Виталий Дмитриевич Гладкий

Тень Торквемады

Вместо предисловия

В году 6815 от сотворения мира привезли в Новгород калики заморские на 18 набойных насадах несметное множество золотой казны, жемчуга и камения драгоценные, чем поклонились князю Юрью, владыке и всем людям. Затем мореходные странники пожаловались встречавшим на всю неправду князя галлов и папы.

Из Новгородской летописи XIV века

Пролог. Хольмгард, 1307 год

Море было спокойное и ярко-синее, как высоко ценимый аристократами и купечеством рытый венецианский бархат. Неяркое северное солнце стояло в зените, и его лучи, отражаясь от гребешков небольших волн, разукрасили борта парусного судна разноцветными солнечными зайчиками. На палубе, неподалеку от шлюпки, расположился капитан — высокий костистый датчанин — и философски созерцал открывающиеся перед ним морские дали. Он сидел на удобном раскладывающемся стуле со спинкой и меланхолично прихлебывал подогретое вино со специями — несмотря на ясный солнечный день, воздух над Балтикой был стылым, и промозглая сырость заползала за ворот, вызывая неприятный озноб.

Корабль, которым командовал датчанин, явно не принадлежал к торговым. В его обводах отчетливо просматривалось влияние боевых судов викингов — стремительных, быстроходных, опасных, как змея перед броском. Корабль имел обшивку внакрой, резко скошенный форштевень и навесной руль. Мачта стояла посередине и удерживалась вантами, а рей, опускавшийся на палубу, нес большой прямоугольный парус. Клотик мачты венчал крест. На брусе форштевня был закреплен треугольный помост с зубцами — для стрелков. Боевая палуба занимала около половины длины судна и поднималась над основным корпусом на стойках. Форштевень и ахтерштевень украшали резные морды вепрей со вставленными в глазницы кусками прозрачного хрусталя и огромными клыками. Фигуры окрасили в темно-красный цвет, и на этом фоне желтовато-белые моржовые клыки производили жуткое впечатление. Казалось, что звери были живыми.

Корабль был флагманом эскадры витальеров — пиратов Балтийского моря. В кильватере флагмана тянулись еще семь быстроходных судов, и весь этот хищный строй готов был в любой момент прибавить прыти и ринуться на брюхатые, тяжелогруженые посудины ганзейских купцов. Они находились где-то впереди по курсу и пока прятались у горизонта в легкой туманной дымке. Предводитель витальеров это точно знал, благо, шпионы пиратов сидели в каждом порту Северной Европы, поэтому матрос в «вороньем гнезде», закрепленном на мачте чуть выше рея, всматривался вдаль до рези в глазах.

Пиратство в Балтийском и Северном морях началось с так называемого «берегового права», которым издавна пользовалось население морских побережий. Согласно этому неписаному, но узаконенному обычаю, любой человек, нашедший предметы, выброшенные морем на берег, автоматически становился их владельцем. «Береговое право» распространялось также на потерпевшие крушение и выброшенные на берег корабли. Неудивительно, что многие береговые жители легко поддавались искушению слегка «помочь» Провидению — например, немного сместить буй или погасить сигнальный огонь, чтобы гонимый ветром корабль наскочил на риф или сел на мель. Так прибрежные жители превращались в разбойников, грабителей и убийц.

Потерпевших кораблекрушение не только не спасали от верной смерти, но, наоборот, убивали без всякой пощады (если несчастным удавалось доплыть до спасительного берега), чтобы затем обобрать их трупы (по «береговому праву» человек мог считать найденную на берегу вещь своей собственностью лишь в случае, если после кораблекрушения никто не уцелел). Так прятались концы в воду, а мертвые, как известно, не кусаются.

От разбоя берегового до разбоя морского оставался всего один шаг, который и был сделан в пору раннего Средневековья, когда начался стремительный рост морской торговли. Около середины XII века крупнейшие торговые и портовые города Северного и Балтийского морей во главе с Любеком и Бременом объединились в торгово-военный союз — Ганзу[1]. С тех пор на виду у береговых пиратов стало проплывать все больше высокобортных ганзейских коггов[2], нагруженных дорогими товарами. И начались нападения на ганзейские корабли, становившиеся все более частыми и дерзкими.

Самой дурной славой среди морских разбойников Северного и Балтийского морей пользовались так называемые «братья-витальеры», или «виталийские братья». Своей базой пираты избрали остров Готланд, где было много удобных для стоянок мест. Из-за морских разбойников ганзейцам пришлось держать на каждом торговом корабле вооруженную охрану, состоявшую из вооруженных арбалетами наемных солдат, услуги которых стоили немалых денег.

Но весьма поднаторевших в деле морского разбоя витальеров ничто не останавливало. Их корабли превосходили по скорости и маневренности неуклюжие ганзейские когги. Тех, кто отказывался сдаться и не погибал при абордаже, пираты безжалостно выбрасывали за борт. Но и купцы не церемонились с морскими разбойниками, попавшими к ним в плен. Пленных витальеров заковывали в цепи или заталкивали в сельдяные бочки, чтобы привезти на берег, судить и казнить.

Эскадра Ханса Стурре (так звали предводителя морских разбойников) была одной из самых многочисленных. И удачливых. Когда появлялся его флагманский корабль с ужасными украшениями в виде голов вепря, которые были видны издалека, капитаны ганзейских судов предпочитали не вступать в бой с витальерами, а прятались в ближайшую гавань, под защиту воинского гарнизона. Поэтому Ханс Стурре старался нападать на купеческие караваны в открытом море, где невозможно спастись бегством.

Сегодня капитан ждал удачу. Ему донесли, что десять ганзейских судов идут по любимому маршруту витальеров. А в их трюмах находятся ценные атласные и парчовые ткани, серебряная посуда и — самое главное! — дорогие фряжские вина[3]. Ханс Стурре не привык отказывать себе ни в чем, и хорошее вино было его простительной слабостью.

То, что по численности ганзейцы превосходили его эскадру, предводителя разбойников не смущало. У пиратов была своя тактика. Они всегда нападали внезапно и молниеносно брали ганзейские корабли на абордаж. Исход боя решался в рукопашной схватке на борту судна. Захватив когг, пираты перегружали добычу на свои быстрые, маневренные посудины с неглубокой осадкой и преспокойно уходили от преследования на прибрежное мелководье и в устья рек.

— Капитан! Слева по курсу «гусыни»! — закричал впередсмотрящий матрос.

«Гусынями» пираты называли когги — тяжелые и неповоротливые купеческие корабли.

— Сколько их?! — крикнул в ответ предводитель морских разбойников.

Матрос, сидевший в «вороньем гнезде», надолго умолк. Он был неграмотным и плохо знал счет, поэтому боялся ошибиться. Ведь за такую ошибку недолго и за бортом оказаться — капитан был крут и спуску своим сорвиголовам не давал.

— Три кулака и четвертый с рожками! — наконец ответил матрос, для большей убедительности продемонстрировав свои слова с помощью жестов.

Три кулака — это пятнадцать пальцев, кулак с рожками — пять пальцев минус два, равняется трем… итого восемнадцать судов, быстро сосчитал Ханс Стурре. Не многовато ли для его эскадры? И почему количество купцов не совпадает со сведениями, которые добыли его шпионы в «винном погребе»?

— Капитан, нам с таким количеством судов не совладать, — с тревогой сказал Большой Олаф, штурман флагмана пиратской эскадры; он уже вооружился моргенштерном — тяжелой дубиной с металлическими шипами и надел на свою круглую башку шлем, похожий на котел.

— Боишься?

— Не то, чтобы… но, может, оставим этот караван в покое? Он у нас не первый и не последний.

Капитан немного подумал, а затем обратился к матросу в «вороньем гнезде»:

— Эй, Вонючка Нильс! Присмотрись внимательней, нет ли среди купцов кораблей охраны?

— Капитан, в караване почти все «гусыни»! — ответил впередсмотрящий. — Жирные! Еле ползут.

— И ты хочешь, чтобы мы упустили удачу, которая сама плывет нам в руки? — насмешливо поинтересовался Ханс Стурре у своего помощника.

Тот покаянно опустил голову и развел руками: мол, ты капитан, тебе и решать.

— Если мы возьмем их на меч, — а возьмем точно! — то надолго обеспечим свое благополучие, — продолжил предводитель морских разбойников. — Что касается количества… так ведь и мы чего-то стоим. И потом, я не думаю, что на этих купцах слишком много воинов, способных хорошо владеть оружием. (Матросы не в счет; среди них есть лишь мастера ножевого боя, не более того.) Ганзейцы чересчур прижимисты, они не очень охотно тратятся на охрану. Нас будет гораздо больше.

— Ну, если так…

Недовольно бормоча что-то себе под нос, Большой Олаф отошел в сторону, а капитан решительно дал сигнальному матросу отмашку, чтобы тот передал на остальные корабли приказ готовиться к абордажному бою. Спустя считаные мгновения на палубах началось столпотворение: витальеры облачались в панцири и вооружались, абордажные команды готовили веревки с крючьями, чтобы зацепиться за суда ганзейцев, а лучники, которые должны были прикрывать атакующих товарищей, натягивали тетивы на свои дальнобойные английские луки и придирчиво отбирали стрелы. Ведь от точности стрельбы нередко зависел успех разбойного предприятия.

Купеческий караван (скорее эскадра, так как купцы всегда были вооружены) состоял из судов разных размеров и назначений. Кроме посудин большой вместимости — восьми одно- и двухмачтовых коггов, конструктивные особенности которых были хорошо известны витальерам, и двух средиземноморских нефов[4], Ханс Стурре разглядел, что остальные суда представляют собой палубные парусники разных размеров с диковинными для северных широт косыми латинскими парусами. Они тоже были быстрыми в ходу, как и корабли пиратов, но вряд ли могли представлять для морских разбойников какую-либо опасность.

Две эскадры сближались на встречных курсах. Ханс Стурре начал тревожиться — по какой причине ганзейцы не предприняли даже попытки отвернуть в сторону берега, чтобы оторваться от пиратов и уйти под прикрытие какой-нибудь прибрежной крепости? И почему на палубах судов не видно вооруженной охраны? У капитана было острое зрение, и он ясно видел, что вдоль бортов купеческих посудин стоят люди, одетые в коричневые плащи. Однако ни один из них не был вооружен. Неужто это корабли паломников?!

Час от часу не легче… Ханс Стурре почесал в затылке. Если это паломники, то с них взятки гладки. И в трюмах разнокалиберных посудин, скорее всего, лежат не дорогие ткани и серебро, а стоят бочки с сельдью и кули с зерном — для пропитания богомольной братии. Конечно, продовольствие тоже имеет свою цену, но попробуй, всучи его перекупщикам за хорошие деньги. Неужели на этот раз он вытащил пустышку?

«Рыба-ерш агентам из Люнебурга в глотку и якорь под ребро! Бездельники, брехливые дармоеды! Ну, ничего, получат они у меня свои денежки, отсыплю им от своих щедрот…». Ханс Стурре замысловато выругался и снова почесал затылок — что делать, что делать?! Атаковать караван или благоразумно избежать стычки?

Большой Олаф тоже подметил некоторые странности в поведении купцов. Они и вовсе смутили штурмана, но он больше не осмелился приставать к Железному Хансу (так прозывали предводителя морских разбойников) со своими советами. На то и капитан на судне, чтобы самостоятельно принимать решения.

Две эскадры уже настолько сблизились, что можно было различить лица людей на коггах. Стало понятно, что это точно не ганзейские купцы, потому что на мачте флагманского судна развевался Даннеброг — флаг Дании: красное полотнище, перечеркнутое белым крестом. Видимо, это были датские переселенцы, отправившиеся на освоение новых земель. Король Эрик VI пытался возродить величие Дании путем завоевания южного побережья Балтийского моря, поэтому вслед за войсками шли разоренные бесконечными войнами крестьяне, которым терять уже было нечего. На новых землях им выделялись большие участки, и ко всему прочему королевская казна выделяла деньги на покупку хозяйственного инвентаря, посевного материала и животных.

«Что ж, — философски подумал Ханс Стурре, — пусть будут нищие датчане. В конце концов когги тоже стоят немалых денег. А судя по оснастке и внешнему виду, суда добротные, новой постройки».

— Идем на абордаж! — решительно рявкнул Железный Ханс, и узкие корабли витальеров, похожие на гончих псов, вмиг прибавили прыти, а на мачтах взвился флаг витальеров, наводивший ужас на мореплавателей Балтики, — алое полотнище, на котором была изображена черная рука с кривым ножом.

Вскоре борт корабля, которым командовал Ханс Стурре, ударился о борт самого большого флагманского когга, в воздухе зазмеились веревки с крючьями, и спустя короткое время два судна уже составляли единое целое. Рой стрел, выпущенных пиратами, не достиг цели, потому что датчане даже не пытались сопротивляться, а просто спрятались за фальшбортом.

Пираты во главе с капитаном мигом забрались на высокий борт когга и на какой-то миг оцепенели. Молчаливые пассажиры датского судна сбросили свои коричневые накидки, и перед опешившими витальерами встал строй закованных в броню… рыцарей-тамплиеров! Их белые плащи с красным крестом нельзя было спутать ни с какой другой одеждой.

Ханс Стурре невольно поднял глаза и увидел, что на месте Даннеброга теперь полощется на ветру черно-белый флаг рыцарей храма с алым крестом по центру. И это было последнее, что врезалось в память предводителя морских разбойников. Дальше началась дикая рубка — сплошное мельтешение лиц и оружия, которая могла показаться человеку неискушенному страшным ночным кошмаром.

— Боссеан! Боссеан! — Гигант, облаченный в черные доспехи, проревел боевой клич храмовников, и его длинный меч, описав кривую дугу, опустился на голову одного из витальеров.

Голова пирата, защищенная неглубоким стальным шлемом, раскололась, как орех, и первая кровь окропила тщательно выскобленную палубу когга. Вид поверженного товарища вмиг пробудил у витальеров дикую ярость, и они набросились на тамплиеров, как голодные волки на добычу. Никто из них даже не помышлял о том, чтобы покинуть палубу вражеского судна, хотя все знали, какими искусными и опасными бойцами являются храмовники.

Трудно передать словами упоение смертельной схваткой, которое овладевает мужественными людьми в такой момент! На какое-то время и Ханс Стурре поддался эйфории боя — рубил мечом налево и направо, совсем позабыв о своих обязанностях предводителя пиратов. Но когда он схватился с Черным рыцарем, то вдруг понял, что, похоже, на этот раз витальерам победы не видать.

Бойцы оказались под стать друг другу. И тамплиер, и датчанин участвовали в больших сражениях, оба прошли хорошую воинскую выучку. Поэтому дрались они на равных, хотя у Черного рыцаря силенок было побольше. Но Железный Ханс был привычен драться на палубе корабля, которая постоянно убегала из-под ног по причине качки, поэтому шансы рыцаря и витальера на победу уравнялись.

Однако проказнице Фортуне захотелось добавить перцу в финальную часть сражения, и она попросила Эола развязать свой мех, откуда вырвался коварный северный ветер. Он мигом посеял на спокойные волны густую рябь и с силой ударил в борт когга, на котором дрался предводитель витальеров. Палуба наклонилась, и сражающиеся тут же перемешались словно кубики при игре в кости. Ханс Стурре оказался прижатым к борту и, пока бойцы искали противников, чтобы продолжить сражение, вспомнил о своих обязанностях и могучим прыжком перескочил на свой корабль.

— Свистни «отбой»! — крикнул он коренастому боцману в годах, который командовал стрелками.

К сожалению, они оказались бесполезными, так как в мешанине на палубе когга нельзя было определить, где свой, а где чужой.

— Все назад! Уходим! Доставай свою дудку, якорь тебе в печень! — рявкнул Ханс Стурре, потому что боцман был туговат на ухо.

Но свистел он знатно. Набрав побольше воздуха в свою бочкообразную грудь, боцман выдал такую руладу, что ее услышали, наверное, и небеса. Свисток у него был особый, заговоренный. Боцман пользовался им только в двух случаях — во время абордажа и когда при полном штиле нужно было вызвать попутный ветер. Он «высвистывал» ветер мелодичными трелями, повернувшись в ту сторону, откуда ожидалось его появление. Посвистов было строго определенное количество; ими определялась сила ветра и его продолжительность. Но бездумный свист на судне строго карался — по мнению пиратов, это могло привести к непредсказуемым бедам.

Услышав сигнал к отступлению, витальеры посыпались на палубы своих суден, как горох. Они уже были не рады, что ввязались в драку с таким сильным противником, и только гордость заставляла их сражаться до последнего. Поэтому свист боцманской дудки стал для них чем-то вроде звука ангельской трубы, открывающей дорогу в рай.

Однако храмовники не считали, что сражение закончилось, хотя пираты и отступили. Последовала команда Черного рыцаря, и вперед выступили арбалетчики. С отменной слаженностью они начали обстреливать пиратов, да так метко, что привели Ханса Стурре в отчаяние. Но тут вступили в дело стрелки пиратов, и стрелы из мощных английских луков, пробивающих любой панцирь, посеяли среди тамплиеров легкую панику, которая длилась недолго, — прозвучал еще один приказ Черного рыцаря, и над бортами коггов вырос забор из больших щитов-павез.

Теперь лучники пиратов оказались не у дел, но это обстоятельство не очень огорчило Ханса Стурре. Абордажные команды уже рубили канаты, которыми были связаны корабли противников, и предводитель морских разбойников не без оснований надеялся, что свежий северный ветер поможет им оторваться от тихоходной эскадры тамплиеров и спрятаться среди островков, которыми изобиловало Балтийское море.

Но он забыл про остальные суда храмовников. Пока шло абордажное сражение, они потихоньку подтянулись и перекрыли эскадре витальеров путь к отступлению. Однако и это еще была не беда: Ханс Стурре, опытный морской волк, быстро нашел брешь в боевых порядках тамплиеров и направил туда свои корабли.

То, что случилось потом, показалось витальерам адом. Собственно говоря, так оно и было: когги тамплиеров неожиданно начали извергать огненные шары, которые падали на палубы пиратских кораблей и разбивались (потому что оболочка их была глиняной). Из них вытекала вязкая горючая жидкость, которую нельзя было погасить водой, и вскоре все суда витальеров запылали. Присмотревшись, Ханс Стурре понял, что огненные шары метают корабельные баллисты. Однако от этого знания ему легче не стало.

Пираты начали прыгать в воду, пытаясь спастись от огня, хотя знали, что в холодной воде Балтийского моря им долго не продержаться. Но у них теплилась надежда, что рыцари-монахи Ордена Храма проявят к ним милосердие и поднимут на свои корабли.

Увы, надежды пиратов оказались тщетными. Многие из них были ранены и сразу ушли на дно, а тех, кто держался на воде и умолял о помощи, хладнокровно расстреливали из арбалетов стрелки храмовников. Вскоре среди восьми огромных костров, в которых угадывались очертания кораблей, осталась лишь одинокая шлюпка, в которой сидели четверо — Ханс Стурре, боцман, Большой Олаф и Вонючка Нильс.

Востроглазый матрос был еще и большим хитрецом. Он первым сообразил спустить шлюпку на воду и даже набрал достаточное количество матросов для этой затеи, которую они и исполнили, но всех их забрал огненный вихрь, вырвавшийся из-под палубы; вовремя прыгнуть за борт успел только Вонючка Нильс. Вскоре к нему присоединились и остальные трое — матрос понимал, что ему одному со шлюпкой не управиться. А такие здоровяки, как штурман и капитан, могут идти на веслах хоть до самого Реваля.

Но капитан и остатки его команды не спешили браться за весла. Ханс Стурре понуро сидел на банке и с удивлением (как показалось Вонючке Нильсу) рассматривал свои крепкие сухие руки с длинными узловатыми пальцами. Боцман что-то тихо бубнил себе под нос, похоже, молился, а Большой Олаф пытался вылить воду, набравшуюся в компас. Он представлял собой небольшую круглую шкатулку со стеклом, в которой на вертикальной шпильке вращалась магнитная стрелка со шкалой, поделенной на шестнадцать румбов.

Компас был итальянской новинкой. Он достался Большому Олафу два года назад, когда пираты захватили судно купца, торговавшего фряжскими винами. До этого штурман пользовался примитивным устройством, представлявшим собой магнитную стрелку, укрепленную на пробке и опущенную в сосуд с водой. Большой Олаф очень берег свой новый компас, держал его всегда при себе и гордился им, потому что шкатулка было украшена мелкими драгоценными камнями и золотым вензелем.

Вонючка Нильс хотел было спросить, почему никто не садится на весла, но, осмотревшись по сторонам, понуро опустил голову, — бежать было некуда; куда ни глянь, везде высились темные махины коггов, окруживших место гибели пиратской эскадры, и арбалетчики тамплиеров держали их на прицеле. Но не стреляли. Почему?

Этот вопрос задавал себе и Железный Ханс. Он, как и два его главных помощника, уже приготовились умереть, но хотели принять свою участь достойно, как подобает потомкам викингов. Даже Вонючка Нильс проникся их неустрашимостью и сумел подавить в себе животный страх. Стиснув зубы и опустив голову, он ждал последней боли в этой жизни и мысленно просил Одина, чтобы он забрал его в Вальхаллу или хотя бы в Фолькванг — чертог богини Фрейи в Асгарде, пусть даже прислужником.

Высокий борт флагманского когга возник так внезапно, что Вонючка Нильс охнул от неожиданности. Вслед за этим в лодку упала веревочная лестница с деревянными ступенями.

— Поднимайтесь! — послышалась громкая команда, и Вонючка Нильс покорно начал карабкаться по лестнице наверх.

Вслед за ним поднялся и боцман. Но Большой Олаф и капитан словно ничего не слышали и не видели. Они будто закаменели. Тогда вниз полетели арканы, и остальных витальеров подняли на борт когга, как животных, — бесцеремонно и грубо. Искусству владеть веревкой с петлей на конце храмовники научились у сарацин и пользовались арканами не менее ловко, чем их недавние противники в Святой земле.

— Ты капитан, — скорее утвердился в своем мнении, нежели спросил Черный рыцарь, подойдя к Хансу Стурре.

Витальер сумрачно глянул на него и молча кивнул. Он не строил иллюзий насчет своего будущего. Тамплиеры хорошо рассмотрели знамя пиратов на мачтах кораблей его эскадры, поэтому Ханс Стурре знал, что пощады им не будет. Морских разбойников особо не жаловали все народы и во все времена.

Но он ошибался. Следующие слова предводителя рыцарей Тампля вселили в его душу робкую надежду.

— Ты хороший боец, — благожелательно сказал рыцарь. — Грех такого храбреца отправлять на дно, как бессловесную скотину. Я подарю жизнь тебе и твоим товарищам… но при одном условии.

— Если это условие не будет противно нашей части, — дерзко ответил Железный Ханс.

Черный рыцарь одобрительно улыбнулся и ответил:

— Ни в коей мере. Устав рыцарей Храма не одобряет бесчестные поступки…

Фраза прозвучала несколько двусмысленно, но утопающий, как известно, хватается и за соломинку, поэтому предводитель морских разбойников, поколебавшись самую малость, ответил:

— Что ж, если так…

— Значит, мы договорились. Нам нужно, чтобы вы провели нас в озеро Нево[5].

«Неужто они решили воевать с Хольмгардом?![6] — удивленно подумал капитан пиратов и мысленно расхохотался. — Тогда вам, господа рыцари, я не позавидую…».

Витальерам уже приходилось сталкиваться с новгородскими ушкуйниками. На своих небольших, но прочных челнах они время от времени — не очень часто — совершали набеги на свеев и сумь[7]. При попытке отобрать у них добычу ушкуйники бросались на пиратов, как бешеные псы, и редко какой капитан витальеров мог похвастаться победой над новгородцами. Поэтому пираты и ушкуйники старались держать нейтралитет и при встрече меняли курс своих судов во избежание нечаянной стычки.

— Мы согласны, — ответил Ханс Стурре, переглянувшись с другими пленниками. — Но только в том случае, если вы даруете нам свободу.

— Иное и не мыслится, — сказал Черный рыцарь, снимая шлем; он был голубоглаз, русоволос, но лицо его было смуглым. — Свободу вы получите. Полную свободу, — подчеркнул он, холодно блеснув глазами. — Но до этого я потребую от вас беспрекословного подчинения. Такой уговор вас устраивает?

— Да, — нехотя ответил предводитель пиратов.

Он был отнюдь не глупым человеком и понимал, что храмовник может потребовать от них слишком многого. Но это будет потом. А пока они живы, и у них появилась возможность избежать участи пиратов, попавших в плен.

— Когда вы нас отпустите? — спросил Ханс Стурре.

— Мы дадим вам свободу, — с нажимом на слове «свобода» ответил Черный рыцарь, — как только войдем в Нево.

На этом переговоры закончились, и на судах тамплиеров началась уборка, а раненым и увечным стали оказывать медицинскую помощь. Спустя какое-то время, когда место сражения осталось далеко позади, пленникам тоже смазали царапины целительным бальзамом, отчего витальеры приободрились и повеселели, — значит, Черный рыцарь не соврал, они и впрямь получат свободу. А иначе зачем возиться с будущими покойниками?

Варяжское море[8] прошли ночью. Ранним утром на горизонте показался небольшой зеленый остров, издали казавшийся совершенно безлюдным.

— Что это? — спросил Черный рыцарь, прикладывая к глазу длинную латунную трубу.

— Ореховый остров, — ответил Ханс Стурре.

— Он обитаем?

— Нет. Правда, там иногда устраивают временные стоянки рыбацкие артели. Особенно в зимнее время. Остров находится у истока реки, которая впадает в озеро Нево, и разделяет ее на два широких рукава, не замерзающие из-за быстрого течения даже в самые лютые морозы.

— Я вижу на острове людей. Посмотри сам… — Рыцарь передал трубу капитану пиратов. — Осторожно! Не урони!

Ханс Стурре посмотрел в трубу — и едва не вскрикнул от удивления: остров вдруг настолько приблизился, что, казалось, до него можно было дотянуться рукой! Витальер опустил трубу — и остров опять удалился почти к самому горизонту. Чудеса!

— Никаких чудес… — Черный рыцарь словно подслушал мысли пленника. — Всего лишь изобретение одного из братьев Ордена. Внутри трубы находятся увеличительные стекла, которые приближают рассматриваемый объект. Впрочем, непосвященные называют ее «волшебной трубой».

Немного успокоенный объяснением тамплиера, Ханс Стурре снова приставил к правому глазу «волшебную трубу» и увидел, что возле Орехового острова стоят ушкуи новгородцев, а на берегу дымится костер, возле которого хлопочет кашевар. Остальные ушкуйники отдыхали: кто еще спал, досматривая утренние сны, кто чистил оружие, а кто прогуливался по берегу.

— На острове ушкуйники! — сказал Ханс Стурре, возвращая трубу Черному рыцарю.

— Кто такие?

— Новгородские воины, — ответил витальер и добавил: — Речные разбойники, которые иногда выходят и в море. В бою они очень опасны.

Рыцарь пренебрежительно хмыкнул и ответил:

— Посмотрим…

Он спустился по лесенке с надстройки для стрелков на палубу и присоединился к группе рыцарей, которые что-то оживленно обсуждали возле мачты когга. С его появлением беседа еще больше оживилась, пока не переросла в яростный спор. Но он длился недолго. Видимо, Черный рыцарь принял какое-то решение и властно поднял руку. В тот же момент храмовники умолкли и с почтением склонили головы. Передав по кораблям необходимые распоряжения, Черный рыцарь присоединился к Хансу Стурре, который уже хотел вернуться к своим товарищам. Плененным пиратам не разрешалось прогуливаться по палубе, и они изнывали от неопределенности в тесной каморке под кормовой площадкой.

Суда тамплиеров, нарушив кильватерный строй, начали охватывать остров по большой дуге. И когда они сблизились, привал ушкуйников оказался словно в удавке. Новгородцы заметили чужие корабли слишком поздно; видимо, ушкуйникам сослужил плохую службу вечерний пир, который они устроили по случаю удачного набега на сумь. И впрямь, чего им было опасаться на необитаемом острове, с которого Варяжское море хорошо просматривалось до самого горизонта? Ведь при появлении погони (что вообще маловероятно) они могли за короткое время сняться с места и уйти в Нево, откуда никто бы не смог их достать.

Бежать ушкуйникам было некуда. Однако новгородцы не стали ни метаться в страхе по острову, ни молить о пощаде. Быстро облачившись в воинское снаряжение, они образовали железный кулак, ощетинившийся копьями.

«Похоже, разбойники русов даже не думают о сдаче в плен», — растерянно подумал Черный рыцарь. Предводитель рыцарей Храма с удивлением отметил слаженность в действиях ушкуйников, указывавшую на недюжинный военный опыт, и их превосходное вооружение. Все новгородцы были в надежной броне, многие имели арбалеты, а на двух ушкуйниках, занявших места в первой шеренге, блистали очень дорогие панцири с золотой насечкой, явно работы восточных мастеров, о которые мечтают самые известные рыцари Запада.

— Спустить шлюпку! — приказал Черный рыцарь. — Я еду один и без оружия.

Его приказание было исполнено быстро и сноровисто. Однако кто-то из рыцарей все же украдкой положил в лодку меч предводителя тамплиеров. Черный рыцарь сделал вид, что не заметил этого, скомандовал опустить весла на воду, и четверо гребцов взялись за дело со сноровкой, указывающей на недюжинный морской опыт.

— Мы пришли с миром! — зычно прокричал Черный рыцарь, когда до берега оставалось всего ничего, и показал пустые ладони.

Несмотря на всю свою храбрость, ему стало немного не по себе. Рыцарю казалось, что арбалеты ушкуйников нацелены прямо ему в грудь. Стоило кому-нибудь из стрелков нечаянно задеть спуск, и арбалетный болт прошьет его насквозь, как иголка, воткнутая в головку сыра.

— Кто вы? — грубо спросил один из ушкуйников, облаченный в дорогой панцирь, когда Черный рыцарь ступил на берег. — И что вам нужно?

Видимо, он был предводителем разбойничьей ватаги.

— Мы — посольство Ордена рыцарей Иерусалимского Храма к князю Хольмгарда! — торжественно заявил Черный рыцарь. — Я магистр Ордена, прецептор[9] в земле галлов, Жерар де Вийе.

По недоверчивому взгляду предводителя ушкуйников Жерар де Вийе понял, что тот не поверил его словам. Рыцарь сразу сообразил, почему — на нем была длинная власяница из овечьей шерсти, скрывающая и доспехи, и белый плащ с красным крестом Ордена. Обычно власяницы носили аскеты на голом теле для умерщвления плоти, так как жесткая шерсть постоянно кололась, но рыцари-монахи приспособили это одеяние в качестве верхней одежды — накидки, которая согревала их холодными ночами.

Жерар де Вийе снял власяницу и предстал перед ушкуйниками в своем черном панцире, инкрустированном золотом, и орденском плаще. Нужно отметить, что превращение паломника-калики в статного рыцаря произвело на новгородцев сильное впечатление. Они опустили оружие, а их предводитель сказал с почтением:

— Милости просим к нашему костру, господин рыцарь. А мы уже думали, что к нам пожаловали тевтонцы. Я боярин новгородский, зовут меня Лука Варфоломеевич. А это мой сын, Онцифор Лукинич, — указал он на юного ушкуйника в сарацинском панцире.

Рыцарь и несколько ушкуйников — те, кто постарше — уселись вокруг костра, над которым висел казан с кашей. Она как раз подоспела, и кашевар сноровисто распределял ее по мискам и плошкам.

— Не побрезгуйте, господин рыцарь, нашим угощеньем, — сказал Лука Варфоломеевич, подав тамплиеру серебряную миску (видимо, добытую в набеге) и большую деревянную ложку.

Рассыпчатая пшенная каша с кусочками свиного сала выглядела весьма аппетитно и вкусно пахла, и Жерар де Вийе неожиданно почувствовал, что сильно проголодался. После боя с витальерами храмовникам было не до ужина — слишком многих тревожили раны; все довольствовались чашей вина и несколькими сухарями.

К угощенью ушкуйников полагалось вино, и вместительный кубок поистине княжеской мальвазии привел храмовника в состояние полной умиротворенности. Он уже совершенно не сомневался, что планы тамплиеров, бежавших от инквизиции и коварного французского короля Филипп IV[10], сбудутся, и они обретут в Хольмгарде безопасное убежище.

Жерар де Вийе хорошо знал язык русов. Среди участников Крестовых походов были рыцари из Хольмгарда и даже самой Московии[11], про которую на Западе шла нехорошая молва — будто там живут злобные варвары, едва не людоеды, которые ходят в звериных шкурах, живут в землянках и охотятся на медведей не светлым оружием[12], а дубинами. Но магистр Ордена только посмеивался над глупым вымыслом. Рыцари русов были куда как образованней многих храмовников — умели читать и писать, знали разные иноземные языки, а в бою им вообще было мало равных.

Вот только свою веру они не желали менять ни за какие земные и небесные блага. Существовал даже обряд посвящения в рыцари Тампля, который не затрагивал православного обряда. Но все равно в последние годы ни одного руса в Орден не было принято. Скорее всего, причиной тому послужили тевтонцы, которые захватили Прибалтику и много раз пытались завоевать Хольмгард и Псков.

— Спасибо за угощение, — церемонно поклонился тамплиер. — Очень надеюсь отблагодарить вас достойным образом.

— Вы уж извините, что стол наш скуден, — огладив бороду, важно ответствовал Лука Варфоломеевич. — В поход мы не берем разносолы и прочие вкусности. Будете в Новгороде, или Хольмгарде, как вы называете наш город, милости прошу ко мне в гости вас и ваших товарищей. Ужо там вы попробуете всех наших напитков и наёдков. Думаю, останетесь довольны.

— Кстати, касательно Хольмгарда… — Магистр Ордена впился острым взглядом в невозмутимое лицо боярина. — У меня есть к вам большая просьба…

— Это пожалуйста.

— Не могли бы вы, ваша милость, выступить в качестве герольда? Чтобы предупредить новгородские власти о прибытии нашего посольства.

Лука Варфоломеевич улыбнулся и ответил:

— А что, мудрое решение. Иначе вас могут принять за тевтонцев и пустить ваши лодьи на дно. Я предупрежу сторожевые заставы и посадника Юрия Мишинича. А он доложит князю.

На том и сговорились. Ушкуи новгородцев поплыли по реке в сторону озера Нево, а тамплиеры вернулись к своим делам. Повара разожгли костры и начали готовить обед, матросы и сервенты занялись починкой оснастки суден, а оруженосцы нашли небольшую удобную поляну подальше от рабочей суеты, застелили ее коврами, принесли несколько кувшинов вина и кубки, и рыцари уединились для серьезного разговора. Первым взял слово Жерар де Вийе.

— Братья! Горька наша участь. Нас оболгали и обокрали. И кто? Король Филипп, которому мы спасли жизнь, спрятав его в Тампле, когда восстала чернь Парижа. Мало того, сам папа отвернулся от нас, поверив гнусным клеветникам Жану де Фоллиако и прецептору из Немура Жану де Шалону… будь они трижды прокляты!.. Мы стали изгнанниками, отверженными, и нам остается теперь уповать лишь на милость Господа нашего. — Магистр обвел суровым взглядом собравшихся и продолжил: — Но он не оставил нас в своих милостях! Наши безвинные братья, захваченные врасплох, заживо гниют в подземных темницах, их пытают каленым железом, ломают на дыбе, чтобы они признавались в разных мерзостях, которые никто из нас не совершал, а мы на свободе. Да, нас ждет жизнь на чужбине, но сюда не дотянется рука короля Филиппа, и папская булла в земле русов не имеет никакой силы. Хольмгард станет нам последним приютом.

Какое-то время царила тишина, прерываемая лишь чириканьем каких-то птичек в зарослях, — тамплиеры, склонив головы, в едином порыве мысленно возносили хвалу Всевышнему, затем место Жерара де Вийе занял прецептор командорства Вильмойсон, которого звали Гильерм де Лю.

— Мы везем с собой большие сокровища, — сказал он, понизив голос, будто его мог подслушать кто-нибудь посторонний. — Думаю, что нам не стоит класть яйца в одну корзину. Нужно часть золота и драгоценностей где-то спрятать.

— Верно говоришь, брат, — вступил в разговор и рыцарь из Бургундии по имени Жеро де Шатонефе. — Я предлагаю зарыть сокровища в землю на этом островке. Во-первых, он безлюден, а во-вторых, тем, кто будет знать место тайника, не придется долго его искать. И потом, дальше нам придется плыть по рекам, а значит, по мелководью, поэтому нужно наши суда немного разгрузить, чтобы они не сели на мель.

— Что ж, разумно, разумно… Все согласны? — Подождав, пока рыцари выразят свое мнение (уже не длинными речами, а коротким «да»), Жерар де Вийе осушил свой кубок и поднялся. — Предложение брата Гильермо принято единогласно. Тогда за дело. Время не терпит. Мы должны тщательно осмотреть остров, чтобы найти подходящий участок для подземного хранилища.

Небольшую пещерку — фактически дыру, провал в пласте песчаника, — первым заметил везунчик Хью Даре. Он руководил приемом неофитов в Орден в командорстве Ля-Фелюза, что в Оверни. Когда его пришли арестовывать, он в этот момент был в другом доме, через улицу, и окормлял заблудшую женскую душу, наставляя ее на путь истинный (по крайней мере, Хью Даре так утверждал). Увидев в окно прево[13] с солдатами, он сразу все понял и дал деру, выкрав лошадь из конюшни самого сенешаля[14].

— Глубоко… — с удовлетворением констатировал Жеро де Шатонефе, измерив глубину провала длинной хворостиной.

— Нужно расширить вход, — молвил довольный находкой Жерар де Вийе; немного поразмыслив, он приказал: — Приведите плененных пиратов. И пусть им дадут кирки и лопаты.

Ханс Стурре был мрачен и молчалив. Дурные предчувствия не покидали его ни на миг. Что с ними будет? Его товарищи тоже пребывали не в лучшем расположении духа. Ни предводитель морских разбойников, ни остальные пираты не поверили Жерару де Вийе. Уж витальеры точно не отпустили бы пленников, которые слишком многое узнали.

— Копайте! — сказал Жерар де Вийе, указав на дыру. — Сделайте так, чтобы туда мог пролезть человек.

— Господин рыцарь, вы обещали нам свободу… — Ханс Стурре крепко сжал в руках кирку.

Он знал, что кирка может быть грозным оружием, и теперь думал, не пустить ли ее в ход, чтобы уйти в Вальхаллу с честью, как подобает воину.

— Мое слово твердо! — отчеканил магистр. — Свободу вы получите. Даже не в Нево, как было обещано, а здесь. После того, как сделаете работу.

Ханс Стурре немного поколебался, но затем угрюмо кивнул, поплевал на ладони и вогнал кирку в пласт песчаника. Его примеру последовали и остальные пираты.

Работа продвигалась быстро. Тому способствовал не только мягкий песчаник, но и богатырская мощь Большого Олафа. Под ударами его кирки рушились целые глыбы. Вскоре пещерка расширилась, и в провал спустили Вонючку Нильса, как самого шустрого, обвязав его веревкой. Когда его вытащили, он сказал:

— Там такая дырища! Ни конца, ни края не видно.

— Факелы! Давайте факелы! — с нетерпением приказал Жерар де Вийе.

Зажгли факелы, и на этот раз в провал спустился сам магистр, взяв в напарники Хью Даре. Обследовав подземную пещеру, размеры которой и впрямь впечатляли (она была не очень высокой, но достаточно широкой и длинной), Жерар де Вийе пришел к выводу, что давным-давно ее промыло море, когда его уровень был выше, — один конец пещеры заканчивался крутым спуском, а затем исчезал под водой.

— Это то, что нам нужно, — сказал магистр. — Поднимайте! — крикнул он в светлое отверстие на потолке пещеры.

Оказавшись наверху, Жерар де Вийе подошел к пленникам.

— Вы заработали свою свободу, — сказал магистр. — Полную свободу. Получите ее! — Он выхватил меч и неуловимо быстрым движением проткнул Ханса Стурре насквозь.

Его примеру последовали и остальные храмовники, и спустя считанные мгновения витальеры были повержены.

— Негодяй!.. — На губах Ханса Стурре пузырилась кровь, но он все равно пытался говорить. — Гореть тебе… в аду! Ты… нарушил слово!

— Ни в коем случае… — Жерар де Вийе улыбнулся. — Полную свободу, если ты этого не знаешь, дает только смерть. Твоя бессмертная душа покинет бренное тело, и ты воспаришь к таким высотам, что у тебя дух захватит. Прощай, потомок викингов. Ты был храбрым воином. Только потому я не приказал повесить тебя на рее как простого вора и разбойника. Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam[15]… — С этими словами магистр точным движением вогнал клинок в сердце витальера, пригвоздив его к земле, и глаза Ханса Стурре закрылись навсегда.

Переноску сокровищ к пещере закончили только к вечеру. Сундуки размещали в нишах, которые вода вымыла в стенах. Поскольку дело это было тайным, в качестве носильщиков выступали только рыцари; а было их всего четырнадцать человек. Перед тем, как засыпать и замаскировать вход в пещеру (теперь уже сокровищницу), туда опустили тела витальеров и усадили возле стены.

— Они будут вечными стражами сокровищ Ордена, — сурово сказал Жерар де Вийе, когда все работы были сделаны.

Склонив головы, рыцари помолились и вернулись к судам, где уже готовились отойти ко сну. Войти в реку ночью кормчие тамплиеров не решились — они не знали фарватера. Поэтому отплытие перенесли на утро.

Ночью Жерар де Вийе почти не спал. Мысли поднимали его над островом и несли во Францию, в пыточные подвалы инквизиции, где томились Великий магистр Ордена Жак де Моле и генеральный досмотрщик Гуго де Пейро. А в те короткие мгновения, когда сон все-таки одолевал магистра, ему виделись кошмары…

* * *

На новгородском мосту через Волхов, именовавшемся Великим, схлестнулись в кулачной драке до сотни горожан. Яростный спор, который шел до этого, был забыт, и теперь народ отводил душу и спускал пар привычным для Новгорода и вполне демократичным мордобитием.

Великий мост соединил берег, где высился Детинец — городской Кремль — и Вечевую площадь уже при князе Ярославе Мудром. Согласно «Уставу Ярослава о мостах» горожане обязаны были нести повинности по ремонту волховского моста. Но этот момент как-то упускался из виду народным собранием, большей частью занятым распрями между правившей Новгородом боярской «золотой сотней» и «черными людьми», а также частой сменой князей, которые призывались новгородским вече для защиты города от внешних врагов. Поэтому Великий мост хоть и был крепок, но выглядел неряшливо — словно изрядно подгулявший ярыжка, пропивший всю верхнюю одежду.

Обычно с моста сбрасывали в реку осужденных на смерть и закоренелых еретиков, на нем же часто встречались враждебные партии, образовавшиеся на вечевом собрании. Существовала легенда, объясняющая эту страсть новгородцев к кулачным побоищам на Великом мосту. Будто бы новгородцы сильно обидели Перуна, которому до введения христианства приносили жертвы в Перынской роще, у истока Волхова. В 989 году они срубили идола Перуна и сбросили его в реку. Проплывая под мостом, идол забросил на него свои палицы и завещал: «Сим потешайтесь, дети новгородские». С тех пор Великий мост стал местом, где новгородцы разрешали все свои споры и тяжбы, нередко с помощью кулаков, а то и оружия.

— Глянь-ко, Даньша, — князь едет! — вскричал один из драчунов, косая сажень в плечах, придержав руку на замахе.

— Ты, это, Ремша, зубы мне не заговаривай! — отвечал ему низкорослый невзрачный мужичишко, вытирая ладонью сукровицу с разбитых губ. — Вишь-ко, што выдумал. Дерись, волчья сыть!

— Да глаза-то раскрой! Вона, смотри. На мост въезжает.

Даньша отступил на шаг и обернулся.

— Ух ты! — воскликнул он. — А ить правда!

Князь с немногочисленной дружиной, закованной в ясную броню[16], судя по всему, направлялся в Детинец, где размещался новгородский посадник Юрий Мишинич. Алое корзно[17]на плечах князя подсказало драчунам на мосту, которые прекратили выяснять отношения, кто из князей пожаловал в Новгород.

— Юрий Даниилович, князь Московский! — раздался общий глас, и над рекой понеслись приветственные крики.

Спустя малое время мост опустел, и князь с дружиной беспрепятственно переправился на другой берег.

Князя Юрия Данииловича в Новгороде уважали. И не раз просили на княжение, но на его пути всегда вставал князь Михаил Ярославич. Когда в 1304 году умер владимирский князь Андрей Александрович, то его великое княжение должно было принадлежать по старшинству тверскому князю Михаилу Ярославичу. Но к тому времени родовые споры между князьями уступили место соперничеству по праву силы. А Юрий Даниилович Московский был сильнее Михаила Ярославича; он сам хотел стать великим князем владимирским.

Соперники отправились в Орду покупать ярлык на великое княжение, но Михаил Ярославич и прибыл туда раньше, и денег хану Тохте отсыпал больше, поэтому возвратился из Орды великим князем. К тому же Михаил Ярославич был по своему складу похож на былинного богатыря: храбр, силен физически, верен слову, благороден. Такие качества импонировали хану, и князь тверской пользовался его полным доверием.

Сердясь на Юрия Данииловича за соперничество и за то, что князь Московский не отдавал ему Переяславль, Михаил Ярославич нападал на него два раза, подступая к самой Москве, но без успеха. Подобно своим предшественникам, Михаил Ярославич старался усилиться на счет Новгорода, обложив город данью. Его наместники сильно осложняли жизнь новгородцам, а когда те не захотели сносить обид, князь перекрыл пути подвоза в Новгород съестных припасов, тем самым принудив его жителей выплатить ему полторы тысячи гривен[18]. Понятно, что после такой обиды торговый и работный новгородский люд особой любви к князю Михаилу Ярославичу не питал.

Мало того, в начале года новгородское вече в очередной раз убрало из города наместника тверского князя за его лихоимство, и теперь деятельностью всех должностных лиц руководил посадник, которые ведал вопросами управления и суда, командовал войском, руководил вечевым собранием и боярским советом, представительствовал во внешних сношениях.

Новгородский посадник Юрий Мишинич, дородный мужчина с толстой золотой цепью на шее, к которой были подвешены пять флоринов[19] (по количеству «концов» города, которые назывались Плотницким, Славенским, Гончарским, Загородным и Неревским), встретил Юрия Данииловича весьма радушно. Поприветствовав его должным образом, посадник распорядился, чтобы разместили и накормили дружинников князя и пригласил его за стол.

— Уж не обессудь, князь, за скудное угощение, — сказал посадник. — Не ждали мы таких высоких гостей. Надо было прислать гонца, мы устроили бы знатный пир.

— Оставим пышные пиры до лучших времен, — немного суховато ответил Юрий Даниилович.

Он как раз разоблачался — оруженосец князя снимал доспехи. Юрий Даниилович был невысок, сух фигурой, но имел широкие плечи и руки в мозолях от оружия. Князь сам водил в бой свою дружину, не пас задних, хотя особо и не высовывался. Он не обладал большим умом, но был хитер и предприимчив.

Посадник прибеднялся. Он и впрямь не знал о прибытии претендента на новгородское княжение, но его кухня всегда была готова к приему гостей, даже самого высокого звания и ранга. Великий Новгород часто посещали иноземные делегации, а уж перед ними никак нельзя было ударить в грязь лицом. Поэтому стол, накрытый в пиршественной зале для князя Московского и трех бояр из его свиты, поражал приятным глазу изобилием яств и всевозможных напитков.

Особенно много было разных видов рыбы, грибов и изделий из теста: оладьи, шаньги, пышки, жаренные на масле, баранки, а также калачи, пряники медовые и левишники, приготовленные из тщательно протертых ягод брусники, черники и земляники и высушенные тонким слоем на солнце. Кроме того, на столе присутствовали и пироги с самой разнообразной начинкой — из рыбы, мяса, домашней птицы и дичи, грибов, творога, ягод и фруктов. В глубоких плошках чистым золотом светился свежий мед, в серебряной посуде отсвечивали янтарем рыбьи яйца — икра, а горячее хлёбово — стерляжья ушица — была так аппетитна на запах, что у гостей слюнки побежали.

Первый кубок подняли во здравие и процветание Новгорода — по древнему обычаю. Винный погреб новгородского посадника был куда как изобильней и разнообразней по части заморских вин, нежели у князя Московского. Юрий Даниилович даже завистливо покривился, хотя мальвазия[20] в его кубке была сладкой и ароматной. Конечно, мёдом ставленым, хмельным и вареным, березовицей пьяной, пивом и квасом князя нельзя было удивить; этого добра и в его подвалах хватало. Но отменную романею — бургонское вино, которой посадник потчевал своих гостей, Юрий Даниилович пробовал впервые. А еще были вина фряжские, греческие, токайское из Венгрии и даже крепкое ароматное вино из далекой Португалии, которое было на Руси совершеннейшей диковинкой.

После сытного обеда разомлевшие бояре московского князя отправились отдыхать, а сам Юрий Даниилович уединился с посадником в небольшой комнатушке, по размерам больше похожей на монашескую келью, нежели на присутственное место. Только обставлена она была гораздо богаче — обитые дорогой парчой мягкие табуреты, ковры на полу, оконце из разноцветного стекла, резной поставец для дорогой посуды, а в углу, перед иконой святителя Николая Мирликийского Чудотворца, в богатом окладе с драгоценными каменьями, горела золоченая лампадка.

Князь догадался, что эта «келья» была выбрана посадником для переговоров не случайно. Две дубовые двери с небольшими сенцами между ними исключали возможность подслушать разговор.

— Совсем стало худо нам под князем Тверским, — жаловался посадник Юрию Данииловичу. — Зело прожорлив, ненасытен и злобен — аки лев рыкающий. И некому заступиться за нас. Хотим пойти под твою руку, задружить с Москвой.

— А все ли в этом единодушны? — вопрошал князь, внимательно наблюдая за посадником.

Юрий Мишинич поскучнел.

— Увы, люд наш (в том числе и некоторые бояре) своенравен, недальновиден, а то и глуп, — с досадой ответил посадник, но тут же поторопился добавить: — Но ежели пришлешь к нам своего наместника с большой дружиной, то вече даст свое согласие, чтобы ты стал нашим правителем и защитником.

«Где же мне взять дружинников еще и для защиты Новгорода от происков князя Тверского? — с тоской подумал Юрий Даниилович. — Тут хотя бы Переяславль не потерять. Хорошо, хана Тохту удалось задобрить, а то не сносить бы мне головы за самоуправство. Михаил уже жаловался в Орду…»

— Мы и договор составили, — по-своему истолковал посадник молчание князя. — Вот, гляди, читай. Ежели с чем-то не согласен, скажи, подправим…

А мысленно добавил: «Если только эти правки не будут касаться наших вольностей…»

Юрий Даниилович взял в руки пергаментный свиток и начал читать:

«Благословение от владыки, поклон от посадника и от тысяцкого, и от всех старших, и от всех меньших, и от всего Новагорода господину князю великому Юрью. На сем, господин, Новагород крест целует. Княжение твое честно держать по пошлине, без обид…»

Князь не был большим грамотеем, поэтому читал медленно, и посадник весь извелся в ожидании:

«…Ни с Бежицы, княже, людей не выводить в свою волость, ни из иных волостей новгородских, ни грамот им давать, ни закладные принимать — ни княгине твоей, ни боярам твоим, ни слугам твоим: ни смерда, ни купчины».

Князь недовольно поморщился, но тут же лицо его стало невозмутимым и бесстрастным. Как обычно, новгородцы желали многого, а платить за это намеревались малой кровью.

«…А в Немецком дворе тебе, княже, торговать через нашу братию; и двора тебе не затворять, и приставов не приставлять. А гостям нашим гостить по Суздальской земле без рубежа. А суд рядить тебе на Петров день согласно старому обычаю. А гнева ты, княже, до Новагорода не держи — ни до одного человека. А в Новагородской волости тебе, княже, и твоим судиям не судить. И самосуда не замышлять. Ни старосту, ни холопа, ни робы без господаря твоим судиям не судить…».

Прочитав, князь задумался. Договор договором, а жизнь всегда вносит свои поправки, и никто князю не указ в том, как управлять подвластными ему землями, как и кого судить-рядить. Сила Новгорода и его деньги нужны были Юрию Данииловичу позарез. Но он понимал, что этот кусок чересчур большой для него, в горле застрянет. Пока хан Тохта жив (чтоб он побыстрее издох, нехристь!), ему в Новгороде не править.

То, что они с князем Михаилом Тверским затеяли усобицу, хана особо не волновало. Он не терпел лишь ослушников его приказов и нарушение Великой Ясы — сборника монгольских законов, составленного Чингисханом. Юрий Даниилович хорошо запомнил случай с русским ратником, который пленил мятежного темника Ногая.

Темник Ногай, правитель западных областей Орды — причерноморских степей и северного Крыма, попытался сбросить власть золотоордынских ханов и стал фактически независимым государем. Опирался Ногай в основном на половцев. К тому же, нуждаясь в поддержке на Руси, он договорился о союзе с Дмитрием Александровичем, князем Переяславля. В итоге честолюбивый темник достиг больших успехов, контролируя ханов Орды и проводя политику по собственному усмотрению. Так продолжалось до тех пор, пока энергичный хан Тохта не договорился, в свою очередь, о союзе с Андреем Александровичем, князем Городецким, войска которого пришли ему на помощь.

В 1299 году в решающей битве волжские татары, поддержанные русским войском, а также сибирскими и среднеазиатскими татарами Синей и Белой Орды, одержали верх. Сам Ногай попал в плен. Пленил грозного темника русский ратник. Но он не отвел пленника к хану, а отрезал ему голову, которую и принес Тохте. Поступок был с точки зрения военной монгольской этики неприличным — темника Ногая полагалось казнить, как преступника, по ханскому приговору, а вовсе не убивать самосудом как простого пленника. И Тохта, вместо ожидаемой русским ратником награды, велел отрубить ему голову.

Поэтому Юрию Данииловичу было над чем подумать. Хан Тохта редко менял свое решение, для этого нужен был повод более, чем веский. Только где его взять? Хорошо бы удвоить свою дружину, вот тогда можно было и Михаила взять за жабры, и за ярлык на большое владимирское княжение побороться.

Но за все нужно платить, а ратники дорого обходятся. Добрый боевой конь стоит не меньше семи гривен, а еще оружие, доспехи, наконец, харч… Коробья ржи стоит десять кун[21], берковец[22] соли — двадцать четыре куны, ветчинный окорок — пять кун… эдак можно в большой разор войти, с чем тогда в Орду ехать? Приедешь туда с пустыми руками на лошади, увезут из Орды на телеге с отрубленной головой.

Ну и что теперь ответить посаднику? Мол, подождите, люди добрые, пока Москва в силу войдет, вот тогда и… Но скажи так новгородцам, на смех поднимут. И никогда более княжить не пригласят. Он ведь заехал в Новгород не для того, чтобы в очередной раз схлестнуться с князем Тверским, а по причине более простой и прагматичной — ему позарез нужны были деньги. Московское купечество по зажиточности не шло ни в какое сравнение с богатым новгородским, торговавшим с Европой, поэтому только новгородцы могли дать ему большую ссуду.

Кроме того, Юрий Даниилович, сам отменный хитрец, не без оснований полагал, что у посадника имеется еще одна такая же грамотка, в которой вписано уже имя князя Тверского.

Неизвестно, как бы выкрутился князь Московский из этой сложной и непредвиденной ситуации, но тут ему на выручку пришел господин Случай. В дверь постучали, и в комнату без особых церемоний ввалился лохматый мужик, на шее которого висела гривна на цепочке — отличительный признак новгородского тысяцкого. Отвесив поклон князю, он обратился к посаднику:

— Там, енто, Лука Варфоломеевич прибыл… Желает свидеться.

— Ты разве не видишь, дубина, что мы с князем о делах важных толкуем?! Пусть подождет.

— Никак невозможно. Лука Варфоломеевич требует немедленной встречи. Важные сведения привез.

— Ну, коли так… — Посадник огладил бороду и не без некоторого смущения обратился к Юрию Данииловичу: — Вот ведь как бывает… дело, значит, важное, не терпит отлагательств… Уж извини, князь, — служба. Обожди маленько.

— Понимаю, понимаю… — Князь облегченно вздохнул. — Если надо, значит, надо. Долг превыше всего.

Он не знал, кто такой Лука Варфоломеевич, но, судя по поспешности, с которой новгородский посадник выскочил за дверь, князь догадался, что человек это не простой и Юрий Мишинич ему чем-то обязан.

Так оно и было. Посадник, как и многие другие новгородские бояре, принимал активное участие в подготовке грабительских походов ушкуйников — ссуживал разбойников деньгами, получая при этом немалую прибыль. Большие вольности породили в Новгороде так называемый «охочий люд», готовый на любые авантюры. Чтобы избавиться от их буйства, бояре нашли им опасное, но одновременно и прибыльное дело — расширять пределы Новгородской волости и защищать свои интересы от иноземцев. С чем ушкуйники и справлялись в меру своих сил и возможностей.

В этот раз ватагу Луки Варфоломеевича посадник снаряжал единолично. Уж больно богатый прибыток намечался при удаче. А Лука был удачливым атаманом. Обычно ушкуйники промышляли по рекам, но тут Лука Варфоломеевич решился выйти в море, чтобы пощипать чужеземные берега — в отместку за поход на новгородцев, который несколько лет назад совершила сумь вместе со свеями под командованием свейского маршала Кнутссона. Тогда флотилия свеев вошли в Нево и пожгли новгородские ушкуи; на большее духу у иноземных разорителей не хватило…

Когда Юрий Мишинич возвратился, князь Московский уже обдумал ответ, и теперь, довольно щурясь, как сытый кот на завалинке, прихлебывал из серебряного кубка вино, которое принесли ему по наказу посадника — чтобы скоротать время с полным удовольствием. Юрий Мишинич был сильно взволнован.

— Неужто случилась какая-то беда?! — встревожился князь.

— Не знаю, что и думать… — Посадник плеснул в кубок вина и выпил одним духом. — Боярин доложил, что на подходе к Новгороду восемнадцать больших насад с иноземными каликами.

— Какого рожна им здесь нужно?! Что они забыли в Новгороде? — удивился Юрий Даниилович. — Святые земли в другой стороне.

— В том-то и дело, что калики эти не простые. Рыцари это, храмовники.

— Не может быть! — поразился князь.

И до Москвы уже дошли вести, что французский король затеял свару с Орденом рыцарей Иерусалимского Храма и что многие из них томятся в темницах и ждут суда. Значит, король Филипп не всех храмовников выловил… Похоже, это никакие не калики-паломники, а беглецы от правосудия. Посадник рассказывал о том, что узнал от Луки Варфоломеевича, а изворотливый мозг князя уже работал на полную мощь.

Он знал, что Орден очень богат. В Европе ему принадлежали обширные земельные владения, рыцари Храма обладали большими привилегиями, дарованными им папой римским, которому Орден непосредственно подчинялся, а также монархами, на землях которых проживали тамплиеры. Орденские служители занимались ростовщичеством, накопив при этом большой капитал. И если ломбардцы и евреи, которые тоже давали деньги в рост, занимались ростовщичеством тайно, то храмовникам в этом вопросе покровительствовала сама церковь.

Тамплиеры изобрели специальные ценные бумаги — расписки. Причем, если сумма вклада исчерпывалась, то вкладчик мог взять в долг с последующим восполнением наличности родственниками. Каждая расписка снабжалась отпечатком пальца вкладчика. За эти операции Орден брал небольшой налог. Наличие расписок-чеков освобождало купцов и путешественников от необходимости перемещений драгоценных металлов и денег. Можно было отправляться в паломничество с небольшим кусочком кожи, и в любой комтурии тамплиеров получить полновесную монету. Благодаря этому нехитрому способу денежная собственность владельца чека становилась недоступной для разбойников и грабителей, число которых было очень велико, а Орден в конечном итоге получал от этих операций немалую прибыль.

— …Хорошо бы, князь, нам вместе встретить заморских калик, — тем временем продолжал посадник. — Все ж восемнадцать насад… да и рыцарей там много. Как бы беды не вышло. Вдруг это уловка тевтонцев или свеев? Чтобы застать нас врасплох. А тут ты со своей дружиной. У тебя ратники все молодцы как на подбор, к тому же, хорошо обучены, не то, что наши бояре, — польстил князю Юрий Мишинич. — Не посмеет заморский люд в твоем присутствии зло свершить.

Вот оно! Озарение пришло свыше — будто молнией ударило. Задружить с тамплиерами! Гляди, и деньгами помогут, не бедные, чай. Но главное — ратниками. А уж как могут драться рыцари Храма, Юрий Даниилович хорошо знал. Отец рассказывал, как русские безземельные князья и их дружины принимали участие в крестовом походе и вместе с герцогом Годфруа де Буйоном решили исход битвы за Никею. Принять беглых храмовников на службу! Вот тогда и посмотрим, кто достоин места великого князя Владимирского…

— Умно, умно… — важно ответил князь. — Исполню твою просьбу, а как же. Как не помочь Новгороду в таком серьезном деле. — Он встал. — Благодарствую за угощение, боярин, пора и честь знать. Пойду к дружине, нужно готовиться к приему заморских гостей — оружие и доспехи начистить до блеска, одежду починить… да и время уже позднее.

Растерянный посадник, голова которого бурлила словно котел от разных мыслей, машинально поклонился князю, и тот отправился восвояси. В этот момент Юрий Мишинич забыл про все на свете, в том числе и про грамотку, которую намедни читал Юрий Даниилович. Все его мысли были заняты заморскими каликами…

День выдался — загляденье. Солнце грело по-летнему, небо было чистым, только на горизонте ходили тучки, похожие на лебединый пух. Легкий ветерок над рекой был шаловлив, ласков и нес не обычную сырость, а сухое тепло.

Главная Волховская пристань полнилась народом. Впереди стояли князь Юрий Даниилович, посадник и владыка новгородский, архиепископ Феоктист. По причине плохого здоровья он должен был вскоре уйти со своего поста и удалиться в Благовещенский монастырь, но новый владыка еще не прибыл в Новгород, и Феоктист, превозмогая слабость и опираясь на церковного служку, стоически ожидал появления храмовников. За ними теснились бояре — все оружные, в богатых одеждах. Позади бояр взволнованно переговаривались нарядно одетые горожане, в основном житьи люди и купечество.[23] Были на пристани и черные люди — весть о прибытии каравана заморских калик разнеслась по городу очень быстро. У многих новгородцев — не только бояр — на поясе висели мечи.

Меч для новгородцев был таким же привычным, как и нож, без которого за стол не сядешь — все ели с помощью рук и ножа (вилкой в те времена пользовались лишь венецианские дожи и папа римский и то лишь потому, что она была диковинкой и представляла собой произведение искусства). Выйдя на улицы Новгорода, иноземный купец мог подумать, что город сплошь населен рыцарями. По бревенчатым мостовым стучали подковы коней, на которых гордо восседали бородатые мужи в броне и с оружием, пешим ходом шествовали, не уступая никому дороги, детины в богатых одеждах с непременным мечом у пояса. Такие же мечи были и у тех, о ком говорили, что «у него в кармане вошь на аркане» — у голи перекатной.

Впрочем, можно было не сомневаться, что он принадлежит к «охочему люду». Спустив разбойную добычу в корчме, этот «вольный стрелок» неприкаянно слонялся по городу, ожидая набор добровольцев в очередной набег на земли Орды. Эти ежегодные набеги были для ушкуйников вроде развлечения, потому что прежде воинственные монголы и татары стали вести оседлую жизнь, разжирели и обленились, и трепать их было одним удовольствием. Правда, не всегда эти походы заканчивались удачей. Воинское дело всегда палка о двух концах — то ли ты будешь сверху, то ли тебя зароют в сырую землю или бросят воронью на поживу.

И немцам, и арабам требовалось некоторое время, дабы понять, что меч, служивший во всех других странах признаком воинского сословия, на Руси могли носить все свободные и достаточно состоятельные для его покупки мужи. Меч не только носили, но и с легкостью использовали для защиты своего достоинства и имущества. Даже буйные викинги в свое время усвоили, что в Хольмгарде толкать горожанина, тыкать в него пальцем, а уж тем более хватать за бороду — опасно для жизни.

Вместе с новгородцами стояла и дружина князя Московского. Блистая доспехами, оружием и червлеными щитами, ее стройные ряды выглядели весьма внушительно. Но москвичи держались немного поодаль от новгородцев. Ведь принимающей стороной был Новгород, а не Москва. Это обстоятельство портило настроение Юрию Данииловичу, и он, нервно покусывая ус, размышлял, как здорово было бы, получи он ярлык на владимирское княжение. «Все равно верх будет моим! — злобно думал князь Московский, вызывая в зрительной памяти образ князя Тверского. — Ужо получишь ты у меня за все обиды!»

Парусные насады тамплиеров поразили новгородцев размерами — таких больших судов Северная Русь не строила. Но сами рыцари Храма не показались им диковинкой. Они стояли вдоль бортов слитной железной массой, готовые в случае нападения драться до последнего. В полном боевом облачении тамплиеры были очень похожи на рыцарей Ливонского ордена, и когда новгородцы смогли наконец разглядеть заморских калик во всех деталях, их руки невольно легли на рукояти мечей — еще жива была память о князе Александре Ярославиче, который нанес сокрушительное поражение Ордену в Ледовом побоище на Чудском озере. Несмотря на то, что двадцать лет назад Новгород заключил мирный договор с Ливонским орденом, новгородцы относились к рыцарям-ливонцам с предубеждением и опаской.

Шлюпка с предводителем рыцарей Храма причалила к пристани ровно напротив того места, где стояли князь, посадник и архиепископ; суда тамплиеров держались середины Волхова, не решаясь причалить без соизволения хозяев земли Новгородской. Жерара де Вийе сопровождали Гильерм де Лю и Жеро де Шатонефе. Они ступили на причал первыми. За ними гребцы-сервиенты[24] вынесли несколько сундуков с дарами.

Остановившись напротив посадника, рыцари поклонились ему, и Жерар де Вийе несколько витиевато сказал на ломанном русском:

— В вашем лице я приветствую благословенный Господом город Хольмгард, истинную жемчужину северных земель. Мы есть несчастные изгнанники, вынужденные бежать от несправедливого гнева короля французского. Прошу принять от нас эти скромные дары и позволить нам ступить на вашу землю… — Жерар де Вийе подал знак, и сервиенты открыли сундуки, выставленные в ряд.

Предводитель рыцарей Тампля знал, к кому обращаться, хотя не заметить князя Московского он не мог. Мало того, Жерару де Вийе было ведомо, что Юрий Даниилович будет в числе встречающих. Дело в том, что по получении известия о прибытии тамлиеров в Новгород, посадник послал навстречу им опытного лоцмана, владеющего иноземными языками, который хорошо знал и коварное озеро Нево, и фарватер реки. Он-то и поведал Жерару де Вийе, как вести себя при встрече. Хозяином Новгорода был посадник, а князь Московский всего лишь гостем. Кроме всего прочего, у лоцмана была и другая задача. Он должен был проведать замыслы заморских рыцарей и в случае какой-либо опасности для новгородцев подать знак береговой страже.

При виде содержимого сундуков посадник едва не ахнул от приятного изумления, но все-таки промолчал — должность обязывала быть невозмутимым. Чего нельзя было сказать про бояр — они заволновались и одобрительно загудели. Такого щедрого подношения новгородцы еще не видали. Сундуки были заполнены золотыми и серебряными монетами, которые очень высоко ценились в Новгороде, разнообразными драгоценными каменьями и серебряной посудой. Сколько все это добро могло стоить, не смог подсчитать в уме даже князь Московский; он хоть и слабо владел грамотой, но считать умел быстро.

«Надо их сманить в Москву, — подумал он, пожирая глазами сокровища. — Надо! Любой ценой!»

— От имени Новгорода милости прошу всех вас быть нашими гостями. — Посадник церемонно поклонился. — Вам будут указаны подворья, где вы можете разместиться, а также доставлены питье и еда в нужном количестве за счет городской казны.

Такое предложение было большой щедростью со стороны Юрия Мишинича. Но дары тамплиеров стоили того…

* * *

Вечером Юрий Мишинич рассказывал князю Московскому о переговорах с предводителем тамплиеров, которые происходили всю вторую половину дня:

— …Но мы не можем всех их отставить в Новгороде! — Посадник смахнул пот со лба и жадно припал к краю кубка, в котором находилось охлажденное вино.

— Почему? — вроде безразлично спросил князь.

А сам насторожился как охотник, увидевший красного зверя. Он предполагал, что именно так оно и будет, ждал этих слов от посадника. Похоже, его надежды сманить тамплиеров в Москву не так уж и беспочвенны.

— В городе и сейчас много иноземцев. А тут еще эти… И все оружные, все добрые вои. Ну, как заварится какая-нибудь каша? Своим лад не можем дать, а ежели еще и эти возьмутся за мечи, то тогда нам хоть с моста да в воду.

— А как они мыслят свою жизнь в Новгороде? — осторожно спросил Юрий Даниилович.

— Готовы стать под наши знамена… — буркнул посадник. — Но у нас нет постоянной дружины! Если наступает лихая година, собираем ополчение, а в мирное время все мы трудимся. И потом, где столько средств в казне найти, чтобы содержать такую большую дружину?! Правда, одно предложение главного боярина гостей нам пришлось по нутру…

— И что же он предложил?

— Построить на Ореховом острове крепость. Пока деревянную — леса там вполне хватит для этого дела, а затем и каменную. Ведь Ореховый остров — это пробка, затыкающая проход в Нево. Никакая вражина не пройдет мимо. Мы уже как-то думали на сей счет, да все руки не доходят. И средств не хватает…

— «Пожадничали новгородцы, пожадничали, — мысленно улыбнувшись словам посадника, подумал князь. — Место там для крепости самое что ни есть подходящее. Эх, мне бы княжение новгородское! Сразу крепостцу поставил бы на Ореховом острове».

— Может, и впрямь принять это предложение?

— Разумно, очень разумно.

— Так-то оно так, но ведь всех приезжих на Ореховый остров не воткнешь. Их слишком много. Вот и думай теперь, как быть.

— Позволь, боярин, прийти к вам на выручку.

— Это как? — оживился посадник.

— Оставьте себе нужное количество воинов для гарнизона на Ореховом острове, а остальных я приглашу в Москву.

— А если не уговоришь?

— Уговорю, — с уверенностью ответил князь.

Он уже знал, что предложить беглым тамплиерам…

На следующий день Жерар де Вийе и его ближайшие помощники были приглашены на Княжий двор — отобедать вместе с князем Московским. Это была великая честь для тамплиеров, и они облачились в свои лучшие одежды. Только теперь, по совету посадника (и по здравому размышлению), тамплиеры сняли свои белые плащи с красным крестом и надели кафтанье, которое носили все иноземные гости, чтобы особо не выделяться из толпы новгородских гостей. Храмовникам меньше всего хотелось, чтобы король Филипп или папа римский узнали, в какую страну бежали рыцари опального Ордена.

Княжеской резиденцией считалось Городище. Оно находилось при истоке реки Волхов из озера Ильмень, напротив Юрьева монастыря. Здесь обычно держал свой стол призванный новгородским вече князь, его дружина и разные службы. Но поскольку Юрий Даниилович не имел такого статуса, московского гостя поселили на Княжьем дворе, где размещались приказы княжеских наместников. Здесь же находилась и древняя Вечевая площадь с деревянным помостом — «вечевой степенью», где во время собрания размещались высшие новгородские сановники.

К ограде Двора примыкала самая оживленная часть знаменитого новгородского Торга, где торговали привозными серебром и золотом в слитках, медью, сукном, винами, шелковыми тканям и пряностями. Восточные ароматы проникали в княжеские покои, и разомлевшему от обильного угощения Жерару де Вийе временами казалось, что он находится в парижском Тампле, а за окном шумит-гудит рынок Шампло.

— Возвращаясь к нашему разговору, хочу предложить вам следующее… — Голос князя Московского, обычно грубовато-властный, стал медоточивым и сладким. — Вы и ваши люди переезжают на жительство в Москву. Понятно, за исключением тех, кто пожелает остаться в Новгороде. Правда, здесь вам вряд ли предложат больше, чем я…

— Хотелось бы услышать, на что именно мы можем рассчитывать? — спросил Жерар де Вийе, разом отбросив задумчивость и расслабленность, навеянные воспоминаниями о недалеком прошлом.

— Во-первых, на мою защиту. До Москвы уж точно не дотянется ни король Филипп, ни, тем более, папа римский. Во-вторых, вам будут бесплатно предоставлены земли и возможность обустраиваться так, как вы сами захотите. В-третьих, я хочу пригласить ваших воинов в свою дружину. Они будут на моем полном обеспечении. И, в-четвертых, Москва готова принять любое (подчеркиваю — любое!) количество изгнанников, принадлежащих к Ордену Храма.

Жерар де Вийе даже немного опешил. Он не поверил своим ушам. То, что предлагал князь Московский, было пределом его мечтаний! По рассказам людей бывалых, прецептор знал, что русским можно доверять. Они не изменяют своему слову… в отличие от франков и их короля Филиппа, надменного глупца и клятвопреступника.

Немного помедлив, Жерар де Вийе выпрямил спину и торжественно молвил:

— Быть по сему!

Словно в подтверждение его слов за окном раздался гулкий бас вечевого колокола. Посадник собирал новгородский люд, чтобы решить вопрос с заморскими каликами, которых обидели король галлов и папа римский. Предложение Жерара де Вийе построить крепость на Ореховом острове и поставить там гарнизон, состоящий из рыцарей Ордена Храма, бояре уже одобрили, и дело оставалось за малым — утвердить этот полезный Великому Новгороду замысел народным Вече.

Глава 1. Великий инквизитор. Севилья, 1564 год

Беда пришла ранним утром. Сонные матросы каравеллы «Ла Маделена» никак не могли понять, что хочет от них монах-доминиканец в черной сутане с капюшоном. С небольшой группой солдат-копьеносцев он явился на корабль, когда небо на востоке уже начало светлеть, а прозрачные края туч над горизонтом покрылись позолотой, окрасив тихие воды реки Гвадалквивир в розовый цвет. Наконец до боцмана, который успел вылить на похмельную голову ковшик холодной воды, кое-что дошло, и он велел одному из матросов позвать капитана.

Капитан каравеллы Альфонсо Диас де Альтамарино появился на палубе в элегантном костюме из черной парчи, отделанном серебряными позументами, и с неизменной шпагой на боку. «Ла Маделена» пришвартовалась в порту Севильи вечером. Разгружаться было поздно, и он дал матросам возможность отвести душу в многочисленных припортовых тавернах за бутылкой доброго вина, потому как во время рейса существовал «сухой» закон — самое неприятное и болезненное явление для всех морских волков. Вино подавалось лишь к обеду, и то немного, да еще повар доливал спиртное в воду для питья, чтобы команда не маялась животами. Поэтому матросы поднялись на борт судна далеко заполночь и качались так, будто по Гвадалквивиру пошла высокая волна.

Путь из Нидерландов выдался трудным, море почти все время штормило, но капитан надеялся, что выручка за груз, покоившийся в трюме, перевесит все тяготы, выпавшие на долю команды. «Ла Маделена» доставила в Севилью высоко ценимый новгородский воск и лен; но главными сокровищем капитана, который одновременно являлся и купцом, была пушнина — шкурки соболя, норки, бобра и горностая. За сотню собольих шкур из России в Испании платили девяносто золотых дукатов[25]. Сотня шкурок норки стоила тридцать пять дукатов, а сотня бобровых и горностаевых шкур — около двадцати. В последние годы дефицитные русские меха сильно поднялись в цене, и сумасбродные модницы и модники, в особенности придворные, готовы были выкладывать за них баснословные суммы.

К сожалению, Альфонсо Диас не имел возможности торговать с Хольмгардом напрямую. Все товары капитан покупал у нидерландских купцов и давал за них денег раз в пять больше, нежели голландцы платили русским. Тем не менее он все равно оставался с большой прибылью и уже подумывал приобрести еще одну каравеллу. Этот тип судов постепенно уступал место большим и вместительным галеонам[26], поэтому каравеллы сильно упали в цене. Их использовали в основном для каботажного плавания — неподалеку от берега.

Присмотревшись к сопровождавшим монаха копьеносцам, Альфонсо Диас похолодел — позади него стояли солдаты-полицейские «Святой Эрмандады»![27]Это были верные слуги инквизиции, и там, где они появлялись, всегда раздавались крики отчаяния, плач и стенания.

— Что… кгм!.. — прокашлялся капитан, чтобы проглотить ком, застрявший в горле. — Что вы хотите, святой отче? — обратился он к монаху-доминиканцу.

— Нам нужен штурман вашего корабля Жуан Родригеш Алмейду, — кротко ответил монах, опуская глаза вниз. — Где он?

