чем бы не думали многие, но он в одночасье лишил Запад права быть единственным интерпретатором всех явлений политики, лишил права вещать от имени так называемого фантомного «мирового цивилизованного сообщества». Он сказал тогда, что мы все понимаем и не хотим больше скрывать: прикрываясь красивыми лозунгами, вы на деле попираете суверенитет, открыто вмешиваетесь во внутренние дела, ведете военную и политическую экспансию во всех уголках мира. Мы не хотим конфронтации, но не считайте нас за слепых, которые ничего не понимают.

И это был шок, но пошумели, пошумели и признали наше право говорить самостоятельным голосом. И с этого началось то, что вы назвали словами Горчакова «Россия сосредотачивается». Циркуляр Горчакова 1856 года содержал в себе в вежливой дипломатической форме огромную внешнеполитическую концепцию. В ней не было отказа от взаимодействия с Западом, но было сказано, что оно России нужно лишь когда этого неукоснительно потребуют интересы России, сосредоточенной на внутренних задачах. Так и Путин фактически дал понять, что Россия не собирается участвовать в западных интригах только ради подтверждения идеологического родства в «демократии», что практиковалось в предшествовавший ему период.

«Новые концепции мировой науки о модернизации уже отошли от доктрины единого образца развития и, соответственно, от модели догоняющей модернизации, которой до сих пор привержены российские «модернизаторы».

Действительно, в конце 2012 года на Россию обрушились кампании диффамации, связанные с «законом Димы Яковлева». Внутри страны было очень много оппонентов, причем не только среди воинствующих западников, полагающих, что «эту страну» хотел бы покинуть любой при возможности. Кстати, такой нигилизм к собственному отечеству делает человека совершенно несчастным, и даже личный успех и благополучие не приносят удовлетворения – ведь если нет интуитивного чувства спокойствия и уважения к земле, где ты родился и живешь, то человек будет метаться, снедаемый изнутри желчью, что мы и видели у многих на Болотной. Причем часто это принимает формы иррационального вселенского агрессивного обличительства, которое рождает с одной стороны социальную агрессию, а с другой – социальную апатию. И то, и другое – следствие нигилизма, безверия и неуважения к своей стране.

Да, 2013 год начинался в такой неблагоприятной атмосфере… Но при этом начиная уже с 2000 года на внешнеполитическом поприще у России в основном успехи. Медленно, но верно мы становимся все более самостоятельными, у нас бывают осложнения, тактические перестройки, иногда мы делаем полшага назад, иногда недорабатываем, но Россия явно показала миру, что она выжила, преодолела и становится системообразующим элементом новой мировой конфигурации.

Само принятие «закона Димы Яковлева» стало ответом на принятие списка Магнитского – все государства отвечают на подобные вызовы. Вопрос, правильно ли была выбрана тема для ответа – столь чувствительная, затронувшая судьбу детей. Дело сделано, но, безусловно, одним из положительных следствий стало то, что само обсуждение и критика настолько привлекли внимание к нашей неудовлетворительной системе усыновления и горячей теме сиротства, что в кратчайшие сроки было сделано немало для улучшения ситуации.

Что же касается Америки, то насилие в семье там действительно очень распространено – в отличие от Европы, с которой у нас продолжается взаимодействие по усыновлению. В самих США настолько трудно усыновить ребенка внутри страны, что те странные пары, которые потом оказались виновны в гибели наших детей, никогда бы не получили там разрешения. Их жизнь за десятилетия была бы подвергнута тотальной проверке, включая обстановку и нравы в семье, опросы соседей, анализ всех обращений к врачам… Не надо забывать и о том, что мотивация американцев к усыновлению детей сильно отличается от нашей. В России с небогатым населением усыновляют в основном бездетные семьи, которые хотят удовлетворить свою мечту о продолжении рода, о здоровом ребенке. У нас больных детей усыновляют в основном православные семьи, семьи священников. А в США часто усыновляют и семьи, имеющие своих нескольких детей, часто усыновляют больных детей, потому что во многих протестантских деноминациях есть и ветхозаветная мотивация: живите и размножайтесь, чем больше вы подобных себе верующих людей произведете, тем угоднее вы будете Богу.

ВЗГЛЯД: – В начале 2013-го вовсю шла война в Сирии, и было ясно, что Запад только ищет повода для прямого вмешательства в конфликт…

Н.Н.: – Да, в течение года ситуация в Сирии катастрофически осложнялась и шла к фатальной черте. К концу лета все уже балансировало на грани войны. Многие осведомленные эксперты полагали, что это неизбежно, и речь шла уже о неделе или днях. И тут был найден виртуозный ход! Сейчас уже открыто признается, что мы спасли не только регион и мир от войны с непредсказуемыми глобальными последствиями, причем с самым страшным – межрелигиозным измерением, но фактически спасли и Америку. Они открыли ящик Пандоры, загнали себя сами своими ультиматумами в угол, из которого уже политически им было невозможно выйти самим, не потеряв лицо и статус, позволяющий претендовать на роль правителя мира. И мы – и в этом и было величие этой шахматной партии – не стали бить в литавры, а разыграли так, что ради интересов мира и спасения глобального межцивилизационного равновесия помогли им без потери лица потихоньку отступить.

Они, конечно, будут отыгрывать, ставить палки в колеса женевской встрече. США по-прежнему считают, что Асад должен уйти, но теперь уже мирным путем, в ходе какой-то демократической процедуры. Но в любом случае это доказало миру, что Россию игнорировать не приходится, мир и глобальные проблемы без нее не могут быть решены. Мировое сообщество со всей очевидностью убедилось, что однополярный мир не состоялся раз и навсегда. Он не состоялся, кстати, не только потому, что Россия выжила и сохранила свое право на историческую инициативу. За двадцать лет после провозглашения однополярного мира мир развивался стремительно и совсем не по расчетам американских стратегов. Динамизм переместился в Азию. Китай и Индия уже не свернут с пути превращения в великие державы XXI века, даже если сегодня темпы их роста чуть замедлятся.

Важно и то, что своим бурным не только ростом, но и развитием восточные цивилизации опровергли тезис, что модернизация возможна только при тотальной вестернизации. И это главный удар по претензиям Запада. Происходит не просто перемещение экономического или технологического центра в Азию. Запад, охваченный системным кризисом либерализма в экономике и духовно-нравственной сфере, очевидно, перестает быть единственным путем, как утверждалось во всех старых теориях линейного прогресса, которыми до сих пор мыслят наши эпигоны. Сейчас это уже всего лишь один из проектов модернизации.

ВЗГЛЯД: – Но при этом сам Запад не готов отказаться от идеи о том, что его линия глобализации, путь к модернизации является единственно верным и единственно возможным?

Н.Н.: – На уровне экспертного сообщества – уже готов. Новые концепции мировой науки о модернизации уже отошли от доктрины единого образца развития и, соответственно, от модели догоняющей модернизации, которой до сих пор привержены российские «модернизаторы». Национальные культуры сегодня повсеместно перемалывают капитализм, а раньше полагали, что капитализм способен перемолоть все культуры. Сейчас наступила эпоха национальных модернизационных проектов.

Глобализация ударила уже и по самому Западу, особенно по Европе, положив начало неотвратимой социальной, демографической и ценностной трансформации самого Запада. К тому же естественная глобализация – это вовсе не доктрина «глобального управления», этакая «философия глобализма» – современный термин, прикрывающий извечное стремление подчинять и управлять. Для остального мира глобализация уже почти повсеместно оборачивается прогрессирующим отставанием. Простое подражание Западу не приносит модернизацию. Основной вывод: сегодня глобализация перестала быть синонимом модернизации!

В русле «философии глобализма» элитам стран, даже самых отсталых, внушается иллюзия сопричастности и членства в мировом клубе олигархии, а народу внушается абсолютно ложное понимание гражданского общества, уничтожающее нацию как преемственно живущий организм с целями и ценностями национального бытия. Идеал глобалистов – несопричастность делам своего отечества, этакая суперлиберальная доктрина «гражданина мира». Все это парализует внутреннюю энергию, делит нацию на разные цивилизации, консервирует в целом отсталость общества, мешает ему идти вперед, включая собственные рычаги, собственный потенциал развития. Следуя собственным задачам, а не кабинетным доктринам евроструктур, одновременно можно многое заимствовать у Запада, но обязательно перемалывая это и нанизывая на свой стержень, обеспечивающий преемственное продолжение жизни нации. И этот фон тоже стал одним из тех факторов, которые обанкротили проект однополярного мира.

А то, что нам удалось не допустить расправы над Сирией – следствие этого. Очень важны и соглашения по Ирану.

ВЗГЛЯД: – Отстояв Сирию, фактически спасли Иран, потому что падение Дамаска расчищало путь на Тегеран…

Н.Н.: – И это тоже заслуга России. Сирию нужно было уничтожить и для того, чтобы заняться Ираном. Ведь Иран для них – не только нефть и геополитика, связанная с контролем над Персидским заливом, это еще и знамя антиматериалистической и антигедонистической альтернативы западному потребительству и жажде власти над миром. Поэтому самодостаточность Ирана Америке как кость в горле – альтернативная цивилизационная модель, которая чувствует себя настолько независимой и сильной, что осмеливается бросать вызов самому могущественному государству.

ВЗГЛЯД: – Сейчас Иран со своим проектом отчасти заменяет для Запада Советский Союз?

Н.Н.: – Только в известной степени. Если посмотреть на сирийский конфликт, то военное, живое физическое столкновение – это лишь квинтэссенция происходящего, а на самом деле там переплетено огромное количество факторов и противостояний. Это и внутриконфессиональный, и внутриарабский, и межцивилизационный конфликт. Иран шиитский, а «Аль-Каида» в основном суннитская – и вот самый главный враг США, «Аль-Каида», фактически становится их союзником и даже инструментом в Сирии. Делается все, чтобы шиитский Иран не смог стать знаменем исламского мира. Мира, который растет демографически и политически, несмотря на провоцируемый в нем хаос. Посмотрите, какая взрывная силища, и какая конфигурация мира может сложиться на глазах.

ВЗГЛЯД: – Исламский мир переживает еще и мощный религиозный рост.

Н.Н.: – Да, и при этом, когда цивилизация находится на демографическом подъеме, у нее всегда рождается идея расширения. И на этом этапе всегда имеют успех радикальные диссидентские, экспансионистские ветви любой религиозно-философской системы. Вспомним, когда Европа с XV–XVI-го веков начала опережать весь остальной мир по производительности, демографии, то она сразу стала не только расширяться вовне, но и начались войны между католиками и протестантами под почти ваххабитскими лозунгами: «Убивайте всех, Господь сам разберет своих и чужих!» Они мнили себя орудием Бога, каковым мнят себя сегодня исламистские фанатики. Кстати, потом, в XIX веке, все террористы в христианском мире уже были атеистами. Так что мы можем найти много параллелей тому, что делается сейчас, и в истории нашего христианского мира.

ВЗГЛЯД: – Что сегодня, после подписания соглашений, происходит с политикой США в отношении Ирана? Американцы реально готовы изменить курс или просто берут паузу?

Н.Н.: – Многое из того, что делалось в последнее десятилетие, было направленно на окружение Ирана. Американская политика – это политика глобального имперского государства, которое рассматривает весь мир как зону своих интересов. Это и есть имперское сознание – в дурном смысле этого слова. И при этом Россию все обвиняют в имперских амбициях, когда она заботится о ситуации по линии своих границ! Но ведь даже самое крошечное неамбициозное государство, не способное ни с кем воевать, заинтересовано в том, чтобы окружающие государства не были враждебно настроены, не были втянуты в какие-то конкурирующие объединения. А когда государство вмешивается во внутренние дела в тысячах миль от своих берегов, да еще попирая международное право и Устав ООН, – это и есть грубый империализм в духе Теодора Рузвельта, только сегодня он прикрыт риторикой прав человека и вселенской демократией. Американская экономика, выстроенная на вавилонской башне из триллионов зеленых фантиков, диктует взимать со всего мира имперскую дань. Для этого и надо объявлять планету зоной американских интересов, и вся политика этому подчинена. Поэтому послабления в отношении Ирана носят тактический характер, их не надо сильно переоценивать, но и недооценивать нельзя – пауза дает новый веер возможностей, ведь вся политика состоит из тактических шагов.

Что будет дальше? Я всегда полагала, что давление и экспансию провоцирует слабость национально-государственной воли. Если некий центр силы и исторической инициативы имеет потенциал и дает понять, что нет никаких шансов его сдвинуть с пути, потеснить, морально подавить, то потенциал экспансии окружающих соперников переориентируется на другие цели. А вот вакуум национальной воли никогда не останется пустым местом, туда устремятся сразу все – как было с постсоветским пространством. То, что было в 90-е в России, даже трудно назвать государственной идеологией – это была проповедь антиэтатизма. Идеологи вещали, что национальные интересы отмерли, остались лишь общечеловеческие ценности, и нужно протянуть всем руку и раскрыть объятья. И пока мы упивались до полного опьянения новым мышлением, весь мир воспользовался испытанным старым – прибрал к рукам все, что мы отдавали. Все, что не было записано на бумаге, отбирали, везде тут же появлялась другая сила, которая совершенно цинично, вопреки всей романтичной «общечеловеческой» риторике, действовала в духе самой жесткой Realpolitik.

Это уроки нашей постсоветской истории, и сейчас, как мне кажется, уже нет этих розовых очков. Это вовсе не означает желание конфронтации – конфронтация нам совершенно не нужна, в ней гораздо труднее реализовывать свои национальные интересы. Но для того, чтобы ее не было, иногда приходится сначала немножко отвоевать себе пространство. Чтобы просто расправить свои плечи и дышать полной грудью, нужно немного потолкаться в толпе, чтобы на тебя не давили.

ВЗГЛЯД: – Россия уже готова к тому, чтобы бороться за свое жизненное пространство, за свое место в мире? Не Путин, который и так много для этого делает, а именно активная часть общества и элиты? Или для многих важнее внутренние проблемы и противоречия?

Н.Н.: – Общество и его активная часть сейчас несколько колеблется, что в принципе естественно для государства, которое в трудных условиях живет. В первой половине нулевых годов возникло на некоторое время явное удовлетворение от восстановления чести и достоинства России на международной арене. И это долгожданное чувство даже заслоняло недовольство внутренними проблемами, которых тогда было вообще-то больше, чем сегодня, но критики сегодня больше! Впрочем, я уже тогда полагала, что долго так продолжаться не может. Пройдет это чувство удовлетворения, ради которого можно даже и смириться на время с остротой социальных проблем. Честь на международной арене станет восприниматься опять как должное, и неизбежно начнется рост недовольства. Мы и прошли это! Особенно в прошлый и позапрошлый год наблюдался пик такого недовольства. Чем? И стагнацией политической системы, особенно парламентаризма, и, что гораздо серьезнее и масштабнее в основной части России – несбывшимися надеждами на восстановление подлинного социального государства.

ВЗГЛЯД: – Этим недовольно большинство народа, но недовольные на московских улицах шли не за этим, а под лозунгами ограничения сильной власти, которая не вписывается в их представления о правильном устройстве государства…

Н.Н.: – Протестных настроений в стране немало. Но давайте признаем и то, что протестные настроения в Краснодарском крае или на Алтае совершенно иного характера, чем настроения на Болотной площади. Но на Западе замечают только «болотные» протесты. Понятно, что всем хочется честных выборов, и в этом отношении уже сделано немало, для того чтобы нормально функционировали демократические институты. Но нацеленность и смысл деятельности всех этих институтов для протестных людей в глубинке совершенно отличается от идей в столице. Условно говоря, в столице недовольны тем, что совершен отход, в том числе идеологический, от 90-х годов, а вся Россия недовольна куда больше тем, что руль недостаточно резко повернут от «проклятых» 90-х! И поэтому невозможно соединить эти протесты, хотя такие циничные попытки были, с единственной целью – расшатать власть. Но это могло иметь лишь временный тактический эффект для амбиций беспринципных лидеров, использующих попутчиков. Так было, когда Каспаров – общечеловек par excellence – заигрывал с националистами, не скрывая, что все средства хороши для расшатывания существующей власти. Но столичный протест во много раз меньше провинциального.

И власть повела, кстати, себя в соответствии с демократическим выбором общества – то есть обратила большее внимание как раз на глас народа и стала отвечать на его задание. А для удовлетворения протестных настроений большинства граждан как раз и нужно очень сильное государство. Социальное государство – это сильное и уверенное в себе государство. Особенно в стране, где глубина промерзания земли полтора-два метра, где нельзя без внеэкономических стимулов добиться более-менее ровного развития территорий, удаленных друг от друга на тысячи километров. У нас нельзя даже одну экономическую доктрину применять повсеместно, настолько разнятся условия, не только социально-экономические, но даже и цивилизационные: быт, квалификация, структура населения, природные условия. В этом отношении Россия похожа на модель мира – представлены все цивилизации, архаика и современные технологии, XIX век и XXI-й, немыслимое богатство и недопустимая бедность. Поэтому-то нам понятны проблемы и хижин, и дворцов. А Блок когда еще сказал: «Нам внятно все, и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений». У нас есть и прослойки, исповедующие постмодернистские воззрения на человека и общество, каких придерживаются в богемных кварталах Сан-Франциско, но у нас распространены патриархальные устои, и нам близки традиционные ценности обществ, которые составляют большинство населения Земли.

ВЗГЛЯД: – В уходящем году Владимир Путин еще раз достаточно четко обозначил свой курс на поддержку традиционных ценностей…

Н.Н.: – Он это провозгласил открыто и смело! Но даже та степень, которая нашим традиционалистам кажется недостаточной, повергла в ярость Запад. Поэтому все сделано было правильно, отмерено и дозировано точно. СМИ на Западе завизжали, а европейцы в целом – наоборот, зауважали! Поэтому, кстати, так и бьется в истерике либертаристская пресса от ярости, что русофобия-то пошла вниз… во всяком случае, стала маргинализоваться! Как человек, который активно работает с экспертным сообществом в Европе, я могу сказать, что в этом году произошло очень интересное изменение в отношении к России. Это некоторый поворот к России консервативно настроенных европейцев, а их-то большинство. Не могу назвать тенденцию еще доминирующей, но процесс налицо, это для меня факт, испытанный практикой. Сегодня Россия – это практически единственная страна, которая на государственном уровне, «с открытым забралом» объявила о защите традиционных христианских ценностей. Знаете ли вы, что единственное поздравление папе Франциску по случаю избрания, где упоминались христианские ценности, пришло от Владимира Путина? На это обратили внимание мои друзья, европейские консерваторы, и даже выступили на эту тему на конференции в Риме в здании итальянского парламента! Это дорогого стоит.

В наш Институт демократии и сотрудничества стали приходить письма с благодарностью России, ее лидеру, ее парламенту. Нам говорят: «У вас есть демократия!» Для наших либералов звучит как анекдот, но европейские консерваторы имеют в виду то, что наша демократия не позволяет меньшинству топтать ногами и бесчестить все, что дорого большинству. Это и есть власть народа, в конце концов.

Мы в этом отношении следуем не кабинетной доктрине, которой надо соответствовать, и за шиворот насильно тянуть общество (у либералов вообще-то ведь большевистский подход к идеям переустройства жизни человека), мы следуем тому, что хочет само общество, что соответствует его устоям и что, по большому счету, обеспечивает его продолжение.

Такое мнение о России в большей степени присутствует у консервативных кругов европейского общества. Я всегда считала, что именно консервативные круги – это наш резерв, который к нам всегда относится лучше, потому что у них – интеллектуалов или обыкновенных людей – всегда вызывает симпатию самостоятельность, суверенность духа и политики. У них вызывает симпатию любовь к своему Отечеству, несмотря на то, что его все поносят. Потому что для них это как любовь к матери – ведь естественно побуждение человека защитить от поругания свою мать, хотя все прекрасно сознают, что матери не ангелы. Люди с симпатией относятся к такой нашей позиции и считают, что у России есть будущее на этом поприще, что Россия может возглавить сопротивление упадку и закату европейской цивилизации. Для них архиважно, что защита традиционных ценностей и устоев провозглашена именно на государственном уровне.

И они вдруг задумались: «А, собственно, почему западная либеральная пресса без конца поносит Россию? Так ведь та же пресса поносит и нас, только за то, что мы не хотим записываться «родитель номер один» и «родитель номер два». Мы ведь ничьи права не ущемляем, просто не хотим уравнивать неуравниваемое. Может быть, Россию отторгают за то же самое, за что они и нас ненавидят? И не так уж отвратительна эта загадочная Россия, как ее изображают! Обычная страна, небезгрешная, конечно, но обычная… а вовсе не монстр, как в глазах какого-нибудь А. Глюксмана с его гротескными призывами к новому «крестовому походу» против восточных варваров»… Такой процесс в общественном сознании Европы очевиден, что вызывает нервическое беспокойство у узкого амбициозного, самодовольного меньшинства, которое подавляет «инакомыслие» большинства в худших традициях тоталитаризма… Так что по мере роста интереса к России у консервативной части общества вырастает истерика либертаристов – то есть крайних либералов-постмодернистов. Ведь классический либерал 19-го века сегодня оказался бы консерватором и точно перевернулся бы в гробу, увидев, что сегодня является критерием свободы, за которую он готов был идти на эшафот.

ВЗГЛЯД: – Европа сейчас переживает переломный момент. Есть признаки того, что проект единой Европы, запускавшийся англосаксами, постепенно выходит из-под их контроля и переходит под управление Берлина? Как вам кажется, есть такая тенденция?

Н.Н.: – С возникновения бисмарковской Германии англосаксы сдерживают Германию, следуя своей классической установке препятствовать возникновению преимущественного влияния какой-либо из континентальных стран. С XVI по XIX века ее главным соперником была Франция, но с появлением единой Германии ситуация изменилась. Когда в 1886 году русский посол передал в Петербург, что в случае франкогерманской войны Британия поддержит Францию, ему сначала даже не поверили. Однако в Лондоне уже не хотели превращения Германии в мощную центрально-европейскую державу, вокруг которой неизбежно сформировался бы круг сателлитов – так называемая доктрина Mitteleuropa. Это даже побудило Англию стать союзником России в Антанте. После Первой мировой войны англосаксы на Версальской конференции в отсутствие России расчихвостили Германию по древнему языческому принципу «горе побежденным». Германия не смирилась, родила уродливый плод в виде германского нацизма и привела страну уже совсем к краху (немцы всегда губили себя необузданными амбициями – остановились бы вовремя, были бы нацией номер один в Европе, да с нами бы в мире, никакой Америке бы не снилось управлять Евразией!).

Но все, что сделано в послевоенной Европе – и НАТО, и Общий рынок – было сделано не только против Советского Союза, но, прежде всего, чтобы растворить Германию, чтобы германский потенциал никогда не был бы самостоятелен в выборе стратегии. Он должен быть растворен в единой Европе, полностью повязан. Европейское экономическое сообщество – предшественник Евросоюза – начиналось среди прочего с Европейского объединения угля и стали, связавшего сырье войны. Потом, когда Вилли Брандт начал политику примирения с СССР и Восточной Европой, в Вашингтоне еще как ерзали по поводу «безумного бега Брандта в Москву», призрака «Рапалло».

ВЗГЛЯД: – В итоге Брандт потерял пост, а его преемник Шмидт был вынужден быть гораздо более осторожным и лояльным к США.

Н.Н.: – Когда Советский Союз рухнул, было сделано все, чтобы концепция новой Европы была не германской. Загадочное убийство главы Deutsche Bank А. Херхаузена в 1991 году было замято буквально через неделю. А ведь он очень сильно влиял на канцлера Коля и предлагал сделать не доллар, а марку расчетной единицей с СССР, простить долги и многое другое в восточной политике. Если бы такая концепция реализовалась, то это была бы уже совсем другая Европа. Россия и Германия могли бы стать двумя опорами евроазиатского равновесия. И это был бы уже не американский мир. Но англосаксы этого не могли допустить! Как только стало возможным втянуть бывшие соцстраны в свои орбиты, сначала их, неготовых, спешно приняли в ЕС (теремок под бременем всех зайчиков-побегайчиков и лягушек-квакушек сейчас трещит), началось немедленное расширение НАТО, чтобы завести европейские интеграционные процессы под атлантическую эгиду, чтобы Европа оставалась сугубо атлантической.

Еще пример: в югославском кризисе начала 1990-х американцы долго занимали нейтральную позицию и не выступали за расчленение Югославии. Но когда Германия, не устояв перед соблазном вновь обрести влияние на Балканах, как в годы Первой мировой войны, практически навязала Евросоюзу признание Хорватии и Словении, американцы в этом усмотрели призрак Mitteleuropa – «Срединной Европы». Чтобы не допустить прогерманской «Центральной Европы», США взяли все под свой контроль, направили и возглавили процесс. Поэтому, конечно, перехват Германией инициативы в евроинтеграции США и Британия всегда рассматривают с опаской.

Трудно сказать, есть ли у Германии сейчас такие амбиции и такие возможности. Это единственная страна Евросоюза, которая способна выдержать кризис, она все производит сама, к ней все обращаются с просьбами и требованиями всех подкормить и подлечить. Американцы бдительно следят за немцами и вряд ли позволят им начать свою игру.

ВЗГЛЯД: – А тот факт, что Британия уже пригрозила выходом из ЕС, не является ли одним из способов давления на Германию? Или скандалы с немецким золотом, которое Берлин не может вернуть из англосаксонских хранилищ? Или недавний скандал с прослушиванием Меркель – может ли это повлиять на то, что немецкая элита будет стремиться к большей самостоятельности?

Н.Н.: – Меркель вначале выглядела жесткой атлантисткой. Нужно было видеть выражение ее лица на знаменитой уже мюнхенской конференции, когда выступал Путин. У Меркель в гостях был американский министр обороны, и вдруг твоего главного гостя, перед которым ты делаешь реверансы, другой твой гость размазывает по стенке. Она готова была сквозь землю провалиться. Конечно, за эти семь лет она, безусловно, выросла в плане внешнеполитического мышления… Но, как сказал мне один мой английский друг, «смотрю я на европейских лидеров и на ваших (Путина и Лаврова) – и понимаю, какие же у нас на Западе пигмеи по сравнению с вашими». В смысле воли, профессионализма, широты мышления.

Германия всегда усиливалась, когда она проводила самостоятельную восточную политику (то есть с Россией). И это повышало ее маневренность и на западном направлении. Нам надо работать над этим.

ВЗГЛЯД: – Есть с кем работать?

Н.Н.: – Есть. Это показал и мой недавний опыт участия в конференции, посвященной семейным ценностям, в Лейпциге. Несмотря на все трудности – пикеты, перекрытия трамвайных остановок, удар ногой мне в колено – пришло 500 человек. Но грустно, что либертаристская пресса воспитывает новое поколение немцев в такой радикально постмодернистской идеологии, когда они даже не представляют, как можно думать иначе… «Они же за хорошее выступают, за свободу, а мы какие-то троглодиты». Мы в разных мировозренческих измерениях – нельзя объяснить слепому разницу между светом и тьмой, он вне этих категорий.

ВЗГЛЯД: – Германия способна достичь договоренности с нами по Украине? Ведь разница между баварцем и саксонцем больше, чем между русским и украинцем, или они не готовы мерить по себе?

Н.Н.: – Думаю, с ними мы бы постепенно договорились, но кто же им даст? Ни Брюссель, ни англосаксы не позволят этого сделать. Для Европы, конечно, отказ Украины от евроинтеграции был большим ударом, и крику будет еще много, но если украинское руководство проявит определенную твердость, то процесс «блуждания» между Россией и Западом примет затяжной и менее истеричный, но, увы, не менее трудный характер…

ВЗГЛЯД: – В наступающем году пройдут выборы в Европарламент. Опросы показывают рост популярности националистов и правых. Могут ли они стать крупнейшей силой в Европарламенте?

Н.Н.: – Да, националисты растут. Причем скорее нереспектабельные, и в этом виноваты либералы. Абсолютно все СМИ контролируются постмодернистами, которые мгновенно вычисляют любую потенциально респектабельную консервативную силу и навешивают на нее ярлык крайних экстремистов и радикалов, даже если они просто чуть ближе к центру, чем эти воинствующие нигилисты. И те люди, которым есть что терять, стесняются выступать, отдавая это маргиналам. В свое время из Национального фронта во Франции сделали пугало…

ВЗГЛЯД: – Но сейчас НФ сумел выбраться из той маргинальной ниши, куда его всячески заталкивали…

Н.Н.: – Да, это парламентская партия, но такое поношение, грубости, гадости, клички, которые применяются в СМИ по отношению к Народному фронту, немыслимы в отношении никакой другой партии.

ВЗГЛЯД: – Но, несмотря на все старания прессы, Марин Ле Пен обречена быть президентом Франции – не через пять, так через 10 лет.

Н.Н.: – Нет, это очень трудно. У НФ будет большая фракция в парламенте, но президентами становятся не те, у кого 40 % поддержки по сравнению с 20 % у соперника, а те, у кого нет большого негативного рейтинга, те, кто не является неприемлемым для избирателей. Пока что НФ не удается переломить ситуацию, хотя Марин Ле Пен ни разу не сказала ничего такого, к чему можно было бы придраться. Элита давит в зародыше всех потенциальных правоцентристов, которые не имеют в общественном сознании шлейфа маргинальности (пусть ложной и мнимой) и могли бы стать альтернативой вульгарным социалистам, в которых и от социалистов уже ничего не осталось.

Недавно в нашем институте выступал Жан-Пьер Шевенман, один из создателей Соцпартии, респектабельнейший и умнейший политик. Он сочетает в себе идею социального государства с вполне консервативными, центристскими взглядами на все остальные темы, в том числе и внешнеполитические. Классический европейский образованный социалист. Сейчас он опубликовал к столетию Первой мировой войны книгу о том, выпала ли Европа из истории – то, как он ставит в ней многие темы, мне очень созвучно.

Сумеет ли Европа еще родить здоровую, сильную, интеллектуальную мыслящую элиту, которая не побоится отвоевать право на консерватизм? Пока таковую пытаются задавить в зародыше.

ВЗГЛЯД: – Какие настроения сейчас во французском обществе?

Н.Н.: – Консервативное большинство постигло глубокое разочарование, когда было полностью игнорировано их мнение – в Париже против закона, уравнивающего однополые браки с традиционной семьей, вышло два миллиона человек, это как в Москве бы собралось шесть. И это большинство в ужасе от Франсуа Олланда. У него сейчас такой крошечный рейтинг, какого не отмечали за всю историю наблюдений ни у одного президента даже в самые упадочные годы французской политики. Поэтому Франция, как мне кажется, собирается родить что-то новое.

Но беда любой системы, особенно давно функционирующей, в том, что она окаменело структурирована, везде и на всех – ячейки с ярлыками, так что из них выбраться очень трудно. И, к сожалению, язык новых политических лидеров все равно клишированный. Они обязательно должны перекреститься во всех углах, поклясться в верности всем либеральным идеям, чтобы их не обвинили в том, что они не демократы. Но когда меньшинству позволяется топтать ногами то, что дорого большинству – это уже не демократия, это антидемократия. Это своего рода олигархия. Еще 22 века назад Аристотель указал на извращения демократии – охлократию (власть толпы), за спинами которой дела вершит олигархия.

ВЗГЛЯД: – Кризис на Украине, связанный с отказом от евроинтеграции, снова поставил вопрос о реинтеграции исторической России, о собирании русского мира. Готовы ли мы сейчас к этому вызову?

Н.Н.: – Мне кажется, что неразумно сейчас политически акцентировать собирание «русского мира».

Это работает только для уже убежденных сторонников славянского единства, а тон в славянских странах задают другие. Надо иначе, но глубоко работать, преодолевая тот негатив в отношении России, который распространен на Украине целенаправленной пропагандой СМИ и собственными нашими же «обличителями «рашки»! Мы и десятой доли не сделали на Украине того, что один американский фонд, работающий по воспитанию украинцев в духе русофобии. Конечно, мы не можем не быть заинтересованы в Украине. Было бы противоестественно, если бы нас не волновала страна, народ которой не так давно отпочковался от общерусского древа, который прошел вместе с нами всю историю, с которым мы считали себя единым историческим потоком, страна, в которой у половины населения есть родственники в России. Не говоря уже о том, что если экономика Украины рухнет, то, как правильно сказал Путин, все равно придется вытаскивать ее из болота нам же.

Не надо забывать о том, что извечная цель и направление всех стрел давления с Запада на Россию на протяжении нескольких веков – это оттеснение нас на северо-восток Евразии, от региона проливов и Черного моря, от того, что и сделало Россию великой державой. А Украина для этого лакомый кусок. Как и Грузия с ее ранее абхазским побережьем и батумским портом. Восточный вопрос никуда не делся – как в XVIII–XIX веках. Великобритания, подбивающая Персию продолжать вечную войну с Россией, спонсирующая басмачей из южного подбрюшия России, Турция как их опора в политике в Закавказье, где теперь независимый Азербайджан…

Недавно я организовывала конференцию в Риме, где выступал и будущий генсек НАТО, бывший министр иностранных дел Италии Франко Фраттини. Красавец, джентльмен, сначала он славословил, как любит нашего посла, какой друг ему Сергей Лавров, какой замечательный Путин, и что без России никуда. А потом совершенно четко дал всем сестрам по серьгам: Асад должен уйти, только мирно, Грузия будет в НАТО, просто не скоро, в Иране проживает больше азербайджанцев, чем в Азербайджане. Последнее вызвало умиление у азербайджанского посла, закивавшего головой. Я же поняла, что НАТО даже использует заложенную еще мусаватистами и большевиками мину, когда республику в Баку назвали Азербайджан, создав почву для воздействия на людей, проживающих на территории Ирана в провинции с почти таким же названием (Азарбайджан), говорящих на том же языке, но имеющих совершенно другое этническое происхождение.

Другими словами, НАТО с «пониманием» отнесется к «интересам» Баку в Иране, если Баку встанет на сторону Запада в давлении на Тегеран. А Азербайджан пользуется полной поддержкой во всех вопросах со стороны Турции – главного инструмента Запада против Ирана… И это было произнесено, пусть и в форме намека. Ничего из исторического груза никуда не исчезло.

Сложность нашего времени в том, что наряду с сугубо современными явлениями, которые толкают к проведению политики в том или ином направлении, действуют и все прежние унаследованные факторы и геополитические устремления. И получается клубок. Говорят о геоэкономике – наложите карту трубопроводов на карту цветных революций, и очень многое станет ясно. Или идея окольцевания Средиземного моря – она занимала всех со времен борьбы Карфагена с Ганнибалом с Древним Римом, ибо стать господином мира, не контролируя Средиземное море, невозможно. И Рим стал империей, только победив Ганнибала и взяв контроль над обоими побережьями. Это пытались сделать арабы, Наполеон, Муссолини…

Поэтому-то так сложна геополитическая картина: в ультрафиолетовых лучах она одна, в инфракрасных – другая, а через простую призму – третья. И только все вместе дает нам возможность понимания. У России сейчас есть возможности для проведения своей мудрой и многовекторной политики, несмотря на все сложности: далеко не первую в мире экономику, которая топчется на месте, внутренние проблемы…

ВЗГЛЯД: – Отсутствие согласия в элите по поводу пути развития страны, по поводу того, насколько далеко нужно идти навстречу огромному запросу общества на социальную справедливость…

Н.Н.: – Да, народ хочет больше справедливости. Но в последние десять лет он возненавидел чиновничество даже больше, чем в 90-е годы – олигархов, про которых уже даже анекдотов не рассказывают.

ВЗГЛЯД: – Не олигархи ли сами раздувают и так обоснованное недовольство чиновниками – с целью оказать давление на власть, а то и перехватить ее?

Н.Н.: – Олигархи должны понимать, что в наше время для того, чтобы через проливы просто ходили танкеры с нефтью, их должны сопровождать имперские пушки. А для этого нужно сильное государство – иначе нас отовсюду вытеснят. У нас были выгоднейшие контракты в Ливии, Алжире, а сейчас все это под вопросом.