Альфонсо Диас замялся. Конечно же показная кротость доминиканца его не обманула. Святая инквизиция пришла за очередной жертвой, а тот, кто попадал в ее застенки, редко получал отпущение грехов и, тем более, свободу. Многим были известны слова одного из главных инквизиторов, сказанные испанскому королю: «Не беда, если мы сожжем сотню невиновных, лишь бы среди них находился хоть один еретик».

Под еретиками разумелись любые враги папы римского, но в особенности евреи и магометане. От инквизиции не спасала даже смерть, потому что трупы виновных вырывали из земли и сжигали на костре. Обычно имен судей и свидетелей никто не знал. Если кто сознавался при допросе, его навеки замуровывали в подземельях или приговаривали к всенародному отречению от ереси. Несчастного выставляли в церкви в желтой одежде с красными крестами и со свечой в руке. Даже прощенный, еретик ходил с красным крестом на платье, чтобы от него бежали как от зачумленного. Кто не сознавался или попадался во второй раз, того отдавали в руки светской власти, которая охотно сжигала его живьем или после удушенья.

Капитан, как и все нормальные люди, тем более, его профессии, — естественно, грешил и грешил немало, поэтому панически боялся святой инквизиции. Но ему очень не хотелось отдавать в ее лапы штурмана «Ла Маделены». Португалец Жуан Алмейду обладал поистине феноменальными познаниями в судовождении. Его портуланы[28]были удивительно точны, и когда он прокладывал курс, Альфонсо Диас мог быть абсолютно уверенным, что каравелла прибудет в порт к назначенному сроку, или по крайней мере с кораблем ничего не случится. Жуану Алмейде были известны все течения, все рифы и мели на пути в Нидерланды; мало того, он знал несколько языков и выступал в качестве переводчика, что экономило купцу немало денег.

Пауза несколько затянулась, и монах впервые посмотрел прямо в глаза капитану «Ла Маделены».

Альфонсо Диасу показалось, что на него уставилась гадюка. Он даже отшатнулся и едва не перекрестился, но вовремя придержал руку. Снова прокашлявшись, капитан ответил внезапно охрипшим голосом:

— Он должен быть в своей каюте…

Тут ему послышался плеск за бортом, но он не придал этому значения — в утренние часы играла рыба, а в Гвадалквивире ее было немало.

Монах отдал приказание, и солдаты бросились на полубак. Однако каюта Жуана Алмейду оказалась пустой.

— Куда девался штурман?! — резко спросил монах, мигом сняв словно карнавальную маску смиренное выражение на упитанном обрюзгшем лице.

— Не знаю… — Капитан растерянно развел руками. — Может, не вернулся с берега?

Он солгал. Альфонсо Диас знал, что штурман не покидал каравеллы. Едва «Ла Маделена» причалила к молу, Жуан Алмейду закрылся в своей каюте, уведомив капитана, что никуда не пойдет, хочет как следует выспаться. Альфонсо Диас, может, и поверил бы штурману, но он слишком хорошо его знал.

Португалец был вынослив, как горный мул. Когда во время продолжительного шторма все валились с ног, штурман стоял у руля словно скала; его не смущали ни дождь, ни ветер, ни качка, когда палуба уходит из-под ног и человеку хоть за воздух держись.

Похоже, на Готланде, главном торговом перекрестке Балтики, где у них была короткая стоянка, чтобы запастись продовольствием, — на острове все было куда дешевле, чем в Амстердаме — Жуан Алмейда получил какое-то неприятное известие. Весь остальной путь до самой Севильи он был мрачнее грозовой тучи, а на вопросы капитана часто отвечал невпопад.

— Не знаете или не хотите сказать, сеньор капитан? — спросил монах, прищурив левый глаз — будто целился из мушкетона.

— Клянусь святой пятницей — мне неизвестно, где сейчас может находиться штурман! — вспылил Альфонсо Диас. — Я спал, когда вы пришли!

— Тогда, с вашего позволения, мы обыщем судно.

— Ищите, — устало сказал капитан, ругая себя последними словами за нечаянный порыв.

Инквизиторы не любили, когда на них повышали голос. Это могло окончиться печально для капитана «Ла Маделены».

Солдаты Эрмандады заглянули в самые потайные уголки на каравелле, но штурман словно в воду канул. Впрочем, скорее всего, так оно и было, Альфонсо Диас вдруг вспомнил плеск воды за бортом. Похоже, Жуан Алмейда не стал дожидаться, пока его арестуют…

— Вы пойдете с нами, — непререкаемым тоном приказал монах-доминиканец; солдаты мигом окружили капитана и забрали у него перевязь со шпагой.

— Почему?! — воскликнул Альфонсо Диас, совсем утратив самообладание. — Нет, нет, я не могу… Я не могу оставить судно! Здесь у меня товар, я должен отправить его на склад, затем нужно рассчитаться с командой… Я не могу!

— На ваше судно наложен арест… до выяснения всех обстоятельств дела. — Доминиканец снова принял кроткий вид. — Вы не беспокойтесь, сеньор капитан, его будут охранять. Что касается вас, — тут инквизитор перевел взгляд на дрожавших от страха матросов, — то вам придется пройти в кордегардию[29]и дать там необходимые показания альгвасилу[30].

На пристани капитана ожидала тележка, в которую был запряжен унылый старый мул. Он даже не реагировал на полчища мух, облепивших его словно сдобный медовый хлебец. Альфонсо Диаса усадили на тележку, которую тут же окружили солдаты. Монах-инквизитор, подоткнув сутану, взгромоздился на невысокую послушную лошадку, и вся эта небольшая процессия направилась на окраину Севильи, к замку Трианы. Число севильских инквизиторов было настолько значительным, что определенный для их проживания монастырь оказался слишком тесным, и трибунал разместился в замке.

Старинный замок Трианы имел и другое название — Святая Обитель. Так обычно именовали тюрьму инквизиции. Вследствие мавританского влияния, все еще доминировавшего не только в архитектуре, но и в повседневной жизни города, Святая Обитель была обращена на улицу глухой стеной. Еще совсем недавно арабская речь звучала на улицах Севильи так же естественно, как испанская, пока не вышел специальный указ, запрещавший горожанам говорить по-арабски. Поэтому и мориски, и мараны[31], для которых арабский был вторым, почти родным языком, говорили на нем лишь дома, между собой, при этом стараясь не повышать голоса.

Длинная каменная стена замка была мрачной и непроницаемой, как лица инквизиторов, которые трудились в замке не покладая рук, утверждая чистоту Веры. Широкий портал замка, исполненный в готическом стиле, закрывался двойными массивными воротами из дубовых плах с рельефными железными украшениями. Над порталом висел щит с изображенным на нем зеленым крестом — два грубо срубленных сука, на которых еще остались веточки с набухшими почками. Под крестом был начертан один из девизов святой инквизиции: «Exsurge Domine et judica causam Iuam» — «Восстань, Господи, и защити дело свое».

В одной из створок ворот была прорезана калитка, а в другой — на уровне человеческого роста — зарешеченное оконце, откуда выглянул привратник и впустил процессию во двор замка. Через главный вход в готическом стиле Альфонсо Диаса провели в облицованный камнем зал. Деревянная лестница слева вела на второй этаж, а в дальнем углу зала чернел вход в мрачный коридор, похожий на туннель. В начале коридора находились каменные ступени, ведущие в подземелье, где помещались погреба и темницы.

Оцепеневший от непреходящего ужаса, капитан все же сумел рассмотреть через вторую дверь зала — кованую, в виде решетки с металлическими розами, — залитый солнцем внутренний дворик: аккуратно подстриженные зеленые кусты, много цветов, виноградные лозы на шпалерах, поддерживаемых гранитными колоннами, фиговое дерево у кирпичной стены. А дальше его взор привлек тонкий мавританский ажур крытой аркады. Там медленно расхаживали парами монахи-доминиканцы в черно-белом облачении, читая молитвы. Из дальней часовни доносился запах ладана и воска.

Казалось, что в Святой Обители царят мир и покой. Любой злосчастный иудей, заблудший мавр или христианин, подозреваемый в ереси, доставленный сюда служителями инквизиции, чувствовал, как страх уходит, а взамен появляется уверенность, что в таком месте с ним уж точно ничего плохого не может случиться. То же чувство испытал и Альфонсо Диас. Пока капитан томился в ожидании тюремного надзирателя (им тоже оказался монах-доминиканец), в его душе, истерзанной дурными мыслями и предчувствиями, наступило временное просветление. В чем его могут обвинить? Разве что в приятельских отношениях с Жуаном Алмейдой. Так ведь человеку в душу не заглянешь. И потом, он понятия не имеет, в чем инквизиция обвиняет штурмана.

Его определили не в подземный каземат, чего больше всего боялся Альфонсо Диас, а в камеру на первом этаже с небольшим зарешеченным оконцем под самым потолком, где были стол, стул и тюфяк, набитый свежей соломой. Мало того, капитану даже принесли несколько лепешек и кувшин воды, чтобы он утолил голод и жажду. Но есть ему совсем не хотелось, он лишь пил воду и неустанно метался по камере, как загнанный зверь. Ночью капитан почти не спал, и когда утром его повели на допрос, он мысленно попрощался с белым светом и приготовился к худшему.

Альфонсо Диас не был трусом, отнюдь; ему не раз приходилось сражаться за свою жизнь, — как в драках, которые не раз случались в портовых тавернах, так и с пиратами, но будь у него возможность выбора, он предпочел бы смерть от навахи[32]какого-нибудь цыгана, нежели суд инквизиции.

Увидев, КТО его будет допрашивать, капитан помертвел. Это был сам Великий инквизитор Испании, его высокопреосвященство дон Фернандо Вальдес. Капитану уже приходилось однажды видеть этого страшного человека — во время аутодафе. В момент своего нового назначения главным инквизитором дон Фернандо Вальдес уже был епископом Сигенсы и председателем королевского совета Кастилии. До этого он являлся членом административного совета архиепископии Толедо, каноником митрополичьей церкви Сант-Яго в Галисии, членом государственного совета, епископом Эльны, Оренсе, Овьедо и Леона и председателем королевского апелляционного суда в Вальядолиде. Судя по этим должностям, дон Фернандо Вальдес был человеком незаурядным.

Тем не менее, пройдя все эти места и должности, он так и не смог получить кардинальской шляпы. Это обстоятельство сильно огорчало Великого инквизитора, и из-за этого он был чересчур жесток и немилостив к подследственным. Под его управлением святая инквизиция наводила ужас не только в Испании, но и в сопредельных государствах. Шпионы дона Вальдеса рыскали по всему Пиренейскому полуострову, и не было от них никакого спасения.

Широкие окна небольшого судебного зала с белеными стенами выходили во дворик. Они были расположены высоко и давали много воздуха и света, однако через них Фернандо Диас видел лишь клочок пронзительно голубого неба. За длинным сосновым столом с распятием и Евангелием в кожаном переплете меж двух высоких свечей сидели трое судей в сутанах с капюшонами. В центре находился Великий инквизитор, дон Фернандо Вальдес, по правую руку от него — священник епархии, а по левую — помощник прокурора.

Сбоку от них, судя по перьям, листам плотной желтоватой бумаги и чернильнице, сидел нотариус трибунала, а рядом с ним — человек, который, по идее, никак не мог присутствовать на заседании трибунала. Это был боцман «Ла Маделены», которого звали Педро Гонсалес. Дело свое он знал хорошо, но был чересчур льстив и угодлив, поэтому отношения между ним и капитаном всегда были официальными — потомственный идальго Альфонсо Диас де Альтамарино инстинктивно сторонился таких людей, тем более, что боцман был выходцем из района Трианы, расположенного неподалеку от замка, где в основном проживало одно отребье.

Судя по тому, что Педро Гонсалес весьма вольготно расположился на своем табурете и на его плоской обветренной физиономии нельзя было заметить ни тени страха, вполне понятного и оправданного в этих стенах, он был доносчиком; а скорее всего — шпионом инквизиции.

Инквизиторы молча смотрели на Альфонсо Диаса, приближающегося к столу. Священник и помощник прокурора были в капюшонах, и их лица скрывались в тени, зато худое аскетическое лицо престарелого дона Вальдеса капитан мог рассмотреть во всех подробностях — Великий инквизитор был простоволос. Он милостиво кивнул головой, и стражник заставил капитана сесть на табурет перед столом. Сделать это было непросто — ноги Диаса стали деревянными и не сгибались в коленях.

Сначала последовали вопросы, обязательные для любого следствия, которое проводилось святой инквизицией: имя, фамилия, родители, место жительства, общественное и финансовое положение. Спрашивал помощник прокурора, а ответы на них, поскрипывая гусиным пером, записал секретарь-нотариус трибунала. Затем начался допрос; вел его дон Фернандо Вальдес.

— В каких отношениях вы были с Жуаном Родригешом Алмейдой?

— Он штурман моего судна…

— Это нам известно, — мягко перебил капитана Великий инквизитор. — Отвечайте свободно, вы ПОКА ни в чем не обвиняетесь. Но нам нужна правда, только правда, и ничего, кроме правды.

Дон Вальдес говорил низким ровным голосом, мягким и вкрадчивым тоном, внушая непредвзятому человеку доверие и даже симпатию. Его голос был на редкость благозвучным. Не доверять человеку с такими интонациями, бояться его было просто невозможно; голос его высокопреосвященства был тверд, но порой в нем звучала почти женская нежность. А круглые очки на узком и длинном лице с небольшой остроконечной бородкой, уже изрядно тронутой сединою, и вовсе навевали умиротворяющие мысли. И голосом, и манерами дон Фернандо Вальдес напоминал патриархального дядюшку, читающего любимому племяннику нравоучительные нотации, которые у того обычно пролетают мимо ушей.

Тем не менее именно с подачи этого «добряка» в очках святая инквизиция усовершенствовала технику уничтожения еретиков и прочих инакомыслящих. В поле, за городом, где происходили казни, был построен специальный помост — таблада, давший название тому месту, с которого произносились приговоры. А поблизости для костра было воздвигнуто из камня лобное место. Этот эшафот назывался кемадеро — жаровня. На кемадеро возвышались четыре большие каменные статуи библейских пророков, к которым привязывали еретиков, приговоренных инквизицией к сожжению. Статуи были сооружены на пожертвования ревностных католиков. Весь этот антураж для отправки еретиков на небеса был задумкой изощренного ума дона Фернандо Вальдеса.

— Я не замечал за Жуаном Алмейдой никаких еретических проявлений! — Капитан «Ла Маделены» наконец вернул себе смелость и здравость мысли. — Он верный сын католической церкви!

— Вы это утверждаете категорически? — Во вкрадчивом голосе главного инквизитора Диасу послышалось змеиное шипение.

Это отрезвило приободрившегося капитана, и он осторожно ответил:

— Полностью ручаться я могу только за себя.

— Наконец мы услышали верный ответ… — Дон Вальдес мягко улыбнулся; священник и помощник прокурора согласно закивали капюшонами. — Скажите, а вы не замечали за штурманом каких-либо странностей?

Альфонсо Диас метнул быстрый взгляд на боцмана. Капитану показалось, что тот подмигнул ему (чего ради?!); мысли понеслись вскачь, и он ответил полуправду — все равно Педро Гонсалес не даст соврать:

— Замечал. Он подвержен быстрой смене настроения. Особенно плохо на него действует штормовая погода. Тогда Алмейда просто места себе не находит, становится раздражительным и злым.

— И это все?

Капитан «Ла Маделены» пожал плечами и подтвердил:

— Все.

— Немного. Жаль, что вы не хотите сотрудничать с трибуналом. Очень жаль… — Тон Великого инквизитора был настолько зловещим, что у Диаса внутри все опустилось. — Что ж, придется освежить вашу память.

Он кивнул секретарю, тот взял из кипы бумажный листок и начал читать:

«Верный Святому престолу человек докладывает:

1. Штурман Жуан Алмейду настоял, чтобы “Ла Маделена” зашла на остров Готланд якобы для пополнения запасов провианта. Однако в этом не были острой необходимости. Продуктов при разумной экономии нам должно было хватить до самой Севильи.

2. На острове, когда мы стояли в порту города Висби, он перепоручил закупку продовольствия корабельному повару, а сам тайком отправился на встречу с неким господином. Встреча состоялась в развалинах церкви Святого Олафа, которую в свое время разрушили и сожгли любекские купцы.

3. О чем шел разговор, верному человеку подслушать не удалось. Но он узнал имя человека, с которым встречался штурман Алмейду. Его звали Адемар Монтегю. Он был не местным и проживал на постоялом дворе “Голова мавра”.

4. Всю обратную дорогу сеньор Алмейда был в отвратительном настроении — кричал на матросов и ругался нехорошими словами. Видимо, он получил какую-то плохую весть».

— Достаточно, — остановил секретаря Великий инквизитор. — Что вы на это скажете?

Альфонсо Диас растерянно молчал. Все было верно — именно так, как изложил «человек, верный Святому престолу», скорее всего, шпион инквизиции боцман Педро Гонсалес. Продовольствия и впрямь вполне хватало, но капитан согласился с мнением португальца, которого уважал, потому, что надеялся остатки продуктов выгодно продать в Севилье (что, впрочем, может и не получиться, особенно с солониной, которая, как оказалось, немного испортилась).

Знал Диас и о проступке штурмана, — с точки зрения порядка на корабле — поручившего вести денежные дела не очень грамотному коку. Правда, тот был человеком честным и с делом справился неплохо — наверное, выучил все наказы Жуана Алмейду наизусть. Вот только с солониной ему не подфартило. Больно уж купчишки ушлые на Готланде, все, что угодно, могут всучить за чистую монету.

Но капитану ничего не было известно о встрече штурмана с Адемаром Монтегю. Кто этот чловек? Может, просто знакомый? Мало ли кого можно встретить в портовых тавернах, когда долго плаваешь по морям. Однако, судя по доносу шпиона, они встречались тайно. Тайно! А это уже наводило на определенные мысли…

— Ничего, — честно ответил капитан «Ла Маделены». — На Готланде за штурманом я не следил и вообще никогда не следил, про его встречу с неизвестным мужчиной не знаю, а что касается остальных фактов, изложенных в донесении, то я с ними согласен, почти все правильно.

— Значит, вы подтверждаете, что продуктов на каравелле вполне хватало до Севильи? — Голос Великого инквизитора снова стал мягким и вкрадчивым.

«Ну нет уж! На мякине меня не проведешь!» — подумал воспрянувший духом Альфонсо Диас. Если он ответит утвердительно, значит, ему припишут соучастие в тайных делах штурмана. Что могло означать только одно: допрос с пристрастием и (в лучшем случае) тюрьма. А в худшем — прямая дорожка на кемадеро, где его зажарят, как свинью.

— Только если на нашем пути не встретились бы никакие препоны, из-за которых рейс мог затянуться, — ответил капитан.

— А они были?

— Несомненно. Нас трепали шторма, и «Ла Маделена» пришла в Севилью с опозданием на три дня. Не запасись мы продуктами, нам пришлось бы голодать. И потом — все моряки это знают — на Готланде продовольствие значительно дешевле, чем в Нидерландах. А значит, покупать его там выгодно.

Дон Фернандо Вальдес бросил быстрый взгляд на боцмана «Ла Маделены», и тот кивком головы подтвердил слова капитана. При этом на его физиономии появилось виноватое выражение. Великий инквизитор изменился в лице; его черные глаза грозно сверкнули. Педро Гонсалес вдруг побледнел и опустил голову, не в силах выдержать беспощадный взгляд дона Вальдеса.

Альфонсо Диас подумал со злорадством: «Поделом тебе, пес! Теперь вместо сахарной кости отведаешь кнута, скотина!»

Ему задали еще несколько вопросов, на которые капитан отвечал вполне уверенно и даже спокойно, потому как правду говорить легко и приятно, а затем вернули в уже знакомую камеру, где он и протомился в полном неведении о своей дальнейшей судьбе больше недели. Все это время Диаса вполне сносно кормили, хотя на качество пищи ему было наплевать; он ел машинально, даже не замечая, что находится в миске, и даже дали по его просьбе Евангелие.

За ним снова пришли на седьмой день. Два стражника с каменными лицами повели его не на второй этаж, где располагался зал судебных заседаний, а вниз, в подземелье. Капитан помертвел: неужели конец?! Осудить его еще не успели, значит… Он едва не застонал от отчаяния. Значит, его будут пытать! Матерь Божья, спаси и сохрани меня!

Действительно, Альфонсо Диаса привели в пыточный застенок. Достаточно обширное помещение было мрачным и казалось преддверием ада, находившемся в дальнем конце пыточной, — там был устроен очаг, и ярко горящие уголья вполне могли сойти за вход в преисподнюю. Огонь в очаге с похвальным усердием раздувал с помощью ручного меха горбун в сутане; красные отблески пламени, падая на изуродованное шрамами лицо монаха, превращали его в дьявольскую маску.

Второй палач стоял возле большого стола, на котором лежал Жуан Алмейду. Штурман был без памяти. Стол при ближайшем рассмотрении оказался дыбой — ноги и руки штурмана были зафиксированы при помощи деревянных плашек. Обычно жертву растягивали, причиняя ей невыносимую боль, часто до тех пор, пока мускулы не разрывались. Но Жуана Алмейду не только растягивали на дыбе, но и пытали каленым железом. В пыточной был слышен отвратительный запах горелого человеческого мяса, и дон Фернандо Вальдес, брезгливо морщась, прикладывал к лицу белоснежный кружевной платок, смоченный ароматическими маслами.

Видимо, несчастный штурман знал что-то очень важное, если сам Великий инквизитор счел необходимым присутствовать во время пытки. В этом крылась какая-то важная тайна — кроме него и двух палачей, в пыточной камере никого не было.

— Вас привели сюда для того, чтобы вы раз и навсегда усвоили — никто не может сбежать, скрыться от святой инквизиции, — безо всякого предисловия сказал дон Вальдес. — С божьей помощью мы отыскали этого еретика, и он во всем сознался.

Великий инквизитор поднял не по-стариковски зоркие глаза на Альфонсо Диаса, и капитану едва не стало дурно: что сказал о нем под пыткой Жуан Алмейду?!

— Вы можете быть спокойны — вас обвинять не в чем, — словно подслушал его мысли дон Фернандо Вальдес. — Разве что в неумении разбираться в людях. В дальнейшем это обстоятельство может сослужить вам плохую службу. Вы свободны, сеньор капитан. Груз вашего корабля в целости и сохранности, матросы ждут вас. Но из Севильи не уходите. Торгуйте своими товарами и ждите дальнейших указаний. Вам предстоит выполнить опасную миссию во благо Святого престола. Вскоре вы отправитесь в плавание. Все ваши расходы по оснащению судна будут оплачены.

— Но… у меня нет штурмана…

— Штурман у вас будет. Это я вам гарантирую. Прощайте, капитан.

С этими словами Великий инквизитор поднялся с небольшого креслица — наверное, специально доставленного для его сиятельной персоны в это мрачное подземелье — и вышел из камеры. Альфонсо Диас перевел дух и почувствовал, что к нему начала возвращаться жизнь — до этого он уже считал себя покойником.

Набравшись смелости, капитан подошел к дыбе. Палач — судя по всему, он был глухонемым — почтительно отошел в сторону, присоединившись к горбуну, который в этот момент доставал из корзинки вино и вяленое мясо, чтобы подкрепиться после «трудов праведных».

Жуан Алмейду уже очнулся. На него страшно было смотреть. Истерзанное пытками обнаженное тело штурмана казалось одной сплошной раной. И тем не менее он еще мог здраво соображать и даже говорить. Пораженный представшим перед ним зрелищем до глубины души, Альфонсо Диас с трудом выговорил:

— Жуан… это не я. Я не предавал тебя. Не предавал!

— Знаю… — Ответ португальца был похож на шелест тихого ветра. — Спасибо, капитан… за все. Я уже не жилец на этом свете… но у меня есть к тебе одна просьба…

— Можешь не сомневаться, я исполню ее!

— Не требую от тебя никаких клятв… прошу, как друга, — накажи негодяя. Он должен умереть! Ты знаешь, о ком я…

— Знаю… — Ненависть исказила черты лица капитана «Ла Маделены». — Божественное провидение иногда запаздывает, но я постараюсь его ускорить.

В это время в пыточную вошли стражники, и Альфонсо Диаса повели к выходу из подземелья. Он бросил последний взгляд на штурмана, но тот уже отключился от окружающей действительности — лежал с закрытыми глазами и, казалось, даже перестал дышать.

Замок Трианы остался далеко позади, а капитан «Ла Маделены» все никак не мог заставить себя замедлить шаг. Наверное, он бежал бы, не будь на улицах Севильи вооруженной до зубов стражи; еще заподозрят в каком-нибудь преступлении, и придется тогда узнать, чем пахнет перепревшая солома, которой набиты тюфяки в камерах городской тюрьмы.

«Господи, как же хорошо!» — думал Альфонсо Диас, жадно, полной грудью, вдыхая воздух. По правде говоря, изрядно зловонный (он как раз проходил мимо скотобойни). Но это обстоятельство нимало не смущало недавнего узника святой инквизиции. Что такое неприятные запахи по сравнению с тем, что довелось испытать несчастному Жуану Алмейде! Но чем же он столь сильно провинился перед Святым престолом?

Так уж вышло, что в этот момент вопрос, мучивший капитана, обсуждался на самом высоком уровне. Альфонсо Диаса задержали некоторые формальности, и он вышел ближе к обеду, когда Великого инквизитора принимал король Филипп II.

Легкое презрение и скука — обычное выражение удлиненного лица монарха с массивной нижней челюстью и небольшой рыжеватой бородкой — и на этот раз ему не изменило, несмотря на большую важность сведений, которые принес дон Фернандо Вальдес. По строгому испанскому этикету в кабинет короля не имели права входить даже гранды Испании, только кардиналы и вице-короли, а креслу короля под балдахином, нередко пустому, необходимо было кланяться. Но для Великого инквизитора было сделано исключение — он мог получить аудиенцию у короля в любое время и в любом месте.

Филипп верил, что совершает истинно благое дело, отстаивая католицизм по всей Европе. Он был королем-тружеником, проводившим по двенадцать часов в своем кабинете. Король два-три часа ежедневно проводил на коленях в молитве, ел обычно один, а затем опять принимался за работу. Он вникал во все мелочи, и хотя проявлял при этом недюжинный ум, мелочей все равно оставалось больше — они множились, как весенние мухи. Однажды папа римский Пий V ехидно заметил ему: «Ваше Величество так много времени уделяет этим занятиям, что когда приходит время исполнять решения, уже исчезает их причина».

Король относился к главному инквизитору весьма благосклонно. Может, потому, что их характеры были сходны. И тот и другой были фанатичны, жестоки и беспринципны. Возможно, на характер Филиппа II сильно повлияло то обстоятельство, что он вырос без отца, так как Карл V почти двадцать лет не был в Испании. Отец, имевший корни в Нидерландах и Бургундии, был императором Священной Римской империи и наследником габсбургских земель, а с 1516 года также стал королем Испании и правил, всю жизнь неутомимо путешествуя по Европе и Северной Африке.

В 1555 году Карл V отказался от престола, передав Испанию, Нидерланды, колонии в Америке и Африке с богатыми золотыми и серебряными рудниками и итальянские владения своему старшему сыну Филиппу II. Кроме законного наследника, у Карла V было еще и двое незаконных детей — Маргарита Пармская и дон Хуан Австрийский.

Будущий король Филипп II рос угрюмым, замкнутым. Как и его отец, Филипп II прагматически смотрел на брак, часто повторяя слова Карла V: «Королевские браки заключаются не для семейного счастья, а для продолжения династии». Увы, первый сын Филиппа II от брака с Марией Португальской — дон Карлос — оказался физически и психически неполноценным.

Чисто политическим расчетом был продиктован второй брак двадцатисемилетнего Филиппа II с сорокатрехлетней английской королевой, католичкой Марией Тюдор. Король надеялся объединить усилия двух католических держав в борьбе против Реформации, но через четыре года Мария Тюдор умерла, не оставив наследника, а притязания Филиппа II на руку Елизаветы I, английской королевы-протестантки, были отвергнуты.

Оставив старые резиденции испанских королей Толедо и Вальядолид, Филипп II устроил свою столицу в маленьком городке Мадриде на пустынном и бесплодном кастильском плоскогорье. А в 1563 году неподалеку от Мадрида начали строить Эскорил — грандиозный монастырь, являвшийся одновременно и дворцом-усыпальницей. Едва получив престол, король сразу же принял суровые меры против морисков и маранов, многие из которых продолжали втайне исповедовать веру своих отцов. На них обрушилась инквизиция, принуждая отказаться от прежних обычаев и языка. В этом вопросе Филипп II и Великий инквизитор дон Фернандо Вальдес не имели никаких разногласий.

При вступлении на престол Филипп II был самым могущественным государем в Европе. Многочисленный флот сделал Испанию первой морской державой, а сухопутные войска создавали перевес и на материке. Король неуклонно преследовал две главные цели: сохранение католической религии во всех своих владениях, уничтожение старых прав и привилегий областей и безоговорочное подчинение их своей неограниченной власти. Но многочисленные войны и строительство Эскориала, несмотря на большие доходы от заморских владений Испании, сильно истощали казну. И Филипп II постоянно искал возможность пополнить ее, нередко пускаясь в авантюры, что было совсем несвойственно его характеру.

В Севилье король оказался случайно. Он не любил путешествовать, как и его отец. Всегда скрытный и молчаливый, Филипп II руководил своим обширным государством при помощи королевских указов и наставлений; он повсюду рассылал эти бумаги и требовал от своих агентов из провинций подробных донесений. Поэтому посещение королем Севильи оказалось для Великого инквизитора большой удачей, так как в противном случае дону Вальдесу пришлось бы трястись до Мадрида в карете по горам, а такие поездки в его преклонном возрасте — весьма неприятное и утомительное занятие.

— …Ересь тамплиеров снова начала поднимать голову, — докладывал Великий инквизитор. — Мы искали их в наших заморских владениях, а они оказались у нас под боком.

— Так отправьте этого… — Король прищелкнул пальцами, пытаясь вспомнить имя.

— Жуана Алмейду, — подсказал дон Вальдес.

— Отправьте этого португальца на костер, — продолжил Филипп II, будто не расслышав имя штурмана «Ла Маделены». — И дело с концом. Только не нужно большого шума! Тамплиеры — еретики, и этим все сказано. Не надо делать из них героев и невинных жертв произвола короля Франции, коими они выступают среди некоторой части наших идальго.

— Костра ему не миновать. Но Жуан Алмейду поведал под пыткой весьма любопытные вещи.

— Если они касаются его сообщников, новых тамплиеров, то это в вашей юрисдикции, святой отец. Меня не интересуют такие подробности. Есть дела и задачи гораздо насущней, обширней и важней, нежели истребление нескольких неофитов.

— Совершенно с вами согласен! Однако позвольте закончить свою мысль. Оказывается, сокровища Ордена Тампля, которые так и не нашел король Франции, вывезены храмовниками… в Московию!

После этой фразы в комнате воцарилось молчание. Филипп II принимал Великого инквизитора в Алькасаре — королевском дворце, некогда служившем фортом мавров. Король Кастилии Педро I построил дворец на развалинах форта, и теперь мало что напоминало о величии бывших хозяев Севильи. Вход во дворец вел в патио, где росли великолепные розы и апельсиновые деревья, а далее через сад можно было попасть в охотничий домик и двор королевской стражи. От главных ворот вел узкий проход налево, в Патио де лас Донсельяс — Двор фрейлин с остроконечными арками.

Слева от охотничьего домика находились апартаменты Карла V, сразу за ними благоухали цветущие сады с подземной купальней и беседкой. В Алькасаре было много достопримечательностей, радующих глаз, но самой известной считалась спальня мавританских королей — Дормиторио де лос Рейес Морос. Она была великолепно декорирована изразцами в мавританском стиле. На первом этаже находился зал послов — Салон де Эмбахадоре, самое старинное помещение севильского Алькасара, украшенное сводом из древесины кедра, арабской вязью и декоративным фризом. На верхнем этаже находилась королевская часовня, алтарь которой был богато декорирован изразцами работы Никколо Пизано, основателя школы итальянской скульптуры.

Король и дон Вальдес беседовали в апартаментах Карла V. Кабинет, где держали совет два сановных интригана, украшали великолепные французские гобелены, а мозаичные полы и позолоченная лепнина были выполнены искуснейшими мастерами Андалусии. В кабинете было прохладно, его наполняли запахи цветущих роз, и утопающий в мягком кресле Великий инквизитор, по жизни большой аскет, наслаждался изрядно подзабытой роскошью и покоем.

— Мне хотелось бы услышать, что именно вы узнали от этого Жуана Алмейду? — На этот раз король быстро вспомнил имя штурмана «Ла Маделены»; при этом его голубые глаза, наследство Габсбургов, вспыхнули ледяным огнем.

Великий инквизитор рассказал. Король встал и взволнованно заходил по кабинету. Заметив попытку престарелого инквизитора последовать его примеру, Филипп II жестом приказал, чтобы тот себя не утруждал, и он остался сидеть, что несколько смущало дона Вальдеса.

— Интересно, очень интересно… — Король быстро потер ладонями, словно ему стало зябко. — Насколько мне известно, и французам, и папе удалось найти лишь крохи от большого пирога. А ведь Орден Тампля накопил огромные богатства. И если их вывезли в Московию, то северные варвары, конечно же, не преминули зачерпнуть из этого благодатного источника полной мерой. Поэтому остатки сокровищ тамплиеров вряд ли могут представлять для нас какой-либо интерес.

— Жуан Алмейду сказал, что большую часть сокровищ тамплиеры где-то спрятали.

— Где-то! — нервно воскликнул король. — Хорошо звучит, но это определение весьма расплывчато. Мы ведь не можем послать в Московию герцога Альбу с войсками, чтобы он поискал это «где-то».

— У нас есть люди в Нидерландах, которые могут нам помочь.

— У вас уже есть какой-то план? — Филипп II вперил горящий взгляд в дона Вальдеса.

— Всенепременно, Ваше Величество… — Великий инквизитор снисходительно улыбнулся. — С Божьей помощью мы отыщем эти сокровища, ибо это будет во благо Испании и короны, а значит, и истинной веры. — При этих словах король слегка поморщился; уж он-то знал, что святая инквизиция своего не упустит — если все получится, то треть найденных сокровищ осядет в казне дона Вальдеса. — Нам удалось вытащить из Жуана Алмейду имя человека, который охраняет клад рыцарей Тампля. Он живет в Московии.

— Хорошо бы вытащить не имя, а самого хранителя сокровищ, — буркнул король. — Под пыткой португалец мог просто солгать. Ведь проверить его сведения практически невозможно.

— Это вряд ли. В нашем случае ложь исключена.

В голосе Великого инквизитора было столько уверенности, что Филипп II приободрился и спросил:

— Какой помощи вы ждете от меня?

— У нас есть почти все — и нужные люди, и судно, на котором они оправятся в Московию. Дело осталось за малым — чтобы казна выделила деньги на это предприятие.

История дипломатических отношений между Московией и Испанией началась в 1519 году, когда император Священной Римской империи Карл V направил дружеское письмо с извещением о своем вступлении на испанский престол великому князю Московскому Василию III Ивановичу. Ответное послание из Москвы было доставлено в Вальядолид в 1523 году. В великокняжеской грамоте выражалось согласие с предложением императора «жить в искренней дружбе и союзе». Привезший послание испанского короля в Москву подьячий Яков Полушкин стал первым официальным представителем Московии, посетившим Испанию.

29 апреля 1525 года император Карл V со всеми положенными почестями принял в Вальядолиде личных представителей Василия III — князя Ивана Ивановича Засекина-Ярославского и дьяка Семена Трофимовича Борисова, сопровождавших испанских дипломатов на обратном пути из Московии. По возвращении в Москву русские дипломаты привезли важное известие об открытии Америки и о расширении испанских владений в Новом Свете.

— Насчет финансов я распоряжусь, — немного поразмыслив, сказал король. — Возьмете столько денег, сколько нужно. Кроме того, я напишу письмо дону Хуану Московскому. Пусть миссия будет иметь посольский статус, пусть и несколько усеченный. Дары правителю Московии вам обеспечит казна.

— Все это великолепно, Ваше Величество, однако мы планировали, что наши посланники поедут в Московию под видом обычных купцов. Так проще скрыть тайные намерения. И надзор за купцами не такой тщательный, как за посольством.

— Согласен. Но в письме мы не будем строить далеко идущие планы по налаживанию тесных отношений между Испанией и Москвой. Письмо — это всего лишь любезность с нашей стороны, не более того. В нем будет похвала государственным трудам князя Московского и пожелание крепкого здоровья. А также просьба оказать содействие испанским купцам, чтобы наладить прочные торговые связи между нашими странами. Это тоже, кстати, проблема — мы практически не ведем торговых дел напрямую с московитами, отдав все на откуп англичанам, и в меньшей степени нидерландским купцам. Это прискорбно.

На этом вопрос был исчерпан и аудиенция закончилась. Дон Фернандо Вальдес ушел, а король продолжил нервно мерить шагами обширный кабинет своего отца. Имя герцога Альбы, упомянутое в разговоре, заставило его вспомнить о донесениях агентов, внедренных в Нидерланды.

Вот уже несколько лет прибытие депеш из Нидерландов неизменно вызывало беспокойство и суматоху в королевской канцелярии в Мадриде. Тревожные и грозные вести приходили из этой отдаленной испанской провинции. Читая их, король Испании мрачнел. Им овладевали ярость и смятение. Он все чаще запирался в кабинете с герцогом Альбой, и они часами говорили о мерах, которые должны были обуздать своенравную провинцию. Доверие отца Филиппа, короля Карла V, к Фердинанду Альварецу де Толедо, герцогу Альбе, было безгранично. Он сделал его воспитателем своего сына и наследника, а отрекшись от престола, рекомендовал Филиппу II герцога как самого преданного и надежного слугу.

Далекие Нидерланды были подлинной жемчужиной могущественной испанской державы. Многочисленные нидерландские города были населены искусными мастерами. Здесь ткали тончайшие шелковистые сукна, драгоценные ковры и гобелены, выковывали замечательное оружие, создавали чудеса ювелирного искусства, строили сотни быстроходных кораблей. Голландские купцы и мореплаватели бороздили все моря и океаны. Несмотря на исключительное право испанцев вести торговые сделки с заморскими колониями, их несметные богатства немедленно перекочевывали в Нидерланды, где город Антверпен стал общепризнанным центром европейской торговли.

Богатые купцы и мастера привилегированных цехов в Нидерландах наживали огромные состояния. Их пышные платья, роскошные дворцы и великолепные пиршества поражали воображение чванливых, но бедных испанских дворян, толпами устремлявшихся в Нидерланды. К тому же провинция обладала множеством старинных вольностей и привилегий, которые позволяли Нидерландам весьма независимо держаться по отношению к своему государю.

В отличие от отца молодой король был деспотичным и упрямым. Филипп II решил всецело подчинить провинцию испанским чиновникам. Вольности и привилегии страны начали попираться, в городах бесчинствовали испанские гарнизоны, а католическое духовенство, погрязшее в распутстве и невежестве, нагло вымогало деньги у народа. Каждый, кто протестовал против злоупотреблений церкви, рассматривался как еретик и попадал в лапы инквизиторов. А из ее застенков путь был лишь на плаху или на костер.

Благодаря торговым сношениям, в Нидерланды из соседних стран проникли лютеранство и кальвинизм. В связи с этим Филипп II решился на более энергичные меры, чтобы истребить нидерландскую ересь. Король назначил обер-штатгальтером Нидерландов свою сестру Маргариту, герцогиню Пармскую — умную, энергичную и образованную женщину, и расставил везде гарнизоны из наемных испанских отрядов вопреки старым нидерландским правилам, по которым иностранные войска не допускались в города. Протестанты начали подвергаться заключению, пыткам и торжественному аутодафе.

Но народ встретил аутодафе иначе, чем в Испании. Испанцы сбегались на это зрелище, как на праздник, а нидерландцы смотрели на него с ненавистью. Введение инквизиции было решительным нарушением нидерландских привилегий. Нидерландские дворяне большей частью оставались верными католицизму, но ненавидели инквизицию и решили противиться ей всеми силами. Они составили между собой союз, члены которого стали известны как «гёзы», то есть «нищие».

Это название произошло по следующему случаю. Однажды несколько сот дворян съехались в Брюссель и в торжественной процессии отправились к дворцу правительницы, чтобы подать ей просьбу об отмене строгих мер против еретиков. При виде такого числа просителей Маргарита смутилась. Тогда один из ее советников заметил ей, что нечего бояться «этих нищих». Дворяне узнали об этом и с тех пор сами стали называть себя гёзами. Во главе недовольных находились принц Вильгельм Оранский и граф Эгмонт, которые занимали должности штатгальтеров.

Однако строгости только раздражали народ, так что в некоторых местах чернь принялась выбрасывать из церквей иконы и ломать католические часовни. Услышав об том, Филипп II решил усилить преследования. Вместо своей сестры Маргариты Пармской, которая не смогла справиться с народными волнениями по причине мягкого характера (как считал Филипп), он уже подумывал сделать правителем Нидерландов герцога Альбу, человека мрачного и крайне жестокого.

Все эти обстоятельства волновали Филиппа II гораздо больше, чем сокровища тамплиеров. Тем не менее король понимал, что в случае удачи предприятия, предложенного Великим инквизитором, у него появится достаточно средств, чтобы увеличить численность армии и каленым железом выжечь еретическую скверну из провинций Испании, тем самым упрочив положение католической церкви.

«Omnia in majorem dei gloriam»[33], — прошептал Филипп II, истово перекрестился и покинул кабинет. Чтобы привести в порядок мятущиеся мысли, он решил немого побродить по саду.

Глава 2. Чертов город

Глеб Тихомиров, пират от археологии, кандидат исторических наук и закоренелый холостяк, пребывал в унынии. Он валялся на диване в своем кабинете и тупо пялился в потолок. Возле противоположной стены бормотал телевизор — очередной умник рассуждал, как выйти из кризиса и избавиться от коррупции. На кухне остывал чайник — Глебу лень было подняться, чтобы заварить чай, а по обоям над его головой деловито сновал паучок — время от времени он срывался со стены и раскачивался на невидимой паутинке. Но даже акробатические номера паучка не могли избавить молодого человека от хандры. Жизнь казалась ему постылой, погода за окном — отвратительной (шел противный мелкий дождь), кроме того, не мешало бы взбодрить себя доброй порцией виски или крепким коктейлем и поболтать с какой-нибудь девицей, но для этого нужно было одеваться и топать в ближайший бар, что и вовсе выглядело утопией — Глеб не мог заставить себя даже переменить позу.

Этот год совсем не задался. Он наконец закончил работу над докторской диссертацией, которую по настоянию отца, Николая Даниловича, археолога с мировым именем, мусолил несколько лет и передал все бумаги в ВАК — высшую аттестационную комиссию. Дело оставалось за малым — ждать, когда назначат защиту. А это событие могло случиться и через месяц, и через два, и через год — когда академики дадут «добро». По этой причине Глеб так и не смог выбраться в «поле», чтобы отвести душу — поковыряться в земле в поисках археологических ценностей.

Отец и сын Тихомировы были потомственными «черными археологами», кладоискателями. Но если Николай Данилович остепенился и стал мировой известностью, что предполагало вполне официальный статус и никаких левых номеров, то Глебу эта законопослушная рутина была как ошейник для раба. Для него кабинетная работа, а тем более нудные академические раскопки, когда нужно учитывать и описывать каждый черепок, были горше полыни. Тихомиров-младший всегда был нацелен на поиск сокровищ или артефактов, притом не абы каких, а уникальных.

Ради этого он долго и кропотливо вел архивные поиски, но когда принимался за дело, то ему почти всегда сопутствовала удача. Среди «черных археологов» Глеб Тихомиров слыл счастливчиком; к его мнению прислушивались и относились к нему с уважением — прямо скажем, не по возрасту.

Увы, в этом году он оказался в глухом пролете. В голове не было ни одной здравой идеи, а в потертой кожаной папке — ни единого намека на план будущих изысканий. Все выходило на то, что это лето ему придется коротать не на природе, а в каменных городских джунглях с их отвратными запахами выхлопных газов и плавящегося под жарким солнцем асфальта. К тому же большей частью в гордом одиночестве — отец постоянно выезжал за границу (где находился и в данное время). Николая Даниловича привлекали в качестве консультанта многие антикварные салоны, богатые коллекционеры старины и даже аукционный дом «Сотбис».

Телефонный звонок вернул Глеба из состояния нирваны в тусклую действительность. Звонили не по мобилке, а по городскому, что сильно удивило будущего доктора «околовсяческих наук», как с насмешкой именовал себя Тихомиров-младший. К своей карьере в качестве серьезного ученого он относился с нескрываемым сарказмом.

«Батя, давай кинем на лапу нужным людям, чтобы мне не мучиться на защите диссертации, — говорил он Николаю Даниловичу. — И вообще кому все это нужно?! Доктор наук! Тоже мне птица… В наше прагматичное время гораздо выгодней и престижней быть простым копателем могил на кладбище, нежели ковыряться в земле ради мертвой науки. Именно так — мертвой. Перестройка уложила ее в гроб, а нонешние господа окончательно хоронят. Когда какая-нибудь подруга спрашивает о моей профессии, у меня язык не поворачивается сказать ей правду».

«Болван! — сердился отец. — Не смей так говорить о науке! Да, современным богатеям не нужны умные люди, им проще управлять безграмотным быдлом. Но знания — это как зерно, брошенное в землю, — все равно когда-нибудь проклюнется и вырастет хлебный злак, чтобы накормить голодных. Человечество всегда стремилось к знаниям. Это стремление не смогли убить ни папская инквизиция, ни феодалы, ни крепостники, ни те, кто пытался уничтожить Святую Русь физически».

Тяжело вздохнув, Глеб сделал над собой нечеловеческое усилие и встал с дивана. Подняв трубку, он сказал «Алло!» и услышал в ответ уже несколько подзабытый голос Федюни Соколкова:

— Привет, старик!

— И что дальше? — недовольно поинтересовался Глеб.

Федюня слыл незаурядной личностью в мире «черных археологов». Никто не знал, сколько ему лет, а сам он не открывал никому эту «великую тайну», изображая из себя красную девицу. Лицо у Федюни было рябоватым, большие голубые глаза ему словно нарисовали, не пожалев краски, а тощая, поджарая фигура вызывала ассоциации с охотничьим гепардом — Соколков и впрямь был быстрым, шустрым и весьма непредсказуемым. Анархическая натура часто бросала его во все тяжкие, и как ему удавалось выпутываться из опасных ситуаций, было ведомо только Федюне.

Иногда Федюня наталкивался на такие находки, что даже Тихомировым, большим спецам в «черной археологии», было завидно. Соколков от природы обладал уникальным чутьем. Если Глеб в основном брал «наукой» — рылся в архивах, искал старинные карты и дневники, «листал» странички Интернета, то Федюня рыскал по «полю», как охотничий пес, надеясь на свой потрясающий нюх на артефакты и удачу. И они его редко подводили.

Короче говоря, Федюня был одним из последних романтиков кладоискательского промысла. Он мог поверить рассказу какого-нибудь проходимца, бросить все — даже верное дело — и отправиться за тридевять земель искать то, что там никогда не лежало. Но самое интересное: пока его знакомые смеялись над ним и обзывали простофилей, Федюня раскапывал на гиблом месте такое, что у «черных археологов» потом отвисали челюсти по причине дикого изумления и сочился изо рта яд от зависти.

Глебу довелось всего раз поработать вместе с Федюней Соколковым, когда они искали сокровища гетмана Полуботка, но и этого оказалось достаточно, чтобы он закаялся впредь иметь с ним дело. И не только потому, что Тихомиров-младший не любил, когда под ногами у него путается партнер. Из-за Федюни они тогда едва не сплели лапти, и только счастливый случай помог им избежать печальной участи чересчур самоуверенных и настырных «черных археологов» — остаться навечно в мрачном подземелье, чтобы составить компанию древним скелетам.

— Глеб, у меня есть такая штука! — Федюня совсем не обратил внимания на неприветливый тон Тихомирова-младшего. — Уверен, что ты обалдеешь, когда увидишь ее!

— Отстань, Федор, — устало сказал Глеб. — Мне это неинтересно.

— Да что ты говоришь? Ну-ну… Значит, средневековый кубок с надписью «Братство военных всадников Святого Георгия Победоносца» тебе до лампочки. Что ж, бывай…

— Постой! — вскричал Глеб.

На него словно вылили ушат ледяной воды. «Братство военных всадников Святого Георгия Победоносца!» По легенде, так именовали себя тамплиеры, которые якобы сбежали от инквизиции и поселились в России, а точнее — в Москве.

— Дуй ко мне! — сказал он Федюне. — Ты далеко?

В трубке раздался довольный смех, и Федюня ответил:

— В двух шагах от твоего дома. Звоню из автомата.

«Вот сукин сын, вот змей! — подумал Глеб и пошел в ванную, чтобы умыться и почистить зубы. — Знал, чем меня ущучить. И был уверен, что я сдамся без боя…».

Федюня, как обычно, источал оптимизм. Казалось, он весь светился, а его глаза сверкали, как два сапфира чистой воды. Одежонка на нем была неказистая, но сидела так ладно, словно Федюня был по меньшей мере одним из тех юных мальчиков, которые вышагивают по подиумам. Вот только его годы убежали далеко вперед, правда, это можно было определить только вблизи.

— Показывай! — Глеб нетерпеливо посмотрел на пластиковый пакет, в котором Федюня принес раритет.

Соколков достал газетный сверток, развернул его и поставил на стол перед Тихомировым-младшим неказистый оловянный кубок с помятыми боками.

— Достал из-под завала, — объяснил состояние вещи Федюня.

Кубок напоминал обычный граненый стакан, только раза в полтора выше; его верхний ободок был загнут, из-за чего сосуд напоминал дуло старинного мушкетона. Круговая надпись «Братство военных всадников Святого Георгия Победоносца» витиеватым старославянским шрифтом находилась в верхней части кубка, вплетенная в чеканный растительный орнамент; так сразу ее и не заметишь. Но внимание Глеба привлекла латыница, которая вообще едва просматривалась; она была у самого донышка. Ее замаскировали гораздо тщательней, и не будь Тихомиров-младший специалистом высокого класса, он на нее не обратил бы никакого внимания.

«Non nobis, Domine, non nobis, sed Nomini Tuo da gloriam»! Не веря своим глазам, Глеб даже начал ощупывать буквы дрожащими пальцами. Нет, все точно, это девиз рыцарей Ордена Храма! «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему».

Федюня посмеивался.

— Что, зацепило? — спросил он, скаля зубы.

— Не то, чтобы… Кгм! В общем, да, — все-таки признался Глеб. — Продашь?

Многие «черные археологи» толкали свои находки через Тихомировых. В их узком, сильно законспирированном мирке все знали, что только Тихомировы могут оценить вещь по достоинству и заплатить за нее без обмана.

Конечно, ни у кого не было сомнений в том, что археологические раритеты стоили гораздо дороже, чем они получили за свои труды, но попробуй продать их за истинную цену. Для этого нужно было авторитетное заключение специалиста и связи среди антикваров. И потом, хозяева антикварных лавок или коллекционеры, приобретая у Тихомировых старинную вещь, могли быть совершенно уверены — это именно то, что заявлено, а не какая-нибудь подделка; в археологии и Николай Данилович, и Глеб были профессионалами высокого класса.

— Нет, — ответил Федюня.

— Не понял… Так какого хрена ты тогда ко мне пришел?! — разозлился Глеб. — Продай этот дешевый оловянный стакан какому-нибудь жучиле, и тебе как раз хватит на пузырь и закусь. Все, топай! У меня дел полно, — соврал он, не мигнув глазом.

— А поговорить?

— О чем?!

— Ну, о жизни, и вообще… Тебе что, для старого товарища жалко стопарика? И кстати, кубок вовсе не дешевый, тебе ли это не знать. Но я не жлоб. Кубок твой. Дарю. Так сказать, шубейку с барского плеча.

— Даришь?! — Глеб едва язык не проглотил от изумления.

Естественно, Федюне была известна ценность его находки. Пусть и приблизительная. Он не обладал такими большими познаниями в археологии, как Глеб, но стоимость практически любой находки мог определить навскидку. При этом ошибался Федюня очень редко. Другое дело, что он не мог продать найденный раритет серьезным людям за серьезные деньги, потому что не вызывал у них доверия из-за своей несолидности и простоватого вида. Многие считали его просто мошенником.

— Именно, — ответил Федюня. — Но с одним условием.

— И что это за условие? — с подозрением спросил Глеб.

— Мы составим компанию и, как в старые добрые времена, вместе выйдем в «поле». Я нашел такое козырное место — пальчики оближешь. Но сам не потяну. Там нужно специальное оснащение, а у меня нет денег, чтобы его купить. И потом, с твоим опытом…

Глеб едва не застонал. Опять! Федюня снова подбивает его на очередную авантюру. Если говорит про специальное оснащение, значит, придется лезть под землю. О-о, нет, с меня хватит! Но, с другой стороны, этот кубок… Тамплиеры в России! Какой шарман! Чертовски интересно… И что ему в конце концов терять? Пока ВАК отелится с его защитой, он успеет хорошо размяться на природе.

«Найдем, не найдем что-то — какая разница? — размышлял Тихомиров-младший. — Главное — процесс. Наконец, приз — кубок тамплиеров — у меня уже в руках. А он дорогого стоит. И дело даже не в цене, а в его значимости. Для науки. Ладно, не дури себя — для твоего авторитета в научном мире, мил дружочек. Который пока зиждется в основном на заслугах бати. Доказать (притом с фактами в руках!), что рыцари Ордена Храма имели тесные отношения с Москвой — что еще нужно для блестящей научной карьеры?.. Господи, о чем я думаю?! Какая блажь лезет в голову! На кой хрен мне эта карьера?! Главное в данной ситуации — немного развеяться. А то я что-то совсем закис… Ладно, решено! Совратил-таки, змей искуситель!».

— Даешь гарантию, что мы прокатимся не впустую? — спросил Глеб.

— Ну, ты спросил… Я могу гарантировать лишь массу впечатлений.

— А что подсказывает твое знаменитое чутье?

— Молчит, сволочь, — сокрушенно ответил Соколков; и тут же поторопился добавить: — Но молчит многозначительно.

— Ну что же, коли так… Придется согласиться, — с деланой неохотой ответил Глеб. — Куда тебя денешь. Товарищей надо выручать.

— Слова не мальчика, но мужа! — обрадовался Федюня. — Так что, по рукам?

— По рукам!

— Как делить будем?

— Шкуру неубитого медведя? — Глеб улыбнулся. — Мне подавай когти, сделаю ожерелье. Чтобы перед будущей невестой покрасоваться: вот, мол, какой я козырный охотник. Для тебя, любимая, не то, что медведя, даже мамонта готов завалить.

— А если серьезно? Все-таки оборудование и транспорт будут твоими, да и на харчи у меня денежек нет…

— С тобой все ясно. Как обычно, ты в своем амплуа: дайте, тетка, воды напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде, да и не с кем. Если дело стоящее и оно выгорит, то делим добычу пятьдесят на пятьдесят. Естественно, за вычетом моих расходов.

— Нет, это неправильно. В нашей команде ты бугор. Значит, тебе причитается минимум шестьдесят процентов, а то и больше. Все по-честному, я не буду в претензии.

— Не забывай, что идею принес в клювике именно ты. А это уже кое-что. Тем более, если нам подфартит по-взрослому. И потом, ты же знаешь — я не жадный.

— Лады! — обрадовался Федюня. — Договорились.

— А теперь выкладывай все, что знаешь. Что за местность, где ты откопал этот кубок, ну и прочие исторические подробности.

— Кубок я нашел в Чертовом Городе… — начал Федюня.

— Стоп, стоп! — воскликнул Глеб. — Уно моменто, сеньор, как говорят итальянцы. Дай-ка я загляну в свою «копилку», чтобы шибко не утруждать твой язык.

Он включил компьютер и открыл папку, где были собраны практически все известные места в мире, в которых, по преданиям или благодаря каким-либо иным сведениям, могли храниться клады. Наверное, многие «черные археологи» хотели бы заглянуть в файлы «копилки». Хотя бы потому, что часть из них были не просто байками, а вполне конкретными объектами, с картой местности, координатами и даже планом работ — как искать, где копать, какое нужно оборудование и что можно там найти, притом с большой вероятностью.

Все эти файлы были многолетними наработками потомственных кладоискателей Тихомировых. К сожалению, копать можно было не везде, и Глеб с отцом терпеливо ждали, когда появится хоть какая-нибудь, пусть малейшая, возможность потревожить прах столетий без надсмотрщиков из официальных структур. При всем том Николай Данилович, несмотря на свое профессорское достоинство, в душе так и остался пиратом от «черной археологии», хотя и отставным, — эдакий солидный боцман Сильвер, только с двумя вполне здоровыми ногами и без попугая, орущего по поводу и без: «Пиастры, пиастры!».

Чертов Город (или, по-другому, Чертово городище), судя по фотографиям и рисункам, представлял собой высокий холм с беспорядочно нагроможденными на его вершине и склонах глыбами песчаника. На западном склоне холма находился крутой обрыв, обнажающий скальное основание горушки. Там же находились несколько неглубоких гротов.

Но еще в XIX веке там было не просто хаотическое нагромождение камней, а искусственное сооружение. В файле была приведена выдержка из книги «История церкви в пределах Калужской губернии»: «Недалеко от древнего Ржавца, в глуши леса, называемого Аржавским же (составляет часть древней Лихвинской Засеки) есть замечательное место — развалины какой-то исторической постройки, на которую потреблены камни огромной величины, взятые, по-видимому, издалека, ибо вблизи каменных ломок не имеется. Здание было занесено на большое пространство и выложено до половины окон; вокруг на значительном расстоянии лежат такие же большие камни, а часть их разбросана в одном направлении, по пути к зданию с поля. О древности этой постройки свидетельствуют вековые деревья, растущие внутри нее и давно поросшие мхом стены. Народное воображение населяет это таинственное место духами, называя его “Чертово городище…”».

Автор «Калужских губернских ведомостей» в 1891 году писал: «Живя в Козельске, я несколько раз слышал, что где-то в глуши леса существует какая-то каменная постройка, известная под названием “Чертово городище”. Заинтересовавшись этим, я вознамерился как-нибудь лично посмотреть это место. Еще более усилилось во мне это желание, когда я случайно прочитал книгу “История церкви в пределах нынешней Калужской губернии”, сочинение иеромонаха Леонида, который в настоящее время состоит наместником Троице-Сергиевой лавры…». И далее, после посещения Чертова Города: «…Стены его были выложены из гигантских камней, внутри и вокруг них росли деревья, а к одной стороне было пристроено что-то вроде крыльца — также из больших камней. Прямо под постройкой находилась глубокая пещера с длинными ходами, которые, по легендам, тянулись до Доброго монастыря, что под городом Лихвином».

В конце статьи автор сделал заключение: «Предположить же что-либо самородное никак нельзя, так как ясно видно, что сооружение сделали при помощи искусственных сил. Увы, описания этого “здания” со схемами и размерами найти не удалось. Тем не менее, два источника конца прошлого века одинаково описывали стоящее на вершине холма “подобие какого-то дома”. Никаких сведений о назначении и времени строительства этого сооружения ни в письменных, ни в устных источниках обнаружено не было».

Старожилы окрестных поселений рассказывали, что в начале пятидесятых прошлого века, когда для строительства понадобился камень, местное стройуправление решило брать его на городище. Заложили заряды, взорвали их, вывезли несколько тракторных тележек камня, как вдруг пришло указание (сверху!): самодеятельность прекратить — якобы камень для производства щебня не подходит.

«Странно, — подумал Глеб, — очень странно… Конечно, сверху тогда было видней, что, где, когда и как делать, но, судя по геологическим данным, камень Чертового Города принадлежал к подходящей для строительства категории. Что заставило вышестоящее начальство быть столь нерачительным, чтобы не использовать местные ресурсы? Ведь потом пришлось возить щебень за тридевять земель, что в те времена жесточайшей экономии было просто преступлением. И потом, имеется приписка, что взрывы в пятидесятые годы — ничто по сравнению с работами тридцатых годов, когда из урочища вывозили огромное количество камня для городского строительства.

Глеб читал: «Информаторы из старожилов описывали огромные глыбы, размером с дом, стоявшие на холме и окруженные кольцевым рвом, рассказывали о кольце из стоящих вертикально камней, о каменной аллее, ведущей с холма. Почти все старики помнят обширные подземные коридоры, образующие сложный лабиринт; они вели в глубь горы и, похоже, были вырублены искусственно. Высота их была метра два, а пройти подземелья до конца не удавалось никому — виной тому был не только страх, но и ядовитый газ, заполнявший глубины. И все же, очевидцы помнят каменные столы и лавки, ступени, ведущие вниз. Они говорили, что ничего общего с существующим небольшим гротом старые подземелья не имели — вход в них находился ниже».

Официальная наука описывает это место так: «Под именем Чертова Города (Чертова городища) известны естественные выходы скал песчаника. Ботаников весьма удивляет произрастание на территории памятника реликтовых растений: мха шистостеги и особенно папоротника многоножки. В настоящее время основной ареал распространения папоротника находится в Карелии, и нахождение его в средней полосе России необъяснимо. Проведенные в 1987 и 1991 годах раскопки показали, что городище здесь в I–V веках действительно существовало, при этом для того времени оно было хорошо укрепленным. Археологи сделали уникальную находку: опознали в лежащей на поверхности глыбе песчаника культовый камень. Кроме этого, место считается малоактивной аномальной зоной. Часто бывают случаи необъяснимой потери ориентации».

В конце файла стояли вопросы, на которые пока не удалось ответить: «Что такое Чертово городище: древнее святилище славян в честь бога Свентовита или легендарный Дедославль, город жрецов вятичей? Кто оставил наскальные рисунки и высверлил отверстия в камнях? Было ли оно крепостью на древней Засечной черте или славянским городищем? Кто вырубал систему пещер в скалах?» И примечание: «Чертов Город и местность вокруг него объявлены памятником природы всероссийского значения и включены в границы национального парка “Угра”».

— Вот теперь ситуация начала проясняться… — Глеб вдруг почувствовал знакомый зуд исследователя, которым он всегда заболевал перед выходом в «поле».

Неужели Чертов Город — это замок тамплиеров, перебравшихся в Московию?! Замок, построенный на месте древнего славянского городища, а может, и капища. Судя по названию, вполне возможно — русский народ не очень жаловал иностранцев. Тем более чуждых православию монахов и проповедников. А Орден тамплиеров как раз и был монашествующим, считавшим своим долгом «просвещать» забитых варваров и язычников — чаще всего огнем и мечом — и обращать их в «истинную» веру.

— О каком завале ты упоминал? — спросил Глеб.

Федюня стоял за его спиной и тоже читал текст файла, дыша над ухом смесью лука, кислых щей и водочного перегара. Глеб морщился, но стоически терпел — ради такого дела он готов был идти на любые жертвы. Похоже, Федюня, как обычно, сам не ведая того, напал на поистине золотую жилу.

— Понимаешь, мне давно долдонили про этот Чертов Город. Кто-то из наших туда сунулся, но у него вышел облом. Будто бы там хороводит нечистая сила. Такого понарассказал… Короче говоря, все это брехня. Ты знаешь, я не шибко суеверный, поэтому плюнул на все эти байки и попер в Угру как на буфет. Вход в подземелье искал долго, сразу скажу. У меня ведь нет твоей заграничной аппаратуры. Уже хотел было сваливать оттуда, несолоно хлебавши, но помог случай. Разыгралась сильная буря (меня вместе с палаткой едва не унесло) и вывернула с корнями старое дерево. Утром я пошел искать сушняк, чтобы разжечь костер. Глядь, а под выворотнем — дырища, будто медвежья берлога. Ну я и залез туда… Слышь, Глеб, а как насчет опохмелиться? А то у меня что-то совсем в горле пересохло. И шарики в башке катаются со скрипом. Вчера мы с нашими ребятами маленько посидели, вспоминая «боевые» будни… Тебе, кстати, привет от нашей кодлы. Уважает тебя народ…

— Мне леща можешь не бросать. Я и сам не против принять пару стопариков на грудь. Если, конечно, где-нибудь завалялась капля спиртного. Порулили на кухню…

У Глеба нашлось полбутылки виски и палка такой засушенной колбасы, что ею можно было забивать гвозди. Хлеба в хозяйстве не водилось, обошлись галетами. Когда Глеб оставался дома один, он предпочитал обедать, а часто и ужинать, в ресторане — в средствах Тихомировы не были сильно ограничены. Благодаря консультациям, которые отец и сын давали состоятельным собирателям старинных раритетов, Тихомировы не бедствовали, хотя и не жили на широкую ногу.

Конечно, при желании они давно могли бы стать долларовыми миллионерами. В личной коллекции Тихомировых, большая часть которой хранилась в подвале их двухэтажного дома, в специальной комнате-сейфе, напоминавшей убежище на случай ядерной войны, были такие артефакты, что им мог позавидовать любой музей мира. Но и Глеб, и Николай Данилович привыкли жить скромно, особо не выделяясь и не выпендриваясь. Работа в «поле» не предполагала изнеженность натуры, поэтому оба были сухими, поджарыми, как хорты, и довольствовались малым без ущерба для здоровья и репутации.

Федюня осушил две рюмки подряд, прежде чем продолжил свой рассказ:

— Залез я туда — мамочки родные! А там коридор, как в кремлевских подземельях, только сложенный не из кирпича, а вырубленный в песчанике. Со сводом! Стою я с фонариком в руках и думаю: куда податься? в какую сторону? Плюнул через левое плечо три раза — на всякий случай — и потопал направо. Шел недолго — уперся в завал. А у меня ни кирки, ни лопаты. Там столько камней, что я ковырялся бы с ними до нового пришествия. Вернулся обратно. Пошел в другую сторону. Твою дивизию! — опять потолок коридора обвалился. Но не так сильно. Тут уж я приложил все силы и наконец пробился на другую сторону. В этом завале я и нашел кубок. А больше ничего…

— Ну-ну, что дальше было! — нетерпеливо подогнал его Глеб.

— Так я и говорю: дальше — ничего. Не прошел я по коридору и двадцати метров, как вдруг моя канарейка сначала запела, будто ей кто винца в поилку плеснул, а потом зашаталась — и брык. Тут уж я почуял неладное: в голове зашумело, все закружилось, едва фонарик и клетку с канарейкой не уронил. Развернулся — и ходу. Выбрался наверх, полчаса трупиком лежал. Но потом оклемался. И канарейка тоже ожила, зачирикала…

История с канарейкой Федюни была еще той песней. Он где-то вычитал, что в старину, проверяя, нет ли в забое опасных газов, шахтеры брали с собой эту птичку. Будто бы канарейка очень чувствительна к составу воздуха, и если она умирала, люди успевали покинуть шахту до того, как им становилось худо. Глеб лишь посмеивался над этой блажью Соколкова. Гораздо проще было довериться современному портативному газоанализатору, нежели отдаться на милость суеверий. Но Федюня всегда шел против течения общепринятых законов и понятий, и, как подтвердила практика, оказался прав.

— Возьмем с собой и канарейку, — хохотнув, сказал Глеб. — Я выделю ей грант на усиленное питание.

— Знаешь, пока я валялся под холмом практически без чувств, мне такое привиделось… — Федюня индифферентно вздрогнул. — Бр-р…

— Небось рыцари, закованные в латы, на огнедышащих конях…

— Откуда знаешь?!

— Так ведь не исключено, что Чертов Город был прецепторией тамплиеров, бежавших в наши палестины. Хорошо, что ты не узрел в своих видениях, как сжигали Жака де Моле, великого магистра Ордена Храма. Вполне мог бы прочувствовать на своей шкуре, каково это поджариваться на костре инквизиции.

— Чур тебя!

— Только не плюй через плечо! У меня нет уборщицы.

Федюня с сожалением посмотрел на бутылку, которая показала дно, и спросил не без надежды:

— Это все, что ты можешь предложить?

— Увы, мой друг. Как говорили древние, истина в вине. Но ежели его мало, то «путь наш во мраке, среди камней и терний», если верить Библии. Поэтому есть предложение продолжить сей знаменательный семинар по истории Средневековья в каком-нибудь приличном питейном заведении. Ибо я голоден, а значит, голова моя соображает туго. Что не есть «гут», по-немецки выражаясь. Посидим, выпьем, откушаем, что Бог послал, и наметим план на ближайшее будущее. Да, знаю я, знаю, что ты без денег! Не рыдай, сегодня угощение за мной, сегодня я щедрый, потому что ты вернул меня к жизни.

— Это как? — озадаченно спросил Федюня.

— Тебе не понять. Не нужно лезть в высокие эмпиреи. Будь проще, и люди к тебе потянутся. Так гласит современная мудрость, которой следуют нынешние политические деятели, собираясь на свои толковища без галстуков. Все, поднялись и полетели!

На следующий день, не откладывая дело в долгий ящик, Глеб и Федюня занялись подготовкой к предстоящей поездке в Угру. В большом гараже Тихомировых было несколько машин — под разные задачи, но Глеб остановил свой выбор на «Ниве-Шевроле». Она была достаточно комфортной для поездки на дальние расстояния, недорогой (в случае чего, нежалко и расстаться с ней) и надежной. Тем более, что Глеб внес в ее конструкцию некоторые усовершенствования: спецы поколдовали над движком, поставили самовытаскиватель с редуктором, а в дверке салона — там, где водительское место, оборудовали тайник для оружия.

Увы, оружие в беспокойной жизни «черных археологов», нередко изобилующей опасными приключениями, вещь весьма полезная и даже необходимая. Чтобы не держать его на виду и чтобы оно всегда было на подхвате (мало ли какие бывают ситуации), пришлось придумать хитрую штуку — нажал на потайную кнопку, и помповое ружье «Ремингтон» с укороченной пистолетной рукояткой и магазином на семь патронов уже у тебя в руках и готово к стрельбе.

Все остальное — импортный детектор аномалий EXP 5000, предназначенный для поиска пустот в земле и раритетов разных эпох, влагонепроницаемые костюмы в обтяжку с многочисленными карманами, похожие на облачение ниндзя, ботинки с металлическими носами (вдруг камень упадет на ногу), маски с очками, кислородные баллоны, дыхательные аппараты, каски, небольшие ломики, кирки, саперные лопаты, охотничьи ножи, тонкая, но очень прочная бечевка в бухте, фляги для воды, аптечка, мощные электрические фонари, стеариновые свечи, компас, бензиновая зажигалка и еще масса полезных в «поле» вещей — у Глеба всегда было наготове. Оставалось лишь закупить продовольствие, позвонить отцу, чтобы он не обеспокоился долгим отсутствием беспутного сына, и на всякий случай перекреститься перед дальней дорогой; больно уж место нехорошее им предстояло обследовать, если судить по файлу.

Федюня, который накануне весьма конкретно приложился к бутылке (дармовое угощение всегда слаще; тем более, что за него не нужно платить), в основном не помогал собираться, а бестолково путался под ногами, пока Глеб не дал ему стольник на опохмелку, что Соколков и сделал в ближайшем пивбаре. После этого Федюня повеселел, начал передвигаться не как сомнамбула, и даже напевал какую-то скабрезную песенку. Он был мастак на похабщину, но ругался красиво, как отставной боцман; вроде, и обидное слово, а на матерщину не очень похоже.

Выехали вечером. Глебу нравилось ездить в ночное время: трасса полупустынна, машин мало, едешь себе в темноте под приятный музончик и «растекаешься мыслию по древу» — ночью хорошо мечталось и вспоминалось, что за каждодневной житейской суетой не всегда возможно. А Тихомиров-младший, при всех его достоинствах и недостатках, был еще и неисправимым романтиком и фантазером. Конечно, он понимал, что все его фантазии — чушь несусветная. Но как здорово очутиться в выдуманном мире, где ты играешь главную роль и никто не может вылить ложку дегтя в твою бочку с медом!

Привал устроили на берегу безымянной речушки, когда начало светать. Палатку решили не ставить, и спали в машине, разложив сиденья. Недолго — часа три. И Глебу и Федюне было не до крепкого сна — их уже будоражила мания первооткрывателей, которая напрочь лишала покоя и нередко толкала даже самых здравомыслящих людей на немыслимые авантюры.

Быстро перекусив колбасой и сыром и запив еду чаем из термоса, они снова пустились в путь. В долину реки Жиздры, где находился Чертов Город, они приехали ближе к обеду. Конечно же путь им преградил шлагбаум — заповедная зона, на машине абы кому нельзя. Но на такой случай в кармане Глеба всегда лежало удостоверение-диплом кандидата исторических наук в кожаной обложке и «ксива», как он именовал бумагу с грифом и печатями Академии наук, в которой говорилось, что Тихомиров Глеб Николаевич направлен в заповедник «Угра» для проведения комплекса научно-изыскательских работ по теме… в общем, бла-бла-бла.

Удостоверение, естественно, было подлинным, ну а бланки Академии наук ему подогнал товарищ, который отирался в верхах. Что касается печатей, то при современном техническом прогрессе их можно было клепать сколько угодно и какие угодно. В конце концов, даже если бы Глеба задержали с этим «документом», друзья-академики отца могли подтвердить его подлинность.

На пропускном пункте им сначала предложили добираться до Чертова городища пешком, чтобы вкусить все прелести дикой природы (ну уж нет! нашли дураков — топать на своих двоих почти пять километров, да еще и с оборудованием на плечах), а затем посоветовали отметиться в канцелярии заповедника, но они проигнорировали и этот совет. Еще чего — «засветиться» перед руководством «Угры». Сразу приставят какого-нибудь соглядатая, что совсем не входило в планы приятелей.

Машину все же пришлось оставить — неподалеку от Чертова Города. Загнав ее в лес и замаскировав ветками, Глеб и Федюня взвалили на себя тяжеленные рюкзаки и потащились в гору, как два ишака, обливаясь потом. День выдался солнечным, жарким, поэтому даже лесная прохлада не спасала. Деревья (дубы, ясени, вязы, клены) шумели высоко вверху своим кудрявым листом, и, глядя них, можно было с уверенностью сказать, что леса тут старые, как бы не сказать — древние.

На удачу двух авантюристов-кладоискателей, они не встретили ни одного туриста, хотя для них тут был обеспечен полный комфорт: свежесрубленные мостки через ручьи, в топких местах проложены дощатые тротуары, а на крутых подъемах сооружены где ступеньки, а где лестницы. Это обстоятельство порадовало Глеба, а в особенности Федюню, который страсть как не любил карабкаться по горам. Его фишкой были тоннели и подземные ходы, даже размером с кротовую нору. Гибкий, как ласка, он мог проникать в любые щели.

Когда Глеб и Федюня приблизились к холму, неожиданно смолкли лесные птицы, и их встретила звенящая тишина. Глеб достал из кармана свой навигатор GPS и с удивлением отметил, что он не работает. «Что за чертовщина?!» — подумал он, но Федюне не сказал ни слова — Соколков иногда становился чересчур мнительным, что вредило намеченным планам. Аппарат заработал лишь тогда, когда они миновали «заколдованное место»; навигатор вдруг оживился и объявил, что они идут со скоростью сорок километров в час. Похоже, у американской штуковины от всех этих российских заморочек крыша поехала.

— Ну и где твоя нора? — нетерпеливо спросил Глеб, когда Федюня сбросил на землю рюкзак, сел, вернее, упал в высокую траву и воскликнул словно герой романов Фенимора Купера, индеец-делавар Чингачгук — Большой Змей: «Хуг!»

— Ты сейчас в нее свалишься, — ответил Федюня и лег, уставившись в небо.

Глеб беспомощно оглянулся и увидел несколько выворотней, изрядно заросших чертополохом. Но никаких провалов под ними он не заметил.

— Что ты дурочку валяешь! — рассердился Глеб. — Здесь ничего нет!

— Я что, похож на лоха? Отдохнуть не даешь… — проворчал Федюня и нехотя встал. — Или ты думаешь, что во всей России только мы с тобой такие ушлые и козырные, у которых хватает смекалки как следует пошарить под Чертовым Городом? Дыру я замаскировал. Смотри…

Федюня подошел с саперной лопатой в руках к ближайшему поваленному дереву, возле которого стоял Глеб, и начал копать. Вскоре показался щит, сплетенный из лозняка, и Соколков сказал:

— Помогай!

Вдвоем они сдвинули плетенку в сторону, и на Глеба пахнуло застоялым воздухом подземелья. Есть!

— Переодеваемся! — скомандовал Глеб. — Не забыл, как работать с аппаратурой?

— Обижаешь, гражданин начальник. Мы хоть и не шибко ученые, но за жизнь держимся цепко. Где мои баллоны?

До завала, о котором говорил Федюня, они дошли быстро. Канарейка, которую Соколков все-таки взял с собой, не обнаружила ни малейших признаков беспокойства, и они, преодолев груду камней, смело углубились в подземелье. В воздухе пахло цвелью и ничем больше. Похоже, газ, которым отравился Федюня, уже выветрился.