Что касается нашей элиты… Я не сторонник возврата к командной экономике… Но рынок регулирует тонкие нюансы, когда уже сложилась функционирующая и самовоспроизводящаяся экономика, структура, а ее пока нет, и роль государства огромна. У нас вывозится капитал в чудовищных масштабах, а пошумели о том, чтобы чиновник не имел даже маленького невинного счета за границей… Кому он мешает? А вот влиятельные частные структуры с огромными активами, вывезенными за рубеж, действительно становятся уязвимыми от внешнего давления, они меньше заинтересованы в успехах своего государства. Нужно с помощью и экономических, и внеэкономических мер сделать так, чтобы наша финансово-экономическая элита была заинтересована в сильном государстве, которое ее защитит. Вот США, например, войны готовы вести за своих производителей, карибский кризис могут устроить за рынок сбыта куриных ножек.

ВЗГЛЯД: – Но США вполне можно рассматривать и как инструмент в руках транснационального капитала, так что тут вопрос, кто чьи интересы отстаивает. Чубайс предлагал либеральную империю, Ходорковский тоже за сильное государство – только им оно нужно, чтобы защищать интересы олигархии.

Н.Н.: – Мы как обычные граждане заинтересованы в сильном государстве, которое стоит на страже закона, в социальном государстве, которое в роли сильного заботится о слабом. В этом нет ничего коммунистического – это все есть в евангельских заповедях. Слишком велика социальная цена куршевельского румянца, это и не по-божески, и недемократично. Демократия предполагает равные возможности – это не уравнительность, это равные возможности в любой профессии достичь достойного уровня. У нас же гайдаровская доктрина заложила такую систему экономики, когда целые многомиллионные категории работающих людей программированы влачить жалкое существование. Причем это не те, которые якобы не нужны государству – о них Гайдар вообще предлагал забыть, – а те, без которых государство погибнет, в которых занято до 40 процентов населения. И только в последние годы стали вкладывать в армию, медицину, образование. Когда ситуация уже дошла до предела, эти профессии потеряли престиж, а когда теряют престиж профессии в институтах самосохранения государства, то это страшная опасность. Сейчас государство начинает корректировать эту ситуацию – приходит на помощь, в беде уже никого не оставляют, – но сама экономическая структура остается неизменной. И без концептуальной смены ориентиров, без структурных изменений, а значит, и без вмешательства государства в экономику здесь не обойтись. Иначе мы будем вечно догонять кого-то и спасать утопающих.

Я, например, целиком и полностью с теми, кто в ужасе от провозглашенной реформы Академии наук. Слава Богу, ее вроде бы заморозили. Быть великой научной державой – это очень большое достижение. Если это утратить, то уже не удастся восстановить. Германия была до Второй мировой войны великой научной державой – сейчас ФРГ обогнала фашистскую Германию во всем, доказав, что можно без захвата чужих территорий добиться высочайшего благосостояния своих граждан и высот промышленного развития. Только одно она не восстановила – великую науку, которая не может продолжать себя без преемственности и непрерывности. Там есть конкретные замечательные прикладные научные исследования, но полный цикл научных исследований теперь есть только в США и у нас, ну и Китай в последнее время строит это. У нас очень много порушено в стране, но если мы сейчас уничтожим науку – вот тогда нам конец. Материальное все восстановимо, все наживное – после 300 лет монгольского ига, когда половина результатов труда выплачивалась в виде дани, Россия в короткий срок превратилась в огромную империю.

ВЗГЛЯД: – В этом году межнациональное напряжение накалялось, прорываясь то тут, то там, в том числе и в Москве.

Н.Н.: – Когда мы говорим об унижении русского народа, о том, что его теснят пришлые люди, то нужно понимать все причины этого сложного явления. Здесь наследие и советского принижения русского народа на фоне усиленного вкладывания в национальные республики, здесь и следствие постсоветской идеологии и экономики. Масштабная деиндустриализация, разрушение промышленности в России привело в упадок малые города, и именно там положение хуже всего. Профессии и сферы, где реализовывал себя средний русский человек – местный врач и учитель, инженер и квалифицированный рабочий, майор, – эти сферы не финансировались и были обречены на упадок самим типом экономики 90-х годов. Царствует оборотный капитал, торговля, бывшие специалисты потеряли достаточно престижную работу. А в торговле продвигаются представители другой культуры, да еще со своей традицией решать все профессиональные, семейные и социальные проблемы через кланово-родовые связи. Они и стали конкурентоспособны в непроизводительной экономике. А при здоровой экономике на производстве могут работать только квалифицированные люди. И безграмотный пришелец, посредник в торговле не окажется выше на социальной лестнице и по доходам, чем местный коренной инженер.

Не только ради экономики, но и ради оздоровления социально-демографической ситуации нам нужна мощная индустриализация! Востребование и восстановление престижа профессии и зарплаты «русского среднего инженера» само по себе будет способствовать восстановлению равновесия в межнациональных отношениях. Так можно существенно, без всякого акцента на межнациональных отношениях, выровнять абсурдную диспропорцию, когда безграмотный торговец зеленью богаче профессора местного пединститута, и поэтому ведет себя соответственно, куражится, пренебрегает обычаями.

Я не против слова «российский» – это означает гражданское состояние. Мы все граждане России, всех национальностей. Но культуру как порождение духа рождает только национальное – сочетание языка, этнических привычек, сказок и исторических переживаний, того, как мы ведем себя на свадьбах и похоронах, вплоть до кулинарии. Скинхеды не имеют никакого будущего, потому что они знают лишь «против кого», но не знают «за что». И такая деградация национального чувства до зоологического «свой – чужой» свидетельствует вовсе не о гипертрофированном превозношении в стране национального, а, наоборот, о последствиях его постоянного ущемления. Крах СССР либералы злорадно объявляли закономерным итогом имперства варварского русского народа, Россию – неудачницей мировой истории. Любить свое Отечество среди образованного сословия совсем не модно. Произошла маргинализация национального сознания, цивилизованному человеку не очень прилично говорить об этом, как считает наша вечно ненавидящая и презирающая страну «псевдоинтеллигенция». Но если тело пинать ногами, то оно издает очень некрасивые звуки.

Национальный дух, любовь к своему наследию, освященные высшими ценностями – это побуждение к историческому творчеству. А если нет освящения высокими порывами, то национальное чувство, которое имманентно присуще человеку, деградирует до зоологического, этнического. Это в принципе совершенно не свойственно русскому человеку, иначе мы бы не построили такое государство. Мне жалко людей и типа Новодворской, и типа скинхедов – это две стороны одной медали… Так что не надо запрещать нам называть себя русскими: любовь к своему – это не ненависть к иному. Только тот, кто любит и ценит свое наследие, способен с уважением относиться к таким же чувствам других. Плохой русский станет плохим россиянином – у него Родина будет там, где ниже налоги. Мы с нашей огромной историей расширения нашего государства, втягивания в орбиту сотни народов, заслужили право на более сложное, многоипостасное сосуществование русского и российского не слиянно, но и не раздельно! Надо чаще говорить об этом – чем больше элита и власть остерегается, даже явно сочувствуя, говорить об этом спокойно и респектабельно, тем больше мы эту тему отдаем на откуп тем, кто начнет мерить носы, не будучи никаким носителем национальной культуры и ценностей.

В Европе все это отдано маргиналам – и их называют «националистами». Хотя какой, к примеру, националист убитый Пим Фортайн, лидер голландских ксенофобов, которых либералы почему-то зовут «правыми»? Какие ценности многовековой голландской культуры он выражал – троцкист и педераст? Чисто зоологические, «свой – чужой», и это тупик. Великие националисты прошлого создали современные европейские нации и совсем не были враждебны другим нациям.

ВЗГЛЯД: – Подобные силы, псевдонационалисты с либеральной подкладкой, будут набирать популярность больше, чем традиционалисты, консервативные националисты?

Н.Н.: – Европой правит постмодернистская, почти троцкистская, леволибертарианская элита. Раньше отдел пропаганды ЦК проповедовал марксистско-ленинскую утопию: дать всем равный кусок хлеба, тогда нации сольются и растворятся. Приблизительно такое же мышление сейчас в отделе пропаганды Брюсселя: надо дать всем одинаковую демократию и права человека, и все станут одинаково представлять себе смысл жизни. В обоих универсалистских проектах полностью отсутствует учет совершенно разных религиозно-философских картин мира у разных народов и цивилизаций.

Специфика нашего времени в том, что в сегодняшних государствах и обществах сосуществуют целые общины разных цивилизаций. Уже нет в Европе государств с единой религиозно-философской картиной мира, кстати, в них-то в прежние времена пришлые меньшинства всегда вели себя очень уважительно – они либо формировали замкнутую общину, либо интегрировались. А сейчас не во что интегрироваться, ибо Европа как носитель христианской картины мира сдается постмодернистам. Проповедь ценностного нигилизма, стирание грани добра и зла, красоты и уродства, греха и добродетели, но при этом кнопки стиральных машин, кабаллистические строчки интернета. В такой сугубо технократической цивилизации, но без культуры как порождения духа, не надо интегрироваться, можно с успехом воспроизвести кусок собственной цивилизации, что и делают все пришельцы в европейских странах.

Правящая элита затыкает любой респектабельный голос, немедленно накидывая ярлык экстремиста, если он чуть-чуть ближе к центру, чем она, по сути, – левоэкстремистская. Нам не надо идти по этому пути – у нас огромный опыт, неведомый Европе. Не надо бояться слова «русские» – нашей кровью полита вся эта земля. Выживет русский народ, сохранит свое достоинство, веру в свое будущее, свою самодостаточность и самоценность в мировой истории – расцветут в нашем государстве все народы, которые связали с ним свою судьбу и сохраняют верность общему пути.

«Взгляд»,

16.01.2014

Часть II. Вместе мы будем сильнее

Демократия XXI века: перерождение смыслов и ценностей

Никогда еще в мире не говорили так много о демократии, не клялись ей в верности. Ей присягают вместе с Библией и даже на Библии, не замечая явного противоречия между иерархичностью христианской системы ценностей и «культурой, питаемой страстью равенства».

Именно так охарактеризовал Франсуа Фюре нашу эпоху, в которой изначально благородное желание излечить пороки общественного неравенства извращается до всепоглощающей страсти уравнять все – грех и добродетель, красоту и уродство, правду и ложь, сделав политкорректным лишь ценностный релятивизм и даже нигилизм.

Еще недавно главными признаками демократичности общества и государства были гарантированные законом права личности внутри страны, определенные конституцией и законами демократические способы перехода власти и, наконец, гарантированные международным правом принципы демократического поведения государств на международной арене, уважение суверенитета других государств и невмешательство во внутренние дела.

В последние годы окончательно обнажились глубокие изменения в толковании всех этих аспектов. Почти тоталитарный диктат в Европе лево-либертарных идеологов и объявление «неполиткорректными» консервативных и христианских суждений о морали, гуманитарные интервенции при переходе в XXI век, поощрение самопровозглашенными учителями демократии целой серии «оранжевых» революций, которые во всем мире еще двадцать лет назад именовались бы государственными переворотами, вмешательство иностранных участников в конституционные процессы внутри стран, – все это свидетельствует о глубоком кризисе самой концепции демократии, об очевидном распаде ее классических интерпретаций.

Взгляд на историю зарождения, взлета, расцвета и упадка различных земных идей построения «царства человеческого» обнаруживает закономерность: как только идея превращается в клише для узаконивания политической респектабельности, инструментом для достижения экономических и политических интересов, она деградирует, превращается в нечто иное. Вырождаются и носители этих идей – как целые общества, так и отдельные авторитеты. Великие либералы прошлого, подобно христианским мученикам, всходили на эшафот за идеалы. Их последователи в XXI веке утверждают, что в мире уже нет идей, за которые стоит умирать. Лица и манеры, повадки и поведение, наконец, общая культура нынешних лидеров западных «образцовых демократий» дают повод усомниться в прогрессе человечества и вспомнить слова Талейрана: «Целые народы пришли бы в ужас, если бы узнали, какие мелкие люди властвуют над ними».

Если в эпоху подъема и расцвета демократической идеи под ней понимали воплощение в праве и законе народного волеизъявления, то нынешние учителя демократии пришли к полной противоположности – к легитимации под флагом демократии внеправовых и неконституционных механизмов перехода власти.

Это ли не кризис правового государства?

Именно поэтому давно назрела необходимость серьезной и глубокой дискуссии о смыслах и ценностях, о сути и внешней стороне демократии, об эволюции ее толкований, о нетождественности нынешнего либерализма и демократии. Демократия в XXI веке становится предметом политического шантажа, вмешательства во внутренние дела суверенных государств, фарисейских манипуляций. Все чаще это сопровождается идеологическим начетничеством, сравнимым с самыми забавными и удручающими образцами коммунистического доктринерства. Разве не похожи на тезисы отчетных докладов съездов КПСС хрущевских времен слова Кондолизы Райс: «По мере того, как история уверенной поступью движется к торжеству рынка и демократии, некоторые страны остаются на обочине этой столбовой дороги»?

Все чаще именем будущей демократии обосновывается грубое попрание права и закона как внутри собственных стран, так и в отношении государств в мировом сообществе. Тенденции же более свидетельствуют не о демократии, а о ее подмене «глобальным управлением» со стороны группы стран и некой наднациональной интеллектуальной когорты, утверждающей собственную моральную «кратию» с откровенно робеспьеровским отношением к демосу: «Если народ не поддерживает наши идеи – заменить народ»!

Интерпретации демократии стали так размыты и одновременно так категоричны, что порождают явления и тенденции, которые еще несколько десятилетий назад сочли бы абсурдными: в христианской Европе запрещается с позиций христианского учения судить о морали, но возникают идеи признания законов шариата. Свобода миграции сделала границы прозрачными, но не это, а информационное общество сделало их призрачными. Философия ограниченного суверенитета, вброшенная неслучайно еще в конце 70-х годов, когда был взят курс на крестовый поход против «империи зла», уже давно настойчиво посягает на основополагающий принцип международного публичного права – суверенность государства-нации.

Теоретическое обоснование идеологии глобализма началось в среде политологов. Так, маститый британский автор Х. Булл уже отделил понятие цельного мирового сообщества от некоего ведущего, избранного и единого в своих целях и принципах «мирового общества», которое составляют только западные страны. Для него только эта «группа государств, сознающая некоторые общие интересы и общие ценности, образует некое общество в том смысле, что они полагают себя связанными в отношениях друг с другом общим сводом правил». Мало кто заметил в этом вызов универсальности принципов международного права. Универсальность ограничена здесь лишь «обществом» западных стран и не распространяется на всю международную систему государств. Только применительно к избранному «обществу» в теории Булла говорится об «уважении к притязанию на независимость», о «согласии в том, что его члены уважают принимаемые соглашения», «сотрудничают в области процедур международного права и соглашаются в принятии некоторых ограничений на применение силы друг против друга», как если бы на остальной мир эти принципы поведения не распространялись!

Такое разделение бросило вызов и признанной издавна универсальности принципов международного права, и изначальному христианскому универсализму нравственности. «Не убий», «не укради» распространяется в отношении любого человека, и нарушивший эти заповеди не может быть оправдан принадлежностью пострадавшего от него к иной системе ценностей. В прошлые века государства считали естественным одинаково придерживаться принятых обязательств в отношении государств самого различного уровня развития, и если шли на разрыв обязательств, то не смели оправдывать это тем, что партнер не достоин соблюдения правил. Нелишне напомнить, что и суверенитет по классическому толкованию всех школ права является не обретаемым качеством по мере приобщения к каким-то или чьим-то ценностям, а признаком государства, по которому его отличают от других публично-правовых союзов. (Г. Гроций, И. Кант).

Инициированная Буллом дискуссия «о легитимности и нелегитимности “интервенции” в зависимости от ее целей» готовила переворот в сознании и доктрину «ограниченного суверенитета». На принцип невмешательства и суверенитет посягала уже сама формулировка вопроса: какую интервенцию следует считать противоправной? Ту, что совершается с целью влияния на внешнюю политику и поведение государства, или ту, что имеет цель заставить его изменить свою внутреннюю систему? В попытке сделать политкорректной саму мысль о праве на «гуманитарную интервенцию», политолог М. Эйкхерст пытался доказать, что в ней ничего нет нового, ссылаясь на использование силы европейскими державами в отношении Турции в XIX веке для защиты христиан от гонений. Он, правда, «опустил» принципиальное отличие сегодняшних «гуманитарных интервенций» без права на сопротивление от официального объявления войны в прошлом. Официальный статус войны является правовым состоянием, регулируемым сводом правил. Он, прежде всего, дает право на оборону и не предполагает дегуманизацию и демонизацию объекта нападения, причем исход поединка вовсе не предопределен.

Предвосхищая времена, когда в обход Устава ООН и всех норм международного права одни государства будут силой принуждать других менять правительство антиконституционными методами, обосновывая это высшими моральными целями, «передовые» теоретики сетовали, что Устав ООН и международное право разработали корпус норм, «запрещающих государствам плохо обращаться с отдельными людьми», но одновременно ограничили право другим государствам применять силу». Однако в 70-80-е годы еще превалировала классическая интерпретация, выраженная авторитетным историком и политологом С. Хоффманом: «При основополагающем принципе суверенности государства интервенция с целью повлиять не на внешнее международное поведение объекта, но на его внутренние дела, безусловно, должна быть расценена как противоправная». Сегодня этот тезис уже полностью отвергается западной школой глобалистики.»Международное право регулирует отношения между государствами, но не между людьми, чему мешает акцент на суверенитете», – сетовал юрист Д. Армстронг на страницах журнала Лондонского королевского института международных отношений (Chatham House) уже в 1999 году. Автор приветствовал «движение за последние 30 лет в направлении того, что может быть охарактеризовано как «мировое право» – «world law», утверждая, что новая «форма права больше соответствует мировому обществу людей, нежели сообществу государств». Заменить международное право – «право между народами», суверенными в своем выборе, на «мировое гражданское право» возможно только, если силой навязать единые критерии и отказаться от национальных правовых систем, ибо каждая зиждется на самобытной философии права, отражающей религиозно-культурные различия в оценке греха и преступления.

Трудно представить себе согласие США подчиниться в своем внутреннем законодательстве критериям чужого, скажем, исламского права, а тем более выдать гипотетическому «международному шариатскому трибуналу» президента, чтобы того судили за адюльтер… Однако сами США совершенно уверены в легитимности МТБЮ – трибунала по бывшей Югославии, который судит гражданина суверенной страны за действия, совершенные в собственной стране, по законам которой они не квалифицируются как правонарушения.

Экскурс в историю обоснования современных «гуманитарных интервенций» под флагом защиты прав человека показывает, как давно готовился сначала в теории, потом в правовом сознании поворот от классических толкований основополагающих идеалов – суверенитет, правовое государство, демократия, свобода выбора, мнений, совести. Наверное, исследователи политических процессов еще проследят, каким образом всего лишь одна из форм общественных отношений, действительно много давшая миру и в свое время привлекательная по сравнению со многими иными, вдруг стала единственной непререкаемой истиной в общественном сознании, почти тоталитарно нетерпимой к иным. Предстоит также выяснить, на каком основании некоторые участники международных отношений посчитали возможным взять на себя роль самопровозглашенного «перста указующего», который узурпировал все составные части разделения властей: они сами назначают правила, сами оценивают их выполнение и сами карают.

Характерной чертой современной общественной жизни стала огромная роль, которую общественное сознание придает деятельности частных объединений и групп – пресловутых НПО, неправительственных организаций. Причем этот тип объединений, изначально возникший естественным образом в областях профессиональной деятельности, частных интересов или по конкретным вопросам, приобрел новый импульс в информационном обществе. Существует много неполитических НПО, и они действительно являются институтами гражданского общества, структурами самоорганизации граждан в разных сферах жизни и деятельности. Но особая категория НПО претендует на роль судей в вопросах мировоззрения всего общества и государственной политики. Это явный выход за пределы гражданского общества в политическую сферу государственной жизни. Парадокс нынешней «демократии» в том, что для претензий на такую роль от НПО почему-то не требуется никакого проверенного мандата – демократически измеренного уровня общественной поддержки.

Пора дать политическую и научную оценку тенденции перерождения НПО из институтов гражданского общества в субъектов политической деятельности, что полностью меняет интерпретацию самого понятия гражданского общества. Этим термином всегда определялась существующая независимо от политической системы государства разветвленная сфера реализации разнообразных частных интересов граждан. Сужение, ограничение сферы частных интересов почти до семьи, которая оставалась не подвластной политико-идеологическому давлению государства, всегда считалось признаком тоталитарного общества, что доказывает: гражданское общество – это не политика!

Сегодня разница между институтами гражданского общества и участниками политических процессов намеренно стирается, что давно должно было бы стать предметом анализа с точки зрения политологии.

При этом НПО наделяются ролью идеологических арбитров, выносящих суждения вовсе не по частным вопросам, а по вопросам идеологии и мировоззрения, политической организации общества, деятельности конституционных институтов государства. Но если партии, классические участники политической сферы, периодически доказывают свой авторитет участием в выборах и демонстрируют через приобретенные голоса уровень общественной поддержки, то есть имеют демократический мандат на предложение своих идей всему обществу, то НПО, занимающиеся политической деятельностью, почему-то не обязаны доказывать свое право на учительство.

Многочисленные НПО без демократических признаков массового доверия стали вдруг отождествляться с vox populi и претендовать на роль общественного обвинителя времен тоталитарных судебных процессов, чего никогда не могло быть в прошлом. «Сегодня демократия стала условием sine qua non легитимности», – утверждается в документах организации «Хьюман Райтс Уотч». Можно представить, какой обузой не только для тех, кто бомбит чужие столицы без объявления войны, но и для идеологов насильственной либеральной унификации мира стал Устав ООН. В его установочной главе I «Цели и принципы» утверждается отнюдь не демократия как идеал, которая вообще не упоминается, а суверенное равенство всех участников международных отношений, то есть монархии и республики, общества индуистского, исламского, христианского и секулярно-либерального – такого, какого захочет народ, осуществляя народовластие. Еще Монтескье, один из отцов-основателей демократии и либерализма, утверждал, что при демократии народу никто не имеет права мешать принимать и плохие законы. Но, похоже, условием легитимности становится вовсе не сама демократия – подлинное массовое волеизъявление в правовых конституционных процедурах, – а зримое, тиражируемое электронными СМИ революционное нарушение всех и всяческих демократически принятых законных механизмов.

Воплощением этой разрушительной работы стали подготовка и осуществление так называемых «оранжевых революций». [См. сборник статей «Оранжевые сети от Белграда до Бишкека» (СПб: Алетейя, 2008), подготовленный Фондом исторической перспективы по заказу российской неправительственной организации Институт демократии и сотрудничества (Париж)]. Сценарий этих переворотов почти всюду одинаков, манипуляции общественным сознанием и идеалами демократии одновременно виртуозны и примитивны. Роль пресловутых «институтов гражданского общества» в процессах политических манипуляций очевидна. Экономическая и социальная база для такого рода технологий типична для стран переходного периода.

Аналитикам и дипломатам, журналистам и политологам и, прежде всего, представителям властных структур и действующим политикам, без сомнения, необходимо знать, с помощью каких приемов, в ходе каких процедур в Белграде и Косове, Киеве и Тбилиси шаг за шагом подменялись конституционные механизмы передачи власти. И все это – при прямом участии и аплодисментах мирового «общества», того самого избранного круга, которому, по теории Булла, только и позволено иметь суверенитет…

Аналитические записки,

апрель 2013 г.

Размышления о дилемме «Россия и Европа»

Доклад на конференции «Россия, куда ты идешь?»

Вопрос о русской идентичности и дилемма «Россия и Европа» относятся к так называемым вечным вопросам, важным отнюдь не только для русской жизни. В сегодняшнем меняющемся не в пользу Запада мире отношения и взаимопонимание Европы и России имеют ключевое значение не только для нашей общей Европы, но, в немалой степени, для будущего мировой политики.

На всем протяжении своей истории, от превращения Московии в Российскую империю, а затем, в XX веке, – в коммунистический СССР, этот феномен, независимо от наличия реальных противоречий, вызывал заинтересованную ревность особого характера, присущую лишь разошедшимся членам одной семьи.

Политическая и историко-философская дискуссия о «России и Европе» в России до сегодняшнего дня развивается в интерпретации духовного смысла мировой истории и культуры. Но современная европейская элита сводит дискурс к узким политическим категориям, проявляя мессианизм либертаристских ценностей. Однако не случайно уже не одно столетие продолжаются дискуссии о том, принадлежит ли Россия к европейской цивилизации. Эту дилемму не обошли вниманием крупнейшие русские умы прошлого в известных интеллектуальных спорах между западниками и славянофилами, которые, надо отметить, были вовсе не антитезами, но сторонами русского сознания, его богатыми гранями. В XX веке разочарование в западном марксизме и отношении Европы к русской трагедии вызвало к жизни третье альтернативное течение – евразийство. Сегодняшний спор гораздо беднее философски, но куда воинственнее политически.

Отношение Европы к России изначально было отмечено скепсисом и недоверием ко всему отличному, что так свойственно евроцентрической мысли Старого света. Достаточно заглянуть в «Шесть книг» о «Республике» Жана Бодена, не делавшего разницы между мусульманской Османской Турцией и чуждой и далекой православной ойкуменой.

Сегодня нервическое отношение к дилемме «Россия и Европа» также не изжито в основном именно Западом. Об этом как раз свидетельствует предложенная мне тема об «идентичности России». Ведь Европа не обсуждает родство с мусульманским или пантеистическим Востоком? Похоже, Европа построила свой рай на земле, но так и не избавилась от скепсиса к русской истории, неуверенности перед громадностью, потенциальной самодостаточностью России, а главное, перед ее вечно самостоятельным поиском универсального смысла бытия.

Но что есть Европа? Это ли романо-германская культура, где человек – воплощенный долг в борьбе добра и зла? Или это доктрина «прав человека», система, где презрительная и теплохладная сентенция Понтия Пилата «что есть истина?» стала девизом современной либертаристской философии?

Является ли Россия частью Европы? На этот вопрос не может быть однозначного ответа. Вдумчивые исследователи не считают Россию ни отсталой частью европейской цивилизации, ни ее православной антитезой, ни простым соединением или даже синтезом европейских и азиатских элементов. (Впрочем что есть Азия? Это ведь и ислам, и пантеистический Восток…). Россия слишком велика и самодостаточна, поэтому она сама составляет своеобразную часть нашей общеевропейской цивилизации – русскую цивилизацию. Поэтому и очевидно, что узко западноевропейское измерение российскую идентичность не исчерпывает. Однако Европа – это не только латинская Европа, Европа – это и православный опыт поствизантийского пространства.

Когда же мы были более всего едины? На мой взгляд, дважды: изначально до Просвещения и в XX веке – в период коммунизма. И это не парадокс.

Что является основой европейской цивилизации с идеей универсальных целей и ценности личного и всеобщего бытия? Американская конституция? Декларация прав человека и гражданина? Нет – христианское Откровение. Несмотря на многовековое соперничество, великая романо-германская культура и русская православная культура имеют общую духовную апостольско-христианскую основу. И в одну цивилизацию нас объединяют не демократические клише, давно наполняющие конституции Африки и Индии, а «Отче наш», и Нагорная проповедь.

Спор о первенстве в обладании христовой истины, великая схизма разделили Европу и Россию, но отнюдь не сделали их разными цивилизациями. Романо-германская и русская православная культура стали двумя опытами и дали каждая своеобразный ответ на главный вопрос христианской истории – преодоление искушения плоти хлебом и гордыни – властью.

В православии и русском мировосприятии сильнее всего была выражена эсхатологическая сторона христианства. По мнению добросовестного исследователя русского общества начала XX века Стивена Грэма, Запад и Россия – это Марфа и Мария, добавим, к сожалению, разделенные.

Бердяев в своих рассуждениях о России часто подчеркивал, что «русская идея» – не есть идея цветущей культуры и могущественного царства, русская идея есть эсхатологическая идея Царства Божия». Наконец, Св. Серафим Саровский выразил идеал: «стяжание Духа Святого в себе».

Разделил нас вольтерьянский хохот. На пороге XX столетия, когда персонажи Золя уже вытесняли героев Шиллера и Э. Ростана, православная Россия действительно уже имела немного общего с той западной цивилизацией, что опиралась на рационалистическую философию Декарта, идеи Французской революции и протестантскую этику в отношении к труду и богатству.

Русская революционная интеллигенция бросилась догонять. Но и на этом пути Россия опять по-иному выразила даже «апостасию» – отступление от Бога: гетевский Фауст – воплощение скепсиса горделивого западного ума, не терпящего над собой никакого судии, а Иван Карамазов – дерзкий вызов Богу русской гордыни, отвергающей идею милостивого и милосердного Бога из-за попущения зла не земле.

Российские большевики, считавшие себя истинными наследниками Французской революции, яростно повторили провозглашенный якобинцами «революционный террор». Но европейцы упорно продолжали усматривать истоки большевизма даже не у Петра Великого, не у Робеспьера с гильотиной, даже не у Иоанна Лейденского и Томаса Мюнцера, а у Чингисхана.

Сама Европа, прежде всего «передовая» Франция провела в 60-е годы левацкую бескровную революцию.

В итоге само европейское мышление к сегодняшнему дню превратилось из либерального в либертаристское и мессианское.

Можно сказать, что демоны индивидуализма и бесы социальности – вот кто яростно столкнулся в конце XX века. При этом либертаристская и даже атеистическая Европа по-прежнему сохраняет извечные западные фобии в отношении Православия и России, рядившиеся в разные одежды, но единые для папства и насмешника Вольтера, для маркиза А. де Кюстина и К. Маркса, да и для философа-маоиста Андре Глюксмана – «царизм», «советский (он же русский) империализм», «филофейство», «византизм», варварство варягов.

Так на рубеже XXI века дилемма «Россия и Европа» органично вошла в новую «великую схизму» эпохи постмодерна, в которой соперничали идеи опять из одного родового гнезда, на сей раз – Просвещения. И это соперничество опять носило характер семейного спора. Коммунизму и либерализму – кузенам, обоим детищам философии прогресса, равно свойственно самоотождествление с вселенскими идеалами. Обе доктрины стремятся достичь униформного одномерного мира без нравственного целеполагания – материалистического и космополитического.

Запад построил свой рай на земле, который действительно поражает своим благосостоянием, но вряд ли чем-то другим. «Куда ты идешь, Россия?» – задает вопрос Европа. Но порой и мы в недоумении задаем вопрос: куда идет Европа?

Для русских Европа, Франция всегда были культурным понятием. И сегодня русские приезжают во Францию любоваться дворцами и мостами, Собором Парижской Богоматери, музеями, замками Луары, вкусить благоустроенного быта французской глубинки, отведать французской кухни. Они мечтают увидеть галантных героев Дюма, для которых честь и долг дороже жизни, и элегантных дам, которые, увы, встречаются лишь в старшем поколении. Но никого из русских не вдохновляют троцкистские посягательства на семью «ювенальной юстиции» и парады сексуальных меньшинств, но именно этим «апогеем демократии и прогресса», похоже, Западная Европа гордится сегодня больше, чем Лувром.

Постсоветская интеллигенция, прошедшая через 75 лет принудительного атеизма, поражена неожиданной для нее левизне и атеизму французского интеллектуального сообщества. Тщетно искать сейчас на Западе примеры духовного поиска смысла бытия. Быть рабом своей плоти и своей гордыни, жить по принципу «где хорошо, там и отечество» – вот что кажется сегодня смыслом жизни европейского «демоса». Но этот демос все еще слепо уверен в своей мнимой «кратии», хотя за спиной охлоса судьбами Европы и мира вершит всесильная олигархия, которая не реагирует даже на массовые протесты политике. Не пора ли дискутировать не о пути России, а о «пути демократии»? Обсуждать ее давно нужно только в рамках «теории элит».

Поистине, русский интеллигент прошлого, очарованный улыбкой Джоконды и шекспировскими страстями, блеском картезианской логики и жаждой познания Гете и павший перед заклинанием «свободы, равенства и братства», увидел бы в III Тысячелетии лишь кабалистические столбики Internet и «Царство Банка» Жака Аттали. Банк – вот подлинный хозяин «liberte», крушитель цивилизаций и могильщик великой европейской культуры.

Евросоюз территориально вырос, но «Старая» Европа утрачивает духовную перспективу, и это опаснее, чем финансовый кризис. Европа в сознании европейской элиты – это гигантское хозяйственное предприятие для удовлетворения индивидов, напоминающих ε из антиутопии О. Хаксли. Европейская конституция – скучнейший образчик творчества либерального «Госплана». Еще философ К. Шмитт с сарказмом предсказал схожесть марксового и либерального экономического демонизма: «Картины мира промышленного предпринимателя и пролетария похожи как братья-близнецы – это тот же идеал, что у Ленина «электрификация» всей земли. Спор между ними ведется только о методе».

В разделе «ценности» вообще не перечислены оные. «Священные коровы» либерализма XXI века – «права человека», «свобода» и «демократия» – это лишь возможности для реализации ценностей. Так для чего же Европе нужна Свобода? Чтобы «гнать перед собой врагов и грабить их имущество», как определил высшее благо Чингисхан? Или чтобы спастись «алчущим и жаждущим правды» (Нагорная проповедь)? Или чтобы уравнивать порок и добродетель, добро и зло? Сегодняшний мир Европы поражает нравственным релятивизмом. По сравнению с коммунистическим СССР и его чисто материальным эгалитаризмом, современная Европа куда глубже опустилась в «культуру, движимую всепоглощающей страстью к равенству», как охарактеризовал ее Франсуа Фюре.

Ценностный нигилизм – и есть конец истории. Поэтому для Европы заканчивается эпоха культуры как порождения духа. Остается технократическая цивилизация. Это уже не метафизический «Рим», где свершается вселенское противостояние добра и зла. Это Рим языческий с его паническим страхом перед физическим несовершенством, старением и смертью. Но такой Рим со всем его материальным превосходством – водопроводом, термами, Колизеем, и с его демократией-Форумом – уже был сметен Аларихом вестготским. Сегодня технократия бессильна перед мигрантами не потому, что тех много и они иные, а потому, что у нее самой нет святынь.

Что же Россия? Что стоит за идеей ее новой модернизации?

Двойственность природы России выразилась в парадоксальном опыте последних трех веков. Россия по собственной инициативе регулярно переживала волны «вестернизации». Но все заимствованное у Запада, перерабатывалось Россией по-своему и рождало нечто свое. В итоге это лишь воспроизводило дилемму.

В XX в. так произошло сначала с западным марксизмом на российской почве, преобразованном до неузнаваемости, а затем – с либерально-демократическими реформами 90-х годов. Их сугубо нигилистический и гедонистический дух был отвергнут обществом, как только исчезла угроза реставрации надоевшего и исчерпавшего себя коммунизма. Именно само русское общество востребовало смену мировоззренческих координат и политического спектра.

Западная либертаристская доктрина объявляет чуть ли не главной проблемой отношений России и Европы пресловутое несоответствие России западным стандартам демократии. При этом самые громкие адепты новой мессианской идеи не скрывают своей нетерпимости, заимствованной у недавнего идейного соперника – коммунизма. Так левый дух с претензиями на трон в «царстве человеческом» блуждает с Запада на Восток и обратно подобно идее метафизического Рима в предыдущем споре о христианской истине!

Бессмысленно отрицать, что нынешний российский политический режим в своем функционировании отличается от европейской модели. Сами русские считают его нуждающимся в последовательном совершенствовании. Но для русских он несовершенен вовсе не потому, что не похож на Европу, а в собственных критериях, которые в чем-то совпадают, но в чем-то сильно отличаются от тех, что нам навязывают. Тем не менее, нынешняя система России, безусловно, построена на демократических основах, на идее фундаментальных индивидуальных свобод. А пороки и грехи любой политической системы бывают двух свойств – законотворческого и правоприменительного, что особенно характерно для всей истории России. Однако европейцам следует признать, что российское общество собственным демократическим выбором предпочитает государство, основанное на исторической традиции сильной централизованной власти, способной контролировать процессы на огромной территории с невиданной многоукладностью и разницей в развитии.