— Стой! — Приказ Глеба прозвучал, как выстрел.

— Что такое?! — обеспокоенно спросил Федюня, который шел сзади.

Дыхательные аппараты они пока не применяли, чтобы сэкономить кислород, поэтому его голос раздался пугающе звонко.

— Знак.

— Где? Что за знак?

— Смотри сюда… — Глеб указал место на стене подземного хода.

Там были начертаны два переплетенных кольца — на манер олимпийских.

— И что это значит?

Глеб уже не скрывал радости, которая буквально переполняла его:

— Федор, ты совершил гениальное открытие! Теперь есть шанс доказать, что Чертов Город — крепость Ордена Храма! Это условный знак тамплиеров, обозначающий «Иди прямо»!

— Ну, не я один, а мы вдвоем совершили открытие, — ответил Федюня, который почему-то не испытывал большой радости от потрясающей новости. — Но что толку-то? Мы приперлись сюда ради этого условного знака, или как?

— Терпение, мой друг, терпение… Пойдем дальше. Но надо быть предельно осторожными! Потому что тамплиеры считались большими мастерами устраивать разные хитроумные ловушки. По преданиям, они научились этому у сарацин. А уж как и откуда к арабам попали эти знания, история умалчивает. Внимательно наблюдай за своей канарейкой. Пока дышится легко и воздух вроде свеж; видимо, тут есть какая-то вентиляция. Но интуиция мне подсказывает, что ухо нужно держать востро.

Они пошли дальше. Подземный коридор имел ответвления, некоторые были полностью засыпаны, будто их взорвали, но, следуя указанию, Глеб и Федюня не сворачивали с прямого пути. Местами им встречались небольшие завалы, но они не представляли собой непреодолимую преграду. Неожиданно луч фонаря высветил впереди что-то непонятное. Это был не завал, а что-то вроде кучи тряпья.

Искатели приключений осторожно приблизились к этому месту и увидели человеческий скелет с остатками ремней и одежды. Это был воин, судя по доспехам и изъеденному ржавчиной мечу. Когда-то на нем был плащ, но от него осталась только черная пыль. Возможно, это был русич, но шлем, сохранившийся лучше всего, стопроцентно являлся рыцарским бацинетом с подвижным забралом и кольчужной бармицей — авентайлом. Такие шлемы совсем не характерны для русских ратников. Разве что этот витязь снял его в бою с поверженного врага.

Но Глеб думал иначе. Он совершенно не сомневался, что перед ним лежат останки рыцаря Ордена Храма. Как тамплиер оказался в подземелье, кто он, по какой причине умер, это узнать уже невозможно. По крайней мере без детальных и длительных исследований. Однако это не суть важно. Главное заключалось в другом — в подтверждении недавно родившейся гипотезы Тихомирова-младшего, что Чертов Город был центром (скорее всего) прецептории храмовников на новых землях.

— Зафиксируем… — Глеб сфотографировал останки рыцаря с нескольких ракурсов.

При этом ему показалось, что во время вспышки среди ржавчины и лохмотьев, похожих на крупные хлопья пепла, что-то сверкнуло. Он нагнулся, пошарил, и, тая дыхание, поднял небольшой цилиндрик, оказавшийся пеналом, сработанным из какого-то золотистого металла, не подверженного коррозии и ржавчине. Возможно, это был сплав золота или что-то другое, но ценность самого футляра Глеба мало волновала. Главным было то, что заключалось внутри герметически закрытого цилиндра.

— Ух ты! — воскликнул Федюня. — Дай посмотреть!

— Не цапай! — осадил его Глеб. — Дома откроем и посмотрим. Тут нужен специальный подход. Ты лучше аккуратненько пошарь, нет ли там еще чего-нибудь.

Расстаться с футляром было выше его сил; Глеб спрятал находку не в сумку, как обычно, а на груди, в специальный карман с застежкой-молнией. В этот момент он был похож на большого ребенка, в руки которого попала вожделенная игрушка.

— Есть! — радостно воскликнул Федюня.

Он смахнул остатки плаща, и взору «черных археологов» предстала небольшая кучка золотых и серебряных монет. Видимо, рыцарь носил у пояса кошелек с деньгами, но теперь от его мошны не осталось даже пыли.

— Смотри! — Федюня всучил Глебу один золотой.

Тихомиров-младший держал в руках польский флорин (или, по-иному, дукат). Флорин из золота назывался «червонный золотой» и равнялся тридцати грошам. Сумму в тридцать грошей стали называть «польским злотым». Глеб даже определил год выпуска монеты — примерно конец пятнадцатого века. Он уже находил такие монеты. Правда, всего две штуки. Нумизматы эти дукаты ценили очень высоко, так что их поездка уже принесла прибыль.

Кроме нескольких дукатов в кошельке безвестного рыцаря находились и серебряные копейки-«московки»[34](их было гораздо больше), которые впервые пустила в оборот великая княгиня Елена Глинская, мать царя Ивана Грозного. Она была единоличной правительницей России на правах регентши при малолетнем царевиче.

За пять лет своего регентства Елена Глинская успела сделать столько, сколько не каждый мужчина-правитель успевает совершить за десятилетия. Она отдала приказ о построении городов на литовской границе, начала восстановление Устюга и Ярославля, а в Москве в 1535 году строителем Петром Малым Фрязиным был заложен Китай-город. В этом же году Елена Глинская осуществила и денежную реформу, которая привела к унификации денежного обращения в стране и преодолению последствий раздробленности. По всей России стали печатать деньги с изображением всадника с копьем, отчего монеты и назвали «копейками».

— Мать честная! — радовался Федюня. — Навар-то, навар-то какой будет! Ей-ей, куплю тачку! Если, конечно, не все пропью.

Он мгновенно оценил, сколько может стоить их находка. В этом вопросе Соколков был дока.

— Собери монеты, и идем дальше, — сказал Глеб несколько напряженным голосом.

Что-то его пугало. Это было редким чувством у такого опытного кладоискателя, как Тихомиров-младший. Будто бы и нет никакой опасности впереди, а все равно внутри назревал процесс неприятия дальнейших поисков — Глебу почему-то расхотелось продолжать движение по коридору. Даже находка ценных нумизматических раритетов его почему-то не вдохновила.

Но взялся за гуж, не говори, что не дюж. Тем более, что позади пыхтит Федюня, довольный, как слон после купания. Ударить в грязь лицом перед коллегой по ремеслу Глеб просто не имел права. Стыдобище-то какое…

Знак опасности он заметил слишком поздно — краем глаза. Это было высеченное на стене слева подобие цифры «2» с перечеркнутой нижней полкой, на которой высилась лебединая шея. Со временем знак стал плохо просматриваться, тем более, что как раз в этом месте стена пошла трещинами, и обычный человек вряд ли обратил бы на него внимание, но только не Тихомиров-младший, признанный эксперт по Средневековью.

Поначалу Глеб, занятый своими тревожными мыслями, не въехал, что называется, в тему, а продолжил движение. А когда наконец до него дошло, что это за царапина на стене коридора, времени на размышления, что там да как, уже не оставалось. Видимо, Глеб наступил на какой-то невидимый спусковой механизм, потому что раздался странный звук, похожий на всхлип, и коридор начал быстро заполняться сизым туманом с неприятным резким запахом. Тяжелый туман поднимался снизу и быстро залил их до пояса.

— Надевай маску! — вскричал Глеб, оборачиваясь к Федюне. — И ходу, ходу отсюда!

Включив дыхательные аппараты, они с отменной прытью бросились к выходу из подземелья. И один и другой знали, что теперь от быстроты и сноровки зависят их жизни. Ведь древние ловушки имеют свойство не только портить воздух, но и навсегда хоронить тех, кто отважился покуситься на хранимые веками сокровища.

Они выскочили на свет ясный, как пробка из бутылки с теплым шампанским. Особенно Федюня, возглавивший «отступление». Он порхнул вверх по веревке, как первостатейный гимнаст. Глеб был покрупнее и потяжелей, поэтому вывалился на поверхность уже в клубах непонятной субстанции. Но едва он глянул на Федюню, как сразу же отбежал подальше от норы и начал стаскивать комбинезон.

— Уходи оттуда! Раздевайся, мать твою!.. — рявкнул он на Соколкова. — Быстрее! Чего глаза пялишь?! До исподнего! Голыми руками комбинезон не трогать!

Федюня пока не понял, в чем дело, но он привык доверяться опыту Тихомирова-младшего и сбросил комбинезон быстрее, чем сам Глеб. А затем, оставшись в одних «семейных» трусах, с недоумением спросил:

— Почему такая спешка?

— Присмотрись, кулёма.

Комбинезоны, сшитые из плотной ткани, начали расползаться на глазах.

— Воду! — скомандовал Глеб. — Давай сюда фляги!

Они быстро умылись и сполоснули руки. Тем не менее кожа на лицах искателей приключений немного покраснела, словно они перегрелись на солнце.

— Что это? — спросил сильно испуганный Федюня, глядя на лохмотья, в которые превратилась их одежда.

— Старые заморочки тамплиеров… — Глеб прополоскал еще и горло. — Скорее всего, пары соляной кислоты. А может, и какие-то другие алхимические фокусы. Ученые храмовники были теми еще перцами. Такого наизобретали, что поначалу никто не верил в их творческий гений, а потом стало поздно. К сожалению, по прошествии столетий почти все материалы их деятельности были утрачены: сожжены инквизицией, утеряны или засекречены последователями рыцарей Ордена Храма. Остались лишь легенды. Конечно, кое-какие артефакты еще существуют, — вспомнил Глеб случай из своей практики, — но это такая редкость, что почти неправда.

— Ну и что нам теперь делать? — Федюня беспомощно посмотрел на свои босые ноги.

— Когти рвать, — ответил Глеб. — Переодеваемся — и ходу, к машине.

— Что, на этом и пошабашим?

— Именно это я и хочу сказать. До лучших времен. Сейчас в подземелье может сунуться только полный идиот. Нужно дождаться, пока не рассеется кислотный туман, и действие паров не будет нейтрализовано естественным путем. А на это потребуется очень много времени. Не будем же мы сидеть на этой горушке и ждать с моря погоды неизвестно как долго?

— Не будем, — уныло согласился Федюня.

— Да ты не дрейфь. Место тут перспективное, это и ежу понятно. Вернемся. Долго ли. А пока займемся реализаций добычи и посмотрим, что там внутри футляра. Но это уже дома, в моей лаборатории.

Замаскировав вход в подземный коридор, они быстро собрались и направились к машине. Вскоре «Нива», покинув заповедную «Угру», помчалась по шоссе с приличной скоростью. Ветер, врываясь через открытые окна в салон, приятно холодил кожу, которая все еще пощипывала, но это обстоятельство казалось приятелям сущей мелочью. И Глеб, и Федюня, отбросив сожаления, — ведь им так и не удалось разведать все тайны подземелья Чертова Города — не сомневались, что впереди их ждут большие открытия. И сундуки, набитые золотыми дукатами. Лазурное настроение Соколкова немного портило лишь одно неприятное обстоятельство — его верная канарейка не перенесла испытания кислотными парами и погибла при исполнении служебных обязанностей.

Глава 3. Авантюрист. Португалия, 1564 год

Жители Лижбоа — Лиссабона — называют реку Тежу «соломенным морем». В лучах заходящего солнца река отливает золотом, и многочисленные суда под белыми парусами кажутся жемчужинами в драгоценном златотканом поясе, который обронила в этих краях Ипполита, царица воинственных амазонок из древнегреческого мифа.

Примерно в двух лигах[35]от Лижбоа, на берегу Тежу, приютилось небольшое селение Прагал. В нем есть церквушка и около сотни домов; живут тут в основном бедняки. Узкие крутые улочки селения наполнены запахом жарящихся сардин и разогретого оливкового масла, пением канареек, криком петухов и быстрым говором его жителей, которые большую часть дня проводят на свежем воздухе.

На краю селения стоит старый и сильно разрушенный замок. Он не укреплен и не имеет гарнизона; только местные жители, повинуясь королевскому указу, иногда несут там караульную службу. Неподалеку от замка лениво вращаются крылья ветряной мельницы, и щипающий скудную травку осел, привязанный к колу, с неодобрением прислушивается, прядая ушами, к ее противному скрипу.

Осел принадлежал главной достопримечательности селения Прагал — небогатому фидалго[36], которого звали Фернан Мендес Пинто. Его дом был самым большим и благоустроенным в селении. Он стоял в некотором отдалении от хижин рыбаков (большинство жителей Прагала ловили рыбу, благодаря которой и выживали). Высокая вытяжная труба над домом фидалго предполагала наличие в нем большого камина, где можно было жарить на вертеле крупную дичь. Но главным было то, что в сырые зимние вечера домочадцы Пинто могли согреваться у огня в отличие от бедняков, очаги которых находились на улице.

Впрочем, Господь был милостив к жителям Лижбоа и Прагала, и зимы редко бывали холодными; а уж лето, которое длилось почти полгода, и вовсе радовало. Оно было в меру влажным и не жарким.

Жители Прагала относились к Фернану Пинто с почтением и некоторой опаской. Он относился к тем отчаянным головорезам-конкистадорам, которые бороздили моря Нового Света, завоевывая все новые и новые территории для португальской короны. У сеньора Пинто и внешность была соответствующей: высокий, широкоплечий, с длинными черными волосами, уже тронутыми сединой, и лицом в шрамах, которые предполагали весьма бурное прошлое фидалго.

Фернан Мендес Пинто обосновался в Прагале с семьей в начале 1560 года, возвратившись из дальних странствий. Вскоре жителям селения стало известно, что сеньор более двадцати лет пробыл на Востоке, но никто из них толком не знал, чем он там занимался. А сам сеньор Пинто не горел желанием рассказывать о своих приключениях. Жил фидалго скромно, но в гораздо большем достатке, чем его соседи. Он всегда был приветлив, вежлив, и спустя год-два жители Прагала начали принимать Фернана Пинто за своего.

* * *

Вечерело. Золотой пояс реки Тежу ярко выделялся на фоне холмов, отчего они казались темными и мрачными, несмотря на россыпь побеленных сельских хижин на берегу, куда упали последние лучи уставшего за день солнца. В кабинете Фернана Пинто зажгли свечи, и он продолжил труд, который завещал своим детям.

Фидалго в который раз переписывал историю своих скитаний. Он хотел, чтобы его рукопись была верхом совершенства.

«…Когда я представляю себе великие и непрестанные горести и злоключения, которые мне пришлось испытать с самых ранних лет и в течение большей и лучшей части моей жизни, мне кажется, что у меня предостаточно оснований сетовать на судьбу. Она как бы нарочито ставила перед собой цель преследовать и обижать меня, словно это должно было принести ей великую честь и громкую славу.

Но, с другой стороны, когда я подумаю, что от всех этих опасностей и забот меня избавлял Всевышний, даруя мне всякий раз спасение и безопасность, я вижу, что жаловаться на все прошлое зло у меня куда меньше оснований, чем благодарить Господа за теперешнее мое благополучие. Ибо угодно ему было сохранить мне жизнь, дабы мог я оставить в наследие детям своим это грубое и несовершенное сочинение, которое я для них единственно и пишу, дабы узнали они из него все заботы и опасности, изведанные их отцом, коего за двадцать один год тринадцать раз брали в плен и семнадцать раз продавали в рабство в Индии, Эфиопии, Аравии, Китае, Тартарии[37], на Суматре и во многих других странах восточного архипелага на крайних пределах Азии…»

Фидалго отложил в сторону перо и с благодарностью принял кубок подогретого вина, который принесла ему жена — весьма приятная на вид матрона, слегка располневшая, но с лицом свежим и улыбчивым. Она уже не чаяла увидеть своего мужа в живых, поэтому относилась к нему с трепетной любовью, стараясь угадать и предвосхитить его малейшее желание. Отхлебнув несколько глотков превосходного вина, которое производили на острове Мадейра, Фернан Пинто продолжил:

«После того как в нужде и лишениях я провел первые двенадцать лет своей жизни в бедном доме отца своего, в селении Монтемор-о-Вельо, один из дядей моих, желавший направить судьбу мою в более благоприятное русло, отвез меня в Лижбоа. Там он определил меня в услужение к одной весьма знатной сеньоре, полагая, что покровительство ее принесет мне то, чего он желал для меня добиться. Произошло это в то время, когда в Лижбоа разбивали щиты по случаю кончины государя нашего, короля дона Мануэла, иначе говоря, в день святой Люции, декабря тринадцатого дня 1521 года, что я хорошо запомнил.

Замысел моего дяди не увенчался тем успехом, на который он рассчитывал. Дело обернулось совсем в другую сторону, ибо примерно после полутора лет моей службы у этой сеньоры со мной произошел некий случай, подвергший жизнь мою большой опасности. Дабы остаться в живых, я вынужден был с крайней поспешностью покинуть дом моей госпожи.

И вот, когда я бежал, сам не ведая, куда, ошеломленный всем пережитым мною, я вышел на Каменную пристань, где увидел каравеллу из Алфамы. Судно следовало с конями и багажом одного фидалго в Сетубал, где из-за чумы, свирепствовавшей во многих местах королевства, пребывал в это время со всем двором король дон Жоан III.

Я сел на эту каравеллу, после чего она вскоре отвалила от причала. Но уже на следующее утро, когда мы находились на траверзе Сезимбры, на нас напал французский корсар. Взяв нас на абордаж, он высадил к нам пятнадцать или двадцать человек своего экипажа, которые, не встречая с нашей стороны сопротивления, завладели судном и, захватив весь груз, стоивший более шести тысяч крузадо[38], пустили каравеллу ко дну.

Нас, спасшихся от гибели, числом семнадцать, французы, связав по рукам и по ногам, перевели на свой корабль с намерением продать в Лараше, куда они направлялись с грузом оружия, намереваясь сбыть его маврам…»

* * *

На четырнадцатый день французы приметили парус. Всю ночь они преследовали этот корабль, пока не нагнали на исходе второй ночной вахты и, дав по нему залп из трех пушек, взяли отважно на абордаж. Судно это было весьма красивым трехмачтовым кораблем, принадлежавшим купцу из Вила-до-Конде по имени Силвестре Годиньо. Другие лиссабонские купцы зафрахтовали его корабль на острове Сан-Томе для перевозки большой партии сахара и рабов.

Несчастные ограбленные, оплакивавшие свою злополучную судьбу, расценивали свою потерю в сорок тысяч крузадо. Как только корсары увидели себя обладателями столь богатой добычи, они изменили свое первоначальное намерение и взяли курс на Францию, забрав с собой несколько наших, чтобы они помогли им управляться парусами на только что захваченном судне. Остальных, в том числе и меня, они выбросили ночью на берег у Мелидес.

На следующий день мы добрались до Сантьяго-де-Касена, где местные жители весьма заботливо снабдили нас всем необходимым. После того как раненые и больные поправились, каждый из нас пошел туда, где он вернее всего мог добыть средства к существованию. А я, горемычный, вместе с шестью такими же обездоленными, направился в Сетубал, где судьба мне улыбнулась. Там я попал к одному из придворных магистра ордена Сант-Яго по имени Франсиско де Фариа, у которого прослужил четыре года. В награду за это он передал меня в качестве камердинера самому магистру ордена, у которого я прослужил еще полтора года.

Но так как жалования, которое принято было давать слугам в домах вельмож, мне не хватало для прожития, я решил сесть на корабль и отправиться в Индию, предоставив себя на милость судьбы, что бы она ни уготовила мне, — лихо или благо…»

В дверь кабинета робко постучали. Фернан Пинто, с усилием оторвавшись от рукописи, несколько раздраженно спросил:

— Ну что там еще?!

— Отец, к вам приехал какой-то важный господин… — ответил сын Мигель.

Видимо, жена из вежливости не стала оставлять незваного гостя в одиночестве и послала позвать отца старшего из сыновей.

— Пусть немного подождет, — ответил фидалго, а сам подумал с тревогой: «Кто бы это мог быть?»

Фернан Пинто не ждал ни желанных гостей, ни хороших известий. Он вообще хотел, чтобы о нем забыли. Особенно иезуиты. В конце сороковых годов судьба свела его с отцом Франциском Ксаверием, одним из основателей ордена иезуитов, другом Игнатия Лойолы и главой христианских миссий на Востоке. С Франциском Ксаверием фидалго побывал в 1551 году в Японии, и это путешествие оставило в его памяти неизгладимые воспоминания. К несчастью, в 1552 году Франциск Ксаверий умер на пути из Японии в Малакку.

Под впечатлением от кончины своего патрона, к которому он сильно привязался и даже бросил ремесло пирата, Пинто вступил в качестве «мирского брата» в орден иезуитов. Авантюрист превратился в подвижника. Он сбросил богатые одежды и облачился в рубище. В этом тряпье он снова отправился в Японию, на этот раз во главе дипломатической миссии, посланной вице-королем и гоанскими иезуитами. В 1554 году Пинто прибыл в Японию, но его миссия успехом не увенчалась. Иезуиты, оставленные в этой стране Франциском Ксаверием, успели между собой перессориться, к тому же в Японии началась смута, и Фернан Пинто поспешил вернуться в Гоа.

После этого он горько разочаровался в иезуитах, и в нем снова пробудились былые страсти. Однако из ордена уйти было очень трудно. И все же Фернан Пинто решился на это, хотя и знал, что разрыв с иезуитами чреват опасными последствиями. Ради этого ему пришлось оставить в сокровищнице ордена десять тысяч эскудо[39], весьма приличную сумму по тем временам. Но и себе он припас на черный день около двенадцати тысяч золотых монет…

Фернан Пинто быстро навел порядок на письменном столе и снял бархатный домашний халат. После этого он натянул на себя белоснежную рубашку, корпесуэло — узкий безрукавный жилет, к которому тесемками привязывал кальсес — разъемные штаны-чулки, и надел хубон — куртку со стоячим воротником и пышными рукавами, украшенными разрезами. Не забыл фидалго и про перчатки — обязательный аксессуар дворянского костюма. Их надевали только во время охоты, в остальное время держали в руках. Прицепив слева к поясной портупее видавшую виды шпагу, а с правой стороны подвесив на серебряную цепочку кинжал, авантюрист в отставке посмотрел на себя в зеркало и остался доволен своим грозным видом. Пригладив волосы, он крикнул:

— Проси!

Фидалго знал, что сын стоит за дверью и ждет его команды.

Сеньор, который вошел в кабинет Фернана Пинто, был испанцем. Это бывший пират определил сразу, едва заглянул в его черные с фиолетовым оттенком глаза. Испанцев отличала жесткая сосредоточенность и фанатичный огонь, тлеющий в глубине зрачков. Мало того, незваный гость явно принадлежал к людям, привычным повелевать. Тем не менее на лице незнакомца была разлита неземная благодать, будто его недавно причислили к лику святых. Он буквально светился радушием и дружелюбием.

— Франсиско Борджа, — представился незваный гость с подкупающей простотой, при этом его лицо снова озарила приятная улыбка.

Фернана Пинто едва не хватил удар. Франсиско Борджа! Бывший вице-король Каталонии! Сын герцога Хуана де Борджа! Унаследовав герцогство в 1542 году, он отрекся от него после смерти своей супруги. Завершив богословское образование, Франсиско Борджа в 1551 году принял рукоположение и открыто заявил о своей принадлежности к Обществу Иисуса. Как рассказал под большим секретом Фернану Пинто его духовный наставник Франциск Ксаверий, Борджа, по мнению многих, главный кандидат на место нынешнего генерала Ордена иезуитов Диего Лайнеса; естественно, после его кончины, ибо руководители Общества Иисуса свой высокий пост добровольно не покидают.

И такой великий человек, професс[40]Общества, удостоил своим посещением какого-то безвестного небогатого фидалго в его более чем скромном жилище! Уж не конец ли света приближается?

Фернан Пинто упал на одно колено и благоговейно приник устами к руке Борджа.

— Отец Франсиско, благословите, — только и сказал бедный фидалго.

Ему было известно, что в Обществе Иисуса Борджа зовут именно так. Он был очень скромен в быту и проявлял неподдельное смирение. Говорили, что его обращение к монашеской жизни — своего рода покаяние, искупление за грехи предков. Некоторое время он подписывал свои письма и даже богословские труды именем «Франсиско-грешник». Тем не менее Фернан Пинто был не очень склонен верить всем этим разговорам. Уж он-то хорошо знал коварный нрав и привычки иезуитов.

— Вина гостю! — приказал фидалго, позвав сына.

— Нет, нет, благодарю! — молвил высокий гость. — Просто кружку воды.

Фернан Пинто устроил сановного иезуита в своем любимом кресле, а сам остался стоять, но Франсиско Борджа указал ему на табурет напротив, и фидалго осторожно присел, глядя на святого отца с почитанием и глубоко упрятанной тревогой. Он уже понял, что причина, по которой професс прибыл в Богом забытое селеньице, должна быть чрезвычайно серьезной. Но каким боком она касалась его, человека незнатного рода, небогатого фидалго, удалившегося на покой, чтобы писать мемуары и вести жизнь затворника?

Франсиско Борджа не стал ходить вокруг да около, а сразу начал с главного:

— Сын мой, Обществу понадобились твои услуги.

Этого фидалго боялся больше всего. Пинто вдруг подумал, что его могут снова направить на Восток, и от этого ему стало не по себе. Слишком много он там наследил, и память о похождениях морского разбойника капитана Антонио де Фариа, у которого Фернан Пинто был на корабле первым помощником, еще достаточно свежа.

— Святой отец, я покинул Общество… с согласия отцов-иезуитов, — ответил Фернан Пинто, собрав в кулак все свое мужество. — И потом — мой долг заботиться о семье, которая не видела меня долгие годы.

— Покинуть Общество невозможно, сын мой, — сурово ответил професс. — Бывших иезуитов не существует в природе. Обет послушания дается один раз и на всю оставшуюся жизнь. Видимо, ты неверно понял то, о чем тебе говорили служители нашей миссии в Гоа.

— Но я ведь заплатил!..

— Знаю. В переметных сумах моей лошади, которая стоит у коновязи, находится десять тысяч эскудо. Общество возвращает их твоей семье, которой придется некоторое время побыть без кормильца. Сын мой, тебе предстоит новое путешествие… — Фернан Пинто попытался возразить, но професс остановил его жестом. — Но уже не на Восток, если это тебя так сильно волнует, а гораздо ближе. Твои услуги будут щедро оплачены. По окончании миссии ты станешь весьма состоятельным фидалго.

Фернан Пинто сумрачно кивнул, соглашаясь с Борджа. Положение было безвыходным. Отказать Обществу Иисуса в услуге значило навлечь на себя неисчислимые беды. Но если слова професса были правдой, — что его услуги будут щедро оплачены, то есть смысл еще раз испытать судьбу.

— Когда ехать? — спросил фидалго.

Куда его хотят направить, он не спросил — Франсиско Борджа, судя по всему, и сам точно не знал. Или не хотел говорить прежде времени.

— Прямо сейчас, — ответил сановный иезуит. — Время не терпит.

Коротко вздохнув — чудны дела Твои, Господи! — Фернан Пинто встал, поклонился Франсиско Борджа и пошел прощаться с семьей.

Оказалось, что професс прибыл в Прагал не в гордом одиночестве. Его сопровождал небольшой отряд вооруженных до зубов «мирских братьев» Общества. Вскоре цокот копыт затих вдали, и селение Прагал погрузилось в вечернюю тишину. Все его жители попрятались по хижинам, готовясь отойти ко сну. Скотина стояла в хлевах, и только одинокий осел беспокойно топтался возле вбитого в землю кола, недоумевая, почему хозяин Фернан забыл о его существовании — не поставил в конюшню и не напоил, как обычно, теплой мучной болтушкой…

Каравелла шла под португальским флагом. Красные кресты на тугих белых парусах вызывали в груди Фернана Пинто смешанное чувство гордости и ностальгических воспоминаний. Ему даже почудился звон сабель и крики сражающихся, но это были всего лишь чайки, сопровождающие каравеллу, и звон посуды на камбузе, где корабельный повар готовил завтрак. Судя по команде, это были закаленные морские волки, а четыре картауны[41], которыми была вооружена каравелла, ясно давали понять, что мирным, купеческим, это судно никак не назовешь.

Скорее всего, каравелла служила в Обществе Иисуса посыльным судном. Своими обводами она напоминала хищную щуку и буквально летела по волнам. Каравелла дожидалась возвращения Фернана Пинто в небольшой укромной бухточке неподалеку от Лижбоа, облюбованной контрабандистами. Видимо, Франсиско Борджа не хотел привлекать к судну внимание городской стражи. Сам професс остался на берегу — он недавно поселился в Португалии, где писал свои труды и читал проповеди.

Каравелла причалила в порту Севильи вечером. Фернана Пинто уже ждала на пристани закрытая карета, — скорее дощатый возок с жесткими сиденьями. Куда его везли, он не знал, потому что единственное оконце в карете было зашторено, а торчавший напротив сопровождающий — монах-доминиканец в сутане из грубого полотна — был мрачен и молчалив, поэтому фидалго не решился на вольность. К тому же он подозревал, что смотреть в окошко ему просто не разрешили бы.

«К чему такая таинственность и спешка?» — тревожился Пинто. По мере продвижения по улицам Севильи тревога усиливалась, а когда наконец карета остановилась и ему предложили покинуть ее, сердце фидалго, побывавшего не в одной кровопролитной схватке и не страшившегося смерти, на этот раз не просто дрогнуло, а опустилось в пятки. Перед ним высилась слепая, без окон, стена святой обители инквизиции — замок Трианы!

Фернану Пинто по возвращении из своих странствий уже доводилось проходить мимо этих мрачных стен. Но даже тогда, когда он не чувствовал за собой никакой вины перед Святым престолом, ему стало не по себе, тем более, что как раз на тот момент привезли полную телегу еретиков и стража пинками загоняла их во внутренний дворик. Неужели Франсиско Борджа, этот святой человек, выманил его в Испанию, чтобы сдать инквизиции?!

Долго раздумывать над своим незавидным положением фидалго не дали. Его проводили на второй этаж и оставили в просторном кабинете, напоминающем библиотеку, — так много было книг на стеллажах вдоль стен. Уже были зажжены свечи, и их неровный, трепещущий свет вызывал в душе Фернана Пинто неприятные иллюзии с пламенем костров, на которых сжигали врагов церкви. Он совсем измаялся от неопределенности, когда в кабинет вошел Великий инквизитор.

Его властные манеры и змеиный взгляд глубоко посаженных глаз вызвал у фидалго непреодолимое желание немедленно упасть на колени и молить о снисхождении — чтобы его не мучили, а сразу отрубили голову. Тем не менее, Великий инквизитор был сама любезность. Он вежливо приветствовал Пинто и приказал принести ему вина, чтобы тот мог промочить горло с дороги.

— Сеньор Пинто! — обратился дон Фернандо Вальдес к бедному фидалго, дождавшись, пока служка наполнит Фернану Пинто кубок и уйдет; сам он от вина отказался. — Мы знаем, что вы верный слуга церкви и нашего папы, да продлятся его благословенные годы. Нам также известно, что вы согласились оказать услугу Святому престолу. Поэтому сразу к делу. Вам следует отправиться в Московию и войти в доверие к правителю московитов дону Хуану. Вы поедете туда под видом купца. Корабль, надежная команда и товары для торговли уже приготовлены. На корабле есть капитан, но нет штурмана. На время пути вам придется занять его место. Вам, кажется, приходилось ходить в помощниках капитана?

Острый, беспощадный взгляд дона Вальдеса полоснул по глазам фидалго, как бритва. Фернану Пинто даже почудилось, что на лице и впрямь случился порез, и он едва не охнул. Но прежняя закалка все же дала о себе знать; фидалго облегченно вздохнул — его ни в чем не обвиняют! ол-ла-ла! — собрал волю в кулак и совершенно спокойно ответил:

— Приходилось. И смею вас уверить, я кое-что смыслю в искусстве судовождения.

— А еще до нас дошли вести, что вы были в плену у турок, где познакомились с московитами и выучили их язык. Это так?

— Совершенно верно, ваше высокопреосвященство. Было дело. Но вере я не изменил, — поторопился добавить Пинто.

— Вот и отлично… — Казалось, дон Фернандо Вальдес совсем не удивился, что португалец распознал в нем Великого инквизитора, хотя он и не стал называть фидалго свое имя и общественное положение.

Дон Вальдес искусно скрыл свое удивление, но мысленно похвалил себя за отменный выбор главного исполнителя столь ответственной миссии. У этого фидалго был быстрый и гибкий ум, а значит, есть надежда на успех. Тем более что португалец, судя по сведениям, полученным от отцов-иезуитов, знатный рубака и авантюрист до мозга костей. Именно такие люди способны свернуть горы, чтобы добраться до цели.

— Но мне нужен помощник, человек, которому я мог бы полностью доверять, — сказал Пинто и поторопился добавить: — Причем из тех людей, кого я знаю.

Фидалго совсем не улыбалась перспектива получить в качестве «лучшего друга» ищейку инквизиции.

— Мы и об этом подумали… — Великий инквизитор снисходительно покривился, что должно было обозначать улыбку. — Всему свое время. А пока слушайте…

Они проговорили до полуночи. План действий в общих чертах был намечен, дело оставалось за малым — начать и закончить. Ночевать Фернана Пинто оставили в замке — район Траяны был небезопасен, особенно в ночное время, а фидалго для святой инквизиции оказался чересчур ценным приобретением, чтобы рисковать его жизнью и здоровьем.

Утром его отвезли на каравеллу. Она именовалась «Ла Маделена». Это было премиленькое суденышко, но совсем не приспособленное для пиратских рейдов. Впрочем, это и не требовалось, ведь он теперь богатый испанский купец, горящий желанием наладить торговлю с Москвой.

На судне Фернана Пинто уже ждал капитан, которого звали Альфонсо Диас де Альтамарино. Едва посмотрев друг на друга, они тут же прониклись взаимным уважением, которое могло по истечении времени даже перерасти в дружбу. И тот и другой были настоящими морскими волками, а это не скроешь ни под какой маской. Альфонсо Диас мог побиться об заклад, что его новый штурман, а заодно и владелец груза, покоившегося в трюме «Ла Маделены», совсем недавно пиратствовал в южных морях, о чем ясно свидетельствовал намертво въевшийся в кожу загар.

А еще Фернана Пинто выдавали быстрые, точные движения и богато инкрустированная золотом и драгоценными каменьями шпага. Несмотря на свой внешне парадный вид, ее массивный клинок из стали «дамаск» был весь в зазубринах, которые уже не могла вывести никакая заточка. По этому признаку было понятно, каким образом ее владелец добывал себе средства на пропитание.

После знакомства с капитаном и кратким обменом любезностями Фернану Пинто показали его каюту, куда он и удалился вполне довольный состоянием дел. А разве плохо вернуть в семью десять тысяч эскудо, избежать преследований иезуитов, суда инквизиции (был бы человек, а какой-нибудь грех святые отцы всегда у него отыщут), истребовать индульгенцию на все бывшие и будущие прегрешения и, наконец, получить в свое распоряжение груз пряностей — высоко ценимый северными варварами товар, предполагавший большой доход?

Конечно, часть денег придется отдать. Но и себя он не забудет, это уж как пить дать — Фернан Пинто, ко всем своим достоинствам, обладал еще и купеческой оборотистостью. Иначе ему никогда бы не удалось накопить тех денег, что он отдал иезуитам в Гоа и которые привез домой. Как все авантюристы и пираты, фидалго был не дурак выпить и хорошо покутить. Но меру всегда знал и зазря деньгами не швырялся, что было свойственно многим его собратьям по пиратскому ремеслу, которые пропивались до нитки и к старости становились нищими.

В каюте на его койке кто-то спал. Судя по одежде и портупее, висевший на гвозде у изголовья, это был идальго. Отвернувшись к стене, он храпел так смачно, что Пинто сразу же понял, чем вызван этот храп. Похоже, идальго хорошо приложился к бутылке, перед тем как его сморил сон.

— Э-э, сеньор! — Пинто грубо потормошил наглеца. — Покиньте мою каюту!

Жилище капитана и его помощника на корабле были почти святыми местами, и никто из матросов не имел права без начальственного соизволения переступать через порог каюты.

— Иди к дьяволу! — проворчал идальго, но все же оторвал лохматую голову от постели и посмотрел на Фернана Пинто нахальными глазами, изрядно покрасневшими от чрезмерных излияний.

Фидалго словно пронзили шпагой. Он дернулся и резко отступил назад. Не может быть! Перед ним на койке сидел его бывший капитан и друг Антонио де Фариа-и-Соуза! Живой и невредимый!

— Чего таращишься? — спросил де Фариа. — Принеси лучше бутылку вина. В горле — пустыня, а в желудке словно прошел караван верблюдов, которые опростались.

Казалось, он совсем не удивился, узрев Фернана Пинто. Пират вел себя так, будто они расстались вчера, после очередной попойки. Но, похоже, до него кое-что все-таки дошло. Антонио де Фариа вдруг широко открыл глаза, изумленно ахнул, вскочил на ровные ноги, и они обнялись, от переизбытка чувств, крепко похлопывая ладонями друг друга по спине.

— Мне сообщили, что ты погиб! Утонул вместе с судном, — сказал Фернан Пинто, когда собрался с мыслями. — Я даже заупокойную мессу заказал.

— Господь еще не решил, куда отправить меня — в ад или рай, — ответил Антонио де Фариа и заразительно рассмеялся. — Вот я и задержался на этом свете. Кто-нибудь принесет нам вина? — гаркнул он в приоткрытую дверь.

Наверное, Альфонсо Диас уже сообразил, что встретились давние приятели, поэтому вино и кубки появились сразу же, едва затихло эхо от трубного гласа бывшего предводителя морских разбойников. Сам капитан не стал мешать разговору двух своих начальников — так по крайней мере его проинформировал невзрачный монашек-инквизитор, который решал вопросы с грузом и оснащением каравеллы, — и скромно отошел на корму, откуда с интересом стал наблюдать за сценкой, нередкой в портах Испании. Портовая шлюха не получила за свои «труды» оговоренную сумму от хмельного матросика и теперь ругала его на все заставки, смачно уснащая свою речь такими выражениями, которые мог позволить себе разве что бывалый боцман.

В Испании существовало понятие о профессиях подлых и благородных. В число подлых поначалу входило великое множество профессий. Например, булочники, суконщики, прядильщицы, лекари, мясники, солдаты, купцы, ростовщики, нотариусы. А также жонглеры и проститутки. Первые исполняли непристойные эротические танцы, вторые торговали своим телом.

В конечном итоге высочайшим королевским повелением ряд профессий присоединили к списку полезных и вычеркнули из числа подлых. Подлых профессий осталось совсем мало. Разве что нотариусы. Ведь они подло берут деньги с доверчивых простаков и ничего полезного не производят; но какой-то толк от них все же есть, потому что этот мир немыслим без стряпчих. В конце концов их тоже вычеркнули. Не повезло лишь жонглерам и проституткам.

Первые по-прежнему исполняли танцы, противные взгляду истинного христианина, а вторые торговали своим телом налево и направо, уводя из семьи честных мужей и смущая их благочестивых жен.

Но тут появился епископ Томас Кобхэмбский. Ему пришло в голову написать сочинение под названием «Руководство для исповедников», посвященное проституткам. В этом сочинении он представлял проституток как наемников для служивых людей, особенно для купцов, которые подолгу пребывают в дороге. А поскольку торговля превратилась в двигатель прогресса, то и миссия проституток оказалась невероятно высока. Тем более что выполнялась она с риском для жизни и здоровья.

Святой отец так увлекся описанием нелегкого труда проституток, что в кругах адептов началось брожение. «Руководство для исповедников» передавалось из рук в руки, ибо человек ничтожен и подвержен слабостям. Это привело к неслыханному шагу — исключению проституток из числа подлых профессий. Так в Испании осталась всего одна подлая профессия — жонглеры. Их теперь презирали даже проститутки, не говоря уж о суконщиках и нотариусах.

Тем временем Антонио де Фариа рассказывал:

— …Когда тебя совратил своими сладкими речами и сманил этот твой монах Ксаверий, я с небольшой эскадрой решил отправиться на зимовку в Сиам, чтобы продать там товары и разделить добычу уже звонкой золотой монетой, которая будет выручена от этой продажи. Команды судов поклялись соблюдать эти соглашения, и все мы приложили свои руки к составленной по этому случаю бумаге. А после встали на якорь у некоего острова, прозванного Разбойничьим. Он был выбран из-за того, что лежал ближе других к открытому морю. Поэтому сняться с рейда и отправиться дальше можно было с первым дыханием муссона. Двенадцать дней мы стояли на якоре, томясь желанием поскорее отплыть в Сиам, но тут наступило октябрьское новолуние, которого мы всегда опасались. А с ним судьбе угодно было наслать на нас такой ветер и дождь, что в буре этой было нечто сверхъестественное. К несчастью, нам не хватило канатов, так как запасные покрылись плесенью и наполовину прогнили, а между тем море становилось все неспокойнее, зюйд-остовый ветер захватил нас с незащищенной стороны и погнал к берегу. Мы срубили мачты, скинули за борт надстройки на носу и на корме, и все, что возвышалось над верхней палубой вместе с расположенным там грузом, пустили в ход насосы, а к канатам на шпилях стали крепить вместо якорей крупные орудия, сняв их с лафетов. Но ничто не помогало. Темнота была кромешная, вода — ледяной, море — бурное, ветер — необычайной силы, валы — огромных размеров и высоты, а ярость стихий столь велика, что нам оставалось уповать лишь на милосердие Господа. Но в два часа пополуночи на нас налетел такой шквал, что все четыре судна сорвало с места и разбило о берег, причем погибло пятьсот восемьдесят шесть человек и в их числе двадцать восемь португальцев…

Антонио де Фариа скорбно склонил голову, перекрестился, осушил кубок до дна — помянул боевых товарищей — и продолжил свое повествование:

— Все те, кто по милости Всевышнего оказался спасенным (а осталось нас в живых всего пятьдесят три человека; из них — двадцать два португальца, остальные — рабы и матросы), укрылись нагие и израненные в прибрежной топи, где и оставались до рассвета. А когда наступило утро, мы выбрались на берег, который был весь усеян трупами. Зрелище это столь ошеломило и ужаснуло нас, что не было никого, кто не бросился бы на землю, горько оплакивая погибших, и не бил бы себя с отчаяния по лицу. Пришлось мне пустить в ход все свое красноречие, чтобы приободрить людей и убедить в том, что если при этом крушении мы потеряли пятьсот тысяч крузадо, то в недалеком будущем приобретем их вдвое больше. Речь мою выслушали с плачем и отчаянием, но затем все-таки занялись делом. Два с половиной дня ушло на то, чтобы похоронить трупы, лежавшие на берегу. За это время нам удалось спасти кое-какие поврежденные водой припасы. Хоть их и было порядочно, но воспользоваться ими мы могли лишь первые пять дней из пятнадцати, в течение которых мы оставались на острове, ибо они пропитались морской водой, стали быстро портиться, и их уже нельзя было употреблять в пищу. На пятнадцатый день, ранним утром, мы заметили, что к острову приближается какое-то судно. Мы не знали, зайдет оно в гавань или нет, но решили спуститься к тому берегу, где потерпели крушение. Примерно через полчаса мы увидели, что судно это небольшое, а потому вынуждены были снова скрыться в лесу, чтобы нас не испугались. Оно зашло в гавань, и мы увидели, что это небольшая джонка. Экипаж — это были китайцы — пришвартовал ее к высокому берегу реки, впадавшей в бухту, чтобы воспользоваться сходнями. Когда все люди сошли на берег, а было их человек тридцать, они немедленно начали набирать дров и воды, стирать платье, готовить пищу или просто бродить по острову. Мы подобрались поближе к джонке, я дал знак, и все бросился бежать к судну. Мы завладели им мгновенно, так как никто не оказывал нам сопротивления, отдали швартовы и отошли от берега на расстояние выстрела из арбалета. Китайцы, никак этого не ожидавшие, едва услышав шум, бросились на берег. Но когда увидели, что их джонка захвачена, застыли на месте, не зная, что предпринять. А когда мы дали по ним выстрел из небольшого чугунного орудия, которым было вооружено их судно, они скрылись за деревьями, где начали оплакивать свою горькую долю, — точно так же, как мы до этого оплакивали нашу…

Досказать свою историю Антонио де Фариа не успел. Дверь каюты отворилась, и на пороге встал Альфонсо Диас.

— Прошу прощения, сеньоры, но вас, — он указал на Фернана Пинто, — просят сойти на берег.

— Кто? — спросил Пинто.

Капитан «Ла Маделены» состроил гримасу, молча ткнул пальцем в потолок каюты, и сразу все стало ясно. «Опять инквизиторы?!» — с недоумением подумал фидалго. Они вроде все обговорили, и Фернан Пинто надеялся уже не встречаться с представителями Общества до самого возвращения из путешествия… если он, конечно, вернется. Воспоминание о встрече с доном Фернандо Вальдесом вызывало в его душе неудержимую дрожь, а ладони сразу становились потными.

На пристани его ждал не возок инквизиции, а добрый конь андалузской породы. На таком не грех было проехаться даже самому королю. Там же находились и сопровождающие — четверо молчаливых идальго, в которых искушенный авантюрист сразу признал «мирских братьев». Значит, ему предстоит аудиенция у кого-то из высокопоставленных иезуитов. Кто бы это мог быть?

После часа быстрой езды они оказались далеко за городом, в премилом поместье. Оно содержалось в идеальном порядке: аккуратная, нигде не порушенная ограда из розового камня, увитая плющом, чисто выметенные аллеи небольшого сада, ровно подстриженные кустарники и двухэтажная вилла в мавританском стиле с внутренним двориком, в котором находился небольшой водоем с фонтаном и рыбками.

Фернана Пинто провели в дворик и оставили на скамейке дожидаться. Цветы, которые росли вокруг водоема, источали медовый запах, и это так подействовало на фидалго, изрядно уставшего от сильного нервного напряжения, что он едва не задремал, убаюканный прекрасным ароматом и неумолчным журчанием водяных струек. Поэтому Пинто и не услышал шагов, и только когда над его головой раздался чей-то незнакомый голос, он испуганно вскочил, чтобы тут же склониться в низком поклоне. Перед ним стоял сам глава Общества Иисуса, «черный папа», как его называли втихомолку, — дон Диего Лайнес.

Видеть его фидалго еще не доводилось, но он хорошо помнил описание внешности генерала, которое дал Франсиск Ксаверий: высокий выпуклый лоб с большими залысинами, длинный крючковатый нос, усы и небольшая бородка с бакенбардами, а на левой щеке — узкая полоска шрама. Шрам являлся главной приметой, по которой Фернан Пинто узнал генерала Общества.

Дон Лайнес был одет как небогатый идальго — очень просто, во все темное: черная куртка с высоким воротником, застегнутая на множество пуговиц, и серые штаны-чулки. О его высоком положении свидетельствовал лишь массивный серебряный перстень-печатка с изображением рыбака, забрасывающего сеть. Он был очень похож на так называемое «кольцо рыбака» папы римского, только у главы католической церкви оно было золотым. Папское кольцо призвано напоминать о том, что папа является наследником апостола Петра, который по роду занятий был рыбаком. Эта символика перекликалась со словами Иисуса Христа о том, что его ученики станут ловцами человеческих душ. Дон Диего Лайнес принял эти слова за свой личный девиз и, не убоявшись гнева понтифика, стал носить почти такой же перстень, как и папа.

Генерал был весьма примечательной фигурой. Всем известно, что 28 сентября 1540 года дон Иньиго Лопе де Рекальдо-и-Лойола с разрешения папы Павла III учредил Общество Иисуса. Но мало кто знал, что за ним высилась малозаметная, но мощная фигура дона Диего Лайнеса. Именно Лайнес стоял за спиной Лойолы, когда тот составлял Устав Общества, именно Лайнес создавал Обществу славу в Германии, во Франции, в Италии. И именно дон Диего Лайнес наследовал пост генерала иезуитов после смерти Лойолы, скромно отказавшись от предложенной ему папской тиары.

Он слыл великолепным диалектиком, отстоявшим интересы Общества Иисуса на Тридентском соборе. Дон Лайнес спас католическую партию на церковном соборе-диспуте в Пуасси, очаровал папу Павла III и «образумил» до смерти понтифика Павла IV, который внезапно умер — как раз в годовщину того дня, когда он нанес тяжкое оскорбление дону Лайнесу. А папу Пия IV генерал иезуитов довел до публичного покаяния перед иезуитами, положившего начало «великим вольностям» Общества. Прекрасный знаток латыни, блестящий ученый-богослов, дон Диего Лайнес был обаятелен и увлекательно-красноречив — как сам дьявол.

Он не стремился к славе; в отличие от Лойолы дона Лайнеса привлекала власть и карьера. Он был самым настоящим честолюбцем — коварным и хладнокровным. Опасаясь ошибок, дон Диего Лайнес не афишировал своих действий, стремясь избежать ответственности, и именно поэтому все поручения выполнял очень добросовестно. Но пожинать плоды своих успехов дон Лайнес умел, не заостряя на этом чужого внимания. А еще он жестко защищал свои интересы, в том числе и от Святого престола. Именно дон Лайнес начал борьбу за независимость «воинов Христа» от римского папы и выиграл ее.

Об этом Фернану Пинто откровенно поведал Франциск Ксаверий, который одновременно и восхищался генералом, и отвергал некоторые методы его работы. Он хотел, чтобы Пинто не наделал ошибок, которые чреваты фатальными последствиями. Отец Ксаверий был слеплен совсем с другого теста; может, поэтому фидалго, пират и авантюрист, поверил в благородные идеи своего духовного наставника и вступил в Общество.

— Думаю, нет нужды объяснять, что Обществу известны планы, с которыми вас направили в Московию, — сразу взял быка за рога генерал иезуитов.

«Еще бы!» — подумал Фернан Пинто. В том, что Обществу все известно, он совершенно не сомневался. У иезуитов были свои глаза и уши везде, даже в самой захудалой таверне, где собирался портовый сброд. А уж в таком важном учреждении, как святая инквизиция, преданные Обществу люди часто стояли не на самых низких иерархических ступенях. Может, отцы-доминиканцы и хотели бы избавиться от вездесущих иезуитов, да руки у них были коротки. Осталось лишь смириться и время от времени наносить жестокие удары по Обществу, обвиняя иезуитов, попавших в сети инквизиции, как еретиков.

Но дон Диего Лайнес не оставался в долгу. Его ответ никогда не заставлял себя долго ждать. Любые выступления против инквизиции считались ересью, но члены Общества наносили удары так искусно, что не оставалось никаких следов — не то, что их присутствия, но даже влияния. Инквизитора, особо «отличившегося» в борьбе с иезуитами, могли найти в грязной водосточной канаве, зарезанного и ограбленного до нитки. Понятное дело, в этом преступлении можно было обвинить лишь городских изгоев — воров и грабителей. На них и обрушивался гнев инквизиции.

— Нас эти планы не касаются, — продолжал дон Диего Лайнес. — Но и Общество имеет свой интерес к Московии. Пусть для вас не будет секретом, что мы весьма заинтересованы в продвижении наших идей в эту варварскую страну. В этом вопросе Общество Иисуса полностью поддерживает заветы блаженного Томаса Торквемады[42], который мечтал избавить от еретиков не только Испанию, но и весь цивилизованный мир. В конечном итоге истинная вера должна победить еретические воззрения Московии, а Общество Иисуса обязано занять в этих северных краях подобающее ему место. В связи с этим ваша миссия представляется мне весьма важной и ответственной.

Генерал внимательно посмотрел на фидалго, словно прикидывая, сможет ли он справиться с заданием, которое провалила предыдущая миссия Общества, засланная в Московию с территории Германии еще Игнасио Лойолой. А ведь в ее составе были иезуиты, весьма искушенные в риторике и тайных операциях. Московиты оказались слишком крепким орешком для Общества. Из всей миссии возвратился только один человек. Князь московитов поначалу едва не отправил иезуитов на дыбу, но все-таки смилостивился и отпустил восвояси. Но это их не спасло. На обратном пути иезуитов ограбили и изрубили разбойники, а затем дело довершили дикие звери. Так что единственного спасшегося вполне можно было причислить к лику святых, ибо человеку обычному такие испытания просто не под силу.

И все же дон Диего Лайнес почему-то был уверен, что именно этот фидалго, прожженный ловкач, пират и авантюрист, не слишком радеющей об истинной вере, возможно, даже тайный еретик, сумеет сделать то, на чем споткнулись великие умы Общества. Для этого генерал придумал план, который просто не мог не сработать.

— У вас хорошая память? — неожиданно спросил дон Лайнес.

— Да. Не жалуюсь, — ответил Фернан Пинто; он уже немного освоился в обществе этого всесильного человека, и его мысли приобрели необходимую ясность и стройность.

— Тогда слушайте и запоминайте. Ибо то, что я сейчас скажу, нельзя доверить бумаге…

Словно в подтверждение значимости слов генерала-инквизитора, как раз над поместьем быстрокрылый кречет спикировал вниз, а когда снова оказался в поле зрения Фернана Пинто (он как раз глянул на небо), в его когтях уже трепетала несчастная птичка. Фидалго вдруг подумал, что это знамение. Вот только непонятно, хорошее или плохое. Но то, что он должен держать язык за зубами, — даже под пытками инквизиции, соперничающей с иезуитами за власть над умами верующих, было яснее ясного. Общество Иисуса не терпело безответственных болтунов.

Глава 4. Пираты Северного моря. 1564 год

Гильом де ля Марк, предводитель флотилии морских гёзов и капитан парусного флибота, пристально вглядывался в туманную даль. Больше двух десятков небольших суденышек таилось среди крохотных островков, на подходе к которым вскипали буруны. Только голландцы, опытные мореплаватели, могли совладать с сильным течением, которое в этих местах было коварным и непредсказуемым. Многие купеческие суда нашли свою погибель на острых камнях, торчавших из воды, словно клыки Левиафана. Но галеонов под флагом Испании морские гёзы потопили еще больше. День и ночь бороздили они Северное море в поисках врага, и повсюду, где его встречали, пылали и шли ко дну испанские корабли. Морские гёзы были безжалостны; пленных они обычно не брали.

Пока их действия были разрозненными, тем не менее гёзы уже нанесли Испании весьма чувствительный урон. В северных провинциях, население которых издавна занималось рыболовством и мореплаванием, рыбаки и матросы садились на свои маленькие, но быстрые и подвижные парусные суда, и открывали ожесточенные пиратские действия против испанского флота. Обветренные, закаленные в боях и покрытые шрамами от ран, они сражались с неизменной храбростью. Своим лозунгом гёзы избрали свободу отечества и уничтожение инквизиции. Многие из них носили на своих шляпах серебряные полумесяцы с надписью: «Лучше турки, чем папа».

Еще более эффективными их действия стали, когда к ним присоединились опытные в воинском деле дворяне, обиженные испанской короной. Среди них был и Гийом де ля Марк, известный храбрец и опытный флотоводец.

— Или мне чудится, — сказал Гийом де ля Марк, обращаясь к своему помощнику де Люме, — или вон там и впрямь видны паруса.

— Эй, кто в «вороньем гнезде»?! — крикнул де Люме. — Протри глаза, треска соленая, и посмотри на зюйд-вест! Что в той стороне?

— Туман, ваша милость! — ответил матрос.

Собственно говоря, перекладина, на которой он примостился, совсем не напоминала «воронье гнездо» — корзину с перилами, где у кораблей покрупнее обычно находился впередсмотрящий и несколько стрелков. Но одномачтовые флиботы гёзов в большинстве своем были рыбацкими судами, переоборудованными под военные цели. Поэтому корзину просто некуда было прилепить.

— Эгей! Свобода или смерть! — От переизбытка чувств матрос едва не свалился со своего насеста, да вовремя схватился за леер. — Вижу испанцев! Целый караван!

— Сколько их? — Это спросил уже Гийом де ля Марш.

— Раз, два, три… семь посудин, капитан!

— К бою! — приказал Гийом де ля Марш. — Передать сигнал на остальные суда! Без моего приказа из-за островов не высовываться!

— Есть, капитан! — Де Люме принялся исполнять указания предводителя морских гёзов.

Альфонсо Диас тревожился. Обычно он никогда не боялся плыть этим маршрутом, несмотря на постоянную опасность в лице нидерландских пиратов. Капитан был уверен в быстроходности своей каравеллы, которую однажды уже пытались догнать флиботы гёзов. Но сегодня неприятное чувство смертельной опасности преследовало его с самого утра.

Он совсем не удивился, когда к нему подошел Антонио де Фариа. Капитан не знал, кто этот человек, но ему чересчур хорошо были знакомы подобные человеческие типы. Сам моряк с малых лет, Диас мог вычислить морского волка в любой толпе. А Антонио де Фариа как раз и был матерым волчищем, судя по его загорелой, обветренной физиономии и шрамам на руках, оставленных клинками шпаг. Похоже, что и сеньор Пинто, и сеньор де Фариа — одного поля ягоды.

— Удобное место для засады, — вдруг сказал Антонио де Фариа, указав на группу островков справа по курсу судна.

— И я так думаю, — мрачно ответил Альфонсо Диас.

— Надо бы уйти мористей…

— Надо, — согласился капитан. — Да вот только мы движемся не впереди, а в кильватере, и командуют в нашем караване другие.

— Я бы на твоем месте приготовился.

Совет был дельным, и Альфонсо Диас, не медля ни минуты, поднял команду «Ла Маделены» по тревоге. Все матросы вооружились, а канониры приготовили уголья и начали раздувать фитили на пальниках. До того как каравеллу зафрахтовала святая инквизиция, ее орудия были смехотворно малого калибра. Старые фальконеты[43]могли только отпугивать пиратов. Но теперь «Ла Маделена» могла похвастаться шестью средними кулевринами[44], совершенно новыми и дальнобойными.

В связи с этим в команде добавилось количество опытных канониров, предоставленных в распоряжение Альфонсо Диаса отцами-инквизиторами. А еще под командой капитана каравеллы находился небольшой отряд солдат, уже повоевавших в Нидерландах и хорошо знакомых с обычаями этой испанской провинции. Это были угрюмые, нелюдимые ветераны-наемники, и Диас старался с ними не общаться; собственно, как и остальные матросы «Ла Маделены».

Для большей безопасности миссии Великий инквизитор принял решение не отпускать каравеллу в одиночное плавание и присоединил ее к каравану хорошо оснащенных и вооруженных кораблей, которые должны были доставить в Нидерланды провиант для испанских гарнизонов. Это вызвало некоторую задержку в планах — как его преосвященства, так и генерала Общества Иисуса. Но дон Фернандо Вальдес и это время использовал в своих тайных замыслах.

Он решил сводить исполнителей своих замыслов на «показательное выступление» — великое аутодафе, тем более, что в Севилье как раз присутствовал сам король Филипп. Казнь еретиков должна была отбить у португальского фидалго и его друга-пирата желание обмануть инквизицию и присвоить часть сокровищ (если, конечно, они найдутся). Что касается капитана Альфонсо Диаса, то он не был посвящен в планы дона Вальдеса, но и ему приказали идти на Королевскую площадь — в связи с присутствием короля, аутодафе решили проводить не за городом, как обычно, а в самом его центре.

На площади соорудили помост, а сбоку построили амфитеатр в тридцать ступеней, покрытый коврами, для членов инквизиции. Второй амфитеатр, с балдахином, был предназначен для Великого инквизитора. Король должен был наблюдать за аутодафе с балкона. Слева тоже установили скамьи ступенями, но без всяких украшений; они предназначались для осужденных. Посередине помоста стояли деревянные клетки, куда вводили преступников на время чтения приговоров. Прямо против клеток возвели две кафедры; с одной читались приговоры, с другой — произносилась проповедь. Для народа тоже устроили места, но поплоше.

Накануне торжества из церкви вышла процессия: впереди шли угольщики, как цех, имеющий отношение к правосудию инквизиции, — они поставляли дрова; за ними медленно двигались монахи-доминиканцы и стража. Дойдя до Королевской площади, процессия остановилась. На помосте водрузили знамя инквизиции и зеленый крест, обвитый черным крепом. Затем кортеж удалился, исключая доминиканцев, которые остались на площади и до глубокой ночи пели псалмы.

Рано утром площадь заполнилась народом. В семь часов на королевском балконе появились король и королева, придворные чины и высшие представители духовенства, и церковный благовест возвестил о начале церемонии. Ее открыли сто угольщиков с пиками и мушкетами, за ними шли доминиканцы, которые несли большой крест. За братьями-проповедниками несли знамя инквизиции. Оно было красного цвета, из дорогой материи; на одной его стороне был изображен герб Испании, на другой — меч, окруженный лавровым венком, и фигура святого Доминика.

После знамени инквизиции появились гранды Испании и офицеры трибунала, а за ними — вереница осужденных по степеням наказания. Впереди выступали примиряемые с церковью. Они были босы, с непокрытыми головами. На них была санбенито — одежда кающихся, род льняного мешка с большим желтым крестом на груди и на спине. За примиряемыми следовали обреченные на бичевание и тюремное заключение. Но главный интерес для толпы представляли осужденные на сожжение.

Это были упорные еретики и вторично впавшие в ересь. Измученные пытками и тюремным заключением, они шли со свечами в руках, в льняных санбенито, с бумажными колпаками на головах. У несчастных, пытавшихся протестовать и обличать инквизиторов, рот был завязан бычьим пузырем. Предсмертный костюм этой группы покрывали изображения дьяволов и пламени, направленного вверх. У признавшихся после пытки пламя направлялось вниз, потому что эти жертвы сперва удавливались, а потом сжигались.

Около каждого осужденного на смерть находилось по два офицера и по два монаха. В этой же части процессии на высоких древках несли изображения бежавших от суда инквизиции или умерших в темницах. Их изображения сжигали символически. Кости умерших находились тут же в деревянных ящиках, около фигур осужденных, и вместе с этими фигурами возлагались на костер.

В хвосте процессии ехала кавалькада представителей верховного совета, инквизиторов, духовенства и, наконец, Великий инквизитор в фиолетовом облачении, окруженный стражей. Когда процессия достигла Королевской площади и участники ее заняли назначенные им места, священник начал обедню. Затем Великий инквизитор, надев митру, подошел к королевскому балкону, где принял от короля клятву покровительствовать инквизиции и помогать преследованию еретиков. Такую же клятву давали все присутствующие при церемонии. А затем началась проповедь…

— Его преосвященство хочет нас удивить или запугать? — не сдержавшись, шепнул на ухо Фернану Пинто бывший капитан морских разбойников.

— Скорее второе.

— Это точно. И тебя, и меня удивить чем-либо трудно. А насчет запугать… — Тут Антонию де Фариа не сдержался и громко хохотнул, вызвав в толпе недоуменные взгляды в его сторону и перешептывания. — Кто спускался в тот ад, где нам с тобой пришлось побывать, тому это зрелище — что китайское рисовое вино — и пить его противно, и захмелеть невозможно.

— Ты, кстати, не сказал, какого дьявола тебе приспичило вернуться в Испанию? По-моему, здесь тебя никто не ждал.

— Ошибаешься. Ждали… — Антонио де Фариа снова рассмеялся, на этот раз тихо. — Еще как ждали. Палачи Эрмандады. Есть у меня один грешок… точнее, несколько. Но я получил индульгенцию. Правда, сначала отцы-иезуиты выкупили меня из рабства у одного китайского мандарина и заставили принять некий обет. А уж потом я отправился в Севилью, где некоторое время носил рубище, ел грубую пищу, истово молился и бил поклоны. Такая жизнь мне вскоре надоела, и я уже начал подумывать о новом прегрешении… хе-хе… но тут на меня накинул глазом преподобный дон Лайнес. Скажем так, я исполнял некоторые его поручения.

— Понятно… Значит, тебя приставили ко мне в качестве надзирателя?

— Мой добрый друг! Не оскорбляй меня своим недоверием. Уж ты-то хорошо знаешь, что я не способен на низость. По крайней мере по отношению к тебе, если уж быть откровенным до конца. Меня включили в состав миссии как опытного солдата, хорошо владеющего всеми видами оружия, и твоего помощника. Не более того. И потом, будь это так, я бы даже не обмолвился, что меня завербовал сам генерал Общества.

— А ему известно, что мы знакомы?

Антонио де Фариа фыркнул и ответил:

— Фернан, по-моему, сельская жизнь тебя оглупила. Мало что в этом подлунном мире может укрыться от отцов-иезуитов. Скажу больше: это я посоветовал де Лайнесу, чтобы он остановил выбор руководителя миссии именно на твоей персоне. В отличие от меня, ты грамотный и хорошо образованный человек, способный быстро приспосабливаться к любой обстановке и в сложных ситуациях принимать верные решения. Мне ли это не знать… Святая инквизиция искала опытного штурмана для «Ла Маделены», вот Общество и подсуетилось, чтобы воткнуть в миссию своего человечка. Даже двух, считая и меня.

— Но ведь дон Фернандо Вальдес искал штурмана, а вышло так, что нашел руководителя миссии. Это как понимать? Уж не хочешь ли ты сказать, что святые отцы двух наших «контор» помирились и теперь играют за одним столом?

— Ну что ты… Они по-прежнему живут как кошка с собакой и объединяются лишь в том случае, когда нужно послать на костер очередную партию еретиков. Просто так вышло, — тут Антонио де Фариа снова довольно хохотнул, — что наши люди в святой инквизиции, близкие к его преосвященству, не смогли найти во всей Испании достойной кандидатуры, и пришлось им отправиться в Португалию, где по слухам проживал некий глубоко преданный Святому престолу фидалго, опытный штурман, выдающийся путешественник и воин.

— Спасибо, Антонио. Ты здорово мне удружил…

— Да будет тебе! Тряхнем напоследок стариной! А то наши шпаги уже начали покрываться ржавчиной. Или тебя перестали манить приключения и золото? Ведь наше путешествие обещает неплохую прибыль.

— Это единственное, что примиряет меня с моим новым статусом. Что ж, да будет так. Человек предполагает, а Господь располагает.

На том разговор и закончился. Началось действо, толпа пришла в возбуждение, но дымящиеся костры и запах горелой человеческой плоти вызвали у бывших пиратов лишь острое неприятие жестокого зрелища. Даже морские разбойники, о кровожадности которых ходили легенды, были более милостивы к своим жертвам, нежели католическая церковь к еретикам…

Флиботы гёзов словно вынырнули из морских глубин. Они, как чайки, разлетелись веером и взяли караван в клещи. На галеонах поднялась суматоха, едва не превратившаяся в панику, но опытный испанский адмирал, быстро оценив положение, приказал лечь на другой галс.

— Приготовиться к повороту фордевинд! — заголосили боцманские дудки.

— Есть приготовиться к повороту фордевинд!

Поворот фордевинд более сложный, а порой и более опасный, чем поворот оверштаг; он требует четких действий команды при работе с парусами. Но адмирал надеялся на отменную выучку своих матросов — хотя бы потому, что выхода иного не было. Слишком много судов насчитывалось у противника, и все они были гораздо быстрее, чем галеоны, нагруженные по самую ватерлинию. Корабли испанцев могли посоревноваться в скорости с флиботами гёзов лишь за счет большого количества парусов, и только в том случае, когда после поворота фордевинд ветер станет попутным и начнет дуть им в корму.

Поворот удался на славу. Напуганные перспективой смертельной схватки с гёзами, которые дрались, как сумасшедшие, испанские матросы выложились в полную силу. На галеонах подняли все паруса, и началась гонка. Испанские суда не могли оторваться от флиботов, но и гёзы благодаря искусному маневру опытного адмирала были не в состоянии догнать своих злейших врагов, так как скорости двух флотилий уравнялись.

Возможно, испанцам и удалось бы уйти от гёзов, суденышки которых напоминали гончих псов, но им сильно не повезло — у нидерландских пиратов был чрезвычайно хитрый предводитель. Гильом де ля Марк все заранее просчитал. И едва галеоны вышли на траверс самого большого острова, как из-за скал, наперерез испанскому каравану, буквально выпрыгнули на крутой волне флиботы гёзов. Суда под командованием Гильома де ля Марка загнали крупного зверя в западню.

Разразившись в отчаянии проклятьями небу и всем святым, испанский адмирал скомандовал готовиться к бою. Иного выхода у него не было…

Все это время «Ла Маделена» тянулась позади галеонов. Каравелла была куда быстрее этих огромных неуклюжих посудин, но Альфонсо Диас не мог ломать строй, хотя его так и подмывало махнуть рукой на морские правила и дать деру, благо было куда. Когда корабли совершили поворот фордевинд и посвежевший ветер туго надул паруса, капитан «Ла Маделены» приободрился. Теперь каравелла просто порхала над волнами. Да и галеоны прибавили прыти. «Уйдем! Несомненно, уйдем!» — радовался Диас.

Оказалось, что преждевременно. Теперь все испанские корабли были в ловушке. В том числе и каравелла. Но если галеоны еще могли как-то отбиться, — там было много орудий и большое количество солдат — то каравелла была обречена. Флиботы уступали ей по размерам, но матросы Альфонсо Диаса конечно же не могли сравниться в воинских доблестях с гёзами, которые шли на абордаж испанских судов как на праздник — ими двигало жгучее чувство мести. А несколько наемников на борту погоды не делали.

— Сеньоры, готовьтесь умереть, — со спокойствием стоика сказал Альфонсо Диас, обращаясь к Фернану Пинто и де Фариа.

— Нас уже хоронили много раз, — зловеще ухмыльнулся Антонио де Фариа и попробовал, легко ли выходит шпага из ножен. — Послушайте меня, капитан. Для начала скажите своим людям, чтобы они не праздновали труса. А канониры должны дать залп только тогда, когда вон те два флибота, что нацелились на нашу каравеллу, приблизятся вплотную. Я скажу, когда нужно стрелять. Но и это еще не все. Надо спустить флаг.

— Спустить флаг и сдаться на милось победителя?! — Альфонсо Диас мгновенно стал пунцовым от негодования. — Никогда! Гёзы испанцев в плен не берут! Мы будем драться!

— Конечно, будем, — спокойно ответил де Фариа и подмигнул Фернану Пинто, который в ответ улыбнулся — он уже понял, что замыслил его бывший капитан. — Но с умом. Галеоны обречены. Видите, там уже началась собачья свалка.

Действительно, пираты и впрямь напоминали многочисленную собачью свору, затравившую медведя. Флиботы окружили галеоны со всех сторон, брошенные веревки с крюками запутали снасти испанских кораблей, и гёзы с дикими воплями полезли на высокие борта посудин. Они уже понесли урон — тяжелые орудия галеонов пустили на дно добрый десяток флиботов, и море покрылось обломками суден, обрывками парусов и барахтающимися в воде людьми. Но что такое эти потери по сравнению с предвкушением кровавого пира!

— Пусть все суда гёзов ввяжутся в драку, — продолжал Антонио де Фариа. — Чтобы к этим двум, которые взяли нас на прицел, не прибавились еще несколько. Потому что тогда нам точно придет конец. А пока у нас есть хороший шанс убраться отсюда по добру по здорову.

— Я не понимаю… — Диас тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями.

— Ты командуй, командуй, — сказал де Фариа. — Все продумано. В нужный момент я скажу, что делать. А пока спускай флаг и пусть канониры не проспят твою команду.

Гильом де ля Марк сразу заметил каравеллу. Его флагманское судно находилось немного в стороне от флотилии вместе с посыльным флиботом. Конечно, и ему хотелось поработать шпагой, но он сдерживал этот порыв, потому что командир не должен забывать о своих обязанностях и не уподобляться потерявшему голову простолюдину-фанатику. Де ля Марк внимательно наблюдал за сражением, готовый в любой момент оказать помощь тем флиботам, которые не в состоянии справиться с поставленной задачей.

Но все шло как по маслу, — гёзы рассыпались как горох по палубам галеонов, и началась отчаянная рубка — и Гильом де ля Марк перенес все свое внимание на странную каравеллу. У него вдруг мелькнула мысль, что хитрые испанцы вполне могли доверить ценный груз (например, деньги — жалование испанских наемников в Нидерландах) этой быстроходной посудине, чтобы доставить его с полной гарантией. Ведь в Северном море трудно найти судно быстрее каравеллы.

Он поделился своими соображениями с де Люме, и тот сразу же ухватился за возможность схлестнуться с испанцами. Барон (а де Люме носил именно этот титул) совсем извелся, наблюдая за тем, как лихо расправляются гёзы с испанцами. Поэтому идея Гильома де ля Марка пришлось ему по душе.

Два флибота рванули с места с большой скоростью словно застоявшиеся рысаки. На удивление, каравелла даже не сделала попытки к бегству. Впрочем, это было безнадежное предприятие — путь в открытое море преграждали флиботы гёзов, а за кормой каравеллы ревел прибой, дробя о скалы тяжелые сине-зеленые волны и белую пену. Дорога к берегу, где можно было спрятаться в какой-нибудь укромной бухточке, была отрезана длинной цепью невысоких скал.

Добыча обещалась быть легкой. Гильом де ля Марк с удовлетворением осклабился — каравелла спустила флаг! Испугались испанцы… Что ж, расплата за злодеяния уже близко — флиботы подошли к каравелле на расстояние выстрела из мушкетона. Гёзы уже праздновали победу — подбрасывали вверх шапки и кривлялись. Гийом де ля Марк ясно видел лица капитана каравеллы и двух идальго, судя по одежде. Они стояли рядом, с потрясающей невозмутимостью наблюдая за приближением флиботов.

«Неужто им совсем не страшно?» — подумал озадаченный Гильом де ля Марк. Ведь эти идальго не могли не знать, что к ним приближается сама смерть. На что они надеются?

И тут грянул залп! Ядра кулеврин мигом превратили в решето борт посыльного флибота, который подошел к каравелле почти вплотную, и гёзы готовились идти на абордаж. Он тут же начал тонуть. Не дожидаясь, пока вражеские канониры перезарядят орудия, де ля Марк подал команду на маневр, и флибот вышел из зоны обстрела. Он был ошеломлен; да что там ошеломлен — раздавлен, в особенности, когда увидел, что знамя Испании снова полощется на верхушке мачты каравеллы.

Его обманули! Провели, как младенца! Ярость затуманила голову, и Гийом де ля Марк призвал на помощь два ближайших к его судну флибота. Он отомстит испанцам! О, это будет жестокая месть! Обманщики, негодяи, подлецы!

Пылая праведной местью, Гийом де ля Марк повел суда на каравеллу. Бежать ей некуда, и исход боя угадать было несложно. Но что это? Вражеское судно начало уходить к берегу! Похоже, от страха у испанцев помутился рассудок; ведь там буруны и верная смерть. Впрочем, гибель ждала их со всех сторон…

— Лево руля! — скомандовал де Фариа; он занял место капитана, потому что Альфонсо Диас никак не мог понять, что задумал этот идальго; а долго объяснять не было времени. — Так держать!

Каравелла шла прямо на буруны. У Альфонсо Диаса — да и у всей команды — душа ушла в пятки. Что творит этот де Фариа?! Безумец! Мы все погибнем! Капитан посмотрел на Фернана Пинто и увидел улыбку на его лице. Дьявол побери этих идальго! Они оба сумасшедшие!

Альфонсо Диас беспомощно оглянулся и обреченно вздохнул — флиботы гёзов шли за каравеллой, как привязанные. Похоже, пришла пора молиться.

— Следи за командой! — рявкнул в его сторону Антонио де Фариа. — Все на правый борт! Быстрее, сучьи дети!

Моряки уже мало что соображали; море ревело, взбесившиеся волны с такой силой били о борт судна, что трещала обшивка, но привычка повиноваться командам капитана взяла свое. Они дружно перебежали на правый борт, каравелла вильнула, наклонилась… и каким-то чудом проскользнула меж двух черных клыков, преграждавших путь в тихую обширную бухту!

— Убрать брамсели и бом-брамсели! — продолжал командовать де Фариа. — Взять на гитовы и гордени фок и оба грота! Спустить кливера! Лечь в дрейф!

Каравелла убавила ход, а затем и вовсе остановилась. До берега было рукой подать. Но никто из испанцев на него даже не посмотрел. Все внимание команды было поглощено занимательным зрелищем. Один флибот рискнул повторить трюк, проделанный Антонио де Фариа, и напоролся на камни. Судно начало разваливаться на глазах. Крики несчастных матросов заглушили даже шум прибоя.

Не в силах спасти своих людей, Гильом де ля Марк в отчаянии изгрыз свои губы до крови. А затем, удостоверившись, что все гёзы погибли, приказал вернуться к галеонам; там все еще сражались. Он понимал, что до сбежавшей от возмездия каравеллы ему никак не добраться. Но Гильом де ля Марк поклялся, что когда-нибудь он встретит идальго, которые плыли на каравелле. И тогда им даже небо не поможет.

Иное настроение царило на «Ла Маделене». Чудесное спасение вызвало среди матросов ажиотаж и обожание Антонио де Фариа. Они веселились, как дети. Альфонсо Диас даже приревновал идальго к своей команде. Он стал чересчур серьезным, и его «Спасибо за помощь» прозвучало сквозь зубы. Но в душе Диас все же отдал дань мастерству де Фариа.

С галеонами гёзы управились за два часа. Разъяренный бегством каравеллы, Гильом де ля Марк, который иногда — по настроению — сдерживал кровожадные порывы своих подчиненных, на этот раз закрыл глаза на жестокости, творимые гёзами. Испанцы, сдавшиеся на милость победителей, сильно пожалели, что остались в живых; они пожали то, что посеяли.

К вечеру все было кончено. Флиботы гёзов ушли, взяв богатую добычу, галеоны догорали, а море на много лиг вокруг было укрыто частями тел испанцев. Их не просто убивали, а расчленяли и сдирали кожу живьем. Казалось, что от этого дикого зрелища смутилось даже небо: к ночи поднялся сильный шторм, пошел дождь, и море забурлило. Поэтому выйти из спасительной бухты не было никакой возможности, и «Ла Маделена» осталась в ней на ночевку.

Шторм бушевал всю ночь, а утром, словно Матерь Божья бросила на море свою прозрачную накидку: в одно мгновение ветер стих, волны успокоились, и спустя какое-то время легкий бриз уже подгонял «Ла Маделену» по направлению к Амстердаму. Альфонсо Диас на этот раз лично вывел каравеллу из бухты. Антонио де Фариа только посмеивался, наблюдая за его действиями, — капитан судна здорово был задет за живое тем, что не он спас «Ла Маделену» от, казалось бы, верной гибели. Впрочем, теперь проход между скалами мог преодолеть даже малоопытный судоводитель — прибой не бился о камни, а скорее ласкал их, и густое белое молоко пены превратилось в рваные кружева.

Уязвленный Альфонсо Диас полночи не спал, метался по палубе как раненый тигр. Он едва не пришиб попавшегося ему на пути боцмана Педро Гонсалеса. Тот, как обычно, подсматривал и подслушивал. Но если раньше капитан не придавал этому большого значения, списывая на скверный характер боцмана, то теперь он точно знал, кем является Гонсалес. Увы, списать на берег его не удалось — отцы-инквизиторы настояли, чтобы их шпион непременно остался в составе команды «Ла Маделены».

Вскоре острова, возле которых разыгралась кровавая драма, остались далеко позади.

Глава 5. Карта тамплиеров

Федюня подгонял:

— Ну что ты телишься?! Открывай цилиндр! Давай я это сделаю…

— Не спеши поперед батьки в пекло, — рассудительно отвечал Глеб, готовя необходимое оборудование.

Искатели приключений уединились в лаборатории Тихомировых, оборудованной по последнему слову техники. Она располагалась во флигеле, который стоял в нескольких метрах от дома. Это отец настоял на том, чтобы для лаборатории построить отдельное помещение. Сначала лаборатория находилась в доме, на первом этаже, сразу за кухней. Но никакие вытяжки не спасали от вредных испарений, которые проникали на второй этаж и выше. Но еще невыносимей было вынюхивать тошнотворное амбре, когда на обеденном столе лежала горячая отбивная с картошкой-фри, а в бокале пенилось доброе французское вино.

Различные кислоты, щелочи, соли, воск и смолы, применяемые для реставрации и консервации археологических находок, обладали не только неприятным запахом, но еще были и очень вредны для организма. А уж гальванические ванны и вовсе могли отправить человека раньше времени в мир иной.

Глеб решил открыть футляр в герметичном боксе с манипуляторами, наполненном инертным газом. Судя по весу находки, внутри футляра, скорее всего, находилось что-то легкое, явно не металл. Это мог быть только пергамент, провидчески решил Тихомиров-младший.

Такой вывод возбудил его до крайности. А вдруг в футляре карта, на которой указано место захоронения сокровищ?! Тогда вопросы сохранения пергамента и его консервация выходили на первый план. Уж кому-кому, а Глебу было хорошо известно, что случается с такими находками, когда их извлекают из герметически закрытых сосудов. Они распадаются и разлагаются буквально на глазах.

Ну а Федюня вообще не находил себе места от предвкушения чего-то необычного. Уж он-то точно знал, что футляр — это подарок небес. А как иначе? Глеб Тихомиров всегда ухитрялся находить совершенно потрясающие вещи, и Федюня ни на миг не усомнился в счастливой звезде своего напарника.

— Ну что, поехали? — спросил Глеб, просунув руки в резиновые перчатки манипулятора, находившегося внутри бокса.

— Д-давай! — Федюня даже начал заикаться от волнения.

Глеб определил, что у футляра имеется хитрый замок, и уже разобрался, как его можно открыть, поэтому все его движения были точно выверенными. Конечно, столетия не могли не сказаться на качестве металла, хотя он и не был подвержен коррозии, и с замком пришлось повозиться, — даже применить специальное механическое приспособление, — но в конечном итоге крышка футляра отвалилась, и Глеб извлек на свет ясный кусок пергамента.

— Это что за чудеса? — спросил Федюня, когда Глеб аккуратно развернул пергамент и сделал на всякий случай несколько снимков находки специально для таких случаев встроенным в бокс фотоаппаратом.

— Ничего особенного, — озабоченно ответил Глеб; в этот момент он решал, каким веществом покрыть пергамент, чтобы предохранить его от разрушения. — Это крашеный пергамент. В данном случае — в фиолетовый цвет. Например, на подобном цветном пергаменте написан так называемый «Серебряный кодекс» — рукопись перевода Библии на готский язык. Вместо чернил в «Кодексе» применили раствор серебра, а хранится он в Швеции — в Упсале. А еще в России находится греческое четвероевангелие, написанное золотом на фиолетовом пергаменте (в точности, как наша находка) — по преданию, рукой византийской императрицы Феодоры. Кроме того, пергамент красили пурпуром, индиго, в зеленый, красный, персиковый и черный цвета. Такой пергамент был предназначен для особо роскошных изданий. Между прочим, цветные пергаменты чаще всего применяли в раннем Средневековье, подражая византийским рукописям.

— Это значит, что нашей находки нет цены…

— Точно. С одной стороны, это здорово — пергамент стоит больших бабок. А с другой — кто его купит? Ему самое место в музее. Придется наступить на горло собственной песне… — Глеб тяжело вздохнул.

— Значит, зря мы рисковали жизнью, ползая по этому гребаному подземелью…

— Ну уж, рисковали… Не нужно преувеличивать. Это был не риск, а приятная во всех отношениях прогулка на пленер. Все жизнь веселей стала. И потом, у нас ведь остались ценные монеты.

— Но ты-то свое вернешь, а я? — уныло спросил Федюня.

— Извини, брат, такова жизнь, — жестко ответил Глеб. — Я подаю только по пятницам. Но во мне все еще теплится надежда, что это не конец нашей одиссеи. Нужно разобраться с этим пергаментом. По-моему, на нем нарисована какая-то карта.

— Ну так чего же ты толчешь воду в ступе?! Займись делом.

— Угу… — пробормотал Глеб и начал искать на стеллажах баночку с консервантом. — Уно моменто, сеньор…

Спустя час он уже держал в руках темно-фиолетовый пергамент, на котором ясно просматривался золотой узор в виде детальной карты какого-то острова. Специальный прозрачный воск, которым была покрыта находка, уже хорошо подсох и позволял рассматривать изображение во всех деталях.

— Это что-то новое, — озадаченно сказал Глеб и сел к микроскопу. — Ну и ну! Вот это техника!

— Что там? — Федюня нетерпеливо бегал за его спиной туда-сюда, словно ему вставили горький красный перец в одно место.

— Карта не просто нарисована, она впрессована в пергамент.

— Как это?

— А фиг его знает. Все линии изображения — это тонкая золотая проволока квадратного сечения, скорее всего, с «усом», чтобы не вывалилась из основы. Но как ее сумели вставить в пергамент, это ведь жесть. Почему так сделали, тут вопросов нет. Прорисовка краской может стереться, а золотая проволока будет хранить очертания острова вечно. Вернее, до того момента, пока не разрушится пергамент.

— Думаешь, карта указывает на место захоронения клада? — спросил Федюня и затаил дыхание в ожидании ответа.

— Несомненно! Видишь, в этом месте нарисован рыцарский щит, перечеркнутый крест-накрест четырьмя линиями, которые образовали восемь секторов. У тамплиеров этот тайный знак обозначал сокровища, драгоценные камни. По крайней мере, так утверждал Робер Шарру, известный французский писатель и исследователь старины.

— Эх, ма! — Федюня в восхищении несколько раз притопнул, словно решил прямо в лаборатории отчебучить «Камаринскую». — Живем, Глеб! Карта подлинная! Это стопроцентно! Значит, нам нужно всего лишь пойти на указанное место и забрать то, что там лежит!

— Надежды юношей питают… — Глеб саркастически ухмыльнулся. — Ты еще найди это место. Карта старинная, а за многие столетия очертания берегов сильно изменились. Здесь есть какие-то надписи, но, боюсь, что это шифр. Рыцари Ордена Храма умели прятать концы в воду. И, кстати, некоторые шифры тамплиеров до сих пор не разгаданы.

— Я уверен, ты справишься!

— Спасибо за доверие. Поживем — увидим.

Федюня вдруг нахмурился и посмотрел на Глеба с подозрением. Тихомиров-младший сразу уловил перемену в настроении приятеля и понял, откуда ветер дует.

— Стыдно, юноша! — сказал Глеб с нажимом. — Ты что, держишь меня за сукиного сына, готового за копейку удавиться?

— Ты… ты это чего?!

— Того. Вместе поиск начали, вместе и доведем до конца. Я не собираюсь прыгать в кусты. Мое доброе имя дороже мне кучи золота. Так что заткни, Федор, свои подозрения, знаешь куда?

Федюня смешался и виновато пробормотал:

— Не бери в голову… Ну, дурак я. Дурак! Меня всю жизнь обманывали. Вот я и потерял веру в человечество.

— Тоже мне, Фома Неверующий… Почти библейский персонаж. А я хоть раз тебя обманул?

— Никогда!

— Вот и смекай. Будем крутить дальше. Сейчас отсканирую карту и запущу в комп. У меня есть клевая программка, может, потянет. Хотя… Ладно, посмотрим.

Увы, программа поиска географических объектов, над которой Тихомиров-младший бился почти два года и которая уже не раз выручала его в архивных поисках, показала ему фигу.

— Железяка хренова! — злился Глеб. — Когда же изобретут искусственный интеллект?! — Он тяжело вздохнул. — Бенефис откладывается на неопределенное время. Придется мне лезть в архивы и скрупулезно просматривать географические карты. Опять архивы… — Глеб застонал, будто ему стало больно. — О-о, нет! Я думал, что хоть немного от них отдохну. Надоели!

— Может, я чем помогу? — робко поинтересовался Федюня.

— Конечно, поможешь. Отсутствием присутствия. Меня раздражает, если кто-то сопит у меня над ухом. Я не могу сосредоточиться. Так что — «гуляй, Вася». Будем созваниваться. Но ты далеко не убегай. Вдруг что-нибудь проклюнется.

— Я готов день и ночь дежурить у ворот твоего дома, — мрачно заявил Федюня. — Лишь бы дождаться позитивного результата.

— Лучше хорошо отоспись. А то у тебя глаза, как у вурдалака, — красные и навыкате. Наверное, от излишних переживаний. Все, пока!

— Бывай…

Федюня ушел. Глеб еще некоторое время потерзал компьютер, а потом плюнул на все и завалился спать — как был, одетый, и не разбирая постель, хотя до вечера еще было далеко. Но он чувствовал себя совершенно разбитым и не потому, что сильно устал. Его раздражала собственная беспомощность. Тихомирову-младшему казалось, что он когда-то видел подобный чертеж, но где это было и что за остров на нем изображен, Глеб вспомнить не мог.

Проснулся он от того, что в доме кто-то ходил. Глеб подскочил как ошпаренный. И сразу же схватился за ружье — он вспомнил, что после ухода Федюни, всецело занятый мыслями о найденной карте, забыл не только включить сигнализацию, но даже закрыть на замок парадную дверь. Вдруг это воры?! У Тихомировых уже было несколько приключений на эту тему. Спасла лишь предусмотрительность Николая Даниловича, который оборудовал дом такими сигнальными и охранными системами, что и в солидный банк не грех их поставить.

Шебаршились на кухне. Глеб тихо прокрался к кухонной двери, рывком отворил… и с огромным облегчением опустил ружье. В кухне стоял Николай Данилович и выкладывал на стол продукты из двух больших пакетов. Он оглянулся на шум и с осуждением сказал:

— Вон как ты отца родного встречаешь… Слава богу, хоть не выстрелил. Нет бы, обед приготовить. Да что обед! В магазин сходил бы. В доме шаром покати. Хорошо хоть я догадался в супермаркет заехать.

— Ну, батя, ты даешь… А позвонить не мог? Меня тут кондрашка едва не хватила.

— А зачем звонить? Дверь настежь, входи — не хочу. У тебя что, склероз? Или ты хочешь, чтобы воры все вынесли из дома, а я на старости лет в попрошайки пошел?

— Маленько замечтался. Тут, понимаешь, какое дело…

— Стоп! Ни слова больше! Соловья баснями не кормят. Сначала обед, а потом твои проблемы. Вижу, вижу, что ты уже что-то откопал. Но оно не убежит. Ждало много лет в земле, как я понимаю, и еще подождет. А вот моя зарубцевавшаяся язва желудка требует постоянного внимания и уважения. Так что не обессудь, сын, и принимайся за работу. Кто там сегодня шеф-повар? Ага, кажись, я. Короче говоря, бери нож и начинай чистить картошку. Сегодня ты поваренок. А я займусь мясом.

Обед Тихомировы приготовили быстро. Холостяцкая жизнь приучила их варить кашу, что называется, из топора. Мать Глеба умерла давно, но Николай Данилович и не думал жениться во второй раз, хотя его и обхаживали весьма аппетитные дамочки. Что и неудивительно: Тихомиров-старший был видным мужчиной, с виду — точь-в-точь английский джентльмен, только более живой и без намека на чопорность, а главное, при деньгах.

После обеда Глеб потащил отца в свой кабинет и показал находку. Прихлебывая свой любимый грог, Николай Данилович внимательно слушал рассказ сына о недавних приключениях. Когда тот закончил, Тихомиров-старший задумчиво сказал:

— Ну, твоя идея насчет тамплиеров — строителей Москвы, в общем-то, не нова. Тому есть много подтверждений, хотя официальная наука открещивается от них, как черт от ладана. Между прочим, резиденции рыцарей-банкиров находились и в Сарае, столице Батыя, и в административном центре Монгольской империи — Каракоруме. Неслучайно сюда с миссией приезжал специальный посланник папы, монах-францисканец Плано Карпини. Представительства храмовников были во всех европейских странах, и я почти не сомневаюсь, что на Руси тоже, в том числе и в Москве. Будущая столица русского государства вполне могла служить тамплиерам своего рода перевалочной базой. Скорее всего, здесь хранились крупные суммы денег, предназначенные для финансовых операций в восточноевропейском и азиатском регионах. Именно покровительством могучего ордена объясняется неожиданный быстрый расцвет Москвы, ранее мелкого незначительного городишки, превращение его в княжество, а затем и великое княжество. Русские летописи хранят немало примеров ввоза в Москву значительных ценностей. Так, после смерти в Городце очередного представителя рода Рюриковичей, сына Александра Невского князя Даниила, в Москву прибыл с Запада некто Родион Ботрин. Он привел около тысячи семисот душ «окованной рати» — так говорится в документе, почти слово в слово, и передал князю Юрию Данииловичу «бесчисленное множество золотой казны».

Николай Данилович отставил в сторону кружку — грог он пил только из глиняных кружек — и начал набивать трубку. Глеб терпеливо ждал. Это занятие нельзя было прерывать никоим образом. Подготовку к раскуриванию трубки Николай Данилович возвел в ранг священного ритуала. Эта трубка была не абы какая, а очень дорогая, известнейшей фирмы «Kapp & Peterson». Тихомиров-старший не был заядлым курильщиком и обращался к табаку только тогда, когда сильно волновался.

— Чтобы увидеть следы тамплиеров в Москве, — продолжил Николай Данилович, — достаточно дойти до стен Свято-Данилова монастыря. На первом ярусе надвратной церкви есть розетки в форме гербов тамплиеров — белая квадратная рамка, четыре кольца срезают углы квадрата, в центре шестилепестковая роза. Мало того, некоторые исследователи утверждают, что герои сражения на Куликовом поле, монахи Ослябя и Пересвет — и те тамплиеры! Если посмотреть на могильную плиту Пересвета и Осляби в Симоновом монастыре, что в Москве, то обнаруживаются кресты тамплиеров. О пребывании рыцарей Ордена Храма на Руси свидетельствует Ипатьевский летописный свод. Причем из текста видно, что были они на Руси не гостями, а воинами. Кроме того, летописи свидетельствуют, что с 1305 по 1314 годы в Москву прибывали рыцари «на коне в доспехе полном». Съезжались они с разных концов Европы — «из орды», из Литвы и «от немец». Поэтому есть основания предполагать, что тамплиеры могли заключить с московскими светскими и духовными властями некое тайное соглашение, по которому они передавали последним свои богатства (или их существенную часть), а взамен получали возможность укрыться на территории Руси от гонений инквизиции. Кстати, повествуя о событиях 1245 года, автор свода рассказывает, что, выступив в поход на Брест, Даниил Галицкий обратился к своим войскам со словами: «Не годится темпличам, рекомым соломоночами, отчину нашу держати. Пошел на них и взял старейшину их Бруно руками». За точность не ручаюсь, но текст я передал достаточно близко к оригиналу.

— Значит, Чертов Город — это крепость тамплиеров? И у тебя нет возражений? — подхватил Глеб.

— Экий ты быстрый, мой мальчик! Да, не исключено, что храмовники, по велению какого-нибудь князя или государя русского, могли обустроить под городищем тайные подземные ходы. Но чтобы на Русской земле могла существовать прецептория рыцарей Ордена Храма, это весьма сомнительно.

— Ну а как насчет Родиона Ботрина, который привез в Москву рыцарей и золотую казну?

— Скорее всего, это переиначенная на русский манер французская фамилия. Думаю, что за ней скрывался какой-то очень известный храмовник из командного состава рыцарей Тампля. Вот только по поводу золотой казны храмовников, которую они вывезли в Москву (я так понимаю твою версию?), у меня есть большие сомнения.

— Почему?! Насколько я знаю из архивных источников (в свое время мне пришлось немного заниматься этим вопросом), ночью 13 октября 1307 года из Северных ворот Парижа выехал отряд вооруженных рыцарей в количестве сорока двух человек. Они сопровождали три большие повозки с сеном. (Потом, кстати, этот день назовут «черной пятницей»; именно тринадцатого октября начались аресты тамплиеров.) Отряд возглавляли магистр Ордена тамплиеров Гуго де Шалон и комтур Жерар де Вийе. Кавалькада свернула на Руан. Сутки спустя кавалькада рыцарей благополучно добралась до Руана. На рейде Сены стояли восемнадцать судов. Рыцари вместе с грузом взошли на борт, и флотилия отчалила. Многие видели, как она прошла мимо Гавра, пересекла Ла-Манш… и растворилась навсегда. Спрашивается в задаче: что везли в повозках? Неужто и впрямь одно сено? Чушь собачья! Выводить сено из города — совершенная нелепость. Ведь в сельской местности его всегда навалом. Обычно корм для лошадей ввозят в город, а не наоборот. Я думаю, что сеном была замаскирована казна Ордена храмовников.

— Ты арифметику в школе изучал?

— Ну ты спросил, батя…

— Похоже, с арифметикой у тебя были большие нелады, а я и не заметил. Это мое упущение, как родителя. Что ж, давай немного посчитаем. Итак, восемнадцать судов — скорее всего, коггов — умножим на сто пятьдесят тонн (это примерная грузоподъемность кораблей данного типа в четырнадцатом веке), получается две тысячи семьсот тонн. Сбросим по пятьдесят тонн на экипаж, охрану, продовольствие и прочее и получается одна тысяча восемьсот тонн. Тоже немало. Сколько могла взять средневековая телега? Примерно пятьсот килограммов. И как можно разместить почти две тысячи тонн на трех телегах? Наконец, все это хозяйство должно было двигаться по узким ночным улочкам средневекового Парижа абсолютно бесшумно, не вызывая никакого беспокойства не только у горожан, но и у ночной стражи города. Телеги что, перемещались по воздуху? Я уже не говорю о такой «мелочи», как стоящие одновременно в порту восемнадцать судов. Или они дрейфовали и подходили в порт по нескольку штук? Тогда необходимо приличное время для маневра, особенно учитывая ночное время. Тем более странно, что удалось обойти такую преграду, как королевская таможня.

— Во-первых, я думаю, что казну увезли не за один раз. Есть сведения, что сокровища тайно вывозили и грузили на корабли в Руане целый месяц. Ведь не только папа знал про ордонанс короля Франции; я уверен, что и тамплиерам он был известен. У них были осведомители в Лувре, которые получали щедрую плату за то, что шпионили в пользу Тампля. А в трех повозках с сеном находился архив тамплиеров, который тоже исчез. Во-вторых, в Ватикане хранятся показания Жана де Шалона, прецептора командорства Намюр, во время следствия в 1308 году в Пуату. Он сказал, что встретил брата Жерара де Вийе с рыцарями, ведущего пятьдесят лошадей, и слышал разговоры о том, что тот должен выйти в море на восемнадцати кораблях.

— Да, некоторые тамплиеры знали, что им уготовано. Но не верили. Ведь незадолго до начала гонений на Орден, в 1303 году, король Филипп укрывался в замке тамплиеров от взбунтовавшейся парижской черни. Визитар Гуго де Пейро, например, догадывался о предстоящих арестах, поэтому в сентябре 1307 года передал небольшой сундук с ценностями на хранение прецептору командорства Дормелль, а тот, в свою очередь, передал их еще одному храмовнику. Однако последний, видимо, испугавшись ответственности и последствий, сдал сундук в королевскую казну.

— Не думаю, что это были все сокровища тамплиеров.

— Вероятнее всего, Гуго де Пейро хотел сохранить свои личные накопления. Ведь пенсий тогда не полагалось, так что приходилось самому крутиться, чтобы обеспечить безбедную старость.

— Значит, ты согласен, что тамплиеры могли вывезти свои сокровища в Москву?

— Экий ты настырный! Толку от того, что я соглашусь с твоими доводами… Все верно, деньги у рыцарей Ордена Храма были. И немалые. К моменту разгрома Орден насчитывал пятнадцать тысяч рыцарей и сорок пять тысяч оруженосцев. Это не считая третьего сословия — ремесленников и крестьян. Во Франции земельные угодья Ордена в десятки раз превышали владения Филиппа IV. Тамплиерам принадлежали целые королевства и герцогства в Германии, Португалии, Испании, Греции, Англии. И, конечно, в Палестине. Сотни судов храмовников перевозили пилигримов на Святую землю. Ордену принадлежали и богатейшие соляные промыслы на побережье Бискайского залива. Тамплиеры чеканили золотую и серебряную монету, купив монополию у королей. (До них, кстати, в Европе был принят натуральный обмен.) Менялы ордена считаются родоначальниками банковского дела. Особенно котировался серебряный парижский дукат. До сих пор никто не может ответить на вопрос: где тамплиеры брали серебро? Ведь рудники в Чехии и Саксонии тогда еще не были открыты. Чеканили храмовники и золотые экю. С 1226 года — весом в четыре грамма, а с 1296 года — и семиграммовые монеты. Откуда золото?

— Из лесу, вестимо, — ответил Глеб. — Что тут гадать? Скорее всего, мореплаватели тамплиеров пересекли Атлантику и высадились на берегу Мексиканского залива. Серебро и золото в больших количествах в те времена можно было добыть только там. В противном случае напрашивается еретическая мысль, что драгоценные металлы творили алхимики Ордена.

— Это уже из разряда «очевидное — невероятное». Были и такие предположения. Впрочем, кому я это говорю? Ты уже имел дело с неким изобретением тамплиеров, способным из ничего делать золотые монеты, которые потом превращались в порошок. Скорее всего, это был механизм, предназначенный для обмана доверчивых правителей. Тамплиеры умели напустить туману в глаза… Что касается лично меня, то я считаю, что золото и серебро тамплиеры выменивали в Индии, Египте и Малой Азии. Во-первых, там действительно были известные с древности рудники, а во-вторых, — и это подтверждено документально — в тех местах существовали фактории Ордена. И потом, как ты представляешь плавание через океан на судах раннего Средневековья? У тамплиеров было два типа судов, приспособленных к морскому плаванию, — когги и нефы. Когг напоминал бочонок водоизмещением в сто пятьдесят-двести тонн. Одна мачта с парусом, высокие борта, ширина в треть длины. Он был очень неустойчив на крутой волне. Когг мог перевозить до ста человек и двадцать-тридцать лошадей; именно на коггах перевозили паломников в Палестину. Что касается нефов, то они были еще менее приспособлены к океанскому плаванию. Неверное движение рулевого в шторм — и привет, все на дно.

— В принципе, мне все равно, где храмовники добывали золото и серебро. Сокровища у них были, и немалые, — это главное. Также есть определенные наметки на то, что после разгрома Ордена тамплиеры окопались на Руси. Естественно, не все, а часть. Меня сейчас волнует один-единственный вопрос: что за остров изображен на карте? Ты у меня большой дока по части истории и археологии, вот и скажи, где его искать? А уж потом будет видно, есть там что-то стоящее или нет.

— Не знаю, что тебе посоветовать… — Николай Данилович задумался, глядя на пергамент с картой. — Разве что навскидку… Проверим нашу удачу. Вспомни историю Ливонского ордена. Он был создан в 1237 году на землях древних латышей и эстонцев и поначалу откровенно бедствовал. В Латвии орден построил всего два небольших каменных замка. Рига представляла собой пустырь площадью в два гектара, купленный епископом Альбертом у ливов. На пустыре построили деревянный собор, небольшую резиденцию епископа, несколько пакгаузов и причал. И на этом деньги иссякли. Так все и тянулось, пока в 1315 году в Латвии не возник настоящий строительный бум. Почти одновременно заложили тридцать четыре замковых комплекса! Каменных, с башнями и рвами, угодьями и выпасами, хорошими подъездными дорогами. В Риге построили каменный собор, что называется, на вырост — по тем временам он был просто огромный, возвели большой замок, прикупили новые земли. Откуда появились деньги у нищего ордена? Можно возразить, что по Даугаве шла активная торговля; так, по крайней мере, написано в учебниках. Но это вряд ли. Действительно, русские привозили в Латвию пеньку, воск, золу. Но много ли наторгуешь на воске? Кроме того, через Латвию шел импорт — железо, соль, серебро, оружие. В небольших количествах. В 1346 году ливонцы откупили у датского короля половину нынешней Эстонии и к началу пятнадцатого века владения Ливонского ордена уже простирались почти на семьдесят тысяч квадратных километров. Это больше всей Латвии!

— Ты хочешь сказать, что нужно обратить пристальное внимание на Балтику?

— Именно так! Да, часть тамплиеров могла осесть в Москве, и вообще на Руси. Однако рыцари Ливонского ордена все же были ближе тамплиерам и по духу, и по вере, и по национальной принадлежности. Ведь нам известно, что храмовники влились в другие ордена.

— Но на Балтийском море хренова туча островов и островков!

— Что поделаешь… — Николай Данилович любовно взъерошил вихры сына. — Тяжела жизнь подростка. Трудись. Да обрящет ищущий. И потом, еще не факт, что мое предположение верно. Кстати, я могу помочь тебе.

— Как?

— Забыл сказать, что в прошлый приезд из Англии я привез диск, на котором отсканировано большое количество средневековых портуланов. Там есть и Балтика. Так что попутного ветра, корсар. Дерзай. А относительно подземелий Чертова Города… лучше отдай их официальной науке. И имя наше поддержишь, и докторскую будет легче защитить. Ведь если твои догадки верны, то это сенсация в научном мире.

— Не хотелось бы…

— Сам хочешь порысачить?

— Так ведь не исключено, что там кое-что есть.

— Мы и так не бедствуем. И потом, мне кажется, что эта карта гораздо интересней какого-то городища. Она действительно указывает на вполне реальный клад.

— Дело осталось за малым — найти иголку в стоге сена, — пробурчал Глеб.

— Ты становишься брюзгой. Дело движется к старости, сынок. А ты еще ни разу не был женат. Непорядок. Между прочим, увидеть внуков — моя голубая мечта. Или ты хочешь, чтобы на нас с тобой род Тихомировых закончился?

Николай Данилович сел на своего любимого конька. В последние годы он просто зациклился на внуках, нередко доводя Глеба своими разговорами о женитьбе до белого каления.

— Отец, не начинай! — вскипятился Глеб. — Найду что-нибудь подходящее — какую-нибудь добрую, мягкую нравом девицу, обязательно женюсь. Чтобы тебе потрафить. А то они нынче все эмансипированы до полного пофигизма. Зачем мне жена, которая ничего не умеет и не хочет делать и только тащит из мужа денежки? Зайдешь в бар, так они сразу смотрят не на тебя, а на твое портмоне.

— Эх, молодежь… — Николай Данилович, кряхтя, поднялся. — Все-то у вас, современных, не по-людски. «Что-нибудь подходящее…». Надо же! А любовь, а возвышенное состояние души, наконец, романтические встречи при луне? Ладно, упрямец ты эдакий, живи, как знаешь. От судьбы не сбежишь. Когда-нибудь вспомнишь мои слова, да поздно будет. Все, пойду отдохну часок-другой. Дорога вымотала…

Отец ушел в свою спальню, оставив Глеба в расстроенных чувствах. Напоминание о женитьбе было его больным местом. Конечно же, у Тихомирова-младшего были девушки, но ему казалось, что все они на одно лицо. Никто из них так и не смог достучаться до его сердца…

Следующие пять дней были наполненными многочасовыми бдениями возле компьютера. Глеб все еще надеялся на возможности технического прогресса. Только раз он вырвался из дома, чтобы отвезти на анализ одному товарищу (он был заведующий химической лабораторией) остатки комбинезона. Тихомиров-младший научился у отца дотошности в изысканиях; он должен был точно знать, что за гадость сожрала прочную материю, чтобы в будущем не наступить на такие же грабли.

В это утро Глеб, наверное, в десятый раз перелопачивал материалы, которые отец привез из Англии. Сканы были потрясающего качества, вот только очертания морских берегов и островов мало напоминали современные. Конечно, Глеб знал, что так оно и должно быть — неумолимое время и природа были безжалостны не только к людям и предметам быта, но и к самой планете. Однако это знание мало его утешало. Он был весь на взводе и ругался, почти не переставая.

Телефонный звонок заставил его подпрыгнуть в кресле. «Вот сволочь! — разъяренно подумал Глеб, хватаясь за трубку стационарного телефона. — Убью паразита!» Его все время донимал Федюня. Он звонил несколько раз на дню — все спрашивал, как идут дела.

— Какого хрена тебе нужно?! — рявкнул Глеб в микрофон. — Оставь меня в покое!

— Вот те раз… — Голос в трубке явно был не Федюнин. — Я к нему с дорогой душой, а он — по матушке, да по батюшке…

— Никита, ты?!

— А то кто же.

Звонил химик, который делал анализ комбинезона.

— Извини, — покаянно сказал Глеб, — я принял тебя за другого. Есть тут один клиент, достает не по-детски.

— Извинение принято. А теперь позволь задать один вопрос: куда ты вляпался?

— Не понял… Ты о чем?

— Я про ошметки одежды, которые попали ко мне на исследование. Похоже, ты был одет в нее, когда с тобой приключились некие неприятности?

— Да, именно так.

— И ты сейчас жив, здоров и не кашляешь?

— Естественно.

— Тогда позволь поздравить тебя.

— С чем?

— Со вторым рождением. Газ, который разъел твою одежду, — боевое отравляющее вещество. Оно принадлежит к группе нервнопаралитических. Эти газы опасны тем, что при токсичности, сравнимой с зарином, они намного более стойкие (зарин быстро распадается при нагреве). Скорее всего, это амитон. Его токсичность сумасшедшая. Резиновые маски и другие изделия из такого же материала этот яд не останавливают, а впитывают. Человек, потрогавший зараженную резину, может получить серьезную дозу, так как у яда высокая липофильность, и он охотно переходит из резины в кожу и жир.

— Почему ты говоришь, что газ, скорее всего, амитон? Ты до конца не уверен, что это именно он?

— Как тебе сказать… И так, и не так. Если быть совершенно точным, вещество, которое разъело одежду, имеет в своем составе амитон. Но не только его. Там присутствует еще и целый букет различных компонентов, притом растительного происхождения. А они очень трудно поддаются анализу. Тем более что со временем их формула меняется, они переходят в другое состояние. Но ты особо на эту тему не переживай. Выжил — уже хорошо. Вообще-то амитон является хорошим инсектицидом и акарицидом, но из-за высокой токсичности для теплокровных животных он не нашел широкого применения в сельском хозяйстве…

— Никита, стоп! Не грузи меня своими профессиональными словечками. Я в химии полный профан. Мне все понятно, гран мерси, дружище. С меня столик в кабаке.

— Так и запишем… Учти, у меня хорошая память.

— Кто бы сомневался… — Глеб хохотнул. — В нашей холостяцкой жизни такие события незабываемы. Немного раскручусь с делами, звякну.

— Я всегда готов, как пионер. Пока.

— И тебе не хворать…

«Амитон! Отравляющее боевое вещество! Да-а… Счастлив наш с Федюней Бог, — подумал Глеб с суеверным трепетом. — Еще бы немного, замешкайся мы на секунду-две, — и кранты. Но тамплиеры хороши… Ишь, чего наизобретали».

Чтобы успокоиться, Глеб налил рюмку коньяка, выпил и ткнул пальцем в кнопку на «клаве». Еще один остров… Сколько их было? Сотни. С ума сойти!

Крохотный островок, поросший деревьями и кустарниками. Небольшая крепостца: стены, бастионы. Глеб посмотрел на название укрепления и дату изготовления карты — Нотебург, 1615 год. Картограф был весьма прилежным — он тщательно вырисовал не только каждое строение, но даже заросли орешника возле укреплений. Орешник, орех… Глеб вдруг почувствовал, как внутри словно что-то взорвалось.

Балда! Как можно не понять очевидное! Он быстро совместил контуры чертежа тамплиеров и абрис острова с построенной на нем крепостью Нотебург. Совпадение почти идеальное! Если, конечно, не обращать внимания на некоторые лишние детали — в 1615 году остров по площади был несколько большим. Похоже, уровень Балтийского моря с той поры здорово поднялся.

Конечно же Орешек! Так прежде назывался Нотебург. А нынче это Шлиссельбургская крепость. Почитаем…

Глеб переключился на Интернет:

«…Летом 1293 года на небольшом островке Линнан-Саари у впадения западного рукава реки Вуоксы в Финский залив шведами была построенная каменная крепость Выборг, затем было построено еще несколько крепостей. В течение последующих тридцати лет шли постоянные военные действия между Новгородом и шведами. Новгородцы для защиты своих земель также строили военные укрепления и крепости, среди них была и крепость Орешек, получившая свое имя благодаря названию острова у истока Невы. В 1228 году этот клочок суши впервые упомянут Новгородской летописью, когда новгородцы во время похода на финское племя емь "отступиша в островлец". На островке, площадью 300 на 200 метров (современные измерения) и отстоящем от обоих берегов Невы примерно на 400 метров, можно было удобно укрыться. Этот участок суши, вероятно, издревле использовался для стоянки торговых караванов, остановки и ночевки ратей. Следующая встреча с Ореховым островом вновь в Новгородской летописи: “В лето 6831 (1323 от Р.Х.) ходиша Новгородци с князем Юрием Даниловичем в Неву и поставиша город на усть Невы на Ореховом острову; ту же прiехавше послы великы от Свейского короля и докончаша мир вечный с княземъ и с Новым городом по старои пошлине …”. Новгородская крепость первоначально называлась, как и остров, — Орехов, Ореховец, Ореховый, пока в следующем столетии за ней не закрепилось название Орешек».

«“Орешек” вовсе не потому, что остров якобы похож на орех, как утверждают историки», — подумал Глеб. Просто весь остров в Средние века был в зарослях орешника. Подтверждением тому служит эта карта. И кстати, на чертеже тамплиеров тоже есть какие-то букашки, сотворенные с помощью золотой жилки. Теперь понятно, что это стилизованные изображения лесных орехов. Явное указание на название острова. Как можно было до этого не додуматься?! Тупица!

Обозвав себя нехорошими словами, Глеб вдруг подхватился, подбежал к музыкальному центру, включил танцевальную мелодию и начал отплясывать какой-то дикарский танец. Есть! Эврика! Нашел! Ай, молодца, Тихомиров! Э-ге-ге, хали-гали! Оба-на! Хэппи бёздэй ту ю, хэппи бёздэй ту ю!..

Немного успокоившись, Глеб с удивлением огляделся по сторонам — словно впервые увидел свой кабинет. Ему показалось, что он наполнен розовым туманом, в котором снежинками летали и роились бриллианты, рубины, изумруды и другие драгоценные камни. От этого видения кружилась голова, а в душе разливалась сладкая истома.

Глава 6. Славный город Амстердам, 1564 год

Фернан Пинто и Антонио де Фариа как зачарованные смотрели на приближающийся Амстердам. Красные черепичные крыши города были видны издалека, а крылья многочисленных ветряных мельниц, казалось, разгоняли низкие облака, поэтому ничто не мешало рассмотреть Амстердам во всех подробностях.

Путешественники уже не чаяли добраться до этого славного города (у берегов Фландрии «Ла Маделена» с трудом ушла от двух быстроходных военных кораблей; это точно были не гёзы, но их намерения не сулили испанцам добра) и теперь наслаждались потрясающим зрелищем. Весь залив Зюдерзее полнился судами самых разных размеров и видов — от больших неповоротливых нефов до юрких рыбацких суденышек. Казалось, мореплаватели всего цивилизованного мира столпились у причалов, а многочисленные пестрые флаги на мачтах кораблей навевали мысль, что в Амстердаме начался карнавал.

Амстердам построили в том месте, где река Амстел встречается с рекой Эй. Амстел появилась довольно поздно — в одиннадцатом веке, когда крестьяне, жившие вокруг Утрехта, начали строить дамбы и осушать здесь земли; до этого реку почти нельзя было отличить от окружающих ее болот. В 1270 году местные рыбаки соорудили плотину и шлюз на Амстеле. Залив Зюдерзее был судоходным, и положение маленького поселения, которое прозвали Амстелледаме, оказалось стратегически очень удобным — в тихую, но глубокую бухту могли легко заходить большие рыбачьи лодки и торговые корабли.

В 1317 году произошло присоединение Амстердама к графству Голландия, которое произвел Вильгельм III. Роль этого графства в землях Нидерландов была довольно весомой уже в то время, что подтверждается удачным замужеством дочерей Вильгельма III. Одна стала королевой Англии, другая супругой императора Священной Римской империи.

С этого момента началось бурное развитие Амстердама. К востоку от площади Дам, которая была центром города, построили две гавани: одну — в заливе реки Эй, другую — на реке Амстел. Рост города шел одновременно со строительством прилегающих к гаваням улиц Дамрак и Рокин. В 1306 году был сооружена первая церковь Амстердама — Аудекерк; ее посвятили покровителю города и моряков святому Николаю.

К середине XIV века город с обеих сторон был ограничен укрепленными каналами, которые стали первым кольцом в системе водных путей сообщения. Второе кольцо каналов сложилось к началу XV века, оградив территорию, образовавшуюся за первыми городскими стенами и значительно увеличив площадь города. Новые каналы дали городу дополнительную защиту от внешних врагов. Значение Амстердама как порта сильно возросло к концу XV века, когда Ганзейский союз дал городу право свободной торговли на Балтийском море. Большинство грузовых перевозок по Балтике осуществлялись через Амстердам.

— Издали — премиленький городишко, — сказал Альфонсо Диас. — Не так ли, сеньоры?

Он подошел неслышно, как большой кот, заставив Пинто и де Фариа невольно вздрогнуть.

— Но если познакомиться с ним поближе, то вы заметите, что он весь провонял селедкой, наживой и мошенничеством, — продолжал капитан, словно и не заметив, что рассердил идальго. — В Амстердаме есть лишь одно местечко, которое мне по душе.

— И что оно собой представляет? — поинтересовался Фернан Пинто.

— Это район Де Валлен. Там вас угостят приличной выпивкой, а жрицы любви заставят забыть о тяготах морского путешествия.

— Район портовых шлюх… — с отвращением сказал порядочный семьянин Фернан Пинто.

— Район портовых шлюх? — живо поинтересовался Антонио де Фариа, большой любитель амурных приключений; при этом его глаза загорелись зелеными огоньками, как у мартовского кота.

— Именно так, сеньор, — подтвердил Альфонсо Диас. — Винные погребки там работают круглосуточно, а сеньориты — без выходных.

— Сеньор капитан, надеюсь, вы составите мне компанию, — с надеждой молвил Антонио де Фариа. — Очень хочу сходить на экскурсию в этот замечательный район. Ваша любезность будет щедро оплачена.

— К вашим услугам, сеньор… — Альфонсо Диас поклонился и вернулся к своим обязанностям.

Каравелла «Ла Маделена» причалила. К судну сразу же кинулась толпа, в которой легко было угадать кряжистых портовых грузчиков, намеревавшихся немедленно приступить к своим обязанностям, извозчиков, подряжавшихся за умеренную плату доставить груз по назначению, перекупщиков-евреев, готовых весьма убедительно растолковать купцу, что товары, которые он привез, дрянные и никто их у него не купит, потому как в Амстердаме такого добра полно, но они готовы в убыток себе явить бедолаге милость и приобрести все оптом, естественно, за полцены. А еще там были сводники, зазывавшие матросов в район красных фонарей Де Валлен, мелкие воришки, мошенники, калеки-попрошайки, побывавшие в застенках инквизиции, отставные солдаты и бывалые морские волки без монеты в кармане, которые надеялись на дармовое угощение — давно не видевшие берега матросы были щедры… Пристани Амстердама были котлом, в котором варились все человеческие страсти и пороки, густо замешанные на наживе и приправленные кровью.

Альфонсо Диас в один момент разрушил надежды встречавших «Ла Маделену» амстердамцев. Он приказал вывесить на корме белый вымпел. Людям сведущим этот клочок материи подсказывал, что товара для продажи на судне нет и что каравелла зашла в порт для того, чтобы пополнить припасы. Толпа значительно поредела; остались лишь те, кто надеялся на кружку пива от щедрот команды «Ла Маделены», и упрямые евреи перекупщики. Они подметили, что судно загружено под завязку, и им очень хотелось побеседовать с владельцем груза.

Но тут раздались воинские команды, и на причале появился небольшой отряд испанцев, сопровождавший плешивого монаха-доминиканца. Подхватив полы своих длинных одежд, — чтобы не мешали бежать — евреи бросились врассыпную. За ними последовали и калеки, в памяти которых еще были свежи воспоминания о застенках инквизиции. Лишь солдаты-ветераны и матросы, большей частью бывшие пираты, не торопились очистить причал. Они глухо роптали, а во взглядах, обращенных на испанцев, плескалась ненависть.

Монах поднялся на палубу каравеллы и, смиренно опустив голову, сказал, обращаясь к Альфонсо Диасу, в котором сразу угадал капитана:

— Я рад, что вы благополучно добрались до Амстердама. Господь милостив… Меня зовут отец Игнасио. Если у вас появятся какие-то пожелания или возникнут трудности, обращайтесь ко мне. Мне предписано помогать вам во всех вопросах, которые могут возникнуть в связи с вашей миссией.

Фернан Пинто, стоявший немного поодаль, невольно поразился: каким образом святая инквизиция сумела опередить каравеллу и подготовиться к прибытию «Ла Маделены» в Амстердам?! Он переглянулся с Антонио де Фариа; бывший пират в недоумении поднял брови. Ему тоже показалось невероятной такая прыть отцов-инквизиторов. Мало кто в мире знал, что святая инквизиция (как и Общество) нередко прибегает к голубиной почте. Для этого в монастырях были построены большие голубятни, и крылатые гонцы доставляли донесения тайных агентов, а также разносили приказы Великого инквизитора и генерала Общества Иисуса по всей Европе.

Пожелание пока было лишь одно: встретиться с человеком, который может составить миссии протекцию в Московии. Фернан Пинто уже знал, что иноземцам торговать с Москвой не так-то просто. Увы, Филипп II совершил большую ошибку, когда состоял в браке с английской королевой Марией Тюдор. Своим королевским указом они освятили в 1555 году существование Московской торговой компании, которая захватила почти всю торговлю с Московией.

Великий князь московитов дон Хуан даровал английским купцам право свободного въезда, передвижения и беспошлинной торговли в русских землях, а также подарил им дом в Москве, где они организовали Гостиный двор. Англичане всеми силами препятствовали появлению в Москве купцов из других стран, не гнушаясь подкупом великокняжеских дьяков и подьячих, возводивших на конкурентов-иноземцев напраслину.

Среди купечества бытовала поговорка: «Поехал в Московию по шерсть, а вернулся стриженным». Оболганных купцов нередко обвиняли как иноземных шпионов и, отобрав товары, выгоняли из Московии взашей. Хорошо хоть головы не рубили — дон Хуан понимал важность торговли с другими странами. Поэтому торговать в Москве решались немногие смельчаки. Зато прибыль у них была весьма существенной — не в пример тем, кто боялся иметь дела с Московией и за бесценок отдавал свои товары англичанам…

Фернан Пинто ушел вместе с отцом Игнасио, а де Фариа стал терпеливо дожидаться, пока Альфонсо Диас исполнит все то, что предписано морскими законами капитану судна по прибытии в порт. Он непременно хотел посетить район Де Валлен, чтобы выпить там кружку-другую дженевера[45], о котором был немало наслышан, и пообщаться с местными красотками.

Тем временем Фернан Пинто вышагивал в сопровождении испанских солдат по улицам Амстердама. Видимо, его приняли за очередную жертву инквизиции, потому что со всех сторон он ощущал на себе сочувственные взгляды. А в одной улочке на солдат обрушился град камней, но догнать инсургентов и наказать их испанцы даже не пытались — это были подростки, которые мигом, как горох, рассыпались среди домов, проскальзывая в немыслимо узкие щели, через которые только коты могли пролезть.

Наконец небольшая кавалькада остановилась возле трехэтажного дома с двором, окруженным высоким забором. Судя по внушительному фасаду с фигурами наяд и лепнине, здесь жил богатый негоциант. Их встретил привратник — вооруженный до зубов детина, и отца Игнасио вместе с Фернаном Пинто пропустили во двор; солдаты остались за воротами.

— Отец Игнасио! Какая честь! — воскликнул дородный купчина; в его грубом голосе слышалась явная фальшь, смешанная с душевным трепетом. — Я рад приветствовать вас в моем скромном жилище!

Купец встретил инквизитора и фидалго на пороге, что указывало на великое почтение к гостям.

— Мир дому сему, — вежливо ответствовал монах. — Герр Ламберт! Я привел к вам друга, которому нужно оказать посильную помощь. Церковь будет вам очень признательна, мин герр.

— Всенепременно, святой отец! — с воодушевлением воскликнул голландец; похоже, он мысленно прочитал благодарственную молитву святому покровителю своей семьи — визит инквизитора обычно не сулил богатому негоцианту ничего хорошего. — Сделаю все, что в моих силах! Прошу вас в дом, у меня как раз накрыт стол, отобедаем.

— Премного благодарны, — постным голосом ответил доминиканец. — Однако прошу извинить меня, мин герр, — дела. Мне пора к мессе. Я оставляю вам этого достойного господина. Надеюсь, вы найдете общий язык.

С этими словами монах поклонился и выплыл за ворота. Герр Ламберт облегченно вздохнул и украдкой смахнул пот со лба; слуга широко распахнул дверь, и Фернан Пинто оказался в просторной зале с большим изразцовым камином, стены которой были сплошь увешаны картинами и златоткаными гобеленами.

Сквозь высокие узкие окна с перегородками, делящими окно на квадратики, виднелась зелень сада. Дверцы посудных шкафов напоминали окна на фасаде дома, а по бокам их украшали резные колонны и башенки. Каминная полка была уставлена расписными декоративными тарелками и небольшими скульптурами из белого фаянса. Рядом с картинами висели охотничьи трофеи — головы диких кабанов и оленей, старинные географические карты, оправленные в черные деревянные рамы, — бережное отношение к картам было в генах у потомков отважных мореплавателей.

Посреди залы и впрямь был накрыт стол, который ломился от еды. Видимо, у Маринуса Ламберта (так звали негоцианта) намечался не просто обед, а празднование какого-то события. Пинто почувствовал себя неловко, особенно когда из глубины дома послышался звонкий смех и в залу впорхнули две прелестные девицы, юноша, очень похожий на Ламберта, — видимо, его сын, а за ними вошла чопорная матрона и несколько мужчин, скорее всего, представители купеческого сословия.

— Я представлю вас как испанского купца, с которым веду дела, — шепнул ему на ухо герр Ламберт. — О ваших проблемах поговорим позже.

Фернану Пинто ничего другого не осталось, как согласно кивнуть…

Быстро выяснилось, что герр Ламберт праздновал день совершеннолетия старшей дочери. Она была помолвлена с представителем знатной купеческой фамилии, и Маринус Ламберт с огромным нетерпением дожидался этого дня, потому что замужество дочери сулило объединение с домом зятя, а значит, расширение дела и увеличение доходов семьи.

Против каждого места для гостя лежали столовые приборы — ложка, двузубая вилка, нож, а также стоял серебряный кубок. Еду подавали на широких металлических блюдах. Когда гости сели за стол, слуги внесли кувшины с водой и полотенца, чтобы они могли помыть руки. После этого все приступили к еде. Подносили блюда к столу и прислуживали гостям слуги.

Первым блюдом был жареный олень с острым соусом. Кроме оленя на столе были колбасы из мяса каплуна, жареные бараньи ножки с шафраном, мясо кабана со сливами и изюмом, жареная зайчатина с ароматными травами, домашняя птица, зажаренная на вертеле. И естественно, сельдь во всех видах — соленая, копченая, жареная и под соусом. Спустя какое-то время подали пироги и десерт — финики, яблоки и пирожные. После десерта сильно оживившиеся гости вновь принялись за мясные блюда, приправленные большим количеством пряностей — перцем, толченым мускатным орехом, имбирем и гвоздикой. Все это острое изобилие вызывало большую жажду, и вина текли рекой.

Фернан Пинто больше налегал на еду; он опасался, что выпив лишку, может потерять контроль за своим языком. Все яства были очень вкусными, и вскоре плоский живот фидалго сильно округлился. Почувствовав, что еда уже не лезет в горло, он украдкой мигнул Маринусу Ламберту; негоциант понял этот тайный знак, и они уединились в его кабинете.

Он был обставлен довольно скромно, в строгом голландском стиле: несколько шкафов с книгами, большой стол, пять кресел, обитых кожей, шторы в мелкую клетку, ажурная бронзовая люстра и обитый фигурными железными пластинами массивный шкаф в углу, предназначенный для хранения ценных бумаг и денег. Несколько мрачноватый интерьер кабинета украшало большое зеркало в резной деревянной раме и полки, уставленные статуэтками, декоративными блюдами, дорогими чеканными кубками и застеленные белыми кружевными салфетками.

Фидалго рассказал голландцу, что желает наладить торговые отношения с Москвой и просит у опытного, всеми уважаемого негоцианта, который давно торгует с русскими, содействия в этом деле. Уговаривать Маринуса Ламберта не пришлось. Еще бы: когда просит святая инквизиция, отказ для него мог значить лишь одно — костер и конфискацию имущества…

— Герр Пинто, — сказал Ламберт, — у меня есть человек, который будет служить вам проводником в купеческом мире Московии. Он знает языки, сведущ в торговом деле и имеет связи среди бояр и дьяков великого князя Московского. Только вам придется взять его на содержание и выплатить заранее оговоренные комиссионные.

— Это само собой понятно, — легко согласился Фернан Пинто; все равно деньги он будет платить не свои. — Когда я могу встретиться с ним, чтобы заключить договор и наметить день отплытия из Амстердама?

— Думаю, вам придется подождать дня три-четыре. Он сейчас в поездке, но уже возвращается. Когда этот человек будет в Амстердаме, я пришлю его на ваше судно. Так что пока можете спокойно отдыхать.

— Благодарю вас, герр Ламберт. В том числе и за обед. Все было удивительно вкусно. А теперь позвольте откланяться. Извините — мне пора.

— Ну, если так… — Негоциант развел руками. — Понимаю, понимаю — дело превыше всего…

На том они и расстались. Проводив гостя, Маринус Ламберт некоторое время в задумчивости созерцал пару голубков, воркующих под крышей, а затем решительно направился в свой кабинет. Там он написал несколько слов на клочке бумаги, упрятал его в небольшой футлярчик и приказал слуге позвать посыльного. Вскоре юркий паренек в дорожном плаще, под которым был спрятан целый оружейный арсенал, весело насвистывая, выехал на пегом коньке из ворот купеческого дома и направился в сторону городских ворот.

А что же Антонио де Фариа? Он дождался своего часа. Отдав последние указания, Альфонсо Диас быстро переоделся и предстал перед бывшим пиратом в одежде голландского дворянина: доверху застегнутый приталенный кафтан темно-синего цвета и фреза — плоский неширокий крахмальный воротник. В Нидерландах придерживались преимущественно французской моды, в которой ощущалось влияние бургундского двора. Испанская мода приживалась с большим трудом даже среди высшего сословия, не говоря уже о простом народе.

— Вам, сеньор, тоже не мешало бы переодеться. И лучше будет, если нас примут за венецианцев. Понимаете ли, здесь испанцев… мягко говоря, несколько недолюбливают. Особенно в том районе, который вы желаете посетить.

— Еще чего! — воскликнул де Фариа. — Никто не может указывать мне, что нужно носить, а что нет! Тем более, какие-то нидерландцы. В Китае меня даже придворные грозного мандарина не заставили надеть церемониальный халат. Испания — владычица морей! И этим все сказано.

— Что ж, воля ваша… — Диас пожал плечами. — В Нидерландах многие одеты по испанской моде, так что, думаю, вы не будете на их фоне сильно выделяться. Но, по крайней мере, держите язык за зубами. А шпагу поближе к руке.

— Ну, это и так понятно. Все притоны мира на одно лицо. Зазевался — и ты уже на небесах…

До XV века власти Амстердама пытались оградить добропорядочных горожан от проституток и не позволяли им входить в стены города. Однако спустя какое-то время для жриц любви все же был выделен свой район — Де Валлен, где с XIV века заправляли моряки. Поскольку в поисках продажной любви моряки нередко пугали на улицах добропорядочных горожанок, проститутки решили выделить себя из общей массы женщин красными фонарями, которыми они освещали свой путь. Красные фонари были столь удобны в качестве своеобразного указателя и в качестве маскировки внешних недостатков проституток, что их начали использовать повсеместно, а Де Валлен получил название района Красных Фонарей.

Со временем женщины легкого поведения начали плавно перемещаться с улиц Амстердама в стены домов, где выставляли себя на продажу прямо из окон. Это было заметно проще и удобнее — не нужно скитаться и мерзнуть на улицах, а потом еще и искать укромное местечко.

Несмотря на то что нормы морали стали заметно строже относительно прошлых веков, торговля телом все равно не становилась менее бойкой. Испанцы, пришедшие к власти в Нидерландах, объявили совместно с протестантской церковью проституцию страшным грехом перед небом и преступлением перед людьми… и начали сами выступать сутенерами. По закону притоны могла содержать и контролировать только городская стража, поэтому официальные заведения подобного типа функционировали лишь в нескольких местах — на улицах Пейп и Халстиг. Остальные публичные дома были взяты под арест, а проститутки штрафовались.

Городские власти Амстердама ничего не имели против подобного ведения дел. Они считали, что это достаточно выгодно для города и для контроля порядка в нем. Кроме того, добропорядочным горожанкам уже не стоило бояться дурного влияния на своих дочерей и насилия к ним со стороны заезжих моряков. Однако городская и религиозная власть Амстердама поставили ряд условий в отношении проституток и их клиентов: проститутки не имели права на замужество, а женатым мужчинам запрещалось посещать публичные дома. И конечно же все эти правила были скорее исключением из общей нормы; по крайней мере в отношении мужчин. Жизнь, как обычно, внесла коррективы в благие намерения власть имущих.

Антонио де Фариа шел по улицам Амстердама и дивился архитектуре строений. Альфонсо Диас, который не раз бывал в этом городе, объяснил ему, что при строительстве домов на каналах должны были соблюдаться жесткие ограничения, несмотря на несметные богатства владельцев. Дома лепились друг к другу, как ласточкины гнезда, а их фасады смотрелись неправдоподобно узкими. Зато в глубину все строения были сильно вытянуты и напоминали портовые склады в Севилье. Городской магистрат ограничил и расцветку домов. Они были темно-красными, черными и серыми, а двери — только темно-зелеными.

Два нижних этажа строений имели огромные окна, а верхние этажи — маленькие. Это было связано с тем, что на нижних этажах жили, а на верхних хранили товары. Кроме того, дома, как правило, были наклонены в сторону канала, и вовсе не оттого, что их клонило от старости. Просто товары на верхние — складские — этажи втягивали через окна на веревках, и чтобы не портить во время таких работ красоту фасада, дома строили с наклоном на внешнюю сторону.

— Чудны дела твои, Господи, — сказал Антонио де Фариа, проходя мимо одного из таких домов. — Того и гляди рухнет.

— Все когда-нибудь рухнет, — буркнул Альфонсо Диас.

Он шел и нервно оглядывался. В прошлый приезд капитану «Ла Маделены» пришлось поупражняться в фехтовании с портовым сбродом, и теперь он с трепетом ожидал, что может встретить кого-нибудь из тех, кому он испортил шкуру. Ему вовсе не хотелось закончить жизнь на амстердамской брусчатке, тем более, что впереди его ждала хорошая прибыль и новые торговые горизонты. Проходя мимо Аудекерк, он истово перекрестился и мысленно попросил святого Николаса посодействовать в дальнейшем плавании.

За многовековую историю существования Амстердама у города сменилось много святых покровителей, но главным всегда оставался Синтерклаас — святой Николас. Этот святой прославился в IV веке. Как рассказывала легенда, он спас от страшной участи трех мальчиков, которых злой трактирщик хотел замариновать и посадил для этого в бочку с рассолом. С тех пор за святым Николаем и закрепилась репутация великого защитника маленьких детей. Кроме того, амстердамцы были привязаны к своему святому еще и за то, что он усмиряет бури, покровительствует рыбакам и торговле.

Первым делом решили посетить винный погребок. Пока два жуира добирались до района Ла Валлен, их начала мучить жажда и примитивная мужская зависть: встречные морячки, покидавшие юдоль пьянства и разврата, выписывали по брусчатке такие кренделя, что приходилось прижиматься к стенам домов, дабы случайно не оказаться на пути какой-нибудь развеселой компании. Ни Диасу, ни де Фариа не хотелось ввязываться в драку по столь ничтожному поводу.

Винный погребок оказался просторным и относительно чистым, хотя его вид снаружи совсем не предполагал присутствие гигиены даже в ничтожных количествах: обшарпанные стены, подслеповатые, давно не мытые оконца, хлипкая дверь, державшаяся на честном слове, грязные ступени, ведущие вниз (питейное заведение располагалось в полуподвале) и ржавая вывеска над входом. Она была изготовлена из металла и изображала кота, который держал в зубах толстую рыбину, весьма отдаленно похожую на сельдь. Погребок так и назывался — «Кот и селедка».

Обстановка погребка поражала пуританской скромностью — длинные дубовые столы, лавки, на стенах — кованые подсвечники и стойка, составленная из больших винных бочек. Потолок поддерживали массивные балки, почерневшие от времени, а пол был посыпан опилками, благо такого добра хватало — пилы на амстердамских верфях работали с раннего утра и до позднего вечера.

Климат в Нидерландах был мягким, а в Амстердаме — тем более. Зимы почти не было, и хозяин погребка решил не тратиться на такую роскошь, как отопление, то есть на сооружение камина. Ведь дрова, а тем более, древесный уголь, стоили немалых денег. Если на дворе становилось совсем уж холодно, то в стенных нишах устанавливались жаровни с тлеющими угольями.

Испанцы заказали себе дженевер, о котором Антонио де Фариа поведали пираты, промышлявшие в Северном море, и которых судьба неизвестно каким образом занесла на Гоа. Обильная закуска в погребке, как в тавернах и харчевнях, не полагалась — только сельдь в разных видах. Альфонсо Диас оказался прав — весь город был пропитан селедочным духом.

Погребок полнился моряками. Кого здесь только не было! Морские волки разных народов и национальностей, которые в это смутное время нередко сражались друг с другом, адепты разных религий и верований, разговаривающие на многих языках, тем не менее проявляли удивительную солидарность, когда дело касалось выпивки. В винном погребке царил дух морского братства и единения, невозможный при иных обстоятельствах.

Конечно, мир и благодать в погребке в любое время могла нарушить пьяная ссора, и тогда в ход шли не только кулаки, но и холодное оружие, однако это были всего лишь неприятные эпизоды, которые тушились всем сообществом, не давая пролиться большой крови.

— А что, вполне приличный напиток, — громко сказал Антонио де Фариа по-испански, когда ему принесли третью кружку дженевера.

До этого гуляки с «Ла Маделены» вели себя тихо и разговаривали вполголоса, притом на скверном немецком, который был в ходу среди нидерландцев. На этом настоял Альфонсо Диас.

— Тише! — зашипел на него капитан «Ла Маделены». — Говорите по-немецки!

— Послушайте, сеньор капитан, я уже язык сломал на этом собачьем лае. Мы кого-то боимся? Или мы находимся не в провинции Испании? Какого дьявола я должен склоняться перед этими пожирателями сельди?!

Антонио де Фариа явно нарывался на неприятности. Дженевер, несмотря на то, что не был сильно крепким, ударил ему в голову, и в идальго проснулся дух пирата и дебошира. Но ему не хотелось ссориться с Диасом, и он все же последовал его совету.

Тем не менее их диалог был услышан. Сидевшая за соседним столом компания притихла и обратила свои суровые взоры на испанцев. Но свою беду, Альфонсо Диас и Антонио де Фариа расположились рядом с инсургентами. Это были горожане, которые намеревались примкнуть к так называемым диким, или лесным гёзам. Голландцы были прирожденными моряками, но кораблей на всех не хватало, и многие стали уходить леса, спасаясь от преследований испанской стражи и инквизиции.

В компании находился и проповедник — костистый мужчина преклонных лет с лицом аскета и фанатичным огнем в глубокопосаженных глазах. По Нидерландам много ходило таких проповедников-краснобаев. В своих пламенных речах они бичевали распущенность и невежество католического духовенства, призывали реформировать церковь, обуздать испанскую тиранию и уничтожить ненавистную инквизицию. А заодно исполняли роль вербовщиков, подсказывая людям, куда нужно идти, чтобы примкнуть к отряду лесных гёзов.

— Испанцы, — коротко констатировал проповедник.

— Похоже, шпионы инквизиции, — добавил один из инсургентов.

— Собаки! — сказал еще кто-то.

Будущие гёзы переглянулись и поняли друг друга без слов…

Антонио де Фариа покидал винный погребок в прекрасном расположении духа. В конце концов он смирился с тем, что ему пришлось разговаривать на чужом языке. И даже начал напевать какую-то скабрезную песенку по-немецки; похоже, из репертуара морских разбойников.

Уже начало темнеть, и гуляки решили, что пора навестить «прекрасных дам». Они шли по улице Пейп, углубляясь в квартал с нехорошей репутацией. Кроме того, что в нем творилось сплошное непотребство, район Ла Валлен отличался еще и отвратительными запахами.

Впрочем, в Европе дурным запахом в те времена нельзя было удивить никого. Улицы городов — даже с виду таких чистых, как Амстердам, воняли мочой, гниющим деревом, крысиным пометом, бараньим жиром; из каминов словно из преисподней несло серой, а мимо бойни хоть не проходи, потому что ее отвратительный запах человека непривычного мог просто сбить с ног. Вонь витала над реками, площадями, в церквях, под мостами и во дворцах. Крестьянин вонял, как и священник, ученик ремесленника — как жена мастера, дурно пахло все дворянство, и даже от короля несло, как от дикого животного. Не помогали никакие ароматические средства и притирания, самые дорогие и изысканные, поэтому и от королевы несло так, будто под ее широкими юбками спряталась старая коза.

Тем не менее идальго и капитан не обращали на запахи никакого внимания. Для них они были как приправа к блюду, пахнущая мускусом. Немало походившие по морям, оба хорошо знали, что такое настоящая вонь. Когда матросы не моются неделями, в бочках начинает гнить солонина, а вода — зацветать, от запахов разложения и грязных тел хочется броситься в море и уплыть к ближайшему острову.

Отойти далеко от «Кота и селедки» им не дали. С десяток темных фигур в капюшонах преградили испанцам дорогу. Антонио де Фариа поначалу подумал, что это слуги святой инквизиции, но клич «Бей испанцев!» быстро вернул его на грешную землю. Нападавшие были вооружены в основном дубьем, и только несколько человек имели холодное оружие — ножи и короткие морские сабли.

Антонио де Фариа мигом протрезвел. Такие резкие переходы от состояния опьянения к готовности драться до последнего ему были хорошо знакомы. Пьянка была бичом пиратов. Каждую удачу они обмывали, притом напиваясь до беспамятства, и нередко охотники за морскими разбойниками брали их буквально голыми руками. Поэтому де Фариа выработал в себе инстинкт повышенной опасности, который не раз выручал его из сложных ситуаций. Несколько мгновений огромной концентрации всех внутренних сил, и пират становился трезв как стеклышко. Этому способу идальго научился у одного китайца-раба, за что потом Антонио де Фариа благородно отпустил его на свободу.

Идальго ударил, как змея, — молниеносно и неотвратимо. Он интуитивно выбрал самого опасного противника, у которого была сабля. Голландец охнул, схватился за раненый бок и упал.

Альфонсо Диас тоже обнажил шпагу, но он был менее ловок, чем Антонио де Фариа, и вскоре его начали теснить. Самое удивительно заключалось в том, что схватка проходила без особого шума; раздавался лишь звон и скрежет клинков, но никаких криков, тем более воплей слышно не было. Даже раненые только тихо стонали и старались убраться из-под ног дерущихся, отползти в сторону. И нападавшие инсургенты, и испанцы не хотели привлекать внимание стражи, потому что за драку им светил подземный каземат.

Схватка длилась недолго. Убедившись, что их противники весьма искушены во владении холодным оружием и что они им не по зубам, инсургенты разом отступили и бросились врассыпную. Только один из них, самый крепкий, — видимо, бывалый моряк — не захотел покидать поле боя. Он дрался весьма искусно, и в какой-то момент его тяжелый кутласс[46]выбил шпагу из рук Альфонсо Диаса будто она была легкой тростинкой.

Торжествующе рассмеявшись, инсургент замахнулся для последнего, смертельного удара, но неожиданно икнул и застыл словно изваяние. Диас, уже мысленно попрощавшийся с жизнью, увидел, что из груди противника торчит острие шпаги. Ничего не понимая, капитан беспомощно оглянулся на Антонио де Фариа, который в этот момент пинком под зад отправил последнего из нападавших в водосток. Пират забавлялся; он был в своей стихии и искренне радовался возможности хорошо размяться.

«Но кто же тогда мой спаситель?» — подумал Альфонсо Диас, совсем сбитый с толку. Ответ пришел незамедлительно. Человек, стоявший позади инсургента, выдернул шпагу, и тот упал. При неярком свете масляного фонаря, который освещал вход в чей-то дом, Диас увидел лицо… Педро Гонсалеса!

— Вы не ранены, сеньор капитан? — заботливо спросил боцман.

— М-м… Н-нет… — с трудом ворочая языком, ответил Альфонсо Диас.

Как Педро Гонсалес оказался на этой улице?! Ведь он должен быть на судне! Альфонсо Диас оставил его вместо себя.

— А, боцман… — Подошел Антонио де Фариа. — Вовремя. Эти портовые крысы нападают только скопом. Но мы хорошо их отделали. Жаль, что некоторые удрали. Можно было продолжать потеху. Трусливые мерзавцы! Не дали возможности повеселиться, как следует.

— Возвращаемся на судно, — сухо сказал Альфонсо Диас. — Увольнение отменяется.

Удивительно, но де Фариа спорить не стал. Мало того, поддержал Диаса.

— Верное решение, капитан, — с одобрением сказал идальго, вытирая клинок шпаги о труп поверженного инсургента. — Не стоит испытывать судьбу. Эти негодяи могут вернуться с подкреплением. А красотки подождут… до следующего раза.

Альфонсо Диас наконец полностью собрался с мыслями и резко спросил Педро Гонсалеса:

— Ты как здесь оказался? Или приказ капитана для тебя уже не закон?

— Закон. — Педро Гонсалес угодливо осклабился. — Простите меня, сеньор капитан. Мне захотелось немного прогуляться. Иду я и вижу, что на вас напали…

— Нам это уже известно, — перебил его Альфонсо Диас. — Еще раз подобное случится, спишу тебя на берег. В любом порту. Без выходного пособия. Пошел прочь!

— Слушаюсь, сеньор капитан!

Боцман исчез в темноте кривой улочки, ушел по направлению к порту. Идальго и капитан переглянулись, и Антонио де Фариа сказал, загадочно улыбнувшись:

— Однако шустрый у вас боцман, сеньор Диас. Ловко он проткнул этого увальня. — Де Фариа кивнул в сторону поверженного голландца. — Кстати, вы могли бы боцмана поблагодарить…

— Поблагодарю. Можете не сомневаться. Всему свое время, — чеканными фразами ответил Альфонсо Диас.

В его голосе прозвучало нечто такое, отчего у прожженного авантюриста холодок пробежал по спине. Он пристально посмотрел на капитана «Ла Маделены», хмыкнул, вложил шпагу в ножны, и они последовали за Педро Гонсалесом…

* * *

Однако вернемся к негоцианту Маринусу Ламберту. Почтенный отец семейства, несмотря на обильный ужин и хорошую компанию, вопреки обыкновению, спал плохо — часто просыпался, ворочался, несколько раз вставал и даже выходил в сад. Из головы у него не выходил визит инквизитора отца Игнасия и испанца, который представился купцом. Но герр Ламбер был весьма неглупым человеком и сразу понял, что сеньор Пинто не тот, за кого себя выдает.

Конечно, все купцы были в какой-то мере разбойниками. По молодости, когда он пытался сколотить первый капитал, и сам Маринус Ламберт грешил: подбирал все, что плохо лежало; в том числе не гнушался нападать и на суда иноземных купцов, которые плыли без надлежащей охраны. Но сеньор Пинто был птицей куда более высокого полета. Один его взгляд чего стоил. Когда Ламберт заглянул ему в глаза, купцу сразу захотелось достать кошелек. Похоже, шпага этому испанцу гораздо привычней, нежели гусиное перо и конторская книга.

Едва дождавшись утра, герр Ламберт отказался от завтрака, сел на коня и в сопровождении двух вооруженных слуг отправился за город, в поместье графа Эгмонта. Это к нему он вчера отправил посыльного, который вернулся с согласием графа на срочную аудиенцию.

Граф Ламораль Эгмонт был сама любезность. Он знал, что Маринус Ламберт очень богат и пользуется большим авторитетом среди нидерландского купечества. Это для графа было главным. Он и принц Вильгельм Оранский затевали смуту — хотели изгнать испанцев из Нидерландов — и помощь гильдии негоциантов была неоценимой.

Ламораль был сыном и наследником графа Яана IV Эгмонта, представителя знатнейшего рода Эгмонтов. Его мать, Франсуаза Люксембургская, будучи одной из последних в роде Люксембургов, передала сыну права на графство Гавере во Фландрии. Ламораль вырос и получил военное образование при дворе Карла V. В 1542 году он унаследовал владения покойного брата Карла, а в 1544 году женился на пфальцграфине Сабине из рода Виттельсбахов, которая родила ему двенадцать детей. В том же году граф Ламораль Эгмонт стал рыцарем ордена Золотого руна.

В рядах испанской армии Ламораль Эгмонт участвовал в победных сражениях при Сан-Квентине в 1557 году и спустя год — в Гравелине, где командовал испанскими силами. А в 1559 году графа Эгмонта назначили штатгальтером Фландрии и Артуа. Граф был молод — недавно ему исполнилось тридцать восемь лет. Мало кто знал, что предводитель морских гёзов Гийом де ля Марк был его родственником и ближайшим сподвижником.

Штатгальтер слушал Маринуса Ламберта с огромным вниманием. Ему вдруг пришла в голову мысль, что король Филипп, дабы подавить смуту в нидерландских провинциях, намеревается заполучить в союзники великого князя Московии Иоанна Васильевича. Тогда Нидерландам свободы не видать. Против двух таких сильных врагов гёзам не выстоять. Похоже, испанцы, выдающие себя за купцов, тайные послы Филиппа. А иначе как можно оценить помощь, оказанную им инквизиторами? Видимо, эта миссия должна прощупать намерения великого князя Московского, чтобы следующее посольство уже было обставлено с подобающей случаю торжественностью и пышностью.

— …Московия слишком лакомый кусок, чтобы на него зарились еще и испанцы. Нам достаточно соперничества с англичанами в торговле с русскими, — взволнованно говорил Маринус Ламберт.

Купец заботился о своем, кровном. Для него главным были барыши, и его страшил призрак упущенной выгоды. Граф Эгмонт даже поморщился, слушая его доводы. Торговля — дело важное, никто не спорит, но гораздо важнее не дать возможности Испании и Москве объединить усилия и окончательно подмять под себя Нидерланды. Король Филипп — жадная и хитрая бестия. Он вполне может уступить Иоанну Васильевичу какую-то малость, — например, беспошлинную торговлю на Балтике и в Северном море, чтобы забрать себе кусок пожирней. У испанцев сильный флот, а у московитов — армия. Против такого союза не устоит никто, даже Англия.

— Мы найдем нужного человека, который будет сопровождать испанцев в Москву, — сказал граф Эгмонт, когда герр Ламберт закончил свою пламенную речь. — Да, да, я не сомневаюсь, что у вас уже есть кандидатура, но в данном случае нужен не просто купец. Он должен узнать планы короля Филиппа. А это, согласитесь, весьма опасное и специфичное занятие. Что касается связей в Московии, то вы его просветите на сей счет и дайте верительные грамоты к нужным людям.

— Но ведь этот человек вряд ли в достаточной мере посвящен в хитрости купеческого дела…

— Вы так думаете? — Граф Эгмонт тонко улыбнулся. — Смею вас уверить, герр Ламберт, что в этом вопросе он может дать фору многим нашим купцам. Впрочем, вы скоро убедитесь, что я не преувеличиваю.

На этом аудиенция подошла к концу — граф Эгмонт куда-то торопился. Маринус Ламберт возвращался домой, несколько смущенный таким поворотом событий. Он надеялся послать в Московию одного из своих помощников, чтобы тот кроме слежки за испанцами заключил несколько торговых сделок, а теперь выходило, что граф Эгмонт ловким маневром перехватил у него инициативу и снимет пенки с той информации, которую принес ему Ламберт.

Как бы в унисон с невеселыми мыслями купца где-то ударил колокол, и его голос почему-то показался Маринусу Ламберту похоронным звоном.

Глава 7. Москва, ноябрь 1565 года

Фернан Пинто писал путевые заметки:

«…Двадцать восьмого июля мы вышли на берег Святого Николая. Здесь стоит небольшой монастырь, в котором живут монахи. Он весь выстроен из дерева. Монахи одеты в черные капоры, их церковь красива, но переполнена нарисованными образами и восковыми свечами. Дома их низки, с маленькими комнатками. Живут монахи отдельно, едят вместе, не учены, писать умеют, но никогда не поучают, в церкви торжественны, молятся долго.

Река, впадающая тут в море, называется Двиной; она очень велика, но с отмелями. На ней стоят Холмогоры и много красивеньких деревень с пастбищами, пашнями и водой. До Холмогор сто верст. В Холмогорах мы прождали три недели. Нам не позволяли ехать прежде, чем царь не узнает о нашем прибытии. Царь назначил одного дворянина встретить и проводить нас и наблюдать за доставкой нам провизии и всего нужного за его счет. Мяса и напитков отпускалось ежедневно на два рубля. А еще нам дали сто телег с лошадьми для перевозки товаров.

Холмогоры — небольшой город, весь построенный из дерева, не обнесенный стеной, с разбросанными в беспорядке домами. Население по манерам грубое, одевается крайне просто, за исключением праздников и свадебных дней. Жители, находя выгодным торговлю с англичанами, очень внимательны к ним. В этом городе англичане имеют собственную землю, пожалованную царем, и много хороших домов с конторами для собственного удобства».