Серьезные социологические исследования показывают: в российском социуме сформировался консенсус в том, что историческая модель России должна иметь, прежде всего, национальный характер. Некоторое разочарование в «европейском выборе» обусловлено среди прочего и крепнущим убеждением в том, что в своих отношениях с Россией сами европейцы в целом руководствуются чисто эгоистическими мотивами. При этом никакой враждебности к Европе россияне не проявляют. Да и разве процессы в мире не демонстрируют: демократия, распространяясь по миру, обретает совершенно разные формы точно также, каким многоликим сегодня являет себя капитализм?

Именно в этом смысле мы подходим и к идее модернизации России.

Две крайние позиции: «развитие только по западной модели» и «развитие исключительно самобытное» – уже опровергнуты опытом и одинаково губительны для России. За века послепетровской модернизации Россия усвоила многие из отдельных нужных ей элементов западной экономики, политики, образования, культуры и т. п. и еще нуждается в освоении ряда западных достижений. Но она никогда не станет Западом, у нее свои особенности и свои задачи.

Тотальный нигилизм ко всему русскому постсоветских западников побудил их следовать устаревшей теории модернизации в линейном прогрессе. Они убеждали в правильности и неизбежности стадии первоначального накопления капитала, описанной Фернаном Броделем. Попытки имитировать прошлое Запада и догонять его лишь сдвинули Россию на периферию. «Догоняющая» модель модернизации создает лишь островки. Таковы Москва и Санкт-Петербург, отличающиеся от российской провинции и образом жизни, и сознанием. Эти анклавы могут побуждать к модернизации, но они создают недопустимый уровень социального неравенства, разрушают единство нации, которая распадается на разные цивилизации и теряет исторические ориентиры.

Модель «догоняющей» модернизации давно обнаружила свою ограниченность. Новые концепции мировой науки отрицают единый образец развития. Национальные культуры сегодня повсеместно перемалывают капитализм, а раньше думали, что капитализм способен перемолоть все культуры. Сейчас наступила эпоха национальных модернизационных проектов.

Глобализация положила начало неотвратимой социальной трансформации самого Запада. Для остального мира глобализация давно не синоним модернизации, ибо часто оборачивается прогрессирующим отставанием. Простое подражание Западу не приносит модернизацию. Сегодня надо искать собственную незаменимую нишу, быть лучшим хотя бы в чем-то, или уникальным.

Известны уже опробованные несколько путей развития. Первый путь – вестернизация без модернизации – это сугубо поверхностное принятие западных принципов без глубокого усвоения западной культуры и распад собственных культурных традиций. Такое общество называют разрушенным традиционным обществом, не перешедшим на следующую ступень развития (Египет и Филиппины).

Второй принципиально новый, но уже опробованный путь – это модернизация без вестернизации. Иногда его называют постмодернизацией. По этому пути пошли новые индустриальные страны Юго-Восточной Азии, Япония с 50-е годов. Их элиты, стремясь к модернизации, адаптировали ее к своей культуре, а не наоборот.

Опыт модернизации без вестернизации относительно успешен, но и он ограничен в своих возможностях. Наиболее адекватной формой развития обществ сегодня представляется национальная модель модернизации на основе дозированной для каждого общества вестернизации.

Абсурдно отрицать, что Россия еще много может и должна позаимствовать и развить у себя из западного опыта. Но это не дает оснований утверждать, что мы должны «догонять» Запад или развиваться по западной модели, тем более что Запад сам на пороге неотвратимых перемен.

Итак, национальная модель модернизации – тот тип развития, который диктуется нуждами основной геополитической единицы современности – национального государства. Сегодняшние представления социальной науки о многообразии «модернизмов» принципиально отличаются от «классической модернизационной теории», готовой признавать лишь «национальную специфику» в «едином» процессе. Раньше Запад считался единственным образцом, а эмпирические несовпадения с ним трактовались как «незавершенная» или «неуспешная» модернизация. Сегодня же один из самых крупных специалистов по теории модернизации Ш. Айзенштадт полагает, что в условиях глобализации Запад, сам претерпевающий трансформацию, уже не может оставаться универсальным образцом развития.

Развитие Китая, Индии опровергает тезис о непременной тотальной вестернизации как условии модернизации. Перед человечеством опять новое «Новое время» с подъемом национальных моделей развития, и Запад неизбежно становится лишь одной из них.

Никто в России не оспаривает достоинства «рынка» и необходимость демократии. Просто это всего лишь инструмент, а не историческая перспектива. Именно в России – похоже, единственной во всей Европе – все еще не утихает подлинно исторический спор: живем ли мы для того, чтобы есть, или едим, чтобы жить, и зачем живем… Пока это волнует, не будет конца истории.

Без излишней вестернизации, но открыто ко всему полезному для нас будет развиваться и российский модернизационный проект с учетом целей и ценностей национального бытия.

Поэтому, наверное, пора оставить бесплодные иллюзии: Россия будет сохранять, развивать и приумножать как свою «европейскость», но также и свои фундаментальные особенности. Россия никогда не станет Западом! Русские не видят в этом никакой проблемы для взаимоотношений – они привыкли уважать инакость других и ждут от демократов того же. Но проблема – в агрессивном мессианизме европейских левых либералов. Однако разве подлинная демократия не предполагает в качестве основополагающего принципа право народа на свободный выбор? Это право России и русских на своеобразие собственного исторического пути.

Сейчас как никогда значимы и метки суждения Жака Ле Гоффа, одного из крупнейших историков школы «Анналов». Он видит перед совокупной Европой задачу, которую «ныне предстоит осуществить европейцам Востока и Запада» «в объединении обеих половин, вышедших из общего братского наследия единой цивилизации, уважающей порожденные историей различия».

Я же убеждена, что будущее России – это будущее Европы, и наоборот!

«Русский мир»,

06.04.2011

О геополитической обстановке в мире

Как должна вести себя Россия в той сложной геополитической обстановке, которую мы имеем сегодня? Как вести себя с нашими ближайшими соседями, как реагировать на давление Запада?

– Наталия Алексеевна, сохранится ли преемственность во внешней и внутренней политике России после избрания нового президента?

– Могут быть нюансы, но думаю, что сохранится. И это правильно, потому что резкие изменения не приносят пользы. На Западе, например, куда меньше рисков. В Америке можно хоть осла избрать президентом – ведь там задействован механизм элит, которые без конца обмениваются кадрами с Государственным департаментом, службами Конгресса и т. д. У нас же политическая система только утверждается и формируется. А стабильность последних лет добавляет уверенности в том, что не придет человек, который все поменяет на 180 градусов.

В области внешней политики будет продолжен курс на избежание конфронтации, с постепенным утверждением голоса России в защиту собственных национальных интересов. Возможно, некоторая риторика поменяется, смягчится, хотя я вовсе не считаю нынешнюю риторику жесткой. Она стала просто более откровенной. Мы перестали притворяться.

– Два года назад в интервью нашему изданию вы говорили о «невнятности» российской внешней политики. Что с тех пор поменялось? – Очень важно не потерять тот консенсус, которым отличаются последние пять– семь лет от разброда и полной неразберихи середины 90-х годов. Тогда даже самые важные стратегические вопросы внешней политики были заложниками внутриполитической борьбы. Сейчас же можно говорить, что до 80 % населения все-таки осознали, что «новым мышлением» нас здорово обманули. Судоходные реки и незамерзающие порты оказались одинаково важны и для монархий в XVIII веке, и для коммунистов, и для демократий. И политика Запада, тех самых «образцовых стран», как раз больше всего это доказывает. Необходимо понимать, что в трудный период утверждения на мировой арене внутренняя политика и социально-экономическая стратегия государства может подпитывать, а может, наоборот, подрывать такой консенсус. Правильная социально-экономическая политика является залогом сохранения единства национального мировоззрения, которое худо-бедно, но у нас нащупывается. Люди устали презирать собственное Отечество.

К сожалению, кольцо вокруг нас сжимается. И как остановить эту тенденцию – вопрос. Мы расплачиваемся за инфантильные пацифистские доктрины, которыми была полностью одурманена наша политическая и еще более идеологическая элита конца 80-х – начала 90-х. Именно тогда открыли все двери. Главный геополитический военно-стратегический проигрыш – принятие в НАТО вовсе не Польши и Чехии, а Прибалтики!

Вот цель – отторгнуть от России Балтику, которую Запад лелеял с самого обретения этого выхода к морю Петром Великим. После вхождения Прибалтики в НАТО самое серьезное, что нам угрожает по-настоящему, – это западные «ухаживания» за Украиной. Эти две позиции сделали Россию великой державой, закрепив ее присутствие в Черном море и на Балтике. И оттуда нас вытесняют, загоняя на северо-восток Евразии, в глубь континента, где расстояние между пунктами и путями транспортировки сырья и продукции – тысячи километров.

И здесь не до миндальничания, здесь надо бы проявлять как можно больше твердости и искусной дипломатии. К сожалению, в начале 90-х, когда еще можно было провести красную линию в переговорном процессе, этого не сделали. Нужно было твердо заявить, что ни Прибалтика, ни другие бывшие части исторического государства Российского не могут входить в НАТО. Для этого были юридические основания. Ведь еще не был порушен американцами Договор по ПРО, где четко была прописана географическая зона действия – зона ядерной ответственности и безопасности России, которая выступала правопреемницей СССР по Договору. Речь шла о территории Советского Союза в границах 1975 года, подтвержденной Хельсинским актом. Надо было твердо сказать: «Границы сегодняшней РФ и границы ее военно-стратегического пространства – не совпадают, ибо границы военно-стратегического пространства определены преемством по договорам». Этого не было сделано…

Балтика и Черноморский регион – военно-стратегические рубежи, от которых зависит наше будущее. С Черного моря уходить нельзя. Все, что творится вокруг Грузии, имеет одну цель: вытеснение России как главного военно-стратегического субъекта региона. Кому была бы нужна Грузия без абхазского побережья и батумского порта, без ворот на Кавказ – Осетии? Надо четко представлять, куда направлен вектор давления на Россию. Частью нового мирового проекта является реорганизация всего Балкано-Черноморо-Каспийского региона, с удалением от России Грузии, Азербайджана и изоляцией Армении, в том числе и с помощью так называемой геоэкономики. Это создание масштабных экономических, в основном энергетических проектов, которые обеспечат геополитическую переориентацию на новые центры целых регионов с их многовековой устойчивой принадлежностью к российскому ареалу влияния.

– Украинские власти от этого влияния очень хотят избавиться…

– При распаде СССР я прямо говорила, что нам выгодна федерализация Украины. Это соответствует разному историческому мировоззрению, цивилизационной разнице между униатством Галиции и остальной Украиной. Галиция вообще не делила судьбу с православной Украиной на протяжении 600 лет. Но беда в том, что сейчас «оранжевые» своим идеологическим влиянием одурманили уже центральную Украину. Если семь лет назад это влияние фиксировалось в Западной Украине и либеральной киевской элите, то сейчас это уже и в Черниговской, Сумской областях, где довольно популярна Тимошенко.

Украина – самая большая головная боль. Бжезинский с присущей ему откровенностью как-то сказал, что со всеми остальными республиками без Украины Россия – не великая держава, а без всего остального, но с Украиной она остается великой. Есть позиции, критические для исторического будущего нашей страны. Это тема, где весь веер наших возможностей должен быть использован – от силы до умной политики, влияния, работы на интеллектуальном уровне, с гражданским обществом и т. д.

– С Киевом мы сегодня ведем переговоры только по газу. Вопросы русского языка, вмешательства украинских властей в дела церкви отошли на второй план.

– Митрополит Кирилл специально встречался с Ющенко, потому что там налицо целенаправленная политика и давление на раскол, на вытеснение Украинской православной церкви Московского патриархата. То, как принимали Ющенко в Москве, отражает и мелкую кружевную работу, связанную с перегруппировкой сил и интересов внутри самой «оранжевой коалиции». Но это не лишает нас возможности играть по-крупному.

Мы обязаны нажимать по русскому языку. Это естественно для России притом, какую политику Киев проводит в отношении трети населения страны. Где соблюдение прав человека? Где обязательства по подписанной Хартии региональных языков?

Вообще украинская национальная идея все еще мечется, не выйдет никак из комплекса неполноценности, вытравливая все родственное русскому. Огромный интеллектуальный потенциал тратится на поиск отличий между русскими и украинцами. Отожествление «украинства» с «антимосковитством» делает этот комплекс вечным комплексом неполноценности, комплексом «младшего брата». Так он никогда не выйдет из стадии самоутверждения.

– Что происходит в Крыму?

– События здесь развиваются по косовскому сценарию. На Курултае в 1992 году экстремистское крыло крымских татар провозгласило, что «крымско-татарский народ – единственный народ, имеющий право на самоопределение в Крыму», а остальные – пришельцы. Сегодня и косовские албанцы сочиняют историю о том, что Косово – их исконная земля, а сербы – пришлый народ. Пока взрыв в Крыму еще можно предотвратить, но для этого нужна сильная воля и дальновидность украинских властей. Однако те больше заняты дерусификацией.

– Насколько уместно сравнивать Абхазию, Южную Осетию и Приднестровье с Косовом?

– Юридические основания для несогласия с противоправно навязанной им судьбой у непризнанных республик очевидны и соответствуют международному праву. И потому не нуждаются в прецеденте. Так, Грузинская ССР грубо нарушила закон 1991 года о выходе из СССР, не предоставив автономиям права высказаться на отдельных референдумах по поводу своего будущего. И конфликт по вопросу будущего существовал в этой советской республике еще до оформления какой бы то ни было независимости. На это закрыли глаза, а потом объявили конфликт сепаратистским, как будто он возник на территории тысячу лет законно существовавшего государства. Абхазия и Южная Осетия вправе считать свой конфликт с Тбилиси частью юридически незавершенного процесса выхода из СССР.

Но не стоит никогда ссылаться на «право наций на самоопределение» – оно в международном праве не трактуется как право на отделение. К тому же, тогда мы не можем поддержать абхазов и осетин без того, чтобы не дать аргумент Чечне или Ингушетии. Надо говорить о несоблюдении прав автономий при выходе Грузии из СССР.

– Шекспировский вопрос: быть или не быть? Признавать самопровозглашенные республики на Кавказе или нет?

– На сегодняшний день нам нужно их охранять и гарантировать им неприкосновенность, не давать в обиду. Это не значит, что немедленно сейчас их надо всех признавать. Но теоретически нельзя отказываться от возможности их признания. Главное – иметь четкую стратегию. Да и сдавать тех, кто за 15 лет доказал свою историческую приверженность России, просто аморально. Это не прихоть элит, которые меняются, а воля народов, доказавших верность России.

– Чего нам стоит ждать от США при новом американском президенте?

– При любом итоге американских выборов нас ждут нелегкие времена. США торопятся, понимая, что Россия крепнет, и тенденция к ее самостоятельности будет только нарастать. Однополярный мир не состоялся как самовоспроизводящаяся система. В США кончается эпоха сильного доллара как стабильной резервной валюты. Так что у них остаются в основном только военные рычаги, они будут активно пользоваться воинственной риторикой, возбуждать и провоцировать конфликты в разных частях мира, порождать «управляемый хаос». И все будут нуждаться в США, которым ничего не стоит потратить пару миллиардов долларов, отправив в горячую точку солдат, пушки, ружья, бомбы…

Хиллари Клинтон и демократы традиционно делают упор больше на правозащитную проблематику, на подвластные Америке международные структуры. Для них глобализация – это «глобальное управление». Заметьте, многие важные темы, прежде всего «правозащитная проблематика», переносятся намеренно и без всякого морального или юридического основания на «арбитраж» и «суд» многосторонних и неправительственных механизмов. В этой области у Демократической партии США достаточно механизмов и НПО, которые они финансируют и которыми управляют. Последнее правление республиканцев – это откровенный империализм в духе Теодора Рузвельта. Разве не похожи афганская и иракская кампании Буша– младшего на захват Филиппин, Кубы?

Мы видим действительно свежего политика – Обаму. Но надо понимать, что американские выборы в большой степени являются шоу. Главное в нем не содержательная сторона выступлений, а создаваемый образ, способность понравиться, зацепить подсознание избирателя. Над этим работают армии технологов. Если перевести все речи кандидатов на бумагу, окажется, что там нет особых мыслей. Я, кстати, вовсе не уверена, что Барак Обама для России обязательно лучше, даже если считать, что у него есть шансы на победу.

Многие аналитики полагают, что Америка еще не созрела до президентской революции. Если Буш импонировал консерватизмом и традиционными ценностями, то Обама играет на грани смешения порока и добродетели. Там и аборты, и эвтаназия, и однополые браки – все это может посыпаться. Я не уверена, что Америка может проголосовать за мусульманина. Впрочем, элита решит до выборов, выпускать его или нет.

Что касается кандидата от республиканцев, Маккейн принадлежит к хорошо известной «ястребиной стае», которая откровенно формулирует, что гегемонии США угрожает любой крупный независимый центр силы в мире. К ним относят и Россию, и уже Китай. Это классическая англосаксонская политика. Еще лорд Пальмерстон, указывавший, что у Британии нет постоянных друзей, но есть только постоянные интересы, говорил: «Мы всегда будем препятствовать обретению какой-нибудь континентальной европейской державой преимущественного влияния. Если это Франция, мы будем с Германией, если Германия – значит, с Францией против Германии». С Маккейном все ясно и предсказуемо.

– Сильное государство невозможно без сильной экономики. Сумеет ли выстоять Россия в условиях прогнозируемого мирового финансового кризиса?

– Для России, с ее климатом и протяженностью, ресурсы являются компенсацией неконкурентоспособной экономики. Надо спокойно относиться к тому, что мы торгуем этими ресурсами. Но гораздо выгоднее торговать нефтепродуктами – надо развивать производство полимеров и ориентироваться на переработку Это подразумевает развитие, рабочие места, добавленную стоимость, демографический стимул для развития районов. Нам немедленно надо развивать Восточную Сибирь. Чтобы удержать эту территорию, надо искать там нефть, которая, по всем признакам, там есть, диверсифицировать географию экспорта, пользуясь растущим энергопотреблением экономик Востока. Надо развивать нефтехимию, производства, создавать современные поселения, стимулировать население, иначе мы можем не удержать регионы, поскольку идет их депопуляция.

Я знакома с аналитической запиской Национального разведывательного совета США «Контуры мирового будущего: Доклад по «Проекту 2020»». Вот что там сказано: «Ископаемые ресурсы России останутся полем конкуренции мировых ТНК и объектом внимания промышленных держав. Борьба за них будет одной из движущих пружин мировой истории начала столетия. Имея 3 % населения мира, Россия располагает 40 % природных ресурсов Земли. Это соотношение представляет угрозу для России в XXI веке, так как борьба за ресурсы будет обостряться».

Нашу демографическую ситуацию так быстро не изменишь. Это очень инерционное явление. Но до 2010–2012 гг. у нас еще остается возможность не допустить падения до точки невозврата. Если же население России станет меньше ста миллионов, то наступит точка невозврата.

Беседу вел Юрий Котенок

15.03.2008

За что же нас не любят

О противостоянии империй, имперском сознании, о том, почему Европа и Америка до сих пытаются что-то с нами сделать, мы разговариваем сегодня с Президентом Фонда исторической перспективы, доктором исторических наук Наталией Алексеевной Нарочницкой.

– Наталия Алексеевна! Одно время у нас было принято думать, что мир не любит нас за советское прошлое. Притом, что никто, нигде, никогда и в прошедшие десятилетия не называл нас «советскими», называли именно русскими. «Русские идут!». То есть причина неприязни оказывалась национальной. Но ведь Россия никогда не была страной-захватчиком, страной– агрессором. Всегда это была огромная спокойная материковая империя, в отличие от действительно агрессивной островной и колониальной Англии, которая, живя на своих крошечных островах, захватила полмира и, как гордо определил намерения своей Империи Киплинг: «Канат мы накинем (взять!) Вокруг всей планеты (с петлей, чтоб мир захлестнуть), Вокруг всей планеты (с узлами, чтоб мир затянуть)!». Читая Киплинга, вдруг обнаруживаешь, что одним из главных врагов Британии всегда была Россия, да и не одной Британии: «Японцы, британцы издалека вцепились Медведю в бока, Много их, но наглей других – воровская янки рука». То есть уже тогда, в конце XIX века, энергетику и намерения Англии пощипать Русского Медведя перенимали Американские Штаты.

– Тема стара! Думаете только монархии, придворные историки и певцы западных империй не любили Россию? Чемпионами русофобии были классики марксизма Маркс и Энгельс! В СССР, где существовал даже целый институт Маркса-Энгельса-Ленина при ЦК КПСС, где «талмудисты» разбирали каждое их слово, так никогда и не было издано полное собрание сочинений этих наших идейных учителей! Было лишь просто многотомное «собрание сочинений». Почему? Да потому что в части работ содержится такое презрение и ненависть к России! Маркс и Энгельс считали ее главным препятствием для осуществления своих замыслов. Пренебрежение к славянам, страх перед их объединением открыто проявлялись всегда у Энгельса, которого сильно беспокоила судьба немецкого «Großraum» в случае освобождения славянства. В работе «Революция и контрреволюция в Германии» (1852) Энгельс рисует страшную картину – оказывается, «цивилизованным нациям» угрожает возможность объединения всех славян, которые могут посметь «оттеснить или уничтожить непрошенных гостей… турок, венгров, и, прежде всего ненавистных немцев».

Энгельсу принадлежит и миф о пресловутом «панславизме», которым он упорно стращал: «Это нелепое, антиисторическое движение, поставившее себе целью ни много, ни мало как подчинить цивилизованный Запад варварскому Востоку, город – деревне, торговлю, промышленность, духовную культуру – примитивному земледелию славян-крепостных». И дальше классик кликушествует: «За этой нелепой теорией стояла грозная действительность в лице Российской империи… в каждом шаге которой обнаруживается претензия рассматривать всю Европу как достояние славянского племени»… И мышление и политика самого Николая I, свято соблюдавшего принцип легитимизма и Венскую систему 1815 года, тем более его канцлера К. В. Нессельроде, больше всего дорожившего взаимопониманием с Австрийским министром князем Меттернихом, были так далеки от этих мнимых целей! Россия не только не имела никакого отношения к славянскому конгрессу в Праге, но, напротив, была чрезвычайно озабочена, что такое впечатление может возникнуть у Вены, а единственным русским на этом конгрессе был Михаил Бакунин, попавший потом в Петропавловскую крепость…

В одном из томов, напечатанных у нас, Энгельс, полемизируя с Бакуниным, просто отрезает в ответ на призыв Бакунина «протянуть руку всем нациям Европы, даже бывшим угнетателям» – стоп! Ведь славяне – это контрреволюционные нации, славяне – «ничтожный мусор истории, они лишь благодаря чужеземному ярму насильно были вздернуты на самую первую ступень цивилизации». Поэтому не стоит удивляться русофобии западной прессы, проблема-то родилась давным-давно. И придворные историки, и марксисты одинаково не любили Россию, боялись ее, и это можно легко увидеть, читая труды ученых XIX века, и не только ученых – вот, пожалуйста, британский поэт лорд Теннисон, кумир британских салонов времен Крымской войны, аристократ, ненавидел Россию лютой ненавистью… Кстати, выяснено, что основным источником марксовых суждений о России были статьи капитанов британских кораблей, осадивших Севастополь! Ну что еще можно почерпнуть из неприятельских статей во время войны!

– Но ведь иностранные путешественники и в XIX веке сообщали миру о том, какая Россия страшная…

– Только что один итальянский историк написал книгу, разобрав в ней известную работу маркиза де Кюстина о его путешествии по России времен Николая I. Он доказал, что вся концепция книги и все отторжение России в ней были заложены в сознании маркиза еще до поездки, потому что ничто из реально увиденного им не могло подтвердить написанное. Так, он витийствует о лютых морозах, в которых, якобы, способны жить лишь варвары, хотя поездка его была летом. Ясно, что Кюстин изначально рассматривал Россию, как враждебный оплот ложной веры. И сильная царская власть, и порядки заведомо отторгаются, ибо служат отторгаемой цели!!! Не то что в католической Испании, где инквизиция сжигала живьем еретиков»! Там Кюстин говорит о «священной тюрьме». Как не увидеть за этим вечную ревность католичества к Византии, а потом – к русскому православию, которое, к ужасу латинянина, обрело в лице России столь мощные материальные и государственные формы, что не сдвинешь.

Вот и Маркс сетует, что не получается задвинуть Россию ко временам Столбовского мира: «Европа, едва знавшая о существовании Московии, стиснутой между татарами и литовцами, вдруг с удивлением обнаружила на своих восточных границах огромную империю, простиравшуюся от Буга до Тихого океана».

А Пушкин, редкостно не утративший ничего русского, пропустив через себя все европейское, замечает с философской грустью: «Монголы побоялись дальше идти на Запад, оставив за спиной обескровленную Русь, и откатились на степи своего Востока. Нарождающееся Просвещение было спасено издыхающей Россией. Но Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как неблагодарна». Отношение к России всегда было нервическим.

– За что же они нас так?…

– Европу всегда смущала наша «особенная стать». И мы слишком большая величина, чтобы нас игнорировать, а переделать под себя не получается у них! И уже одно наличие нас, как самостоятельного явления истории, выбирающих свой путь, даже если мы к ним вообще не лезем на рожон, одно наше присутствие в мире – не позволяет никому управлять миром из одной точки. Мы выжили после 90-х, и все – провалилась идея «однополярного мира»! Это законы больших величин – вокруг большой величины, как вокруг планеты-гиганта всегда зона притяжения, и это уже иной мир, альтернатива, выбор. Вот, пожалуйста, только выдвинули еще лишь идею евразийского пространства – как же там засуетились! – выбор, уже альтернатива. Сколько тут рас, религий, способов жить! Кстати, сама Россия – это уменьшенная модель всего мира. Как писал Василий Осипович Ключевский, еще до крещения Руси в дружине киевского князя был целый интернационал, что отличало русское государство от Европы, которая шла по пути создания мононациональных и моноконфессиональных обществ. Россия же на протяжении столетий накапливала уникальный опыт сожительства и сотрудничества народов – каждый из них мог молиться своим богам, но принадлежность к целому была тоже дорогой ценностью.

Общественный договор Руссо, который, как считается, лежит в основе западной демократии, по сути, подразумевает под государством совокупность граждан, объединенных простой отметкой в паспорте, заключающих как бы контракт с ним. Для русского сознания же, согласно учению Филарета Московского, государство, в идеале – это общество «семейного типа», когда нация представляет собой одно большое семейство, а власть несет моральную ответственность, думает не только о рациональном и правильном, но и о праведном и должном как истинный библейский отец.

А еще и наша склонность не воспринимать чьи– либо поучения. Даже когда мы что-то у кого-то заимствуем, мы это тут же перерабатываем до неузнаваемости, рождаем что-то свое. Это мы, кстати, и с марксизмом сделали… Конечно, он подизуродовал Россию, но что сама Россия сделала с марксизмом! Ленин с Троцким перевернулись бы в гробу, если бы увидели тот патриотизм, который сохранился в стране после 70 лет советской власти. Они же утверждали: у пролетариата нет отечества…

Европе хотелось бы, чтоб у России не было исторической инициативы. Чтоб она не то чтобы исчезла, но служила их историческому проекту. И в экономическом плане, и в интеллектуальном. Чтоб она слушала голос так называемого «мирового цивилизованного сообщества» – что правильно, что неправильно! Европейские и американские «вершители судеб мира» сами себе присвоили право назначать стандарты поведения, причем не только внутри своих стран, но и вовне, сами проверять, сами выносить суждения и сами карать. Этакие Верховные судии. Но кто их назначил? Что за гордыня? Думай о своих грехах, вместо того, чтобы в чужом глазу искать сучки. И в 90-е годы наша опрометчивая элита, опьяневшая от «нового мышления», просто в полном идейном дурмане отдавала наши многовековые обретения как подарки, а мир следовал совершенно «старому» испытанному мышлению и охотно прибирал к рукам все.

– До сих пор не могу простить Шеварднадзе, который за так, просто чтобы «спрямить границу», взял и отчеркнул Америке гигантскую территорию – все наши рыбные районы в Тихом океане. Американцы думали: он взамен Аляску потребует, а он «да забирайте, страна у нас богата, порядка только нет»…

– Да, и все взаимные обязательства по балансу обычных вооружению в Европе, принятые незадолго до перестройки, оказались односторонними: мы все выполнили! А та сторона и не шелохнулась. По части вооружения во всяком случае… Поэтому им Россия, как самостоятельный игрок в мировой истории – не нужна.

– Нас все время пробовали завоевать тем или иным способом. Но вот Бисмарк, который совершенно уверенно чувствовал себя в Европе (рассказывают, на вопрос: «А что вы станете делать, если английская армия высадится в Германии?» отвечал: «Пошлю полицейского, чтоб он ее арестовал!») – никому не советовал соваться в Россию. Но Наполеон? Жил бы он счастливейшим императором всей Европы, всего Средиземноморья и не случилось бы никакого Ватерлоо… Зачем он сунулся в Россию?

– Действительно, рациональных объяснений нет. Мало ему было Средиземноморья и половины Европы! Наш великий русский политический географ Вениамин Семенов Тянь-Шанский, писал, что Средиземное море принадлежит к морям, вокруг которых в течение всей человеческой истории велись войны, потому что Господином тогдашнего мира можно было стать, лишь взяв под контроль все его побережья. Пример – войны между античным Римом и Карфагеном и его великим полководцем Ганнибалом. Лишь после того, как Рим овладел Северной Африкой, он и стал Великой римской империей. И Наполеону это бы удалось, если бы он не полез на Россию по наущению своей давней соперницы Англии. Наполеон решил, что стать Господином мира невозможно, пока существует огромная Россия. А какой-либо экономической выгоды в нынешнем представлении, в походе на Москву не было. Про нефть тогда не знали. Нас разделяли тысячи километров пространства без транспорта, обессмысливающие привоз каких-либо товаров, климат для переселения французов отвратительный для них непривлекательный. Да и Франция не была перенаселена, имела кучу колоний. Нет, именно жажда мирового господства, ревность к существованию огромной империи, толкнула его на авантюру!

Ну, а Англия вечно интриговала чтобы оставаться в стороне до последнего, пока ее континентальные соперники истребляют или ослабляют друг друга. И по Первой мировой войне у меня четкое представление, основанное на документах, что Англия в Антанте специально практически не взяла на себя никаких обязательств, которые бы заставляли ее немедленно вступить в войну на стороне России. Она была заинтересована в как можно большем истощении двух континентальных гигантов, потому что принципом британской политики всегда было препятствовать обретению преимущественного веса любой европейской державы. Отсюда и тезис: «У нас нет постоянных союзников, у нас есть постоянные интересы».

В течение нескольких веков она противодействовала Франции, которая была ее главным соперником, и лишь когда стала возникать бисмарковская Германская империя и появилась Срединная, Центральная Европа, вдруг русский посол Моренгейм доносит из Парижа, что в случае возможной войны Британия поддержит Францию. Этому даже сначала не поверили…

Британия всегда была и остается нашим извечным геополитическим соперником, который очень бдительно следит за тем, чтобы кто-то не приобрел большого влияния в мире, она сама всегда воевала не за живот, а за интересы. И Америка унаследовала это.

А Россия почти всегда воевала за живот. И ведь перед Первой мировой войной, если читать прессу лет за 20 до нее, можно подумать, что грядет жестокий конфликт между Россией и Англией, а вовсе не с кайзеровской Германией! Ибо в фантазиях британских геополитиков Россия, после обретения Средней Азии, уже прямо готовилась казацкой конницей пересечь Памир и посягнуть на индийские владения!!! Кстати, позже и басмаческое движение спонсировали британцы, которые стимулировали Турцию и Персию против России несколько веков, будоражили всегда все южное подбрюшье России.

В первой четверти XIX века великий дипломат Александр Грибоедов заключил очень выгодный для России Туркманчайский договор с Персией, после которого влияние России в Персии стало неизмеримо выше. Чтоб получить согласие на то, какой из наследных принцев займет персидский престол, визирь сидел в приемной русского посла по два часа, ждал, пока его примут. А ведь первая четверть XIX века – это же сплошные русско-персидские войны. И в договорах Англии с Персией всегда был пункт: Иран обязывается продолжать войну с Россией. Грибоедова растерзали фанатики-персы, и, по суждению историков, в этом локальном мятеже прослеживается британский след, а документы этого периода в Британии до сих пор закрыты, несмотря на многократное истечение срока давности.

Британия равнодушно взирала на то, как Россия осваивала Ленскую губу, Сибирь, тундру. Но лишь только Россия вышла к Черному морю и на Кавказ, этот регион стал объектом самого пристального внимания британцев. Ни одно соглашение между Россией и какой-нибудь черноморской или средиземноморской державой не обходилось без того, чтобы Англия не вмешивалась и не требовала, чтобы она была в договоре третьей стороной. Например, в 1833 году был заключен договор с Турцией, который считался самым большим нашим дипломатическим успехом за весь XIX век, когда без войны договорились о взаимном регулировании Черноморских проливов. Франция и Англия, находящиеся в тысячах миль от этого места, не признали этот договор. Началось движение к Крымской войне, в которой Россию попытались лишить ее статуса черноморской державы. И в результате нашего поражения России было запрещено иметь флот на Черном море, Россия была обязана срыть все береговые укрепления.

Моя покойная матушка написала книгу «Россия и отмена нейтрализации Черного моря» о борьбе Горчакова, блистательного русского канцлера, который поставил своей целью снять с России эти тягостные ограничения! И без единого выстрела через 14 лет он обнародовал по европейским столицам свой знаменитый циркуляр: Россия больше не считает себя связанной этим договором, и Европа это проглотила! Это был результат тонкой дипломатии. Франция очень враждебно к этой цели России относилась и в переговорах отказалась поддержать, но Горчакову удалось договориться с Пруссией, которая в это время стремилась объединить Германию под своей эгидой. Именно Пруссия за благожелательное отношение России к этому процессу взамен обещала поддержать отказ России от кабальных обязательств после Крымской войны. Горчаков в те дни даже поставил перед Государем ультиматум: если ему не дадут в течение недели или даже нескольких дней разослать этот циркуляр, то он подаст в отставку. «Я знаю цену благодарности в мировой политике!» писал он, – момент пройдет, может оказаться поздно.

– То есть, нас не пускали к мировым морям?

– Конечно, ведь именно это придает государству совершенно новую большую роль! Если сейчас на карте обозначить силовые стрелы давления Запада на Россию, мы увидим, что это те же линии, по которым Россия в свое расширялась, пока не стала великой державой. Это Балтика, Черное море и Тихий океан. Представьте, если мы оттуда уйдем, где мы окажемся? На северо-востоке Евразии. А что это? – Тундра. Где тысячи километров между городами, где зима и вечная мерзлота, расстояния обессмысливают любое производство, снижает все рыночные условия: ватник, телогрейка, и так далее. Это делает малорентабельной нашу экономику и уж точно – нерентабельной ее на мировом уровне. А мы же в 90-х открыли нашу экономику миру. И теперь уже закрыть ее невозможно.

Итак, Британия всегда предпочитала тактику: лавировать, оставаться в стороне и вмешиваться, когда дело идет уже к шапошному разбору. Америка точно это все повторяла. В Первую мировую войну у Вудро Вильсона был некий загадочный советник – полковник Хауз, который в 1916 году создал неофициальную группу экспертов для выработки модели будущего мира и роли в нем США. Хауз – архитектор всей американской политики. Любопытно, что полковник Хауз, как только прогремела наша революция, немедленно посоветовал несамостоятельному и амбициозному Вильсону поздравить большевиков с революцией! Еще бы! Империя рушилась!

– Объясните тогда, почему вступившие в войну империи не смогли остановить императоры, которые все были повязаны еще и родственными узами. Ведь Николай II, английский Георг V, кайзер Вильгельм II были двоюродными братьями, вместе играли в детстве, по фотографиям видно, что они в шутку даже менялись мундирами. Что им мешало по-родственному договориться?