Пинто писал, забыв о времени. Для него оно просто остановилось — слишком много новых впечатлений и наблюдений нужно было перенести на бумагу, чтобы ничто не забылось.

«В Москву мы приехали в начале октября. Москва — большой город; много домов деревянных, но есть и каменные. Почти при всех домах имеются свои сады, что придает городу живописный вид. В каждом квартале есть отдельная церковь благородной архитектуры. По главной части города протекает речка по имени Неглинная, на которой стоит множество мельниц. Царь живет в обширном и чистом Кремле, обнесенном высокой четырехугольною стеной из кирпича. Говорят, что стена эта толщиною в восемнадцать футов[47], но я не верю этому, она не кажется такой. Впрочем, этого не знает никто, так как ни один иностранец не допускается к осмотру стен.

По одну сторону Кремля проходит ров, по другую — река, называемая Москвой; она течет в Татарию и в Каспийское море. С северной стороны расположен нижний город; он также окружен кирпичными стенами и примыкает к стенам Кремля, который расположен на холме, имеющем около двух миль[48]в окружности. В его стенах шестнадцать ворот и столько же башен. Царский дворец отделен от остальной части Кремля длинной стеной. Все московские крепостные сооружения хорошо снабжены всевозможной артиллерией.

В Кремле находятся церкви, каменные и деревянные, с круглыми позолоченными куполами. На церковных дверях и внутри церквей — образа, покрытые золотом. Главные рынки тоже расположены в Кремле; для различных предметов разные рынки, всякое ремесло — само по себе. Зимой бывает большой рынок вне Кремля, на льду реки, где продается хлеб, глиняная посуда, ушаты, сани и прочее».

Фидалго отложил перо, выпил кубок вина и продолжил:

«Поначалу все складывалось как нельзя лучше. Спустя две недели после приезда в Москву старший подьячий посольского приказа, ведающий дела иностранцев, известил меня, что великому князю угодно, чтобы посольство Гишпании явилось к Его Величеству с грамотами короля. Я был очень доволен этим, и мы тщательно приготовились к приему. Мы — это я сам, Антонио де Фариа, и нидерландский купец-толмач Мартин Тромп. Когда великий князь (по-русски его звали Иоанн Васильевич) занял свое место, подьячий пришел за нами во внешние покои, где сидели сто или больше дворян, все в роскошном золотом платье; оттуда мы прошли в зал совета, где сидел сам великий князь со своею знатью, которая составляла великолепную свиту.

Они сидели вдоль стен комнаты на возвышении, но так, что сам великий князь сидел много выше их на троне и в царской короне на голове. Трон великого князя возвышался над полом на две ступеньки, и его убранство очень выделялось среди прочих блеском и великолепием. Вотканные драгоценные камни с удивительным искусством украшали его золотую одежду, а с плеч спускался плащ, сделанный таким же образом. Каждый палец украшали по два-три перстня с оправленными в них большими драгоценными камнями. Был у него и серебряный посох, похожий на епископский жезл, отделанный золотом и драгоценными камнями. Мягкие сапоги, загнутые наподобие клюва, также были украшены драгоценными камнями. На нем были две цепи, состоящие из чередующихся золотых шариков и больших драгоценных камней. Одна спускалась на грудь, а на другой, более короткой, висел золотой крест, длиной в ладонь, шириной в два пальца.

Перед великим князем стояли канцлер и секретарь. Когда поклонился великому князю и подал канцлеру свои грамоты, Иоанн Васильевич обратился ко мне с приветствием и спросил меня о здоровье короля, моего государя. Я ответил, что при моем отъезде король находился в добром здоровье, чего и государю Московскому желает (к сожалению, пришлось врать; король Филипп нас не принял и ничего такого не говорил).

После этого царь пригласил меня к обеду. Мое приношение — подарки короля Филиппа — канцлер представил его милости с непокрытой головой (до того все они были в шапках).

Первым подарком был массивный серебряный крест, украшенный великолепной чеканкой; в него вделали часть святого креста, на котором был распят Христос. Вторым было Евангелие, красиво изданное и украшенное, третьим — десять молитвенных шариков из драгоценных камней, оправленных золотом. Четвертым был хрустальный кубок, отделанный по краям золотом. И последним подарком была персидская сабля из стали «дамаск», с великолепными ножнами из черного дерева; их украшали золотые накладки и драгоценные каменья. Как мне показалось, сабля больше всего пришлась по душе великому князю.

Когда его милость получил мои грамоты, мне предложили удалиться. Мне было сказано, что я не могу сам обращаться к великому князю, а только отвечать ему. Итак, я удалился в комнату, где находился подьячий, и оставался там больше двух часов. Затем снова пришли за мной и повели меня в другую палату, называемую “Золотой”.

Палата была невелика. Стол, уставленный золотой посудой, был накрыт скатертью; на конце его сидел маршал с небольшим белым жезлом в руке. На другой стороне палаты стоял поставец с посудой. Отсюда я прошел в обеденную палату, где великий князь сидел не в торжественном наряде, а в серебряном одеянии с царской короной на голове. Корона была прекрасной работы. Ее изобильно украшали драгоценные каменья, а на верху короны был закреплен рубин величиной с большой боб. Корона была подбита прекрасным черным соболем, стоящим, как говорили, сорок рублей[49]. Великий князь сидел на кресле, поставленном довольно высоко. Около него не было никого, все находились в некотором отдалении.

Длинные столы были накрыты вдоль стен палаты; они были заполнены теми, кого великий князь пригласил к обеду. Все приглашенные были в белых одеждах. Посередине палаты стоял поставец для посуды, полный золотых кубков, среди которых стояли четыре чудесных жбана, или кружки, как их здесь называют. У поставца стояли два дворянина с салфетками на плечах; каждый из них держал в руках золотую чашу, украшенную жемчугом и драгоценными камнями. Это были личные чаши великого князя; когда у него появлялось желание, он выпивал их одним духом.

Что касается яств, предлагаемых великому князю, то они подавались без всякого порядка, но сервировка стола была очень богата. Все подавалось на золоте и не только ему самому, но и всем нам, блюда были массивными, а кубки тоже золотыми. Число обедавших в этот день я насчитал около двухсот человек. Прислуживавшие дворяне были все в золотых платьях и служили царю в шапках.

Прежде чем подали яства, великий князь послал каждому большой ломоть хлеба, причем разносивший называл каждого, кому посылалось, громко по имени, и говорил: “Иоанн Васильевич, царь Русский и великий князь Московский, жалует тебя хлебом”. При этом все должны были вставать и стоять, пока произносились эти слова. После этого церемониала внесли царское угощение из лебедей, нарезанных кусками; каждый лебедь был на отдельном блюде. Великий князь разослал куски приглашенным на обед так же, как хлеб, и подающий говорит те же слова, что и раньше. Затем Иоанн Васильевич начал рассылать напитки, и снова все слушали его стоя. Когда обед закончился, мы отправились к себе; это было во втором часу ночи…»

Дверь помещения, в котором находился Фернан Пинто, неожиданно отворилась, и на пороге встал Антонио де Фариа. Он был весь заиндевевший и дрожал от холода. Морозный воздух из неотапливаемых сеней потоком хлынул в комнату, вмиг заполнив ее от пола до потолка, и фидалго крикнул:

— Закрывай быстрее дверь! Бр-р-р… — Он зябко повел плечами.

— Если существует ад, то, по-моему, там стоят не котлы со смолой, под которыми жарко пылают дрова, а лютует мороз, — сказал Антонио де Фариа, приклеившись к печке. — О-ох, хорошо… Как эти русские выживают в таком аду?! Еще середина ноября, а лед на реке не просто замерз, он трещит от мороза. Но московитам все нипочем. Гулянки устраивают, строят крепости из снега, катаются на санках, шуты, и дети в сугробах кувыркаются, а в торговых рядах людей полным-полно.

В прошлом веке торговый люд, как русский, так и иноземный, съезжался в Великий Посад. Его центр располагался возле большого моста, к которому вели две улицы — Ильинка и Варварка. Приезжие гости вели торговлю сами или продавали товар оптом московским купцам. Вся прибрежная территория, так же, как и местность к востоку от Кремля, была обширным торговым и ремесленным центром Москвы. Здесь находились Нижние, Средние, Верхние торговые ряды и множество отдельных лавок.

В 1493 году, после очередного большого пожара, из Кремля выселили торговавших там раньше купцов. Они обосновались на площади перед Кремлем и на прилегающих к нему улицах. Самая крупная торговля сосредоточилась на перекрестках улиц, так называемых «крестцах». Гостиный двор на Ильинском крестце возник в начале XVI века. Поначалу он был деревянным. При матери Ивана Грозного, Елене Глинской, значительную часть Великого Посада обнесли каменной стеной и примкнувшую к Кремлю территорию стали называть Китай-городом. Значительную часть китайгородских строений составили торговые здания. Деревянный Гостиный двор на Ильинском крестце заменили каменным уже при нынешнем великом князе Московском Иоанне Васильевиче.

Обычно все иностранные купцы жили в Гостином дворе, расположенном на Ильинском крестце. Кроме того, они держали в Гостином дворе свои лавки, хранили товар. Но испанцев не стали селить в Гостином дворе. Все-таки статус у «гишпанских» (как их называли московиты) купцов в какой-то мере был посольским, хотя и с урезанными полномочиями. Им выделили отдельный дом. А в нем была изразцовая печка — для Москвы той поры диковинка. Фернан Пинто узнал, что этот дом принадлежал какому-то иностранцу, который то ли отбыл на родину, то ли ему отрубили голову за какие-то прегрешения перед великим князем.

— Как ты пьешь эту дрянь? — спросил де Фариа, понюхав кувшин, в котором осталось немного вина. — Русские мёды гораздо приятней на вкус. И хмельного в них побольше.

Вино испанцам и впрямь выдавали не ахти какое. Им по-прежнему полагался корм от государевой казны, но подьячий, занимавшийся поставками съестного и хмельного пития для «гишпанской» миссии, явно был мошенником и вором, потому что продукты часто привозили несвежие и в меньшем количестве, чем требовалось, а уж вино и вовсе оказалось ренским — дешевой немецкой кислятиной, хотя в списках значилось как романея[50].

Антонио де Фариа возмущался и хотел было пожаловаться на подьячего в Посольский приказ, но Фернан Пинто вовремя остановил его. Незачем наживать лишних врагов. К тому же вороватый подьячий оказался весьма полезным осведомителем. За то, что испанцы закрывали глаза на его «художества», он готов был поделиться с ними самыми свежими новостями и сплетнями. Иногда это были даже государевы тайны, за которые ему могли снести голову. Но уж больно любил подьячий звонкую монету, которой расплачивался с ним Фернан Пинто, — в качестве подношения и в знак большого уважения к его высокой должности.

— Перестань травить себя этой гадостью. — Антонио де Фариа достал из сумы, которая висела через плечо, сулею зеленого стекла. — Испей лучше брантвайн, как называют этот напиток немцы. А русские зовут его хлебным вином. У тебя есть чем закусить?

— Вяленая медвежатина и хлебец.

— Пойдет…

Де Фариа разлил хлебное вино по кружкам, и они выпили.

— Ух ты! — сказал Пинто. — Даже слезу вышибло.

Хлебное вино согрело кровь моментально. Антонио де Фариа снял овчинную шубу и ловко набросил ее на колышек, торчавший из стены.

— А где наш голландец? — спросил он, прожевав кусок жесткой медвежатины.

«Нашим голландцем» был Мартин Тромп.

— Мосты наводит, — коротко ответил Фернан Пинто.

— Это как понимать?

— Мне обязательно нужно получить личную аудиенцию у Иоанна Васильевича. Мы ведь так и не пообщались с ним как следует. Поэтому Мартин Тромп пытается через знакомых купцов выйти на боярина или какого-нибудь дьяка, вхожих к великому князю, чтобы они замолвили за меня слово.

— Не нравится мне этот голландец, ох, не нравится…

— Почему?

— Больно скользкий. Как угорь — не ухватишь.

— А купцы все такие. Тем не менее протекцию нам он составил. На наши товары торговый люд в очередь становится.

— Только никто не покупает. Цены ты задрал — выше некуда.

Фернан Пинто хитро ухмыльнулся и ответил:

— Так ведь наша главная задача — задержаться в Москве подольше. А товар не пропадет. Мы можем дожидаться солидного купца хоть до нового пришествия.

— Жаль, что иностранцам в Московии нельзя торговать в розницу.

— Увы, такие здесь законы…

Торговля в Москве процветала. Европейские купцы везли сюда серебро в слитках, сукна разные, сученое золото, медь, железо, зеркала, стальные ножи, ножницы, булавки, иглы, кошельки, вина; из Азии — шелковые ткани, парчи, ковры, жемчуг, драгоценные каменья. Из-за границы везли в Московию посуду и предметы утвари, пряности и специи, фрукты, вина, пиво, сельдь, соль, стекло и зеркала. А еще привозили квасцы, купорос, ртуть, киноварь, чернильные орешки, горячую серу, краски, сулему, буру, ярь, белила, мыло испанское, меха французских лисиц и выдр.

Из Московии вывозили в немецкую землю меха, воск, мед, конский волос, свиную щетину, гусиный пух, войлок, кожи и кожевенные изделия, говяжье сало, мясо, масло, лен и пеньку, гречу, льняное семя и растительное масло, канатную пряжу и канаты; в Литву и Турцию — меха и моржовые клыки; в Татарию вывозили седла, узды, холсты, сукна, одежду, кожи — в обмен на азиатских лошадей. Только оружие и железо не выпускалось за рубеж. Оружие — мушкеты, самопалы, алебарды, ядра, порох, формы для литья пушек и доспехи — ввозили; в основном, из Англии.

А еще западноевропейские купцы покупали в России в большом количестве продукты морского промысла и рыболовства: моржовую кость, ворвань, акулий и тресковый жир, кожи морских животных, икру, рыбу ценных сортов — треску, палтус, семгу. За границу направлялись мачтовый лес, лиственничная губка, кап — застывший березовый сок, солодковый корень, смола, вар, зола, поташ, алебастр и слюда.

В Москве испанцы заприметили много польских, литовских и английских купцов; датские, шведские и немецкие гости обычно торговали в Великом Новгороде, а турецкие и азиатские — на Мологе, где существовал обширный Холопий городок, ярмарка с православной церковью. Иноземцы обязывались показывать свои товары в Москве великому князю; он выбирал для себя, что ему нравилось, платил деньги и разрешал продажу остальных.

Испанцы доставили в Москву восточные пряности и специи, которые здесь особо ценились (гвоздику, имбирь, корицу, кардамон, шафран, мускатные орехи и черный перец), а также ладан, чернильные орешки, киноварь, белила и испанское мыло. Святая инквизиция знала, чем потрафить государю Московскому. Пряности в Московии ценились очень высоко и на них был большой спрос, особенно среди бояр и богатого купечества, не говоря уже про самого Иоанна Васильевича, не любившего пресную еду.

Кроме того, в Амстердаме загрузили еще и нитки немецкие, голландское сукно, гарус, кружева, бархат, камку и тафту. Эти товары принадлежали лично Фернану Пинто и Антонио де Фариа; они купили их вскладчину, за свои деньги, по совету бывалого Мартина Тромпа, который из кожи лез, только бы угодить испанцам.

Все дела иностранные купцы должны были вести с гостями[51], которые находились в фаворе у великого князя Московского и имели личные жалованные грамоты, предоставлявшие им различные преимущества: изъятие от путевых поборов, от всякого тягла и постов, право держать любое питье, покупать вотчины, свободно ездить в пограничные государства. Они были подсудны только царю. Гости ведали таможенными доходами, рыбными и соляными промыслами, они же закупали для царя товары и производили от его имени и на его счет торговые операции, а также заключали подряды с иностранцами.

Как выяснил Фернан Пинто, торговцы и простой народ относились к ним весьма враждебно за их взяточничество, притеснения, чинимые гостями более слабым, за их корыстолюбие. Пользуясь своим привилегированным положением, они могли производить более выгодные операции, чем рядовые купцы, подрывая им торговлю.

— Все это печально, но, надеюсь, ты расскажешь хоть что-нибудь хорошее? — спросил Фернан Пинто.

Антонио де Фариа побагровел от смущения и выразительно развел руками. У него было задание найти тайного тамплиера, принявшего русское подданство, имя которого выдал под пытками штурман «Ла Маделены» Жуан Алмейду. Однако все его потуги оказались тщетными — хранитель сокровищ Ордена Тампля словно в воду канул. Бывший пират даже нашел его московское жилище, но дом пустовал, а окна и двери были заколочены досками. На все расспросы соседи тамплиера только разводили руками: не знаем, не видели, не можем сказать.

В отличие от фидалго, который изучил язык московитов в Турции, общаясь с русскими невольниками, Антонио де Фариа был в Москве «немцем»; и не только из-за того, что так звали почти всех иноземцев, но еще и потому, что практически был немым — не знал ни единого русского словечка. Однако бывший пират быстро нашел выход. Он нанял в качестве толмача разбитного малого, который довольно сносно разговаривал по-немецки. Можно было подключить для поисков Мартина Тромпа, — так вышло бы дешевле, но Антонио де Фариа интуитивно ему не доверял.

Толмача звали Митька Бобер. Испанец кликал его Миткой — без мягкого знака в слове. Бобер был еще тем перцем. О себе он рассказывал скудно, в основном под хмельком, но даже из этих рассказов Антонио де Фариа понял, что Митька в свое время не гнушался разбойным промыслом и даже имел какое-то отношение к ушкуйникам, речным пиратам Великого Новгорода. Этот факт и подкупил идальго; он почуял в Митьке родственную душу.

Они познакомились совершенно случайно. Антонио де Фариа по приезде в Москву первым делом разузнал, где здесь можно хорошо выпить. Ему показали вполне приличную корчму, где подавали пиво, квас и разные меды, а главное, хлебное вино — бывший пират хмелел только от крепких напитков. Когда он подошел к корчме, оттуда кубарем вылетел невзрачный мужичишко в рваной поддевке явно с чужого плеча — она была ему велика.

— Ишшо раз узрю тебя в своем заведении, ей-ей, пришибу! — грозно сказал хозяин корчмы, седой, но еще вполне крепкий мужик, по виду отставной военный — он был одноглазым, и глаза его лишила не бодливая корова, а сабельный удар; бывший пират хорошо понимал в таких делах.

— Эх, Прокша, не любишь ты русских людей, — сказал мужичишко, вытирая кровь с разбитой губы тыльной стороной руки.

— А за что вас любить? Напьетесь и ну драки устраивать. Иди, иди, пока бока не намял.

— Может, попробуешь? — Мужичишко хищно оскалился; его рука потянулась к обувке.

— Но, но, не балуй! Засапожный нож — не игрушка. Враз попадешь в острог. Вишь, какой прыткий Аника-воин выискался… — Хозяин корчмы попятился и закрыл за собой дверь.

Антонио де Фариа принюхался и повеселел — запах из корчмы шел вполне приятный. Пахло жареной рыбой, медом и какими-то душистыми травами.

— Чертов литвин… — бормотал мужичишко, приводя в порядок одежду. — Пригрела его Москва, а он, вишь, какие кренделя мочит. Русских он не любит… Ужо я тебе припомню. Чего вытаращилси, немчура?! — вдруг вызверился он в сторону Антонио де Фариа. — Geh nach Schwanz!

Де Фариа опешил — ничего себе! Так далеко его никто еще не смел посылать. Он инстинктивно бросил руку к тому месту, где должен был находиться эфес шпаги, чтобы примерно наказать наглеца, но тут же и поостыл. Во-первых, оружие иноземным купцам носить запрещалось (только нож), а во-вторых, у него в голове вдруг проклюнулась интересная мысль — а что, если?..

— Ты знаешь немецкий язы? — спросил он вежливо.

— Допустим. Ну и что? — с вызовом ответил на немецком мужичишко.

При ближайшем рассмотрении он оказался совсем не старым, только сильно худым и изрядно испитым.

— Как зовут? — спросил идальго.

— Зачем тебе?

— Когда спрашивают — отвечай! — резко сказал Антонио де Фариа.

Наверное, мужичишко понял, что зашел слишком далеко в своей строптивости, тем более, что «немчин», стоявший перед ним, был похож не на купца, а на иноземного наемника, коих немало было при дворе великого князя. А с ними шутки были плохи.

— Митька… — буркнул мужичишко. — Бобер я…

— Вот что, Митка, у меня есть для тебя хорошая работа. Пойдешь ко мне в услужение?

— А что делать надобно? Ежели кули с мукой ворочать, то мне такая работа на хрен упала.

Антонио де Фариа, сам большой сквернослов, подивился умению Митьки Бобра так виртуозно ругаться на чужом языке.

— Я беру тебя секретарем, — съязвил Антонио де Фариа. — Читать и писать умеешь?

— А то как же. И считать тоже, — солидно заявил Митька. — Грамоте мы обучены.

Де Фариа был поражен, услышав Митькин ответ. В Испании не то, что чернь, но и многие идальго были безграмотными. Ученость была прерогативой монашества, духовенства и купечества.

— Я пошутил, — вынужден был сдать назад бывший пират. — Мне нужен толковый малый в качестве посыльного. А еще будешь толмачом.

— Дык я ить не мальчик, штобы козликом по городу скакать, — пробурчал Митька по-русски, а затем уже повторил по-немецки.

Упрямство так и перло из Митьки Бобра. Но Антонио де Фариа недаром много лет командовал буйным пиратским сообществом. Он умел усмирять непокорных.

— Что ж, если так, то прощай, Митка. Иди в Посольский приказ, там как раз место подьячего освободилось, — с насмешкой сказал идальго и начал подниматься по ступенькам, которые вели на крыльцо корчмы.

— Э-э, немчин! — испуганно воскликнул Митька. — Ваша светлость! Куда же вы? Я согласен!

— Другое дело, — сказал де Фариа, глядя на Митьку с жестким прищуром. — И запомни: будешь дурака валять, а тем более обманывать меня, выпущу из тебя кишки и тело псам скормлю. За все остальное не беспокойся. Будет тебе и кров, и еда добрая, и платье новое справлю, и плату положу честь по чести. Обижен не будешь. Ну что, не передумал?

— А как насчет выпивки?

— Только тогда, когда я разрешу, — отчеканил Антонио де Фариа. — Работу, которой ты займешься, нужно делать с трезвой головой. Но не переживай сильно по этому поводу — я и сам не дурак пропустить кубок-другой. Так что в этом вопросе мы поладим.

— Я согласен, — твердо сказал Митька после небольшой паузы. — Могу поклясться на кресте, что не подведу.

— Обязательно дашь клятву. Но это позже. А пока идем со мной. Выпьем за знакомство и отведаем тех яств, которые нам предложат в этой корчме.

Митька Бобер засиял, как новенький золотой. Как вовремя он врезал по сопатке тому верзиле из посадских! Сиди он тихо, Прокша не выбросил бы его на улицу, и тогда встреча с немчином не состоялась бы. Поставлю толстую свечку в церкви Святой Варвары! Нет, не одну — две свечи! Ей-ей! — решил Митька и, важно выпятив грудь, последовал за своим новым хозяином.

— Кудой снова прешь?! — накинулся на него Прокша, едва Митька появился на пороге питейного завдения. — Шшас кликну своих людей, пущай они те мозгу вправят.

— Скажи этому болвану, что ты со мной, — приказал Антонио де Фариа, который по выражению лица хозяина корчмы догадался, о чем он говорит.

Прокша опешил. Он тоже немного знал немецкий язык, поэтому понял, что сказал иноземец.

— Дык енто… как же так?! — Прокша в диком удивлении развел руками. — Ваша милость, — обратился он к Антонио де Фариа по-немецки, — не связывайтесь вы с этим басурманом! Он разбойник!

— Про то мне судить! — отрезал идальго. — А пока мечи на стол все лучшее, что у тебя есть. Да не забудь про доброе вино. И смотри, чтобы без обмана! А то подашь какую-нибудь бурду…

Так Митька Бобер оказался в услужении испанца. Нужно было отдать ему должное: на службе Митька преобразился. Он чертом летал по Москве, исполняя указания хозяина с удивительным рвением. Да вот беда — Степан Демулин (так русские перекрестили тайного тамплиера, у которого были французские корни) словно сквозь землю провалился. (На самом деле его звали Стефан де Мулен, как признался под пыткой Жуан Алмейду).

— А знаешь, меня посетила любопытная мысль, — сказал Фернан Пинто. — Что, если у этого Стефана де Мулена есть земля и поместье где-нибудь неподалеку от Москвы. Такое может быть?

— Вполне, — ответил де Фариа. — Возможно, там и хранятся сокровища. Но как найти это поместье?

— Придется еще людей московских поспрашивать.

— Опасно это. Как бы нас не приняли за шпионов. У великого князя московитов с лазутчиками и соглядатаями разговор короткий — на дыбу или народ повеселить, устроив медвежью потеху. Сказывали, что Иоанн Васильевич жесток и скор на расправу.

— И то верно… — Фернан Пинто задумался.

— Может, нашего подьячего подключить к поискам? В царской канцелярии ведь должны быть списки богатых людей. А этот де Мулен, судя по его московскому дому, весьма состоятельный сеньор.

— А вдруг подьячий донос в Разбойный приказ напишет? Мы хоть и в посольском чине, но Испания для Московии пока не столь важна, как, например, та же Англия или Нидерланды.

— Но мы ведь хорошо ему заплатим!

— Жадность таких людишек не имеет пределов. Он будет вымогать у нас деньги до тех пор, пока наша мошна не истощиться. А потом сдаст нас со спокойной душой.

— Это он может, — согласно кивнул де Фариа. — Еще тот пройдоха.

— Короче говоря, мы в тупике.

— Выходит, что так. Да ты не расстраивайся! Ведь мы не давали гарантий святой инквизиции, что обязательно найдем этого Стефана де Мулена. Да и как их можно дать, если Московия — это совсем иной мир, в котором другие законы? И потом, нам светит сорвать здесь неплохой куш. В Москве свои товары продадим, кое-что прикупим на обратный путь, наконец, Альфонсо Диас должен неплохо обернуться в Нидерландах. Поэтому, несмотря ни на что, мы все равно остаемся в большом выигрыше.

Кроме товаров, которые теперь уже компаньоны купили на свои кровные и привезли в Москву, они еще дали денег и капитану «Ла Маделены». Он должен был дожидаться их возвращения в Ревале. Ехать из Московии испанцы решили именно этим путем — как подсказали знающие люди, так было проще вывезти сокровища тамплиеров; если, конечно, они их найдут. Тоскливо болтаться целую зиму на рейде Альфонсу Диасу очень не хотелось, и он с большой радостью ухватился за предложение Антонио де Фариа сделать рейс в Нидерланды с русскими товарами, чтобы возвратиться в Колывань-Реваль уже весной.

Оборотистый Мартин Тромп быстро нашел русского купца, который довольно дешево (на думку голландца) продал кожи яловые, говяжье сало для изготовления сальных свечей, воск, канатную пряжу, деготь, рыбий клей-карлук и несколько бочек меда. Причина, по которой купец сбавил цену, лежала, что называется, на виду — приказчики Английской компании вообще скупали все за бесценок. Так что прибыль от этой торговой операции ожидалась весьма существенная — англичане все везли на свой остров, поэтому составить Альфонсо Диасу конкуренцию в Нидерландах не могли.

Едва Антонио де Фариа закончил говорить, как в дверь постучали. Компаньоны в недоумении переглянулись — кто бы это мог быть? они никого не ждали — и фидалго, немного помедлив, сказал:

— Милости просим! Входите.

Дверь отворилась, и в комнату важной поступью вошел подьячий. Звали его Афанасий Пуговка. Он был щуплым, худосочным, хотя ел за троих, в чем испанцы успели убедиться, однажды устроив ему знатное угощение. Обычно к ним он приходил одетый в темно-зеленую однорядку[52], изрядно потертую и подпоясанную кушаком. Сегодня же на нем была лисья шуба, покрытая камкой с серебряным кружевом и пуговицами из серебра, из-под которой выглядывал красный камчатый кафтан, шапка с меховой оторочкой и светло-коричневые сапоги с загнутыми носами, украшенные тиснением и вышивкой. Похоже, Афанасий Пуговка нанес официальный визит испанской миссии, подумал Фернан Пинто.

Он угадал. Отвесив церемонный поклон едва не до пола, подьячий торжественно объявил:

— Божьей милостью государь, царь и великий князь Иоанн Васильевич всея Руси, Киевский, Владимирский, Московский, великий князь Литовский и великий князь Русский Великого Новгорода, царь Казанский, царь Астраханский… — и так далее, и тому подобное, — приглашает послов гишпанских на царскую охоту. Она состоится завтра, после заутренней.

Едва подьячий начал говорить, Фернан Пинто и де Фариа встали и слушали его с подобающей важному моменту серьезностью и почтительностью, хотя фидалго сильно хотелось пуститься в пляс. Наконец-то! Свершилось! Он сможет пообщаться с царем Московии!

А там уже как Бог даст.

Глава 8. Непредвиденные осложнения

Федюня словно в воду канул. На звонки не отвечал, дома его не было, в забегаловках, где он обычно удовлетворял свою страсть к горячительным напиткам, Федюня не появлялся. «Мистика!» — думал обескураженный Глеб, бесцельно колеся по городу. Он уже приготовил для охоты за сокровищами тамплиеров все, что было необходимо: прикупил новые гидрокостюмы, заправил баллоны дыхательной смесью, запасся продовольствием и довел до ума ружье для подводной охоты.

Глеб в свое время купил подводное пневматическое ружье «Акула» отечественного производства. Купил — и положил на полку в мастерской. Все никак не доходили руки, чтобы немного поколдовать над ним. А Тихомиров-младший нутром чуял, что на этот раз без подводного ружья ему не обойтись. Глеб предполагал, что придется какое-то время пожить возле воды, потому как поиски клада могли затянуться, а значит, придется добывать еду самостоятельно, чтобы не отрываться на поездки по магазинам и не сильно светиться. И потом, какая еда может быть вкуснее свежей рыбы, запеченной на костре?

Что касается рыбной ловли на удочку, то Глеб и на дух ее не переносил. По его мнению, это была совершенно глупая трата драгоценного времени, забава для пенсионеров и бездельников, убегавших из дому от сварливых жен и рутинных домашних обязанностей.

Ружьишко было неплохим, — поршень в порядке, покрытие на «четыре» с плюсом — но ствол просил полировки, да и гарпунная система оставляла желать лучшего. Глеб просверлил в рукоятке сливные отверстия для воды, а пустоты заполнил пенопластом, на ресивер натянул чехол из трубного утеплителя — для плавучести, ствол отполировал и закрепил в надульнике новое направляющее кольцо из капрона. После этих доделок ружье начало бить дальше, точнее и управляться с ним в воде, по идее, должно стать легче.

Мысль о ружье торчала в голове, как тупая заноза. «Какого дьявола она там угнездилась?!» — раздраженно подумал Глеб и решительно свернул в тихий переулок. Он знал, что где-то здесь, в одной из старых пятиэтажек, живет пассия Федюни по прозвищу Зойка-Малина. Это была лихая девица, которая никому не давала спуску. Поговаривали, что она толкает краденое, но за руку ее никто не поймал, поэтому Зойка все еще была на свободе и шикарно проводила свободное время. Впрочем, она была свободна все двадцать четыре часа в сутки — Зойка нигде и никогда не работала.

Федюня у Зойки был не единственный ухажер. Она крутила шашни с многими, но в постель к ней попадали единицы, особо, так сказать, отличившиеся — то есть те, у кого портмоне было плотно набито «зеленью» и размером с кирпич. Когда у Федьки появлялись деньги, он дневал и ночевал у Зойки. Но едва дензнаки заканчивались, Зойка-Малина без лишних церемоний указывала ему на дверь. И что удивительно: Федюня, трепло собачье, который никогда не лез за словом в карман и у которого язык был, как помело, молча, без всяких словопрений, послушно топал к выходу — до следующего раза.

— Бабуля, скажите, пожалуйста, здесь живет Зойка-Малина? — спросил Глеб у старушки, которая в одиночестве сидела на скамейке под домом.

После недолгих колебаний он подошел к пятиэтажке, где, как ему помнилось, вроде бы жила Федюнина зазноба. Однажды Соколков показал Глебу это знаменательное строение. В тот момент Федюня как раз был на мели, но пообещал обязательно познакомить Глеба с этой «потрясающей» особой; по крайней мере так он охарактеризовал ветреную прелестницу.

— Эта паразитка? — переспросила старушка. — Здеси, ага, здеси. Вон тама ее окно. На втором этаже.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Глеб.

— Такой приличный молодой человек, а туды ж… — с осуждением молвила ему вслед старушка.

Глеб хмыкнул и потянул на себя скрипучую подъездную дверь, которая закрывалась при помощи обычной, но мощной пружины. Он едва успел избежать сильного пинка под зад — дверь закрылась с оглушающим грохотом и со скоростью спущенной тетивы лука. Зойкину дверь нельзя было спутать ни с какой другой. Наверное, все местные пацаны отметились на ней: кто написал откровенную похабщину, кто любовные стихи, правда, самоличного сочинения, судя по слабым рифмам, а один неизвестный обществу художник нарисовал с помощью баллонов с красками целую композицию — банный день гарема.

На звонок откликнулись сразу же. Дверь отворилась безо всяких «Кто там?», и в дверном проеме нарисовалась Зойка-Малина собственной персоной. Глеб никогда ее не видел, но не узнать пассию Федюни было просто невозможно. Она была в легком коротком халатике, который больше показывал товар лицом, нежели скрывал Зойкины прелести.

— Входи, — сказала Зойка с таким видом, словно знала Глеба с детства.

Немного смущенный таким приемом, он потопал вслед за Федюниной зазнобой в зал. Там был накрыт стол, за которым сидела веселая компашка: две девицы, явно не отягощенные патриархальными предрассудками, и парень приблатненного вида; скорее всего, вор.

— Выпьешь? — спросила Зойка.

Она и впрямь была весьма симпатичной особой. Чистое, румяное лицо, тугая загорелая кожа, хорошо ухоженные русые волосы, огромные голубые глазищи и статная фигура с выпуклостями, на которые грех жаловаться. «Да-а, на такую кралю не грех и оглянуться», — подумал Глеб.

— Спасибо, нет. Я за рулем.

— О как! — воскликнула одна из девиц. — Парнишка хорошо упакован. Зойка, где сняла? Подскажи мне, в какой стороне находятся твои заповедные охотничьи места?

— А разве это не твой хахаль? — удивилась Зойка-Малина. — Вот те раз… Ты кто? — обернулась она к Глебу.

— Зоя, есть разговор.

— Да мент это, разве не видишь? — злобно оскалился блатной.

— К ментам не имею никакого отношения, — ответил Глеб, спокойно выдержав его наглый, оценивающий взгляд.

— Брешет! — не успокаивался парень.

— Заткнись, Костян! — резко сказала Зойка. — Пойдем на кухню, — сказала она Глебу.

Небольшая кухонька оказалась чистой и хорошо ухоженной. Даже в мойке не было грязных тарелок. Похоже, Зойка-Малина принадлежала к разряду чистюль — весьма редкой женской разновидности. Тихомирову-младшему доводилось бывать у разных людей, но редко у кого под краном не лежала гора немытой посуды.

— Ну и чё те надо? — с вызовом спросила Зойка.

— Мне нужен Федя Соколков.

— Я что, должна его пасти?

— Нет, но дело в том, что он исчез. Дома его нет, на телефонные звонки он не отвечает…

— Интересно… Между прочим, я пока не знаю, кто ты.

— Я друг Федора. Зовут меня Глеб.

— Глеб, Глеб… — Зойка наморщила лоб. — Что-то припоминаю… Кажется, Федька рассказывал о тебе. Будто бы вы нашли что-то такое… уж не помню что. Но Федька говорил, что скоро он будет с большими деньгами.

— Когда он это говорил? — Глеб похолодел.

«Федюня, сукин сын! Проболтался! Когда же он в конце концов привяжет свой поганый язык?! Изобью, паразита, измочалю!» — мысленно взъярился Глеб.

— Вчера, вечером.

— Я так думаю, у вас вчера было людно…

Зойка хохотнула.

— А то как же, — ответила она. — Малява угощал. Ему лафа поперла, вот он и проставился. Кстати, Федор ушел с Малявой… кажись, в двенадцатом часу. Уползли на рогах.

— Кто такой Малява и где его найти?

— Ты думаешь, я должна помнить всех, кто ко мне в гости заходит? Да завтра я и твое имя забуду… хотя ты парнишка очень даже ничего…

Зойка подошла к Глебу вплотную. На него повеяло жаром пышного девичьего тела, и ему вдруг захотелось схватить ее в объятия. Он резко отшатнулся, чтобы избавиться от наваждения, а Зойка-Малина рассмеялась.

— Не боись, — сказала она, — насиловать не буду. Ты не нашего поля ягода. Как фамилия-имя Малявы, я не знаю, а живет он на Пьяных прудах… — Зойка назвала адрес. — Однажды мы у него гульвонили.

— Спасибо, Зоя.

— А поцеловать в щечку? — кокетливо спросила Зойка-Малина.

— С большим удовольствием, — ответил Глеб и не соврал.

Уже у выхода Зойка вдруг нахмурилась и попросила:

— Найдешь этого малахольного, пусть мне позвонит. Обязательно!

— Скажу, не сомневайся.

На том они и попрощались.

Кто назвал эти пруды Пьяными, история умалчивает. Но название свое — три лужи (правда, вода в них была на удивление чистой) оправдывали на все сто. Как только какой-нибудь праздник, так обязательно там кто-нибудь по пьянке утопится. Несмотря на небольшие размеры, глубина прудов была весьма существенной и начиналась сразу от берега.

Когда-то, еще до революции, это место находилось за чертой города, и ушлые людишки быстро сообразили, что лучшего места для ломки строительного камня не найти — и недалеко везти, и легко добывать. Поначалу все шло хорошо, но когда углубились прилично, котлованы вдруг начали наполняться водой, да так быстро, что резчики камня едва успели спастись. Видимо, они добрались до мощного водоносного слоя.

Малява не открывал долго. В том, что он дома, Глеб не сомневался — соседи подсказали. Наконец за дверью, обитой рваным дерматином, раздалось покашливание, и пропитый голос спросил:

— Чего надо?

— Открывай, есть разговор.

— Кто таков?

— Похмелкин. Выпить хочешь?

— А то!

Дверь распахнулась с такой скоростью словно была заколдованная, а Глеб сказал заветные слова «Сим-сим, откройся!» В дверном проеме нарисовался изрядно помятый тип в грязной майке и длинных «семейных» трусах, державшихся на его тощей фигуре непонятно как.

Осмотрев Глеба с головы до ног, Малява подтянул трусы и сказал:

— Пузырь покажь?

— Смотри… — Глеб открыл пакет, который принес с собой.

— Заходи…

Побеседовав с соседями Малявы, он быстро уяснил, с кем ему придется иметь дело, и не поленился съездить в ближайший гастроном. «Он за бутылку мать родную продаст», — так охарактеризовали Маляву две тетки, с которыми Глеб разговаривал.

— Пойдем, пойдем в залу, — тянул его за рукав Малява. — Сейчас стаканы принесу…

Пока он смотался на кухню, Глеб быстро разложил на журнальном столике немудреную закуску — дешевую колбасу, плавленый сырок, батон хлеба — и поставил бутылку водки.

— Д-давай, н-наливай! — Малява даже заикаться начал от вожделения. — Быстрее! Трубы горят!

— А колбасу порезать, батон?..

— Да хрен с этой колбасой! Потом.

— Понял. И выпьем мы тоже потом.

— Не въезжаю… Это как?

— Где Федор Соколков?

Маляве будто кто ткнул в лицо раскаленным прутом. Он резко отшатнулся от столика и уставился на Глеба, как на привидение.

— Т-ты… ты кто?!

— Я его друг. Достаточно?

— Да, достаточно. Давай выпьем… и я потом все расскажу.

— Ладно, договорились — стулья вечером, но деньги вперед, — сказал Глеб известное изречение. — Сначала скажи, где ты его потерял, — только правду! — а потом будет тебе все остальное.

— Изверг, садист! — Малява, не отрывая глаз от бутылки, застонал. — Внутри у меня все горит, ты это понимаешь?!

— Понимаю. Сочувствую. Но ты потерпишь всего две-три минуты. Зато потом весь пузырь твой. Звони, а я послушаю.

Видно было, что внутри Малявы происходит сражение. Но желание похмелиться все же победило.

— Мужик один забрал его к себе, — хмуро сказал Малява.

— Кто такой, где живет?

— На Черкесской… — Малява обрисовал, как найти «мужика».

— А что значит «забрал»?

— То и значит… Воткнули его в машину — и по газам.

— Как фамилия мужика?

— Почем я знаю? Упакованный солидно… как ты.

— Малява, мне сдается, ты что-то не договариваешь. Давай, колись до донышка. Иначе сейчас на твоих глазах вылью водку в унитаз.

— Ну, ты ваще!.. — взвился Малява. — Ничего я больше не знаю!

— Так я тебе и поверил. Адрес мужика тебе известен, телефонный номер — уверен — тоже, и ты «ничего не знаешь». Малява, бреши, да знай меру. Говори!

— Ладно, ладно, не заводись… Попросил этот клиент послушать, о чем Федька базлы разводит. А мне что? — платит деньгу, и ладно. Не нужно думать, где разжиться на пузырь. Вчера у Зойки-Малины мы маненького того… — Малява выразительно щелкнул себя по горлу. — Федьку и понесло. Такие страхи рассказывал. Будто под землей лазил, а там привидения разные. И что-то там нашел. Ценное, грит. Трепался, что скоро разбогатеет.

— Ну ты и звякнул этому «мужику»…

— А что здесь такого? Он попросил — я исполнил. Кто мне Федька — сват или брат?

— Понятно… — Глеб встал. — Дать бы тебе по тыкве… исполнительный ты наш. Да руки не хочется марать. Где у тебя телефон?

— В прихожей.

— А мобила у тебя есть?

— Откуда?!

— Ну тады ой…

Глеб вышел в прихожую, достал нож и отрезал телефонную трубку.

— Ты что творишь?! — вскричал Малява.

— Это чтобы ты не звякнул тому мужику. Вдруг тебе захочется еще раз перед ним выслужиться. И запомни: если все-таки позвонишь ему, я вернусь и переломаю тебе все ребра. Покеда, фраер малеванный.

Ответа от Малявы он не дождался, потому что при последних словах Глеба тот опрометью бросился в зал, откуда послышалось звяканье бутылки о стакан. Закрыв дверь, Тихомиров-младший сокрушенно покрутил головой и вышел на улицу. Ситуация была аховой. Он уже не сомневался, что Федюню изъяли из обращения конкуренты — кто-то из «черных археологов». Но кто именно?

Уж кто-кто, а он хорошо знал, что среди его «коллег» по подпольному бизнесу джентльменов не наблюдалось. Перехватить у конкурента прибыльное место считалось не наглостью и беспределом, а фартом. Похоже, этот «мужик» был хорошо осведомлен, что Федюня Соколков весьма удачлив. Вот он и пустил по его следу Маляву, благо Федька был щедр и гостеприимен. А главное — болтлив, как сорока. «Отрезать бы Федюне язык — цены б ему не было!», — зло думал Глеб, выруливая на улицу Черкесскую. Интересно, что Федюня разболтал? От мысли, что он рассказал про карту, Глеб похолодел. Только не это!

Черкесская была одной из «центровых» улиц. Здесь жили достаточно упакованные товарищи. Вернее, уже господа. Улица была тихой, зеленой, с односторонним движением — дабы не шибко нарушать покой состоятельных граждан. Припарковавшись у нужного дома, Глеб подошел к подъезду и набрал на панели домофона номер квартиры.

— Кто? — раздался из динамика грубый мужской голос.

— Федор Соколков у вас? — Глеб не стал долго разводить трали-вали, а сразу взял быка за рога.

Какое-то время царило молчание. Затем голос произнес:

— Открываю…

Глеб зашел в чистый, ухоженный подъезд — дом был новой постройки — и поднялся на пятый этаж, где находилась пятикомнатная квартира «мужика». Там его уже ждали — входная дверь была распахнута настежь. Едва Глеб оказался в прихожей, дверь закрыли, и он услышал за спиной чье-то дыхание. Но оборачиваться Глеб не стал — перед ним стоял сам хозяин квартиры.

— Ну, здравствуй, Тихомиров, — сказал он, скалясь. — Давно не виделись…

— И хорошо бы не видеть тебя еще лет десять, — ответил Глеб. — Привет, Крапива. Новую хату прикупил? Шикарная норка.

— Ну так, живем…

— Оно и видно. Народ «полевой» потихоньку грабишь — чего ж не жить?

— Ты как был наглецом, так им и остался.

Тут Глеб почуял, как проворные руки пробежали по его телу, но он даже не дернулся; Крапива отличался предусмотрительностью, и устроенный им шмон вполне соответствовал подозрительному характеру бандита от археологии.

— Кто бы говорил… — ответил Глеб. — Ладно, давай ближе к делу. Где Федька?

— У меня. Гостит. Да ты проходи, проходи. Садись… вот кресло — удобное, мягкое. У нас с тобой разговор будет длинный.

— О чем?

— А все о том же — о делах наших скорбных.

Крапива начинал как «черный археолог». Но он не имел ни нужных знаний для этого дела, ни фарту, а еще был ленив, поэтому вскоре перестал ковырять землю. Однако мысль разбогатеть, отыскав клад, он не оставил. Крапива сколотил себе банду и начал «щипать» кладоискателей. Сначала он просто отбирал найденное, а затем обложил многих данью и заставил ценные находки отдавать ему на реализацию. Естественно, «черные копатели» получали за свои находки гроши.

Одно время Крапива наезжал и на Тихомировых, когда еще Глеб работал в паре с отцом. Но после одной стычки в «поле», когда его банда нарвалась на жесткий ответ (Тихомировым пришлось применить оружие), Крапива сдулся. Правда, чтобы окончательно поставить его на место, разъяренный Николай Данилович задействовал свои связи среди милицейских начальников, и те популярно разъяснили Крапиве, что он пытается откусить кусок, который застрянет у него в горле. С той поры Глеб с Крапивой не сталкивался, хотя о его темных делишках был наслышан.

— Говори, — сказал Глеб, усаживаясь в кресло.

— Выпьешь?

— Я за рулем.

— Ну а я маленько причащусь… — Крапива щелкнул пальцами, и в гостиную вошел здоровенный бугай-телохранитель с подносом, на котором стояла бутылка дорогого виски, два стакана и тарелочка с лимонными дольками.

Телохранитель был в легкой куртке, под которой угадывались очертания пистолетной кобуры. Глеб понял, что его появление — это демонстрация силы, устроенная Крапивой. «Ну что же, поглядим, как дальше будут развиваться события», — подумал Глеб, внутренне напрягаясь. Похоже, он сам, по своей доброй воле, залез в капкан.

Крапива выпил, крякнул и сказал:

— Зря не хочешь хряпнуть стаканчик. Вискарь просто дивный. Из-за бугра привезли, не наша подделка. Так о чем мы?

— Все о том же — зачем ты запер Федора?

— Он у меня в гостях.

— Тогда позови его.

— Потом. Когда мы с тобой договоримся.

— У нас нет общих дел.

— Так будут.

— Сомневаюсь.

— А вот я — нет.

— Ну что же, выкладывай, что ты задумал.

— Мне нужна карта, — заявил Крапива и вперил в Глеба свои буркалы.

Глаза у него и впрямь были большими, как у коровы, только злые. Крапива напоминал Глебу глазастого хоря, забравшегося в курятник.

Карта! Федюня рассказал про карту! Господи, какой идиот! И что теперь делать?

— О какой карте идет речь? — Глеб решил прикинуться веником. — У меня их много. Я ведь занимаюсь наукой.

— Да знаю я, чем ты занимаешься… — Крапива ухмыльнулся. — Я говорю про карту, которую вы нашли в Чертовом Городе. Только не надо здесь ля-ля! Мы с тобой не дети и хорошо знаем условия игры. Ты проиграл, а значит, я банкую. Дошло?

— Дошло… — Глеб лихорадочно размышлял.

Понятно, что так просто Крапива ни его, ни Федюню не отпустит. Отдать карту? А почему нет? Да и хрен с ней! Пусть попробует разобраться, где находится остров и как он называется. С его-то умишком… А уж я и под пытками ему не скажу про Орешек. И слава Богу, что Федюня этого не знает…

— Что молчишь? — нетерпеливо спросил Крапива.

— Думаю.

— О чем?

— О том, что пора мне сушить весла. Я все понял, не дурак. Карту отдам. Но Федюню ты отпустишь. Прямо сейчас.

— Э-э, нет! Только после того, как я возьму карту в руки.

— Согласен. Но он поедет с нами.

— Нет!

— Да! Крапива, ты меня знаешь. Я всегда в отличие от тебя играю честно. Попал — плати. И я заплачу. Тем более, как я понял, ты теперь хочешь порыться в Чертовом Городе. Ройся, запретить тебе или помешать сделать это я не могу. Но Федюня должен ехать со мной!

— А ты не боишься, что я возьму тебя за бейцы?

— Если ты самоубийца, то давай, действуй. Но зачем? Я ведь согласен отдать тебе и карту и «поле». Что тебе еще нужно?

— Лады. Будь по-твоему. Сердюк! — крикнул он в сторону прихожей. — Бери парней, Федора в машину и поедем.

Телохранитель что-то невразумительно буркнул в ответ, и в комнатах началось шевеление. «А ведь ты боишься меня, сучий потрох! — подумал Глеб. — Кроме бугая со стволом подмышкой еще и своих бандарлогов припрятал — на всякий случай. Вдруг я буду вооружен и не сдамся так просто».

— Гляди, Тихомиров, если обманешь, сначала замочу Федьку, а потом и тебя достану. Да ты не смотри, не смотри на меня волком! Уговор есть уговор. Ты согласился отдать карту? Согласился. Все. На этом мы ставим точку.

— Не переживай, я свое слово сдержу. Но больше таких шуток со мной не потерплю. Запомни это, Крапива.

— Да знаю, знаю, что ты крутой. Но сегодня у тебя нашла коса на камень… гы-гы-гы… Все, поехали!

Федька сидел в джипе Крапивы в окружении его парней. Увидев Глеба, он дернулся вперед и хотел что-то крикнуть, но тут же получил сильный удар в челюсть и умолк; наверное, оказался в нокдауне. Глеб сел за руль своей «ауди» (у Тихомировых было четыре машины — для разных целей), сзади примостился Крапива, а рядом с Глебом уселся Сердюк. Это был бугай с дебильной рожей и пугающе неподвижными глазами-пуговками. В руках он держал пистолет, и Глеб совершенно не сомневался, что он немедленно пустит оружие в ход, если заподозрит что-нибудь неладное с его стороны.

До дома Тихомировых доехали благополучно.

— Ну что же, пойдем, — сказал Крапива, когда они оказались возле калитки.

— Показать тебе, где рукав пришивается? — ехидно спросил Глеб. — В своем ли ты уме, Крапива? Ко мне друзья приходят только по звонку, а ты хочешь, чтобы я пустил в дом тебя и твоих бандитов. Ты за кого меня держишь?

— А если мы тут тебя и порешим?

— Не советую. Видишь, вон глаза видеокамер на нас смотрят? Между прочим, со всех сторон. На меня смотрят, на тебя и на всю твою кодлу. И записывают. А достать записи ты не сможешь, потому что дом на сигнализации. Так что если тебе надоело быть на свободе, можешь меня замочить. И сесть на пожизненное. А уж мой отец постарается, чтобы там тебе было очень «весело». Сечешь?

— Секу, — угрюмо буркнул Крапива. — Топай. Но чтобы без обмана!

— Может, клятву какую тебе дать или жменю земли сожрать? — С этими словами Глеб отомкнул калитку и зашел во двор.

Сердюк было дернулся идти за ним, но Крапива его остановил.

Глеб пробыл в доме недолго. Вернулся он с картой в левой руке. А в правой держал помповое ружье.

— Давай сюда Федора! — сказал он резко.

— Карту!

— Держи… — Глеб ткнул пергамент в руки Крапивы. — Только оставайся на месте! И пришли Федора.

Ружье находилось в метре от живота Крапивы. Сердюк стоял чуть сзади и беспомощно хлопал ресницами — помочь боссу он не мог. Крапива внимательно осмотрел карту и, убедившись, что она подлинная, спросил:

— А как называется местечко, на которое эта карта указывает?

— Может, тебе еще отдать и ключи от квартиры, где деньги лежат? — съязвил Глеб. — А если по правде, то я понятия не имею, что это за остров, — соврал он с честнейшим видом. — Потому как не успел разобраться. Все, хватит бла-бла! Давай Федора!

Крапива кисло поморщился и подал знак рукой. Видимо, такая сделка не очень его устраивала. Но делать было нечего: пообещал — изволь выполнять. Крапива точно знал, что Тихомиров-младший в случае обмана ни на миг не задумается перед тем, как нажать на спусковой крючок.

Хлопнула дверка джипа, и взъерошенный Соколков едва не бегом припустил к воротам.

— Зайди во двор! — приказал ему Глеб; Федюня без лишних слов повиновался. — Ну что, ты доволен? — спросил он Крапиву.

— Более чем… — сдержанно ответил Крапива. — Извини, коллега, такова жизнь. Ты себе еще чего-нибудь откопаешь. А у меня нынче кризис. Надо как-то крутиться.

— Крутись. Найдешь что-нибудь ценное, могу купить.

— Правда?

— А когда я врал? И цену хорошую дам. Если честно, то мне сейчас не до поездок в «поле». — Глеб сказал это с грустным видом и тяжело вздохнул. — У меня другие проблемы.

— Науку двигаешь? — с пониманием спросил Крапива.

— Угу…

— Что ж, каждому свое… гы-гы… Ну бывай.

— Пошел к дьяволу!

Крапива довольно хохотнул и потопал к машине. Подождав, пока джип отъедет подальше, Глеб загнал «ауди» во двор и закрыл ворота. Федюня сидел на корочках возле гаража, уткнув лицо в колени, и скулил, как побитый щенок.

— Чего нюни распустил? — спросил Глеб.

— Гад я, гад! Такую лафу… своими руками… этим тварям отдал! Может, раз в жизни козырный фарт подвалил, а я… Убей, застрели меня! Я жить не хочу!

— А выпить перед смертью хочешь? Похмелиться? А то Зойка сказала, что ты два пузыря водяры вылакал и бутылкой винца шлифонулся.

— Брешет! Ей-ей, брешет! Один пузырь… ну и еще чуть-чуть. А вино было совсем слабым, кислятина.

— И этого оказалось достаточно, чтобы ты распустил перед нею хвост, как павлин, и начал распинаться о своих «подвигах».

— Виноват… Зойка-стерва хоть кого расколет на исповедь! Зараза!

— На себя пеняй. Болтун — находка для шпиона. Пойдем в дом, примешь душ. А то от тебя козлом прет. Отирался среди козлищ, вот и запах от тебя, как из выгребной ямы. А насчет карты не бери в голову… — Глеб хохотнул. — Чтобы ее прочитать, нужно башку иметь на плечах, а не тыкву, как у Крапивы.

— Но ведь он узнал про Чертов Город!

— Многие о нем знали. И что? Пусть попробует сунуться в подземелье. Во-первых, там еще не выветрился ядовитый газ; он тяжелый и держится долго. А во-вторых, я совершенно не сомневаюсь, что Крапиву ждут в подземных ходах многие сюрпризы. Покруче тех, что нам достались. Среди тамплиеров было немало искуснейших алхимиков и гениальных механиков. К сожалению, свои изобретения они старались держать в тайне. Так что хотел Крапива приключений, он их и получит. Тем более что знаки тамплиеров, по которым мы шли, он не знает. Лабиринт под городищем — будь здоров, пусть поплутает. А там посмотрим. Время терпит. У нас другая задача, более важная. Что касается Черного Города, то он наш, и мы никому его не отдадим. Придется драться — что ж, и это мы можем. Я не прощу этому наглому козлу его выходку. А на мои обещания Крапиве можешь плюнуть. Как говорится, было бы сказано…

— Спасибо тебе, Глеб. Ты человек… Выручил меня. — Федюня поднялся и охнул, схватившись за бок. — Про карту я не говорил у Зойки, но они били меня…

— Любой бы на твоем месте рассказал все, что знает. Уж поверь мне. И потом, никакие сокровища не дороже человеческой жизни. Деньги — дело наживное. Все, разговор закончили! Сегодня отдыхаем, а завтра в путь.

— Ты… ты разобрался в карте?!

— А то как же. Я ведь Тихомиров. А мы, Тихомировы, такие.

— Ну, блин… — У Федюни не хватило слов, чтобы выразить все то, что он испытывал.

— Только я не скажу тебе, куда мы едем. Это чтобы не пришлось потом рубить твой длинный язык.

— Заметано!

Они дружно, с облегчением, рассмеялись и пошли в дом.

Глава 9. Царская охота. Ноябрь 1564 года

День для охоты выдался просто чудесный. Неяркое солнце малиновым шаром выкатилось из-за горизонта и лениво застыло над дальними лесами, словно раздумывая — ползти дальше по небосводу или вернуться в серую пушистую тучку, подпирающую светило сзади? Легкий утренний морозец пощипывал щеки, но не вызывал озноб, а бодрил. Перед выездом всем охотникам поднесли по чарке подогретого вина с пряностями, и Фернан Пинто почувствовал себя просто окрыленным. Такого приятно согревающего и возбуждающего напитка ему еще не доводилось пробовать, а спросить, как называется это вино у царского рынды[53], который от имени великого князя разносил угощенье, он постеснялся.

Иоанн Васильевич был одет в расшитый жемчугом темно-красный терлик[54]на меху с короткими рукавами, голову ему грел колпак с меховой опушкой, а сапоги были стачаны из кожи молодого оленя шерстью наружу и прошиты золотой нитью, сплетенной в замысловатый узор.

Под царем московитов гарцевал великолепный рослый аргамак игреневой масти с белой гривой и хвостом. Узда — оголовь с железными удилами и поводьями — блистала драгоценными каменьями. К седлу спереди была пристегнута паперсть — нагрудные ремни сбруи с приклепанными золотыми бляшками. Морду аргамака украшала решма — изогнутая золотая пластина с цепочками, декорированная растительным узором и изображением герба — двуглавого орла под короной — по центру. На груди хищной двуглавой птицы царские мастера филигранно отчеканили щит с изображением единорога. Попона на коне была темно-синего бархата, украшенная камнями, жемчугом и золотым шитьем.

Видно было, что у великого князя сильная рука. Он осаживал молодого жеребца будто небрежно, особо не напрягаясь, но аргамак мигом становился смирным, только гнул лебединую шею и негодующе фыркал; правда, смирялся он ненадолго. На поясе у Иоанна Васильевича висели нож и длинный кинжал, а сзади, под поясом, у него был заткнут кистень с красивой деревянной рукояткой, отделанной слоновой костью, и с позолоченным шаром, утыканным шипами, который крепился к рукояти прочным ремнем.

Свита, сопровождавшая царя, была многочисленна и так пестро одета, что у фидалго зарябило в глазах. Кафтаны и терлики разных покроев были почти всех цветов радуги, а многие и вообще узорчатые. Только двое рынд по бокам великого князя (один из них нес секиру, а второй — шестопер) щеголяли в белых одеждах, опушенных шкурками горностаев. Что касается лошадей, то многие бояре предпочли местную породу, более выносливую и приспособленную к езде по пересеченной местности, нежели иноземные аргамаки.

Фернана Пинто и Антонио де Фариа, которые по указке подьячего тоже надели свои лучшие одежды, подвели к Иоанну Васильевичу, когда он уже сидел на коне. Видно было, что предстоящая охота добавила ему хорошего настроения; благожелательно оглядев испанцев, он сказал:

— Сегодня у нас охотничья потеха. Милости просим принять в ней участие и немного повеселиться. Садитесь на лошадей и следуйте за нами.

На этом разговор закончился. Фернан Пинто испытал глубокое разочарование: и это все?! Как он может выполнить наказ генерала Общества Иисуса, если не в состоянии побеседовать с царем Московии наедине? Упавший духом фидалго кое-как забрался на предложенного ему коня. Ездил он неважно, ведь большую часть своей жизни Пинто провел не в седле, как многие португальские дворяне, а на палубе парусного корабля, — и кавалькада во главе с великим князем с гиканьем и свистом понеслась по полям и перелескам к царским охотничьим угодьям.

Ушлый балагур Митька Бобер уже успел рассказать Антонио де Фариа (а тот пересказал Фернану Пинто), что в Московии лошади для выезда и гоньбы при псовой охоте покупались у ногайцев. Они пригоняли в Москву на продажу огромные табуны. Степные ногайские лошади были неутомимы в ходу и высоко ценились за неприхотливость. Именно ногайских лошадей и подали испанцам. Седло-арчак с невысокой лукой и подушкой из лебяжьего пуха было удобным и легким; оно как нельзя лучше подходило для охоты. Его обтянули бархатом вишневого цвета, а крыльца и тебеньки расшили серебряным шнуром.

Возможно, по причине испортившегося настроения, а может, из-за недостатка опыта езды верхом Фернан Пинто не обратил должного внимания на лошадь, которую ему подвел разбитной малый, царский конюх. Он хитро посмотрел на фидалго, поклонился и быстро исчез, оставив после себя лишь едкий смешок, который тут же растворился в снежной пыли, поднявшейся из-под лошадиных копыт. Лошадь — это была молодая кобылка — шла споро и хорошо слушалась поводьев. Ее поведение успокоило Фернана Пинто, но все равно где-то в глубине души у него шевелились смутные подозрения. Проказливая физиономия конюха преследовала его до самых охотничьих угодий.

Местность, на которой должна была состояться, по словам царя, «охотничья потеха», находилась неподалеку от Москвы, в Сокольничих лесах. Им оказалась обширная лесная прогалина, усеянная кустарником. Как объяснил иностранцам Афанасий Пуговка, место было весьма удобно для размножения зайцев; здесь словно в каком-нибудь зверинце плодилось их великое множество. Никто не смел в этих местах охотиться на зайцев или рубить кустарник под страхом жестокого наказания.

Великий князь держал множество зайцев еще и в специальных звериных загонах, а также в других местах. Когда ему хотелось насладиться этой забавой, а год на зайцев выдавался неурожайным, он приказывал привозить их из иных заповедников. По мнению Иоанна Васильевича, чем большее количество зайцев он поймает, тем больше это доставит ему удовольствия и чести.

Но особенно поразили Фернана Пинто охотничьи псы московитов. Таких зверей он еще не видывал, хотя и объездил полмира. Они были немного похожи на итальянских молоссов[55]— такие же крупные, мордатые, с массивными челюстями. Русские называли их меделянскими собаками. Только эти меделяны были еще больших размеров, чем молоссы; фидалго прикинул на глаз, что высотой они никак не меньше четырех футов. А широкие груди и рельефные мышцы подсказывали ему, что такой пес может в одиночку справиться не только с волком, но и с медведем.

Кроме меделянов многочисленные псари держали на поводках и собак другой породы — борзых. Одни называли их коуци, другие куртци, но Фернану Пинто это было неважно. Он любовался красотой борзых — высоких, поджарых, с длинной ухоженной шерстью и пушистыми ушами; они не бежали, а, казалось, летели над землей. Стремительный бег коуци завораживал. Каждому из испанцев вручили поводки от двух борзых, но Фернану Пинто и Антонио де Фариа такая охота была в новинку, и они чувствовали себя не в своей тарелке. Псари им объяснили, что героем дня считается тот, чья собака затравила больше зайцев. Однако испанцы не очень надеялись на успех.

Поначалу в дело вступили меделянские собаки и загонщики. Их было человек сто, все в черных и желтых ормяках[56]. Князь что-то сказал боярину, ведающему охотой, и тот во весь опор поскакал к другим охотникам. Они громко закричали все в один голос «Гуй, гуй!» и спустили меделянских собак. Раздался многоголосый лай, а за ним и крики загонщиков. Они стучали палкой о палку, свистели, дудели и вообще поднимали невообразимый шум, мигом нарушивший сонный покой лесного царства.

Верно говорится, что везет глупцам и начинающим. Так случилось и с Фернаном Пинто — первый заяц выскочил неподалеку от него. Фидалго так растерялся, что не спустил из поводка собак, а просто выронил его из рук. Борзые сорвались с места словно вихрь. Кто-то из бояр тоже последовал его примеру, но коуци Пинто оказались проворней. Заяц тонко закричал — и все было кончено. Охотники приветствовали его успех криками и рукоплесканиями, а один из них — он находился ближе всех — сказал:

— Молодца, гишпанец! За первую удачу жди подарок от великого князя!

Зайцев затравили великое множество. Испанцы тоже вошли в раж, а их борзые оказались не хуже, чем у других. Специальные слуги записывали, у кого сколько зайцев на счету, но великий князь опередил всех. Может, потому, что псы у него были просто великолепными — и по стати, и по скорости бега.

Некоторые бояре, из молодых, кичась перед царем своей удалью, использовали для охоты арапник — ременный кнут длиной около трех футов с кистью конских волос на конце. Кнутовище арапника было длиной чуть менее двух футов с петлей на конце, чтобы можно надеть на руку. В кнут была вделана свинчатка, которой охотник мог пришибить не только зайца, но и лису, и даже волка.

Фернан Пинто так увлекся, что постепенно начал отдаляться от общей группы охотников. Самые хитрые зайцы, несмотря на испуг, начали вырываться из окружения через фланги, минуя загонщиков, и фидалго это заприметил. Он послал свою лошадку в галоп, и вскоре в его седельной тороке уже висели семь зайцев.

Старый заяц долго не покидал своей лежки. Она была под кустом, в глубокой норе. Он немало видывал на своем веку облавных охот, и они сделали его мудрым и предусмотрительным. Заяц хорошо слышал шум, поднятый загонщиками, ему очень хотелось, как и его сородичам, поддаться многовековому инстинкту и сорваться с места, а потом бежать, бежать подальше от этого гвалта, надеясь на быстроту своих ног. Но опыт и приближающаяся старость, которая не добавляет прыти, цепко удерживали зайца в лежке.

Возможно, он так и переждал бы весь этот заячий переполох, не окажись поблизости Фернана Пинто. Его лошадка подошла слишком близко к кусту, где таился ушастый ветеран, и заячья душа все же не выдержала. Заяц выскочил буквально из-под копыт лошади, и она испугалась не меньше, чем объект охоты. Увы, оказалось, что ее не тренировали на подобный испуг, — потому-то конюх и ухмылялся с ехидцей — и кобылка понесла. Она поскакала в одну сторону, а борзые помчались за зайцем в другую, потому что Фернан Пинто отпустил их и схватился за повод со всей силой, чтобы остановить животное.

Однако все его потуги оказались напрасными. Лошадь словно сошла с ума. Она неслась, не выбирая дороги, пока одна из веток не сшибла фидалго на землю. Ему здорово повезло — он упал прямо в куст. Это смягчило падение, и Фернан Пинто отделался только царапинами. А когда пришел в себя, его начал одолевать стыд. Вот смеху-то будет, уныло думал фидалго, когда он вернется к охотникам…

Но где же они? Фернан Пинто прислушался и пошел на гвалт, который доносился даже в урочище, где он оказался. Вскоре лес поредел, и фидалго заметил мелькавшие среди деревьев фигуры охотников. А затем показался и сам великий князь. Он, как и Фернан Пинто, в азарте тоже оторвался от общей массы своих подданных и как раз слез с аргамака, чтобы поднять затравленную псами добычу.

И тут фидалго заметил в кустах неподалеку от себя какую-то тень. Он присмотрелся — и похолодел. Там сидел человек… и целился в царя из арбалета! Фернан Пинто понял, что кричать, дабы предупредить великого князя об опасности, уже бесполезно — тот просто не успеет уйти из линии огня. Оставалось последнее — применить знания, полученные во время своей миссионерской деятельности в Японии. Фернана Пинто обучили там ловко метать специальные ножи, с которыми он никогда не расставался, даже в Московии. Во время его пиратских похождений они не раз выручали фидалго из сложных положений.

Метательные ножи хранились под кафтаном, в специальном кожаном чехле. Достать один из них и бросить в преступника — было делом двух секунд. Недаром Фернан Пинто тренировался в метании ножей, которые привез из Японии, каждый день до изнеможения, вызывая у Антонио де Фариа смешки. Его бывший капитан больше доверял своей шпаге.

Убийца от неожиданности охнул — нож впился ему в плечо. Он даже выпустил из рук арбалет. Однако тут же снова его поднял, и, превозмогая боль, снова начал целиться в царя. Но Фернан Пинто не стал дожидаться дальнейшего развития событий. Он знал, что рана несерьезная — преступник был одет в тулуп, и нож не мог войти глубоко в тело. Поэтому фидалго бросился вперед и, как коршун, налетел на убийцу.

Стрелок оказался очень сильным. А может, он просто взъярился, что его замысел не удался. Фидалго и убийца сцепились в смертельной схватке и выкатились из кустов прямо под ноги великому князю. Удивительно, но царь даже не вздрогнул, хотя сразу понял, какая опасность ему угрожает. Лишь глаза его загорелись дьявольским огнем. К нему уже подъехали бояре и бросились к дерущимся. Один из них выхватил кинжал и уже замахнулся, чтобы поразить убийцу, который все же взял верх над фидалго и оседлал его, но великий князь вскричал:

— Стой! Мне он нужен живым! Живым!!!

В мгновение ока преступник был схвачен и крепко связан. Царь подошел к убийце, склонился над ним и не спросил, а прошипел сквозь зубы, как змей:

— Кто тебя подослал? Кто?! О-о, злобные семена Курбского![57]Уже дали поганые ростки! Говори, убивец, бесово отродье!

Про «поганые ростки» великий князь сказал не для красного словца. Кроме опасавшегося царской опалы князя Курбского, перешедшего на сторону врагов Москвы, за границу год назад сбежали бояре Колычев, Пухов-Тетерин и Сарохозин. Был обвинен в измене и сговоре с поляками, но после помилован Фуников, наместник города Стародуба. За попытку уйти в Литву смоленский воевода князь Дмитрий Курлятев был отозван из Смоленска и сослан в отдаленный монастырь на Ладожском озере. Савлук Иванов, дьяк князя Владимира Андреевича Старицкого, подал донос о «великих изменных делах» царского брата. Иванов утверждал, что князь предупредил полоцких воевод о намерении царя осадить крепость. Иоанн Васильевич простил брата, но лишил его части удела, а княгиню Ефросинью Старицкую велел постричь в монахини Воскресенской обители, что на реке Шексне.

Казалось, что преступник умирает. Он лежал, как неживой, отрешенно глядя в небеса. Видимо, он пребывал в трансе, потому что знал — скорой смерти ему не видать. Что великий князь и подтвердил.

— Молчишь, негодяй?! — Иоанн Васильевич был страшен. — Ничего, ты у меня не только заговоришь, но и запоешь. Отвезти его в темницу! — приказал он кому-то из бояр. — И беречь пуще глаза! Отвечаешь за него головой! Ежели его отравят или убьют, живьем тебя сгною!

Все бояре, собравшиеся вокруг царя, задрожали от его слов. Но гнев Иоанна Васильевича прошел быстро; а возможно, он просто упрятал его поглубже. Когда принесли из кустов арбалет и царь осмотрел оружие, он обернулся к Фернану Пинто и сказал коротко:

— Я не забуду о твоей великой услуге, боярин.

Все дальнейшее происходило так, словно и не было на великого князя никакого покушения, будто оно было обыденностью, не достойной особого внимания. Зайцев снесли в кучу, — их оказалось около четырехсот. Особо отличившиеся (естественно, после царя, которые добыл длинноухих зверушек больше всех) получили из рук Иоанна Васильевича награду — по кубку дорогого вина, а Фернан Пинто, как самый удачливый — ведь первый заяц был на его счету, не только опорожнил свой кубок (золотой, с каменьями!), но и получил его в подарок.

Затем все отправились в охотничий домик в виде просторной деревянной башни, довольно ветхой с виду, — наверное, старой постройки. Башня, огороженная тыном, находилась на краю Сокольничего леса, вблизи Москвы. Там, на просторной поляне перед башней, уже разбили шатры для бояр, чтобы они могли всласть попировать, а великий князь и его приближенные удалились в охотничий домик, куда были приглашены и испанцы.

И Фернан Пинто, и Антонило де Фариа были немало смущены таким вниманием со стороны могущественного правителя Московии к их персонам. Они скромно уселись за дальним столом и лишь смотрели во все глаза на царское пиршество, не забывая ублажать и свой желудок, потому что аппетит на морозе разыгрался не на шутку.

Царь сидел на резном деревянном кресле, украшенном слоновой костью и рыбьим зубом. Его лицо было безмятежно-спокойным, лишь темно-серые глаза, казавшиеся бездонными, блистали, как два острых клинка дамасской стали. Похоже, в его душе бушевала буря, но привычка владеть своими эмоциями все же брала верх. Он пил наравне со всеми, смеялся шуткам и сам подшучивал над некоторыми нерадивыми охотниками, принимавшими его слова как большую милость — значит, гроза на этот раз пройдет над их головами.

Сначала подали вино — мушкатель — и сладости: варенья разные, сладкие коврижки, затем миндаль, орехи и целую гору кускового сахара. А спустя час-полтора принесли запеченную на костре свежатину и соусы к ней. Тем временем на улице потеплело, и неожиданно подул сильный ветер. Да такой, что домик весь задрожал, до основания, и с божницы, где находились образа, неожиданно упал на пол святой хлеб. Фернан Пинто уже знал, что у русских он называется хлебом Пресвятой Девы, что его освящают в церквях на Пасху и хранят возле икон, в красном углу избы.

Великий князь и бояре вскочили на ноги; все стояли молча, в великом трепете. «Ох, не к добру это, ох, не к добру…» — услышал Фернан Пинто шепот кого-то из соседей по столу. Испанцы тоже поднялись, хотя и не понимали, почему падение хлеба, пусть и освященного в церкви, столь сильно поразило пирующих.

— Позовите святого отца, — наконец глухо молвил царь.

Ждать долго не пришлось — священник тоже принимал участие в охоте, но все время просидел в утепленном возке, пробавляясь подогретым вином и сладкими коржиками. Узнав о случившемся, он с величайшим старанием и благоговением собрал весь хлеб с пола, — до последней крошки — прочитал молитву и обрызгал всех присутствующих свяченой водой; она была у него в небольшой серебряной фляжке с чеканным изображением креста.

Затем охотничий пир продолжился, но стал каким-то скучным, натянутым; умолкли шутники, не было слышно ни смеха, ни громких разговоров, да и царь сильно помрачнел. Поэтому бояре облегченно вздохнули, когда Иоанн Васильевич на прощанье предложил всем выпить по кубку вина из его рук и отпустил их со словами:

— А теперь ступайте с Богом.

Спустя неделю после царской охоты, в хмурый ноябрьский день, ближе к обеду, Фернан Пинто сидел возле стола и задумчиво вертел в руках царский подарок — кубок дивной красоты. За такую вещь в Португалии можно купить целую деревню. Но что он скажет Диего Лайнесу, вернувшись домой? Ведь ему так и не удалось побеседовать с великим князем. Хотя, с другой стороны, все складывается не так уж и плохо. Спасти жизнь государя — это не шутка. И потом, Иоанн Васильевич назвал его, простого купца, пусть и фидалго, боярином! (Пинто уже хорошо усвоил иерархию московитов.) Вряд ли царь обмолвился. Но что это могло значить?

За дверью послышались шаги, и в комнату вошел Антонио де Фариа.

— Обедать будем? — спросил он, присаживаясь на лавку.

— Спроси у повара.

— Этого лентяя и лежебоку пора выпороть! Как ты его терпишь?

— А где здесь другого найдешь?

Людей в миссии было немного: повар, ключник, который управлялся по дому и ведал съестными припасами, двое слуг — на все руки мастера, и десяток солдат, переодетых в гражданскую одежду. Они изображали купеческих приказчиков, но с оружием (двумя турецкими пистолями) не расставались никогда, хотя и носили их скрытно — по Москве (всем кроме стрельцов) можно было ходить только с ножом у пояса. Этих помощников и слуг предоставила святая инквизиция, и Фернан Пинто догадывался, что главным их заданием был надзор за идальго.

А еще Антонио де Фариа прихватил с собой студиоза, лекаря-недоучку. Звали его Хосе Алонсо, происходил он из известной в Испании фамилии, да выдался слишком непутевым. Бывший пират выкупил студиоза у кредиторов — Хосе был большим любителем азартных игр и доброго вина. А на это конечно же денег не хватало, и Хосе Алонсо решил поправить положение — выйти с ножом на ночные улицы Севильи.

Ему здорово повезло, что он сразу наткнулся на Антонио де Фариа. Бывший капитан пиратов мигом обезоружил новоявленного грабителя, а поскольку в тот вечер он возвращался от одной сеньоры в прекрасном расположении духа, то не стал ни сдавать юнца ночной страже, ни устраивать ему самоличную экзекуцию. Они зашли в ближайшую таверну, где студиоз, быстро проникшись к де Фариа доверием, поведал ему историю своего грехопадения. Пришлось идальго на свой страх и риск включить Хосе Алонсо в состав миссии, потому что жить ему все равно было не на что, а значит, он мог оказаться в тюрьме в любое время, что конечно же разбило бы доброе сердце его праведной матушки.

Что касается повара Мануэла, то он и впрямь совсем обленился, благо ему не нужно было даже ходить на торг за продуктами — все доставлял подьячий. Толстяк-повар был похож на низкую бадью с ручками и мог спать сутками, как сурок. Спрятавшись в поварне за большим котлом, который всегда был теплым, и улегшись на старый овчинный тулуп, он храпел так, что дрожали стены дома.

— Эй, кто там! — позвал Антонио де Фариа. — Уснули, сучьи дети! Ну-ка, живо сюда!

Прибежал один из слуг, парень лет двадцати пяти по имени Луис.

— Скажи Мануэлу, пусть поторопится с обедом. А пока принеси нам вина. Да не того, что московит привез! А возьми запечатанный кувшин, который стоит в моей комнате.

— Слушаюсь, сеньор… — Слуга скрылся за дверью.

— Почему такой грустный? — спросил де Фариа.

— А чему радоваться? В Москве мы находимся почти два месяца, а так до сих пор ничего и не сделали.

— Ну не скажи… — В комнате появился Луис с кувшином вина, и Антонио де Фариа умолк; когда слуга ушел, он продолжил: — Ты теперь будешь в большой чести у русского государя. А там, гляди, и этого Стефана де Мулена найдем. Так что не вешай нос, старый дружище! Мы еще ого-го! — себя покажем. Испей вина, это превосходная романея. — Антонио де Фариа вдруг весело хохотнул. — Царская романея. Знаешь, как она мне досталась?

— Откуда мне знать?

— Виночерпий великого князя расщедрился. Я только намекнул этому боярину, что царскому спасителю хотелось бы и дома выпить такого доброго вина за здоровье Иоанна Васильевича, как он тут же притащил мне целый кувшин. Печать-то, смотри, чья — государева, с двуглавым орлом.

— Смотри, твои шутки в Московии могут стоить тебе головы. Тут с этим делом просто.

— У нас еще проще. Напишут на тебя донос — и считай, что ты уже на том свете.

— Тише! — прошипел Фернан Пинто. — И у стен есть уши.

Антонио де Фариа с пониманием кивнул, и они принялись смаковать и впрямь превосходную густую романею.

Своему бывшему капитану про задачу, которую поставил перед ним глава Общества Иисуса, Пинто не сказал ни слова. Она была весьма необычной, трудно выполнимой, а потому интересной и захватывающей. Нужно отдать должное Диего Лайнесу — лучшего исполнителя его замыслов, чем Фернан Мендес Пинто, побывавшего в разных переделках путешественника, знатока многих языков и обладателя хорошо подвешенного языка и несомненного литературного таланта, найти было трудно.

— Чем занимается твой Митка? — спросил Пинто.

— Бегает. Этот малый был бы неплохим пиратом. Я к нему даже привязался. Стоит мне шепнуть, и он кого хочешь посадит на нож. Лишь бы денежку платили.

— А потом сдаст тебя с потрохами.

— Ну, когда дело касается пыток, то на дыбе и немой заговорит.

— Что да, то да…

Едва накрыли на стол, как в комнату вошел один из солдат. Это был командир маленького отряда стражи. Сурово глянув на сеньоров, он доложил:

— Там пришел московит, этот… подьячий. — Незнакомое слово далось ему с трудом. — Просит срочно принять.

— Почему такие предосторожности? — поинтересовался Фернан Пинто. — По-моему, раньше он входил к нам без доклада.

— Несколько дней назад мы заметили, что возле дома начали прохаживаться какие-то подозрительные люди, — доложил солдат. — Нужно поостеречься.

— Что ж, все верно, это твои заботы. А подьячего проси, пусть войдет.

Афанасий Пуговка был сама предупредительность. Он сиял, как красное солнышко. Судя по одежде, подьячий снова явился к испанцам с важным известием. Догадка подтвердилась: следующего дня великий князь приглашал боярина Фернана Пинто — боярина! — и его компаньона Антонио де Фариа отобедать.

Исполнив официальную часть визита, подьячий воровато оглядел накрытый стол и плотоядно облизал губы — он всегда был голодным. Похоже, и время визита он выбрал не просто так — Афанасий хорошо знал, что этот час у гишпанцев обеденный.

— Милости просим, — приветливо сказал Фернан Пинто, обрадованный приглашением царя московитов до глубины души; неужели его желаниям суждено сбыться?!

Долго упрашивать подьячего не пришлось. Но Антонио де Фариа не был бы собой, не исполнив какую-нибудь каверзу. Пока Афанасий Пуговка снимал шубу, он быстро спрятал кувшин с царской романеей под стол, а на удивленный взгляд Пинто тихо ответил:

— Пускай отведает той кислятины, которой он нас снабжает.

Фернан Пинто улыбнулся и с удовлетворением кивнул головой.

Однако подьячий даже скверное вино пил с большим удовольствием, да все нахваливал. Он один к концу обеда употребил почти четверть ренского. Ублажив напоследок свое бездонное чрево миндалем, он начал рассказывать:

— А непростой убивец оказался, ох, непростой. Только говорю это вам по большому секрету! Побожитесь, что все останется между нами!

Испанцы перекрестились — по-своему, на католический манер. Но подьячему этого оказалось достаточно. Афанасий Пуговка важно кивнул и продолжил:

— Изменник Курбский все затеял, это уже понятно. Только не он направлял руку убивца, а свои, ближние. Брат двоюродный мой в пыточной был, все записывал по велению великого князя и мне рассказал. Это удумали князья Горбатый-Шуйский и Кашин-Оболенский. У-у, змеи подколодные! Государь давно на них посматривал с подозрением, а тут вон оно что.

— Убийца так прямо и назвал имена князей? — с недоверием спросил Фернан Пинто.

Подьячий снисходительно ухмыльнулся.

— Ну кто ж какому-то наймиту доверит такую большую тайну? Конечно, нет. Дак мы-то тоже не лаптем деланные, быстро разузнали, что убивец — дворовой конюшего, боярина Федорова-Челяднина. Хитрый дворовой нигде в списках не значится. Исполнял разные тайные поручения боярина, как выяснилось на дознании, когда начали спрашивать челядь конюшего. Не русский человек этот убивец — литвин. Верно, поляки подослали. А сам боярин в большой чести у Шуйских, всем это ведомо. Рука руку моет…

Афанасий Пуговка поговорил еще немного, вывалил кучу московских сплетен, а затем спохватился — дела, дела! — и убежал. Испанцы переглянулись, и Антонио де Фариа полез под стол — достать оттуда заветный кувшин с романеей. Ренское они лишь для виду налили в свои кубки. При виде царского подарка у подьячего на лице появилось выражение, какое бывает у истинно верующего перед образами. Наверное, он потому и разоткровенничался, что посчитал испанцев спасителями отечества и теперь уже фаворитами великого князя.

— Ну и что ты на это скажешь? — после небольшой паузы спросил Антонио де Фариа.

— В Московии назревают большие потрясения, — коротко ответил Фернан Пинто.

В голове фидалго уже окончательно вызрел план, который несколько отличался от замыслов Диего Лайнеса, генерала Ордена иезуитов. И Пинто преисполнился уверенностью, что его прожект уж точно сработает…

На этот раз прием испанцев организован был несколько по-иному. Сотня самых знатных и, видимо, самых доверенных, близких царю бояр в горлатных шапках[58]и дорогих разноцветных одеждах образовали великолепную свиту. Они сидели на скамьях вдоль стен парадной залы один выше другого — видимо, согласно чину. Сам Иоанн Васильевич возвышался над всеми на позолоченном троне и одет был в длинное золотое платье с царской короной на голове. В правой руке царь держал скипетр из хрусталя и золота, а левой опирался на свой трон. Перед ним стоял думный дьяк с пергаментным свитком в руках.

Антонио де Фариа остался позади, а Фернана Пинто подвели поближе, чтобы он оказался напротив дьяка.

— Читай, — велел дьяку великий князь.

Потерявший от большого волнения возможность здраво размышлять, Фернан Пинто мало что понял из текста грамотки, которую зачитывал дьяк. Сначала тот перечислил все титулы царя Московии, затем цветисто расписал благородные деяния «вышеозначенного гишпанца» Фернана Мендеса Пинто, потом зачем-то было названо имя отца фидалго — Даниэль, и, наконец, в завершение дьяк торжественно огласил:

— …Властью своей царской жалую тебя, Фернан Пинто, сын Даниэля Пинто, боярским чином и присваиваю имя-отчество Федор Даниилович![59]

Фернану Пинто осталось лишь поклониться до пола, что он и сделал при мертвом молчании царской свиты. Слышно было даже, как в окнах тихо потрескивали цветные стекла — сильный мороз никак не хотел покидать Москву.

Царь благожелательно улыбнулся и подозвал Фернана Пинто — теперь уже Федора Данииловича — к своей руке; фидалго приложился к ней со священным трепетом в душе — какая неслыханная, великая честь! Теперь он в боярском чине! Затем Иоанн Васильевич допустил к руке и Антонио де Фариа. Бывшему пирату, который даже пулям не кланялся, это не очень понравилось, но ему пришлось стерпеть такое надругательство над своей свободолюбивой натурой, и он почтительно поцеловал крепкую сухую длань правителя Московии.

— Садитесь, — указал царь испанцам на два стула напротив своего трона. — Скажу еще раз, боярин, — обратился он к Фернану Пинто. — Твой поступок достоин гораздо большей награды, нежели та, которую я тебе дал. Но я не Всевышний и не все блага земные мне подвластны. Это Господь наш все видит и может одарить человека по достоинству, но он непременно отметит твой воистину христианский подвиг в своих скрижалях. А пока я приглашаю тебя, боярин, и твоего товарища разделить со мной хлеб-соль. Сейчас вас проводят в отведенные вам покои, где вы немного отдохнете. А потом милости прошу к моему столу.

Фернан Пинто шел по залу на негнущихся ногах, ощущая на себе завистливые взгляды бояр. Многие хотели бы оказаться на его месте, и теперь их мучила ревность: ну почему, почему повезло услужить государю этому заезжему гишпанцу, а не мне?!

В помещении, куда завели испанцев, их ожидала приятная неожиданность — щедрый царский подарок. Это были очень дорогие одежды и две золотые цепи с драгоценными каменьями. А на цепи, предназначенной Фернану Пинто, висел еще и крест, украшенный бриллиантами. Идальго были вне себя от счастья — уж они-то, бывшие пираты, знали цену вещам, а тем более, драгоценностям…

Для праздничного обеда царь сменил свою одежду. Теперь на нем было платно из зеленого алтабаса[60]— распашное длинное одеяние без воротника, сильно расширенное книзу и имевшее широкие недлинные рукава. Оно застегивалось встык, а по бортам, подолу и краям рукавов шла вышивка. Сверху платно был надет воротник — бармы, расшитый жемчугом. А поверх барм висел золотой наперсный крест.

Одежда Иоанна Васильевича была осыпана многочисленными бриллиантами, красными яхонтами, изумрудами и другими драгоценными каменьями величиною с орех, как ночное небо звездами.

Фернан Пинто невольно подивился: как может великий князь выдерживать такую тяжесть?! По правую руку царя сидел его старший сын, одетый точь-в-точь как родитель, с той лишь разницей, что в руке подросток держал не скипетр, а всего лишь посох отца. Вместо венцов у них на головах теперь были шапочки в виде греческих скуфеек с одним яхонтом спереди величиною с яйцо; эти яхонты сияли словно два красных пламени.

Родитель и сын сидели за отдельным столом, а для испанцев накрыли стол особый, на расстоянии не более шага от царского. Как и прежде, все блюда были из чистого золота, и их вносили великое множество стольников. На обеде присутствовала та же сотня бояр, что и на царском приеме. Они тоже сменили свои одежды на более удобные для застолья.

На царский стол приносили единовременно по четыре блюда: одно для самого Иоанна Васильевича, другое блюдо он передавал сыну, а остальные два отсылал испанцам. Так же было и с напитками — уж чего-чего, а хорошего вина для своего спасителя царь не пожалел. Фернан Пинто с трудом помнил, чем закончился обед. Он стойко держался на ногах — до последнего, и только когда вышел из палаты, где проходил пир, то сразу же ухватился за двух стольников, которые и довели его аккуратно и благополучно до самого возка. Боярин из Посольского приказа был настолько любезен, что прислал за испанцами своих коней и утепленные сани с будкой, чтобы гишпанцы на обморозились на студеном ветру.

* * *

Три недели после царского пира и получения своеобразного титула оказались очень суматошными. Придворные великого князя и прочие бояре сочли за честь поздравить новоиспеченного боярина, и бедный Фернан Пинто начал бояться, что совсем сопьется и в конце концов присоединится к тем несчастным, коих немало во всех портах мира, даже в Китае. Пьянство было пороком заразительным, и многие пираты, пропив все накопления, заработанные шпагой, потом и кровью, кончали свою жизнь где-нибудь в грязной подворотне или в пьяной драке, получив удар ножом.

А затем с середины января вдруг все резко прекратилось. Воцарилась какая-то странная, тревожная тишина, притом по всей Москве. Что случилось?!

Этот вопрос оказался первым, который Фернан Пинто задал Антонио де Фариа. Тот, как обычно, отирался в корчме или торговых рядах на Варварке в отличие от фидалго, которому приходилось сидеть сиднем в ожидании очередного боярского визита. И подсчитывать, в какие деньги уже вылились ему все эти поздравления, неизменно заканчивавшиеся пирушкой. А что поделаешь? — русская традиция.

— Народ шепчется о чем-то, но иноземцев к себе близко не подпускает, — ответил де Фариа. — Боятся. Ведь почти все приезжие из других стран на государевой службе. Конечно, краем уха я кое-что подслушал, и мне кажется, что у великого князя какие-то большие неприятности.

— Опять покушение?! — похолодел Фернан Пинто.

Неужели свой гениальный план ему придется выбросить псу под хвост?!

— Нет, не похоже.

— А где твой Митка? Может, он что знает?

— Жду его с минуты на минуту. Послал за ним гонца. Он рыщет в окрестностях Москвы.

Продолжить разговор им не дали. Сметая все на пути, — в том числе и солдата, караулившего у входа, в комнату ворвался Афанасий Пуговка. Он был в затрапезном одеянии, и казалось, что за ним гналась свора бешеных псов, потому что лицо подьячего было белее мела. Он даже забыл перекреститься на образа. Испанцы ничего не стали трогать в предоставленном им доме, оставили все, как было, в том числе и православные иконы.

— Беда! — вскричал он прямо с порога. — Горе нам, горе! Государь нас оставил! Мы гибнем! Кто станет защищать нас в войнах?! — Афанасий Пуговка захлебнулся в слезах.

Фернан Пинто мигнул де Фариа, и тот понятливо кивнул. Схватив стеклянную сулею с хлебным вином, он налил полную чарку и всучил ее в трясущиеся руки подьячего. Цокая зубами о металлический венчик, Афанасий Пуговка кое-как справился с задачей — выпил довольно вместительную чарку до дна. Понюхав хлебную корку, — закусывать он не стал, а на крепкое вино даже не поморщился, — подьячий уже более спокойно начал рассказывать:

— Третьего числа царь наш покинул Москву с царицей, великой княгиней Марьей и своими детьми, в сопровождении избранных бояр с семьями и дворян со всем служебным нарядом. А еще взял он с собой сорокатысячное войско и приказных людей — не всех, только лучших… — Тут Афанасий Пуговка горестно всхлипнул; наверное, горевал, что не попал в число избранных. — И все свое имущество забрал: святость — иконы и кресты, златом и каменьями дорогими украшенные, суды золотые и серебряные, и поставцы все для судов, и платье, и деньги, и всю свою казну. Четыре тыщи саней нагрузили! Бают люди, что сначала он заехал в Коломенское, как обычно, затем в Сергиев монастырь, а потом направился в Александровскую слободу. Это сто двенадцать верст от Москвы. А третьего генваря прислал царь и великий князь из Слободы к отцу своему и богомольцу Афанасию, митрополиту всея Руси, с Константином Дмитриевым сыном Поливанова со товарищи список, а в нем писаны измены и убытки боярские и воеводские и всяких приказных людей государству. К гостям и купцам и ко всему православному крестьянству града Москвы царь и великий князь прислал грамоту с тем же Поливановым и велел дьякам Пугалу Михайлову да Ондрею Васильеву прочесть ее перед всеми людьми. А в грамоте своей он написал, чтобы народ в себе никакого сомнения не держал, гнева и опалы на него нет. Что теперь бу-удет! — Подьячий зарыдал.

— Эка беда… — Фернан Пинто несколько натянуто рассмеялся. — Разве великий князь не имеет права ездить по своему государству со свитой? Вон наш король прежний, Карл V, так тот вообще себе места не нагревал, все провинции Испании объездил — и ближние, и дальние.

— Так ведь как ездить-то! Иоанн Васильевич на прощанье сказал, что невмоготу ему больше править в Москве, кругом одна измена и предательство. Живу, грит, в Кремле, аки червь во пламени.

— И все же я не думаю, что в поступке Его Величества есть что-то из ряда вон выходящее, — молвил Фернан Пинто, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. — У государя свои замыслы, и нам они не ведомы.

— У вас свой уклад, а мы живем по-другому, — отвечал подьячий. — Великий князь у нас местоблюститель. Он выезжает надолго из Москвы только на войну. Или в святые места, чтобы помолиться. Государство без головы ничего не стоит. А Иоанн Васильевич будто бы сказал, что вообще хочет удалиться в монастырь. Кто ж его заменит?! А нету достойных, это всем известно. Бояре перегрызутся меж собой, как собаки, и придет народу большая беда, мор и глад. Сам блаженный Иоанн сказал, что время такое не за горами.

— Кто это? — спросил Антонио де Фариа.

— Святой человек. Христа ради юродивый. В народе зовут его Большим Колпаком. Трудился он в солеварне по молодости, воду там носил, пока Господь его не сподобил. Живет на улице, без крыши, полуодетый зимой и летом, носит высокий колпак. Власы его длинны, до плеч, а еще носит он тяжелые вериги с крестами и на пальцах медные кольца. Посты суровые держит Иоанн, молится о нас, грешных, беспрестанно. Провидец он. Как-то пришел блаженный в Калугу и в течение всего дня бегал по улицам и кричал: «Железные ворота!» Люди поняли, что это предупреждение, и снесли свое имущество в амбары каменные с железными воротами. А на другой день вспыхнул пожар. Весь город сгорел, но никто разорен не был…

С тем безутешный подьячий и отбыл восвояси. Фактически он остался без работы, потому что Посольский приказ (и другие тоже) закрыл ворота и двери на замок, а бояре уехали вместе с царем. Фернану Пинто это особенно не понравилось: кто же теперь будет снабжать их едой?! За сохранность своих товаров испанцы не беспокоились. Гостиный двор, где они находились, охранялся не хуже, чем Кремль, — как государевыми стрельцами, так и вольнонаемной стражей, преимущественно иноземцами, у которых было много доброго оружия огневого боя.

— Что-то мне тревожно, — сказал Антонио де Фариа. — Прикажу на всякий случай солдатам и нашим слугам, чтобы они вооружились до зубов и порох держали сухим. Ключ от каморы, где лежат мушкеты и сабли, у тебя?

— Вон там, висит на колышке, под одеждой.

Антонио де Фариа вышел. А фидалго мрачно задумался. В присутствии подьячего и своего бывшего капитана он не подавал виду, что на душе у него кошки скребут. Ведь вся безупречная конструкция его хитроумных замыслов, подкрепленных долгими размышлениями о русских обычаях и характере великого князя, притом не вычитанных в книге, а почерпнутых из самой жизни, рушилась на глазах. Он опять так же далеко от царя московитов, как и прежде. Как, каким образом сподобить Иоанна Васильевича на доверительный разговор?!

Ему казалось, что все дело уже на мази. Во время застолья великий князь намекнул, что желает побеседовать с ним наедине — «…буде время свободно». От большой радости фидалго захотелось еще раз облобызать царственную руку, да приличия не позволяли. Он уже почти у цели!

И тут такое неожиданное препятствие… Фернан Пинто озлился и разразился проклятиями — в лучших пиратских традициях. Среди морских разбойников ругань была вроде острой приправы к пресной еде. Фидалго даже дома по привычке иногда позволял себе такие крепкие выражения, что его благоверная жена краснела и прятала лицо в подол платья, а ему потом приходилось извиняться.

Неожиданно в сенцах, которые вели в комнату-кабинет, раздался грохот, словно что-то упало, дверь рывком распахнулась, и на пороге встал окровавленный Митька Бобер. За ним виднелся Антонио де Фариа с очень серьезным выражением на смуглом хищном лице.

— Что случилось?! — воскликнул Фернан Пинто, потрясенный видом Бобра.

Он считал, что в Московии, с ее патриархальным бытом и неспешным течением жизни, просто не могут произойти какие-либо кровавые события. Конечно, случай на царской охоте несколько поколебал его уверенность в незыблемости царской власти и в постоянстве благолепного покоя столицы московитов, которым был просто напоен московский воздух. Но это было не характерное происшествие, почти не повлиявшее на общую картину «сонного царства», как мысленно охарактеризовал Московию фидалго. Особенно это стало ощущаться, когда выпал снег. Русские, как медведи, залегли в зимнюю спячку, и только торговые ряды по-прежнему полнились народом, да иногда устраивались игрища.

— Ничего особенного… — Митька снял зипун, меховую безрукавку, и сел, морщась, на скамью; левый рукав его рубахи был разрезан, а из раны все еще сочилась кровь. — Дело житейское. Маненько подрезали.

Антонио де Фариа помог остановить кровь, наложив жгут выше пореза, и приказал позвать лекаря-недоучку Хосе Алонсо. Тот прибежал сразу — взъерошенный, немного испуганный срочным вызовом, со своим лекарским сундучком в руках. В Московии студиоз неожиданно почувствовал необычайную тягу к знаниям, а поскольку свободного времени у него было хоть отбавляй, он приналег на медицинские книги, которые брал у царского лекаря англичанина Ричарда Элмеса, с которым очень быстро сдружился.

Возможно, их приятельским отношениям посодействовало то обстоятельство, что Ричард Элмес, как и студиоз, не имел официальных документов, предоставляющих ему право быть врачом. У него не было патента Медицинской коллегии Лондона, а значит, он не мог претендовать даже на место аптекаря. Тем не менее Ричард Элмес оказался вполне приличным лекарем и был у великого князя в чести. В Московию его привез Ральф Стэндиш, выпускник Кембриджского университета, член королевского коллегиума врачей.

Хосе Алонсо быстро обработал рану — она и впрямь была незначительной — и наложил повязку.

— Ничё, заживеть как на собаке, — сказал Митька и жадно посмотрел на сулею с хлебным вином.

Антонио де Фариа приказал лекарю:

— Налей…

Хосе Алонсо наполнил чарку, и Митька выпил, при этом поступил точно так, как до этого Афанасий Пуговка — несмотря на то, что на столе было мясо, он лишь понюхал хлебную корку, да с сожалением посмотрел на сулею, которую студиоз поторопился убрать подальше. Он боялся, как бы от спиртного не усилилось кровотечение.

— Рассказывай, — молвил де Фариа, жестом выпроводив Алонсо из комнаты.

— Нашел я вашего Степку. Ох и забралси ён! В самую глухомань… — Митька поцокал языком. — Ц-ц-ц… Все ноженьки отбил, кады по буеракам шарился. Изодралси весь, лошадь едва не загнал… Возле Ржавца таится ваш Степан, в Аржавском лесу, што в Лихвинской Засеке. Сам не видывал, но грят, там у него цельная крепость на горе. Намеревался я туды съездить, так ить опередил-то меня, змей подколодный. Сижу я, значит, на яме[61], в корчме, кушаю…

— Пил ты, а не жрал, стервец, — поправил его на ломаном русском Антонио де Фариа.

У него была хорошая память и способность к языкам, поэтому за то время, что он общался с московитами, идальго понемногу начал разуметь русский язык. Правда, больше матерный.

— Так ить с устатку, — не обиделся Митька на грубость. — Я ж не лошадь, штоб цельный день без еды копытиться. Ну, верно, выпил маненько… но как разговор с народом завести? А в застолье все братья и никто не таится. Вот я и спросил про Степана — мол, не слыхали, не видывали, люди добрые? А один ямщик (люди они знающие, везде бывают) и грит: конешно, а как же, ён тут недалече живеть! И подсказал, как найти. Вышел я из корчмы с радостью — ну, думаю, слава те Господи! Отыскалси аж на Угре, стервец! Больно уж я умаялся. Роздых надобен. А дело-то было под вечер, стемнело, я уже и ночлег себе подыскал. И тут из-за угла — хрясь кистенем! Ужо не знаю, как и увернулси. Наверно, Святая Варвара спасла меня от верной гибели. Свечу я в ейной церквушке поставил — не поскупился, на цельный пуд. Эх! — Бобер поискал глазами сулею с хлебным вином, но студиоз, сам не дурак хорошо выпить, не оставил ее в комнате, а унес с собой.

— Ну-ну, что было дальше? — поторопил его Фернан Пинто.

Бобер сокрушенно вздохнул, — все у немчинов, не как у людей, вина им жалко для поправки здоровья; для кого стараюсь?! — и продолжил:

— А дальше я ножиком его — чик! И полетела душа раба Божьего к Святому престолу о грехах земных исповедоваться. В обчем, не стал я там ночевничать, а сел на свою лошадку и в Москву. Оно хоть и по темноте, и люд лихой по дорогам шалит, а все ж безопасней, нежели на том яме оставаться. Беду чуял. И угадал. Догнали меня ужо под самой Москвой. Человек пять, все на добрых конях. Сабелькой угостили. Хорошо ты, господин, — Федька с благодарностью посмотрел на Антонио де Фариа, — дал мне два пистоля. Одного я уложил на месте, второго ранил, и на ход. Кобылка у меня шустрая, хоть и с устатку, а шибко побёгла.

Фернан Пинто и Антонио де Фарио переглянулись. Неужто удача?! Нужно все хорошо обмозговать… Идальго достал из кошелька два золотых дуката и отдал их Митьке.

— Это тебе за работу, — сказал он, улыбаясь. — Если твои сведения окажутся верными, получишь в десять раз больше.

— Господин!.. — Митька захлебнулся в восторге.

Теперь он готов был разбиться в лепешку, но выполнить любой приказ гишпанцев. Буде у него двадцать золотых, — нет, двадцать два! — он дело свое на Торге откроет. Эк, свезло… К хорошим людям прибился.

— Это еще не все… — Фернан Пинто испытующе посмотрел на Бобра и продолжил, понизив голос: — Ты Мартина Тромпа знаешь?

— Вашего толмача? А как же.

— У нас беда, Митка… — Фидалго сокрушенно покачал головой. — Исчез он. Где, как — ничего не известно.

— То есть… как енто исчез?! Я ж ево намедни видал, ён по торгу шлялси.

— И все-таки, исчез, — с нажимом сказал Пинто. — Бесследно.

— Вишь оно как… — Митька хитро осклабился; до него уже кое-что начало доходить. — Вы хотите, штоб я ево нашел?

— А то как же. Непременно… — С этими словами Фернан Пинто всучил ему еще два золотых. — Это на его поиски. Найди его живого… — он сделал многозначительную паузу, — или мертвого.

— Хе-хе… Будьте любезны, все спроворим, как надыть. На дне морском отыщем… хе-хе, ежели он помер.

Испанцы и не сомневались, что Митька все сделает, как нужно. Слугой он был безотказным.

Весьма полезный поначалу, Мартин Тромп со временем стал для испанцев бельмом на глазу. Вскоре они поняли, что голландец — соглядатай. Неизвестно, чей именно, но не святой инквизиции точно. Тогда Пинто и де Фариа решили, что нужно от него избавиться. Кто знает, что голландцу удалось выведать и кому он потом напишет донос.

Бобер, который места не находил от радости, — четыре золотых в кармане! — раскланялся и хотел уже уходить, но тут на улице раздался шум, крики, а затем послышались выстрелы. Фернан Пинто выглянул в окно и вскричал:

— Диабло! К оружию!

Схватив свою шпагу, он выскочил во двор, где уже шла сеча. Какие-то вооруженные люди не смогли открыть наглухо запертые ворота и переваливались через высокий забор. Солдаты, застрелив нескольких, уже отчаянно рубились — перезаряжать пистоли было некогда.

На Фернана Пинто налетел высокий крепкий мужчина, явно предводитель шайки, напавшей на миссию. В отличие от остального сброда, вооруженного, чем попало, — худыми сабельками, засапожными ножами, кистенями и просто дубинами, — у предводителя в руках была добрая шпага, явно не из дешевых. Пинто и предводитель сцепились в яростной схватке. Рядом рубился Антонио де Фариа, а Митька Бобер, мечта которого — заполучить кучу золота таяла на глазах, злобно ощерившись, метался среди нападавших, как вихрь, жаля своим ножом словно змея.

Фернану Пинто повезло. Его противник явно был хорошим рубакой, но его подвела теплая одежда, сковывающая движения. Одно неверное движение, и шпага фидалго молниеносно нашла брешь в защите предводителя шайки, напавшей на испанскую миссию.

— Мерде! А-а… — Мужчина схватился за грудь и упал.

Мерде! По-французски дерьмо! Фернана Пинто словно что-то обожгло. Это тайный тамплиер, скорее всего, франк! Значит, они все-таки вычислили, кто интересуется их местонахождением… Быстро. Наверное, проследили за Митькой Бобром. Даже людишек лихих сумели собрать за столь короткое время. Что ж, тут все понятно. За деньги это просто. А еще им здорово повезло: после отъезда великого князя из Москвы в городе воцарилось безвластие. В противном случае здесь уже были бы стрельцы.

Едва фидалго вспомнил про стрельцов, как на улице послышался топот многочисленных копыт, и кто-то в сильном испуге заорал:

— Братчики, уходим! Царево войско вернулось!

Схватка во дворе прекратилась словно по мановению волшебной палочки. «Воинство», напавшее на миссию, снова полезло на забор, уже с намерением оказаться на улице, и хотя они были теперь совсем беззащитными, уставшие испанцы не стали их добивать. Но тут неожиданно отворилась входная дверь, оттуда вывалился повар Мануэл, который проспал начало сражения, и выпалил из мушкета в белый свет, как в копеечку. И надо же такому случиться, его выстрел попал в цель! Уже сидевший верхом на заборе мужичок в рваном треухе выдал какое-то матерное слово и свалился в сугроб, который тут же покраснел от крови.

— Гойда, гойда! — закричали на улице. — Бей нечестивцев!

Судя по боевому кличу, это и впрямь были государевы слуги. Фернан Пинто и де Фариа переглянулись и с облегчением вздохнули. Пронесло!

Спустя небольшой промежуток времени в ворота постучали.

— Эй, гишпанцы, вы живы?

— Живы, живы! — дружно, в один голос, откликнулись оба идальго.

— Открывайте ворота! Царь вас к себе призывает!

В распахнутые ворота въехал писаный красавец на вороном коне в богатой сбруе. Фернан Пинто знал его, видел на царском пиру. Это был любимец великого князя, Федька Басманов[62]. На улице лежали убитые и несколько раненых — из тех, кто напал на миссию. Служивые, прибывшие с Басмановым, деловито их добивали, перебрасываясь шутками.

Это были не стрельцы, а конники поместного войска, основную массу которого составляли дворяне и дети боярские, а также их боевые холопы. За честную, безупречную службу они получали от Иоанна Васильевича земли и поместья, а потому сражались за великого князя, не щадя живота своего.

— Что рты-то разинули, господа гишпанцы? — сказал Басманов весело. — Бой кончился, враг повержен и рассеян! А вам пора собираться. Уезжаем в Александровскую слободу. Государь приказал. Двадцати саней хватит, чтобы свезти ваших людей и имущество? — спросил он у Фернана Пинто.

— Вполне, — ответил ошарашенный фидалго.

— Тогда поторопись, Федор Даниилович. Сани на подходе. А то неровен час, ударят в набат, тогда худо будет. Не отобьемся. Отряд у меня небольшой, разорвут и нас, и вас на части.

Примерно спустя полтора часа от ворот дома, где располагалась испанская миссия, отъехал небольшой обоз под охраной конных дворян. Народ провожал его испуганными взглядами. Наверное, весь мир перевернулся, потому как творилось что-то несусветное: сначала царь бросил своих подданных и столицу государства, а теперь и купцы иноземные съезжают; значит, и торговле пришел конец. А для москвичей, которых кормила в основном торговля, это было хуже конца света.

Возле одного из храмов испанцы увидели сидевшего прямо на снегу полураздетого мужика в веригах. Это был не Иоанн Большой Колпак, а другой юродивый, но, похоже, такой же невменяемый, — в худой, рваной одежонке и посиневший от холода. Завидев обоз, он вытаращил безумные глаза, забился в припадке, пуская пену из щербатого рта, и закричал:

— Чую, чую воронью поживу! Черная туча на Москву надвигается! Горе нам, люди, горе! Спасемся во Христе, он единственная наша защита!

Федька Басманов сплюнул с отвращением, но на церковь перекрестился. И обоз продолжил свой путь.

Глава 10. Александровская слобода, январь 1565 года

Сизая, непроницаемая взгляду мгла рвала местность на куски. Перед глазами путников то внезапно, будто из ниоткуда, появлялся дремучий лес, то вдруг возникала из упавшего на землю снежного заряда деревенька, утопающая в снегах, то под копытами коней появлялось девственно чистое поле, упирающееся в небо, а по нему шла невидимая дорога, которую можно было найти лишь по вешками, пометившим обочины… Иногда раздавался приглушенный колокольный звон, и метель каким-то хитрым образом начинала строить прямо из снежинок и воздуха симпатичную церквушку. Ее побеленные стены растворялись в снежных вихрях, и казалось, что над землей висят только купола с крестами.

Дикое величие русской зимней природы наповал сразило испанцев, доселе не видевших ничего подобного. Немало поскитавшиеся на своем веку авантюристы, которым сам черт не брат, тем не менее почувствовали себя крохотными, слабыми букашками, ползущими по огромной ладони ледяного великана. А он хохочет, забавляется, иногда по-разбойничьи свистит, нагоняя ужас на несчастных южан, которые только и мечтали добраться до какого-нибудь жилища, сесть возле очага и выпить добрую кружку подогретого вина.

Они добрались до места, хотя уже и не чаяли — больно уж природа разбушевалась. Слобода, длинные валы и стены которой таяли во мгле, выросла перед ними словно сказочный город. На какое-то мгновение крепость стала похожа на слиток золота, потому что уходящее на покой солнце все-таки сумело прорвать низко нависшие над землей тучи и послало прощальные лучи на Александровскую слободу. Даже ветер утих ненадолго, и обоз втянулся в ворота словно свадебная процессия — под колокольный звон и приветственные крики стражи. Федька Басманов предоставил кому-то из своих подчиненных заниматься размещением иностранцев, а сам с похвальной поспешностью подался на доклад к великому князю.

Было это две недели назад… Фернан Пинто шел по Слободе в скверном настроении. Об испанцах словно забыли. Их определили на постой, регулярно снабжали продуктами и добрым вином, совсем не похожим на то, что привозил им в Москве жуликоватый Афанасий Пуговка, но на этом все и заканчивалось. С какой стати царь выделил из всех иноземцев именно испанскую миссию и приказал привезти в Александровскую слободу? Неужели это просто прихоть самодержца? Как, каким образом соблазнить царя на доверительный разговор?

В полной задумчивости фидалго дошел до высокой, недавно построенной церкви-колокольни и резко остановился, словно наткнулся на невидимую глазу преграду. Площадь перед церковью (она была неимоверной высоты, по подсчетам Антонио де Фариа, около двухсот футов) полнилась народом. Это было удивительное строение, хотя бы потому, что крышу церкви соорудили в виде шатра, а не луковкой, как обычно ведется у московитов. Но и это еще не все — внутри нее скрывалась другая церковь, более древняя.

Церковь использовалась также в качестве дозорной башни. С этой целью на колокольне была устроена сторожевая галерея, через арки которой далеко просматривались окрестности. Народ на площади стоял, задрав головы вверх, а в проеме арки виднелась человеческая фигура… с крыльями за плечами! Фернан Пинто даже глаза протер — уж не почудилось ли ему?! Нет, точно, стоит человек… и готовится лететь! Но это ведь невозможно! Эти московиты точно сумасшедшие!

— Кто это, кто таков?! — вопрошали люди.

— Смерд Никитка, боярского сына Лупатова холоп, — отвечал угрюмый мужик в изрядно прохудившемся тулупе; подув на иззябшие руки, он с осуждением продолжил: — Вишь, што удумал… Аки птица взлететь намереваетси. Крылья сделал из дерева, воском обмазал, да в гусином пуху обвалял. Представление показать решил самому царю. Вона государь стоит с боярами. В Покровской церкви молился за нас, грешных, в палаты свои вертается…

Фернан Пинто проследил взглядом за указующим перстом мужика и действительно увидел царя в окружении немногочисленных приближенных. Был среди них и Федька Басманов. Фидалго начал проталкиваться через толпу поближе к Иоанну Васильевичу — может, заметит. Просто подойти и выпросить у великого князя аудиенцию он не мог. И не потому, что боялся. Плод должен созреть. И потом, ему нужен не краткий, ни к чему не обязывающий разговор, а долгая, обстоятельная беседа.

Крючок с наживкой Пинто уже забросил. Он знал, что царь московитов очень любопытен, весьма грамотен и начитан. Его интересовало все, что творится в мире. И Фернан Пинто начал рассказывать знакомым боярам (в тесной Слободе испанцы очень быстро перезнакомились со всем царским двором) о своих похождениях. Рассказчик он был великолепный, зимние вечера были длинными и скучными, и на посиделки к гишпанцам теперь стремилось много царевых слуг. Тем более что гишпанцы всегда выставляли вино и угощенье. Дело оставалось за малым — чтобы какой-нибудь наушник доложил царю, о чем говорят на дружеских сборищах, которые устраивал Фернан Пинто. А что так оно и будет, фидалго совершенно не сомневался. Вот только клюнет ли великий князь на хитроумную наживку?

Человек на колокольне, дождавшись сильного порыва ветра, как-то нелепо подпрыгнул, словно пытаясь таким образом набрать высоту, быстро-быстро замахал крыльями… и полетел! Это было невероятно. У Фернана Пинто глаза полезли на лоб. А смерд Никитка все летел и летел и не думал падать. Наверное, ему помогала в этом сама нечистая сила, потому что вдруг подул такой сильный ветер, что у многих зевак сдул шапки. Вскоре Никитка исчез за стенами, а затем спустя какое-то время дозорные стрельцы, наблюдавшие за полетом смерда с колокольни, закричали:

— В сугроб упал! На берегу речки!

— Разбился?! — спрашивали снизу.

— Живой! Встал… крылья поломанные собирает.

— Ах ты, мать честная!.. — вскричал кто-то в толпе. — Вишь оно как!

— Да-а… Чудеса… — гудела толпа. — Аки пресветлый ангел взлетел…

Великий князь, услышав, что говорят, нахмурился.

— Таких чудес нам не надобно! — резко сказал он, да так, что все услышали. — Человек не птица — крыльев не имеет, а коли кто выдумку бесовскую к рукам приставит и противу естества творит, то за сие содружество с нечистой силой отрубить выдумщику голову. Тело бросить свиньям на съеденье, а выдумку после священной литургии огнем сжечь!

В толпе воцарилось мертвое молчание. Царь окинул всех хищным орлиным взором, благо стоял на возвышении, и, заметив Фернана Пинто, что-то сказал Федьке Басманову. Тот с пониманием кивнул, и царская процессия двинулась дальше. А Басманов поспешил к фидалго.

— Государь наш, Иоанн Васильевич, приглашает тебя вечером в свои покои. Будь готов, боярин, я пришлю за тобой человечка, — молвил Басманов, слегка кивнул, изобразив поклон, и побежал догонять царя и бояр.

Вот оно! Свершилось! Несмотря на морозный ветер, который заползал под одежду и напрочь вышибал оттуда тепло, фидалго бросило в жар. Он хотел вернуться в свою комнату, чтобы немедленно поделиться столь приятной и желанной новостью с Антонио де Фариа, но сумел взять себя в руки и пошел дальше по слободе, чтобы собраться с мыслями. И потом, бывший пират, конечно, ему друг, но никто не даст гарантию, что тарелки весов, на которых лежит их дружба и служение Антонио де Фариа святой инквизиции, не могут дать крен в сторону его преосвященства дона Фернандо Вальдеса.

Конечно, то, что задумал Диего Лайнес, ни в коей мере не противоречило задаче и целям инквизиции, скорее наоборот — только способствовало, но Фернану Пинто было слишком хорошо известно о соперничестве этих двух великих людей, и кто знает, как посмотрит дон Фернандо Вальдес на «самовольство» его посланников. Ведь задача у миссии совсем другая…

Александровская слобода была настоящей крепостью. Укрепленная высоким валом, глубоким рвом и дубовыми стенами, она могла выдержать длительную осаду. Фернан Пинто не заметил в Слободе большого количества воинов, они стояли на постое в окрестных деревеньках и посадах. А в самой крепости находились в основном бояре и их слуги, царские приказы, немного стрелецкой стражи и сотни две конных дворян. Но днем Слобода напоминала муравейник, так много саней направлялось к ней со всех сторон. Холопы везли съестные припасы — муку, крупу, мясо; смерды — сено и овес для лошадей, дрова; купцы — разные вина, соленую рыбу и заморские деликатесы; ремесленники — оружие и доспехи, зелье для огненного боя; портные — одежду для войска; сапожники — обувь…

И в самой Слободе народ трудился не покладая рук. Здесь были кузница, чтобы ковать лошадей, мастерская для починки оружия, каморка шорника — вдруг понадобится срочно обновить узду или седло, большая поварня — для простого люда и стрельцов, малая поварня — царская; конюшни, где обретался вместе с конюхами старый опытный коновал, палаты, которые занимали иноземные лекари. Наконец, в Слободу переехала и часть Охотничьего приказа с огромными сторожевыми меделянами.

Фернан Пинто шел и любовался строениями Александровской слободы. Он никогда не думал прежде, что в этой варварской, заледеневшей стране могут быть такие чудеса. Чего стоил лишь один монументальный и торжественный Троицкий собор — дворцовый храм Александровской слободы. Здание имело форму куба и необычную толщину стен — не менее семи футов. В них были прорезаны узкие окна, и фидалго совершенно не сомневался, что собор может длительное время выдержать любую осаду. Сочетание яркости красного кирпича, из которого был выстроен собор, и белого камня в отделке придавали собору особую стройность и торжественность. А украшавшая его утонченная фряжская резьба — три орнаментальных пояса в верхней части фасадов и на барабане под главой — могла составить честь любому испанскому храму. Не менее богатым и пышным было и внутреннее убранство дворцового храма. Его стены украшала великолепная роспись, посвященная Богоматери. Как рассказали Фернану Пинто, собор строил сам Алевиз Новый, великий фряжский мастер.

А были еще царские палаты с трапезной для «малых приемов», богатому убранству которых могло позавидовать даже любимое творение короля Филиппа II — дворец Эскорил, строительство которого уже съело кучу денег. Но больше всего испанцев поразили подвалы дворцов Александровской слободы. Они не только уходили глубоко вниз, но поднимались кверху высокими и мощными белокаменными сводами и имели красивой формы окна, выходящие наружу.

Ниже подвалов существовали еще и мрачные подземелья с коридорами, куда ходу иностранцам не было. Там находились пыточная и тюремные казематы. О них рассказал Митька Бобер, который поневоле попал вместе с испанцами в Александровскую слободу. Фернан Пинто представил его как слугу; он не мог оставить его в Москве, боялся, что Митьку могут убить тамплиеры — ведь они знали его в лицо. А то, что охота на Бобра продолжится, он совершенно не сомневался.

Федька Басманов, когда ему представили новоиспеченного слугу, скривился недовольно, но махнул рукой и дал согласие — «пущай езжает». Но видно было, что боярский сын отнесся к Митьке с подозрением, поэтому Бобер старался поменьше шляться по Слободе и сидел в поварне, где у него быстро образовались друзья-товарищи — такие же любители хлебного вина и разных сказок, как и он сам.

Именно Митька поведал Фернану Пинто и де Фариа, что в этих подземельях кроме тюремных камер существует еще и тайный ход из царского дворца к реке Серой — той самой, на берегу которой приземлился на своих чудо-крыльях незадачливый смерд Никита. Ход настолько широк, что в нем можно проехать на тройке лошадей до Старой Слободы или к речке. А еще есть подземный коридор, соединяющий Александровскую слободу со Стефано-Махрищским монастырем, что находится неподалеку, в селеньице Махрино. И будто бы царь мог внезапно появляться в стенах монастыря и при желании столь же внезапно исчезать.

Веры в россказни Митьки Бобра было немного, но, здраво поразмыслив, Фернан Пинто решил, что, скорее всего, под подземными ходами народ разумел систему шлюзов и каналов, которые наполняли оборонительный ров и большие пруды на Государевом дворе Слободы, в которых ловили рыбу для царского стола. Возможно, и впрямь существовала большая «труба» для забора воды из реки, по которой можно было выбраться за стены.

Все время, что испанцы пробыли в Александровской слободе, царь предавался многочасовым моленьям. О чем он просил Господа или о ком — никому не было ведомо. Иоанн Васильевич уединялся в Покровской церкви, а бояре стояли подле нее, сумрачные и неразговорчивые, и казалось, совсем не замечали непогоды и морозца, который изрядно пощипывал лица. Впрочем, в теплых поддевках и боярских шубах никакой мороз не был страшен.

А по вечерам, после молитвы, великий князь слушал в своих палатах певцов и музыкантов, среди которых были воистину золотые голоса — Иван Нос и Федор Христианин. Поговаривали, что сам государь принимал участие в сочинительстве музыки — писал стихиры. Но об этом говорили глухо, а завидев испанцев, тут же умолкали, словно разговор был о чем-то срамном. Лишь Митька Бобер, прикинувшийся ягненком и став своим среди челяди, вносил в уши идальго самые свежие новости, о которых было ведомо даже не всем боярам.

Так испанцы узнали, что третьего января в Александровскую слободу приезжала избранная народом делегация духовенства, бояр и прочих сословий во главе с митрополитом Афанасием. Московский люд потребовал, чтобы царя уговорили вернуться на престол, угрожая, что в противном случае они государственных лиходеев и изменников сами «потребят». Ведь все дела в Москве пресеклись, суды, приказы, лавки и караульни опустели. Как жить дальше?! Но в ответ на слезные мольбы челобитчиков сменить гнев на милость Иоанн Васильевич долго молчал, а затем не очень любезно ответил, что подумает. С тем избранные и воротились в Москву несолоно хлебавши. Уж как они отчитались перед народом и что им на это сказали люди, про то было пока неведомо…

Фернан Пинто никогда так сильно не волновался. Когда его ввели в опочивальню великого князя, ноги у фидалго начали сами по себе подгибаться, и он едва не рухнул на колени, не дойдя до постели. В палате никого, кроме их двоих, не было. Федька Басманов, который ввел Пинто в опочивальню, повинуясь знаку Иоанна Васильевича, тихо исчез за дверью.

— Садись, Федор Даниилович, — указал царя на мягкий табурет неподалеку от постельного ложа.

Фернан Пинто с благодарностью поклонился и не сел, а почти упал на атласное сиденье, набитое пухом. Словно вырубленное из темного камня лицо великого князя с орлиным носом, освещенное несильным колеблющимся светом трех свечей, было мрачным и грозным, а в глазах горели алые дьявольские огни. Впрочем, возможно, это просто почудилось фидалго, потому что голос Иоанна Васильевича был мягким и доброжелательным.

Царь полулежал, полусидел, опираясь на подушки. Он был в синем парчовом халате, подвязанном красным поясом, и шитых золотом туфлях с загнутыми вверх острыми носами. В руках великий князь держал большую книгу, и Фернан Пинто сразу узнал, что это за произведение. О нем однажды рассказал Афанасий Пуговка как о любимой книге царя московитов. Подьячий даже описал ее внешний вид: красный сафьяновый переплет, украшенный жемчугами, а на верхней крышке закреплен золотой крест с изумрудом по центру.

Это было «Сказание о князьях владимирских». В ней выводилось происхождение русской княжеской династии от римского императора Августа. Якобы в одну из подчиненных ему областей на берега Вислы он послал своего брата Пруса, который и основал род легендарного Рюрика. Один из наследников Августа, Пруса и Рюрика, древнерусский князь Владимир Мономах получил от византийского императора символы царской власти: шапку-венец, драгоценные бармы-оплечья и другие дары. С той поры этим венцом и венчались на княжение все последующие русские князья.

— По здорову ли будешь? Может, какие жалобы есть? — спросил великий князь.

— Благодарю, Ваше Величество, все у меня хорошо. И на здоровье не жалуюсь. — Фернан Пинто практиковался в русском языке каждый день, поэтому говорил на нем уже вполне прилично, и толмач во время беседы с царем Московии не был нужен.

Фидалго очень не хотелось, чтобы тот елей, который он собирался подпустить Иоанну Васильевичу, попал в чужие уши.

— Слыхал я, что ты много путешествовал, в разных странах бывал. Самых дальних, о коих нам почти ничего не известно. Так ли это?

— Да, Ваше Величество, так.

— Вот хочу тебя попросить, чтобы ты просветил меня, раба грешного. Знаю, мир велик, и многое нам не ведомо. Человек зело любопытен… — Тут чело великого князя омрачилось, и он добавил (при этом голос его стал жестким): — Иногда во вред самому себе и другим людям. — Похоже, царя вспомнил полет смерда Никиты. — Но познавать другие страны — это похвально. Ибо у каждого народа есть свои достоинства, и грех не воспользоваться чужим опытом… ежели он не противоречит Святому Писанию.

Фернан Пинто мигом сбросил волнение. Теперь от его красноречия зависел успех замысла как генерала ордена иезуитов, так и самого фидалго, который внес в первоначальный план существенные поправки.

— Марта одиннадцатого числа 1537 года я покинул родину с армадой, состоявшей из пяти кораблей, на которой не было флагмана, а каждый корабль подчинялся только своему командиру. Все эти суда, следуя обычным для каждого курсом, по милости Господа нашего, прибыли благополучно в Мозамбик. Там мы застали на зимовке корабль «Святой Михаил», капитаном и владельцем которого был Дуарте Тристан. Корабль этот отплыл впоследствии на родину с весьма ценным грузом, но по пути исчез бесследно, и по сию пору неизвестно, что с ним произошло, как за прегрешения наши это часто случалось на путях в Индию…

Речь Фернана Пинто текла легко и свободно, его лицо горело вдохновением, которому поддался даже царь. Видимо, романтическая натура русского самодержца взяла верх над мрачными мыслями, и теперь Иоанн Васильевич был всецело под влиянием рассказчика.

— … Капитаном фусты[63]был мой приятель, и я решил попытать с ним счастья, поскольку он всячески заверял меня в своей дружбе и в том, что мне с ним легко будет за короткий срок изрядно разбогатеть… чего я тогда желал больше всего на свете. Поверив его обещаниям и соблазнившись этой надеждой, я не взвесил, сколь дорого зачастую обходится такое предприятие и какому риску я подвергаю свою жизнь. А между тем опасность была велика, как это стало ясно впоследствии из того, что с нами случилось в наказание за грехи наши, да и предпринято было плавание в неблагоприятное время года. Тем не менее я с другом моим отправился в поход на судне, носившем название «Силвейра». С нами шла еще одна фуста. Оба судна вышли из крепости Диу и пустились в совместное плавание на исходе зимы, идя против муссонов в прохладную погоду с обильными ливнями. На заходе солнца мы приметили парус, за которым погнались с такой стремительностью, что уже к смене первой ночной вахты настигли его. Наши капитаны решили, что враг не так уж силен и следует приложить все усилия, чтобы нанести ему возможно больший урон нашей артиллерией, чтобы взять его на абордаж. Так и было сделано. Господу нашему было угодно, чтобы на рассвете, после того как из экипажа в восемьдесят человек на вражеском корабле было убито шестьдесят четыре, он сдался сам. А те, что остались в живых, почти все бросились в море, считая, что лучше утонуть, нежели сгореть от горшков с порохом, которые мы в них метали. Уцелело не более пяти тяжелораненых, из коих один был капитан.

* * *

Иоанн Васильевич пошевелился. Фернан Пинто услышал, как он тихо пробормотал себе под нос: «Горшки с порохом… Зело интересная выдумка».

— Когда капитана подвергли пытке, он рассказал, что эскадра Великого Турка уже вышла из Суэца с намерением захватить Аден. Кроме того, капитан признался, что он — ренегат, уроженец Серденьи на Майорке, сын купца по имени Пауло Андрес и что четыре года назад перешел в магометанство из-за любви к одной гречанке мусульманской веры, на которой после женился. Оба капитана стали предлагать ему вновь обратиться к истинной вере и сделаться христианином. Но он отказался так решительно и с таким безрассудством, словно родился и воспитался в этой проклятой вере и всю жизнь только одну ее и знал. Видя, что этот несчастный нимало не желает просветиться в истинах святой католической веры, о которых ему толковали, и упрямо коснеет в безумном своем ослеплении, капитаны сильно распалились от гнева. Движимые святою ревностью ко славе Божьей, они приказали связать ренегата по рукам и ногам и, навесив ему на шею тяжелый камень, бросить в море. Где его и забрал дьявол, чтобы мучить в аду вместе с Магометом, в которого он так упрямо верил. Судно со всеми оставшимися в живых тоже было пущено ко дну, поскольку груз его состоял из мешков с краской, напоминающей наш индиго; лишь солдаты взяли себе несколько штук камелотовой ткани на одежду…

Время летело незаметно. А Фернан Пинто все говорил и говорил… Когда в своем повествовании он добрался до Тартарии, великий князь заинтересованно сказал:

— По твои словам, земля эта близка к границам земли Русской. Так ли это?

— Совершенно верно, Ваше Царское Величество. Живущие там народы малочисленны и неизобильны, тем не менее они имеют много всякой птицы и зверей с красивым мехом: соболей, куниц, бобров, горностаев, бурых медведей, волков и диких лошадей, а также большое количество зайцев. Есть там зверь, которого они зовут росомахой — величиной с восьмимесячного теленка и столь же коварный, как львы или тигры африканских пустынь. Обычаи у некоторых племен, живущих в Тартарии, весьма странные с точки зрения европейца. Удрученный летами отец семейства, когда чувствует себя неспособным к промыслам и езде на оленях, приказывает убить себя ради счастливой жизни своего потомства, а тело съесть. Этот обряд отцеубийства дети исполняют вместе с шаманом с особенным благоговением. А еще рассказывали (сам я этого не видел), будто у этих народов есть идол — огромная Золотая баба, которой они все поклоняются. В утробе этой идолицы виден ребенок, про которого говорят, что он ее внук. Кроме того, вокруг Золотой бабы стоят какие-то инструменты, издающие постоянные звуки, словно играет много труб. Я думаю, что это происходит от сильного и непрерывного дуновения ветра — идол стоит на возвышенности.

— А кто правит этими народами?

— Местные князья. Но армий у них нет, лишь небольшие вооруженные дружины, так что завоевать их не представляется делом особенно многотрудным. К тому же эти князья постоянно ссорятся друг с другом, враждуют и сильно обижают своих подданных.

— Везде одно и то же… — Царь вдруг подхватился и сел, свесив ноги со своего ложа. — Одно и то же! Помню, было мне восемь лет, когда некоторые подданные наши достигли осуществления своих желаний — получили царство без правителя, ибо отец мой умер. О нас, государях своих, никакой заботы сердечной не проявили, сразу ринулись к богатству и славе, при этом перессорившись друг с другом. Чего только они ни натворили! Сколько воевод, бояр и доброжелателей нашего отца перебили! Дворы, села и имущество наших дядей взяли себе и водворились в них. А сокровища матери перенесли в Большую казну, которую потом расхитили самым коварным образом. Говорили, будто все пойдет детям боярским на жалованье, но вместо этого присвоили. На деньги те потом наковали для себя гору золотых и серебряных сосудов и начертали на них имена своих родителей, будто это было их наследственное достояние. Воры, воры и христопродавцы! — От большого волнения голос великого князя стал немного хриплым. — Потом напали на города и села, мучили различными жестокими способами жителей, без милости грабили их имущество. А как перечесть обиды, которые они причиняли своим соседям? Всех подданных считали своими рабами, своих же рабов сделали вельможами, делали вид, что правят и распоряжаются, а сами нарушали законы и чинили беспорядки, от всех брали безмерную мзду и в зависимости от нее говорили так или иначе. Хороша ли такая верная служба? Со дня кончины нашей матери шесть с половиной лет не переставали они творить зло! И нынче продолжается то же самое. Нет на них никакой управы. Во всем видна их измена! В этом ли состоит достойная служба бояр и воевод, что они, собираясь в такие стаи, убивают наших бояр и родственников, грабят казну? И так ли душу свою за нас полагают, что постоянно жаждут отправить государей своих из мира сего в вечную жизнь? Нам велят свято чтить закон, а сами этому закону следовать не хотят! Как быть дальше, как поступить?!

Вот он, долгожданный момент! Или сейчас, или никогда!

— Ваше Величество, позвольте слово молвить… — Фернан Пинто постарался добавить в глаза верноподданического блеска, который так любят наблюдать у нижестоящих начальники и правители разных рангов.

— Говори… — Иоанн Васильевич обессиленно откинулся на подушки; похоже, его неожиданная речь была криком исстрадавшейся души.

— Думаю, вы знаете о святой инквизиции, которая в меру сил своих и возможностей защищает веру от разных еретиков…

— Да, мы об этом слышали. Разное, — подчеркнул царь. — Но какое отношение инквизиция имеет к тому, о чем я говорил?

— Самое непосредственное. Святую инквизицию создал блаженный Томас Торквемада в 1479 году. Он был великолепным оратором. Ораторский талант Торвемада начал проявлять, поступив в доминиканский монастырь Сан-Педро. И вскоре по округе разнеслась молва не только о красноречии, но и благочестии молодого монаха — он не ел ни мяса, ни рыбы, носил грубую шерстяную хламиду и спал на голых досках. Вскоре он стал духовником королевы. Томас Торквемада быстро превратил инквизицию в мощную организацию с жесткой, почти военной дисциплиной. В каждой испанской провинции были созданы трибуналы во главе с великими инквизиторами. Руководил ими Великий инквизитор всего королевства — сам Томас Торквемада. Иноверцы и еретики могли покаяться в своих заблуждениях и прегрешениях в течение месяца после создания в городе трибунала. В этом случае их освобождали от наказания, но имущество подлежало конфискации. Остальных отправляли в тюрьму и добивались от них признания. Тех, кто искренне раскаивался в грехах, осуждали на вечное заключение. А всех, кто упорствовал в своей ереси, ждала смертная казнь через сожжение. — Фидалго возвысил голос, придав ему пророческое звучание: — Девиз святой инквизиции — Timete Deum et date ille honorem, quia veniet hora judicii ejus. Бойтесь Бога и воздавайте хвалу Ему, ибо приближается час суда Его! Кажется, причем здесь вопросы веры и управление государством? Но невозможно умалить степень воздействия, которое оказал Томас Торвемада на Испанское королевство. Его и доныне называют спасителем Испании, которая благодаря очищающему огню инквизиции… — «Что я плету?!» — в ужасе подумал Фернан Пинто, вспомнив севильское аутодафе. «Ради большой цели любые жертвы оправданы!», — откуда-то подсказал ему жесткий, металлический голос Диего Лайнеса; фидалго даже вздрогнул, словно это было и в самом деле. — …Благодаря очищающему огню инквизиции стала владычицей морей и больших заморских территорий.

— Почему так, объясни! — потребовал царь.

Если поначалу он слушал вполуха, о чем говорил Фернан Пинто, то теперь в его глазах снова загорелись опасные огоньки, а лицо потемнело еще больше и затвердело словно железо после закалки.

— Потому что, во-первых, в стране почти не осталось иноверцев и еретиков, которые разлагали государство изнутри, — ответил Пинто. — А во-вторых, никто из дворян (даже самого высокого звания!) и духовных лиц не был застрахован от суда инквизиции. Страх попасть на костер заставлял их беспрекословно подчиняться королевской власти. Ибо всем известно, что безгрешных нет, а значит, каждого человека, независимо от титула и звания, можно отправить на дыбу, в тюрьму или на костер. Блаженный Томас Торквемада добился осуждения на смерть даже двух влиятельных епископов. И все потому, что под его руководством была сильная Организация. Начало ей дали отцы-доминиканцы. Герб доминиканского ордена изображает собаку, которая несет во рту горящий факел. Поэтому сим изображением и созвучностью с «Domini canes» орден неофициально называют «Псы Господни». Этим выражается двойное назначение ордена: охранять церковь от ереси и просвещать мир проповедью истины. Выходя на улицу, доминиканцы надевают черную мантию с черным капюшоном, чтобы показать миру свое смирение.

— Псы Господни… — В страшном возбуждении Иоанн Васильевич соскочил с постели и заходил по опочивальне, нервно похрустывая длинными узловатыми пальцами. — Псы государевы! Пес с факелом во рту… Нет, лучше собачья голова с метлой, чтобы вымести весь сор из избы. Кусать, рвать на куски и мести, мести по всем углам! Черные одеяния, сильная организация, похожая на военный монашеский орден, и беспрекословное подчинение… кому? Игумену, кому же еще. При вступлении в организацию дается клятва… Да, именно так — клятва! Похожая на монастырский обет отречения от всего мирского. Показать всем пример благочестия и верного служения на благо государства! Истинно великая цель!

«Цель оправдывает средства», — вспомнил Фернан Пинто девиз иезуитов, теперь уже в исполнении своего духовного наставника; эту фразу много раз повторял Франциск Ксаверий. Фидалго понял, что достиг своего — зерно, которое он посеял, упало на благодатную почву. Что из него вырастет, Пинто не знал, да и не мог знать, — пути Господни неисповедимы, но большего сделать он уже был не в состоянии — царь потерял интерес к собеседнику, занятый великими замыслами.

Федька Басманов словно понял, что гишпанцу уже пора отправляться восвояси — время было позднее. Он появился в опочивальне великого князя так же бесшумно, как и ушел. Иоанн Васильевич несколько рассеянно попрощался с фидалго, даже не поблагодарив за беседу, позволившую ему приятно скоротать время и взлелеять далеко идущие замыслы, и царский любимец вывел Фернана Пинто из палат во двор.

Фидалго расправил плечи, полной грудью вдохнул морозный воздух, — он уже начал ему нравиться — вытер рукавом вспотевшее лицо (в опочивальне великого князя было хорошо натоплено) и поднял глаза к небу. Оно было черным, но не плоским, а прозрачно-бездонным, как самый дорогой в мире черный бриллиант, и усыпано большими яркими звездами.

И только с запада на Русь надвигалась какая-то серая бесформенная масса. Звезды в той стороне начали тускнеть, а кое-где и вовсе исчезли, и в разыгравшемся после напряженного разговора с царем воображении Фернана Пинто вдруг нарисовалась фигура бредущего по небу монаха в черном одеянии. Это он отбрасывал огромную серую тень; она уже пала на землю и начала пожирать ее блистающий под лунным сиянием белоснежный покров, как саранча. Лица гротескной фигуры опешивший фидалго не видел, потому что голова монаха была под капюшоном. Но вот капюшон истаял, посветлел, и Пинто почувствовал, что его волосы под шапкой зашевелились и встали дыбом — на фидалго смотрел огромными глазищами сам блаженный Томас Торквемада! Фернан Пинто много раз видел черно-белый портрет основателя святой инквизиции, исполненный итальянским гравером.

Фидалго пошатнулся и закрыл лицо руками, не в силах сдержать охвативший его благоговейный ужас. Взгляд Томаса Токрвемады буквально прожигал Пинто насквозь; или ему так показалось с испугу. Спустя какое-то время, немного успокоившись, Фернан Пинто снова бросил боязливый взгляд на небо. Все там было по-прежнему спокойно, — светил месяц, мерцали звезды, — но устрашающая тень от фигуры монаха (как и сам он) исчезла, превратилась в большую серую тучу, наползавшую на Александровскую слободу. «Похоже, к утру разыграется метель», — переводя дух, с облегчением подумал фидалго. Надо же такому привидеться!

Следующая неделя в Слободе выдалась суматошной. Спустя сутки после разговора Фернана Пинто с великим князем из Москвы снова прибыли челобитчики, на этот раз в весьма внушительном составе. Главными послами были избраны святитель Новгородский Пимен и архимандрит Чудовский Левкий. За ними отправились и другие епископы — Никандр Ростовский, Елевферий Суздальский, Филофей Рязанский, Матфей Крутицкий, а также архимандриты Троицкий, Симоновский, Спасский и Андрониковский. Вместе с ними приехали князья Иван Дмитриевич Бельский и Иван Федорович Мстиславский, бояре, окольничие, дворяне и приказные люди — прямо из собрания в палатах митрополита, даже не заехав к себе домой. А еще были в составе челобитчиков многие гости, другие купцы и видные мещане. Царь принял их в полном облачении с грозным выражением на изрядно похудевшем лице — сказались две бессонные ночи.

Митька Бобер, еще тот проныра, быстро доложил испанцам о столь важном и серьезном событии. Он уже вошел в почет у некоторых мелкопоместных дворян, служивших в коннице, которая охраняла Александровскую слободу, и те рассказали ему, как все происходило на царском приеме. Впрочем, новости в сравнительно небольшом замкнутом пространстве Слободы распространялись очень быстро.

— …Он сказал им: «Аз есмь царь Божьим произволением, а не многомятежным человеческим хотением!», — рассказывал Митька, изрядно подогретый хлебным вином. — Ну, тут пастыри наши и бояре снова завели старую песню, начали плакаться: мол, пора, царь-батюшка, в Москву возвращаться, как мы без тебя, то, се, а он им: «Вернусь, если отдадите мне изменников, которые измены чинили и были мне непослушны, дабы я мог положить на них свою опалу, а иных казнить на живот и отобрать их достатки. Желаю учинить в государстве своем мой личный удел — опричнину! Хочу двор опричный поставить себе и весь обиход особый».

Митька бросил многозначительный взгляд на сулею с хлебным вином, и Пинто, нимало не колеблясь, налил ему еще одну чарку. За такие новости он готов был упоить Бобра вусмерть. Неторопливо выцедив спиртное, Митька закусил белорыбицей и продолжил:

— В обчем, все согласились, и царь решил сменить гнев на милость, тока сказал, што пока останется в Слободе, но дела государственные продолжит вершить, а народу пошлет грамотку — штоб не бузотерили и жили в согласии. Отпустил он в Москву и служивых бояр — князя Ивана Федоровича Мстиславского, князя Ивана Ивановича Пронского и других, а также приказных людей; грит, пущай правят они государством по прежнему обычаю…

Увы, Митька так и не нашел толмача Мартина Тромпа. Он и впрямь исчез. Бобер сильно убивался по этому поводу и, чтобы утешить его горе, пришлось отсыпать ему еще и серебра. На том Митька и успокоился. Он точно знал, что из речной полыньи с привязанным к ногам камнем еще никто не выныривал. А уж раки и прочая речная живность постараются, чтобы люди не опознали в утопленнике с перерезанным горлом толмача испанской миссии.

Жизнь в Александровской слободе пошла галопом — началась запись в опричнину. Испанцы смотрели на все широко открытыми от изумления глазами. Казалось, все сошли с ума — челядь бегала туда-сюда, будто ей перца насыпали на язык, больше обычного суетились повара и слуги, постоянно приезжали-уезжали разные люди — от бояр до дворовых, много было иностранцев (услышав про набор в опричнину, они слетались в Слободу, как мухи на мед).

Особо тщательно отбирали тех, кто составлял охранный корпус государя, его гвардию. Сюда брали самых лучших. В охранный корпус должны были набрать пятьсот человек. Не менее тщательно подыскивали преданных царю ключников, подключников, сытников, поваров, помясов и дворовых людей. Этих включали в опричнину только после сыска родства. Тысячу двести опричников, не входивших в охранный корпус, разделили на четыре приказа, или «кельи»: Постельный, ведающий обслуживанием помещений дворца и предметами обихода царской семьи, Бронный (оружейный), Конюшенный, в ведении которого находилось огромное конное хозяйство дворца и царской гвардии, и Сытный — продовольственный.

Запись в опричное войско шла под великим государевым стягом. Его сшили из китайской тафты с одним откосом; середина была лазоревая, откос — белый, кайма вокруг полотнища — брусничного цвета, а вокруг откоса — макового. В лазоревую середину был вшит круг из темно-голубой тафты, а в круге — изображение Спасителя в белой одежде, на белом коне. По окружности круга — золотые херувимы и серафимы, левее круга и под ним — Небесное воинство в белых одеждах, на белых конях. В откосе вшит круг из белой тафты, а в круге — святой архангел Михаил на золотом крылатом коне, держащий в правой руке меч, а в левой — крест. И середина, и откос были усыпаны золотыми звездами и крестами.

Значительная часть территории государства была выделена царем в особый государев удел — опричь. В опричнину отошли лучшие земли и более двадцати крупных городов — Москва, Вязьма, Суздаль, Козельск, Медынь, Великий Устюг и другие. Территория, не вошедшая в опричнину, называлась земщиной. Она сохранила Боярскую думу и свои приказы. С земщины царь потребовал на устройство опричнины огромную сумму — сто тысяч рублей. Но великий князь не ограничил свою власть территорией опричнины. При переговорах с депутацией от земщины он выговорил себе право распоряжаться жизнью и имуществом всех подданных государства.

Опричники давали клятву верности царю, которая гласила: «Клянусь быть верным государю и великому князю и его государству, молодым князьям и великой княгине и не молчать обо всем дурном, что я знаю, слыхал или услышу, что замышляется тем или другим против царя и великого князя, его государства, молодых князей и царицы. Я клянусь также не есть и не пить вместе с земщиной и не иметь с ними ничего общего. На этом целую крест!». За свою службу они получали поместья во временное пользование и государево жалованье.

Все опричное войско царь решил сделать конным. Великий князь разбил опричное войско на полки, которые управлялись воеводами и опричным Разрядным приказом. Фернан Пинто уже знал, что пешее войско Московии составляла посошная рать. Кроме того, имелось пешее стрелецкое войско, городовые казаки и дворянская конница. Стрельцы были хорошо обучены и поголовно вооружены пищалями[64], что ставило их выше западноевропейской пехоты, где часть пехотинцев-пикинеров имела только холодное оружие

Главными закоперщиками опричнины стал отец Федьки Басманова, боярин Алексей Данилович Басманов, родственник покойной царицы Анастасии, боярин Василий Михайлович Юрьев, брат второй жены царя кабардинской княжны Марии Темрюковны, князь Черкасский и князь Афанасий Вяземский. Среди опричников были бояре, а также князья Одоевский, Хованский, Трубецкой и другие.

В начале февраля, второго числа, царь съездил в Москву на несколько дней, чтобы принять власть и объявить народу о своих милостях. Кроме того, при большом стечении народа дьяки зачитали указ великого князя о создании опричнины. Священники, вельможи и простой люд, обрадованный возвращением на трон царя-защитника, многое пропустили из этого указа мимо ушей. А зря…

* * *

После возвращения Иоанна Васильевича в Слободу, с середины февраля последовали первые расправы с заговорщиками. «За изменные дела» казнили боярина князя Александра Борисовича Горбатова и сына его князя Петра, окольничего Петра Головина, князя Сухово-Кашина, князя Дмитрия Шевырева. А бояр Ивана Куракина и Дмитрия Немова царь велел постричь в монахи.

Фернан Пинто ощущал большую радость. Свершилось! И именно так, как он замыслил. Опричники нарядились в черные монашеские одеяния, к шеям своих лошадей привязывали собачьи головы, а у колчана со стрелами — метлу, как знак преданности царю и готовность вымести любую измену в государстве. Теперь жизнь в Александровской слободе регламентировалась уставом, составленным лично Иоанном Васильевичем. И он был даже строже, чем во многих настоящих монастырях.

Царь назвал себя игуменом, князя Вяземского — келарем, а Малюту Скуратова-Бельского — параклисиархом, или пономарем. В полночь все вставали на полунощницу, в четыре утра — к заутренней, на рассвете, в восемь часов, начиналась обедня. Царь показывал пример благочестия: сам звонил к заутренней, пел на клиросе, усердно молился, а во время общей трапезы читал вслух Священное Писание. В целом богослужение занимало около девяти часов в день.

В один из ясных февральских дней, ближе к концу месяца, когда капель, первая предвестница весны, начала ваять под крышами свои хрустальные кружева, в Слободу прибыл небольшой конный отряд. Впереди на мощном жеребце с широкой грудью и огненным взглядом ехал закованный в броню витязь. Мороз уже пошел на убыль, и вместо непременной в условиях русской зимы шубы или овчинного тулупа на его плечах красовался широкий темно-синий плащ с красным подбоем и меховой опушкой.

Фернан Пинто как раз вышел на прогулку, и когда неизвестный воин проезжал мимо, фидалго вдруг ощутил на себе его пристальный взгляд. И он не предвещал португальцу ничего хорошего. За ним, тоже на добром коне, ехал еще один витязь в броне — помоложе. Во внешнем облике этих двух мужей было что-то чужеземное, хотя одежда и воинское облачение на них были русскими, но более пристально всмотреться в них Фернан Пинто не смог, потому что отряд скрылся за пристройкой к палатам, где обреталась челядь.

Едва Пинто возвратился в свою келью, где уже сидел — вернее, валялся на постели Антонио де Фариа, как прибежал Митька Бобер. В его лице не было ни кровинки.

— Здеси ён! — вскричал Митька с порога. — Ну и дела… Што теперь будет?

— Кто это — он? — с ленцой спросил де Фариа.

В отличие от Фернана Пинто, любителя долгих прогулок на зимнем воздухе, бывший капитан пиратов предпочитал горизонтальное положение. Он с тоской размышлял о том, как здорово было бы ощутить под ногами палубу, пусть и не каравеллы, а какой-нибудь крохотной фусты, и подставить лицо южному ветру. И чтобы раб-китайчонок принес ему добрую кружку ароматного брама[65]. А то от неумеренного потребления хлебного вина Антонио де Фариа постоянно пребывал в тоскливом состоянии, когда не хотелось двинуть даже рукой, а во рту запахи как в отхожем месте.

— Степан ваш, Демулин!

— Как?! — в один голос воскликнули испанцы.

— Сам приехал! Вот токи што. В опричну записываться. И свово дружка привел… как его… а, вспомнил! — Андрей Дубок.

— Скорее его зовут Андрэ дю Бук, — проворчал по-испански Антонио де Фариа; наверное, под влиянием русского хлебного вина у него прорезались провидческие способности.

Что касается Стефана де Мулена, то они не сказали Митьке, что это француз, принявший русское подданство, и при Бобре продолжали звать его Демулиным.

— Похоже, ты прав. Интересная новость… — сквозь зубы процедил Фернан Пинто, и по его спине пробежал холодок.

Он припомнил, как Иоанн Васильевич при нечаянной встрече — царь как раз возвращался с обедни — предложил и ему вступить в ряды опричников, посулив богатые поместья и большой земельный удел. Фидалго долго и витиевато благодарил за великую честь, но отказался — в связи с тем, что он исполняет дипломатическую миссию, а это предполагает верность государю, пославшего его со столь важным поручением. Царь милостиво покивал, соглашаясь с доводами Фернана Пинто, но лицо его при этом стало замкнутым и мрачным. Похоже, ответ фидалго не очень ему понравился.

Пинто уже знал, что попасть в опалу царя Московии значило навлечь на себя неисчислимые беды. Будь его воля, он немедля оправился бы восвояси, пока не приключилось какое-нибудь несчастье. Но его, а значит, и миссию, держали сокровища тамплиеров. Их нужно было найти во что бы то ни стало! Или, по крайней мере доказать дону Фернандо Вальдесу, что он сделал все возможное и невозможное для выполнения этой задачи. А такие доказательства мог дать только тайный соглядатай святой инквизиции из числа тех, кто приехал с Фернаном Пинто. Честному слову фидалго дон Вальдес конечно же не поверит.

— Теперь нам добраться до него не легче, чем до китайского мандарина, у которого тысяча телохранителей, — мрачно заявил Антонио де Фариа. — Опричники сейчас в чести у царя; они самые верные из верных его слуг. Поэтому Демулин нам не по зубам. Мы не можем его даже пальцем тронуть, иначе нам отрубят целую руку. И не посмотрят на дипломатический статус. Слыхивал я, как великий князь может обходиться с послами иноземными… Лучше в такую историю не попадать.