– Это частая ошибка – так думать. Династические связи никогда не были основой межгосударственных отношений. Они никогда не были ни средством сближения, ни препятствием в политике. По законам престолонаследия, для сохранения некой воспитательной традиции брак разрешался только между членами королевских семей. Практически все королевские дома (если по крови судить) не являются представителями своих наций, и это не только у нас! Пожалуйста, супруг нынешней королевы Великобритании принц Филипп – греческий принц, воспитанный в православной вере, кстати, сочувствующий нам, насколько мне известно. Греческая принцесса и нынешняя королева Испании София. Канцлер Вильгельм ненавидел славян, в своих мемуаров он сам писал: «Я знаю, что это не по-христиански, но ничего не могу с собой поделать, я их ненавижу»… А ведь это – «дорогой кузен Вили» (в переписке с Николаем)… Так что не надо этому удивляться. Причем, по традиции королевских браков, принц или принцесса, оказавшись у власти в чужой стране, должны были сделать все, чтобы соответствовать ее культуре и интересам. Иностранное происхождение совершенно не препятствовало чужеземным принцессам становиться, оказавшись в России, самыми искренними и верующими русскими. Вот, например, мать Николая II, датская принцесса Дагмар. «Дагмар умная» ее называли. Она сначала была невестой другого Великого князя, а после его смерти перешла, как по наследству, к Александру III. И какой же она стала русской! Кстати, Андерсен, великий сказочник, так трогательно описывает ее проводы, и как встречали ее в Петербурге, когда плыл корабль с невестой для Государя великой Российской империи. Как пушечным громом встретил Петербург корабль с принцессой. Как она сходила по трапу – маленькая, хрупкая. Особенно рядом с Александром III, который был огромным мужчиной, он однажды держал на руках крышу обрушившегося вагона до тех пор, пока последнего механика не вытащили, и очень подорвал себе этим здоровье. Вот она стала такой русской! В ее переписке с мужем, потом с сыном, Николаем II, это так чувствуется! После революции она доживала свой век у своего двоюродного брата в Копенгагене, где и была похоронена, но несколько лет назад ее прах был перенесен в Россию, потому что она так завещала. Описывают, что когда после окончания Первой мировой войны в Лондоне был парад по случаю победы над кайзеровской Германией, но Россию не пригласили, она при всех залилась слезами от оскорбленного чувства.

– Да. Александра, жена Николая II, в первые дни войны писала мужу: «Наряду с тем, что я переживаю вместе с тобой и дорогой нашей родиной и народом, я болею душой за мою «маленькую, старую родину», за ее войска… и за многих друзей, терпящих там бедствия. Но сколько теперь проходят через то же самое! А затем как постыдна и унизительна мысль, что немцы ведут себя подобным образом».

– Это законы монархической жизни. Короли не становятся проводниками влияния своей предыдущей семьи.

– Вы согласны с академиком Пивоваровым, что XIX век был золотым веком России?

– Здесь, хотя во многом другом я с ним яростно дискутирую, пожалуй, я соглашусь с Пивоваровым, прекрасным полемистом, ярким интеллектуалом, что редко в современном западничестве, которое в целом очень деградировало. У нас, знаете ли, сегодня такое примитивное представление о западничестве и славянофильстве! Ведь на самом деле они не были такими антиподами, как нынешние дремучие западники и нынешние дремучие славянофилы. Славянофилы – Аксаков, Киреевский – были одними из самых образованнейших по европейским меркам людей. У Хомякова есть письмо редактору французского журнала на французском, где он разбирает перевод послания апостола Павла на немецкий язык, сделанный одним пастором, библеистом. Хомяков пишет: «Как же он мог использовать этот термин? Если на арамейском это так, на древнегреческом – так, в латыни было вот так, то сразу же видно, что здесь два смысла, и он должен был использовать не этот, а другой! Вы можете себе представить, чтобы какой-нибудь Чубайс был на такое способен?… Знает ли он, что Пролог к Фаусту – это фактически пересказ в художественной форме Книги Иова многострадального? Нет, конечно.

Славянофилы и западники были двумя богатыми сторонами русского сознания, и вот вам две цитаты. Киреевский, который считается основателем славянофильской философии, пишет: «Как бы кто-то из нас ни хотел либо искоренения, либо сохранения всего западного или, наоборот, искоренения или сохранения всего русского – не будет ни того, ни другого. Поэтому неизбежно надо принять, что будет что– то третье, вытекающее из двух этих начал». Кавелин Константин Дмитриевич, выдающийся русский историк, признанный западник, говорит: «Каждый думающий и честный человек не может не чувствовать себя наполовину славянофилом, наполовину западником. Но ни то, ни другое не разрешило и не могло разрешить проблем русской жизни». Практически – одно и то же! Понимаете?

И не надо придумывать непроходимой пропасти, якобы отделяющей Россию послепетровскую от допетровской. На самом деле петербургский период вырос из московского, и уже при царевне Софье – Славяно-греко-латинская академия. Русь расширялась огромными темпами еще до Петра и имела огромные международные связи. Были уже концерты при дворе. То есть Петр это ускорил, безусловно, революционным рывком. Но, вы знаете, большой корабль лучше вести медленно. Он и разворачивается медленно, иначе его можно опрокинуть, если пытаться его подгонять… Германия до реформации, до протестантизма, описанная в «Фаусте» (Маргарита), отличалась от Германии после реформации гораздо больше, однако там нет в сознании такой пропасти непроходимой. А мы почему-то ее делаем… Не надо делать этого.

У нас все есть, нам внятно все, и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений, как Блок сказал! Все у нас присутствует. Действительно мы – модель мира. У нас есть все европейское и все свое. И мы постоянно перерабатываем, постоянно воспроизводим и западное, и свое. И будем такими. Не надо завышенной самооценки, у нас грехов предостаточно, но не надо и комплекса неполноценности. Надо спокойно и уверенно продолжать быть русскими.

– Как же человек, подверженный нынешней идеологической обработке, становится славянофилом? Как становятся западниками, понятно. Просто не увернешься.

– Вы знаете, я проработала в Америке почти восемь лет. И, в отличие от Ельцина, который где-то сказал, что, облетев вокруг статуи Свободы, он глубоко преобразился, я, уехав туда типичным советским интеллигентом с очень большой симпатией к Западу, с желанием много чего перенять, стала там такой славянофилкой, наоборот – такой жгуче русской, что просто невозможно передать! Конечно, Америка впечатляет своей организованной жизнью и благосостоянием, но больше ничем. Поразила меня пресса и телевидение. Вот уж где существует только внешняя разница во мнениях! Пресса вся в одну дуду повторяла одни и те же клише. 100 телевизионных каналов круглосуточно вещают, пропагандируя одни и те же идеи: бьют и наваливают, бьют и наваливают, и все одно и то же, никаких альтернативных мнений.

У нас сейчас модно возмущаться: у нас нет свободы, потому что мы не влияем на принятие решений. Вот я вас уверяю: и в Европе, и в Америке никакого влияния на решения либеральной элиты, стоящей у власти, народ не имеет. Иначе бы они не игнорировали невиданные демонстрации против изменения пенсионного законодательства и, конечно, они бы не могли делать вид, что ничего не происходит, когда в Париже, а он в пять раз меньше Москвы, вышло на улицы два миллиона против закона о гомосексуальных браках. И никакого вам референдума! Вот это и есть – новый тоталитаризм. И оболванивание идет, конечно, через СМИ. Прежде всего – через телевидение. Главный инструмент политики – манипуляция общественным сознанием. Поэтому я всех сегодня призываю: думайте больше сами и читайте. Поменьше пользуйтесь интернетом с подставными комментариями. Сами научитесь различать факт от мнения о факте. Хорошая или плохая погода – это мнение о факте, а дождь за окном – это факт.

– Очень похоже на то, что сегодня людьми управляет не мораль, не нравственность, не духовные ценности, а так называемые рыночные отношения. Где совершенно другие мотивы и другие расчеты. Ну, погибнет нация – ну и пусть, этот народ плохой, он мешает рынку, вырастим другой, который за пределы рынка и головы не повернет.

– Вы совершенно правы. Государство, как бизнеспроект. Рынок – все, а народ… Вот народ у нас какой– то не такой – ничего, перевоспитаем! Потому что человек – это гомо-экономикус, это винтик в экономической системе. Вот о людях в экономических выкладках теоретики пишут «людские ресурсы». Это что? Кто? Или вот: «человеческий капитал». Знаете, почему в XIX веке таких терминов не употребляли? Потому что это – не по-христиански. Ведь человек – самый последний, самый грешный, тот, что валяется под забором, – он человек! Он – тварь Божия, он выше и ценнее любой сделанной рукотворной вещи.

И государство не должно быть бизнес-проектом, где все, что нерентабельно, отсекается! Сейчас слушаешь иного молодого человека, вроде говорит понятные вещи: два семьдесят – туда, три пятьдесят – сюда, остается семь двадцать, – слушаешь, а жить не хочется. И ни к чему не побуждает. Государство должно думать не только о том, что рационально и правильно, а о том, что должно и праведно. А быть праведным затратно. Увы. Ты что-то теряешь или, как говорят, не получаешь должной прибыли.

– Получается, что сегодняшняя тотальная политкорректность кому-то выгодна?

– Выгодно, безусловно, оторванной от национальной почвы элите, которая сама себя воспроизводит, она ненавидит все национальное, как препятствие для движения мира к одномерному образцу. Человек, по ее понятиям – гражданин мира, а не гражданин отечества.

Вот сейчас, когда мы приняли закон, запрещающий пропаганду гомосексуальных отклонений среди подростков, на наш институт в Париже вышли европейские консервативные организации, которые сформировались на волне массовых французских протестов против гомосексуальных браков и попросили провести круглый стол, потому что для них Россия сейчас становится опорой, защитницей христианских, нравственных ценностей! Хотя я совсем не в восторге от всего, что у нас происходит, но невозможно не видеть, что наша демократия не позволяет меньшинству бесчестить и топтать ногами то, что дорого большинству. Я считаю, это и есть подлинная демократия.

В последнее время в нашем обществе, уже было сложившемся как общество потребления, все больше людей задумывается о том, чтобы не просто прожить жизнь, удовлетворив свои материальные потребности, но как-то ее оправдать перед самим собой, увидеть в ней смысл, что-то после себя оставить. И эта тяга к непорабощению реальностью, – а освобождает от порабощения именно вера, – тоже не нравится той элите в Европе, которая руководит собственными нациями, считающими, что живут в Свободном мире, но при этом полностью порабощены. Да, они совершенно свободны в выборе своей сексуальной ориентации, но разве свобода только в этом?

– Новодворская считает, что огромная Россия должна умереть, остаться на небольшом клочке земли, размером с Рязанскую область, но что же нам делать с нашим менталитетом, за который нас тоже упрекает Запад. Основной мотив этого менталитета – наше имперское мышление. От которого нам никак не удается избавиться.

– А Россия и немыслима вне имперского мышления. Она может быть только империей. Большая политика, большая национальная идея… Иначе мы просто не сможем осознать свои национальные интересы, не будем понимать, зачем нам нужны судоходные реки и незамерзающие порты, которые важны были и монархам XVII века и олигархам XXI-го. В наших широтах нельзя построить потребительскую цивилизацию. Да и Запад не даст нам просуществовать хоть сколько– нибудь в такой России, как у Новодворской. Он нас проглотит. Такая Россия не угодна Богу. Россия может существовать только как большая величина. А большие величины требуют большой политики и большой мысли, большой философии, большой национальной идеи. Вот есть большие государства, та же Канада, без всякой идеи. Страна большая, богатая, но она – никакая и никто не спросит ее мнения ни по одному вопросу!. Польша, казалось бы, что такое – в сравнении с Канадой? А какое это громкое государство! Сколько оно в Европе голос свой возвышает, неважно, нравится это нам или нет! Это нация, которая сохраняет свой национальный дух, помнит свои славные страницы, когда они других завоевывали, а не когда их рвали на части! Это где-то даже вызывает уважение…

Дело в том, что Восточная Европа, Центральная – это судьба малых наций, существующих на стыке соперничающих геополитических систем. Они обречены не иметь собственного поведения, их втянут либо в одну систему, либо в другую. И когда Советский союз был взорван, Бжезинский, у которого всегда на языке то, что на уме, сказал: «Это не Советский союз пал, это, наконец-то пала ненавистная Российская империя». И началось соперничество за российское наследство по всему периметру, перетягивание малых народов в другие геополитические конфигурации. Посмотрите на географию цветных революций на постсоветском пространстве – все по периметру наших границ! И сейчас попытки оторвать от нас регионы, которые сотни лет ориентировались на нас, очевидны!

– А какое, на ваш взгляд, наиболее удачное политическое устройство государства? Монархия, республика?…

– Еще 22 века назад Аристотель и Полибий, два греческих мыслителя ввели термины «монархия», «демократия» и описали все извращения, возможные при каждой из этих систем. Монархия может выродиться в деспотию, демократия – в охлократию, власть толпы, а на самом деле за спиной у нее правит бал олигархия, что мы и видим сейчас. Я с большим уважением отношусь к русскому самодержавию, и всегда за то, чтобы мы в своем историческом сознании его высоко подняли. Вот сейчас вспоминаем про Романовых – именно при них Русь стала Россией, расширилась от Буга до Тихого океана, стала великой державой, – но я не являюсь практическим политическим монархистом, хотя у нас и такие есть. Мне кажется, не надо быть наивным. В свое время еще толкователи монархической идеи, русские философы писали, что главным основанием и условием для православной монархии и самодержавия должно быть единство христианского идеала у монарха и у народа. У нас нет этого единства, демократия именно тогда и становится необходимым механизмом, когда в обществе нет единого религиозно-философского идеала, – она позволяет сосуществовать разным картинам мира, разным мировоззрениям. Если ее не превращать в тоталитаризм либеральной идеи, как сейчас в Западной Европе. Мы должны заботиться о том, чтобы демократия у нас позволяла существовать нам, консерваторам, либералам, и чтобы христианин мог высказывать христианские суждения, а не быть записан в метрике, как родитель № 1 или № 2 в угоду содомитам.

– Нам нужна национальная идея…

– Русская идея, о которой столько написано и за которую столько сражались, никогда не была программой из пунктов, предназначенных для прокламаций. Это какое-то неповторимое сочетание нашего своеобразия, нашей приверженности своему историческому достоинству, пути и поиску идеала Святой Руси. Я считаю, что мы должны гордиться уже тем, что в наших северных широтах, где никто никогда ничего не строил, мы построили большие города, промышленность, – это подвиг на самом деле. И еще мы должны гордиться тем, что привыкли жить, начиная еще с дохристианских времен, с представителями других рас, народов и вероисповеданий, умеем жить бок о бок с ними и уважать инакость других. Никому не навязывая свое. Это и есть «святая Русь» как идеал, с которым человек смиренно пашет землю там, где ему Богом она дана, пусть там и урожаи невелики. Это и способность терпимо относиться к иноверцу рядом с тобой, хотя придерживаться и своей веры. Потому что если Господь дозволяет нам разными путями искать Бога, что же мы будем менее милосердными, чем он, правда? Может Он как раз проверяет: достойны мы такого доверия или нет. Что не колем друг другу глаза, что по-разному мы славим Бога. Вот это все как раз и дало русскому народу возможность и силы объединить вокруг себя и втянуть в свою орбиту сотни народов. Никогда бы не удержалась империя на штыках, если б не было этой идеи.

И, конечно же, стержнем и государствообразующим народом был и должен остаться русский народ. Не запрещайте нам называть себя русскими! Еще Кутузов говорил: «Гордись именем «Русский» ибо имя сие есть и будет знаменем победы!» Самая большая ошибка, проистекающая из ложно понимаемого интернационализма, что если в государстве много разных наций, то не должно быть никакой национальной идеи, – оно должно быть безликое, безнациональное. Да какой бы татарин, чуваш, калмык захотел бы вступить в какое-то «общечеловеческое государство» – шайтаново образование, где ни веры, ни нации? Они знали, что вступали в русское православное царство, и никто не оспаривал роль русского народа. И что? Разве были у нас большие конфликты между народами? Нет! Вместе били и Наполеона, и Гитлера! Наш опыт достоин изучения. Выживет русский народ, сохранит свою роль, тогда расцветут в нашем государстве и все другие народы, кто связал сознательно свою судьбу с нами и сохраняет нам верность.

Поразительное социологическое исследование я прочитала, в нем на вопрос: «Какое преступление нельзя оправдать ни при каких обстоятельствах?», – наши люди, нация – нищая и соблазняемая земным раем, подвергнутая двойной стерилизации марксизмом и либерализмом, – вдруг отвечала чуть ли не в один голос: «Измену Родине»! Даже социологи остались в недоумении: ведь в цивилизованной Европе родина давно уже там, «где ниже налоги».

Отечество – это Дар Божий, врученный нам для непрерывного национально-исторического делания с его взлетами и неизбежными падениями, которые не отчуждают даже разочарованного человека от собственной страны. Такой человек, даже переживая ее грехи и падения, не отринет свою историю. Ибо легко любить свое Отечество, когда можно им гордиться, когда оно сильно, и все его уважают и боятся. Но именно когда мать пьяна и лежит во грехе, оплеванная, осмеянная и покинутая всеми – только тот сын, что не отвернется, проходя мимо, а закроет собой ее грех и оградит от поругания.

Кстати, в образованном европейском сообществе, я замечаю сейчас запаздывающее, но все-таки заметное переосмысление своего собственного будущего. Они начинают понимать, что в XXI веке, где-то в середине его, полностью изменится соотношение сил в мире. Европа перестанет быть местом, где совершаются события всемирного значения. Главными действующими лицами истории станут Китай, восточные цивилизации, мощно растущие, – там миллиарды населения, – и ислам, который Запад всячески сейчас пытается фрагментировать, разрушить. Ливия, Сирия были, по восточным меркам, процветающие страны. Именно Запад, кликушествуя о демократии, всячески стимулирует там всевозможные ваххабитские и экстремистские течения, просто, чтоб разрушить их, сея хаос, который Запад мнит контролировать, но у него не получится…Но значение ислама все равно будет расти.

И многие начинают понимать: чем больше Европа поворачивается к России спиной, тем меньше она сама будет значить в будущих международных отношениях. А вот сотрудничество с Россией – это целая сторона того нового треугольника, в котором можно поддерживать равновесие.

Беседовал Владимир Чернов, журнал «STORY»,

август 2013

В Сирии развязана борьба всех против всех

Беседа с руководителем Института демократии и сотрудничества, президентом Фонда исторической перспективы Наталией Нарочницкой

В марте с.г. Институт демократии и сотрудничества совместно с Императорским православным палестинским обществом выступили организаторами международной конференции «Сирия, путь к миру». Мероприятие состоялось в женевском Дворце Наций, где размещается европейская штаб-квартира ООН. В работе конференции приняли участие руководитель Института Наталия Нарочницкая, заместитель главы ИППО Елена Агапова, настоятельница женской обители святого Якова в Каре (Сирия) Агния-Мариам де ля Круа, а также генеральный секретарь Комитета по общественно-национальному примирению «Мусалаха» шейх Мохаммад Набиль-Фейад.

– Наталия Алексеевна, как зародилась идея этой конференции? Наверно, непросто было без проблем провести мероприятие, суть которого диаметрально отличается от того, как освещаются на Западе события в Сирии?

– Как только мировые «покровители демократии» запустили механизм так называемой «арабской весны», эти темы стали предметом нашего обсуждения в Париже, в Институте демократии и сотрудничества. Сначала мы провели мероприятие по Ливии, в котором, кстати, принимал участие бывший министр иностранных дел при Миттеране Ролан Дюма, который с большим скепсисом говорил о нынешней политике Франции. Он высказывал недоумение: почему Франция должна быть чуть ли не застрельщиком и локомотивом столь опрометчивой политики, и напомнил, что в своё время президент Миттеран категорически отказался от идеи ударов по Ливии, которую навязывали Соединённые Штаты. Франция в 80-е годы отказалась и предоставить своё воздушное пространство для бомбардировщиков НАТО…

Разрушительные процессы перекинулись на Сирию, и мы провели в декабре прошлого года круглый стол по событиям в этой стране с упором на нарушение международного права и прав человека. Мы познакомили французскую общественность с настоятельницей монастыря святого Якова – католической монахиней из Сирии Агнией-Мариам де ля Круа. Она рассказывала о зверствах боевиков, о том, как они жгли монастыри и убивали христиан. Она начала самоотверженную деятельность, ездила по разным христианским странам, в том числе и по патриархатам Ближнего Востока, призывая обратить внимание на эти страшные факты, на то, что в регионе рушится баланс между конфессиями, между этническими общинами. Матушка – панорамно мыслящий человек, понимает и геополитику, и законы дипломатии. Она высокообразованна, прекрасно говорит на четырёх языках. У неё брали интервью и Russia Today, и наши православные сайты. Она приехала к нам на семинар по Сирии и выступала академично, мудро, опираясь на бесспорные аргументы, которые весомы именно для западного общества. Мы увидели взаимопонимание в наших оценках происходящего. Вот тогда и родилась идея выступить вместе с представителями сирийской глубинки в международных структурах.

– А к России как матушка относится?

– О, более чем хорошо! Она считает, что благодаря России что-то вообще еще держится в Сирии. И всё время молится за нас… Мы откровенно беседовали наедине. Она свидетельствовала на круглом столе в ИДС о том, что западные СМИ ложно демонизируют жизнь в районах, которые контролируются правительством Асада. А на полностью разрушенных территориях, где орудуют «оппозиционеры»-боевики, крепнет движение местных общин, причём встречное у разных конфессиональных групп – остановить вакханалию и начать диалог примирения. Матушка Агния-Мариам де ля Круа, собственно, и ездит как посланец движения «Мусалаха» – движения к примирению, которое не формализовано, но в котором принимают участие видные представители клановообщинных структур. Сирия – это не только Дамаск, это клановая, общинно-племенная структура.

Проанализировав информацию об этом движении, мы буквально загорелись желанием донести правду об истинном положении дел в Сирии до Совета ООН по правам человека, до международного дипломатического сообщества. Но как это сделать? Если бы мы от нашего Института просто написали документ с анализом, со ссылками на документы и письма, которые мы получаем, все это, конечно, немедленно оказалось бы в мусорной корзине… И вот возникла идея воспользоваться очередной сессией Совета ООН по правам человека и попытаться именно там, в Женеве, провести конференцию.

– То есть вы решили воспользоваться возможностями неправительственной организации, каковой является руководимый вами Институт демократии и сотрудничества?

– Именно. Потому что по формату деятельности Совета ООН по правам человека ни любые посольства, ни наше официальное постоянное дипломатическое представительство при структурах ООН в Женеве сделать это не имеют возможности.

Есть такое понятие – сопутствующее мероприятие на полях сессий Совета ООН по правам человека – «side event». Для проведения такого мероприятия неправительственная организация должна иметь консультативный статус при Экономическом и Социальном Совете ООН. Тогда заявленное по особому регламенту мероприятие вставляется в официальное расписание сессии Совета. У нас такого статуса еще нет. Зато старейшая российская неправительственная организация – Императорское православное палестинское общество (ИППО) – имеет такой статус уже несколько лет, но ни разу им не воспользовалось. Будучи членом совета ИППО и зная, что его руководство и Святейший Патриарх не раз нацеливали общество на внедрение в мировую дискуссию по мировоззренческим проблемам, по проблемам Ближнего Востока, я предложила руководству ИППО в данном случае быть таким локомотивом и впервые действительно стать полноправным участником международной дискуссии.

Эту идею полностью поддержало ИППО, которое, кстати, инициировало сбор и отправку в Сирию гуманитарной помощи, и в именно в эти первоапрельские дни сбор уже ведется, о чем можно прочесть на сайте общества! Известно, что потенциал ИППО исключительно велик: редко какая неправительственная организация объединяет в себе и опытных дипломатов-ближневосточников, и церковных деятелей высокого уровня, и ученых – профессоров, византологов, арабистов… Это люди, которые знают культуру, цивилизацию, сложность данного региона, владеют языками. Поэтому наша идея дала возможность ИППО развернуться в этом направлении в полную силу. На конференции Елена Александровна Агапова, заместитель главы ИППО, прекрасно выступила на английском языке, по ходу давала комментарии. Очевидно, что Институт и ИППО друг друга гармонично дополнили, и это показывает, что нашим неправительственным организациям надо не только полностью свой потенциал развивать и использовать, но и сотрудничать.

Отмечу, что организовать конференцию чисто технически было непросто. Пять дней до ее начала мы (Е. А. Агапова из ИППО, Ирина Панкова из ФИП, а также Евгений Осадчий и Джон Локланд в Париже) до трех часов ночи не спали, оставаясь постоянно на связи, все еще осваивая организационные премудрости, просиживая долгое время в Интернете, ибо все делается только он-лайн. Потом ждали, получат ли приглашенные сирийцы визы, тоже могли не успеть. Но всё прошло успешно, очень помогли наши дипломаты, которые показали блестящий профессионализм. Они не вторгались в нашу сферу деятельности, но, зная все процедуры, давали советы, объясняли формальности, которые мы никак не могли постичь самостоятельно. Без них мы бы не уложились в срок! Их знание нюансов работы Женевской штаб-квартиры помогли все преодолеть. Надо сказать, аппарат ооновских структур не чинил препятствий, нам шли навстречу.

– А каков сейчас штат Института демократии и сотрудничества?

– Всего шесть человек: три основных сотрудника и три – вспомогательного состава. На большие проекты в разовом режиме приглашаем дополнительно.

Но мы полностью использовали свои возможности, пробили эту конференцию буквально в последние дни. Сирийцы получили визы в швейцарском посольстве в Бейруте, для чего туда должны были в срок уйти соответствующие запросы от ИППО с подтверждением женевской штаб-квартиры ООН, на что оставались всего лишь сутки! Затем нам помогли организовать и синхронный перевод с арабского языка, потому что половина участников-сирийцев не говорила на английском языке.

Конференция прошла с большим успехом, собралось много людей в зале, были дипломаты разных стран, пресса, вела съемку группа телеканала «Россия– 1». Пришли и функционеры из Совета по правам человека ООН.

Вот, представьте себе, впервые появляется на женевском форуме шейх, который возглавляет племенную общину (более трех миллионов человек), и вместе с ним католический священник-араб из глубинки. Далее – депутат сирийского парламента, но не от баасистской партии, а, наоборот, который всегда раньше был в оппозиции баасистам, но затем как честный демократ, не принявший импортированную извне так называемую «оппозицию» и ложь. Еще один давний общественный деятель, даже отсидевший когда-то в заключении, но тоже порядочный человек и истинный патриот Сирии, готовый свидетельствовать о том, что там на самом деле происходит, как разрушают Сирию боевики, западная политика, фарисейство мировой прессы.

Таким образом, отнюдь не «проправительственные» записные ораторы, а совершенно не связанные с сирийским истэблишментом деятели свидетельствовали о зверствах боевиков, которые творились на их глазах, о снабжении их оружием извне через турецкую границу. Они рассказали о некоторых страшных эпизодах, приписанных «мировой демократией» сирийской армии, на деле же совершенных боевиками. Были представлены диски с видеокадрами.

Сирийцы настаивали на том, что примирение в стране возможно и сейчас не меньше, чем изначально. Ибо сегодня сирийское общество настолько в ужасе от содеянного, что о примирении на самом деле заговорили даже те, кто не симпатизировал друг другу Делегация единодушна была в том, что поддержка боевиков Западом, снабжение их извне, вакханалия насилия и ложь мировых СМИ – вот главные разрушители Сирии.

– Нормальные люди устали уже от крови, от разрушений, от беззаконий?

– Именно так! Там же на самом деле уничтожены все предпосылки к какой-либо демократии. Там уже стоит вопрос просто о жизни и смерти, о пресной воде и еде. И не знаешь, кто из твоих детей или стариков будет убит или зверски растерзан завтра. Это толкает людей самых разных взглядов к тому, чтобы просто сказать: «Остановитесь! Сама жизнь на волоске!»

Не секрет, что среди боевиков не сирийцы составляют большинство. Боевики на 40–60 процентов (по разным оценкам) – это слетевшиеся со всего Ближнего Востока разного толка экстремисты. Они режут, убивают под крики «Аллах Акбар»! Хомс, который был оплотом христиан, пережил страшную резню. И христиан резали вовсе не сирийцы, потому что именно Сирия была подлинно веротерпимой, самой веротерпимой страной Арабского Востока, убедительным, проверенным в течение длительного времени, надёжным примером возможности гармоничного сосуществования рядом, бок о бок, мусульман и христиан, и многих разных общин. Сейчас геноцид от рук боевиков грозит христианам, алавитам и курдам, это в общей сложности приблизительно треть населения…

Кстати говоря, в открытом интервью наш министр иностранных дел Сергей Лавров говорил, что секретные депеши в центр американских эмиссаров с мест, которые невозможно сейчас скрыть, характеризуют обстановку в Сирии точно так же, как о ней открыто и последовательно говорит Россия изначально! В этих донесениях высказываются опасения, что в вооруженной вакханалии против правительства давно правят бал экстремисты, которым никакая демократия не нужна, которые уже начали воевать друг с другом, которые режут и убивают всех подряд, и контролировать их становится всё труднее…

Приехала на конференцию и Анастасия Попова, наша героиня, которая привезла туда свой фильм «Сирийский дневник», о котором мы тоже сказали.

Что ещё очень важно, мы успели провести конференцию до начала заседания в Женеве так называемой «Комиссии по расследованию», которая превращена, конечно, Западом в комиссию по расследованию «преступлений сирийского режима». Возглавляет её известная «поборница справедливости» Карла Дель Понте. И вот прошла наша конференция, где каждый из выступавших, особенно приехавшие из Сирии, показывали письменные свидетельства очевидцев и разобрали по пунктам доклад этой комиссии, опровергая конкретные эпизоды и предлагая свидетельства совершенно противоположной картины событий.

На следующий день поступает звоночек из ведомства Верховного комиссара по правам человека ООН, нам говорят, что такое интересное мероприятие не должно остаться незамеченным, и предлагают встречу! Мы, естественно, решили, что главное – отправить к ним сирийцев! В итоге глава Совета госпожа Пилау оказалась занята, однако руководители ближневосточного направления в Совете по правам человека таки приняли матушку Агнию-Мариам де ля Круа. Она, уполномоченная остальными членами сирийской делегации, передала официально и видео, и массу других материалов, подписанные тексты, где, как мы решили, посовещавшись в отеле, были сведены воедино все документированные опровержения тезисов антиасадовского доклада этой горе-комиссии! И что вы думаете? Затем матушку Агнию-Мариам де ля Круа пригласила и приняла Карла Дель Понте! Ибо материалы, представленные на конференции в рамках сессии Совета ООН по правам человека, обязаны быть учтены и зарегистрированы! По e-mail Карла Дель Понте и представители Совета ООН по правам человека матушку потом заверили, что все «очень важные» документы теперь непременно будут присовокуплены к расследованию Комиссии… Сирийцы даже не рассчитывали на такой результат, полагали успехом сам факты их выступления в Женеве!

– Есть ли хоть какая-то надежда на то, что материалы конференции могут как-то повлиять на ситуацию, на позицию этих деятелей?

– Не будем наивными… Решения принимаются не в Женеве, а в Вашингтоне и Лондоне… Но считаю: мы сделали, что могли – сто из ста возможных процентов! По оценке наших дипломатов, это было незаурядное мероприятие по своей значимости, оно в точку било и в нее попало. На сайте МИД выложен пресс-релиз о нашем мероприятии.

Резонанс, безусловно, был. А на что ещё мы можем рассчитывать? Это же не советский ультиматум в 1950-е годы, который остановил агрессию Запада…

Я во всех своих выступлениях перед французским истеблишментом пытаюсь обратить внимание на долгосрочные, весьма опасные последствия разрушения Сирии именно для Франции и для Европы, даже не для России. Франция, с её огромным растущим мусульманским населением, обязательно на себе почувствует его радикализацию, а слом этнического и конфессионального равновесия последует на всём Ближнем Востоке, не только в Сирии, рухнет Ливан… Кто ближайший сосед, куда хлынут беженцы? В Италию и Францию.

В результате арабских революций, несмотря на то, что они идут под флагом западной демократии, происходит разрушение всех предпосылок к любой, даже зачаточной демократии, и крах всей структуры взаимосвязей и баланса Ближнего Востока. Именно вестернизированная элита уже сметена и в Египте, и в Тунисе, не говоря уже о Ливии, где введен закон шариата, – всюду приходят к власти экстремисты. В Сирии неслучайно ни средний класс, ни образованный слой изначально не поддержали оппозицию, они слишком хорошо знали, что воспользуются хаосом фанатики, слетевшиеся туда со всего Ближнего Востока, находящиеся ещё при совершении зверств в состоянии наркотического опьянения. Очевидцы говорят, что в них десяток пуль всаживают, а они продолжают бежать и кричать, не чувствуя боли…

Прозападные элиты как раз были профранцузскими, и Франция вложила немало сил в их воспитание в течение всего послевоенного времени, да и всего XX века, особенно в Ливане. Всё это будет сломано. С кем французы тогда там будут иметь дело? США далеко, а Европа первая окажется наедине с очень тяжелым, агрессивным соседом. К сожалению, европейская правительственная элита, похоже, осознанно или неосознанно полностью капитулировала перед американским замыслом и проектом «умной силы», когда контроль над стратегическими регионами осуществляется через посредников, сателлитов, союзников… И это, конечно, крайне опасно для всего мира. Я замечаю отрезвление общественного мнения во Франции, но оно, безусловно, очень сильно запаздывает.

Правда, после нашего декабрьского мероприятия в стенах Института демократии и сотрудничества меня пригласили выступить на большой конференции «Сирия – вызов мировой дипломатии» в феврале уже в здании Национального собрания Франции. Здесь присутствовали дипломаты из 20 посольств, среди них шесть послов. Это была очень интересная конференция, где собрались представители серьёзного истеблишмента, не маргиналы, не радикалы. Участвовали политики, серьезные военные аналитики, эксперты, причём действующие, как раз в самом золотом возрасте. И все почти указывали на опасность и непредсказуемость последствий создаваемого в Сирии и во всем регионе «управляемого хаоса». Эти последствия осложнят положение Европы и отнюдь не помогут ей преодолеть системный кризис. Во Франции исламское население будет, конечно, радикализироваться. Но открыто даже упоминать об этом там не совсем политкорректно, только на такой конференции можно было что-то сказать.

Так что все же воззрения во французском экспертном сообществе меняются.

– Значит, среди французских экспертов и элиты есть понимание, что установки, так сказать, вашингтонского обкома идут вразрез с европейскими интересами…

– Есть довольно хитрая концепция, которая так или иначе вовлекает их в данный процесс и привязывает, ибо их интересы переплетены в других областях, и давление может оказываться и без прямых установок, косвенно… Хотя эксперты по региону, повторю, очень скептически настроены, но эти растущие настроения, судя по последним событиям, на решения президента Франции не влияют. Такая ситуация, конечно, очень печалит, потому что убеждаешься лишний раз: демократия зашла сейчас в такую стадию, когда позиция СМИ, правительства совершенно не отражают доминирующую линию общественного мнения. Это заставляет вообще с большим скепсисом смотреть на будущее мира, если мы все не задумаемся о каком-то обновлении системы…

Что дальше? Весь Ближний Восток начнёт рассыпаться, Сирию, наверное, будут расчленять, очень многие эксперты говорят о таком варианте. А затем, как при эффекте домино, начнёт разрушаться остальное…

– Хотя всё-таки в ситуации с Сирией мы видим некоторую более положительную динамику, чем с Ливией. Сильнее сопротивление в стране и в мире, позиция России другая.

– Да, во всяком случае, в основном благодаря позиции России и Китая, пока удаётся задерживать самое катастрофическое развитие событий. Насколько удастся дальше, мне трудно судить. Конечно, бороться нужно до последнего, ибо Сирия сейчас – это форпост в противостоянии уже совсем беспардонному «глобальному управлению», циничному и открыто прибегающему к военной силе.