Бобер неожиданно хихикнул. Идальго посмотрели на него с удивлением и осуждением. Митька сделал невинное лицо и сказал:

— Я што, я ничего… Тока плохо вы знаете наши порядки. Седни ты на коне, а завтра уже на плахе.

— Ты о чем? — спросил де Фариа.

— Ежели вам нужно просто со свету изжить ентого Степку, то нету ничего проще. Вы тока кликните. Ваши денежки, а уж я постараюсь. Соберу лихих людишек, — у нас их хватает — заплачу золотом, и за золото они вам хоть самого сатану приташшат в мешке.

— Да-а, Митка, башка у тебя варит… — Бывший пират смотрел на своего слугу с удивлением, которое было смешано с восхищением.

Митька Бобер и впрямь был оборотистым. И бесстрашным. Вернись старые добрые времена, Антонио де Фариа с удовольствием взял бы его на свой корабль боцманом. Митька мог поладить с кем угодно, а когда нужно — взять за горло любого и бестрепетной рукой выпустить из него требуху. Он не знал, что такое сомнения и колебания. Есть приказ — есть исполнение.

Про себя, как уже говорилось, Митька рассказывал скупо. Особенно интересовало испанцев, где он выучил немецкий язык. (Кстати, оказалось, что Бобер маракует и в голландском; а еще он знал литовский и польский языки, что для многих русских, особенно тех, кто занимался торговлей, было само собой разумеющимся делом). На что Митька уклончиво отвечал, что будто бы его взял в услужение какой-то немецкий купец, и он пробыл у него на службе около трех лет, что ему приходилось общаться и с голландцами. Но Антонио де Фариа не верил Митькиному рассказу. У Бобра все ухватки были пиратскими. Однако не исключено, что он и впрямь был слугой у немца, но затем из-за какой-нибудь пустяшной обиды (Митька был вспыльчив и себялюбив) перерезал ему глотку и бежал.

— Время пока не пришло, — сухо сказал Фернан Пинто. — А насчет людишек… — Он ненадолго задумался, а затем полез в кошелек и достал оттуда полную пригоршню талеров[66]. — Это ты хорошо придумал. Отправляйся в Москву и собери отряд. Человек двадцать. Только чтобы люди были надежными! И хорошо разумели в воинской науке. То, что у них нет доброго оружия, это не важно. Они его получат. В нужный момент. Коней тоже.

— Между прочим, ваш Степка прибег сюды не зря, — сказал Митька. — Енто он по мою душу явился. Так што пора бы вам уговор наш выполнить…

— Уговор был на то, что ты найдешь гнездо Демулина! — отрезал Антонио де Фариа. — Ищи, свищи, где у него усадьба! Сам он нужен нам постольку-поскольку. А уговор остается в силе. Мало того, у тебя есть шанс получить гораздо больше обещанного. Но это по исполнении. Сначала найди людей стоящих. И языки им или отрежь, или пусть рты свои зашьют! Угощай их, корми, но пейте в меру. Иначе быстро на дыбе окажетесь.

— Эх, ваша светлость… — Митька криво ухмыльнулся. — Нашли чем пужать… Да наш люд сызмала растеть не в колыбельке мягкой, а на дыбе. Распинают бояре нас до хруста, до ломки в костях. Так что не извольте беспокоиться. Все сполню, как надыть. Где меня искать, вам ведомо. Ну а ежели надыбаю, игде ён проживает, гонца пришлю с вестью. Или сам приеду.

— Коня возьми доброго, — сказал Фернан Пинто. — Я прикажу Луису…

Кроме своих непосредственных обязанностей мальчика на побегушках Луис был еще и конюхом миссии.

Митька Бобер уехал, а испанцы остались со своими сомнениями и страхами. Стефан де Мулен и Андрэ дю Бук (если де Фариа не ошибся в своем предположении; будем называть его так) поступили в опричнину и оказались в числе приближенных царя. Было заметно, что Иоанн Васильевич и прежде благоволил к тайным тамплиерам — уж неизвестно, по какой причине. Они и молились вместе, с небольшим «ближним кругом» новоиспеченных опричников.

К сожалению, испанцы не могли уехать из Александровской слободы без соизволения великого князя. Он их сюда призвал, он должен был и отпустить. Фернан Пинто и Антонио де Фариа крепко запомнили, что у московитов такие условности играют очень большую роль. Уехать без разрешения и не попрощавшись (а к царю после того памятного вечера Фернан Пинто никак не мог попасть) значило нанести Иоанну Васильевичу тяжкое оскорбление. Тот, кто отказался преломить с ним хлеб, становился его врагом. А ведь за плечами миссии был еще и король Филипп, который хотел в будущем наладить с Московией не только дипломатические, но и торговые отношения.

Стефан де Мулен и Андрэ дю Бук уже переоделись во все черное, и их трудно было отличить от остальных опричников. Каждый день опричные отряды выезжали из ворот Слободы и с гиканьем, криками «Гойда, гойда!» и свистом куда-то скакали по изрядно разбитым дорогам. Чем они занимались, испанцы не знали, могли только догадываться, потому что по возвращении опричники привозили истерзанных людей, которых бросали в мрачные подвалы. Видимо, там ими занимались палачи. А еще хватало работы прачкам, потому что одежды опричников были изгвазданы в крови, и женщины трудились не покладая рук, часто и по ночам.

Так прошел январь, затем потянулись скучные и однообразные дни следующего месяца… Но вот в конце февраля наступил праздник. В Испании, Португалии, и вообще во всех странах Европы его именовали «карнавалом». Обычно он продолжался десять дней — до первого дня Великого поста, который у католиков начинался в «Пепельную среду», когда сжигали в очаге или на костре все остатки скоромной пищи, чтобы они во время поста не вводили в соблазн. В Испании во время карнавала везли по улицам плуги и бороны, причем нередко для смеха в них впрягали незамужних женщин и девушек.

Фернан Пинто любил карнавалы. Карнавал — это обильные застолья, танцы, маскарады, различные соревнования. Во время карнавала дозволялось нарушать многие запреты: кем угодно переодеваться, в том числе и монахом, или даже надевать женское платье; можно было позволяли себе разные выходки, оставаясь при этом неузнанными. Чаще всего ряженые изображали чертей, ведьм, животных и бестолковых деревенских мужиков, над которыми любили потешаться горожане. А в конце карнавала толстый мужчина, олицетворявший собой Масленицу, выходил на бой с тощей — «постной» — старухой. Разумеется, Пост одерживал верх над Масленицей.

У московитов все было несколько иначе. Во-первых, карнавал здесь длился семь дней и называли его и Масленицей и Сырной седмицей. Во-вторых, испанцы впервые попробовали такую прелесть, как русские блины, которые пеклись и поедались в неимоверных количествах. Московиты говорили: как встретишь Масленицу, так и будешь жить целый год. Поэтому народ устраивал потрясающе веселые гульбища, да такие, что иностранцам, привычным к чопорным католическим нравам, временами становилось не по себе.

В понедельник московиты сделали огромное соломенное чучело, посадили его на шест и носили с песнями и плясками сначала по Слободе, а затем отправились по окрестным деревенькам и посадам. Во вторник все начали ходить по гостям, и испанцам пришлось изрядно раскошелиться, потому что многие бездельники из знакомых боярских сынков сочли своей обязанностью посетить Федора Данииловича, обласканного государем. А в среду началось обильное застолье, и животы у Фернана Пинто и Антонио де Фариа стали напоминать по размерам мельничные жернова. Правда, теперь уже их приглашали в гости, но от этого им легче не стало, потому как гостеприимные хозяева могли обидеться, если не съешь и не выпьешь все то, что тебе предлагают.

Но вот наступил четверг. У московитов он почему-то назывался «разгулом», или «широким четвергом». Испанцы поняли, что такое «разгул», лишь тогда, когда вышли на берег реки Серой. Оказалось, что на льду начались кулачные бои. И Пинто, и де Фариа понимали толк в этом деле, поэтому постарались пробиться в первые ряды зевак, чтобы насладиться силой и удалью кулачных бойцов.

Московиты дрались стенка на стенку. Закоперщиками выступили мальчики из окрестных деревень. Немало было разбитых носов, но никто из драчунов не плакал и не просил пощады. Испанцы здорово этому удивились. Дети московитов были чисто звереныши — они бросались друг на друга с остервенением, словно на злейшего врага.

После них схватились на кулаках неженатые юноши. Эти уже дрались более толково, соблюдая какой-никакой порядок в своих рядах. У них даже были свои «атаманы» — вожаки, лучшие из лучших. Но все равно бой кипел не шуточный. Уступать не хотел никто.

После юношей «стенку» поставили взрослые. Биться намеревались опричники и земщина[67]. Но если опричников было больше, чем нужно, то с другой стороны ряды вышли жидковатые.

— А что, Федор Даниилович, слабо показать свою удаль?

Федька Басманов нарисовался неизвестно откуда, стоял в окружении своих подпевал и скалился.

— Сам государь наш, храни его Господь, пришел полюбоваться на молодецкие игрища, — продолжал Басманов, указав на возвышенность; там стоял расшитый золотом царский шатер, возле которого толпились бояре и стража. — Неужто дрогнешь, гишпанец? Или в вашей земле богатыри не водятся?

В груди Фернана Пинто словно что-то взорвалось. Он потемнел от гнева и ответил:

— Ну, ежели государя потешить…

И, резким движением вырвав из рук Антонио де Фариа свой рукав, — бывший пират хотел удержать своего друга от этого безумного, как он считал, поступка — фидалго направился к стенке земщины. Его встретили приветственными возгласами, а крепкий мужик (явно купеческого сословия), который назвался воеводой бойцов, спросил:

— Драться приходилось?

— Не раз, — коротко ответил Фернан Пинто.

Он не соврал. Фидалго обучался кулачному бою (так же, как и искусству метания ножей) у лучших китайских мастеров. Это умение часто выручало его во время абордажных схваток. Вернувшись домой, он частенько уединялся среди скал за околицей селения Прагал и многократно повторял приемы кулачного боя, чтобы не забыть и держать тело в нужном тонусе; на этом настаивал старый шифу, его наставник.

Фернан Пинто уже подметил основные приемы кулачного боя московитов. Они не были особо оригинальными. Русские бойцы использовали удары колющие — тычком, открытой рукой; рубящие — ребром ладони; и «обухом» — кулаком. Почти как китайцы. То, что нельзя сжать в кулак, это уже не кулачный бой, так гласили правила. Бить можно было в любую часть тела выше пояса, но лучше в голову, в солнечное сплетение и под ребра — под микитки, как говорили русские. Нельзя было бить лежачего и человека с кровотечением, а также использовать хоть что-то, напоминающее оружие; следовало драться только голыми руками. За несоблюдение этих правил следовало строгое наказание. Об этом перед каждой схваткой напоминал специальный распорядитель «разгула», кто-то из бояр.

— Ну а коли так, то стань позади, встретишь «надёжу», — сказал воевода, оценивающим взглядом окинув широкоплечую фигуру гишпанца.

— Что значит «надёжа»? — спросил Пинто.

— Это боец, лучший из лучших. Он должен прорвать наш строй. Сам видишь, народу у них больше, значит, ударят тараном. Мы сделаем так: как только «надёжа» войдет в раж, мы его пропустим внутрь строя, и затем сомкнемся, отрежем от остальных. А дальше он твой, мил человек. Сумеешь справиться с ним, честь тебе и хвала. Нет — бой мы проиграем. Так что держись.

— А почему я? — Фернан Пинто растерялся.

— Дак некому больше, — честно сознался воевода. — Был у нас один… но он в опричнину записался. Вот и суди сам.

Пинто коротко вздохнул, пожал плечами и стал на свое место. Потеха началась.

Все вышло, как предсказывал воевода. Опричники ударили в центр стенки земщины тараном. А острием его был… Андрэ дю Бук! Это был очень сильный и умелый боец. Он укладывал своих противников на лед, как снопы. «Воевода», который стоял в первых рядах, коротко, но сильно свистнул. Бойцы расступились, и Андрэ дю Бук очутился лицом к лицу с Фернаном Пинто.

Дю Бук был моложе фидалго и, видимо, сильнее. К тому же можно было не сомневаться, что он каждый день выполнял физические упражнения и тренировался с оружием. Это был воин, притом первоклассный. Глядя на него, Фернан Пинто дрогнул. Но только на мгновение. Азарт схватки заполонил все его естество, и бойцы столкнулись. Пинто догадался, что Андрэ дю Бук страстно желал встречи с ним — на лице обрусевшего франка появилась улыбка, напоминающая волчий оскал.

Первый удар дю Бука был страшным по силе. Он пришелся в грудь, потому что лицо Пинто прикрыл, подняв руку и выставив локоть. Но отбить удар, как полагалось, согласно наставлениям шифу, фидалго просто не успел — тайный тамплиер ударил очень быстро. Фернан Пинто пошатнулся и едва не грохнулся на землю, но взыгравшее ретивое заставило его крепко сцепить зубы и вспомнить все, что он знал. Поэтому второй удар, уже в челюсть, фидалго пропустил мимо, отклонившись, и сам, в свою очередь, зацедил правой Андрэ дю Буку в ухо.

Удар получился так себе, — Пинто еще не успел сконцентрироваться, как следует, — но на какое-то мгновение он все-таки сбил с панталыку обрусевшего француза. Но тот очень быстро пришел в себя. Рыкнув, как лев, он бросился на Фернана Пинто с явным намерением измочалить его, вбить в землю по макушку. Однако то состояние, которое всегда предшествовало предельной концентрации, наконец даже не вошло, а робко вползло в организм фидалго, и его встречный удар, неотразимый, как молния, пришелся точно в лоб Андрэ дю Буку. Как он не упал, трудно сказать.

Видимо, не зря его долго учили воинской науке, которая гласила: повержен на землю — уже побежден. Потому что в битве в таком случае воина просто притопчут, не дадут встать даже на колени. А значит, витязь должен стоять так, будто он врос в землю корнями.

Оклемавшись, дю Бук обрушил на Фернана Пинто град ударов. Он был еще молод, а потому чересчур азартен в отличие от фидалго, немало перевидавшего на своем веку. Отбив почти все его удары и стоически выдержав те, что ему достались, Пинто вдруг слегка присел, поднырнул под бьющую руку Андрэ дю Бука и ударил навстречу вошедшему в раж юноше точно в солнечное сплетение. И не просто ударил, а вогнал кулак в живот франка на пределе концентрации всех своих физических и духовных сил.

Результат удара он мог предсказать с закрытыми глазами. Андрэ дю Бук не упал, как подрубленный, — нужно отдать ему должное: удар был просто страшный! — а всего лишь опустился на одно колено, уже мало что соображая и мучительно пытаясь вдохнуть глоток свежего воздуха. Но Фернан Пинто не дал ему прийти в себя: следующий удар, косой, сверху, точно в челюсть (кулак по привычке уже двигался к виску, и только огромным усилием воли фидалго перенаправил его на другую цель, иначе дю Бук отдал бы концы) — и молодой витязь опрокинулся на снег, где и затих в полном беспамятстве.

Следствием этой победы стало всеобщее воодушевление земщины. В ее рядах тоже были знатные кулачные бойцы, и спустя совсем короткое время земские в пух и прах разбили опричников — может, еще и потому, что в рядах недавно набранных верных псов государя была преимущественно молодежь, не искушенная в ратном труде. Запели рожки возле царского шатра, и «разгул» мигом прекратился.

Земские окружили Фернана Пинто и в восхищении хлопали его по плечам и спине — победить Андрея Дубка мог только очень сильный боец. Все это знали и отдавали дань поистине эпической победе фидалго. Он был смущен, но в душе радовался; знать, еще не всю его молодую силушку забрали годы, и умение кое-какое, похоже, осталось.

— Да ты, друг мой, не так прост, как кажешься, — весело улыбаясь, сказал Антонио де Фариа. — Не знал я за тобой таких способностей. Конечно, в абордажных боях ты никогда задних не пас, но чтобы так… Поздравляю!

Фернан Пинто не успел ответить, потому что возле царского шатра началась какая-то возня, а затем зычный голос, заглушивший праздничный шум, прокричал:

— Защиты и справедливости!

Над речкой мигом воцарилась тишина; даже воробьи, которые стайками шебаршились возле коновязи, отыскивая в соломе овсяные зернышки, прекратили чирикать.

Перед Иоанном Васильевичем стоял Андрэ дю Бук. Царь, и так недовольный поражением опричнины в «разгуле», нахмурил брови и грозно спросил:

— Кто тебе обиду нанес?

— Он! — Указующий перст дю Бука выбрал из толпы Фернана Пинто.

— Гишпанец?! — Во взгляде царя явственно проступило недоверие. — Когда и как он это сделал?

— Этот человек ударил лежачего! — запальчиво воскликнул Андрэ дю Бук. — У меня есть свидетели!

— Погоди… — Царь пальцем поманил фидалго. — Подойди сюда, Федор Даниилович. Правду ли говорит сей юноша?

Пинто обмер. Фидалго вдруг сообразил, что дю Бук прав. Ведь последний удар — добивание, как и полагалось по всем канонам китайских боевых искусств, — он нанес юноше, когда тот стоял на коленях. А согласно русским правилам кулачного боя этого делать нельзя. Но Фернан Пинто сделал это механически, совершенно бездумно.

— Правду, Ваше Величество, — не стал отпираться фидалго.

И объяснил, почему так получилось.

— Разные народы, разные обычаи… — Царь немного успокоился; видимо, ему понравился честный ответ испанца. — Что ж, коли так случилось, все равно нужно соблюдать правила «разгула». Не нами они созданы, не нам их и отменять. Но Федор Даниилович в посольском чине, он иноземец, а значит, наших правил он мог и не знать. Но в чужой монастырь со своим уставом не суйся. Поэтому я думаю, — он обратил свой взор на Андрэ дю Бука, — что можно назначить Федору Данииловичу виру[68].

— Я не согласен! — ответил обрусевший француз.

— Уж не хочешь ли ты, чтобы я казнил этого достойного человека?! Уж не хочешь ли ты рассорить меня с моим братом, королем Гишпании?! — Великий князь почернел от гнева.

Но Андрэ дю Бук не испугался. С поразительным бесстрашием глядя прямо в глаза царя, он ответил:

— Мне моя честь дороже жизни! Поэтому я прошу вашего высочайшего соизволения, государь, устроить согласно закону битву на «поле»[69]. Я хочу драться не на живот, а насмерть!

Тишина стала еще более мертвой. Царь тоже не размыкал уст. Видимо, он усиленно думал, как быть дальше. Не согласиться с юношей — значит внести разлад в свою новую надежу и опору — опричное войско, чего великому князю очень не хотелось бы. А рискнуть жизнью посла — Иоанн Васильевич конечно же понимал, что Андрей Дубок, сызмала привыкший обращаться с оружием, не оставит немолодому гишпанцу никаких шансов — значило навлечь на себя гнев всех государей Европы. Гнев не столько праведный, сколько наигранный — что им до какого-то безвестного гишпанца; но от этого Москве все равно легче не станет.

— Федор Даниилович, тебя не принуждали силой принять участие в забаве? — наконец с надеждой спросил царь.

— Нет, Ваше Величество, — твердо ответил фидалго. — Все было по моей доброй воле.

— Что ж, ежели так… — Тут великий князь тяжело вздохнул и возвысил голос: — Ежели так, быть по сему! Будет вам «поле». А там… как Господь вас рассудит. Но все должно соответствовать «Судебнику»! Бой проводить при обязательном присутствии стряпчего и поручителей с обеих сторон. По окончании поединка составить нужные бумаги, подписать всеми сторонами и поставить мою печать. Битву назначаю на завтра, после обедни!

Какое-то время народ безмолвствовал, а потом разразился веселыми криками. Какая удача! Кроме праздничного гуляния, они увидят еще и знатный поединок! Притом, не шуточный, а взаправдашний. Гуляй, люди добрые! Веселые забавы пошли своим чередом…

Только в помещениях, отведенных испанской миссии, царило уныние. Солдаты и слуги тревожно перешептывались и едва не на цыпочках проходили мимо двери комнаты, где закрылись Фернан Пинто и Антонио де Фариа.

— Ах, какую глупость ты совершил! — Антонио де Фариа в досаде ударил себя кулаком по колену. — Зачем ввязался в эту глупую драку московитов?!

Фернан Пинто не отвечал. Он сидел возле стола и сосредоточенно работал пестиком — что-то тщательно перетирал в тяжелой медной ступе.

— Между прочим, — продолжал бывший пиратский капитан, — тебе полагается полное воинское облачение (царский челядник уже принес; все это добро я свалил в углу трапезной): щит, кольчуга, доспехи, шлем с забралом, сабля… да такой тяжести, что я с трудом сделал несколько упражнений — кисть онемела. Как ты будешь биться без привычки, надев на себя все это железо?!

— Обойдусь и без железа, — буркнул Пинто, не отрываясь от своей работы.

— Ты в своем уме?! Да этот Андрэ дю Бук, если будешь без доспехов, вмиг покрошит тебя своей саблей на мелкие кусочки!

— Пусть попробует, — меланхолично ответил фидалго. — Моя шпага и не такое видывала. Тебе ли это не знать.

— Да, это так. Но разве можно сравнить, к примеру, доспехи японских пиратов-вако с русским пластинчатым бехтерцом?! А я уверен, что этому Андрэ дю Буку доспехи делал лучший мастер. Те же, что тебе дали, — просто никчемные железки, единственным достоинством которых есть лишь изрядный вес. Они еще и ржавые! Я заставил Луиса, чтобы он начистил их до блеска.

— Зря заставил, — буркнул Фернан Пинто, продолжая увлеченно орудовать пестиком. — Дурная работа…

— Да брось ты это занятие, когда с тобой разговаривают! — разозлился Антонио де Фариа. — Что ты там растираешь?

— Песок, — буднично ответил фидалго.

— Песок?! — У бывшего пирата глаза полезли на лоб. — Зачем?!

— А чтобы был как можно мельче.

— Песок… как можно мельче… — Антонио де Фариа уставился на своего друга во все глаза — уж не свихнулся ли он?

Фернан Пинто рассмеялся, отставил ступку в сторону и сказал:

— А помнишь, как на Гоа меня вызвал на поединок Бешеный Коко. Знатный был боец, я тогда ему по молодости и в подметки не годился.

— Был знатным бойцом. Пока ты не проткнул его шпагой. — Тут Антонио де Фариа вдруг стукнул себя ладонью по лбу и расхохотался. — Ах, сукин сын! Помню я, помню, что ты тогда учудил… Мог бы сказать мне.

— Зачем? Я думал, ты более догадлив. Плесни-ка вина, а то что-то в горле пересохло…

Московиты готовились к поединку всю ночь. Когда Фернан Пинто и его поручитель, Антонио де Фариа, появились на площади перед Покровской церковью, там уже была готова шестиугольная загородка для сражения — несколько столбов, вкопанных в мерзлую землю и связанных нестроганными жердями. Неподалеку плотники сработали помост, на котором поставили небольшой шатер и принесли царское кресло с орлами; ступеньки и сам помост были укрыты ковром.

Народу было полно; толпа запрудила всю площадь. Фернан Пинто посмотрел на небо и подумал: солнце уже по-весеннему яркое — это хорошо. Нужно поставить противника в такую позицию, чтобы солнечные лучи слепили ему глаза. А это было вполне возможно — из всего необходимого набора доспехов фидалго предпочел собственную кольчугу мавританской работы. Она была очень легкой, длиною до колен, и обладала удивительной прочностью и гибкостью, совершенно не стесняя движений. Из оружия Фернан Пинто имел лишь свою шпагу из дамасской стали, испытанную не раз в боях, тонкий трехгранный кинжал у пояса, которым можно было проникнуть в самую узкую щель в доспехах противника (обычно им добивали поверженного врага), небольшой круглый щит и метательные ножи — на всякий случай.

Понятно, что супротив закованного в броню противника они не страшнее хворостины, но фидалго так сжился с ножами, что просто не мог с ними расстаться. И потом, в бою ведь всякое может случиться…

Наконец возле загородки появился и Андрэ дю Бук в сопровождении Стефана де Мулена; народ приветствовал его криками. Ведь он был своим — мало кто знал, что в жилах Андрея Дубка текла французская кровь. При взгляде на облачение противника, Фернан Пинто почувствовал, как ему поневоле становится дурно. Перед ним стояла совершенная боевая машина, защищенная со всех сторон прочной броней.

Дю Бук был одет в бахтерец с рукавами, на ногах — кольчужные чулки, на голове шишак с забралом и кольчужной сеткой вокруг шеи, на руках такие же кольчужные перчатки. Это все было для обороны. А для нападения он держал в левой руке двусторонний — с двумя лезвиями — кинжал-дагу с рукоятью посредине и гардой, защищающей кисть руки. Кроме даги, в правой руке Андрэ дю Бука было короткое копье, а на широком боевом поясе с приклепанными к нему металлическими пластинами, полностью закрывающими живот, висел ухватистый топор. Щитом молодой рыцарь в отличие от Фернана Пинто пренебрег. Впрочем, он был ему не нужен.

— Фернан, дружище, ты пропал… — обреченно шепнул Антонио де Фариа.

— Не хорони меня раньше времени! — зло процедил сквозь зубы фидалго.

— Возьми хотя бы копье!

— И что я буду с ним делать? Меня не учили рыцарскому бою. Мне осталась только одна надежда… — Пинто похлопал себя по поясу, который был скрыт под кафтаном; его он накинул поверх кольчуги, потому что мороз прижимал.

Но вот появился и сам Иоанн Васильевич. Он был непривычно задумчив и медлителен. Похоже, царю не очень нравилась затея с судебным поединком. Но он лично утвердил «Судебник», а значит, попирать собственный закон не имел морального права. И потом, нельзя ведь разочаровывать бояр и чернь, собравшихся повеселиться в праздничный день и поглазеть на диво дивное — бои в «поле» постепенно выходили из русского обычая.

Фернан Пинто и Андрэ дю Бук вошли в загородку, и народ заволновался: что такое, почему один из бойцов не в тяжелой броне?! Или он сумасшедший?! Об этом спросил боярина — распорядителя поединка — и царь, удивленный не менее своих подданных. Услышав ответ, что гишпанец отказался от доспехов и прочего предложенного оружия, великий князь покачал головой, но с этого момента все его внимание было приковано к действиям Фернана Пинто.

Царь и сам был знатным воином. Он умел сражаться любым оружием, и мало кто мог устоять против него. Поэтому Иоанн Васильевич не поверил, что гишпанец сдался без боя. А как иначе судить его действия? Значит, новоиспеченный боярин Федор Даниилович припас что-то необычное. И это предположение очень заинтересовало великого князя.

— Сходитесь! — раздался зычный глас боярина-распорядителя.

И бой начался. Андрэ дю Бук надвигался на фидалго, как железная гора. Он тоже был удивлен и даже несколько обескуражен облачением противника: что скажут люди? Ведь получается, что он сейчас поразит фактически безоружного человека. Но тут юноша вспомнил строгий наказ своего старшего товарища, Стефана де Мулена: испанцы не должны покинуть пределы России живыми! Зачем это нужно, юноша не знал, а спросить не посмел — де Мулен являлся командором тайной московской прецептории тамплиеров. А значит, этот приказ был законом для молодого рыцаря и исполнить его считалось честью.

Поединок со стороны получился похожим на представление вертепа[70]: богатый и знатный боярин, представленный Андрэ дю Буком, гонялся с дагой и копьем за выходцем из простого народа, дураком-простофилей Фернаном Пинто, вооруженным какой-то никчемной тонкой железкой. Народ на площади даже начал свистеть и смеяться над фидалго, посчитав того трусом. Бой постепенно становился похожим на интермедию, в которой муж-рогоносец застал любовника в постели жены и теперь пытается догнать шустрого нечестивца и наказать его. Конечно, на Руси случаи прелюбодеяния были редки (по крайней мере мало кто кричал о них во всеуслышание — позор-то какой), поэтому и представления на эту тему пользовались большим успехом.

Дю Бук кроил воздух клинками даги, пускал в ход копье — и все напрасно. Фидалго, вспомнив уроки китайского шифу, был, как змея, вернее, как текущая вода. Иногда он пользовался щитом, но больше уклонялся и быстро перемещался по загородке, ставя этим своего противника в неловкое положение; а когда ему все же приходилось отбивать удар коварного в опытных руках оружия, его шпага оказывалась на удивление проворной, и только броня спасала молодого рыцаря от ранения, а то и смерти. У Иоанна Васильевича в глазах горел огонь; его так увлекло захватывающее зрелище, что он даже наклонился вперед, словно ему самому хотелось вскочить на ноги и присоединиться к поединщикам.

Но вот наконец Фернан Пинто дождался момента, на который надеялся с самого начала судебного поединка. Он сумел развернуть Андрэ дю Бука так, чтобы солнце било тому прямо в глаза. Конечно, опытный воин — а рыцарь и был таким, несмотря на молодость, — сразу сообразил, чем это ему грозит, и постарался побыстрее уйти с неудобной позиции, но не успел. Пинто нащупал под кафтаном привязанный к поясу мешочек с тем самым песком, который он вчера так усердно превращал в мельчайшую пыль, зачерпнул полную жменю, и швырнул ее прямо в лицо Андрэ дю Бука. Из-за солнечных лучей фигура Пинто как бы растаяла в золотом мареве, и тайный тамплиер не успел среагировать на этот коварный прием. Пыль проникла через решетчатое забрало, засыпала юноше глаза, и он на какое-то время ослеп.

Это фидалго и нужно было. Увернувшись от неуклюжего выпада копьем, наобум, он перехватил руку противника с дагой, сделал подсечку ногой и бросил Андрэ дю Бука через плечо. Молодой человек упал на расчищенную от снега мерзлую землю с таким грохотом, словно рассыпался целый воз железа. Падение ошеломило его; он задрыгал ногами, как жук, которого перевернули на спину, а затем попытался встать.

Но не тут-то было. Фернан Пинто бросился на него, как коршун, придавил к земле, и в его руке появился кинжал. Это был конец для молодого рыцаря. Толпа, до это свистевшая и кричавшая на все голоса, вдруг затихла, и в оглушающей тишине люди услышали, что говорит Андрэ дю Бук:

— Мизерикорд! Мизерикорд![71]— молодой человек перед лицом неминуемой смерти заговорил по-французски.

Дю Бук и сам не понял, как получилось так, что он запросил пощады. Это был позор для рыцаря, канувшего в небытие Тампля, но жажда жизни заглушила все остальные чувства — юноша не хотел умирать. Так бывает даже с самым закоренелым преступником, отнявшим многие жизни, который бахвалился, что не боится никого и ничего. Но когда приходит его смертный час, он часто превращается в безумное от страха животное и молит оставить его в живых.

Фидалго знал, что может преспокойно убить своего противника — условия поединка «не на живот, а насмерть» позволяли сделать это безбоязненно. Но он медлил. Подняв голову, Фернан Пинто заметил, как смотрит на него Стефан де Мулен. Казалось, что он сейчас присоединится к юноше и крикнет: «Мизерикорд! Пощади, Христа ради!» Краем глаза португалец заметил и выражение лица Иоанна Васильевича. Оно точно не предвещало ему ничего хорошего. Царя явно был не на его стороне.

Фернан Пинто криво улыбнулся, забрал из ослабевших рук молодого человека дагу, поднялся и низко поклонился великому князю Московскому. По рядам опричников, которые до этого тихо роптали: «Не по правилам, не по правилам!.. Пошто глаза песком засыпал?!», пронесся дружный вздох облегчения. А Стефан де Мулен отшатнулся назад и постарался спрятаться за спинами черноризцев.

Царь встал, перекрестился и торжественно молвил, указав перстом в небо:

— Господь рассудил! Вины на тебе, Федор Даниилович, нет!

Ответом ему стали радостные крики праздного люда.

Затем Иоанн Васильевич спустился с помоста и пошел в Покровскую церковь — помолиться. Многие — те, кто был поближе, — пали ниц. За царем-игуменом потянулись и опричники-черноризцы — ближний круг. Площадь быстро опустела, но по домам никто и не думал расходиться. Все высыпали на берег реки Серой, где прямо на открытом воздухе пекли блины, пили горячий сбитень, а на льду кружились карусели и начались кулачные бои один на один. «Сырная седмица» — Масленица все еще досыта кормила и веселила русский народ, у которого так мало было причин и возможностей для веселья и радости.

Глава 11. Дорожные приключения

Ехать решили с утра пораньше — в пятом часу. Несмотря на обещание Крапивы оставить их в покое, Глеб все равно ощущал какое-то беспокойство. Он с детства отличался даром предвидения, пусть и не очень ярко выраженным. Возможно, этот дар перешел к нему от прапрадеда, донского казака; вот тот, как гласила семейная легенда, и впрямь был едва не пророком. По крайней мере прапрадед (его звали Савва), занимаясь грабежом древних могил, ни разу не попался царской полиции. Он всегда успевал уйти из раскопа до того, как туда нагрянут архаровцы — так народ прозвал полицейских.

Мало того, Савва Тихомиров немало покопался и в Египте, откуда сумел вывезти много золотых украшений из гробницы древнеегипетского вельможи, придворного фараона Аменхотепа. Это его деяние было вообще «песней» российских искателей сокровищ. Прапрадеда вся эта анархическая братия просто обожала.

Именно благодаря прапрадеду клан потомственных кладоискателей Тихомировых сумел сохранить многое из того, что его представители накопали не только в пределах России-матушки, но и за рубежом. Когда началась война 1914 года, прапрадед собрал всех родичей мужского пола (а среди них не было ни извозчиков, ни рабочих, ни тем более купцов или приказчиков — все были своего рода «подпольщиками», грабителями могил) и сказал: «Хотите продолжить свой род и выжить — не транжирьте золото и драгоценности и не переводите металл в бумажки. Спрячьте золотишко подальше — до лихой годины. А она скоро наступит, от силы через три-четыре года».

Так и вышло: началась революция, затем Гражданская война, голод, коллективизация, опять голод, и снова война… Тихомировы — те, кто послушался совета Саввы, — потихоньку продавали или меняли на продукты предусмотрительно припрятанные ценности, не особо распространяясь, откуда они, и как-то выживали в революционной мясорубке. Но прошли годы, и после Отечественной войны из всего клана Тихомировых остались лишь дед Данила, его сын Николай Данилович, сам Глеб и еще несколько дальних родственников, не имеющих никакого отношения к ремеслу «черных археологов». Всех остальных сожрал молох лихолетий…

Глеб выехал со двора, не зажигая фар. Федюне он приказал лечь на заднее сиденье. Если все же Крапива до конца не поверил ему и его соглядатаи заметят, что он отправился в поездку, то отсутствие Соколкова их успокоит — без компаньона (и это понятно) Тихомиров просто не мог отправиться в «поле», ведь в этом деле они шли в паре. Наконец направление, в котором двигалась машина, было противоположно тому, где находился Чертов Город.

Но прошел час, второй, а позади все было чисто. Конечно, на дороге машин хватало, — «проклятый капитализм! скоро и по нужному делу будут ездить на авто», — зло подумал Глеб, но ни одна из них не проявляла никакого интереса к «Ниве» Тихомирова-младшего.

— Можно, я сяду на переднее сиденье? — жалобно попросился Федюня. — А то чувствую себя кроликом в клетке.

— Тебя вообще нужно везти в багажнике! — отрезал Глеб. — Сиди, где сидишь. Сзади затемненные стекла, и тебя трудно разглядеть. А впереди ты будешь, как в витрине.

Федюня побурчал, побурчал недовольно и умолк. Он страдал; длительное молчание для него было пыткой. Потому-то Тихомиров-младший и не разрешил ему перебраться на переднее сиденье — от безостановочной болтовни Федюни можно было оглохнуть или подвинуться разумом. А Глебу требовалось время, чтобы спокойно, без нагрузки на уши и мозги, поразмыслить, потому что тревожное чувство никуда не ушло, только усилилось.

Конечно же Крапива не поверил ни одному его слову. Глеб достаточно хорошо знал и замкнутый мирок кладоискателей, и этого проходимца, чтобы успокоиться и делать свое дело так, будто все в полном ажуре. Нерушимые клятвы и честные уговоры не были у «черных археологов» в чести. Каждый из них норовил обскакать другого, притом любыми способами (не всегда корректными), и прийти к финишу первым. Ведь на кону были не какие-то черепки, а вполне конкретные вещи из золота и серебра, стоившие больших денег. Да и старинная медь шла на ура. Так что надеяться на порядочность Крапивы Глеб не мог. Собственно, как и Крапива на благородство Тихомирова-младшего.

Но что предпримет этот сукин сын? Глеб не без оснований предполагал, что Крапива перекроет ему в первую голову дорогу к Чертовому Городу. Ведь там стопроцентный вариант. Старинная карта, это, конечно, хорошо. Однако кто даст гарантию, что она чего-то стоит? Ну, разве что можно толкнуть ее за хорошую цену какому-нибудь собирателю древних рукописей и прочих пергаментно-бумажных раритетов. Но это жалкие гроши.

А если все-таки Крапива решил проследить за ними? Ведь он не дурак, понимает, что Глеб не будет ждать, пока кто-нибудь из нанятых Крапивой специалистов прочитает карту. Крапива хорошо знал возможности Тихомирова-младшего по части документального поиска, поэтому вполне мог предположить, что Глебу уже известен остров, обозначенный на пергаменте золотой проволокой. Но если это так, то где же тогда люди Крапивы? Где тачка его братвы? Глеб специально сбавил скорость до шестидесяти километров в час, но ни одна машина не притормозила; все вихрем проносились мимо.

Знали бы они, что двигатель его «Нивы-Шевроле» — форсированный, с кучей разных прибамбасов. Надумай он посоревноваться на трассе хотя бы с «мерсом», то еще неизвестно, чья бы взяла.

Нет, позади точно никто не тянулся. Глеб все глаза проглядел, больше смотрел в зеркало заднего вида, нежели перед собой. Постепенно он успокоился, повеселел и даже начал мурлыкать под нос — какой-то надоедливый шлягер-рингтон. В современной музыке он был не очень, любил больше классику — мягкую, не бьющую по мозгам, а вызывающую в душе приятные и даже ностальгические чувства. Видимо, это качество привила ему рано ушедшая из жизни мать; она была фанатом классической музыки.

Что касается отца, то Николая Даниловича хлебом не корми, а дай послушать что-нибудь народное, казацкое. Несмотря на большую занятость, он никогда не упускал случая сходить на концерт какого-нибудь народного ансамбля и возвращался домой совершенно счастливый. Наверное, его казацкие корни были куда мощнее, нежели у Глеба, «субпродукта» городской культуры, как называл его иногда отец, посмеиваясь.

Все случилось неожиданно, когда «Нива» входила в крутой поворот. Обгонявший ее джип («Нарушаете, товарищ!», — успел подумать Глеб) вдруг резко взял вправо, и машины столкнулись. Для джипа толчок был, что слону дробина, а «Нива» конечно же немедленно взбрыкнула словно норовистый мустанг, да так, что Глеб на какое-то мгновение выпустил руль из рук. А когда он снова схватился за рулевое колесо, машина уже катилась под откос.

Им с Федюней здорово повезло. Откос был не шибко крутым, но длинным и чистым, без деревьев и камней, и «Нива», ни за что не зацепившись, благополучно съехала вниз; правда, для этого Глеб едва не порвал мышечные связки, выворачивая руль, чтобы не лечь на бок. В самом низу машина с такой силой воткнулась бампером в холмик, что Федюня перелетел на свое любимое переднее сиденье; хорошо, хоть не выбил лобовое стекло, а лишь рассек кожу на виске. Что касается Глеба, то его удержал ремень безопасности. Правда, от будущих синяков он конечно же вряд ли избавит.

Какое-то время в салоне «Нивы» царила тишина. Кладоискатели были ошеломлены и словно онемели. Затем послышался голос Федюни:

— Су-у-ука! Гад! — Это он проехался в адрес водителя джипа. — Морду в кровь разбил… — Федюня принялся вытирать лицо носовым платком. — Этих богатеньких мажоров поубивал бы! Паразиты!

Глеб тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями, и мельком взглянул на зеркало заднего вида. Джип остановился на обочине, и к ним спускались двое мужчин.

— Что, идут извиняться? — спросил Федюня и мстительно добавил: — Я этих козлов запрессую прямо здесь и сейчас… — Он принялся шарить под сиденьем в поисках монтировки; Глеб всегда держал ее на подхвате — мало ли что может случиться в пути.

Он не понаслышке знал, что разборки водителей, которые не поделили дорогу и решили выяснить отношения, не откладывая дело в долгий ящик, в новые времена начали происходить при помощи бейсбольной биты. Но Глеб считал, что монтировка привычней, удобней и как-то патриотичней. Русскому человеку американская бита шла, как корове седло.

— Боюсь, Федор, что нам не удастся побеседовать с этими господами, как должно, — сказал Глеб, с лихорадочной быстротой освобождаясь от ремня безопасности

— Почему?

— Потому, что в руках у них стволы.

— Да ты что?! — ужаснулся Федюня и пригнулся, словно по нему уже открыли огонь.

— Сиди и не высовывайся, — ответил Глеб, облегченно вздыхая: система тайника в дверке машины не подвела — панель отъехала в сторону, и он выхватил из образовавшейся ниши свое помповое ружье с укороченным прикладом.

Он кувырком вывалился из «Нивы», встал на одно колено, и гулкие залпы двенадцатого калибра разбудили лесную тишину. Глеб не стал разводить тары-бары; ему сразу все стало ясно, без дипломатии. Правда, он не был до конца уверен, что это братки Крапивы; больно уж выглядели они «цивилизованно» — костюмы, галстуки, белые манишки. Но добрые люди не спешат на помощь потерпевшим автомобильную аварию с пистолетами в руках. Тем более, что эти «доброхоты» сами же и столкнули «Ниву» под откос.

Стрельба застала пассажиров джипа врасплох. Похоже, они не ожидали сопротивления, тем более — вооруженного. А Глеб бил прицельно, плюнув на человеколюбие; он был уверен, что от этих двух чего-нибудь подобного не дождешься. И попал. Один из мужчин вскрикнул и упал. Правда, вскоре и поднялся. Видимо, ранение было легким — картечь попала в ногу. И тут же в ярости он начал стрелять по Глебу из пистолета.

Если до этого момента у Тихомирова-младшего еще теплилась надежда, что у этих двух в руках травматика, то теперь у него не оставалось сомнений, что пистолеты самые настоящие, потому что пули противно посвистывали над головой и взрыхляли землю перед самым носом. Глеб перекатился под кустик — слабая защита! — и снова нажал на курок. На этот раз выстрел получился более удачным — стрелок упал как подкошенный и затих. Его товарищ тоже пульнул несколько раз, но, похоже, он не обладал железной волей напарника. Едва тот потерял сознание, он решил за благо ретироваться; взвалив на плечи бесчувственное тело, он шустро побежал вверх, что и налегке было тяжело.

«Видать, силушка у этого козла немерена», — подумал Глеб, аккуратно прицелился… и со вздохом сожаления опустил ружье — ему были видны лишь спина и ноги того, кого он подстрелил. — «Хитер, курилка, — оценил действия здоровилы Глеб. — Вишь, как прикрылся от выстрелов своим напарником словно щитом. Хорош друг, ничего не скажешь…»

— Федор, ты живой? — спросил он, когда джип, поглотив в своей черной лакированной утробе двух неизвестных, сорвался с места, круто развернулся, и с большой скоростью умчался в сторону, противоположную той, куда ехали Тихомиров-младший и Соколков.

— Кажется… — осторожно ответил Соколков и выглянул из кабины. — Уже… все?

— Нет, ВСЕ только начинается, — с нажимом сказал Глеб, осматривая машину.

На удивление, в «Ниву» не попала ни одна пуля, хотя стрелок из мужика, которого подранил Глеб, явно был никудышный (собственно, как и его напарник). Он палил наобум — наверное, надеясь на удачу. При такой стрельбе машина должна была стать решетом, потому как Глеб находился рядом с ней, но поди ж ты, в облицовке ни одной пробоины … Интересно, на кой ляд этим двоим нужны были стволы? Ведь они могли достать пистолеты, подойдя поближе, вплотную к «Ниве», и Глеб даже не заподозрил бы их в кровожадных намерениях. Ну, пришли люди, виновники ДТП, помочь пострадавшим — дело житейское.

Ан, нет, первым делом неизвестные схватились за стволы. Или предполагали, что Глеб может оказать сопротивление? Чтобы сразу обозначить свое превосходство. А если предполагали, то, значит, кое-что знали? Не исключено. Значит, это люди Крапивы? Все выходит на то. А кто еще кроме этого проходимца испытал на собственной шкуре, что Тихомировы при выезде в «поле» всегда вооружены?

Вопросы, вопросы… Они роились, как навозные мухи ранней осенью — неприятные, раздражающие. Ну не похожи эти двое на бандитов Крапивы, и все тут! Может, он нанял какое-нибудь охранное агентство для слежки за Глебом? Вполне возможно. Сейчас их, как грибов в дождливую пору расплодилось. И часто бывает, что услуги этих агентств весьма специфичны, практически бандитского толка. Клиент платит хорошие бабки — чего ж не сделать работу? Пусть и грязную, а нередко и противозаконную.

Но если это детективы, посланные для наблюдения, то зачем им нужна была авария? И кстати, все было очень ловко устроено. Даже если бы «Нива» начала кувыркаться, на таком чистом склоне ничего серьезного с нею не случилось бы. Тем более что изнутри она была усилена прочными дугами — как гоночный кар. И об этом усовершенствовании знали как друзья, так и недруги Тихомировых. Хотя бы потому, что после них таким же макаром начали переоборудовать свои тачки и другие серьезные кладоискатели — мало ли какие ситуации бывают в «поле».

Пока у Глеба в голове роились разные мысли, руки его работали. Он осмотрел машину — все оказалось в порядке, даже бампер не пострадал — а затем запустил лебедку самовытаскивателя.

— Держи, — всучил он Федюне трос с крюком на конце. — И дуй вон к той толстой березе. Зацепишься за нее и отходи в сторону. А то порвется трос, не ровен час, такую оплеуху получишь…

Федюня понимающе кивнул, пошел к указанному дереву и проделал все необходимые манипуляции. Мотор взвыл, лебедка подозрительно заскрипела, но «Нива» все же преодолела бугор и медленно выползла на ровное место.

— И что теперь? — Федюня беспомощно оглянулся. — Как быть? На откос мы точно не вскарабкаемся, а ехать по лесу… — Он сокрушенно покачал головой.

— Вот по лесу мы и поедем. Не дрейфь. Лесок тут так себе, жиденький; ни чащобы, ни бурелома не наблюдается. И потом, нам никак нельзя возвращаться на дорогу. У меня есть подозрения, что этот джип не единственный. Опытные в наблюдении товарищи всегда имеют запасной вариант. Похоже, мы столкнулись с серьезной «фирмой». Одни их стволы чего стоят.

— А может, это «контора»? — высказал предположение Федюня. — Костюмы, галстуки…

— С какой стати? Мы что, террористы? И потом спецы оттуда не станут палить с дурной головы. Чего ради? Они бы представились. А эти все молчком.

— И то верно…

— Ладно, лезь в машину. Двинемся дальше. Нам нужно убраться отсюда как можно быстрее.

— Вот будет хохма: они нас ждут на дороге, а мы испарились, — сказал Федюня уже в салоне «Нивы» и весело хохотнул.

С него все неприятности сливались, как с гуся вода. Федюня просто не мог долгое время пребывать в унынии или решать какие-то сложные проблемы. Для него мир был прост, как яблочный огрызок: успеть бы откусить то, что еще не съели другие. А разные переживания и муки совести — это все дамские штучки.

— Будем надеяться, что они тупее, чем я предполагаю, — мрачно ответил Глеб и дал газ.

Все-таки нужно было отдать должное отечественной автомобильной промышленности, которую ругают все кому не лень. Импортная машина на месте «Нивы» уже давно застряла бы в какой-нибудь колдобине или в низкорослом кустарнике, но детище российских мастеров на все руки дерзко преодолевало любые препятствия, со стороны напоминая корабль, плывущий в зеленых волнах Саргассова моря. Федюня только ахал и охал, когда «Нива» брала очередной, казалось бы, непреодолимый, рубеж.

Впрочем, лес был изрядно прорежен лесорубами, поэтому больше приходилось остерегаться пней, нежели сплошной стены деревьев. Но вот наконец, они наткнулись на узкую лесную дорогу и поехали по ней незнамо куда, лишь бы подальше от автомобильной трассы.

Дорога легла среди лесного разлива петлями, и в конце концов уже стало непонятно, в какую сторону они едут — туда, куда намеревались, или обратно.

Деревенька выросла словно из-под земли. Казалось, что она была продолжением леса. Дело уже шло к вечеру, солнце легло на горизонт, и длинные тени стали синими, подернулись сизоватой дымкой. Несколько домов — вполне добротных, что удивительно, — стояли вдоль одной-единственной пустынной улицы. За домами виднелись грядки, а кое-где и теплички — небольшие, но никакой живности не наблюдалось. Судя по всему, это были «фазенды» горожан, которые они выкупили у деревенских жителей, переселившихся поближе к цивилизации. Народ российский не очень рассчитывает на милость правителей, поэтому старается сам обеспечить себе пропитание.

— Едем дальше? — спросил Федюня со страдальческим видом.

Глеб понимал его; самому не хотелось трястись по проселку невесть куда. И потом, неплохо бы перекусить, а то они в запале как-то упустили из виду, что еще и не обедали.

— Есть предложение переночевать здесь, — ответил Глеб. — Милая деревенька…

— Ну, ты губу раскатал… Ага, ждут нас тут, как бы не так. Держи карман шире. Или ты первый раз в «поле»? Будто не знаешь, что в последние годы чужака и на пушечный выстрел селяне не подпускают. Боятся. И правильно делают. Сколько разных тварей развелось… вон как те, что на нас наехали. Мы им что, дорогу перешли?!

— Все-таки попытаем удачу. Неплохо бы машину спрятать за забором… да и горячего похлебать очень даже полезно.

— И принять на грудь по пять капель, — мечтательно добавил Федюня. — А то мои нервы что-то вообще не на месте.

— Здравая мысль… Выбирай, к кому проситься.

Машина тихо ехала вдоль заборов, но почему-то ни у Федюни, ни у Глеба не было никакого желания стучаться в добротные ворота. И только на краю деревни Тихомиров-младший вдруг притормозил. Там стояла старая-престарая изба, а вместо забора ее отгораживал от дороги низенький тын; он был едва виден, потому что весь зарос цветами. Возле избы высился столетний дуб, а под ним сарайчик и загородка, в которой важно жевали свежую отаву… четыре ламы!

— О как! — невольно воскликнул пораженный Федюня. — Протри мне глаза! Мы что, попали в пампасы?

— Интересно… — Глеб и сам был заинтригован.

— Рискнем? — Федюня высказал этим вопросом общую мысль.

— Иного варианта я не вижу, — ответил Глеб. — Иначе придется ночевать в палатке. А поскольку не исключено, что нам этого «счастья» в будущем придется хлебнуть предостаточно, так почему бы не попробовать, остались ли еще в нашей стране добрые отзывчивые люди.

Они вышли из машины и направились к калитке, сплетенной из хвороста. Оказалось, что она не открывается, а просто отставляется в сторону. Мало того, калитка была очень широкой и заменяла ворота. Глеб прикинул на глазок и определил, что «Нива» во двор заедет преспокойно.

— Эй, люди! — позвал Глеб. — Есть кто-нибудь?

— А то как же, — ответил ему голос откуда-то сбоку.

Глеб и Федюня дружно повернулись и увидели опрятного старика в спортивной куртке и изрядно потертых джинсах. Он стоял в тени низкорослого дерева, опираясь на вилы, и смотрел на непрошеных гостей спокойно, с интересом.

— Никак водицы испить захотелось? — продолжал старик. — Вода у меня добрая. Вся округа об этом знает. Вон колодец, — он показал куда-то в сторону.

— И от воды не откажемся, — ответил Глеб, приятно улыбаясь. — Мы к вам с просьбой — не пустите ли нас переночевать? Дорога дальнейшая нам незнакома, а ночью ехать — это значит угробить машину. Мы заплатим за ночлег, — быстро предупредил он старика, который уже намеревался что-то ответить. — Сколько вы скажете.

— Переночевать можно… — Старик испытующе оглядел Глеба и Федюню. — Только вам лучше вернуться и не ехать в ту сторону, куда вы направляетесь.

— Это почему? — Глеб напрягся.

— Так быстро все и не расскажешь… — Старик воткнул вилы в землю и сделал приглашающий жест. — Проходите…

— Большое спасибо! — с чувством сказал Глеб. — Нам бы еще машину поставить…

— Нет ничего проще. За избой у меня старый ток, там есть, где развернуться.

Глеб загнал машину на стоянку, заглушил мотор и огляделся. Просторная площадка, старый ток, как объяснил старик, до сих пор была лысой, только местами поросла спорышом. Сразу за током находился плетенный из ивовых прутьев овин, в котором теперь хранилось сено, а за ним, на берегу крохотного ручейка, стояла рубленая банька — такая же старая, как изба.

Старик показал, где у него находится умывальник — на углу избы, прибитый к столбу, дал путешественникам свежее полотенце, а сам начал раскочегаривать русскую печь — что-то разогревал. Помывшись до пояса, приятели перекурили, а затем, захватив из машины свои продукты (колбасу, сыр, французскую булку и бутылку коньяка: Глеб решил задобрить старика — водка — это грубовато, не комильфо), заявились в избу как раз в тот момент, когда старик доставал из печи чугунок с наваристыми щами, аромат которых вызвал у Федюни слюноотделение, как у подопытной дворняжки академика Павлова.

— Прошу к столу, — сказал старик, достав с полки глубокие керамические миски.

Нечаянные постояльцы быстро нарезали колбасу и сыр, а старик, увидев бутылку, поставил на стол еще и миску соленых груздей.

— Ну, за знакомство, значит, — важно сказал он, поднимая свою рюмку. — Меня зовут Иван Игнатьевич.

Глеб и Федюня сказали свои имена, и все дружно, одним махом, выпили дорогой коньяк, который следовало смаковать, пить маленькими глоточками. Да кто ж так делает на Руси? Подумав об этом факте, Глеб невольно ухмыльнулся и приналег на щи, томленные в печи. Это было что-то…

Вскоре бутылка показала дно, все насытились, и под потолком загорелась электрическая лампочка — наступила пора вечерних посиделок. На удивление, в этой деревушке было электричество. Оказалось, что его провели недавно, — вернее, восстановили линию электропередач, потому что кто-то из районного начальства прикупил здесь дом. А, как известно, власть без света — это не власть. Вот только дорогу к деревне обещали заасфальтировать, да видать, у этого начальника были руководители повыше рангом, и деньги, предназначенные на дорожное строительство, ушли «по шпалам», как в растерянности выразился когда-то первый российский президент.

Сначала разузнали у Ивана Игнатьевича, в каком направлении они ехали — объяснили, что заблудились. Оказалось, что курс был взят верный. А потом Глеб спросил про лам. Главный вопрос, — почему старик предостерег их двигаться дальше по этой дороге, — он оставил на потом.

— Так ведь я, друзья мои, по специальности зоотехник, — сказал Иван Игнатьевич. — Работал в колхозе, пока нас всех не «перестроили» и не убили деревню на корню.

«И что?» Этот немой вопрос он, похоже, в глазах собеседников прочитал. Улыбнувшись, старик объяснил:

— Так это же не животное, а просто чудо. Я на них и дрова из лесу вожу и даже огород пашу. А еще шерсть, — дорого, между прочим, на рынке ценится — молоко диетическое, мясо… Очень вкусное, кстати. Жаль, что у меня уже все вышло, а то я бы вас угостил. Жду зимы, чтобы в ледник тушу положить.

— А как насчет содержания? — живо заинтересовался Федюня. — Это сложное дело?

Глеб едва не фыркнул от смеха. При всей своей фантазии, представить Соколкова в образе фермера, выращивающего заморскую диковинку, он не мог. Одно время — еще до тотального увлечения кладоискательством — Федюня завел кроликов, да не абы каких, а венгерских голубых. Это были крупные красавцы с серо-голубой шерстью; правда, крольчихи приводили за один помет не больше трех-четырех крольчат. Но его запала хватило только на полгода. За это время часть кроликов издохла от какой-то неизвестной науке болезни, а остальных он раздарил соседям.

— Ну что ты! — ответил старый зоотехник. — Едят все, даже мох. Летом — траву разную, зимой употребляют в пищу сено и резаные овощи, ветки ивы, рябины, березы, акации, других деревьев и кустарников. Иногда даю им ржаной хлеб, овсянку или геркулес. Ну и, понятное дело, соль-лизунец. Без нее никак.

— Да-а… — мечтательно протянул Федюня. — Здорово…

Он открыл рот, намереваясь спросить еще что-то, — видимо, хотел развить эту тему, дабы узнать все до тонкостей, — но Глеб быстро перебил его:

— А почему, Иван Игнатьевич, вы сказали, чтобы мы повернули назад?

Старик вдруг посуровел. Он поерзал на стуле, словно пытаясь устроиться поудобней, а затем ответил:

— Это понятно, что вы поедете, как надумали… Кто ж теперь стариков слушает? А зря. Хорошие вы хлопцы, вижу, и беду чую. Вот как крест свят! — Иван Игнатьевич истово перекрестился. — Я хоть и не шибко верующий, но все же… — объяснил он свой порыв несколько смущенно. — Дело в том, что следуя по нашей дорожке, вы попадете на тракт, и как раз в том месте, где водится нечистая сила.

Глеб и Федюня переглянулись и с облегчением вздохнули. Эка невидаль! Брехня, как сказал персонаж одного из старых фильмов. Нет никакой нечистой силы. Гораздо страшней и опасней бандиты Крапивы и те красавчики при полном параде, которые недавно пуляли по ним.

Видимо, старик уловил настроение молодых людей, потому что покачал с осуждением седой головой и продолжил:

— Зря вы так… Многие нашли там упокоение. Выедете на тракт, оглядитесь. На выезде больше десятка крестов с венками по обочинам стоят. Бьются машины каждый месяц, неважно, когда — зимой или летом. Когда я еще был при должности и ездил в район, то старался брать дрожки с лошадкой, а не мотоцикл, как предлагал председатель. Тише едешь — дальше будешь. Там и двое наших колхозных шоферов попали в аварию. Правда, выжили. Может, потому, что были как бы свои для той нечисти, что гуляет по тракту.

— А как она выглядит? — спросил Глеб, лишь бы поддержать разговор.

Такие байки он уже слышал не раз. Но доброго старика обижать недоверием не хотелось.

— По-разному. Я-то сам лично не видал, а вот Васька-шофер, который в аварии все ребра поломал, рассказывал, что вдруг перед машиной мужики вырастают, да такие страшные, что хоть караул кричи. Вот он и свернул, чтобы не наехать на них. И под откос. Машину разбил, пять лет потом за нее колхозу выплачивал. Председатель не поверил тому, что он говорил. Решил, что Василий употребил перед поездкой. Такой грешок за ним водился. Хотя экспертиза ничего не показала. Трезвым он был. Я так думаю, председатель просто на Ваську зуб имел. Вот он и привязал его к колхозу, как бодливого быка…

Поговорили еще немного о том, о сем, — старик все новости городские выспрашивал, а затем легли спать, потому что после выпитого и от большой усталости начали веки слипаться. Иван Игнатьевич уложил постояльцев на полатях, рядом с печкой, и они уснули мгновенно, едва головы коснулись подушек. Но самое интересное: ни у Глеба, ни у Федюни не возникло ни малейшего сомнения в своей полной безопасности — будто они находились дома и за семью замками.

Проснулись рано, но Иван Игнатьевич их опередил, — он уже поджарил картошку на большой чугунной сковородке и поставил на стол свежие огурцы, прямо с грядки. Быстро перекусив, Глеб и Федюня двинулись дальше. От платы деньгами за ночлег старик отказался наотрез, но две пачки чая, бутылку водки и палку сыровяленой колбасы принял с благодарностью — магазин находился в соседней деревне, до которой, если напрямик, по лесу, пять километров.

Они уже отъехали от деревеньки на изрядное расстояние, а Глеб все еще наблюдал в зеркале заднего вида старого зоотехника. Он стоял и махал им вслед рукой. Впрочем, при более пристальном рассмотрении оказалось, что Иван Игнатьевич осеняет их крестным знамением.

— Ты веришь в то, что он рассказал? — осторожно спросил Федюня.

Он не был суеверным, но иногда на него находило. Особенно после вылазок под землю, когда приходилось работать в древних ходах, а еще хуже — могильниках. В таких случаях Соколков возвращался в город совсем сникшим, — будто он, по примеру Одиссея, посетил ад. Федюня шел в церковь, жертвовал большие деньги (если, конечно, они у него были) и долго стоял на коленях перед иконами. Какие грехи он замаливал, сказать было трудно (тем более что Федюня толком не знал слов ни одной молитвы). Но из церкви он выходил словно обновленный и продолжал грешить с тем же размахом, что и прежде. А также по-прежнему спускался в подземные коридоры (если ему выпадала такая удача), и забирался в такие немыслимо узкие щели, куда и кошка не пролезет — побоится, чем он и отличался среди «черных археологов».

— Есть такие места, — ответил Глеб. — Я где-то читал. Аномалии. А верить деду или нет, дело второе. Может, и вправду есть такой участок трассы, где происходят постоянные аварии. Вот под них и подводят, так сказать, «теоретическую» базу — в основном, дорожники. Мол, мы тут ни при чем, все это безобразие — проявление мистических сил. А какие у нас бывают дороги, об этом все отписались, вплоть до классиков русской литературы.

— Так-то оно так, но что-то мне не по себе…

— Может, вернешься? — съехидничал Глеб. — Высажу тебя на какой-нибудь автобусной станции — и привет родному городу.

— Ты что?! — ужаснулся такой перспективе Федюня. — Ни в жисть! Такое козырное «поле» намечается, а я в кусты? Глеб, скажи, что ты нехорошо пошутил!

— Тогда сиди и молчи. Я подозреваю, что впереди у нас будет еще много моментов, когда каждому из нас сильно захочется оказаться дома, в собственной постели.

— Думаешь, что эти… не отстанут?

— Уверен.

— Но кто они? Неужто Крапива?

— Я все больше склоняюсь к тому, что они взяли наш след в связи с Крапивой, — с нажимом сказал Глеб. — Есть у меня такое предчувствие. Парни на джипе — это другой уровень, не какая-то бандитская шайка-лейка. Конечно, они маленько промахнулись с нами, думали взять голыми руками. Но — не вышло. Поэтому следующий наезд будет гораздо серьезней и умней.

— Они нас не найдут!

— Федор, ты взрослый человек, а временами несешь ахинею. Для серьезной организации отследить маршрут хорошо известного, «засвеченного» объекта — раз плюнуть. Да, пока они отстали. Но ищут, ищут. И найдут.

— Тогда нам хана…

— Выше голову, мой друг! Мы и не в такие ситуации попадали. Для нас сейчас главное — опередить противника. Чтобы они поцеловали нас в фалду, как говаривали в дореволюционные времена бурсаки. Потом они могут плевать нам вслед сколько угодно.

— Какого хрена им нужно?!

— Карта, мой любезный друг. Карта. Все дело в ней. Тут есть два варианта: или они думают, что карта все еще у нас (тогда их связь с Крапивой исключена), или уверены, что я определил, где находится тайник с сокровищами и теперь им остается всего лишь взять меня за жабры и вытрясти информацию. Как-то так. Ситуация пока не ясна лишь в одном аспекте: если они заполучили карту, то Крапива отдал ее добровольно (что очень сомнительно) или вместе со своей дурной башкой. А то, что ребята нас преследуют очень решительные, мы уже убедились. И теперь я уверен на все сто процентов, что это не детективное агентство. Не тот почерк. Мне уже приходилось сталкиваться с наружкой наших новоявленных Шерлоков Холмсов. Они работают тихо и чисто, но обычно палятся на пустяках. А все потому, что считают себя супер-пупер профессионалами, до которых простому человеку даже не допрыгнуть.

— Да-а, влипли мы…

— Не дрейфь. Выкрутимся. Самое главное заключается в другом: теперь я уверен, что карта — не пустышка и что она действительно указывает на серьезный клад. Так что держи карман шире, и зашей в нем все дырки.

— Эх! Хорошо бы… — Федюня мечтательно вздохнул.

Так в разговоре минул час, другой, и наконец показалась автомобильная трасса. Она лежала несколько в стороне от той дороги, по которой следовало ехать, но Глеб, справившись с картой, определил, что крюк незначительный, а по загруженности этот путь вообще был идеальным — машин на трассе было совсем немного.

Старик не соврал. И впрямь, при выезде с проселка на дорогу образовалось целое кладбище — пять могил. И дальше были видны кресты и венки по обочинам. Глеб и Федюня переглянулись.

— Ты только не дергайся, — сурово сказал Глеб. — А еще пристегнись. — И добавил газу, потому что дорога была в отличном состоянии.

«Как можно на ней разбиться?!» — недоумевал Тихомиров-младший. Обзор — идеальный, дорога прямая до самого горизонта, без поворотов, правда, с длинными спусками и подъемами, но все они пологие…

«Нива» катилась по шоссе, как по столу. Похоже, его недавно отремонтировали, поэтому на дорожном полотне местами лежали вразброс крохотные камешки гравийной подсыпки. Конечно, если входить в крутой поворот, эти камешки представляли большую опасность — запросто можно было слететь в кювет, но при езде по прямой они не мешали развивать большую скорость.

Но, несмотря на весьма комфортное движение, Глеб был в огромном напряжении. Он вцепился в руль, как утопающий за соломинку. Машина преодолела один спуск, затем второй, а третий потянулся, как собачья песня — до самого мостка через неширокую речушку, окруженную луговиной.

Тут-то все и произошло…

Откуда взялся туман, Глеб так и не понял. Он мигом выполз из речки и упал на дорогу плотной кисеей. А затем случилось невероятное — из тумана прямо на машину понеслась… рыцарская конница! Знаток исторических реалий, Глеб сразу отметил, что это крестоносцы; притом все детали рыцарского облачения были на положенном месте и именно такими, как в натуре.

— Гле-е-еб! — закричал в ужасе Федюня; значит, фантом видит не только он, машинально отметил Тихомиров-младший.

Но кони и рыцари были настолько натуральными, живыми, что Глеб вдруг подумал — сейчас столкнемся! Первый всадник уже находился совсем близко; его копье было нацелено прямо в ветровое стекло «Нивы». Уж непонятно, где нашел Глеб в себе мужество, чтобы инстинктивно не крутануть рулевое колесо вправо во избежание неминуемого столкновения. Он резко затормозил и пригнулся. Рыцари обогнули машину и помчались дальше. А конь того, кто целился в Глеба копьем, сделал гигантский прыжок и перелетел через «Ниву» как на крыльях.

— Ы-ы-ы… — цокал рядом зубами Федюня.

Он не просто скукожился на кресле, а слился с его обшивкой, как супертерминатор из известного американского фильма. В таком ужасе Глеб еще никогда не видел Федюню. Впрочем, и сам он был не в лучшем состоянии. Похоже, видение сопровождалось выбросом какой-то энергии, потому что в голове стоял шум, внутри у него все дрожало, а сердце колотилось, как бычий хвост.

— П-пронесло… — сказал Глеб, вылез из машины и закурил.

Жадно затянувшись несколько раз, он посмотрел на речушку. Туман уже рассеялся, но над водой виднелось слабое свечение.

— К-как там?.. — спросил Федюня.

— Нормально, — ответил Глеб, сел в машину и дал газ. — Но больше этой дорогой никогда не поеду. Прав был Иван Игнатьевич…

— Я думал, нам хана… Что это было? Какие-то рыцари…

— Значит, ты видел то же, что и я. Весьма интересно… Массовая галлюцинация — это круто. Даже без наркотиков. По идее, нам повезло увидеть мираж. Но почему Средневековье? Почему крестоносцы? Скорее всего, сработало подсознание. Мы ведь сейчас полностью погружены в эту тему. Это если по науке. А как на самом деле… поди знай.

Они ехали целый день практически без остановок. Даже жевали на ходу — Федюня приготовил бутерброды с колбасой и сыром, а свежие огурцы им дал на дорожку Иван Игнатьевич. И только ближе к вечеру, когда они въехали в небольшой город, Глеб сказал:

— Надо бы нам продуктами запастись. Скоро будем на месте, но я подозреваю, что с харчами там будет туговато. Теперь уже совершенно ясно, что по идее мы должны найти укромный уголок, разбить палатку и стараться поменьше попадаться людям на глаза. В общем, ты посиди в машине, покарауль, а я пойду в гастроном. Только смотри, не хлопни ушами! Верти головой на все триста шестьдесят градусов, как летчик во время воздушного боя. И все примечай.

— Понял, не дурак… — пробурчал Федюня.

Купив продукты, Глеб вышел из магазина и вдруг вспомнил, что забыл пополнить запас сигарет. Возвращаться в гастроном не хотелось. Он поискал глазами и нашел табачный киоск неподалеку. Купив три блока и две простенькие зажигалки, — про запас — он уже намеревался возвратиться на автостоянку, как вдруг его словно током ударило. Неподалеку от магазина остановилась новенькая «ауди» и из нее вышел… тот самый здоровяк, который утащил на плечах раненого товарища!

Глеб оцепенел. Значит, оторваться от преследователей им все равно не удалось… Вот гады! Прилипли как банный лист. И что теперь делать? «Жахнуть бы по ним из гранатомета!» — мстительно подумал Тихомиров-младший. Но увы, и ах. Мечтать не вредно. Однако надо же что-то делать…

Прячась за здоровенными длинномерами и фургонами, Глеб пробирался к своей «Ниве» словно разведчик во вражеском тылу. Видимо, это был «рынок» фур, где свободные водилы дожидались выгодного фрахта. Неожиданная мысль посетила Глеба, когда он почти дошел до конца длинного ряда многотонных монстров. Тихомиров-младший, до этого мрачный словно после похорон, неожиданно хлопнул себя ладонь по лбу и широко улыбнулся.

— Привет! — обратился он к одному из водителей, который смолил сигарету и с повышенным вниманием таращился в небо, словно увидел там свой будущий заработок.

— Здорово, — ответил тот, мельком взглянул на Глеба, и снова задрал голову вверх.

Похоже, молодого парня — а водителю было от силы тридцать лет — больше волновала схватка ворон с ястребом (битва пернатых происходила как раз над его «вольво»), нежели возможный заказчик. Глеб не стал долго рассусоливать.

— В Шлиссельбург едем? — спросил он, закуривая.

— Можно, — ответил парень, по-прежнему пялясь на захватывающее зрелище воздушного сражения.

— Сколько?..

— Что везем?

— Машину, легковую.

— Одну?

— Да.

Тут парень наконец опустил взгляд на грешную землю и посмотрел на Глеба с подозрением.

— Никак угнал? — спросил он, выбрасывая окурок.

— С чего ты взял? Может, она просто издохла и нужно доставить ее домой.

— Врешь, поди…

— Вру, — легко согласился Глеб. — Но машина точно моя, я покажу тебе документы. Так что все тип-топ.

— Ой ли?

— Слушай, — рассердился Глеб, — тебе нужен заработок или ты так и будешь считать здесь ворон до нового пришествия?!

— Заработок нужен. Только чтобы не было потом разных приключений с ментурой.

— Уж с ними точно не будет. Так что, по рукам?

— По рукам. Если заплатишь… — Тут парень назвал цену рейса, за которую можно было доехать до Северного полюса.

Что Глеб ему и высказал:

— Кончай дуру гнать, хлопец! Будто я не знаю, сколько до Шлиссельбурга километров и какая там дорога.

Они поторговались еще немного и наконец пришли к обоюдному согласию.

— В городе есть закрытая площадка? — спросил Глеб. — Чтобы никто не видел погрузки.

— Я же говорил, что дело нечистое… — Парень тяжело вздохнул. — Ну ладно, за все ты в ответе. Мое дело маленькое — мне заплатили, я отвез. Есть такое место. Машина где-то рядом?

— Рядом.

— Тогда рули за мной. Потому что тебя без моей протекции туда не впустят. Там большие склады — за высоким забором и под охраной.

— Понял. Поехали…

Глеб рулил и все смотрел — не покажется ли «ауди», номер которой он хорошо запомнил? Но ни одной машины, даже похожей на авто преследователей, он так и не заметил до самих складов. Они находились на окраине города, и фуры въезжали в ворота и выезжали оттуда через каждые пять минут. Машина парня (его звали Серега — так он отрекомендовался) уже скрылась за забором, когда подъехали Глеб с Федюней. Охранник даже не подошел к ним — его предупредили. Ворота медленно раздвинулись, и они оказались на складском дворе.

Серега нашел самую дальнюю эстакаду, где не было посторонних глаз. Глеб и Федюня загнали «Ниву» в фуру, закрепили ее как следует, уселись рядом с водителем, и вскоре тяжелая машина уже рассекала воздух оживленной автомобильной трассы, неотличимая от своих многочисленных товарок.

Глава 12. Крепость тамплиеров, 1565 год

В Москву пришла весна. Везде все цвело и благоухало. Особенно красивы были сады позади боярских и купеческих теремов. Фернан Пинто сидел возле открытого окошка и каллиграфическим почерком записывал цены на московском торге. Сам он больше в Московию ни ногой, — это фидалго решил твердо.

Но подрастали сыновья, и ему хотелось, чтобы они стали купцами. А уж то, что в русском государстве за один приезд можно составить целое состояние, в этом Пинто теперь не сомневался. Цены русских товаров по сравнению с Европой были очень низкими, просто смешными. И наоборот — все европейское ценилось очень дорого.

«…Сухой и сырой кожаный товар стоит от 15 до 20 денег.

Меха большого зверя стоят в Москве 40 больших денег, каждая штука.

За фунт ртути платят ныне по 13 и даже 15 алтын[72].

Черный шелк-сырец стоит 45 алтын.

Пуд (40 фунтов) чернильных орешков стоит 8 талеров, но обыкновенно можно доставать по 6 талеров. Чтоб не портились, надо их держать всегда на холоду.

Ладан можно продать по 20 талеров, но бывает и подешевле; только требуется, чтоб был самый лучший.

Фунт золотой проволоки стоит 18 талеров; расход на нее порядочный, требуется, чтобы была тонкая и самой лучшей доброты.

Жемчуг в цене; лучшим считается тот, что покрупнее да побелее. Самый лучший стоит два рубля. Много нужно в Москве всяких пряностей, преимущественно перца. Его употребляется ужасно много. Гвоздики не столько, корицы мало, сахару — не так много, вареного инбирю мало, даже самого лучшего. Фунт перцу стоит 4 рубля, но теперь он дорог; в другое время можно доставить его и по 10–12 алтын.

Фунт гвоздики стоит 1 рубль, корицы фунт — тоже 1 рубль, фунт мускатных орехов — 10 алтын.

Фунт имбирю невареного идет по цене 8 алтын, обыкновенного бывает по 5 алтын. Пуд испанского изюму стоит полтора рубля.

Пуд незасахаренного миндаля идет по цене 110 алтын.

Пуд сала в Москве стоит 9 алтын.

Пуд воску — 40 алтын.

Фунт ниток бельевых стоит 4 московки.

Четырнадцать щегольских горностаев стоят 10 алтын и 2 московки.

Бурка из войлока стоит 12 алтын, а кусок войлока — 8 алтын и 2 московки.

Фунт алого шелка стоит 55 алтын.

Фунт черного шелку — 39 алтын.

Вес московский называется гривенка. В гривенке сорок восемь золотников; шесть золотников составляют одну унцию. На этот вес взвешивается жемчуг, золото, серебро, шелк, пряные коренья и разные мелочи. Крупные вещи взвешиваются на другой вес, называемый фунт. В каждом фунте по две гривенки.

В Нарве нет никакой таможни, но в Москве за ввоз товаров взимается пошлина: по дороге из Нарвы — 4 процента, из Польши — также 4 процента; по дороге же из Крыма — 8 процентов. За вывоз не платится ничего».

— А ты все пишешь? — раздался веселый голос Антонио де Фариа.

Он вошел очень тихо, даже дверь не скрипнула.

— Пишу… — буркнул Пинто.

Де Фариа уселся напротив, налил себе вина, выпил.

— Не пора ли нам отсюда съезжать? — спросил бывший пиратский капитан. — Товары свои мы уже распродали, то, что закупили на пути в Реваль, осталось нанести последний визит царю Иоанну Васильевичу, если он пожелает нас принять, и домой. Как раз успеем попасть на «Ла Маделену» до осенних штормов.

Обоз с московскими товарами они отправили, наняв для сопровождения вооруженную стражу из земщины. Свой отряд решили оставить в Москве, он здесь был нужней. И потом, даже если обоз разграбят, то невелика потеря, ведь товары закуплены на средства от продажи того, чем нагрузили «Ла Маделену» отцы-инквизиторы (скорее всего, как подозревал Фернан Пинто, груз принадлежал самому дону Фернандо Вальдесу). Главное, чтобы у них на руках была опись товаров с ценами.