Столетие.ру,

беседу вел Алексей Тимофеев,

03.04.2013

«Отказ от удара по Сирии мог быть срежиссирован»

ООН опубликовала доклад по ситуации в Сирии, в котором обвиняет в преступлениях обе стороны конфликта. Тем не менее, эксперты полностью отвергают военное решение кризиса. Президент парижского Института демократии и сотрудничества Наталия Нарочницкая считает, что сирийской армии не выгодно совершать никаких зверств. Она рассказала о том, что может последовать за отказом США от удара по Сирии.

– Ситуация в Сирии очень хрупкая. И мы надеемся на такое благоразумное решение США с использованием предлога – мы не знаем, специально ли он был отрежиссирован или нет. Но вполне возможно и так. В дипломатии это обычное дело. Поэтому не надо над этим подтрунивать. Оно продиктовано целым рядом обстоятельств, связанных и с внутриполитическим положением в отношении провозглашенного обязательного удара в Конгрессе, в обществе американском, и с другими соображениями, и с общей ситуацией. А также с реальной информацией, которой обладает президент США о том, что удар по Асаду не приведет к созданию каких-то предпосылок, при которых США будет легко там поставить послушную власть. Потому что все секретные донесения американских спецслужб говорят о том, что начнется хаос. И заправляют балом в этом конфликте давно уже экстремисты, жаждущие крови. И сенаторами, и конгрессменами высказывается такое мнение, что удар по Асаду и его выведение как главного игрока из игры потенциально не приведет к стабилизации. А, наоборот, повергнет этот регион, а не только саму Сирию, в такой хаос, по сравнению с которым даже нынешняя тяжелейшая ситуация покажется достаточно стабильной.

В Америке тоже достаточно специалистов по арабскому миру, по ситуации. Плюс достаточно много секретной информации. Я думаю, что сейчас, конечно, надо уповать на этот шанс. Что и делает Россия на официальном уровне. Она помогает США, не теряя лицо, отступить несколько назад. Потому что это для США важно.

Честно говоря, если вы наблюдали за Обамой на петербургском саммите «Двадцатки», то на него было жалко смотреть. Он был чрезвычайно удручен, потому что перед ним дилемма. Ему остается немного. Это закат его политической карьеры. Уйти, совершив удар по Сирии, но он – лауреат Нобелевской премии мира. Порушить международное право сторонников несравненно меньше, чем при провозглашаемых американцами нарушениях международного права.

А неизбежная радикализация того, кто выиграет от этого в самой Сирии, в регионе, приведет и к радикализации тех исламских общин, которые уже огромны в самой Франции, Италии и так далее. Мы видим, что и там интеграция достаточно сложна. И там есть радикальные течения, джихадисты, и там есть и были убийства и так далее. Что будет? О чем думают в Париже, в Лондоне – трудно сказать.

Что касается этого повода для провозглашения, то его искали. И не случайно наш президент сказал, что только безумец на месте Асада мог совершить сознательно такую акцию. Надо быть безумцем на месте Асада, чтобы порушить результаты своих побед и двухлетнего выстаивания и дать Западу тот повод, которого они тщетно ищут и не могут найти. Это надо, действительно, быть безумным совершенно. А кому это выгодно? Выгодно именно другой стороне. И были данные о том, что именно в этом регионе велись тайные переговоры о сложении оружия на условиях полной амнистии с более чем ста большими и меньшими вооруженными группировками. И они были готовы, к этому шло, как уже делали во многих районах.

На Западе этих данных нет. Там во всех программах, в которых мне приходилось участвовать – на BBC или даже на радио, – сначала берут интервью у какого-нибудь несчастного человека, в чье жилище попала правительственная бомба. Естественно, который остался без крова. И он обвиняет войну вообще. Что они, безумные, там воюют, а мы, бедные тут. Это, знаете, странный аргумент. Я думаю, что от советских бомб, которые освобождали захваченный фашистами город Курск, разрушались и собственные дома. Иначе просто невозможно вести боевые действия. Это понятно.

Сирийской армии абсолютно не выгодно совершать никаких зверств. Потому что если государство хочет, чтобы население его поддерживало, оно заинтересовано не в запугивании, а, наоборот, чтобы видело в нем защитника, что с ним можно дальше жить, организовывать свою жизнь и так далее. Боевики заинтересованы именно в показательных чудовищных казнях, которые просто устрашают. Тем более и их религиозная доктрина связана с насильственным принуждением человека, даже не заботясь о том, как он внутри к этому относится, к соблюдению правил шариата.

Пожалуй, и там тоже осознали рискованность военного решения. Палец лежит на спусковом крючке. Но какие-то здравые соображения все-таки посещают. И нам надо не сломать и не спугнуть эту очень хрупкую ситуацию, потому что в конечном итоге вообще не будет выигравших. Будет страшный хаос, страшная беда для человечества.

– Как вы расцениваете тот факт, что предложение России поставить под контроль химическое оружие Сирии поддержал Евросоюз и Япония? Значит ли это, что войны в Сирии точно не будет?

– Да, безусловно, есть шанс. Но, тем не менее, здесь вопрос другой. Если этого удара не будет, и как– то на тормозах это спустится, возвращаемся ли мы на точку до провозглашения этого? Или это совершенно новая ситуация, которая уже по-другому побуждает действовать враждующие стороны в Сирии и поддерживающие их? Вот что интересно. Если этот шанс реализуется, то есть не будет удара, последует ли за этим какая-то разработка какого-то Соломоново решения, которое спасет и Сирию и удовлетворит политические споры той и другой стороны? Мне кажется, это интересный вопрос, но мы не можем этого знать.

Радио «Голос России»,

11.09.2013

«Вместе мы будем сильнее…»

В минувшие выходные главы внешнеполитических ведомств России и США составили план решения проблемы уничтожения химического оружия в Сирии. На его основе будет выработана резолюция Совбеза ООН по главе 7 Устава ООН, которая предполагает применение силы в случае невыполнения требований.

Дамаск должен в течение недели представить полный список химического оружия, которым располагает на данный момент, но президент США Барак Обама не снимает с повестки дня вопрос о нанесении удара по Сирии в обход Совбеза, и в этом его поддерживает Париж. Завтра глава французского МИДа Лоран Фабиус приедет в Москву для встречи по сирийскому вопросу со своим российским коллегой Сергеем Лавровым.

О позиции Франции и о том, как ситуация в Сирии может отразиться на России, в интервью «Вестнику Кавказа» рассказала руководитель Института демократии и сотрудничества (Париж) Наталия Нарочницкая.

– Наталия Алексеевна, почему, по вашему мнению, Франция столь активно поддерживает США?

– Никто не может объяснить. В случае американского удара, который парализовал бы сирийскую армию и сирийское правительство, огромное количество беженцев ринется в Европу – Америка далеко. Италия и Франция первыми почувствуют на себе это. Во Франции произойдет радикализация исламских сообществ, которые там так велики, что Франция их переварить давно не может. Это уже куски иной цивилизации на территории цивилизации некогда христианской. И они все имеют более радикальные воззрения.

Просачиваются сведения, которые могут навести на подозрение, что Франция в условиях экономического кризиса получает огромные кредиты неофициальные от монархий Залива – саудовцев и Катара. Когда я в последний раз ездила во Францию на конференцию, в это же время (нигде в газетах этого не было) один принц из Саудовской Аравии вел переговоры в Елисейском дворце… Это только предположение, но почему бы и нет.

– Теперь к вам вопрос как к члену Императорского православного палестинского сообщества. Некоторые эксперты называют многонациональную, многоконфессиональную Сирию маленьким слепком России…

– Мне кажется, в России, по сравнению со всем остальным миром, на самом деле, вполне гармоничны и равновесны межнациональные и межконфессиональные отношения. Это традиция России, у которой в дружине еще до киевского князя были люди разных национальностей и вероисповедания.

Однако я бы не сказала, что Сирия – «слепок России». Все-таки Россия и на международной арене воспринимается как страна, которая создана основателем и стержнем – русским православным народом.

Но вы правы в том, что константа российской жизни – мусульманские народы, которые являются такими же нашими собратьями, согражданами.

На самом деле у всех исламских экстремистов во всем мире, на протяжении всей истории всегда был неисламский дирижер, который направлял их экстремизм в нужную геополитическую сторону. То же самое у нас и на Северном Кавказе происходит. Я могу проследить со времен кавказских войн, сколько эмиссаров из Британии работало с Шамилем и во время Крымской войны, и особенно после окончания кавказских войн, как мечтали британские парламентарии времен еще Парижского мира по итогам Крымской войны отторгнуть весь Кавказ, и чтобы граница проходила севернее Терека.

Сейчас ничего не изменилось. И почему англичане оккупировали всю дорогу от Баку до Батуми в 1918 году, а Бальфур (Артур Джеймс Бальфур в то время занимал пост министра иностранных дел Великобритании) сказал: «Единственное, что меня волнует, это железная дорога, по которой идет нефть, а аборигены пусть хоть разорвут друг друга на куски, мне все равно».

Ничего не меняется. Британскую шхуну «Виксен», выгружающую оружие для черкесов, застигли в Черном море в 1836 году. Был скандал, и Лондон даже приносил извинения. Поэтому не надо удивляться и «чеченским комитетам», которые создаются вокруг международных организаций. Кому-то это очень выгодно. Причем никому не нужна какая-нибудь независимая Ичкерия, а нужна дестабилизация Кавказа. Через нее – дестабилизация Ставрополья, Краснодарского край, то есть дестабилизировать российское присутствие на Черном море, в этом важнейшем коммуникационном регионе.

На протяжении веков вокруг Черного моря велись войны. И «господином мира» мог бы стать только тот, кто бы все побережья контролировал. И ничего не меняется.

Поэтому, к сожалению, в России, где мирно существовали и горцы, и русские и, кстати, добровольно присягали на верность и чеченцы, и ингуши еще в XVII и XVIII веках, всегда все конфликты усиливались только из-за того и тогда, когда возникал большой международный аспект. Интересы Персии, Турции сначала в XIX веке поддерживала Британия. Сейчас геоэкономика, борьба вокруг трубопроводов – сравните их с картой бархатных революций. Одно дополняет другое.

Остается только ценить и дорожить той стабильностью, тем равновесием и тем опытом исторического побратимства, которое Россию всегда отличало во всех самых страшных испытаниях – в войнах с внешним врагом российские народы оказывались вместе. Героями были в том числе и кавказцы – и до Берлина дошедшие, и везде. Это факт, от которого никуда не уйдешь. Значит, наши предки в минуту подлинной опасности осознавали самое главное, важное – что вместе мы будем сильнее, независимее, сохраним свою государственность. А уже как обустроиться – это вопрос нашей внутренней жизни.

Беседовала Мария Сидельникова,

«Вестник Кавказа»,

16.09.2013

Греки не хотят быть немцами. Заметки о современной Греции

В те драматичные для Греции майские дни мне довелось побывать в Афинах, в гостях у нашего посольства, участвовать в приеме по случаю Дня Победы. Корреспондент одной их ведущих греческих газет брал у меня интервью и долго расспрашивал о разных точках зрения на нашу Победу. В Греции была великолепная погода. Это летняя страна, кажется даже, что дух праздности висит здесь около каждой таверны, но это впечатление, безусловно, обманчивое…

Мы видели те мощные демонстрации, о которых до сих пор столько пишут и говорят. Конечно, надо разделять организованные манифестации и те погромы, поджоги, битье машин, что устраивают во многих странах, в том числе и в Греции, анархисты. Профсоюзы этого не делают, их колонны шли спокойно, заняли площадь, окружили парламент. На второй день, когда парламент принимал решение о принятии пакта с Евросоюзом, там было все оцеплено, никаких смутьянов уже не пропустили. Люди просто стояли, организованно выкрикивали свои требования.

Но в день анархистских выступлений мы из окон квартиры в доме, в котором жили, видели дым от горящего здания. Стало известно, что анархисты кинули зажигательную смесь в окно банка, там, по-видимому, были перекрыты помещения, поэтому погибли, задохнувшись, двое мужчин и женщина. Все вокруг было оцеплено. Когда, судя по новостям, все закончилось, мы решили пойти и посмотреть… Удалось заглянуть только с края.

Витрины банков разбиты, все окна забаррикадированы, опрокинуты кадки с уличными цветами, разбиты автобусные остановки, на одной нарисована краской красная звезда, лозунги всякие, кругом опрокинутые мусорные баки…

Магазинчики тут же закрылись, а за ними под этим предлогом и государственные учреждения, чтобы лишний день не работать.

Идем мы по одной из улиц, было уже семь часов вечера, впереди показалась площадь парламента, и вдруг я почувствовала, как страшно щиплет в носу. Подумала: «А ведь это еще не рассеявшийся слезоточивый газ», – и оказалась права. Навстречу бежали два молодых человека, один из них упал на колени, его рвало. Тут мы зажали носы платками и стали обходить этот район с другой стороны, увидели сожженные машины, сфотографировали… В посольстве нас потом пожурили за самовольный поход в «опасную зону».

У меня в Афинах были беседы с разными людьми – и греками, и русскими, давно там работающим в разных сферах, в бизнесе, помогают всем общественным проектам, которые мы в Греции делаем. Так вот наши соотечественники говорят интересные вещи: «Послушаешь немцев – у них своя правда. А послушаешь греков – у тех своя! Немцев можно понять: почему немец должен платить за грека, если он уходит на пенсию в 67 лет, а грек – в 57! Почему немец в ЕС должен платить за грека, если у грека рабочий день короче, праздников больше, а если после Пасхи им не дают еще несколько выходных дней, то они объявляют забастовку?»

Работать на износ, как, к примеру, русские, греки не привыкли. У них сама жизнь организована по– другому. Почему немцы должны платить, если у греков из 11 миллионов человек более миллиона заняты в государственном секторе, где нельзя работника выгнать, уменьшить ему зарплату, сократить пособие. Кроме того, у греков есть невиданный в других странах бонус – 13-я и 14-я зарплаты, притом не облагаемые налогом, которые дают к Рождеству и к Пасхе. Пенсия – это не 50–60, как даже в самых развитых странах ЕС, а 80 % оклада! То есть выход на пенсию там – совсем не финансовый шок!

А еще при выходе на пенсию грек получает разовое пособие, иногда в зависимости от оклада это от 100 до 200 тыс. евро!!! Раньше они сразу покупали на это пособие дом, а послепенсионный возраст «дожития», как выражаются демографы, в таком замечательном климате, с натуральным оливковым маслом, со свежей рыбкой очень значительный. Такую «социалку» содержать ни одна из стран ЕС не может! При этом в Греции до вступления в ЕС сберегательный процент в банке был 18 %! Если кому-то удавалось где-то, может, даже заграницей, заработать денег, он клал их в банк и на 18 % годовых мог жить.

Руководство ЕС сейчас обвиняет Грецию, что та извращала данные о своем экономическом положении и т. д., и т. п. Это с одной стороны.

Теперь послушаем греков. А они говорят: «Мы вовсе не хотели вступать в Евросоюз, мы упирались и сопротивлялись, вы нас долго уговаривали и насильно затащили туда». И это правда. «Мы, – говорят греки, – понимали, что не очень подходим Евросоюзу, мы другая страна, немножечко даже другая цивилизация. Мы – не немцы, у нас сложилась своя традиция отношений между работодателем и работником, между государством и социумом. У нас патриархальные нравы, и живем мы по семейному кодексу, к которому и приспособлена экономика. А не наоборот!»

У греков не было, конечно, большой динамики экономического роста. Это была такая самодостаточная страна, которая на многое не претендовала, но была довольна своей жизнью. Выловили рыбу и у себя, никому не продавая, съели; выдавили оливковое масло и тоже его съели – многого им не надо. Я несколько утрирую, но в целом это так и есть.

Действительно, Грецию практически насильно втащили в Евросоюз. Масштабное расширение ЕС произошло после развала Советского Союза, и это была в большей степени политическая миссия и военно-стратегическая задача руководства НАТО. В Брюсселе стремились подверстать расширение ЕС под североатлантическую эгиду с тем, чтобы европейские процессы были подконтрольны альянсу, а не приобрели бы автономный, собственный характер. Ведь тогда Европа могла начать думать о себе как о самостоятельном центре силы.

Грекам обещали, что у них сохранится и тот самый сберегательный процент, и все социальные льготы, а к этому добавится ещё много чего… На средства и инвестиции ЕС будут строиться новые дороги, начнется модернизация… Чудес, однако, не бывает. Через несколько лет после вступления в ЕС у них появился огромный государственный долг, резко выросла безработица, а сберегательный процент свелся к обычным 3 % годовых, как было, если припомнить, в советских сберкассах при долгосрочных вкладах. Одним словом, всё стало намного хуже. К тому же кредиты ЕС на дороги, на модернизацию не всегда «целевым образом» расходовались – это и нам знакомо!!!

Поэтому теперь греки говорят своей демонстрацией: нас лишат в счёт этого огромного кредита всего того, к чему мы привыкли поколениями и что мы сами себе заработали! Греки спрашивают: кому ЕС хочет дать кредит? Тому правительству, которое разворовало все предыдущие кредиты? Значит, они разворуют и эти деньги, а нас лишат всех пособий, увеличат – сразу на 10 лет! – пенсионный возраст, увеличат рабочий день, сократят отпуск, отнимут бонусы и льготы, поднимут цены на всякое социальное страхование… Еще велят сократить госсектор.

И всё это для того, чтобы спасти ЕС?! Не нужен нам ваш ЕС, мы хотим выйти из него! Как видим, у каждого своя правда.

На самом деле, финансовый кризис показал, что расширившийся Евросоюз – это в значительной мере дутый пузырь. ЕС по-настоящему – это шесть первых стран Римского договора об Общем рынке. Это Германия, Франция, Италия, Бенилюкс – вот и всё! А остальные – это огромный политический проект, который работал на кредитах, на раздутой финансовой системе, совершенно опасно оторвавшейся от реального производства. Нынешний кризис обнажил всю условность этого образования, и хвалёный экономический каркас трещит по всем швам.

Греция – это яркий пример острого кризиса, несоответствия реальности доктрине. Но ведь и с Австрией, совершенно западной страной, вступление в ЕС проделало не очень хорошую штуку. Это была по– своему прекрасно и мирно живущая католическая и консервативная в массе народа страна. В Австрии не было огромной динамики роста и развития, но, тем не менее, в отличие от Греции, это была очень развитая страна. Как только она вошла в ЕС, хлынувшие туда китайские товары начали обессмысливать многое из собственного производства. Появились большая безработица, высокий государственный долг и ещё огромное количество мигрантов. Конечно, австрийцев все это сильно раздражает, страна-то небольшая.

Вообще, в последнее время все чаще звучат нотки сомнения, нужен ли ЕС в таком виде, в каком он существует сейчас. Многие финансовые аналитики и экономисты считают, что у еврозоны очень непрочные шансы на выживание. Кризис может стать началом конца евро, тем более что в этом могут быть заинтересованы США. Это пока не приговор, но опасность для евро очень реальная.

Конечно, есть трезвые аналитики с холодным умом и в руководстве Евросоюза. Они приводят данные, что на самом деле экономика Греции – это всего 2 % от всей экономики ЕС. В принципе ЕС, если он боится непредсказуемых последствий краха Греции и ее выхода, вполне может взять Грецию на содержание. 2 % – это не так много, если учесть, что на другой чаше весов лежит опасность цепной реакции распада Евросоюза.

Но отмечу, кстати говоря, и еще одну черту современной политической жизни. Двести тысяч демонстрантов на площади единым дыханием выражают свои требования, на экранах ТВ это выглядит всеобщим восстанием и революцией, а в это время в другой части Афин люди сидят в тавернах – они потягивают вино, поглощают кебабы, журчит смех, и всё спокойно…

Сложно делать широкие обобщения о других странах и нациях, но, конечно, в православной культуре, глубоко пронизавшей патриархальный быт Греции и создавшей свой уклад жизни, выработалась этика достаточности. Сказать, например, греку: «Будешь работать и субботу, и воскресенье – заработаешь ещё больше!» – Грек возразит: «А зачем мне деньги при жизни без субботы и воскресенья? Зачем мне заработок, если нет Пасхальной недели, когда никто не работает, съезжается вся семья, и весь клан после службы потом дома празднует, режет барана и т. д.

Жизнь-то не только в том, чтобы купить лишний автомобиль. В чем-то они ведь правы? Но глобализация всех хочет сделать похожими на некий рациональный образец.

Экономика Запада, основанная по Максу Веберу на протестантском духе мотивации к труду и богатству совершенно иная. Об этом социологи писали ещё в начале XX века: до философии прогресса в христианской культуре и на Западе везде существовала этика достаточности. И люди, когда им прибавляли заработок, начинали работать меньше, а время отводить на другое – на жизнь. А сегодняшний человек находится в вечной погоне за заработком и в вечном плену «вещизма». Его раздирают соблазны кредитов на то и другое, соблазн неустанной замены всего вокруг себя на новое, продвинутое… И жизнь проходит в этой, в сущности, бессмысленной погоне. Хотя человеку нужно так немного…

Еще один штрих. Экономика ЕС – это на самом деле весьма командно-административная экономика. При всей свободе частной инициативы и прочего, там есть жесткие директивы и разделение труда: ваша страна должна, например, прекратить выращивать помидоры, потому что они уже производятся в Голландии на гидропонике и более эффективно! Нам ваши натуральные помидоры не нужны! И фермеры разоряются, ибо, чтобы вырастить помидоры в естественных условиях – сочные, вкусные, ароматные, сладкие, полезные, – надо потратить больше сил при меньших урожаях, да и быть куда более уязвимым от погоды…

А в Греции действительно очень здоровая пища, это все отмечают. Например, оливковое масло там ручной отжимки, не пастеризовано, им лечат и язву желудка, и горло, и косметику делают отличную. И рыбу они едят выловленную в море, а не разведенную в океанариях, как в Норвегии, где добавляются гормоны.

Это всё бытовые вещи, но это такие чёрточки, из которых складывается мозаика жизни.

И вот тот пакт, который греческое правительство было вынуждено подписать, посягает не только на материальное состояние греков. Он посягает полностью на их традиционный образ жизни, а это больнее пережить, чем даже подтягивание кушака. Они не без основания считают, что им просто не дают жить, не дают оставаться греками. Не поверите, они даже несли лозунги: «Вы нас не превратите в немцев – трудоголиков-автоматов!»

Греция отличается от Западной Европы, это видно везде и во всем. Они не торопятся. Например, любая покупка даже в большом универмаге, где надо лишь кнопки компьютера нажимать, в Германии займёт 5 минут, в Греции – минут 20. Почти никто не знает английского языка – на улице, в магазине бесполезно спрашивать что-либо по-английски… И учить его они вовсе не хотят: «Не понимаете? Ваша проблема, сидите дома, мы вас не приглашали…»

Греческий журналист, с которым мы беседовали часа полтора, сказал, что народ сейчас настолько разочарован в ЕС, НАТО и во всём Западе, что для России открывается шанс какими-то проектами «войти в Грецию». На что я как историк была вынуждена ответить, что любой интерес России к Балканам всегда становился объектом пристального внимания прежде всего англосаксонских сил.

Сколько русско-турецких и русско-персидских войн велось для того, чтобы не пустить Россию в Средиземное море! А ведь за спиной всегда стояла Британия! А уж какое отношение было к итогам русско-турецкой войны на Берлинском конгрессе 1878 года, когда победу России уполовинили!

Балканы и Средиземное море – это та геополитическая точка, где всегда сходились интересы всех великих держав. Я вспоминаю документы по Второй мировой войне. Не случайно же Черчилль вплоть до 1944 года настойчиво предлагал Сталину именно «правофланговое наступление через Балканы» вместо открытия второго фронта на западе Европы. А в Средиземном море англичане сразу появились. Британия в конце войны устроила в Греции прозападный переворот и погром коммунистов, и мы не сочли возможным этому препятствовать. Нам надо было другие острые темы с союзниками решать. Наше руководство понимало, как дорога и важна была балканская тема для Британии. Если бы мы вошли тут с ними в конфликт, не смогли бы согласовать ничего в Восточной Европе.

Это и есть геополитика… Кому нужен был бы Саакашвили, если бы не надо было создавать плацдарм против России и вытеснять её как главного стратегического субъекта с Чёрного моря? Никто не ухаживал бы так и за «оранжевыми» на Украине, если бы не её стратегическое положение.

Поэтому лучше не испытывать излишних иллюзий, что легко сейчас войти в Грецию. Этого не допустят, но это и не значит, конечно, что не надо ничего делать. Мелкое кружево надо плести. И российскому капиталу, и государству стоило бы подумать, чтобы закрепить с помощью крупных проектов своё присутствие в этом стратегическом регионе и оказывать большее воздействие на ситуацию. Ведь в Греции сейчас возможна покупка земли и крупных объектов инфраструктуры – продаются целиком острова, аэропорты, морские порты! А в нашем государстве, несмотря на кризис, денег обращается очень много. Но препятствий будет немало, причем не со стороны греков!

Что еще нельзя не отметить? Греки считают себя носителями византийского наследия, а русских – своими учениками. Да что там! Греки, иногда кажется, считают, что своей античной культурой и философией они уже столько дали миру, что мир должен им быть вечно благодарен и содержать их как реликвию!

Но при этом наиболее расположенными к России у них традиционно являются левые силы, а религиозно-консервативная политическая элита настроена прозападно. Это ещё один парадокс современной Греции.

Греки доброжелательно, но в то же время ревниво относятся к России и русским. Возможно, они даже считают: пусть пропадает поствизантийское и православное пространство, если не Греция на нём царит. С Греческой церковью у нашей тоже всегда были не самые простые отношения…

А по большому счёту греки, как многие замечают, вообще довольно равнодушно относятся ко всем иностранцам и совершенно не пытаются им понравиться или подражать. Они любят себя и своих сограждан гораздо больше… Самодостаточность, автаркия по– гречески – это основа их национального самосознания.

Столетие.ru,

24 мая 2010

Храм как символ свободы

3 марта – день освобождения Болгарии от османского ига

Вот уже сто лет визитная карточка Софии – патриарший храм-памятник Святого благоверного князя Александра Невского. Сегодня трудно себе представить болгарскую столицу без этого великолепного сооружения на самом высоком и красивейшем месте в центре города. За годы после освящения храма были убиты четыре премьер-министра, Болгария пережила одну войну, один переворот и революцию, вступила в период разброда и шатаний. Храм стал свидетелем митингов и шествий коммунистов и антикоммунистов, раскольников и русофобов…

Когда русские войска под командованием И. В. Гурко освободили от турок Софию 23 декабря (4 января) 1877 года, перед ними предстал типичный захолустный восточный городок с двадцатью тысячами жителей. За частоколом минаретов купола церквей и не просматривались: из двенадцати великолепных православных храмов в центре уцелели лишь две крохотные церквушки, наполовину врытые в землю (специальным законом турки ограничивали высоту православных храмов, дабы они не возвышались над минаретами). Древний, некогда блестящий храм Св. Софии, давший в свое время имя городу, еще в XVI веке был превращен в мечеть, а после двух разрушительных землетрясений лежал в руинах и использовался турками как склад для боеприпасов. На месте чудесного храма Св. Иоанна Крестителя – центральная мечеть. В самом центре Софии – остатки римского некрополя, брошенные турецкие казармы, конный рынок, сновавшие повсюду разносчики кофе в фесках и стаи бездомных собак.

Доподлинно известно, кто и когда впервые высказал идею строительства нового храма. 10 (22) февраля 1879 года в средневековой столице Болгарии Тырнове открылось Учредительное собрание, которому, предстояло выработать конституцию возрожденного болгарского государства. «Какие слова прежде всего должны прозвучать с этой трибуны?» – обратился к собравшимся депутат Марко Балабанов и сам же ответил: «Первыми с этой трибуны должны прозвучать слова признательности великому русскому народу». А 13 апреля Петко Каравелов, известный общественный деятель, младший брат выдающегося болгарского писателя и борца за освобождение Болгарии Любена Каравелова, в своем выступлении перед депутатами сказал:

«Поскольку у нас нет памятника в честь нашего Освобождения, нравственный долг нашего народа – построить храм и посвятить его Александру Невскому, русскому святому и герою».

Предложение посвятить новый храм небесному покровителю российского императора Александра II встретило всеобщее одобрение. Русский царь в сознании болгар стал Царем-освободителем, именно так с той поры и по сей день его поминают в молитвах в болгарских храмах, так называется одна из центральных улиц Софии, на которой в 1907 году был установлен замечательный памятник Александру II работы итальянского скульптора А. Цокки.

Потребовалось без малого полвека, чтобы идея строительства храма воплотилась в жизнь. Болгарии предстояло пережить три войны, два восстания, два переворота, отречение двух монархов, убийство трех премьер-министров (одного зарезали, второго расстреляли, третьего обезглавили). Строительство храма останавливалось из-за очередного переворота, вступления в войну и прихода к власти русофобского правительства.

Первоначально предлагалось построить храм в Тырново, однако затем было решено возвести его в Софии, которая стала столицей болгарского княжества. Настоял на этом избранный Великим Народным собранием 17 апреля 1879 года князь Болгарии, 22-летний гессенский принц Александр Баттенберг. Он был компромиссной для великих держав фигурой, поскольку находился в родстве со многими царствующими в Европе династиями, в частности, доводился племянником русской императрице. Будучи лейтенантом прусской армии, Александр Баттенберг, сын австрийского генерала, с разрешения российского императора участвовал в русско-турецкой войне в составе русской армии. Он хотел быть самодержцем, управлять Болгарией без «вредных либеральных привычек» и мечтал превратить Болгарию в «балканскую Пруссию».

19 февраля 1881 года князь Александр обратился к болгарскому народу с воззванием, в котором говорилось: «Возлюбленный мой народ, Народное собрание изъявило желание воздвигнуть в моей столице великолепный храм во имя св. Александра Невского! Приглашаю каждого из вас внести свою лепту в сооружение этого храма, который будет памятником признательности болгарского народа Царю-освободителю. Для этой высокой цели – всякое деяние благо». А 1 марта 1881 года из России пришло сообщение об убийстве Царя-освободителя. Князь Баттенберг произвел государственный переворот, приостановил действие конституции и ввел «режим полномочий». Развернувшаяся политическая борьба отодвинула вопрос о строительстве храма. Только через год болгарское правительство возвращается к нему и принимает решение заложить первый камень к юго-востоку от храма Св. Софии, на месте конного базара.

Торжественная церемония прошла 19 февраля 1882 года. Несмотря на дождливый день в центре празднично украшенного города собралось несколько тысяч человек. На расчищенной площадке был установлен аналой, вокруг него болгарские знамена с траурными лентами в память о погибшем Александре II, выстроен почетный караул, присутствуют дипломаты в парадной униформе, духовенство. Прибывший князь приветствует собравшихся, поднимается на аналой. Пловдивский митрополит Гервасий служит панихиду по убиенному Царю-освободителю, а затем зачитывает тексты, которые заложили в основание будущего храма. Один текст выгравирован на металлической пластине, другой написан на пергаменте.

Люди не сдерживают рыданий, когда звучат слова о подвиге русских солдат, благодаря которому был избавлен от «рабства и тьмы и выведен к свободе и свету многострадальный болгарский народ».

Грянул военный марш, строем прошли солдаты, защитники возрожденной Болгарии.

Сайт Н. Нарочницкой,

06.03.2013

Россия и Украина не должны стучаться в Европу как бедные родственники!

Некоторые украинские эксперты считают, что в отношениях между Украиной и Россией наметилось разделение на отдельные формы: экономическую, политическую, научную и т. д. В России придерживаются такого же мнения?

В России в целом отношение к Украине – это трепетный момент. Все болезненно воспринимают осложнения и ухудшения отношений, особенно переворачивания истории, особенно поиски врага. Это очень болезненно, а для многих – совершенно неожиданно. Поэтому любая нормализация на уровне ли экономических отношений, или нахождения каких-то устраивающих или возможных решений воспринимаются, конечно, очень положительно.

Большинство русского общества, и экспертного сообщества, и интеллигенции убеждено, что, в общем– то, мы должны быть партнерами. И все считали, что нервическое отношение к тесным отношениям с Россией в Украине связано с ещё не закончившимся периодом самоутверждения. Поэтому болезненно воспринимается «Россия как старший брат». Чем спокойней и увереннее государство в себе, тем меньше оно задеваемо.

Поэтому я лично считаю, что мир стремительно меняется. И кто-то первым осознает, что через 50 лет западноевропейская цивилизация будет всего лишь одной из моделей (причём не на своём пике), а незападные миры могут стать первыми в динамике и развитии, а также в производстве каких-то новых опытов и так далее.

Мы принадлежим к одной общеевропейской цивилизации, где православное общероссийское пространство является яркой самобытной частью, которая должна добиваться, чтобы её наследие, её исторический опыт был признан равноценным и бесценным, так же, как опыт западноевропейский. То есть латинский опыт и православная ойкумена. Есть французский историк, один из крупнейших историков школы Анналов Jacques Le Goff, он вообще считает, что задача будущего, которая стоит перед европейцами – это единение двух половинок разделённой Европы с уважением к обретенным в ходе истории различиям.

Вот поэтому Украина, Россия, русский народ, украинский народ и Западная Европа стоят, на мой взгляд, перед выбором: как сформировать сильную сторону треугольника, который будет в будущем мировой конфедерацией. Это Китай и бурно развивающиеся восточные цивилизации, которые доказывают, что может быть модернизация без слепой и тотальной вестернизации, а, наоборот, – использование собственных ресурсов с применением тех западных моментов, которые хорошо работают, без слепого копирования, именно это как раз даёт огромный результат.

И здесь, мне кажется, не надо противопоставлять отношения с Россией отношениям с Европой. Там… всё больше в правящих кругах, в том числе во французских, которые я лучше знаю, есть понимание, что без России Западная Европа (сама) будет проигрывать как центр, где совершаются исторические события.

Поэтому, мне кажется, для Украины и для России очень важно предложить той же Европе: мы не должны стучаться туда, как бедные родственники, бесприданницы духовные, да ещё и заплатить своим наследием за это местечко в этнографическом музее народов. Мы должны идти туда с гордо поднятой головой.

Интервью для газеты «2000»,

http://skovoroda.net

16.06.2011

Хочется воскликнуть, как Суворов: «Я – русский, какой восторг!»

Ничего не изменилось со времен революции и Гражданской войны: по полям Украины бродили враждующие друг с другом банды, всякие батьки Махно, Петлюра, гетманы менялись, но никогда не было общей идеи. Кому такая воля нужна?

Президент России, общаясь с народом, заметил, что русский человек прежде всего думает о каком-то высшем моральном начале, «поэтому он обращен больше не в себя, любимого, а развернут вовне». «Вечёрка» поинтересовалась у Наталии Нарочницкой: а что значит быть русским?

Многие мечтали окоротить Россию

– После того как Россия проявила национально-государственную волю и ощутила общенациональный подъем, единение людей, находящихся в самых разных жизненных обстоятельствах, разного уровня образованности, хочется воскликнуть, как Суворов: «Я – русский, какой восторг!». «Гордитесь именем русских, ибо сие имя есть и будет знаменем Победы» – это уже слова Кутузова, выгравированные в музее под Малоярославцем, где было сражение в 1812 году. Наши предки гордились своей страной, при этом у них не было никакой спеси, не было завышенной самооценки, и это отличает патриотизм русского человека, который есть любовь к своему, а не ненависть к иному. Поэтому никакие кальки XX века о шовинизме, о том о сем к русскому патриотизму не приложимы. Русский человек всегда отличался гораздо большим универсализмом, чем западные народы, хотя принято считать, что раз они столько веков претендуют на евроцентричную концепцию мировой истории, то именно они и универсальны. И хотя русский человек привержен своей вере, своим традициям, тем не менее, сильнее остальных чувствует, что слово Христово обращено ко всем абсолютно, что никого нельзя считать варварами. Без такого отношения никогда бы русские не создали государства от Буга до Тихого океана, в котором плавно соединились через веротерпимое православное ядро практически все цивилизации: католическая, протестантская, включая ислам и пантеистические государства Дальнего Востока.

Никогда бы русские не смогли удержать свое государство, если бы не было такого отношения к согражданам, но, скажем, не братьям по вере. Именно мы создали такое государство, и этот опыт сегодня, когда все говорят о борьбе и соперничестве цивилизаций, бесценен. Россия – это уменьшенная модель мира. И нам понятны и проблемы дворцов, и проблемы хижин, проблемы людей без воды где-нибудь в Африке и взгляды чикагской богемы. Поэтому не американцы, а именно мы являемся моделью этого сложного мира с его противоречиями, его перепадами в культуре, в цивилизации, в технологии, в климате, если хотите. Нам есть чем гордиться – мы построили огромные города-миллионники и промышленность…

С марксистами нельзя договориться

– Наталия Алексеевна, вы отметили универсальность русских, но почему тогда в мире сильны русофобские настроения? Они были даже у Маркса и Энгельса…

– Дело в том, что марксизм – настолько противоположная русскому религиозному мировоззрению доктрина, что, конечно, Россия представлялась им врагом. Энгельс откровенно писал об этом в некоторых своих статьях, которые опубликованы и у нас, хотя полное собрание его сочинений в России так и не издано. Марксизм – чисто западная теория, которая не могла родиться на нашей почве. Британский историк Арнольд Тойнби прямо писал: марксизм никогда не мог родиться на русской почве, потому что мы очень искренние и пламенно отдаемся всему тому, во что мы, пусть даже временно, уверовали.

– А отчего все-таки возникла русофобия у классиков марксизма? Они очень боялись панславизма?

– Да, они обвиняли Россию, и абсолютно ложно, в том, что за всеми антиевропейскими идеями стоял грозный русский царизм, который, как писал Энгельс, считает своим достоянием все, что есть в Европе. Это полная чушь, потому что даже на Первом славянском конгрессе единственным русским был Бакунин – опальный человек, которого царское правительство заключило в крепость. А Маркс вообще считал, что Россию надо вернуть к временам Столбовского мира. В произведении, опубликованном дочерью после его смерти, – «Тайна дипломатической истории XIX века» – говорится, что все зло мировой политики от России. Энгельс тоже считал, что русская дипломатия – главный враг. И Вера Засулич писала, что если в министерство мы сумеем внедрить наших людей, то тогда силу России сумеем уменьшить, окоротить. А Ленину была абсолютна чужда красота русской религиозной жизни – та, что описал в «Лете Господнем» Иван Шмелев: он описывает литургический год, построенный на «Житии» и переживаемый от Рождества и до Пасхи, где весь круговорот жизни соединен с переживанием о судьбе Христа и его воскресении.

– Но, подождите: в советских учебниках Ленин показан не только как основатель первого в мире социалистического государства, но и как интернационалист…

– Образ Ленина овеян многими мифами. Ленин, конечно, был выдающийся ум, выдающийся тактик, при этом абсолютно беспринципный, что вообще свойственно марксистам. Об этом еще Герцен в «Былом и думах» писал – что с марксистами ни о чем нельзя договориться, потому что они считают себя вне той этической рамы, которая признается остальным обществом. Их доктрина – построить совершенно новый мир на униформных стандартах, одинаковых для всех, на чисто материалистических, рационалистических критериях. Поэтому эта сторона русской жизни, русского характера подлежала искоренению, о чем первые большевики откровенно писали, особенно Троцкий, которому принадлежит высказывание: пока мы не уничтожим русский дух, успеха в революции нам ждать нечего. Но Россия настолько велика, что не дает никому управлять миром из одной точки, она спокойна и никуда не вмешивается, если дело не касается ее собственных, близлежащих интересов. И первым это осознал Наполеон, которому никакие экономические выгоды от порабощения России не были нужны и никакие русские территории тоже. Он вначале хотел втянуть Россию во всякие комбинации против Англии, а потом пошел войной…

А в XX веке в дневниках Геббельса уже было написано, что нельзя потерпеть на Востоке такое огромное государство. И когда американцы провозгласили однополярный мир, исходя из своей исключительности, о которой так забавно и самоуверенно говорил Маккейн, они забывают, что все их благосостояние зиждется на вавилонской башне из триллионов долларов, не обеспеченных всем достоянием США, включая землю. Поэтому они могут жить, только взимая имперскую дань со всего мира, для чего нужно вмешиваться и все держать под контролем. А вот существование России, особенно если она подает голос, уже делает это невозможным. Именно поэтому Америка будет приветствовать слабость России и всегда пытаться сдерживать сильную, самостоятельную страну, даже если мы предлагаем американцам сотрудничество в тех областях, где есть общая заинтересованность.

Неполноценность рождает ненависть

– Наталия Алексеевна, Бжезинский давал свой рецепт ослабления России – для этого нужно оторвать от нее Украину. И мы видим, как американцы в этом преуспели. На Украине сейчас сильны русофобские течения, ведь выросло не одно поколение, воспитанное на учебниках Сороса, где не говорится о победах русской армии ни слова…

– А ведь в первой обороне Севастополя участвовали именные русские полки, среди которых были Житомирский, Черниговский, Днепровский, Азовский. То есть можно было бы, наоборот, опереться на общеисторическую память и подтвердить нашу общую историю. Но, к сожалению, на Украине интеллектуальная элита до сих пор не вышла из стадии самоутверждения, у нее какой-то комплекс неполноценности, и она от противного строит свою государственную идею, повторяя: «Мы – не Россия». У нее какая-то ревность к России. Я знаю, что люди внушали своим детям: если бы не русские с их великой Россией, то именно они, украинцы, ощущающие себя единственными наследниками святого Владимира, могли бы стать тем, чем стала Россия. Боже мой, какой бред! Так их жаль!

– В российских СМИ много говорится о геополитических интересах России, о том, что с возвращением Крыма одержана геополитическая победа. Но цена этой победы без единого выстрела – потеря добрососедских отношений с Украиной, ЕС, не говоря уже об Америке…

– С Америкой, я уверена, рано или поздно отношения наладятся. Ведь мы заявили о себе как о государстве с сильной независимой внешней политикой, со своими интересами – иными словами, провели красную линию, до которой мы не допускаем нажима на нас. А что касается Украины, то тут мы, конечно, в отношениях потеряли. Если полистать украинские учебники, то можно увидеть, что мазеповщина, как именовалась такая идеология до революции, преподавалась в школах все эти 20 лет, поэтому мы упустили это еще раньше. И возвращение Крыма обнажило все. Но мы правильно сделали: лучше терять при победе, чем терять то же самое при поражении.

– Что будет потом: выстоит ли Россия под нажимом Запада? Отстоит ли свои геополитические цели?

– Давайте не будем гадать, что будет потом. Дело в том, что крымчане пронесли свою веру в то, что они принадлежат русскому миру все эти двадцать с лишним лет. И достаточно было возникнуть такой ситуации, почувствовать, что их поддержат, как фонтан забил. В других областях Украины идут очень сложные процессы, но украинцы сами должны решить свою судьбу. Я верю, что русофобская версия потерпит крах и приведет к колоссальному разочарованию самих украинцев, и они поймут, что сами, своими руками, загубили доставшееся им по воле случая в 1991 году огромное чудесное государство, условием стабильности которого была нейтральная позиция между Западом и Россией.

Кому такая воля нужна?

– Наталия Алексеевна, вы упомянули слова Кутузова. Но теперь мы наблюдаем войну с памятниками, с исторической памятью: на Львовщине «свергли» Кутузова, Верховную раду обезглавили – со шпиля срезали звезду, уничтожаются и оскверняются памятники солдатам Великой Отечественной. Кстати, писатель Сергей Шаргунов как-то сказал, что гибель государства начинается с таких вот войн…

– Любая государственная доктрина, основанная на уничтожении преемственной истории, не имеет никакого будущего. И очень жаль, что украинцы не чувствуют, какой дар, какое огромное наследие у них в руках. Не надо видеть в нас врага, ведь оба наши народа – наследники великой Киевской Руси, и это наследие так велико, что едва хватит наших плеч, чтобы вместе его нести. Но им не уйти от этого комплекса младшего брата, который ревнует ко всему и хочет сделать все наперекор, даже против собственной выгоды, чтобы только не быть, как старший. Это очень грустно, но мне кажется, что отрезвление должно наступить. И когда оно наступит, то будет и горечь, но, с другой стороны, и основа для нового будущего Украины.

– Вы однажды сказали, что завоевать Россию можно, если стереть память народа. Но русские помнят многое – недавно даже вспомнили 200-летие со дня вступления российской армии в Париж…

Среди эмигрантов первой волны был такой историк – Николай Ульянов, он написал прекрасную и очень горькую работу об истоках украинского сепаратизма. Разбирая ультранационалистические, русофобские версии, украинские идеи, он приходит к выводу: когда-то считалось, что ультранационалистическая партия лучше всего выражает чаяния народа. Нам же явлено увлечение ультранационалистическими идеями, направленное не на возрождение, а на искоренение национальной души. Начинаются уничтожение истории, гонения на церковнославянский и русский языки, меняется трактовка исторических событий. Это уничтожение, а не поддержка национальной истории.

– Сейчас в Интернете очень популярно стихотворение, написанное одной украинской девушкой: «Никогда мы не будем братьями ни по родине, ни по матери. Духа нет у вас быть свободными – нам не стать с вами даже сводными…» Оно нашло поддержку у многих украинцев, а у русских вызывает оторопь. Откуда такая ненависть у молодых украинцев к России?

– Это потому, что им внушена Каинова ревность к Авелю. Это такая гордыня: если Россия такая большая и мощная, то и Украина могла бы стать такой же. Это фантасмагорическая идея, которую внушили молодежи. И эта воля, о которой они пишут… Какая воля? Ведь ничего не изменилось со времен революции и Гражданской войны: по полям Украины бродили враждующие друг с другом банды, всякие батьки Махно, Петлюра, гетманы менялись, но никогда не было общей идеи. Кому такая воля нужна? Воля нужна для собирания, а не для разрушения.

Любовь к родине естественна

– И последнее. Патриотизм ныне оказался востребованным. Владимир Путин сказал, что события в Крыму и Севастополе всколыхнули общество. «Оказалось, что патриотизм глубоко в нас сидит, мы часто не отдаем себе в этом отчета, но он – неотъемлемая суть нашего народа, часть этой сути… Нужно ли какой-то отдельный закон по этому поводу принять? У нас есть соответствующая нормативная база, давайте посмотрим», – заявил российский президент. На ваш взгляд, нужен ли такой закон нашему обществу, испытавшему сейчас подъем от воссоединения с Крымом?

– Любовь к Родине естественно заложена в сердце человека, как и любовь к матери. Мы любим мать свою, а не чужую, хотя чужая может быть моложе, красивее и успешнее. Периодически у нас вспыхивает такое чувство гордости и обиды за Отечество, которое нас объединяет. Периодически на это чувство нападают всевозможные наши оппоненты, понимая, что на этом Россия зиждется, и начинают внушать нам, что мы живем в самом жутком государстве и т. д. Доходит до такой иррациональной, беспредметной, обличительной истерии… Сейчас действительно всколыхнулось общество: бедные и богатые, успешные и неуспешные, образованные и простые люди – все почувствовали себя единым целым. И надо это не утерять, направить в единое русло.

А что касается законов, то я всегда побаиваюсь того, что закон все-таки слишком обобщает, а такое чувство нельзя превращать в объект специального государственного регулирования. Но то, что государство обязано, должно (и так везде!) заниматься воспитанием молодежи, граждан своей страны, – это факт абсолютный. В Америке школьники, приходя в школу, поднимают американский флаг. Во Франции их водят на могилы воинов, отдавших свои жизни за страну в разных войнах. Без этого ни одно государство не может жить. Но где соблюсти эту грань навязчивой пропаганды, которая приведет к обратному эффекту, – вот это задача. И тут все зависит от тонкости и образованности тех, кто ее выполняет. Наш Фонд исторической перспективы одной из целей своей деятельности имеет просвещение в области истории, актуализации исторической памяти как основы национального самосознания. Потому что история – это питомник человеческих идеалов и кузница его мировоззрения.

«Вечерний Петербург»,

06.05.2014

Победа – опорный пункт нашего национального самосознания

– Наталия Алексеевна, хорошо известно, что вы являетесь автором многих фундаментальных работ, а также небольшой, но яркой и концентрированной книжки «За что и с кем мы воевали?», посвященных Победе в Великой Отечественной войне. Что для вас Победа?

— Победа в Великой Отечественной войне – это величайшее свершение и деяние нашего народа. Ведь на нас была обрушена совокупная мощь практически всей Европы. И мы не просто победили! Мы вновь «нашей кровью искупили Европы вольность, честь и мир», как указал Европе Пушкин о победе над Наполеоном, мы «не признали наглой воли того, пред кем дрожали вы», мы низвергли в бездну «тяготеющее над царствами» зло. Запад не может пережить факт, что именно нелюбимая ими чуждая Россия, которую они всегда изображают тупиком цивилизации, спасла их цивилизацию и их демократию! Для нас же Победа стала опорным пунктом нашего национального самосознания. Поэтому наши ревнивые оппоненты не прекращают периодические кампании, чтоб развенчать нашу победу, заронить в нас самих сомнения. Напрасные потуги. Споры о том, плохим или хорошим было наше государство (а разве есть безгрешные государства?), неуместны, ибо беда случилась не с государством – политическим институтом, всегда греховным и несовершенным, а с Отечеством! А оно – вечная и неизменная ценность.

Два столпа у нас – наша великая Победа и наша православная вера, вот против них и тужатся, извергая грязь, наши враги, особенно внутренние ненавистники России. Моя мама была партизанкой во время Великой Отечественной войны, а дед по линии мамы – полный Георгиевский кавалер, прапорщик Русской армии. И мама, и дед воевали за то же Отечество, хотя государства были разные, и к ним были разные претензии. Мне внук Льва Николаевича Толстого – Никита Ильич Толстой – рассказывал, что в Белграде во время войны эмиграция разделилась на пораженцев и на оборонцев. Так вот, оборонцы, которые хотели победы Красной Армии, были в большинстве, пораженцев же было всего 15 процентов. Известно, что Сергей Рахманинов и Антон Деникин, потерявшие Родину из-за революции, ненавидевшие большевизм, также желали победы Красной Армии, потому что Россия в любом обличье, в любой форме оставалась для них Родиной. Это ли не высота национального самосознания? Так что – предать это? Ни за что и никогда!

– Сегодня много говорится о русской идее. Что она такое в вашем понимании?

– Русская идея никогда не была программой, предназначенной для прокламации по пунктам. Русская идея – это неповторимое и неуловимое сочетание наших представлений о вечном и земном, наших традиций и, прежде всего, духовного и понятия об идеале. В русской культуре сохранился идеал святости и бессребреничества как эталона, несмотря на наши конкретные грехи и признаваемое нами острое противоречие между этим идеалом и нашей жизнью. Но идеал жив, неотреченный. Отсюда почитание Серафима Саровского, Ксении Петербуржской…

Мы принадлежим к общехристианской культуре. Но Запад, особенно его протестантская часть, воплощенная на чистой доске в пуританской Америке, отказался от идеалов Нагорной проповеди, признав, что мир грешен и в нем надо как-то рационально жить, разумеется, стараясь быть по возможности лучше. В американской культуре и вовсе богатство – знак милости Божьей, мол, Бог уже на земле воздает праведникам (что-то не очень сочетается с Нагорной проповедью), а русские не отказались от своих идеалов.

Недаром каждая нация дала определение своей страны. Об этом Владимир Соловьев писал: «Старая добрая Англия, немецкая честность, прекрасная Франция… и Святая Русь».

Это не значит, что свою реальную жизнь мы считаем святой. Наоборот. Русские сами, особенно в своей литературе, были ярыми обличителями, самоедская критика свойственна русской культуре. И сегодня это проявляется в нашей политической культуре – иррациональном всеобщем обличительстве. Мы, как никакой другой народ, подвержены перепадам в оценках – можем сначала превозносить, делать кумиров, что, казалось, воплотили наши надежды. Потом вдруг меняем оценки на противоположные, если накопилось разочарование. Если наши вчерашние кумиры что-то и где-то недоделали, мы их затаптываем. Поэтому я считаю, что у нас не будет аналогичной западной политической культуры, потому что для этого надо быть более циничными, чуть-чуть более снисходительными, готовыми на компромиссы.

У русских обостренное чувство социальной справедливости, причем оно тоже своеобразное, и вовсе не уравнительное абстрактно – наша душа плохо принимает богатство, нажитое без особо кропотливого и очевидного труда. Взять хотя бы отношение к олигархам, хотя сегодня они уже объект скорее анекдотов.

И неслучайно не олигарх, а уже чиновник – казнокрад или взимающий за лицензию с бизнеса дань, стал за последние 10 лет главным объектом отторжения и критики. А бизнес постепенно становится более созидательным и социально ответственным – немало и олигархов, и просто состоятельных людей, которые вкладывают в строительство больниц, школ, церквей и т. д. Они в какой-то момент осознают, что не очень хорошо на фоне нищеты быть таким богатым. Так что чувство сомнения нравственного порядка у нас сохраняется, возрождается после забвения.

– Импульсом к росту национального самосознания стало воссоединение Крыма с Россией. Каково значение этого воссоединения?

– Руководство нашей страны приняло единственно правильное, мудрое, безусловно, великое решение – принять Крым в состав России, а настроение в этом вопросе в Крыму было, как мы знаем, однозначное. Я в 1992 году создавала общественный комитет «Русский Севастополь», призывала вместе с единомышленниками не предавать эту твердыню и опорный пункт нашей истории. А жители Крыма все эти 23 года воспринимали свой отрыв от России как недоразумение. Власти Украины считали их людьми второго сорта, никогда не доверяли им. Более того, эти власти, и особенно русофобские организации, делали ставку на антирусское крыло крымско-татарского населения.

А США, которые возомнили обрушить Украину, чтобы покончить с ее нейтральным статусом (с которым Россия явно мирилась 20 лет!), сделали ставку на экстремистов и неонацистов, в итоге привели Украину к грани вообще распада, о чем предупреждали эксперты! Теперь они действительно оказались у разбитого корыта, хотя могли иметь больше!!! Вот и истерика их отсюда, наверное, локти кусают, что не умерили амбиции. Нынешние же власти Украины готовы пойти на все, чтобы заручиться поддержкой США. Но сами американцы начинают понимать, что сегодняшняя Украина – страна без денег, с бунтующим русским юго-востоком – висит на волоске над пропастью. Тронь только – и она посыплется дальше. США хотят как-то сохранить лицо, вводят санкции, но это истерика бессилия что-то сделать с Россией – Россией выжившей, сосредоточившейся и заговорившей самостоятельным языком. Однополярный мир давно не состоялся, а сегодня он просто с позором рухнул. Мы смелее Китая! Мы единственные опять «не признали наглой воли того, пред кем дрожали вы»!!!

Референдум в Крыму прошел в обстановке такого единодушия! Люди целовали бюллетени, крестили их! Надо отдать должное нынешним лидерам – Сергею Аксенову, Владимиру Константинову, Алексею Чалому – они оказались на высоте положения, на которое их вознесла история. Решение о воссоединении Крыма с Россией – это великое решение, опирающееся на совершенно единодушную волю, ведь более 90 процентов «за» – это, по канонам социологии, даже не большинство, а «интегральная характеристика сознания общества в целом»!

Раздаются голоса, что воссоединением Крыма и России мы испортим отношения с Украиной. Эти люди забывают, что эти отношения давно испорчены, и нам терять было нечего – в украинских постсоветских учебниках более 20 лет преподавалась «мазеповщина» – так до революции называли русофобскую ревнивую версию истории Малороссии. В этих учебниках и Великая Отечественная война определялась как война коммунистического СССР с гитлеровской Германией за то, кому достанутся оккупированные украинские земли. То, что проделывают нынешние украинские власти на юго-востоке страны, – это не только преступление против населения этих областей, но и провокация против России. И эти силовые выходки получают «добро» со стороны США и Евросоюза.

Для американцев шок заключался еще и в том (хотя они в этом не признаются и еще долго не будут признаваться), что Россия, оказывается, не только не умерла, а потихоньку, незаметно вдруг выросла опять в великую державу. При этом они понимают, что без участия России они не могут решить ни сирийские проблемы, ни иранскую ядерную программу, ни северокорейскую ядерную тему… Есть немало глобальных проблем, связывающих нас с американцами, которые ощутили, что они в этих вопросах зависят от нас не меньше, чем мы от них. Кроме экономических санкций, у них против нас немного. Эти санкции для нас, конечно, не могут быть нечувствительными, они могут затронуть какие-то отдельные отрасли, предприятия, но в целом для экономики России у них нет рычагов. И это тоже хороший урок для нас – надо быть как можно более самостоятельными, не давать против нас рычагов, ибо Запад никогда не будет заинтересован в нашей силе. Европейские интересы диктуют другое, но Брюссель не способен противостоять нажиму из-за океана.

И еще хочу сказать о следующем. Работая, в частности, с французским интеллектуальным политически активным слоем, я заметила, что за последние 8 лет здесь произошли изменения в отношении к России, несмотря на русофобскую истерику в либеральной прессе. Вот в таком респектабельном издании, как «Фигаро», было опубликовано интервью социолога, который отвечает на недоуменный вопрос редакции: почему интернет-сообщество, блоггеры и все больше французов с пониманием относятся к позиции и действиям России и выступают против жесткой линии правительства Франции. Социолог объяснил это тем, что у консерваторов (не маргиналов), у голлистов, респектабельной правоцентристской публики произошло очевидное отторжение постмодернистской цивилизационной и официальной внешнеполитической линии Франции и тем более космополитического Евросоюза, который все больше рассматривается как губитель подлинной Европы, подлинных европейских ценностей и культуры. Для них Россия и Владимир Путин являются сегодня символом альтернативы и сохранения подлинно европейских традиционных ценностей.

И еще несколько слов к теме европейского сознания. Смотрите, даже в дилемме «Россия – Европа», которую в XIX веке не обошли вниманием крупнейшие умы России, произошло изменение, появилось новое измерение. Сейчас имеет место не «дилемма Россия и Европа», а «Европа постмодернистская, упадочническая против Европы консервативной», и Россия здесь вместе с Европой консервативной, даже во главе такой Европы!

– Наталия Алексеевна, почему Украина, обретя самостоятельность, не стала однозначно дружественным России государством?

– Александр Сергеевич Пушкин с его редким историческим чутьем понял на примере наполеоновского нашествия, что в решающий момент массированного наступления и давления Запада на Россию встает этот судьбоносный для православного славянства вопрос: «Наш Киев дряхлый, златоглавый, Сей пращур русских городов, Сроднит ли с буйною Варшавой Святыни всех своих гробов?»

Поляки – в XVII веке, кайзер Вильгельм – в Первой мировой войне и Гитлер – во Второй определяли центральной задачей своего «Дранг нах Остен» завоевание Украины. О главной цели на постсоветском пространстве – закреплению окончательного отхода Украины от России – заявлял в 1991 году и Збигнев Бжезинский.

Сегодня, как будто в зеркале истории, появляются «тени забытых предков» – те же президенты католических государств Польши и Литвы, что задолго до возрастания Москвы порабощали православную Украину и замышляли в XVI веке так называемую Балто-Черноморскую Унию, санитарным кордоном отделяющую Московию от морей и от «цивилизованной» Европы.

Так что проблема на самом деле не нова, она ярко проявилась и в постсоветской Украине, в которой соединено несоединимое. Это практически русский юго-восток, который в 20-е годы большевики отдали, чтобы замирить националистические настроения на Украине; это центральная часть – «гоголевская» Малороссия – Чернигов, Киев, Полтава, в которой есть ощущение самостийности, но она никогда не была столь русофобской и не определяла себя как анти-Россия; и это западные области, униатские в основном, среди них русофобская Галиция, присоединенная к СССР в конце Великой Отечественной войны.

Это все начало взрываться после распада СССР. Чтобы обосновать историческую необходимость, логику отдельного существования украинского государства от России, нужно было обосновать, что у Украины всегда были совершенно противоположные геополитические, культурные, религиозные и прочие цивилизационные устремления.

Сохранить Украину целостной после распада СССР можно было только через ее нейтральность. И Россия доказала за 20 лет, что готова была довольствоваться этим! Это Америке этого оказалось мало! Но, как мы видим, украинское государство не вышло из стадии самоутверждения. Мысль, национальная энергия до сих пор тратится на поиски антропологических отличий русских от украинцев, «западенцы» же вообще проповедуют, что только они настоящие украинцы! У них страшная каинова ревность, они внушили себе, что, если бы не русские, не Россия, которая стала великой державой, то Украина могла бы стать тем, чем стала Россия.

Они «не помнят» и не хотят думать о том, что если сравнивать карту Богдана Хмельницкого и карту сегодняшней Украины, то территория последней в 11,5 раза больше, чем территория крошечной Чигиринской вольницы Богдана Хмельницкого. Вся нынешняя территория – подарки или русских царей, или большевиков. Сама же крошечная Украина на этой карте просто теряется.

– Хотелось бы вернуться к Галиции, которая традиционно отличалась русофобскими настроениями…

– Можно только поразиться мудрости русских политических умов, читая Записку министра Петра Дурново, подготовленную для Николая II в 1914 году на пороге Первой мировой войны: «Государь! Единственным призом в этой войне может быть Галиция», но «только безумец может хотеть присоединить Галицию. Кто присоединит Галицию, потеряет империю…»

Расистский национализм галицийских униатов имеет лишь один аналог: ненависть к православному сербству хорватов – части единого некогда этноса, окатоличенного в XIV веке венграми. И деяния бандеровцев в годы Второй мировой войны весьма похожи на геноцид сербов, совершенный с благословения Ватикана хорватскими усташами.

Униаты только себя считают настоящими украинцами. Весьма симптоматична судьба православного архиепископа Иоанна Теодоровича, полкового священника Центральной Рады. Оказавшись в эмиграции в 1924 году (в Канаде), несмотря на «героическое» националистическое прошлое, он был подвергнут поношению и изоляции со стороны заправлявших в украинском зарубежье униатов. С горечью он писал: «потому что ты не греко-католик, ты никак не можешь быть украинцем… ты не греко-католик, а значит, ты кацап, москаль, проклятый схизматик».

Греко-католическая церковь родила именно в Галиции политическое «украинство» в ярко выраженной «москвофобиии». Именно поляки – родоначальники концепций, что русские и малороссы – это не единый разветвившийся народ, а две народности; затем теория превратила их уже в два славянских народа. Но галицийская идеология нуждалась в более радикальном пересмотре, ее же всегда вдохновляли поляки. Так, поляк Францышек Духинский в середине XIX века начинает витийствовать с парижских кафедр о том, что русские вообще не славяне, а помесь угро-финнов с татарами, что эта варварская нация украла Киевскую историю, которая относится лишь к малороссам, которые и есть единственные наследники святого Владимира.

Несмотря на все пятивековые усилия Польши и Австрии, самобытность малороссийской культуры совсем не означала антирусского сознания не только в Малороссии, воспетой Гоголем, но и в самой Галицкой и Карпатской Руси. Так, более 100 тыс. подписей стояло под петицией галичан в Венский парламент в 1880 году о праве изучать и преподавать русский язык: «Галицко-русский народ по своему историческому прошлому, культуре и языку стоит в тесной связи с заселяющим смежные с Галицкой землей малоросским племенем в России, которое вместе с великорусским и белорусским составляет цельную этнографическую группу. Язык этого народа, выработанный тысячелетним трудом всех трех русских племен и занимающий в настоящее время одно из первых мест среди мировых языков, Галицкая Русь считает своим».

На Западе Украины, в Закарпатье, особенно среди русинов, и сегодня немало людей, разделяющих эту позицию.

– Какие цели преследуют американцы, поддерживающие узурпаторов в Киеве?

– Запад захотел взять все – ему надоело вихляние Украины при Ющенко, при Януковиче. США переоценили себя и ох как недооценили Россию! Исходя из поставленной в 1991 году цели – оторвать полностью и бесповоротно Украину от России, чтобы устранить Россию как великую державу, Майдан им показался шансом, этим инструментом. Майдан начинался как довольно пестрый – там были и студенты, и просто люди, протестовавшие против коррупции, против разочаровавшей их власти. Но уже с января майдан был превращен в инструмент слома всей ситуации. Сначала прошло факельное шествие неонацистов с портретами Бандеры, которое не смутило «поборников демократии» в США и Брюсселе. Майдан был отдан пароноидальным, ненавидящим Россию боевикам, для того чтобы свергнуть законную власть, совершить переворот, для того чтобы оторвать всю Украину от нас, превратить ее в форпост НАТО. Все это очевидно дирижировалось американцами, которые в итоге так перестарались, что оказались, как в сказке о рыбаке и рыбке – у разбитого корыта.

– Что вы ждете от запланированных на 25 мая президентских выборов на Украине?

– Нынешние руководители в Киеве, незаконно захватившие власть и поправшие Конституцию, их спонсоры за рубежом стремятся как можно скорее через выборы легитимизировать политическую власть на Украине. Выборы должны пройти на всей территории страны, иначе они не могут считаться состоявшимися. Но пройдут ли они на юго-востоке Украины? В этом я не была уверена и месяц назад. Сегодня же чудовищные преступления «хунты» уже точно обрекли страну на раскол, вызвали такое противостояние, что ставит ее на грань распада. Юго-восток проснулся, консолидируется, и все преступления киевских властей, гибель людей только ведут к мобилизации и консолидации национально-государственной воли русских областей нынешней Украины. Народ скажет свое слово. Впереди у нас очень сложное и ответственное время, время быть едиными, как в канун Великой Победы мая 1945 года!

Беседу вел Евгений ЖЕЛЕЗНОВ

«Тверская, 13»

08.05.2014

«Французы ценят нашу инаковость»

О переменах во французской политике и обществе и перспективах отношений Франции и России рассказала председатель Института демократии и сотрудничества (Париж) Наталия Нарочницкая.

Ведущий – Максим Григорьев.

Григорьев: – Здравствуйте, уважаемые радиослушатели! У нас в гостях руководитель Института демократии и сотрудничества (Париж) Наталия Алексеевна Нарочницкая.

Наталия Алексеевна, чем сейчас занимается организация, которую вы возглавляете? Мы знаем, что долгие годы вы являетесь известным российским политическим деятелем. Что из себя представляет Институт демократии и сотрудничества?

Нарочницкая: – Вообще-то, он был создан для прямого диалога и дискуссий по самым важным для общества темам: функционирование демократических институтов, выборы, проблемы суверенитета, права человека, международная политика, прямой диалог между российским и французским так называемым гражданским обществом. Правда, никто толком до сих пор не определил, что это такое, но мы как-то интуитивно это понимаем.

Без ложной скромности могу сказать, что, как мне кажется, нам удалось создать настоящую европейскую неправительственную организацию.

Григорьев: – Институт имеет статус европейской организации, то есть он зарегистрирован?

Нарочницкая: – Он зарегистрирован как некоммерческая организация во Франции – по французскому закону от 1901 года. У нас маленький, компактный, постоянный персонал. Два человека в Париже, директор по общим вопросам и директор по исследовательским, то есть по содержательным программам – Джон Локленд. Это, кстати, очень удивило всех там, потому что были скептические разговоры о том, что вот какая-то кремлевская структура, в которой, наверняка, будут работать отставные полковники или пенсионеры-советники МИД.

И вдруг моим вторым главным человеком становится известный британский журналист Джон Локленд, вообще не разведчик, в свое время преподававший в Оксфорде. Я познакомилась с ним под бомбами в Белграде. Он печатался в The Times, кстати, был единственным британским журналистом, который в газете The Guardian во время Беслана стыдил Запад за то, что они называют убийц «повстанцами». Я поддерживала с ним отношения с 1999 года и пригласила его, и он с радостью согласился, переехал с семьей. Он британец, гражданин ЕС.

В наших семинарах, программах всегда участвуют отнюдь не только российские консультанты или выступающие, но обязательно европейцы, конечно, прежде всего французы. Но на каждый семинар мы приглашаем какого-нибудь юриста, профессора какого– нибудь университета из Бельгии.

Григорьев: – Какие темы вы обсуждаете на семинарах? Как они проходят?

Нарочницкая: – Каждый месяц-полтора мы проводим круглый стол или семинар по очень важным темам. Например, в декабре у нас был круглый стол с участием бывшего министра иностранных дел Франции Ролана Дюма по Ливии. Мы обсуждали международно-правовые следствия того, что Запад сделал с Ливией, какое значение это имеет для мирового сообщества, для международного права, для понятия «суверенитет». Выступали два немецких юриста из очень серьезных университетов. Кстати, подробности будут скоро вывешены на нашем сайте.

Григорьев: – Кстати, чтобы не уходить от этой темы, может быть, расскажете, как французский истеблишмент, вообще гражданское общество Франции воспринимает прошедшую в Ливии кампанию, смену режима и, конечно, роль самой Франции?

Нарочницкая: – Конечно, есть люди, которые относились к этому неодобрительно. Но я считаю, что мне имеет смысл работать именно с респектабельной частью истеблишмента, которая так или иначе участвует в принятии решений, я бы сказала, выражает некую озабоченность.

Многие не то чтобы осуждают, но считают, что это было очень непродуманно и чревато в будущем негативными последствиями для Европы, для Франции. Многие понимают, что в основном это все-таки Америка как самое сильное государство, хотя все считают, что неизбежно она постепенно превратится просто в один из сильных центров, что дивиденды достанутся ей.

Некоторые, в том числе и наши эксперты, считают, что старушка Европа, которая сейчас в кризисе, может быть, за счет того, что нефть будет под контролем, хоть как-то поправит свои дела. Это не факт, потому что кризис – системный. И проблема в другом – в страшном количестве беженцев после этих арабских революций. И, конечно, на Италию и Францию страшно обрушилось это либеральное доктринерство Евросоюза, которое не позволяет защитить свои границы. Конечно, это все тоже создает огромные проблемы. И французы откровенно возражают против этого.

Григорьев: – А каково мнение бывшего министра иностранных дел Франции Ролана Дюма?

Нарочницкая: – Он относится к этому сугубо отрицательно. Я так понимаю, несмотря на то, что это очаровательный старик, ему почти 90 лет, после семинара он даже попросил, чтобы мы его завезли в штаб Олланда, он принимает активное участие в предвыборной кампании. Я так поняла, что у социалистов несколько иное представление по этому вопросу. Хотя, может быть, оно лишь предвыборное.

Но он рассказывал нам такие подробности, например, что в его бытность министром у Миттерана Соединенные Штаты уже осуществляли нажим на Францию и даже прямым текстом предлагали еще тогда совершить какие-то военные действия в отношении Ливии и уничтожить Каддафи.

Григорьев: – Как он считает, какой была роль США в этой ливийской кампании? С его точки зрения, Соединенные Штаты как-то подталкивали или, наоборот, останавливали Францию?

Нарочницкая: – Да, по его мнению, Соединенные Штаты все-таки стоят за этим, он об этом открыто говорил. И он (а это определенный авторитет) лично говорил, что это, конечно, грубое нарушение международного права, и последствия не преминут не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра аукнуться мировому сообществу.

Очень разные мнения в истеблишменте и по размещению американской ПРО. Что еще появилось нового в деятельности нашей НПО – это то, что нас стали приглашать очень серьезные партнеры в качестве партнера для организации неправительственных мероприятий, также стали приглашать выступать.

Например, при Национальной ассамблее я выступала в большом политическом клубе об отношениях России и Европы, как преломлялись они в сознании европейцев и русских. Это было год назад. А вот сейчас в Сенатском клубе была форма встречи, когда накрывается ужин и после этого – речи.

Они очень хорошо понимают, что ядерный статус Франции может полностью обесцениться с размещением американской ПРО в Восточной Европе. А для Франции это одно из средств поддержания роли великой державы. Мотив величия Франции не исчез из сознания, и это совершенно естественно. Более того, часть французского истеблишмента все больше понимает, что в будущем веке, когда сейчас динамизм перемещается в Азию, а рост Китая, Индии как великих держав XXI века не остановить, а арабский мир, хоть его и задерживают какими-то мерами, безусловно, все равно будет консолидироваться, он растет демографически.

Григорьев: – Задерживается – это имеется в виду, что происходит сдержанный конфликт?

Нарочницкая: Конечно. Этот управляемый хаос тормозят.

Григорьев: – Это специально кем-то делается, как вы считаете?

Нарочницкая: – Я, конечно, не буду говорить, что всем за этим стоит заговор Госдепа. Но проблемы возникают. То, куда упасть государству во время революционных пертурбаций, очень во многом зависит от внешнего фактора, особенно сейчас – в информационном обществе. Мне кажется, Соединенные Штаты торопятся, пока они еще самые сильные, а не стали просто одними из сильных.

Это многократное увеличение роли морских путей этого региона, где существуют самые большие запасы легко добываемых и обеспеченных морскими путями углеводородов, этот эллипс, окруженный… Посмотрите, в каких странах либо уже прошли «ботанические» революции, либо их пытаются как-то втянуть в НАТО? Это все Балканы, Северная Африка – это кольцо вокруг Средиземного моря, по которому идут транспортные пути. Это также Азербайджан, который Соединенные Штаты усиленно обхаживают – они удерживаются на неплохой позиции. Это Грузия – просто инструмент вытеснения России как главного военно-морского субъекта в Черном море.

Здесь очень смешались традиционные геополитические устремления с XIX века с современными, связанными с контролем над энергоресурсами, экономическими, геоэкономическими прожектами. Плюс это доктрина, на мой взгляд, немного похожая на троцкистскую – всемирная либеральная революция, которая под руководством Соединенных Штатов должна всех осчастливить. Мессианизм и идеологизация исторического сознания Америки всегда недооценивалась в нашей литературе, а ведь написаны тома о доктрине божественного предназначения, о «нации-искупительнице». Это надо изучать. Здесь не все делается автоматически, только из-за голого экономического расчета – это еще и традиция.

Во Франции, мне кажется, сейчас это понимают. А нас там знают. Я примерно месяца четыре назад приходила с визитом к главному внешнеполитическому советнику Саркози. Он прекрасно знает о нашем институте, это Дамьен Лорас. Элен Каррер д’Анкосс ходит к нам изредка. У нас выступал даже Примаков. Был аншлаг. Тогда, кстати, впервые пришел наш посол, хотя мы не посольство.

Григорьев: – Какое во Франции отношение к революции, к смене режима, которая произошла в Египте, и к тем выборам, которые там идут? Мы понимаем, что Францию многое связывает с Египтом исторически, и для нее Египет – это некая отдельная территория.

Нарочницкая: – Францию исторически больше связывает с франкоязычным арабским миром, хотя и с арабским миром вообще и с Египтом тоже. То, во что выливаются эти революции, то, что к власти приходят исламисты, их очень тревожит. Всем совершенно понятно, что такое попытка насадить демократию по западным лекалам… Монтескье, правда, писал, что народ имеет полное право принимать и плохие законы – это его суверенное право. С точки зрения Запада, народ выбирает не тех депутатов, потому что они исламисты, и многие из них откровенно стоят на позициях создания религиозного государства, которое живет по законам шариата.

Во Франции консерваторов гораздо больше, чем можно подумать, читая газету «Фигаро», а особенно – «Монд», которые очень левые. Они беспокоятся о судьбе христианства в африканских странах. Там были якобы авторитарные (хотя они действительно авторитарные), страшные режимы, с которыми нельзя было мириться. Но они держали все под контролем. Это были достаточно веротерпимые страны, что в исламском обществе не так просто достичь. В Египте, например, огромное количество коптов, причем это изначальные христиане – они были христианами до того, как туда пришли арабы. Не говорю уже о Сирии…

Григорьев: – Каково отношение к Грузии? Мы знаем, какую роль сыграл Саркози во время конфликта между Осетией и Грузией, между Россией и Грузией. Какое отношение сейчас к Грузии, как воспринимают Михаила Саакашвили?

Нарочницкая: – Был интересный эпизод из жизни нашего института. Полтора года назад мы получили приглашение от American Library – Американской библиотеки. Меня как руководителя неправительственной организации пригласили выступить в открытых дебатах с послом Грузии. Как известно, у нас нет с ними дипломатических отношений. Я согласилась. Каждому обещали дать аудиозапись этих дебатов.

Я считаю, что я провела их очень хорошо, потому что грузинский посол, по-видимому, руководствуясь инструкциями, говорил только о том, что мы «оккупировали» территории, но не хотел обсуждать никакие проблемы. Я осветила всю юридическую сторону о том, как Грузия выходила из Советского Союза, нарушив закон о выборах, когда референдум на территории автономии должен был считаться отдельно, и есть право народа автономии выбирать, оставаться им в прежнем государстве или уходить с отделяющейся частью… Все это я цитировала.

В итоге нам пообещали дать пленку на следующий день, а когда мы позвонили через день, нам сказали: «По техническим причинам запись не получилась». Я заключаю, что я провела их не так плохо, потому что запись не хотели дать.

Григорьев: – Как политическая элита Франции сейчас относится к Грузии и к той проблеме, которая есть на Кавказе?

Нарочницкая: – Официальная элита, безусловно, придерживается, как во всем мире, позиции, что они поддерживают Саакашвили. Элита, не занимающая постов в МИДе, считает, что Саакашвили совершил массу ошибок, произвел массу авантюрных действий и подрубил возможность Запада представлять его как светоча демократии. А уж после того, как он обошелся с оппозицией, даже в газетах писали…

Григорьев: – Насколько широко это освещалось?

Нарочницкая: – Когда случилась эта беда, когда было нападение на Цхинвал, то можно упрекнуть все западные СМИ, особенно английские. Хваленая BBC вела себя позорно. Они вообще не освещали события до того, как российская армия перешла границу. А до этого чуть ли не 16 часов шли бои, но для них вообще как будто ничего не было. Мой сын видел, как корреспондент BBC показывает на небо, там летают грузинские самолеты, а он говорит, что, мол, это российские самолеты что-то бомбят.

Григорьев: – Это были известные кадры на английских каналах.

Нарочницкая: – Это некрасиво.

Григорьев: – Были показаны грузинские реактивные системы залпового огня, а писали, что это российские, то есть была прямая подмена.

Нарочницкая: – К сожалению, так и было. Сейчас они начинают говорить по-другому, и можно привести уже немало таких статей во французской прессе. Собственно, и Евросоюз признал, что изначально вина все-таки на Грузии. Войну начала Грузия, и об этом говорят. Они не педалируют это, но я считаю, что грузинам не удалось поменять пункты в переговорах, которые вел Саркози.

После нашей четкой позиции по этому вопросу и после признания республик, как я и предполагала, после небольшого шума и визга, другие страны признали нашу новую национально-государственную силу воли и способность очертить красным кругом интересы, которые мы не собираемся предавать. Они признали, что для нас важнее собственные интересы и интересы тех народов, которые вручили в свое время нам свою судьбу, сохраняют нам верность, а не добродушное похлопывание Клинтона или кого-то еще по плечу. За это нас больше уважают.

Вообще, мне хочется сказать, если говорить о русофобских настроениях в прессе, что их гораздо меньше в обществе. Они есть, но их гораздо меньше. Общество гораздо более разнообразно относится к России. Там достаточно много лояльных людей, им надо многое объяснять, они плохо знают нас. Европейцы знают гораздо меньше о России, чем мы о Европе. У нас всегда было европоцентричное образование, мы изучали их литературу. Толстой, Чехов, Достоевский – это их круг. Потом Кандинский, а потом сразу Бродский. Они мало знают.

Произошла маргинализация антирусских настроений. Она выражается в основном гротескными фигурами, которые напоминают по стилю аргументации несравненную Валерию Ильиничну Новодворскую. Это Андре Глюксманн. Они сами немножко с иронией относятся к этому, потому что там есть гротескные сентенции, гротеск хрущевского агитпропа. Это тоже заметно, и это удовлетворяет, потому что доказывает, что Россия уверенная в себе, спокойная, заслуживает гораздо больше уважения, чем Россия, все время ищущая одобрения.

Мы устраиваем семинары «Суверенитет и права человека»: где кончается суверенитет, где права человека. Что такое права человека сегодня? Мы поднимаем глубокие темы, они даже не привыкли к этому. Я им говорю: для чего вам нужна свобода? Для того чтобы, как завещал Чингисхан, грабить врагов, наслаждаться их слезами, целуя их жен и дочерей (это его устное завещание) – это великое счастье и великая свобода? Или, как у Платона, возвращение человека на свою звездную родину, или, как у Христа в Евангелии, алкать и жаждать правду и отдавать жизнь за нее? Или для того, чтобы нивелировать грех и добродетель, добро и зло, правду и ложь, как в современной крайне либеральной культуре?

Они пасуют перед такими срезами вопросов. Они привыкли, как в хрущевские времена: учение Маркса всесильно, потому что оно верно – таково учение либерализма у них. А мы ставим вопросы более широко, и у нас бывают очень интересные дискуссии – о роли НПО, например. Один из наших партнеров, старый профессор Сорбонны, который занимается сравнительным анализом выборов, говорил о том, что роль НПО давно вышла за свой мандат.

Они ведут себя как политические партии, ставя перед обществом крупнейшие вопросы внешней и внутренней политики, философии самого государства и требуя прислушиваться к ним. Но если партии выборами оправдывают свое мандатное право делать так и демонстрируют градус общественной поддержки, то НПО представляют только себя, поэтому есть необходимость как-то продумать и обозначить эти новые явления.

Григорьев: – Мне всегда было интересно вот что. Франция еще со времен де Голля всегда старалась завоевать на международной арене некую отдельную сферу.

Она всегда заявляла о том, что она не следует в фарватере Соединенных Штатов, по-другому формулирует свою позицию. Это продолжалось довольно-таки долго, плюс активное левое движение во Франции тоже делало некий вклад.

Что произошло сейчас? Связано ли это с личностью Саркози или с какими-то другими ситуациями? Мне кажется, что сейчас Франция существенно более привержена идее атлантического единства и следует американским курсом, чем было характерно для Франции со времен генерала де Голля?

Нарочницкая: – На самом деле, Миттеран хоть и социалист, и более левый в социальных и философских подходах, он тоже был, скорее, атлантистом. У нас часто ошибочно думают, что чем левее какая-то часть общества, политиков, тем лучше они относятся к нашей стране, потому что мы когда-то были левыми. Наоборот, по моему опыту (и мне бы хотелось, чтобы все это у нас поняли при формировании своей политики), консервативные силы – в смысле, нация, семья, церковь, государство – все относятся к России с симпатией. Все последователи де Голля и весь этот веер, что вышел из голлизма, относятся к нам намного лучше, чем левые социал-демократы.

Надо это понять и принять. Для них страшен мотив превращения Европы в такую безликую территорию, где живет гражданин мира, для которого родина там, где ниже налоги, а главная тема – это выбор зубной пасты. Они видят в России один из очень крупных проектов, который сохраняет многообразие мира. Они относятся с уважением к нашей инакости, к тому, как мы с уважением относимся к инакости других, чего нет у американцев. Мы с киевского дохристианского князя знали на своей территории соработничество самых разных национальностей и вер, мы привыкли жить в одном государстве с людьми, живущими в совершенно разных картинах мира, и мы уважаем их инакость. Американец, особенно современный, этого не может и не хочет понять.

Григорьев: – А что произошло с Францией?

Нарочницкая: – В Европе серьезный кризис либеральной экономики. Это не просто кризис финансовой системы. Он совершенно изменил социум. Представитель социума сейчас не тот. Почти полное расхождение финансовой сферы и производительной силы общества очень негативно сказывается на развитии общества, потому что идея созидания, которая была даже у звериного капитализма, была все-таки традиционной идеей. А делание деньги из «пузырей» развращает человека, и об этом пишут. Уже нет-нет, и даже там увидишь статью с нестандартным подходом, который ставит эти более глубокие, философские вопросы. Отсюда сразу возникает вопрос о том, что такое национальное государство, останутся ли они как нация, как культура?

Григорьев: – Это сейчас важно для французов? Или они уже перешли в сторону полной глобализации?

Нарочницкая: – Важно. Сейчас там идет борьба на уровне восприятия всех новых идей, идет внутренняя такая дискуссия (она даже не всегда сформулирована) о том, останется ли Франция как история, как нация. Мне с грустью говорил один профессор Сорбонны: «Нас хватит еще на 50 лет, и все, больше нас не будет». Я спрашиваю: «Как не будет?». Он отвечает: «Нет, мы не умрем, мы просто перестанем быть французами, носителями этого наследия». Я говорю: «Нельзя этого допустить, давайте делать что-то вместе». А он мне: «А мы поэтому с вами и сотрудничаем».

Радио «Голос России»,

09.04.2012

Агрессия со стороны политического гомосексуализма нарастает

Наталия Нарочницкая, российский политический деятель, политолог, историк, руководитель Института демократии и сотрудничества (Париж) в интервью «Голосу России» высказала свою точку зрения на проблемы, которые обсуждались в Лейпциге, на международном форуме, посвященном защите традиционной семьи

– Расскажите, пожалуйста, о цели вашего приезда в Лейпциг.

– Институт демократии и сотрудничества считает своей главной задачей служить площадкой для свободного обсуждения самых животрепещущих тем.

К сожалению, мы давно замечаем, что в Европе наложено табу на очень многие темы. Если кто-то возвышает свой голос в защиту традиций, то на него немедленно наклеивается ярлык чуть ли не фашиста. То есть грядет какой-то новый тоталитаризм.

Наша задача и, мне кажется, мы в этом на своем уровне преуспели, – легализовать для респектабельного обсуждения многие темы, на которые наложено табу.

Мы проводим уже вторую конференцию совместно с журналом Compact. Предыдущая конференция не вызвала таких демонстраций, такого шума и обличения со стороны прессы. Ее темой был суверенитет, вообще суверенитет как явление в геополитике, национальные интересы. Было очень много людей, около 800 человек, среди них были депутаты, профессора, юристы. На мой взгляд, сейчас ширится ответная реакция консерваторов на то, что происходит в Европе. Пресса обратила на это внимание и сейчас пытается задавить протест в зародыше.

Во Франции на наших глазах проходили невиданные по масштабам, мирные, красивые манифестации, вполне толерантные, никого не оскорбляющие – в защиту семьи и традиционных ценностей, против уравнивания юридического статуса гомосексуальных пар и настоящих семей, особенно против права на усыновление такими нетрадиционными союзами детей. Тем не менее, государство это полностью проигнорировало, пресса просто лгала, совершенно не учитывая эти демонстрации, я это видела. За всю историю моих наблюдений за политической борьбой во Франции, с 60-х годов, ничего подобного не было.

В Германии мы тоже видим нарастание протеста, но нарастает и агрессия со стороны политического гомосексуализма. Мы с моим коллегой Джоном Локлендом придумали такой термин для постмодернистской идеологии, в соответствии с которой человек якобы должен быть освобожден от любого порядка вещей, будь то религиозного, демократического, традиционного, национального, а теперь даже и биологического. То есть любые побуждения личности – физиологические или ментальные – должны быть реализованы без всяких ограничений.

Таким образом, человек становится рабом своей плоти и гордыни. Для христианина это совершенно очевидно. Но самое главное другое. Никто из защитников традиционных ценностей не призывает к ограничению прав меньшинств. Наоборот, все вспоминают времена, когда нетрадиционная ориентация была запрещена и считалась половым преступлением, и говорят, что это было ужасно, что надо давать свободу тем, кто сам выбирает свой путь.

Но разве это демократия, когда меньшинству позволено топтать ногами и бесчестить все, что дорого и свято для большинства?

Россия сейчас стала примером для защитников традиционных ценностей. Я получаю письма со словами благодарности России, ее лидеру, ее парламенту за то, что она защищает настоящую демократию.

– От французов?

– Да, от французов. И отношение к России начинает меняться. Люди видят, что те же силы и те же газеты и журналы, которые буквально исходят русофобской истерикой, они же травят и их – только за то, что они выступают, например, за традиционную семью. У них возникают сомнения: может быть, травля России тоже проистекает вовсе не из реальных каких-то «супергрехов» России.

Образ России в глазах консервативного большинства начинает на глазах меняться. Они начинают понимать, что Россию ненавидит узкая ультралиберальная элита только за то, что она другая. За то, что она открыто, как еретик, осмеливается выступать против мэйнстрима и заявлять о том, что она будет защищать традиционные христианские ценности.

В Европе царит философия конца истории

(продолжение интервью)

– Похоже, что Германия в авангарде этого движения: в этой стране идет явное отрицание традиционных ценностей. Верно?

– Пока я не могу сказать, что Германия в авангарде. Но мы действительно видим, насколько здесь сильна и агрессивна часть общества, которая проповедует отказ от традиционных ценностей. Такие конференции, как в Лейпциге, позволяют людям как-то осмелеть и окрепнуть в своих внутренних чувствах и убеждениях. Ведь выступать против мэйнстрима всегда очень трудно.

Немцев после войны жестко воспитывали: под колпаком у американских и англосаксонских служб была вся пропагандистская система Германии. Целью этих служб было воспитание нового типа немцев. И это отчасти объясняет такую раскрепощенность и безнаказанность агрессивной либертаристской толпы, которая не желает слышать ничего в пользу традиционных ценностей. Но это, конечно, не исчерпывающее объяснение. И я думаю, что Германия еще тоже своего слова не сказала.

Та же Ева Херман (немецкая тележурналистка, – прим. ред.), в адрес которой звучало очень много критики, вела программу «Выскажись против нацизма», а на нее навешивают сейчас ярлыки ультраностальгирующей по семейной политике тех нехороших времен. Но это не так.

Это коварные некрасивые методы современных СМИ. Только наивный человек может полагать, что информационное поле никем не управляется. Журналисты поставлены в определенные рамки, в каждом издании существует редакционная политика. Поэтому сейчас мы видим, что великие завоевания демократии начала XX века: свобода прессы, свобода высказываний – очень извращены.

– Как вы оцениваете роль конференции в Лейпциге? Поможет ли она в борьбе за защиту традиционных христианских ценностей?

– Я считаю, что этот форум – мобилизация, как сказал редактор журнала «Ирген Эглессер», молчаливого большинства, которое пока еще в сомнениях, стоит ли выражать свое мнение, как донести его до власти и добиться того, чтобы оно учитывалось, а не игнорировалось. И думаю, что это совершенно новый этап в борьбе идей в Европе, потому что за всеми революциями всегда стояла борьба идей, серьезная идеологическая дискуссия. И будет очень грустно, если эта дискуссия будет табуирована в Европе. Все-таки Европа для нас, постсоветских интеллектуалов, всегда служила примером. И я неслучайно горько пошутила, что никогда не думала, что русская будет защищать свободу слова и прессы в Европе.

– Вместе с тем, для того чтобы акцептировать альтернативную точку зрения, нужно что-то поменять и в менталитете людей.

– Да, и это серьезно. В «Апокалипсисе» есть такой термин «теплохладное», то есть не горячее и не холодное отношение, а такое равнодушное, нейтральное отношение ко всем категориям, которые в течение всей человеческой культуры разделяла грань между добром и злом. Потому что если нет разницы между грехом и добродетелью, добром и злом, нет ценностей, за которые стоит отдавать жизнь, – это конец. Это философия конца истории. И люди на уровне интуиции это понимают, но не могут пока сформулировать и высказать это.

«Ошибкой США является стремление навязывать свои ценности другим странам».

Те смельчаки – к примеру, сотрудники журнала Compact, – которые начинают объединять людей и формулировать, высказывать все эти мысли вслух, делают большое дело.

Александр Соркин,

радио «Голос России»,

24.11.2013

Запад против Запада. Цензура, мультикультурализм и их противники

– Толерантность – это, прежде всего, культура. Если вам не нравятся идеология или взгляды человека, вы не идете громить его квартиру и не начинаете драться, но это не значит, что вы не отстаиваете свою позицию, что вы просто равнодушны. Будь так, не могли бы существовать ни вера, ни что-либо еще из того, что мы считаем ценностью.

Но современное понимание толерантности основано на постмодернистском тезисе, в соответствии с которым вы равнодушно должны относиться и к греху, и к добродетели. Этот тезис сегодня превращен в этическую матрицу современной европейской жизни. Я против толерантности, интерпретированной в таком ключе.

Если же толерантность понимается как элемент культуры поведения – смирение перед тем, что есть другие взгляды и спокойная неагрессивная полемика с ними – тогда я не имею против нее ничего против.

– То есть на Ваш взгляд, стоило бы существенным образом переопределить понятие толерантности?

– Конечно. Прежде, чем что-то обсуждать, нужно определиться с терминами – как в науке: должно быть ясно, что мы понимаем под тем или иным выражением. Сейчас под толерантностью на западе понимается пресловутый постмодернистский тезис, вытекающий из полного равнодушия к проблемам добра и зла, греха и добродетели, красоты и уродства – из гибельного смешения всего и вся. Для православных именно из этого рождается Князь тьмы. В третьей главе Откровения – в Наставлении Лаодикийской церкви – есть фраза: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих».

– Наблюдая изнутри европейского контекста, можете ли Вы зафиксировать какие-то тренды, противостоящие тому кругу явлений, которые ассоциируют с концепцией толерантности?

– Конечно. Сейчас в связи с тем, что особенно сильно обнажился этот натиск постмодернизма на традиционные ценности, произошла определенная мобилизация консервативных воззрений, защитников традиции. Это совершенно очевидно для Франции, настолько, что в этой части меняется даже отношение к России. Несмотря на истерику прессы, все консерваторы сейчас стали очень лояльно относиться к России, потому что для них она государство, на уровне парламента и президента открыто защищающее традиционные ценности. Сейчас обнажилась та борьба, которая ранее представляла собой «невидимую брань», потом стала видимой, но при достаточно пассивном и недоуменном отношении консерваторов к происходящему, а сейчас всё – произошла мобилизация. Во Франции я это ощущаю очень остро. Все больше людей заявляют о неприятии толерантности и мультикультурализма открыто. Постмодернисты оказались даже в каком-то смысле маргинализированы.

– Можно ли утверждать, что в данной ситуации Россия становится своего рода оплотом европейских ценностей?

– Абсолютно верно. Хоть это и звучит парадоксально для наших воинствующих западников. Никакой дилеммы «России и Европы» сейчас нет, сейчас есть дилемма консервативной, традиционалистской – в лучшем смысле этого слова, а не в смысле какой-то архаики – Европы, и Европы постмодернистской. И здесь Россия вместе с консервативной Европой против Европы постмодернистской. Это совершенно четко прослеживается.

Tass-analytics.com,

23.04.2014

«Никогда не думала, что буду в самой Европе защищать её же демократические ценности»

О событиях прошедшего года рассказывает общественный деятель, доктор исторических наук Наталия Алексеевна Нарочницкая.

– Наталия Алексеевна, уходящий год запомнится многими событиями, как в российской, так и в международной жизни. События вокруг Сирии, Украины… Не затерялась в этом ряду и необычайная политическая активность, массовые демонстрации по поводу законов об однополых браках. Возглавляемый вами Институт демократии и сотрудничества (ИДС) активно откликался на все эти события, проводил круглые столы, участвовал в организации конференций в стенах парламента Франции, в европейской штаб-квартире ООН в Женеве… Насколько слышен в европейских столицах ваш голос?

– Институт демократии и сотрудничества оказался на самой раскаленной грани общемировой дискуссии. Мир, христианская цивилизация встречают новый 2014 год крайним политическим и нравственным напряжением. Горит Ближний Восток, грозя залить кровью не только регион, но и мир с его «толерантностью», там остро стоит вопрос о судьбе христиан и самого христианства. На глазах капитулирует, сдается перед натиском «прогресса» Европа, родившая исполинскую культуру, пронизанную нравственным нервом, бьющимся в треугольнике: свобода воли, соблазны зла и завет Добра… На этом фоне Евросоюз, закрыв глаза на системный кризис собственной либеральной идеологии в политике, экономике, финансах и ценностях, предпринимает очередной «Дранг нах Остен»…

Институт откликается на весь широчайший спектр самых животрепещущих тем – от Сирии до традиционных ценностей в контексте идеологии прав человека. И определенные успехи есть. Нас заметили, постоянно приглашают на телеканал «Франс-24» на часовые дебаты. Не хочу обольщаться, но вот еще год назад была я с визитом у внешнеполитического советника президента Франции, и он хорошо осведомлен о нашей работе.

Институт действует уже 5 лет, и открываются перспективы уже тесного взаимодействия гражданского общества России и Франции, тем более что появились те поля, где много можно сделать вместе, и есть взаимная заинтересованность друг в друге.

Поступает всё больше приглашений участвовать в качестве партнёров в различных конференциях или форумах, организованных другими общественными, политическими движениями (мы в партийных не участвуем, естественно). И это серьёзные мероприятия. Получается у нас и организация конференций по актуальным темам в стенах парламента Франции – Национального собрания. А для этого нужно политическое спонсорство депутата. И поскольку мы всегда имеем поддержку кого-либо из депутатов, хотя не имели давних знакомств и личных связей, – это говорит о том, что нас уважают, нас знают и готовы сотрудничать.

Вот, например, мы с партнерами провели конференцию «Геополитика Кавказа». Это вам не бесконечные маргинальные встречи, которые какой-нибудь «Хьюман Райтс Вотч» устраивает, привозя «деятелей» типа Закаева, которые – и это уже понимают на Западе – не отражают никакой кавказской реальности. Мы привезли из академического сообщества самого Северного Кавказа ректора и профессора из двух университетов, которые так блестяще выступили, что я преисполнялась гордостью за свою страну. Они цитировали и Тойнби, и Соловьёва, и западных исследователей, т. е. продемонстрировали широту мышления, панорамный взгляд. Не было ни политического доктринёрства, ни верноподданнических реверансов в адрес официальной политики Москвы. Это были настоящие академические выступления. На конференции выступали ведущие кавказоведы Франции, эксперты из других европейских стран, присутствовало несколько послов.

В парламенте Франции в июне была проведена большая конференция на тему собственно отношений России и Европы. Здесь было около трёхсот человек. Выступали и профессора из Сорбонны и других университетов, и представители консервативных организаций, и сотрудники европейских структур, из социального комитета ЕС. Конечно, к нам, это надо признать, гораздо более сочувственно относятся правоконсервативные силы. От левых, либертаристских – нам не стоит ждать сочувствия и понимания. Они перекодировали свои околокоммунистические представления в леволиберальные клише, но подхватили идею глобалистского единого мира, где индивид – гражданин мира, освобождённый от связей со своим Отечеством.

Задача Института – напрямую соединить в дискуссии два гражданских общества и два экспертных сообщества. Конечно, к нам ходят люди с активной позицией, которые читают газеты, следят за мировой политикой – это не обыватель, которого ничего не интересует, кроме покупки нового автомобиля или пылесоса. Недавно наш юбилейный круглый стол почтил посещением и выбрал местом для презентации своей новой книги Жан-Пьер Шевенман – старейшина французской политики, один из создателей социалистической партии, занимавший министерские посты у Миттерана. Это очень уважаемый социалист с широчайшим мышлением, который в отличие от нынешних соединяет в себе (это очень близко нам) идеи социального государства с консервативными идеями во всех областях. Его мировоззрение, широта мышления, образованность породили и определённую политическую позицию: он осудил позицию Запада и Брюсселя и во время североафриканских революций, и по Ираку, и то, что сейчас в Сирии происходит.

На этом вечере один из довольно крупных экономических и военных аналитиков, возглавляющий консалтинговую компанию, поблагодарил ИДС за его «абсолютно свободную от табу трибуну, открытую для обсуждения любых тем и высказываний, а это во Франции уже стало редкостью. И поэтому для многих это глоток живого, чистого воздуха…».

– ИДС провел также круглый стол «Защита семьи и прав ребенка – совместная борьба России и Европы», активно участвовал в дискуссиях на эту тему на других площадках. Что можно сказать по этому поводу сейчас, накануне семейных праздников – Нового года и Рождества?

– На самом деле, внимание к упомянутой теме – это лишь вершина айсберга, поскольку речь идет, прежде всего, о невиданном наступлении на христианство, на традиционные ценности, рождённые христианской картиной мира, христианскими представлениями о грехе и добродетели, о красоте и уродстве… Великая европейская культура, безусловно, была христианской. И если, как сейчас говорят, всё относительно, то тогда зачем шекспировская Лукреция покончила с собой, обесчещенная Тарквинием, к чему монологи Гамлета и Макбета, если нет грани между добром и злом, грехом и добродетелью, зачем мучения Раскольникова?.. Сегодняшний европейский этап – это не просто победное шествие греха, а это уже новое качество, начало периода, когда грех претендует быть объявленным равным добродетели. Ведь грехи у человека были, как известно, всегда, ещё в Ветхом Завете все сегодняшние перечислены. Но никогда ещё грех не претендовал на то, чтобы быть объявленным равночестным добродетели.

– В одном из ваших выступлений встречается даже новый термин – «политический гомосексуализм». Точно сказано…

– Термин этот придумали мы с Джоном Локлендом – моим заместителем по Институту демократии и сотрудничества, необычайно образованным человеком, философом и ярким публицистом, регулярно писавшем для «Таймс», «Спектейтор», «Гардиан». Джон преподавал в Оксфорде, выводил студентов на протесты против бомбежек Белграда, он автор нескольких книг. Убеждённый, глубоко верующий католик, он ходил пешком паломником в Сантьяго-де-Компостела. Побывал и в нашей Оптиной Пустыни…

Так вот, мы решили, что нужно как-то охарактеризовать саму идеологию. Дело в том, что во всей этой кампании за однополые браки тон задают вовсе не сами гомосексуалисты, большинству из которых юридическое уравнивание их союзов с семьей и браком совсем не нужны. Им нужны только некие юридические нормы, регулирующие имущественные отношения между ними, наследственные дела. Такие законы давно уже в европейских странах есть. Поэтому речь идёт вовсе не об их правах. Речь идет о воинствующей постмодернистской идеологии современной либертаристской элиты Западной Европы и Америки, в русле которой провозглашается полная освобождённость индивида от любого традиционного порядка вещей, будь то религиозного, национального, государственного, исторического, а теперь уже и биологического, то есть – Богом данной природы. Человек, как они пропагандируют, волен осуществить любые побуждения своей плоти и гордыни.

Это страшный вызов человеческой цивилизации. И поэтому мы назвали это «политическим гомосексуализмом». Застрельщиками этой кампании являются отнюдь не обычные представители меньшинств, а люди, исповедующие абсолютно революционную идеологию воинствующего эгалитаризма – то есть уравнивания греха и добродетели, всего и вся. Перед ним выглядят наивными и незавершенными даже эгалитаризм и уравнительность советского коммунизма, который реализовывался в основном в материальной сфере, в области, связанной с мечтой о справедливом распределении материальных благ.

– Но, тем не менее, как сообщили СМИ, недавно в Лейпциге, перед международной конференцией «За будущее семьи. Грозит ли исчезновение европейским народам?», организованной немецким журналом Compact Magazine и Институтом демократии и сотрудничества, вас именно какой-то представитель ЛГБТ пытался пнуть…

Там было трудно разобрать, кто есть кто. Перед зданием, где проводилась конференция, нас встретила очень агрессивно настроенная толпа, весьма многочисленная и организованная. Это, судя по всему, не было стихийным митингом, о возможности которого нас предупреждали. Они готовились, даже на станциях метро распространяли объявления с ложным адресом. Они заблокировали трамвайную остановку, приехавшие на конференцию не могли выйти из вагона, а также подъезд автомашин в нескольких сотнях метров, поэтому корреспонденты были вынуждены тащить на себе свои камеры и штативы, в том числе и наш журналист. И они не давали нам войти в здание.

Над этой толпой развевались радужные знамёна ЛГБТ, они громко били ложками в кастрюли. Когда я подошла, меня тут же окружили, протягивали неприличные предметы в качестве подарка и били у самого уха в кастрюлю ложкой.

– Они уже знали вас?

– Они понимали, что мы участники конференции, идем в зал. И когда мы с Еленой Борисовной Мизулиной, председателем Комитета Госдумы РФ по вопросам семьи, женщин и детей, всё-таки стали пробираться сквозь эту толпу, полиция никакого коридора не сделала. Вообще, что особенно возмутительно – это поведение полиции! Она в любом случае обязана была обеспечить свободный доступ на конференцию, которая была законная, давно была объявлена, никакая не экстремистская. Этого не сделали, хотя полиции нагнали много. Я обратилась по-немецки к их строю: «Помогите нам пройти! Среди нас есть депутаты парламента». Но полицейские даже голову в мою сторону не повернули. А когда мы продирались сквозь эту толпу, то каждая из нас получила по удару ногой в голень…

Они хотели сорвать конференцию, пытались пробраться в зал, но тут уже их не пустили. Так они выстроились вдоль стены здания и колотили по ней жёсткими предметами, палками, создавая дикий шум. Причём махали почему-то и израильскими флагами. Их, оказывается, убедили, что те, кто выступает за традиционную семью, автоматически ненавидят гомосексуалистов, а значит – нацисты.

Я сначала даже не могла понять, причём здесь израильский флаг. Ведь я дочь партизанки, которая пострадала в фашистской тюрьме в том числе и потому, что полгода держала еврейскую семью в подвале собственного дома, хотя сама была уже под подозрением.

Печально то, как реагировала на конференцию пресса. С одной стороны, как сегодня шутят циники, любое упоминание в прессе, кроме некролога, это реклама, т. е. конференцию шумно отпиарили, было очень много комментариев на форумах в немецких газетах и сайтах, я читала их. Но с другой – все статьи в газетах были (за исключением буквально двух, более объективных, не издевательских) на стороне упомянутых, совсем не толерантных борцов за будущий бесполый мир.

– То есть на их стороне и пресса, и правоохранители, и власть.

– Получается так. Хотя речь на конференции шла прежде всего о демографической проблеме Германии и вообще о человечестве и его ценностях. В Германии уже почти 40 лет фиксируется всего лишь 1,3 ребёнка на женщину. Это гораздо меньше, чем сейчас в России. Нация, в общем-то, вымирает. Происходит замещение населения за счет мигрантов. А на конференции никто не собирался вообще обсуждать тему гомосексуализма.

Возмутительно именно то, что сначала тебе в худших традициях черной пропаганды приписывают некие намерения, а потом бросаются с обличениями. Никто, повторю, не собирался поднимать тему гомосексуализма. Казалось бы, наоборот, признавая, что это явление сейчас довольно широко распространяется, тем более надо поддержать традиционную семью, потому что, собственно, её наличие только и позволяет человечеству воспроизводить себя, а нациям – сохраняться в истории.

На конференции выступал и Тило Саррацин – автор нашумевшей книги (его, кстати, вовсе не исключили из партии), и затем у него было взято обширное интервью газетой «Ди Вельт». Он очень спокойно, хотя и бескомпромиссно, говорил, причем ставил именно вопрос демографии.

Но раз вы просто поддерживаете традиционную семью, значит, вы обозначаете разницу. И это уже преступление против «прав человека». Поэтому агрессия нарастает. Что удручает – даже на спокойную дискуссию на эту тему наложено табу. Это означает, что свободы мнений, дискуссий на Западе уже нет. Вспомним, что одно из основополагающих важнейших гражданских и политических прав человека – право на свободу слова, собраний, мнений. Это самое первое поколение прав человека – суть демократии, которая в отличие от общества религиозного с единым философским идеалом должна позволять сосуществовать разным мировоззрениям. Сейчас мы видим рождение нового тоталитаризма либертаристской идеологии, которая, витийствуя о демократии, сама как змея, кусает себя за хвост, подавляя суть демократии. Типично революционное мышление самопровозглашенного вершителем истории меньшинства, которое подавляет «инакомыслие» большинства! Вы имеете право сомневаться в существовании Бога, в значении для человека традиционной семьи, но вы не имеете права сомневаться в том, вредны ли, греховны ли какие-то побуждения у человека… Но человекобожие неизбежно приводит к сатанобожию….

Вывод такой: по главным вселенским вопросам человека и человечества свободы слова сейчас в Европе нет! И я под этим своим суждением, которое у меня сложилось за пять лет работы в Париже, могу подписаться. Одно из немецких изданий процитировало мои слова: «Никогда не думала, что я – постсоветский интеллигент, для которого когда-то примером была Европа, сложившаяся в ней политическая культура и свобода суждений, буду вынуждена именно здесь защищать демократические ценности». Они с ехидцей это подали, но я довольна – так я и сказала.

– А вообще конференция удачно прошла, на ваш взгляд?

– В целом успешно, но! Так затравили, например, некоторых предполагаемых участников, что они сняли своё выступление буквально накануне. Вот Ева Херман – известная тележурналистка, она в своё время вела антифашистскую программу «Выскажись против нацизма» – некоторое время назад начала выступать с критикой семейной политики Германии и представила анализ, что в стране никак не поощряется рождение детей и семейная роль женщины. Да, строятся детские садики, но никакой пропаганды семьи и традиционных семейных ценностей вообще нет, наоборот, ведется антипропаганда. Так, Еву Херман просто затравили вплоть до телефонных звонков с угрозами семье, она потеряла эфир. Она прислала видеообращение, где сказала, что не хочет снова оказаться в той грязи, в которую её опять опрокинет пресса, она боится за свою семью. Вот до чего дошло.

Одним словом, тенденция тревожная. Хотя были и поддерживающие комментарии немцев к статьям в прессе. Но самое печальное – это уже сформировавшееся мировоззрение немалой части современного общества. Видно, что обычные защитники уравнивания всего и вся искренне не понимают даже, как можно быть «против свободы» и «прогресса», быть столь отсталыми… Точно так же, как наше абсолютно преобладающее в стране консервативное население с трудом может понять, как можно всерьёз считать однополые союзы и настоящую семью равноценными. Здесь уже расхождение идёт на уровне мировоззрения, на уровне картины мира, смысла бытия. Немалая часть молодежи, тотально обработанная либеральной прессой, искренне верит в то, что они выступают за что-то хорошее и прогрессивное. Европа совершает самоубийство…

Почему во Франции такая битва была из-за пресловутого закона? Дело в том, что здесь усыновление разрешено только в семью, и приравнивание однополых союзов к традиционной семье, к браку автоматически означает право на усыновление. Против же усыновления однополыми союзами выступает подавляющее большинство французов. Хотя против однополых браков без права усыновления мнения разделились почти пополам, больше все же против. Однако масштабы протестов против усыновления детей однополыми парами поразили всех.

В атеизированной Франции гордятся «завоеванием» Французской революции – полным отделением Церкви от государства. Причем Церковь тут отделена не только от государства, но и от общества, она боится возвысить свой голос: епископ Парижа может только молча идти в рядах демонстрантов, но высказаться даже на радио «Нотр-Дам» («Notre Dame») – на католическом радио – боится.

Вообще скажу – надо посочувствовать католической церкви, на которую европейские либералы уже давно обрушивают грязь, лишь стоит ей чуточку открыть уста. Мы помним, какая у нас в России поднялась омерзительная кампания, всплеск антицерковной ненависти и христофобии в связи со скандалом «Пусси райот», но всё равно нам далеко до Франции. Одно из моих потрясений, когда я начала плотно работать с экспертами, с академическим сообществом этой страны, это атеизм и философская левизна французского образованного слоя. Хотя у них не было, как у нас в советские годы, принудительного атеизма, сделал свое дело богоборческий дух Французской революции, который скрыт в советских учебниках, а он-то и был главным. Большевики были всего лишь эпигонами – вот уж не Европе ставить нам в вину «тоталитаризм и большевизм»! Якобинцы сбивали кресты с могильных памятников, были разрушены почти все часовни и домовые церкви во всех замках. Были страшные надругательства, громили алтари и т. д. Папский дворец в Авиньоне разрушили: изнутри всё было разграблено и сожжено, содраны фрески и убранство.

Знаете, мы всё время жалуемся на состояние прав человека у нас и справедливо жалуемся на состояние судов и многих сфер, и нужно за их оздоровление бороться, но там тоже далеко не всё в порядке. Вот ситуация с правами христиан: христианин не может спокойно высказывать суждения, которые прямо вытекают из христианского вероучения и его системы ценностей, ему затыкают рот и кричат, что это оскорбляет других. Такие явления, а уже не просто симптомы, сплошь и рядом на Западе. Давно известно, что в США во многих штатах уже не поздравляют с Рождеством и запрещают в некоторых учреждениях ставить ёлку. Норвежскую журналистку по требованию мусульман-мигрантов сняли с эфира, потому что на ней было невинное украшение в виде крестика. Но задумайтесь, кого надо было бы одернуть в данном случае за нетолерантность? Ведь на самом деле, требуя такое, эти мусульмане расписались не просто в том, что они исповедуют другую религию, а в том, что для них невыносимо даже видеть символ другой религии! Это же и есть нетолерантность! И это в стране, где их – иноверцев – приняла христианская цивилизация и очень толерантно предоставила им гражданство! Мало того, что им разрешили создать анклав своей цивилизации, так теперь ещё уступают их требованиям, вместо того, чтобы резко призвать к уважению коренной цивилизации.

Проблемы мигрантов и засилье новых национальных меньшинств, в основном тоже мусульманских по вероисповеданию – тяжелейшая проблема для Франции и вообще для Европы. Причина же, в первую очередь, – оскудение веры и дехристианизация самих европейцев. Среди верующих людей со святынями и мигранты бы совершенно иначе себя вели! Однако наложено табу на спокойное, респектабельное обсуждение этой темы, которое могло бы помочь найти какие– то механизмы хотя бы ослабления напряжённости. На любого, заикнувшегося о проблеме даже вполне респектабельно, немедленно навешивается ярлык маргинала, поэтому немногие осмеливаются – никто же не хочет стать персоной нон грата в серьёзной политике.

Вот прошлым летом в южном городке Монтобан кто-то рядом с мечетью на столбе приклеил листок с нарисованными тремя поросячьими головами. Боже мой, как вся Франция возмущалась этим актом неуважения, оскорбления религиозных чувств! Министр внутренних дел призвал найти виновных и примерно наказать, ибо Франция – демократическая страна, и не потерпит такого! А через несколько месяцев в бывшем папском дворце в Авиньоне была устроена художественная выставка, и там, в качестве презентации артистического «я» одного «художника», была инсталляция: распятие в горшке с мочой. Не утихали демонстрации протеста по городу – ноль внимания! Вся пресса встала на защиту «художника» и «свободы артистического самовыражения». Наконец, один человек пришел на эту выставку, из-за пазухи достал молоток и разбил эту инсталляцию, поступив, как настоящий христианин, потому что его долг перед Богом – защитить святыню. Вся пресса и министерство выступили с осуждением этого «акта вандализма» и «наступления на свободу выражения». Вот вам, пожалуйста, двойные стандарты, которые мы видим и в политике. О чём это говорит? Что на самом деле вся постмодернистская идеология, прежде всего – антихристианская. Они готовы отдать Европу кому угодно, но только не сохранять её в лоне христианства.

Однако вдруг произошла мобилизация и консервативной части общества, которая до сих пор полагала возможным, морщась, остаться в стороне. Она внезапно ощутила, что беда-то уже на пороге и стучится в дверь, и что завтра они должны будут записать «родитель № 1» и «родитель № 2», вместо «папа» и «мама» для своих деток, а французы – единственная рожающая пока западноевропейская нация! Они всполошились и вдруг заметили, что есть, оказывается, страна – Россия, которую поливает грязью западная пресса, но которая не сдается и на уровне парламента и своего президента откровенно заявляет о защите ценностей христианства и его опоры – традиционной семьи.

Кстати, Джон Локленд на одном из круглых столов в Италии в своем выступлении проанализировал все поздравительные тексты западных лидеров по случаю избрания нового Папы Франциска – оказалось, что единственное поздравление, в котором содержалась ссылка на христианские ценности, это было поздравление Владимира Путина.

И во Франции начали задумываться: а за что же так травят Россию в прессе? Ведь её травят те же, кто травит их за традиционные ценности. Может, она не так уж и плоха, эта Россия? Может, это обычная страна, естественно, не без греха (что мы не будем отрицать). И мы в своем Институте стали получать письма: спасибо России, её лидеру! Ведь очень важно, чтобы кто– то держал флаг на государственном уровне и говорил то, что говорят наш президент, парламент и что поддерживает подавляющее большинство общества.

Вот сейчас Австралия запретила однополые браки. Они ещё несколько лет назад сделали заявление, что открыты для всех, любой религии и т. д., но страну и цивилизацию, образ жизни в Австралии создали не вы, новые мигранты! Хотите жить у нас? Пожалуйста, но учтите: вы не должны приезжать сюда с намерением воссоздать здесь кусок своей цивилизации, извольте приспособиться к нам, стать такими же, как мы, не вызывать отторжения, вести себя так, как мы.

– Но Австралия – это всё-таки периферия западного мира.

– Конечно, поэтому ей пока это позволяется.

Когда мы в июле проводили круглый стол на тему «Защита семьи и прав ребенка – совместная борьба России и Европы», у нас собралось очень много людей. Была бывший министр жилищного строительства Франции Кристин Бутен, которая пыталась в парламенте как депутат всячески препятствовать закону об однополых браках, также Беатрис Бурж – смелая женщина, она стала своего рода иконой всех протестных манифестаций (это она их организовала и создала организацию, была даже двухмиллионная демонстрация). Прибыли наши депутаты Елена Мизулина и Ольга Баталина. Кстати, они блестяще выступали и там, и в Лейпциге. Наши российские либералы поливают их грязью, но – Боже мой! – как держали себя и Ольга Баталина, и Елена Борисовна Мизулина, доктор юридических наук! Никаких лишних эмоций, никакого политического кликушества, только юридическая сторона дела… Французы записывали аргументацию наших депутатов, я видела, как они конспектировали.

Выступающие французы говорили: у вас свобода слова, вы не позволяете меньшинству топтать ногами то, что свято для большинства…

Характерный момент – как только мы проводим что-то серьёзное, затрагивающее определённый нерв, немедленно на каких-то сайтах появляются ехидные заметки, их это раздражает. Появляется и откровенные измышления, мол, ИДС существует на деньги Кремля, «Газпрома». А «Газпром» ни разу ни копейки не дал. Из госбюджета ни гроша не получаем, только целевые пожертвования бизнес-структур.

– То есть ИДС функционирует на средства бизнесструктур?

– Абсолютно, и ни на какие другие. Хотя, конечно, насочиняли разных мифов и обо мне, будто я там сижу, бездельничаю и вином устрицы запиваю. На самом деле, вы, мои ближайшие коллеги, знаете, какую жизнь я веду, потому что с самого начала поставила условие, что я не переезжаю во Францию и не брошу ни Фонд исторической перспективы, ни свою тогда умирающую, прикованную к постели маму, ни всё, что для меня наиболее дорого. Более того, скажу: наш институт во Франции не является подразделением какой-либо российской общественной организации. Это не корпункт, это самостоятельная европейская НПО, зарегистрированная по закону Франции о некоммерческих ассоциациях аж 1901 года. Работать на постоянной основе там можно, только становясь налогоплательщиком Франции, получив специальную визу с правом работы. У меня обычная виза, по которой нельзя в течение года пробыть больше 180-ти дней, а мне больше и не нужно. И я даже этот лимит не использую до конца. Я живу в Москве, регулярно, раз в месяц приезжаю в Париж, где ИДС устраивает круглые столы и конференции, или, как в этом году, готовим и проводим мероприятия в других европейских странах.

– А что движет бизнес-структурами, которые финансируют деятельность ИДС?

– Вы знаете, бизнес-структуры достаточно понимают в мировой политике и заинтересованы не меньше государства в благоприятном общественном фоне для своей деятельности за рубежом. Поэтому не надо думать, что только какой-то абстрактный монстр – государство заинтересован в понимании России. Я изначально никогда не ставила целью примитивно, всеми правдами и неправдами, защищать какой-то идеализированный имидж. Один из первых семинаров, который мы провели, был посвящен сравнению антикоррупционного законодательства Франции и России, что было совсем не в пользу России! Мы только начали бороться с коррупцией, и понятно, что одними громкими процессами, посадками даже высокопоставленных лиц подобное зло не искоренишь. Нужны десятилетия масштабной веерной политики, о чём нам и сказал французский юрист, член Государственного совета Оливье Форкад, кстати, вполне доброжелательный к нам человек: «Не волнуйтесь, раз начали, значит, добьётесь. В конце 60-х годов во Франции ни один вопрос не решался тем порядком, каким должен решаться в демократическом государстве. Только звонками, взаимными услугами, взятками». Коррумпировано было всё, по его словам, снизу доверху. И 30 лет потребовалось для искоренения, включая жесточайшее законодательство, которое уничтожает будущее чиновника, если он уличён. У нас же, к сожалению, не уничтожает, и он порой всплывает в другом месте, хотя и не всегда. Нужно было сформировать в общественном мнении абсолютную неприемлемость взяточничества для порядочного человека, особенно в политике. 30 лет – для того, чтобы сузить этот грех до частного греха частных лиц, потому что совсем искоренить грешную природу человека мы не можем.

…Вообще об Институте хочется ещё вот что сказать. Я живу в Москве, летаю по всей Европе ночными рейсами. Жизнь напряжённая, реальный график таков, что сегодня надо организовывать, выступать вместе с чешскими учёными на огромной конференции по Мюнхенскому сговору в здании парламента в Праге, а завтра – в Женеве по правам человека и защите христианских меньшинств в Сирии, в присутствии, кстати, Нави Пиллэй, Верховного комиссара ООН по правам человека. Кстати это был огромный успех ИДС, мы сделали то, что могла сделать лишь неправительственная организация – вызвали из сирийской глубинки местных авторитетных глав сирийских общин, представителей сирийских католиков, получили видеообращение муфтия Сирии, пригласили ирландку нобелевскую лауреатку М. Магуайр. И это был большой успех нашего института и ИППО (Императорское православное палестинское общество), поверьте. Мы сделали то, что могла сделать только неправительственная организация, ибо только НПО может инициировать так называемое «параллельное мероприятие» (side event) как часть утвержденной программы сессии Совета ООН по правам человека.

– Хотя ресурсы, штат института, как мы знаем, весьма скромные.

– В ИДС всего шесть человек! В том числе я, мой заместитель – директор исследовательских программ Джон Локленд, директор-менеджер, бухгалтер, еще два сотрудника – сайт на трех языках, оргработа. У нас маленький штат, но я считаю, что этого вполне достаточно, и не хочу ничего увеличивать.

– В 2014 году исполнится 10 лет Фонду исторической перспективы, вашему главному детищу…

– О да, действительно это мое драгоценное! О таком Фонде я мечтала ещё с 90-х годов, но понимала, что не удастся так просто реализовать эти мечты без статуса. И вот я стала депутатом от фракции «Родина» – это был, кстати, на мой взгляд, наиболее яркий период в нашей Думе….

– На «Родину» было столько надежд у всех…

– Да, да… И такая у нас была необычная фракция: 11 кандидатов – докторов наук, и вообще большая часть фракции состояла не из профессиональных чиновников, а просто из профессионалов в своём деле. Вот если из армии – так действительно из армии, если из академической среды – то прямо из неё взят. Я из академического института, никогда нигде не была чиновником.

Я хотела создать аналитический центр с широким спектром анализа, который бы изучал явления современной жизни, будь то экономика, безопасность, внешняя политика, общественное сознание – через призму православного сознания, но чтобы это был светский русский аналитический центр.

– Осуществились ваши задумки?

– Считаю, что осуществились. Посмотрите хотя бы серии книг, изданных в рамках наших издательских программ. А какие сильные и при этом очень разные Интернет-ресурсы Фонда – «Перспективы», «Столетие»! Какие круглые столы и конференции мы проводим! На какой уровень наш Фонд приглашают участвовать, какие темы нам по плечу! Первая мировая война и Великая Отечественная, интерпретация истории, общественное сознание, идеология русского гражданского движения, проблемы демократии и социологии современной России… За этим – огромный труд, эрудиция и панорамное мышление всех наших сотрудников, создателей этих интернет-ресурсов, за этим – годы становления, обретения аудитории и уважения со стороны экспертного и академического сообщества. В наступающем 2014-м будет нам уже 10 лет!

Я счастлива, что постепенно собралась такая замечательная команда сотрудников – вернее, соратников и соработников. Ведь среди нас нет просто исполнителей! Все мы идеологи, и участвуем в самом замысле Фонда. Очень много ярких людей было и в начале, я им благодарна, но постепенно остались люди без экзальтации, готовые терпеливо плести мелкое кружево каждодневной работы на ниве общественного исторического и национального сознания и выработки для каждого из нас и для всех общенациональной повестки дня. Россия должна идти вперед, для нее губительна как изоляция, так и растворение в чуждых проектах. Но успешно двигаться вперед и развиваться можно лишь, если не разрушить смыслообразующее ядро преемственной русской жизни, не забывая, что русские – державообразующий народ, основатель и стержень российского государства. Без русских не будет России!

Мы назвали наш центр «Фондом исторической перспективы», но видеть перспективу можно, только зная ретроспективу, то есть наше прошлое, связуя его с настоящим и будущим в широком мировом контексте идей и событий. Мы исходим из непрерывности нашей истории, не выбрасываем ни одной страницы из неё и стараемся посмотреть на испытания нашей страны, народа с более высокой временной дистанции, когда ты освобождаешься от плена сиюминутных политических пристрастий, насколько это возможно, разумеется. А если говорить о XX веке, столь драматичном, о котором ещё не утихли и долго не утихнут споры, главное, на мой взгляд, – было бы неверным по-прежнему оставаться где-то на одной из сторон.

Надо вспомнить карамзинское: «Всё это нами сотворено, а значит – наше», это повторял выдающийся историк и мой советчик Анатолий Филиппович Смирнов, и я повторяю.

Фонд исторической перспективы всегда, особенно в первую половину деятельности ИДС, оказывал ему огромную концептуальную поддержку. Это тоже входило в мой замысел, ведь нельзя что-то начинать на пустом месте. Это позволило включить в работу европейского института огромное количество умных и профессиональных экспертов-единомышленников, которые связаны с Фондом исторической перспективы. Они приезжали и выступали в Париже и Брюсселе, в Германии и Италии на круглых столах, доносили свои идеи и аргументы и оказывались очень востребованы, потому что у нас очень сильные эксперты– полемисты.

– Однако ваша работа и в ИДС, и в Фонде, конечно, подкосила вашу собственную научную работу…

– Полностью, увы. Я по-настоящему наукой сейчас не занимаюсь. Я базируюсь на том, что ранее написала, продумала, наметила или сделала какие-то заготовки, которые еще даже не опубликованы. Много у меня, конечно, всяких мечтаний, но надо быть реалистом: вряд ли их можно осуществить при таком образе жизни, такой задавленности ненормированным распорядком и дня, и недели, командировками, выступлениями на разные темы. Однако опыт, который приобретаешь в этих дискуссиях, бесценен. Держишь руку на пульсе мировоззрения, которое сейчас развивается в Европе.

– Тем более что мы плохо знаем, как это происходит у них.

Да, и они о нас ничего не знают. Невежество в отношении России повсеместное. Вот впервые мы получили приглашение, и я участвовала во Франции на «Ежегодной трибуне прессы»: в каком-нибудь регионе устраивается огромная двух– или трёхдневная сессия, приезжают ведущие журналисты, местные власти дают зал, и публика приходит. И нас пригласили. Я держала там, можно сказать, удар. В зале было очень много, по-моему, из местного лицея молодых людей, что очень важно. И как раз там было и про «Пусси райот», и про наш закон о семье, и про их законы. Я там открыто сказала, что признаю огромное количество грехов у нашей страны, мне самой не всё нравится. Например, будучи депутатом, голосовала против избирательного законодательства, предсказав, что его всё равно потом скорректируют, и таки сейчас поменяли. Но говорю: тот образ России, который вычитан из местных СМИ – это карикатура, которая не имеет ничего общего с действительностью. Вы же, говорю, наверное, уверены, что любой, кто хоть слово скажет против Путина, тот немедленно в тюрьме оказывается. А знаете ли вы, что у нас по четвергам на ТВ «Поединок» идёт, где оппоненты так атакуют друг друга и власть, что немыслимо во Франции. И это правда. А уж если посмотреть канал «Дождь», то во Франции такого точно никогда в жизни не увидишь. «Пусси райот» посадили не за то, что они пели «Богородица, прогони Путина». (Когда они пели это в других местах, никто их не трогал, они это пели не раз). А за то, что они пытались уравнять церковь, алтарь с клубом. В этом был их сознательный вызов. То, что они Путина не любят, знают все, и на Болотной площади такие злобные и оскорбительные плакаты несли, каких на Западе не увидишь. Мне пришлось и это говорить, поскольку из других источников они узнать это не могли.

– И все же заметно, что в международной политике Россия набирает вес, сыграла важную роль в сирийском конфликте, в остановке удара, который казался неминуемым. Или взять события на Украине… Как вы считаете: сейчас меняется влияние и образ России в мире?

– Я вижу следующее: то, что России удалось предупредить казавшийся уже абсолютно неотвратимым удар по Сирии – это большой успех, который не просто поменял сирийскую ситуацию, удержал мир от взрыва с катастрофическими последствиями вплоть до мировой войны, причем с межрелигиозным измерением. Этот поворот изменил соотношение политических сил, показал, что Россия – великая держава, без которой мир не может взаимодействовать. (Отчасти поэтому так Запад взялся за Украину – реванша хотят, ведь вся польза для Запада в Украине измеряется лишь тем геополитическим вредом, который они мнят нанести России). На Западе политики были просто сражены виртуозной шахматной партией России. Более того, мы сделали это тонко также с точки зрения дипломатии и большой политики. Заметьте, ради спасения ситуации мы же помогли Америке несколько отступить, не потеряв лицо. Они ведь уже сами себя загнали в такой угол, что не знали, как оттуда выбраться… А в итоге Россия обрела огромный авторитет, и позиция европейских стран стала меняться.

Я убеждала всегда своих европейских собеседников, что первой от катастрофы в Сирии пострадает Европа, а не Россия. У России могут быть материальные потери, но крах межконфессионального равновесия во всем регионе и мире ударит прежде всего по Европе. Огромная толпа напившихся крови, возбуждённых фанатиков ринется в Иорданию, в Ливан, в Италию, во Францию – куда угодно, и первой жертвой будет Европа, которая должна осознать, как самоубийственна ее позиция.

…Так что нужно плести своё мелкое кружево. Не надо переоценивать себя, не надо никаких широковещательных кампаний и победных реляций, «встречных планов». Здесь нужно трудиться добросовестно, не терять воли, не ожидать быстрых побед, и результат обязательно будет! Ведь «все должно делаться не быстро и не сразу правильно, чтобы не возгордился слабый человек» – так учил меня когда-то один мудрый батюшка!..

Столетие.ру,

Беседу вел Алексей Тимофеев,

23.12.2013

С гордо поднятой головой. Памяти Борислава Милошевича

Общение с этим человеком с первого знакомства произвело на меня неизгладимое впечатление. Борислав Милошевич был настоящим воином духа и воли. Он обладал редким самообладанием: что бы ни происходило, он продолжал с гордо поднятой головой, с достоинством нести то тяжелое испытание, выдерживать ту клевету и ложь, которые обрушились на его страну, на его род, на его семью. Это достоинство и самообладание очень впечатляли, вызывали громадное уважение к его личности.

В тот 1999 год, когда авиация НАТО бомбила Югославию, мне довелось вместе с Бориславом Милошевичем неоднократно выступать в прессе, участвовать в различных форумах, как-то раз и в Фонде Никиты Михалкова, который предоставил нам тогда возможность провести круглый стол. Мы пытались везде, где только возможно, обращать внимание общества и, прежде всего, наших российских СМИ, тогда почти на 90 % прозападных, на то, что, помимо страшной несправедливости и подлости, эти бомбардировки – еще и грубейшее нарушение международного права, слом международного порядка, ведь бомбы сыпались на суверенное государство, страну-основательницу ООН и подписанта Хельсинского акта, которым гарантировалась территориальная целостность не субъектов федерации, а самой Югославской Федерации.

Борислав Милошевич всегда говорил очень умно, тонко, аргументировано, со знанием мировой геополитики, международного права. Он говорил, не повышая голоса, это был дипломат европейской школы, большая умница, чье слово имело вес.

А дружба наша началась с того апрельского дня 1999-го, когда я пришла к нему, послу Югославии в России, с просьбой дать мне визу, чтобы окольными путями, через болгарские горы, пробраться в блокадный Белград, когда на него падали натовские бомбы. Мне надо было участвовать в международной акции ученых против бомбардировки Югославии. И вот поздно вечером он мне лично вручил эту визу. Мы подняли по рюмке ракии, крепко обнялись. В 7 утра я уже была в Шереметьево, самолет вылетал на Балканы в Софию, откуда уже через горы часов за шесть-восемь можно было добраться до Белграда…

Два брата – Слободан и Борислав Милошевичи – служили одному делу, но это, на мой взгляд, были разные и по своим дарованиям, и по типу личности и психологии люди. Каждый свой потенциал реализовывал в избранной им сфере деятельности. Борислав совершенно не был похож на партийного работника, он имел облик аристократа, это был джентльмен с изысканными манерами, человек начитанный, образованный, наконец, красавец! Опыт прирожденного дипломата сказывался и в том, что он никогда не поддавался эмоциям, которые, конечно, клокотали в нем. Ведь все, что выпало на долю Сербии и ее сынов, остро воспринимающих все беды Родины и исторического сербства, вынести было тяжело… У нас с ним сразу обнаружилась удивительная мировоззренческая близость по всем вопросам, и я очень ценила это общение.

Брат его, Слободан Милошевич, как мы помним, умер в застенке Гаагского трибунала, неосужденный и непобежденный. И, сколько бы ему грехов ни приписывали – мнимых и реальных, кто без них? – свою кончину он встретил достойно. Это была мученическая смерть… Он до конца отстаивал свою правоту, показал несгибаемую волю, не изменил, не пытался облегчить свою судьбу, но повернул свою защиту перед этим неправым судилищем в мощный обвинительный акт крушителям мирового порядка и фарисейству. И ведь ему же не было предоставлено право лечения в России, как он просил. Но почему об этом не кричат, как о деле Магнитского, которому якобы не предоставили должной медицинской помощи? Братья Милошевичи, конечно, были верны друг другу. Зная сербскую традицию, могу сказать, что там сильны семейные родовые отношения, которые поддерживаются, по крайней мере, между 60-ю кланами и семьями, имеющими общие корни. Эта верность семейным традициям, конечно, была очевидна и у Милошевичей.

Борислав выполнил свой долг – свой личный долг перед Родиной, перед судьбой, перед своей семьей и родом, попавшим в жернова истории XX столетия. До нашего знакомства с Бориславом я уже обращалась к сербской теме, даже выступала с грузовика перед американским посольством еще в 1995-м, во время первых авиаударов НАТО по боснийским сербам. Наверное, вниманию ко мне со стороны сербов я обязана и памяти моего отца, историка Алексея Леонтьевича Нарочницкого, – он был иностранным членом Сербской академии наук и искусств, его там очень хорошо знали и любили, он очень много там выступал и писал по международным отношениям времен первого сербского восстания 1804–1813 гг., развернувшегося на фоне грандиозных европейских событий, перемен, наполеоновских войн.

…Как-то через год после моей поездки в Белград Борислав позвонил мне, он был еще послом в Москве, и пригласил зайти. Я захожу, а он встает и зачитывает мне телеграмму, в которой меня официально извещают о том, что югославское правительство награждает меня орденом Югославской звезды, все согласования уже прошли, осталась лишь одно подписание. Однако вскоре началась сербская «бархатная революция», все поменялась, награждение мое где-то затерялось незавершенным… А меня этот жест воюющей и оболганной братской страны очень глубоко тронул…

Помнится, как совсем недавно Борислав Милошевич, великолепный аналитик, выступал с нашей ведущей блестящей балканисткой Еленой Гуськовой на круглом столе по Косово на РТР. И как он умно, тонко, глубоко анализировал геополитический контекст, в котором происходил очередной инцидент на Балканах. Меня с ним очень сближало стремление не только просто крикнуть о несправедливости, а понять, проследить корни происходящего, увидеть за этим некие планы в отношении региона, славянства, сербов, России.

Смерть Борислава – огромная потеря… Мы, русские, потеряли брата, а сербство – своего выдающегося сына… Меня это известие сразило. Очень скорблю…

Конечно, этот человек был еще и связующим Сербию и Россию звеном. Он прожил в России много лет. Борислав великолепно, очень красиво говорил по– русски. В наших беседах у меня сложилось впечатление, что он знал всю нашу литературную классику – от Пушкина и Достоевского до Николая Рубцова.

Высказывался ли он о современных российских реалиях? Здесь, думаю, как раз и проявлялись, даже когда он перестал быть послом, дипломатом, его дипломатическое воспитание, внутренний аристократизм, необычайный такт. Хотя, имея дело со мной, он мог быть искренен, зная, что имел дело в то время с ярой оппозиционеркой, которая сама давала беспощадные характеристики внешней политике тогдашней России. Но он не позволял себе никаких резких высказываний. Он мог кивнуть головой в ответ на мои возмущенные речи и суждения, развести руками: ну что ж, понимаю, конечно… В этом проявлялось его уважение к нашему национальному чувству. Ведь он тонко чувствовал, как мне было стыдно за свою Россию, как больно было наблюдать ее нравственное и политическое падение… Но, как говорил Пушкин: «Я могу сколько угодно ругать свое Отечество, но мне очень не нравится, когда это делают иностранцы». Это естественное чувство, как к матери – мы можем ссориться, считать, что она во всем неправа, но, если кто-то чужой оскорбит вашу мать, у вас – только желание защитить. А иное противоестественно.

При европейском лоске манер ему было присуще все ценное, что есть в славянской культуре – уважение к своему дому, к семье, верность роду и Отечеству… И он в нас это тоже берег! Он воспринимал личность, с которой говорит, не просто как индивида, но и как часть целого, которое для этого индивида дорого. Поэтому он никогда не высказывался неуважительно и осуждающе… Но я представляю, что творилось у него в душе, какого он был мнения о внешней политике тогдашнего главы МИД РФ Козырева по отношению к Балканскому кризису, к Сербии. Ведь драма Сербии разыгралась с нашего попустительства и безволия, но никогда мы, русские, не услышали от него ни одного слова осуждения, только в его умных глазах читались горечь и разочарование, боль от бессилия повернуть колесо истории…

Сербы, конечно, потеряли своего выдающегося сына. Драматическая судьба у рода Милошевичей… Она сплелась с драматической историей сербского народа – вот уж воистину единство судьбы личности и нации.

Мы с Бориславом встречались, обедали с его женой Миланкой и сыном. Сын Святозар – интеллектуальный, начитанный и очень печальный юноша с тонкой душой, которую глубоко ранила бесстыдная травля сербства, сербского народа, его семьи… Видно было, что для него мир идеалов был попран… Но в Бориславе Милошевиче надломленности не было, это был не мальчик, но Муж! Только в глазах его виделась грусть, он прекрасно понимал, что мы на нашем веку торжество справедливости вряд ли увидим.

Но в его взоре всегда была и абсолютно непреклонная воля – независимо от того, что все, казалось, против нас, нужно отстаивать правое дело. Потому что не в силе Бог, а в правде.

Столетие. ру,

18.02.2013

Больше союзников!

В мире идёт борьба за сферы влияния, за более благоприятные условия во внешней политике, в экономике. А Россия вдобавок слишком велика, чтобы не вызывать к себе какого-то нездорового интереса. Та же Европа, даже построив свой маленький рай на земле, до сих пор не избавилась от чувства неуверенности перед нашей огромностью, нашей способностью восставать из руин в трудные времена. Впрочем, ещё Пушкин писал, что «Европа в отношении России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна».

Мы заинтересованы в том, чтобы наших соседей не втягивали в какие-то чуждые им союзы. Взять Украину. Бжезинский давно писал, что надо бросить все силы на то, чтобы оторвать Украину от России. Никакого улучшения от ассоциации с ЕС Украина не получит. Напротив, она будет закабалена, будет вынуждена присоединиться к европейскому юридическому пространству, в том числе легализовать гомосексуальные браки. Она потеряет огромные доходы от торговли с нами, разрушит свою экономику и превратится в задворки Европы.

Разумеется, дружба – вещь небесплатная. Мы ведь и в обычной жизни дорогим и близким нам людям делаем подарки, снисходительно относимся к их недостаткам. Так и в геополитике. За безопасность по периметру своих границ надо платить. И за доброе отношение к себе в мире тоже. Китай, Америка, Евросоюз и даже маленький Израиль тратят колоссальные деньги на создание в других странах своих групп влияния.

Разве можно переоценить значение российского союза с той же Белоруссией? Ведь мы имеем на западе своего рода буфер, дружественную страну, с которой можем вести общий бизнес, тесно сотрудничать в военном плане. Это дорогого стоит… Нужен нам и Евразийский союз. Причём, в отличие от Евросоюза, это гибкая конструкция, а вовсе не новый СССР. Евразийский проект очень уважителен по отношению к его участникам, никто не принуждает их радикально менять внутреннюю политику, отказываться от своих цивилизационных основ. Все решения принимаются единогласно, каждое государство имеет право вето.

Конечно, России не надо стремиться втянуть в свою орбиту всех подряд. Но веер возможностей у нас огромный. Помимо ближайших соседей надо помнить и про Китай, и про Индию, и про исламский мир, который становится всё сильнее, и про Латинскую Америку. Симпатии к нам на Кубе, в Венесуэле, в Мексике – тоже наш плюс…

Надо вспомнить всё лучшее из советского опыта, когда на нас ориентировалась едва ли не половина человечества. Происходило это не только потому, что мы кому-то платили, строили плотины и т. д. Главное, что мы вели себя как самодостаточная, уверенная в себе держава. И если снова будем таковой – страной без завышенной самооценки, но и без упаднических настроений, – тогда нас гораздо больше будут уважать.

www.aif.ru,

03.12.2013

Content

Наталия Нарочницкая
Сосредоточение России. Битва за русский мир

«У меня нет никаких иллюзий…»

Часть I. Россия сосредотачивается?

Свобода – категория глубоко христианская

О русской истории и русском мире

Об особой ответственности историков

Ярость благородная

«Россия защищала результаты своей многовековой истории»

Миф № 1. России не стоило ввязываться в эту войну

Миф № 2. Действия России были обусловлены только геополитикой

Миф № 3. России следовало принять сторону не Антанты, а Германии

Миф № 4. Россия воевала неудачно

Миф № 5. Россия потерпела поражение

Резюме

«Не надо стыдиться своей истории!»

Пора заняться историей?

Незавершенность российских реформ. Ретроспектива и перспектива

Кошки на сцене

«Не запрещайте нам называть себя русскими…»

Гости или хозяева?

Нужно создать русское гражданское движение

О выставке «Православная Русь. Романовы»

«Несвятые святые»: о церкви без приторного умиления и ненужного назидания

Он был таким русским!

Ювенальная юстиция, которую нам предлагают ввести…

«Нельзя объяснить слепому, что здесь темно»

Часть II. Вместе мы будем сильнее

Демократия XXI века: перерождение смыслов и ценностей

Размышления о дилемме «Россия и Европа»

О геополитической обстановке в мире

За что же нас не любят

В Сирии развязана борьба всех против всех

«Отказ от удара по Сирии мог быть срежиссирован»

«Вместе мы будем сильнее…»

Греки не хотят быть немцами. Заметки о современной Греции

Храм как символ свободы

Россия и Украина не должны стучаться в Европу как бедные родственники!

Хочется воскликнуть, как Суворов: «Я – русский, какой восторг!»

Победа – опорный пункт нашего национального самосознания

«Французы ценят нашу инаковость»

Агрессия со стороны политического гомосексуализма нарастает

Запад против Запада. Цензура, мультикультурализм и их противники

«Никогда не думала, что буду в самой Европе защищать её же демократические ценности»

С гордо поднятой головой. Памяти Борислава Милошевича

Больше союзников!