Свои деньги идальго попридержали при себе. Во главе обоза они поставили Луиса, который был рад без памяти как можно быстрее уехать из Московии. Его угораздило нечаянно попасть на казнь изменников, и после этого он был в постоянном ужасе — боялся, что царские опричники и его могут за что-нибудь повязать и колесовать.

— Мы не выполнили главного — ради чего нас сюда послали! — несколько нервно ответил Фернан Пинто.

— А как это сделать? К нашим рыцарям даже не подступиться. Теперь они — власть и карающий меч в Московии, опричники. Попробуй только слово худое скажи, сразу голову с плеч долой или в клетку к медведям бросят, народу на потеху. Не посмотрят и на наш посольский сан. Да и царь о нас забыл, а может, — что гораздо хуже — обиду какую затаил.

— Не говори глупостей! — рассердился Пинто. — Просто у него и без нас других дел хватает. Спроворим то, что задумали, вот тогда и можно будет обращаться в Посольский приказ с просьбой о прощальной аудиенции у великого князя.

— Долго ответ придется ждать.

— Зачем? Выправим подорожную — и айда. Ведь посольские приличия будут соблюдены. И потом, мы все же не полномочные представители короля Испании. Хотя я не сомневаюсь, что Иоанн Васильевич обязательно напишет письмо королю Филиппу. Он сейчас очень нуждается в поддержке европейских государей — хоть кого-нибудь.

— А что королева Англии?

Фидалго неопределенно пожал плечами и ответил:

— Поговаривают, что царь будто бы имеет какие-то виды на военный союз с Англией, но ты же знаешь этих заносчивых и хитрых англосаксов. Им главное — беспошлинный ввоз и вывоз товаров и большая прибыль. А обещать Елизавета великому князю может все, что угодно. Даже свою девичью честь.

Антонио де Фариа расхохотался.

— Когда ты королева, притом незамужняя, и у тебя куча фаворитов, сберечь невинность может разве что каменная статуя, — ответил он весело. — Один граф Лейчестер чего стоит. Задиристый петушок, даже свою жену-хохлатку готов со свету сжить, лишь бы приблизиться к заветному трону. Ходят слушки, что резвушка Елизавета совсем не похожа на хладный камень, скорее наоборот — бурлит, как вулкан. Так что Иоанна Васильевича ждет большое разочарование по всем направлениям.

— А ты откуда все это знаешь?

— Был у меня до тебя штурман-англичанин, из высокородных. Может, даже графский сын. Знавал самого Джона Хокинса, одного из лучших корсаров Елизаветы. Он прибился к Хокинсу на корабль после какой-то скверной истории, которая могла стоить ему головы. Вот он много чего рассказывал о порядках в английском королевском дворе. Нравы там, доложу я тебе, что в матросском борделе на Гоа…

Закончить свое увлекательное повествование Антонио де Фариа не успел. В дверь постучали, и не как слуги, — осторожно, тихо, словно с придыханием, — а сильно и дробно, будто ударили в бубен-тулумбас.

— Входи, Митка! — откликнулся де Фариа, недовольно поморщился — слишком много московит воли себе взял.

А то, что это стучал именно он, бывший пират мог побиться об заклад.

Он угадал — на пороге встал Митька Бобер, как всегда, запыхавшийся от быстрой ходьбы, с круглым румяным лицом в веснушках, уже успевшим загореть под весенним солнцем. На испанской службе он изрядно откормился, приоделся и даже раздался в плечах, поэтому трудно было узнать в нем недавнего корчемного забулдыгу в рваной одежонке. Поклонившись по русскому обычаю, — едва не достав рукой пола — он сказал:

— Желаю всем здравствовать!

— Садись, Митка, рассказывай! — нетерпеливо молвил Фернан Пинто. — Как там наши дела?

Привычка московитов бить земные поклоны была испанцам в диковинку. Иногда для большего подобострастия или показывая, как они умеет ценить оказанную милость, русские касались земли даже не одной, а обеими руками. Если же боярин оказывал милость или покровительство какому-нибудь дворянину более низкого звания, то последний становился на колени и с силой бил челом оземь. Поэтому у многих московитов на голове имелись мозоли.

— Брать можно вашего Степана, аки медведя в берлоге, — весело ответил Бобер.

— Нашел?! — в один голос воскликнули идальго.

— А то как же… — Митька, даже сидя, ухитрился гордо подбочениться. — Мы такие… Отыскал я евойную крепостцу. Трудное дело было, скажу вам откровенно… — Он жадно посмотрел на сулею зеленого стекла, которая стояла на полке.

— Где она? — быстро спросил де Фариа, прервав намечавшееся выступление Митьки, в котором хотел расписать свои тяжкие труды и все невзгоды, которые он преодолел с риском для жизни, а значит, заслужил денежного поощрения и чарку-другую хлебного вина.

Вино он получил немедля, но с деньгами прижимистый Антонио де Фарио расставаться не спешил. Митька выпил, неодобрительно крякнул, — понял, что ему ничего не светит на добрую гульбу в корчме, — и доложил:

— Забралси ён в самую што ни есть глухомань, в леса… — Митька ловко уклонился от точного ответа на вопрос бывшего пирата, утопив его в словесах. — Там такую фортецию отгрохал! У-у… Ее и царские пушки не разобьют. Стража, конешно, при деле — на стенах, все чин по чину, денно и нощно, ворота на засове, вокруг крепостцы ров с водой… Я бы туда не полез. Голову свернут, как кочету.

— Поживем — увидим, — ответил Фернан Пинто. — Твои люди на месте?

— Ну да. Сидят в засаде, высматривают. Ждут подкрепления.

— Завтра поведешь нас к этой крепости! — решительно сказал Пинто; он понял, что Митька не горит большим желанием указать, где находится логово тайных тамплиеров; на то у московита были свои причины, и фидалго мысленно согласился, что они вполне разумны. — Нам еще нужно придумать убедительный предлог для того, чтобы убраться на некоторое время из Москвы. Иначе приставят к нам подьячего Афанасия, пиши пропало.

— А чего ж не повести — поведу. Тока кады уговор наш сполните… — Митька широко улыбнулся, будто сказал что-то веселое.

Антонио де Фариа нахмурился и ответил:

— Тебе же сказано — как только разберемся с этим Степаном Демулиным, так все и получишь!

— Оно, конешно, мы не шибко грамотные, ваша светлость, но жизню знаем, — ответил Бобер, улыбаясь по-прежнему, но глаза его стали хищными, как у рыси. — А в ённой местов-то на усех не хватаеть. Многия крайними оказываются. Вот мне и не хоцца задних пасти и ждать колачей с небес до Страшного суда. Был уговор найти ентого Степку и крепостцу? Был. Я ево сыскал? А то как же. И место, где ён схоронился, знаю. А таперича получается, што надыть ишшо и крепостцу енту взять приступом. Не много ли?

Они разговаривали по-русски. Так решили испанцы, которым нужно было практиковаться в русском языке. Даже Антонио де Фариа не только понимал речь московитов, но уже начал объясняться с ними более-менее сносно.

— Возьмем — обижен не будешь! — Де Фариа даже покраснел от гнева — холоп, как посмел дерзить дворянину?!

— Дак мы тожа не лаптем щи хлебаем, ваша светлость, маненько кой в чем маракуем…

Митька Бобер вдруг сделался очень серьезным. Преображение разбитного недалекого малого, болтуна и любителя выпить в опасную личность свершилось на глазах. Митька смотрел на испанцев как бы свысока, словно игрался с ними, как кот с мышью. Антонио де Фариа очень хорошо был известен такой пустой и беспощадный взгляд. Именно такими глазами он наблюдал за тем, как пираты его флотилии топили в море матросов с захваченных кораблей.

Из-за этой предусмотрительности он, а вместе с ним и Фернан Пинто, до сих пор живы; власти их даже не преследовали — не знали кого. Ведь никто из жертв уже не мог опознать капитана и штурмана и сообщить куда нужно, что они пираты. А путь морских разбойников чаще всего заканчивался или гибелью в абордажной схватке, или виселицей.

— Я с вами завязан до конца, — неторопливо, с расстановкой, продолжал Митька. — Ежели што, будем висеть на одной осине. Но золотые должны быть в моем кошельке! Енто мое последнее слово.

Испанцы переглянулись. Фернан Пинто понял своего бывшего капитана без слов — этот наглый московит загнал их в тупик. Значит, надо платить… Мысленно вспомнив ад и дьявола, он достал из шкафа кошелек, отсчитал двадцать золотых и пододвинул их к Бобру. Митька будто и не обрадовался; он неторопливо ссыпал золото в висевшую у пояса сумку для денег — калиту и сказал:

— Благодарствуем. Приказывайте. Все исполню.

— Останешься здесь! — резко сказал Антонио де Фариа. — Уедем из Москвы вместе.

По правде говоря, он был взбешен упрямством московита. Но привычка матерого морского волка держать свои нервы в узде помогла ему не наделать глупостей. Бобер в ответ ухмыльнулся и сказал:

— Как угодно, ваша милость! Тока неплохо бы чего перекусить. А то со вчерашнего дни не жрамши. Тока сухарик пожевал.

— Иди на поварню, там Мануэл тебя накормит, — приветливо сказал Фернан Пинто, чтобы немного сгладить резкий тон де Фариа. — Спать будешь вместе с Хосе. У него есть свободное место.

Митька изобразил поклон и легкой походкой осчастливленного человека буквально выпорхнул из комнаты. Он понимал, что его оставляют под надзором, но не обиделся такому недоверчивому отношению к своей персоне. Бобер и сам поступил бы точно так же. Митька бесцеремонно растолкал сонного Мануэла и вскоре уминал добрый кус вареного мяса, запивая квасом; увы, у повара легче было выпросить прошлогоднего снега, чем вина. Он и сам был не дурак хорошо выпить. Поэтому в его распоряжении спиртные напитки долго не задерживались. Ключник, еще тот сквалыга, при виде Мануэла, когда повар приходил к нему за продуктами, изображал из себя святого мученика и загораживал своим телом дверь в винный погреб.

Бобер ел и посмеивался. Ох уж эти господа! Нашли глупца. Как же, так он и побежит на дело с золотыми в калите. Чтобы потом гишпанцы треснули его по башке и золотишко свое вернули. Им и невдомек, что в терем миссии можно заходить не только через калитку в воротах или там сигать забор. На задах, впритык к огороже, находился «нужный» домик, а в нем выгребная яма, откуда по канаве все вытекало прямо в ручей. Так что лекарь Хосе подождет насельника, пока Митька не смотается в укромное место, чтобы припрятать заработанную деньгу, — через дырищу под забором может пролезть не только пес, но и человек.

Митька уже не раз прикидывал: а не сбежать ли ему от гишпанцев, пока не поздно? То, что они затевали, могло обернуться для него в лучшем случае виселицей или топором палача. А в худшем… лучше и не думать об этом.

Но крепость Степана Демулина таила в себе не только опасности. Бобер не знал, зачем гишпанцам понадобился и этот боярин, и его фортеция, но то, что там полно всякого добра, в этом он совершенно не сомневался. Судя по воинскому облачению, Демулин был очень богатым человеком. А значит, будет что пограбить. Так Митька Бобер и сказал своей шайке, которая дожидалась его в лесах. И, ясное дело, слова новоявленного атамана вдохновили их больше, чем серебро гишпанцев, которое он роздал им для затравки.

Поэтому Митька решил рискнуть. Двадцать золотых и немного серебра в мошне — тоже хорошо. Свое дело, можно сказать, уже в кармане. Но лишних денег не бывает, а дело обещалось быть очень даже прибыльным…

Едва за Митькой закрылась дверь, идальго переглянулись и, не сговариваясь, молча сделали жест римских патрициев на гладиаторском ристалище — большой палец вниз. При этом Антонио де Фариа злобно оскалился. Судьба Митьки Бобра была решена…

Остаток дня Фернан Пинто провел на ногах. Он обивал пороги Посольского приказа, чтобы им разрешили съездить в Тверь — якобы посмотреть товары, прицениться к ним, пообщаться с тамошними купцами. Дело для государства было нужное — все дьяки знали, что Иоанн Васильевич поощряет торговлю с иноземными гостями, но все упиралось в крючкотворство, пока фидалго не передал кому нужно увесистый кошелек с серебром. И проблема решилась как по мановению руки доброй феи. Выправив нужные документы, он вернулся домой, где Антонио де Фариа уже готовил солдат для боевого похода.

Вооружились так, будто предстояло сразиться с целым полком, хоть Митька доложил, что стража в крепостце небольшая, от силы двадцать человек. А хозяин фортеции и его наперсник Андрей Дубок постоянно в отъездах — вместе с опричной гоняет по городам и весям Московии, наводит новые порядки.

Иоанн Васильевич отбирал людей в свое опричное войско со строгостью, чтобы никто из опричников не был связан родовыми узами с земщиной. Что касается иностранных послов, то на вопросы об опричнине служивые Посольского приказа уверяли иноземцев, что ничего такого в их государстве нет, что все это мужицкие бредни, а речам черни нельзя доверять. Однако в опричниках служили и чужеземцы — авантюристы, искатели приключений, поэтому шило в мешке долго таить не удалось.

Но в опричнину записывались в основном русские дворяне — удалые, неродовитые и бедные. А как известно, жаднее богатых только бедные, поэтому вскоре начался самый настоящий грабеж земщины опричниками. Нередко подсылали к купцу слугу, который подбрасывал ему какую-нибудь краденую вещь или сам оставался с нею в лавке. Как только такое случалось, опричник объявлял: мой слуга обокрал меня и сбежал, а купец укрывает его и краденое имущество. За это «лиходейство» у купца забирали все его добро; а судили судьи «праведно», потому что выступить против опричников значило пойти супротив великого князя. Любой опричник мог обвинить любого земского в том, что тот ему должен. И земский обязан был платить немедля — иначе его били кнутом прилюдно на торговой площади, пока не заплатит.

Бояр казнили по подозрению в «государевой измене» по государеву приговору. Отныне согласия Боярской думы на казнь боярина не требовалось, а митрополит был лишен права защиты приговоренного. (По старинной традиции, великие князья всегда выполняли просьбу митрополитов о помиловании осужденного.) Казни проводились в столице, на Лобном месте. Осужденный должен был пережить перед смертью страшные муки. На казни сгонялось все мужское население Москвы; женщинам и детям присутствовать на казни категорически запрещалось.

Фернан Пинто буквально кожей ощущал, как с каждым днем напряжение в Москве нарастает; он даже начал опасаться за свои товары на складах Гостиного двора, поэтому поторопился отправить обоз в Колывань-Реваль. Но пока опричники не трогали иноземных купцов, а что касается испанцев, и в частности, новоиспеченного Федора Данииловича, то в отношении к нему они даже проявляли некий пиетет. Ведь все знали, что этот гишпанский боярин в чести у государя.

Но фидалго не обманывался. Он точно знал, что Стефан де Мулен обязательно нанесет испанцам удар. Видимо, он пока готовил его со всем тщанием. Ведь за своевольство тайным тамплиерам, пусть и в обличье опричников, грозило суровое наказание — царь был безжалостен не только к врагам, но и к своим слугам.

Фернана Пинто занимал вопрос: откуда обрусевшим франкам стало известно о миссии испанцев? Может, Митька стал слугой двух господ? А что, на Бобра это похоже. Они сильно его недооценили. Сорвать куш с одной и другой стороны и благополучно скрыться на необъятных просторах Московии. А то и за рубеж податься — ведь Митька владел иностранными языками. Такой проходимец нигде не пропадет.

Хотя нет, вряд ли Бобер станет так глупо рисковать жизнью. Ведь он проник в тайну Стефана де Мулена (так вполне мог подумать франк), а значит, представлял для тамплиеров большую опасность. Поэтому его уже давно зарезали бы — как цыпленка-несмышленыша. Коим Митька конечно же не являлся.

Значит, не исключено, что у тайных тамплиеров есть свои осведомители в Испании. Возможно, даже приближенные к самому королю или к дону Фернандо Вальдесу. Времени, чтобы послать в Московию гонца, у них было. Вряд ли для кого являлось секретом, что многие иноземные купцы исполняли роль шпионов и по возвращении домой писали отчеты королевским дознавателям. Впрочем, не исключено, что Стефан де Мулен и сам догадался о миссии испанцев. Ведь Митька Бобер у многих интересовался, где расположена крепость обрусевших франков.

Мысли, мысли… Они не давали покоя Фернану Пинто. Он даже бросил писать дневник, надеясь на свою незаурядную память. Ведь его заметки могут прочесть прежде времени. В том же Посольском приказе, где большей частью служили весьма умные дьяки и подьячие, были знатоки многих языков, и тогда откровения «гишпанца» станут ему первой ступенькой на эшафот. Фидалго совершенно не сомневался, что Иоанн Васильевич не станет миндальничать даже с представителем чужого государства, тем более, что Испания для Московии пока не была ни важным торговым, ни тем более, военным партнером.

Тракт на Волок Ламский, откуда начиналась дорога на Тверь, полнился повозками, пешим и конным людом. У русских наступила пасхальная неделя, поэтому народ был одет нарядно, празднично.

В отличие от испанцев, обычно предпочитавших одежду темных цветов, московиты одевались пестро и ярко, особенно в теплую пору. Рубахи у простонародья были холщовые, у знатных и богатых — разноцветные шелковые. Простой народ любил красные рубахи и считал их нарядным бельем. Мужские рубахи делались широкие и короткие и подпоясывались узкой опояской. В холщовых рубахах под мышками делали треугольные вставки из другого полотна, расшитого пряжею или шелком, или же из цветной тафты. По подолу и по краям рукавов рубахи окаймлялись тесьмами, расшитыми золотом и шелками, шириною пальца в два; у знатных и богатых вышивали также рукава и грудь.

Портки шились без разрезов; у бедных — из холста, белого или крашеного, или из сермяги — грубой шерстяной ткани; у зажиточных — из сукон. Летом богатые надевали штаны из тафты или какой-нибудь другой легкой шелковой материи. Штаны были не длинные и достигали только до колен; они шились с карманами и были разных цветов: желтые, лазоревые, но чаще всего красные.

А уж обувка русских была куда как разнообразней, нежели у испанцев или португальцев. Простой народ носил лапти из древесной коры или башмаки, сплетенные из прутьев лозы. Обувь людей с достатком составляли сапоги, чеботы, сафьяновые чулки (ноговицы) и башмаки. Они делались из телячьей и конской кожи, из юфти, а у богатых — из персидского и турецкого сафьяна. При сапогах и чеботах носились чулки — шерстяные или шелковые, а зимой — подбитые мехом. Посадские жены носили большие сапоги до колен, но дворянки щеголяли только в башмаках и чеботах. Бедные крестьянки ходили в лаптях, как и их мужья. Сапоги, чеботы, башмаки и ноговицы всегда были цветные, чаще всего красные и желтые, иногда зеленые, голубые, лазоревые, белые, телесного цвета; они расшивались золотом, особенно в верхней части голенища.

Антонио де Фариа, сидя на своем жеребчике, лихо подкручивал усы, когда ловил на себе взгляд какой-нибудь миловидной крестьянки. А русские барышни были диво как хороши. Московиты во все глаза глядели на иностранцев, которых легко было узнать по одежде и оружию. Иногда по дороге лихим галопом куда-то скакал отряд одетых в черное опричников, и тогда начинало казаться, что яркое весеннее солнышко вдруг подернулось полупрозрачным темным флером, а путешествующий народ опускал головы и торопливо сбивался на обочины, чтобы не попасть под копыта коней государевых слуг.

Предводитель одного из отрядов, увидев вооруженных людей на конях, похоже, вообразил, что это земщина, и резко остановился — уж непонятно, с какими намерениями. Но тут кто-то из опричников узнал Фернана Пинто и шепнул ему на ухо пару слов. Предводитель отсалютовал испанцам поднятой вверх нагайкой, и опричники с лихим свистом вихрем помчались дальше. Фидалго перевел дух и мысленно поблагодарил своего небесного заступника.

Не доезжая Волока Ламского, свернули не в сторону Твери, а на лесную дорогу. Митька выждал момент, когда тракт почти обезлюдел, и испанцы поторопились нырнуть в зеленый лесной разлив. Теперь нужно было вернуться немного назад, но уже потаенными тропами. Ехали с оружием наготове; как рассказал Митька, в этих местах иногда балуют людишки атамана Кудеяра. Ходили слухи, что разбойник будто бы к простым мужикам, добывавшим свой хлеб в поте лица, относился великодушно, но купцов и бояр не миловал. А еще говорили, что благородное поведение атамана объясняется не чем-нибудь, а его высоким происхождением. Некоторые даже утверждали, что Кудеяр — брат самого Иоанна Васильевича.

На эти речи Митька Бобер лишь едко посмеивался — уж он-то хорошо знал, кто уходил в разбойный промысел. Князья и бояре грабили простой народ более безопасным способом, облагая его непосильными налогами. Поэтому холопам было все равно: сложить голову во время нападения на купеческий обоз или умереть с голоду.

Голос откуда-то сверху заставил Фернана Пинто вздрогнуть:

— Бобер, енто ты?

— Нет, не я, а великий князь, — ответил Митька и рассмеялся. — Слазь с верхотуры, Осьмиглаз. Служба твоя закончена.

Затрещали ветки столетнего дуба, вниз посыпались листья, и на землю ловко спрыгнул жилистый мужик с лихим взглядом из-под косматых бровей. В руках он держал настороженный арбалет, а за поясом у него торчал боевой топор.

Видимо, не зря его прозвали Осьмиглазом (Пинто ни на мгновение не усомнился, что это не имя, а прозвище), потому что острый взгляд серых очей разбойника буквально пронзил фидалго, как шпагой. Под командой Фернана Пинто в его бытность пиратом были такие же дальнозоркие и востроглазые впередсмотрящие, которые видели дальше, чем «волшебная труба» итальянского мастера Джамбаттисты делла Порта. Труба представляла для моряков большую ценность, за нее платили немалые деньги. «Волшебную трубу» Пинто взял в честном бою один на один с турецким агой, который командовал галерой.

— Он на сто шагов букашку могеть узреть, — не без бахвальства подтвердил это предположение Митька. — Ну как там наши «куропатки», в гнезде? — спросил он Осьмиглаза.

— Сидят… — Осьмиглаз громко высморкался и вытер руку о кафтан. — Ужо мы их обложили так, што мышь не проскочит.

— Тогда веди к табору, — приказал Митька; он явно упивался своей ролью предводителя разбойничьей шайки.

Осьмиглаз кивнул, бросил любопытный взгляд на испанцев, которые едва помещались на узкой лесной дороге, больше напоминавшей тропу, и шагнул в заросли. За ним сначала последовал Митька Бобер, а потом и все остальные…

Шайка Бобра расположилась в самой чащобе, на небольшой поляне. Впрочем, леса в этих краях везде были дремучими, и тем необычней в этой глухомани казался людям самый настоящий рыцарский замок на возвышенности. В нем было все, что полагалось фортеции: ров, наполненный водой, сторожевые башни, толстые каменные стены, дубовые ворота, окованные железом, подъемный мост. Все это Фернан Пинто увидел собственными глазами, забравшись на высоченное дерево.

Митька Бобер оказался настоящим атаманом-воеводой. Он не только расставил посты наблюдателей на всех нужных позициях вокруг крепостцы, но еще и с умом выбрал место для табора. Здесь тоже был бугор, заросший лесом, и с дерева, на котором сидел фидалго, была видна даже красная черепичная крыша здания за стенами и часть двора с конюшней и коновязями. Судя по мирно жующим сено трем лошадкам, с виду тягловым, хозяин в крепостце отсутствовал. Но охранялась она крепко. Стража стояла и на стенах, и в башнях.

Сколько всего воинов находилось в фортеции, подсчитать не представлялось возможным, но, судя по количеству охранников на стенах, и впрямь, как докладывал Митька, не меньше двадцати-двадцати пяти. Опытный в таких делах фидалго знал, что во время приступа каждый защитник крепостцы будет стоить как минимум троих нападавших. А у испанцев под рукой людей было вполовину меньше.

Фернан Пинто слез с дерева в большой задумчивости. Как взять это укрепление? Он подошел к Антонио де Фариа, который в этот момент пробовал лезвие своей шпаги на остроту.

— Недурно… — с удовлетворением пробормотал бывший пиратский капитан, увидев, как из тончайшего пореза на пальце выступила капелька крови.

— Боюсь, с этим сбродом, — сказал Пинто по-испански, движением бровей указав на отдыхавших разбойников, — нам крепость штурмом не взять. Тут нужен сильный огневой бой, — как минимум человек сорок хорошо обученных пехотинцев с мушкетами, чтобы прикрыть ударный отряд, который должен заняться воротами. И потом еще ров… Надо делать мостки.

Людей Бобра и впрямь можно было назвать сбродом с полным на то основанием. Все в отрепье, большинство в лаптях, косматые, бородатые, как лешие. А во взглядах, которые они бросали на испанцев, не было ни капли почтительности к своим «работодателям». Скорее, разбойники смотрели оценивающе, будто собирались брать не крепостцу приступом, а богатых иноземцев на аркан. Некоторые из них были покалечены, видимо, руками палача: у кого ухо отрезано, у кого рваные ноздри, один был вообще безрукий, и Пинто с неудовольствием мысленно выругал Митьку — этот еще зачем?! Только деньги на него потратил, а толку никакого.

Но вооружены разбойники были основательно. Сабли, ножи, дубины, окованные железом, рогатины, арбалеты и несколько пищалей. Некоторые имели даже кольчуги и шлемы; Пинто уже знал, что русские называют их мисюрками. Шлемы были круглыми, плоскими, с железной сеткой, закрывающей шею. Фидалго, конечно, не знал, чего стоят эти московиты в бою, но, судя по ухваткам разбойников и по тому, как они обращались с оружием, им уже приходилось воевать. Что Митька и подтвердил, когда подошел к испанцам посоветоваться:

— Вы не глядите, што людишки у меня с миру по нитке собраны. Народец собралси тут ухватистый, бывалый, без оружья зубами кого хошь порвет.

— А однорукий зачем? — не удержался и спросил Фернан Пинто.

Митька осклабился, хитро прищурился и ответил:

— Сами посмотрите, когда дойдет до дела.

На том и закончили обсуждение этой темы. Потому что впереди маячил главный вопрос: как крепость брать?

— Эка загадка… — Митька ухмыльнулся. — Енто у вас там все по науке — пушками бьют, подкопы роют, лестницы осадные мастерят, плоты строят, штоб через ров перебраться… А у нас все по-простому. Вжик, вжик — и готово.

— Что значит — вжик-вжик?! — негодующе спросил Антонио де Фариа; видимо, его обидело пренебрежение московита к западноевропейской военной науке.

— На стены полезем, — объяснил Митька.

— Как?! — в один голос воскликнули испанцы.

— Вот только ваши солдатики не испортили бы нам обедню…

— Каким образом? — несколько раздраженно спросил Пинто.

— Нужны меткие стрелки. Это ежели нас заметят раньше срока. Пищали у вас добрые, ничего не скажешь — аглицкие, а вот как стреляют ваши молодцы — енто вопрос.

— Ничего не понимаю… Объясни! — потребовал Антонио де Фариа.

— Мотрите и слушайте…

И Бобер начал раскладывать на траве сухие ветки, которые должны были изображать крепостные стены; вскоре к ним присоединились желуди — стража крепостцы, и шишки — испанские солдаты. Когда он закончил излагать свой план, Ферна Пинто сказал:

— Невероятно…

— Это невозможно! — поддержал его и бывший пират.

— Не можно тока девку через дверю пошшупать, — ответил Бобер. — Добрую кашу сварим, не беспокойтесь. Мостки, штоб через ров перекинуть, ужо готовы. Это я наказ такой дал — народ ить без дела не маялси.

— Когда начнем? — спросил Пинто, отдав тем самым бразды управления Митьке.

План московита, конечно, был чистым безумием, но фидалго немало походил по морям под пиратским флагом и знал, что иногда самое невероятное предприятие проходит без сучка-задоринки, а казалось бы, верное дело оборачивается неудачей и большими неприятностями.

— А седни и двинемся. Людишки устали ждать, ворчат. Это как варить мёд: передержал чуток, и уже не хмельное питие, а чисто тебе помои. Войдем в крепостцу на заре. Объясните своим, что и как, затем надыть перекусить, чем Бог послал, — и на боковую. К утру сила нужна…

Фернан Пинто смотрел во все глаза и удивлялся до изумления. Митька все предусмотрел: и то, что к утру стражу на стенах начнет одолевать сон, и то, что от речки поползет туман, способный утопить окрестности крепостцы в молочно-белом облаке, и, наконец, то, что однорукий обладает потрясающей способностью очень далеко и точно бросать аркан.

Дождавшись, пока туман подползет почти к зубцам крепостной стены, однорукий взял заранее приготовленный для него аркан, собранный в бухту, примерился, и «кошка» о четырех крюках с тихим свистом словно выпорхнула у него из руки. Она перелетела ров и зацепилась за стену. С силой подергав аркан несколько раз для надежности, однорукий передал свободный конец одному из разбойников — шустрому малому с проказливым выражением на рябом лице — и тот ловко словно белка начал карабкаться на вековую сосну. Она одиноко торчала почти над самым рвом, и ее вершина возвышалась даже над крепостной стеной.

Привязав конец аркана к сосне, рябой разбойник сбросил вниз веревочную лестницу, и десяток его товарищей — самых молодых и сильных — начали подниматься к вершине. Вскоре, зацепившись поясами за аркан, они начали перебираться на крепостную стену. Сделать это для сильного и ловкого человек было несложно, потому что свободный конец аркана находился чуть выше стены, и разбойники съезжали по этому «подвесному мосту», как с горки на салазках, лишь немного помогая себе руками.

Затаив дыхание, Пинто и де Фариа наблюдали за этим поистине цирковым трюком московитов. А когда они один за другим начали исчезать за зубцами крепостной стены, оба дружно перевели дух и последовал приказ: вперед!

Первыми шли разбойники. Они несли мостки, чтобы перебраться через ров, потому что купаться в холодной воде никому не хотелось. Испанские солдаты приготовили свои мушкеты, дабы немедля открыть огонь, если понадобится, а люди Бобра начали тихо и аккуратно опускать мостки, которые до этого поставили вертикально. Вскоре оба берега водной преграды были соединены, но перебираться на другую сторону никто не спешил. Все с напряженным вниманием смотрели на ворота.

Но вот за воротами послышался короткий вскрик — кому-то из стражников перерезали горло; этот звук и Пинто, и де Фариа был хорошо знаком, а затем вдруг ударил колокол, хотя колокольни в крепостце не наблюдалось. Наверное, он был предназначен именно для такого случая — чтобы поднять тревогу. И все же тревожный сигнал опоздал: заскрипели засовы, которые выползали из своих пазов, и ворота распахнулись.

— За мной, робяты! — вскричал Митька и первым ступил на мостки.

За ним сначала побежал Осьмиглаз, а затем и все остальные, в том числе и испанцы.

Когда все очутились во дворе крепостцы, там уже шла бешеная рубка. Пространство было крохотным, а стражников оказалось больше, чем посчитал Бобер и предположил Фернан Пинто. Но многих тревожный звон колокола вырвал из объятий Морфея, поэтому они никак не могли прийти в себя от неожиданности — ведь мало кто из них мог предположить, что кто-то попытается взять фортецию штурмом.

Этим воспользовались испанские солдаты и те разбойники, которые имели пищали. Небо уже изрядно посветлело, и они видели свои цели совершенно ясно. Грохнул недружный залп, однако от этого он оказался не менее убийственным, нежели стрельба шла бы по команде. Пули, выпущенные почти в упор, буквально выкосили половину защитников крепости. Но выстрелы словно разбудили оставшихся в живых, и они яростно набросились на испанцев и разбойников.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что у защитников крепости появился и предводитель. Им оказался мощный воин, закованный в броню. Однако самым интересным было то, что его белый плащ нес на себе вышитое изображение красного креста тамплиеров. Наверное, воин решил, что это его последний бой, и он хотел умереть, как подобает рыцарю Храма, — в бою и облачении храмовника.

Так вышло, что с рыцарем схватился Фернан Пинто. Антонио де Фариа, увидев такого достойного противника, начал было прорываться к храмовнику, но тут на него навалились двое, и бывшему капитану пиратов пришлось воспользоваться всем своим боевым опытом, чтобы не отправиться преждевременно к святому Петру… или прямиком в ад, минуя все промежуточные инстанции.

Рыцарь дрался хорошо. Но видно было, что ему уже много лет, потому что его дыхание быстро сбилось, и он начал под натиском Пинто отступать в глубь двора, где виднелась дверь в погреб. Уж не там ли Стефан де Мулен держит сокровища Храма? — мелькнула мысль в голове Пинто. И он еще с большим напором обрушился на старого храмовника.

А что же Бобер? Он и Осьмиглаз, старый приятель Митьки, первыми пробились к входной двери здания, но помогать своим товарищам, которые продолжали драться во дворе, они не поспешили. Воровато переглянувшись, Митька и Осьмиглаз забежали в здание и начали шарить по комнатам.

Первым делом они поднялись на второй этаж и, наверное, по наитию, сразу же наткнулись на кабинет хозяина крепости. Там они обнаружили запертый сундук, но для топора Осьмиглаза его замки оказались легкой преградой. В сундуке находились деньги — золото и серебро. Монет было немного, но значительно больше, чем двадцать золотых, полученных Митькой от испанцев. Бобер хищно ухмыльнулся — что ж, он все рассчитал правильно…

Быстро пересыпав находку в свои кошельки, они двинулись дальше. В одной из комнат разбойники наткнулись на служанку — это была первая женщина, которую они увидели в крепости. Блеснул нож Осьмиглаза, и почтенная матрона с тихим всхлипом опустилась на пол, застеленный старинным мавританским ковром. А затем Бобер открыл дверь в комнату, оказавшуюся кладовой. Там на полках стояли золотые и серебряные кубки, тарелки и прочая необходимость пышных пиров и застолий.

Складывать это добро в мешки оказалось делом весьма приятным и быстрым. Спустя небольшой промежуток времени Бобер и Осьмиглаз уже спускались со стены крепости по веревке, предусмотрительно захваченной Митькой. Лошади испанцев стояли там, где их оставили. Животных никто не охранял, так как солдаты пошли на штурм крепостцы.

Осьмиглаз хотел увести с собой всех коней, чтобы за ними не бросились в погоню, но Митька разрешил взять только троих: две лошади под седло и одну, чтобы везти добычу. Все же в душе он сохранил к приютившим и обогревшим его иноземцам теплое чувство, поэтому счел такое наглое воровство просто неприличным. Пусть испанцы получат в фортеции то, за чем пришли, а ему вполне хватит тех денежек, что звенят в кошельке, и мешка с драгоценной посудой, за которую можно купить и усадьбу, и дело купеческое развернуть, да не абы как, а широко, с размахом.

Хитроумный Бобер лишь отвязал несколько лошадей — пущай гишпанцы думают, что животные испугались хищных зверей, сорвались с привязи и разбежались; чего-чего, а волков и медведей в этих лесах хватало. Конечно же гишпанцы не досчитаются нескольких коней, но подумают, что те просто далеко убежали. Вскочив в седла, разбойники отыскали в лесу тайную тропу, о которой не знали даже их товарищи, и вскоре уже были далеко от места событий…

Бой затихал. Уже почти все стражники были перебиты, лишь несколько человек, хорошо владевших холодным оружием, продолжали сражаться бок о бок со своим предводителем. Постепенно рыцарь приблизился к двери в подвал и с отчаянием огляделся. Поняв, что сражение проиграно и помощи ждать неоткуда, он одним мощным движением разрубил засов и открыл дверь, откуда пахнуло холодом подземелья. Обратившись к воинам, храмовник что крикнул по-французски и исчез в черном зеве погреба. За ним тут же последовал кто-то из разбойников — наверное, надеялся на богатую добычу. А что еще могло храниться в подземелье, как не казна хозяина крепости?

Фернан Пинто лишь коварно ухмыльнулся, вспомнив любимую поговорку Митьки Бобра: есть квас, но не для вас. После того, как они найдут сокровища тамплиеров, все разбойники, в том числе и Бобер, будут перебиты. Об этом он предупредил солдат заранее.

Вскоре все было кончено. Двор был завален трупами стражи и разбойников, от которых отвернулась удача, а под ногами хлюпали лужи крови. Антонио де Фариа устало опустился на камень, а Фернан Пинто прислонился к стене, чтобы перевести дух. Дело сделано. Осталось порыться в закромах Стефана де Мулена и найти то, что так нужно дону Фернандо Вальдесу — золото сбежавших в Московию рыцарей Тампля.

Неожиданно раздался крик, и из подвала выскочил разбойник с ошалевшими от ужаса глазами.

— Там, там!.. — кричал он, указывая пальцем на погреб.

А затем бросился вон со двора.

Его перехватил и придержал кто-то из своих. Чтобы получить связный ответ, пришлось съездить ему по мордам. И лишь тогда бледный как полотно разбойник заорал:

— Бягите, братцы! Тама бочки с порохом! Евонный гад хочет усё взорвать!

Пинто и де Фариа с обалдевшим видом переглянулись, а затем бросились к воротам с такой прытью, что обогнали почти всех. Не зря фидалго усиленно тренировался среди скал на околице Прагала — он даже не запыхался, когда оказался в лесу, под сенью вековых сосен. Ну а бывший пиратский капитан всегда отличался отменным здоровьем, несмотря на любовь к горячительным напиткам.

Рвануло так, что заложило уши. Запыхавшиеся разбойники и солдаты увидели, как над крепостью вспух огромный огненный пузырь, во все стороны полетели камни и осколки черепицы, а затем страшную картину разрушений затянуло пороховым дымом. Когда спустя какое-то время он рассеялся, взорам ошеломленных наблюдателей предстал лысый холм, на вершине которого торчали, как гнилые зубы старца, остатки крепостных сооружений…

Месяц спустя после этих событий Фернан Пинто стоял на невысоком холме и с каким-то ностальгическим чувством смотрел на дорогу, которая упиралась в рогатки русского таможенного поста, а дальше растворялась в лугах и перелесках — он находился уже за границей Московии. Неподалеку, на травке, расположился на отдых Антонио де Фариа и остатки испанской миссии — при штурме крепости погибли четверо солдат. Пришлось врать московитам, что по дороге на Тверь на них напали разбойники. Впрочем, им поверили безоговорочно — подобные безобразия случались сплошь и рядом. Обездоленный русский люд не желал идти на паперть, чтобы просить Христа ради, а брался за кистени и ножи.

Трудно сказать, какие чувства испытал Стефан де Мулен, когда увидел свое гнездо разоренным. Но Фернан Пинто был уверен, что в этот момент тайный тамплиер мог бы разметать все «воинство» Митьки Бобра в одиночестве. Неизвестно, подозревал он испанцев в нападении на крепость или нет; скорее вряд ли — солдаты перебили разбойников, оставшихся в живых, и разложили их возле разрушенных крепостных стен, будто они погибли во время штурма. А своих похоронили возле Волока Ламского.

Но даже если и были у тайных тамплиеров какие-то подозрения насчет истинных виновников разора, то испанцам здорово повезло — и де Мулена и Андрэ дю Бука государь отправил на войну с Литвой.

Дольше оставаться в Москве не было смысла. Немного поразмыслив и повздыхав в отчаянии (какие большие расходы!), Фернан Пинто пустил в ход испытанное «оружие» при общении с вельможами московитов — мзду. И спустя неделю испанцы предстали перед очами царя Иоанна Васильевича в последний раз. (Это было просто потрясающе! Обычно подобной аудиенции иноземные послы иногда дожидались месяцами.) Большие деньги сделали свое дело; потом Пинто мысленно похвалил себя за то, что не поскупился.

Великий князь был чем-то сильно озабочен, поэтому приветствовал испанцев сухо, уделил им совсем мало времени и не пригласил отобедать. Он лишь передал весьма скромные дары испанскому королю и грамотку — свое личное послание. С тем испанцы и откланялись. Спустя два дня, получив подорожную, небольшой отряд во главе с Фернаном Пинто и Антонио де Фариа покинул Москву и на рысях попылил по скверному тракту в западном направлении.

К большому сожалению испанцев, они так и не смогли «попрощаться» с Митькой Бобром (особенно сокрушался Антонио де Фариа; он прямо горел желанием наказать этого холопа за его наглость и под конец службы напрочь испарившееся чинопочитание). Бобер словно в воду канул. Вошел в крепость впереди всех — и пропал. Сгинул, будто его нечистый прибрал. Притом, не сам, а с Осьмиглазом. Фернан Пинто успокаивал и себя и де Фариа тем, что Митька, видимо, погиб при взрыве. Ведь от тел стражи и павших во время штурма разбойников остались одни ошметки. А мертвые хорошо хранят тайны.

И все же где-то в глубине души у Фернана Пинто копошился червь сомнения — Митьку среди мертвых он не заметил. Зная этого проныру, можно было предполагать все, что угодно. Тем более, что пропали три лошади. Не исключено, что они, как и еще несколько коней (остальных удалось найти), испугались лесного зверья, оборвали поводья, сбежали в лесную чащобу и попали волкам на обед. Но больно уж подозрительно все выглядело…

Фернан Пинто смотрел и думал, что он сожжет свой русский дневник и никогда не напишет в воспоминаниях о путешествии в Московию, а в особенности о том, как благодаря урокам своего наставника, святого отца Франциска Ксаверия, научившего фидалго находить подход к любому человеку, он исполнил наказ генерала Общества Иисуса. Опричники, взявшие за пример отцов-доминиканцев, безжалостно выпалывали сорную траву в своем огороде вместе с полезными растениями. Но все это были схизматики[73], их не жалко.

А еще Иоанну Васильевичу будет не до союзнических отношений с врагами Испании (в том числе и с Англией), что тоже немаловажно. Бояре и земщина уже начали бурлить из-за той неправды и того разора, который творили опричники. Так недолго и до бунта, который сильно ослабит государство московитов. Это как раз и был второй наказ генерала ордена иезуитов Диего Лайнеса.

К сожалению, верховному инквизитору дону Фернандо Вальдесу ничего утешительного (кроме приличной суммы денег за товары) они привезти не смогут. Сокровища тамплиеров, скорее всего, были погребены под завалами крепости Стефана де Мулена. Но этот вопрос не сильно волновал Пинто. И он, и Антонио де Фариа приедут домой богатыми людьми благодаря нечаянной миссии в Московию. Дело оставалось за малым: добраться до Реваля, сесть на «Ла Маделену» и чтобы паруса каравеллы были тугими до самого дома.

Фернан Пинто зябко поежился — неожиданно подул холодный ветер. Погода в Московии была такой же изменчивой, как и характер московитов. Фидалго посмотрел на небо над горизонтом — и едва не вскрикнул. Тучи нарисовали на голубом небесном фоне уродливую темно-серую образину, в которой Фернану Пинто почудился блаженный Томас Торквемада. Он был одноруким и держал меч, направленный острием вниз.

Наваждение длилось несколько мгновений. Когда Пинто протер глаза, ветер уже разметал скопление туч у горизонта, и они превратились в милых кудрявых барашков, пасущихся на бескрайнем лугу. Несколько смущенный Фернан Пинто покачал головой, удивляясь такой метаморфозе, и начал спускаться с холма. Его ждала дальняя дорога.

Глава 13. СОКРОВИЩЕ ОРЕХОВОГО ОСТРОВА

До чего же приятно путешествовать, когда никто не сидит у тебя на хвосте, не стреляет и не пытается столкнуть машину в кювет! Даже сотрудники ГИБДД ни разу не остановили фуру. Сколько Глеб ни наблюдал за дорогой в боковое зеркало заднего вида с правой стороны тягача (делал он это, маскируясь, — наклонялся вперед, вроде хотел рассмотреть что-то впереди), ни одна машина не проявила повышенного интереса к их транспортному средству. Все легковушки пролетали мимо со свистом. А грузовые постепенно отставали — Серега оказался лихим водителем.

Асфальтовое покрытие было в отличном состоянии; наверное, от одной хрестоматийной беды — скверных дорог — Россия начала потихоньку избавляться. Что касается второй — дураков, так это уже неизбывно, весело подумал Глеб; хотя бы потому, что главным героем многих русских народных сказок как раз выступает Иванушка-дурачок. Наверное, по этой причине на Русь и шли иноземные захватчики; они думали, что с дураками воевать легко, а богатства под ними неисчислимые. Чего ж не взять то, чем дураки не умеют пользоваться и что плохо лежит? Да только у всех вышла промашка.

Оказалось, что у Иванушек был девиз: «Измотать противника бесконечным отступлением, а затем окончательно деморализовать его безоговорочной капитуляцией». Попавшись на эту удочку, враги к концу военной кампании с удивлением обнаруживали, что идут они почему-то в противоположном направлении, что порох в пороховницах отсырел и мундиры прохудились до дыр, на ногах не щегольские сапоги, как было еще совсем недавно, а развалившиеся опорки с протертой подошвой, обоз с провиантом растворился в дремучих лесах и есть нечего, а из медных пушек, захваченных у них русскими, срочно отливаются колокола. На Руси, видите ли, без колокольного звона ну никак…

В Шлиссельбург они приехали перед вечером. К тому времени в душе Глеба воцарились тишь да гладь и Божья благодать. Едва «Нива» оказалась на земле, водитель фуры ударил по газам — и был таков. Видимо, Серега все-таки почуял запах какой-то беды. По дороге он в основном помалкивал, и его успокаивало лишь то обстоятельство, что машина была «Нивой» и явно не ворованной. Кто ж на нее позарится? Был бы это «мерс», «ауди», «ниссан» или какая другая импортная машина, тогда другое дело.

И все равно, к Глебу и Федюне он относился с недоверием. Возможно, думал, что тюкнут его клиенты по голове чем-нибудь тяжелым и отберут кормилицу-фуру. Куда потом податься, где заработать копейку, если останешься живым?

— Куда теперь? — спросил Соколков, когда они оказались в салоне «Нивы».

— А я знаю?

— Не понял…

— Что тут непонятного? Чужой город, незнакомая обстановка…

— Нам бы пожрать где-нибудь, — жалобно сказал Федюня.

— А еще неплохо бы выпить, где-то переночевать и чтобы в теплой женской компании, — подхватил Глеб. — Ну и запросы у тебя, дружище.

— Ну и где я перегнул палку? — недовольно пробурчал Федюня.

— Нет, ты, конечно, прав, поесть — это первое дело. Но вся беда в том, что нам никак нельзя светиться. Что означает — ищем уютную норку.

— А где остров, нарисованный на карте?

— Завтра покажу.

— Темнила хренов! — разозлился Федюня.

— Ладно, чтобы успокоить тебя, найдем какую-нибудь кафешку и пошамаем. Только где ее тут найдешь? Городишко крохотный, цивилизацией пока и не пахнет. Что ж, покатаемся, поглядим… — Глеб вырулил на проезжую часть дороги, и они влились в не шибко плотный поток машин.

И конечно же Тихомиров-младший, опытный «полевик», оказался прав: ни кафе, ни ресторана они так и не нашли. Даже жители города, у которых они спрашивали, где отыскать хотя бы столовую, лишь сокрушенно разводили руками. Наверное, рестораны при гостиницах имелись, но вот как раз там Глебу и Федюне появляться было никак нельзя. Пришлось довольствоваться примитивными хот-догами, которые продавались в ларьке перед церквушкой. Сочетание было потрясающим: пища великих «цивилизаторов» — от нее даже голодные коты отворачиваются — и великолепная церковная архитектура, от которой так и веяло доброй стариной с пасхальными куличами, масленичными блинами и ставленым мёдом с ароматными травками.

— Сынки, вы, случаем, не квартиру ищете? — неожиданно раздался голос позади.

Глеб и Федюня дружно обернулись и увидели, что рядом стоит приятная чистенькая старушка в роговых очках. Видимо, она вышла из церкви, где закончилась вечерняя служба. Старушка так приветливо, по-доброму улыбалась, что Глеб невольно ответил:

— Ищем, мамаша. Нам бы переночевать…

— Так идемте ко мне. Я недорого возьму. У меня есть флигель, недавно отремонтировала.

Глеб переглянулся с Федюней и решительно сказал:

— Договорились! Машину у вас можно поставить?

— А то как же. У меня просторный двор, ворота, забор…

— Тогда поехали!

«Эх, — думал Глеб, механически исполняя указания бабули, куда ехать и куда свернуть, — что бы мы делали без таких вот старушек!»

Увы, они исчезают как класс. Остались только в глубинке и в небольших городишках, подобных Шлиссельбургу. Они долго сберегали старые обряды, русское гостеприимство и хлебосольство, даже во времена гонений на церковь и патриархальную старину, но время неумолимо. А нравы, от которых несет гнилью, и которые почему-то называются демократией, и вовсе разрушили непреходящие ценности Древней Руси, зиждившиеся на стариках — хранителях мудрости поколений. Теперь даже на скамейках во дворах сидят не милые «бабушки, бабушки-старушки», у которых ушки на макушке, как поется в одном шлягере, а крикливые базарные тетки, для которых матернуться — что высморкаться.

Домик старушки (ее звали Анна Петровна) стоял на самом берегу Невы. Улица шла прямо по берегу, откуда хорошо была видна крепость Орешек, план которой неизвестный картограф изобразил на старинном пергаменте. Уже почти стемнело, над городом небесную синь постепенно сменяла чернота с первыми звездами, но над самой крепостью образовался странный полунимб — голубоватые тучи с оранжевой опушкой на темно-розовом фоне. Картина была просто фантасмагорической. Глеб невольно подумал: уж не знамение ли какое? Но что оно означало для него и Федюни — неприятности или успех?

Домик был небольшим — деревянным, с мансардой. А флигель будто кто делал на выставку народного зодчества — весь в деревянных кружевах, с резным коньком и флюгером на крыше.

— Супер! — восхитился Федюня.

— Это мой дедушка делал… царствие ему небесное, — сказала Анна Петровна. — Да вы входите, входите, можно не разуваться.

Но Глеб и Федюня обувь все же сняли, потому как полы во флигеле блистали чистотой. Они были сделаны из полированной доски, покрыты воском и натерты до блеска. В комнатушке стояли две застеленные койки с непременными, весьма упитанными подушками, — по две на каждую, стол, четыре стула, к стене были прикреплены резная деревянная вешалка, умывальник и большое зеркало, а рядом с ним стоял старенький телевизор. В общем, комната во флигеле была на уровне гостиничной; вот только удобства находились во дворе.

— Вы тут располагайтесь, — сказала старушка, когда договорились об оплате, — а я ужин приготовлю. Нет, нет, не спорьте! Вы люди молодые, а значит, всегда голодные. Видела я, чем вы перекусывали…

Она ушла, и Федюня с удовлетворением сказал, упав на кровать:

— Вот повезло, так повезло…

— Ты прав. В гостиницах нам никак нельзя останавливаться. Вычислят на раз. Я уверен, что направления нашего движения они уже определили.

— Кто эти «они»?

— Поди знай…

— Может, все-таки, люди Крапивы?

— Сомневаюсь. Не тот «почерк». Я эту бандитскую морду хорошо знаю. Боюсь, что кто-то узнал о наших намерениях… кто-то кроме Крапивы.

Глеб бросил быстрый взгляд на Соколкова и тут же принял невинный вид. Но Федюня сразу понял намек.

— Гадом буду, никому больше не говорил! — Федюня вскочил на ноги и ударил себя в грудь кулаком.

— Да верю я тебе, верю. Но есть еще один вариант: в близком окружении Крапивы находится «крот», который работает на его конкурента. Этот вариант наиболее приемлем. Но вот только кто этот конкурент? У меня нет ни одной достойной кандидатуры в нашем городе, ни одного бандарлога, способного бодаться с Крапивой. Это серьезная сволочь. Уж если он имел наглость наехать на меня… Ведь Крапива знает, что это дело я так не оставлю. И тем не менее у нас на хвосте точно не его люди.

На этом их разговор закончился, потому что Анна Петровна внесла в комнату кастрюлю с молодой картошкой, от которой исходил умопомрачительно вкусный парок. Затем она поставила на стол миску соленых грибов, тарелку с жареной рыбой, положила зелень, хлеб и водрузила посреди стола графинчик с каким-то напитком рубинового цвета.

— Это малиновая настойка, — объяснила старушка. — С устатку в самый раз.

Отказаться от такого шикарного угощения, а тем более от настойки, у приятелей не хватило ни сил, ни твердости характера…

На другой день решили осмотреть Орешек под видом туристов. Это была, так сказать, разведка боем. Машину оставили во дворе Анны Петровны, благо он был огорожен высоким дощатым забором с воротами, которые украшала такая же резьба, как и остальные строения. А сами, по совету старушки, отправились на пристань, откуда на Орешек регулярно ходил один-единственный катер под названием «Айгюн». Он исполнял роль парома. Кроме того, Анна Петровна предупредила, что на острове нет точек питания, поэтому приятели зашли в ближайший продовольственный магазин и взяли все, что необходимо туристу в таких случаях, — чтобы не залазить в свои припасы.

На пристани слонялись и частники — оплата та же, а если договориться, то они еще и прокатят вокруг острова. Как рассказал словоохотливый дедок, которому тоже захотелось съездить на экскурсию (хотя, по его словам, ему уже приходилось бывать на Ореховом острове — он назвал Орешек по старинке — несколько раз), особо экстремальные личности из местных владельцев плавательных средств практикуют еще один вид развлечений — проход под аркой Новоладожского канала. Ширина арки около четырех метров, и когда на скорости в полсотни километров катер пытается в нее вписаться, то ощущение получается незабываемое. По крайней мере дедок больше не имел желания повторить такой опыт.

Глеб решил не связываться с частниками. У многих из них хорошая память на лица, а это кладоискателям было ни к чему; на большом катере легче затеряться, слиться с пассажирами в одну безликую массу. «Айгюн» с трудом сопротивлялся течению, волны так и норовили захлестнуть катер, брызги попадали на лицо, и казалось, что днище суденышка неминуемо должно наскочить на камни в фарватере Новоладожского канала. К великому облегчению Федюни, который не любил морские и вообще водные путешествия, все закончилось благополучно. Вскоре вместе с немногочисленной группой экскурсантов и просто бездельников они причалили к единственной пристани на западной оконечности острова.

Башни и кусок крепостной стены, обращенный к причалу, были недавно отреставрированы; кроме того, крыши башен покрыли вполне приличной с виду кровлей и украсили флюгерами. У выхода с пристани — киоск. Тетка, похожая на базарную торговку, едва не насильно заставляла экскурсантов купить входные билеты в крепость, и Глеб с Федюней лишь почесали затылки, посмотрев на их цену, — полста рублей, почти как в Эрмитаже. Похоже, это была классическая «разводка» — ни в одном путеводителе не было написано, что по приезде на остров придется платить еще и за вход. Народ приезжает, деваться ему некуда, приходится раскошеливаться.

Постепенное разрушение стен и башен началась давно, еще в XVIII веке, как вычитал в справочнике Глеб. Во время устроения в крепости тюрьмы стены были лишены зубцов, башни потеряли в своей высоте до трех метров (а некоторые были и вовсе разобраны), засыпан внутренний канал, а двор был изуродован постройками тюремных и казарменных помещений. Но крепость Орешек хранила на себе реальные следы страшных боев прошлого и до сих пор гордо доминировала в истоке Невы.

Глеб уже знал, что крепость на Ореховом острове основал внук Александра Невского, князь Юрий Даниилович. Из стен крепости была видна вся Нева при ее истоке из Ладожского озера. Других способов попасть по воде в Ладогу с запада практически не было (кроме, пожалуй, Вуоксы), но и там жадные до сбора пошлин новгородцы соорудили Корелу.

Главный вход в крепость — мост, опущенный через ров. Была там и непременная для средневековых крепостей металлическая решетка, поднятая над входом в квадратную башню. Проходя под решеткой, Федюня невольно втянул голову в плечи — а ну как упадет! Мало ли какой нетрезвый «шутник» наверху ошивается; вдруг ему вздумается побаловаться с подъемным механизмом?

Женщина-гид рассказывала:

— Официальной датой основания крепости считается, согласно дошедшим до нас летописям, 1323 год. Как сказано в Новгородской рукописи, «в лето 6831 ходиша новгородцы с князем Юрьем и поставиша город на устье Невы, на Ореховом острове». Так это или не так, сказать трудно. Вторая памятная дата — «смутное время». В 1611 году шведские войска были приглашены в качестве союзников русского государства для совместного отпора полякам. Покрутившись вокруг Новгорода и почуяв близкое богатство, шведы, вместо того чтобы идти на Польшу, решили припомнить новгородцам сильные обиды, нанесенные во время многолетнего противостояния, а заодно и прибрать эти земли к рукам. Захватив опорные новгородские пункты на севере и западе от Новгорода (Корелу, Ям, Псков и Печоры), они оказались у стен Орешка. Оборона крепости была долгой, но все же она пала. Из тысячи трехсот защитников крепости выжила лишь сотня. Большая часть Ижорской земли и за крепостью оказалась под шведским владычеством. Столбовский мир 1612 года узаконил этот захват, но ненадолго — в 1655 года воеводы царя Алексея Михайловича овладели крепостью, но по Кардисскому договору 1661 года она снова была возвращена шведам, которые переименовали ее в Нотебург. Наконец, в 1702 году будущий император всероссийский Петр Алексеевич вкупе со своими соратниками графом Шереметевым, князем Голицыным и Александром Меншиковым нещадно бомбардирует крепость, и после двенадцатидневной осады и штурма комендант Нотебурга выносит русским ключи. Царь Петр тогда сказал: «Правда, что зело жесток сей орех был, однако ж, слава Богу, счастливо разгрызен». Не будучи удовлетворенным названием крепости, молодой царь дает ей новое имя Шлиссельбург — «ключ-город».

— Неблагодарные потомки потом переименовали его в Шлюхин город, — тихо прокомментировал Глеб слова гида. — Невзлюбили они новую императрицу Катьку под номером первым, в девичестве Марту Скавронскую, и все тут. Начиная с Анны Монс, Петр отдавал предпочтение женщинам-иноземкам, которые в обхождении с мужчинами были менее чопорны и застенчивы. Да вот только народу нашему они не нравились. К сожалению, тогда не было телевизора, чтобы объяснить холопам, что «секс без границ» это есть гут, «очьень карашо».

— Да сучка она была, эта Марта! — буркнул Федюня. — Влезла мужику в душу и ну топтаться там ногами. А народу пришлось отдуваться за ее штучки.

— Ну, точно как Зойка-Малина, — не удержался Глеб, чтобы не подковырнуть приятеля.

Федюня посмотрел на Глеба бешеными глазами, но смолчал, лишь надулся, как сыч.

— Вскоре крепость была превращена в государеву тюрьму, — между тем продолжала гид, дама весьма приятной наружности в строгом деловом костюме. — Петр тотчас же заточает здесь свою сестру, царевну Марью Алексеевну, за участие в заговоре царевича Алексея. Затем, в 1725 году, по указу второй жены Петра сюда переводят его первую жену, Евдокию Лопухину, томившуюся прежде в Староладожском Успенском монастыре. И пошло-поехало: в 1736 году племянница Петра, Анна Иоанновна, заточает в крепость членов Верховного тайного совета — тех, кто, по сути, и избрал ее на царство: братьев Долгоруких и князя Дмитрия Михайловича Голицына. Вслед за недругами императрицы в крепость заключается ее фаворит — курляндский герцог Эрнест Иоганн Бирон. После смерти Анны Иоанновны императором провозглашается согласно завещанию ее четырехмесячный племянник, Иоанн Антонович. Бирон становится регентом при малолетнем императоре — и через год оказывается в Шлиссельбургской крепости. А спустя пятнадцать лет после Бирона в крепость заключают и самого Иоанна Антоновича, ставшего страшной загадкой русского самодержавия…

— Есть предложение, — сказал Глеб, — свалить от группы. Нужно осмотреться, произвести, так сказать, рекогносцировку местности.

— Давно пора, — недовольно ответил Федюня. — Слушаем тут дурацкую болтовню, а дело стоит.

— Это не болтовня, братец мой. И уж никак не дурацкая. Это ее величество История. Без которой и нас с тобой не было бы…

Они поднялись по крытой каменной лестнице справа от входа в крепость на верхний боевой ход. Бойницы здесь были очень узкими, а стены — толстыми. Чтоб выглянуть наружу, Федюня залез в бойницу и метра два полз на четвереньках.

— Слушай, как они умудрялись воевать?! — спросил он Глеба, вернувшись из своих смотрин.

— А полегче у тебя вопросов нет?

Раньше по крыше боевого хода можно было дойти до следующей башни, глядящей бойницами в сторону Шлиссельбурга, и вскарабкаться уже на нее. Но теперь поперек крыши была возведена трехметровая кирпичная перегородка, изрядно портившая вид. В центре Орешка находился разрушенный собор — полковая церковь петровского гарнизона и укрепленный пункт красноармейцев. От собора уцелела только башня звонницы, а на месте бывшего главного купола стоял монумент советским защитникам крепости.

Затем Глеб и Федюня прошли в цитадель. Там находился Секретный Дом — узилище декабристов и польских борцов за независимость. По лестнице они поднялись на стену, пронизанную полуразрушенными ходами. Сверившись со старинным планом (сверху все было видно, как на ладони), Глеб присвистнул — на месте предполагаемого захоронения клада громоздились сплошные развалины.

— И как мы тут отроем клад? — растерянно спросил Федюня, глядя на груды битого кирпича и дикого камня. — Если, конечно, он существует не в нашем воображении, а на самом деле.

— Да обрящет ищущий, — бодро ответил Глеб, хотя у самого на душе начали кошки скрести.

— Где искать-то?

— Наблюдай за мной…

Координаты и привязки к рыцарскому щиту, обозначавшему место захоронения клада, Глеб помнил наизусть. Но щит ведь накрывает в масштабе большое пространство. Где искать вход в тайник? Наверное, тамплиеры, хранители клада, знали это место и без подсказки. Но ведь прошли столетия, многое изменилось, и как теперь быть?

— Это место примерно здесь, — указал Глеб. — Щит накрыл прямоугольник размером примерно сорок на тридцать метров. Будь это чистое пространство, с моей техникой не было бы никаких затруднений. А так… — Он сокрушенно покачал головой.

— Вот невезуха… — Федюня пригорюнился.

— Да ладно, не дрейфь. Завтра приедем сюда с детектором аномалий. Будем надеяться, что он поможет. А пока нужно все очень тщательно осмотреть. Потому как придется работать вечером и ночью. Хотя ночи здесь светлые… Но все равно, полазить нужно.

— Так чего же мы стоим?! За дело.

И Федюня храбро полез в развалины. Глеб коротко вздохнул — ну, начинается! — и последовал за ним. По натуре Тихомиров-младший был с ленцой и, чтобы начать работать в полную силу, ему нужно было «завестись». Но пока разные мысли и нехорошие предчувствия не очень способствовали трудовой активности.

Примерное место захоронения клада нашли не скоро. Оно находилось в развалинах стен, представлявших собой изрядно разрушенные воинские казармы, правда, с каменной крышей, поросшей травой и редкими кустиками. Все было сделано по уму: чтобы немедля начать отражение супостата, нужно было всего лишь быстро подняться по внутренней лестнице на крышу. Теперь там уже не было зубцов, а местами зияли провалы.

Передвигаться внутри казарм было очень опасно. Того и гляди сверху свалится кирпич на голову. Или провалишься в подземные казематы. А они точно здесь были, однако как ни пытались Глеб с Федюней найти туда вход или хоть какую-нибудь нору, у них ничего не вышло. Время бежало очень быстро, и только в начале пятого они вдруг вспомнили, что голодные, как цуцики.

Пообедать решили здесь же, расположившись под стенами казармы на недавно скошенном газоне (если можно было так назвать клочок каменистой земли с дикорастущими травами). Глеб заранее договорился с капитаном катера «Айгюн», что он обязательно заберет их около семи вечера. «Не беспокойтесь, мы работаем до последнего туриста, — ответил лихой малый в изрядно полинявшей тельняшке и парусиновой робе. — Во всяком случае, робинзонами на острове вы точно не останетесь».

Приятели жевали бутерброды и наслаждались тишиной и покоем, благо поток экскурсантов иссяк.

— Ты только посмотри! — вдруг воскликнул Федюня. — Нас закрывают!

Глеб обернулся и увидел, что служительница запирает ворота. Те самые, которые вели на пристань. Остальной музейный персонал уже давно ожидал катера. Глеб узнал, что в ночное время надзирать за крепостью остаются лишь двое дедов, которые мирно квасят в Секретном Доме с призраками сановных узников и во двор могут выйти разве что в случае разрушения их сторожки.

— Эгей, уважаемая, а про нас вы забыли?! — крикнул Глеб.

Увы, его вопрос оказался гласом вопиющего в пустыне — тетка спешила на катер. Все верно — рабочий день закончился, а там хоть трава не расти.

— Ну и чего будем делать? — растерянно спросил Федюня, глядя на закрытые ворота. — Это же… преступление перед человечеством! Мы что, до утра здесь будем кукарекать?! Твою мать!..

— Вы чего ругаетесь? — словно с небес раздался приятный женский голос.

Глеб и Федюня дружно обернулись и увидели молодую пару. Это были друзья по несчастью.

— Вы что, не видите — нас закрыли! — объяснил Федюня.

Экскурсанты дружно рассмеялись, и парень ответил:

— За углом в стене пролом. Хоть танком заезжай.

— Спасибо, други! — сердечно поблагодарил Соколков. — А то мы уже думали, что влипли.

Молодая пара продолжила прогулку по опустевшей крепости. А Глеб с удивлением задал риторический вопрос:

— Интересно, зачем эта грымза закрыла ворота на замок, если в стенах полно дыр?

— Для порядку, — ответил Федюня и прилег — чтобы жирок завязался.

Больше делать было нечего, и они последним рейсом отправились в Шлиссельбург. На катере Глеб сказал:

— Завтра приедем сюда после семи вечера. Теперь мы точно знаем, что внушительные ворота только для вида.

— А как будем сюда добираться? — спросил Федюня.

— По морю, аки по суше, — библейским изречением ответил Глеб. — Наймем лодку или катер. Без лодочника, — предупредил он следующий вопрос Федюни.

— Кто ж тебе лодку отдаст так просто?

— Есть средства… — загадочно ответил Тихомиров-младший, и на этом разговор закончился, потому что катер пришвартовался к причалу.

Решили пока пожить у Анны Петровны. С улицы их машина не просматривалась, что кладоискателей вполне устраивало, а обстановка благодаря заботам старушки была почти домашняя. Глеб дал ей денег на питание, и, когда они вернулись, их уже ждал сытный ужин с горячими щами и непременной настойкой, только на этот раз на каких-то ароматных травках.

Утром они сели в «Ниву» и отправились искать по подсказке Анны Петровны рыболовецкую артель. Город был небольшим, поэтому до окраины, где располагалась артель, было рукой подать. Деревянный домик, обитый досками и покрашенный в голубой цвет, они нашли быстро. Он стоял среди деревьев над самой водой. Его окружал забор и куча сарайчиков — видимо, для хранения моторов, запасных частей к ним, горюче-смазочных материалов и прочей рыбацкой надобности. Лодок было много: и возле берега — на плаву, и на берегу — лежали днищами вверх. Везде на специальных подставках сушились рыболовецкие сети.

На небольшом плашкоуте, к которому был брошен с берега деревянный трап и где тоже сушились сети, сидел малый в майке не первой свежести, курил и сквозь зубы плевал в воду. Он так увлекся этим занятием, что не заметил посторонних в своем хозяйстве — судя по всему, это был сторож.

— Уважаемый! — вежливо окликнул его Глеб. — Не соблаговолите ли сойти на берег?

Малый вздрогнул и уставился на Глеба, как на привидение. Видимо, так его никто и никогда не называл. Он долго разглядывал приятелей, а потом на его загорелом лице появилась щербатая улыбка, и он с пониманием сказал:

— Интеллигенты… Счас сойду.

Оказавшись на берегу, сторож сразу пошел с козырей:

— Никак лодка нужна?

— А как вы догадались? — спросил Глеб.

— Гы-гы… В глазах ваших прочитал. Дак рыбки-то у нас давно нет. Путина ушла, и все, тю-тю. Таперича надыть осень ждать.

— И что, рыба здесь вообще не ловится?

— Ну почему, ловится. На удочку. А сети это… — тьху! Цельный день руки рвешь, а в итоге ведро мелюзги на выходе.

— Мы хотим взять у вас лодку с мотором, — сказал Глеб. — На неделю.

— Э-э, нет, вы что, хлопцы?! Да меня бугор утопит, ежели я рискну на такое дело! День до вечера — пожалуйста.

— Платим пятьдесят баксов в сутки … тебя как зовут?

— Никола, — несколько растерянно ответил сторож.

— А меня Глеб. Так что, по рукам?

— А ежели вы смайнаете с лодкой, что тогда?

— Полторы «штуки» американских тугриков для страховки такого риска устроит?

— Вполне, — ответил совсем растерявшийся Никола, увидев в руках Глеба зеленые бумажки.

— Только смотри, чтобы мотор был в ажуре, — предупредил Глеб, отсчитывая в руки сторожа нужную сумму.

— Все будет в лучшем виде! Расписку дать?

— Нет. Уверен, что ты порядочный человек. Но какая-нибудь бумажка, что мы не украли лодку, а арендовали, нужна.

— Не проблема. Будет. Даже с печатью.

На квартиру возвращались по отдельности: Федюня сел за руль, а Глеб взял в руки весла. Мотор он включил лишь тогда, когда вышел на простор. Движок и впрямь рокотал мягко, солидно, и лодка не плыла по волнам, а летела над ними, как птица.

Отчалили от берега и взяли курс на Орешек в половине восьмого вечера. Первым делом Глеб погрузил в лодку запас продуктов и воды, фонари, веревки, кирку, лом, саперную лопату, помповое ружье, гидрокостюмы, ружье для подводной охоты «Акулу» и детектор аномалий EXP 5000, который мог работать как магнитометр, металлоискатель и георадар и без которого им точно не обойтись. Применение в детекторе аномалий встроенного GPS-приемника позволяло привязать измерения к местности и строить трехмерное изображение подземных пустот. А еще Тихомиров-младший прихватил с собой фляжку коньяка, в котором варился кофе. Даже малая доза этого сногсшибательного напитка напрочь прогоняла сон и вызывала повышенную бодрость.

— А эту дуру на хрена взял? — удивился Федюня, завидев «Акулу».

— Для полного комплекта, — туманно ответил Глеб.

Он и сам не знал, зачем ему понадобилось пневматическое ружье. Потянуло взять — он и взял. Чисто машинально. В принципе Федюня был прав — сегодня им будет не до подводной охоты. Но признаваться в том, что он погрузил в лодку лишнее, Глеб не пожелал.

Крепость встретила кладоискателей таинственной тишиной. Вечером ее реставрированный «фасад», скрывавший разруху внутри — стены с башнями, обращенные к Шлиссельбургу, — казался еще более грозным и внушительным, нежели при свете дня. Глеб причалил лодку с тыла, где находился пролом в крепостной стене. Вытащив лодку на берег и замаскировав ее от нескромных очей подручными средствами — травой, ветками, принесенными волной, и еще каким-то хламом, они взяли снаряжение и проникли на территорию Орешка.

Конечно, детектор аномалий, гордость Тихомирова-младшего, не подвел. Он выявил, что под разрушенными казармами есть большие пустоты. Но это было все. Наличие металла, в том числе драгоценного, монитор не показывал.

— О как… — Федюня тяжело плюхнулся на груду битого кирпича. — Что ж получается, мы вытащили пустышку? Дупель пусто?

— Не береди душу! — огрызнулся Глеб. — Карта не должна врать! Нутром чую!

— Твои бы слова да туда, — Федюня ткнул пальцем в небо. — Что делать-то будем?

— Искать! Для начала составим план пустот.

— Зачем?

— Чтобы определиться, какие из них существовали до того, как здесь появилась крепость, то есть естественного происхождения, и какие представляют собой подземные казематы. Я предполагаю (более того, уверен!), что клад может быть спрятан именно в такой естественной каверне. Поэтому детектор аномалий до него и не достает.

— Твоими бы устами да мёд пить, — пробормотал Федюня, блеснув познаниями в народном творчестве; похоже, общение с Глебом для него не прошло даром. — Может, по пять капель? В виде допинга. А то я что-то совсем расклеился.

— Перебьешься! — сердито ответил Глеб. — Некогда рассиживаться. У нас на хвосте крутой народ сидит, вдруг найдут? Так что нужно поторапливаться.

— Согласен… — Федюня тяжело вздохнул и поднялся.

С прибором пришлось возиться долго — до часу ночи. Зато чертеж полостей оказался сюрпризом. Детектор аномалий показал две большие и три маленькие пустоты, прямоугольные в плане (явно творение рук человеческих), — скорее всего, бывшие артиллерийские погреба и длинный извилистый ход, который шел несколько в стороне от казематов поперек казармы и исчезал за стеной. Судя по показаниям прибора, возле стены он был засыпан. Возможно, это сделали строители крепости, а может, все произошло естественным путем. Второй конец хода протянулся до противоположной оконечности острова. Он шел с уклоном, и возле берега прибор уже не доставал настолько глубоко, чтобы определить, есть ли у хода продолжение или с этой стороны он тоже закупорен.

— Здесь! — сказал Глеб, воткнув вешку. — Копать будем здесь. В этом месте потолок естественной полости самый тонкий.

Он мог торжествовать — его предположение насчет древней каверны оправдалось! Дело оставалось за малым: найти в ней сокровища тамплиеров. А вот за это Глеб уже не поручился бы. Но он не хотел разочаровывать Соколкова, поэтому старался держаться бодро и уверенно.

— Эх, где мое не пропадало! — сказал Федюня, деловито поплевал на ладони и вогнал кирку в каменное крошево.

Глеб был готов сменить его в любой момент…

Дыру в потолке подземной полости они пробили лишь к утру. А уж столько битых кирпичей и мелкого камня пришлось перетаскать, уму непостижимо. Будь это подземелье не в таком оживленном месте, как Орешек с его толпами туристов и экскурсантов, они не торопились бы. Но время поджимало, и дело нужно было сделать именно сегодня. Потому как быстро найдутся чересчур любопытные, которых обязательно заинтересует дыра в полу бывшей казармы. Конечно, вход в эти полуразрушенные помещения был запрещен, но кто же и когда на Руси следовал каким-либо правилам, и уж тем более — запретам.

— Фу-у-х… — протянул с облегчением Глеб и упал на кучу щебня. — Где наша заветная фляжка?

Они сделали по несколько глотков бодрящей коньячно-кофейной смеси, и Федюня нетерпеливо сказал:

— Я лезу первый! Не возражаешь?

— Возражаю.

— Почему?!

— Полезем вместе. Но прежде спустим в подземный ход наши шмотки.

— Зачем?

— Ты на часы смотрел?

— Не-а.

— Так позырь. Скоро семь. А это значит, что вот-вот появится вредная тетка-служительница, и будет нам секир-башка, образно выражаясь. Если она заметит нас, то такой хай подымет, что до самого Питера будет слышно.

— Понял. Согласен. Я сейчас… — Федюня закрепил веревку и шустро спустился в подземелье. — Нормалёк! — крикнул он. — Здесь сухо! Давай вещи!

Вскоре рюкзак с продуктами и всякой всячиной, детектор аномалий и ружья исчезли в дыре, и Федюня снова прокричал, чтобы Глеб хорошо расслышал:

— А тут клёво! Только низковато! Для меня в самый раз, а тебе придется ходить на полусогнутых!

— Не придется.

Насмешливый и до боли знакомый голос сзади заставил Глеба резко отпрыгнуть в сторону. Он как раз отправлял вниз шанцевый инструмент и держал в руках кирку.

— Но-но, не балуй! Свинец плохо переваривается, ты это знаешь.

Перед Глебом лыбился Крапива, а за ним, с пистолетом в руках стоял Сердюк и еще двое отморозков.

— Хитрая ты бестия, Тихомиров… — продолжал Крапива, явно наслаждаясь эффектом от своего внезапного появления. — Вишь, что удумал — меня обвести вокруг пальца. Думаешь, если ты шибко грамотный, то остальные дураки?

Глеб молчал. Он был поражен до глубины души. Как, каким образом Крапива вышел на его след?!

— Ты что там, застрял?! — раздался голос Федюни. — Эй!

Не получив никакого ответа, Федюня ловко выбрался на поверхность — и попал в лапы Сердюка.

— Ы-ы-ы!.. — Федюня едва не потерял сознание от страха и затрепыхался в руках Сердюка, как кролик перед убоем; но, получив сильный тычок под ребра, согнулся и притих.

Наверное, явись ему сейчас мифическая Гидра, и то он отреагировал бы на нее не так панически, как на появление Крапивы и его молодчиков.

— Знаю, знаю, о чем задумался… гигант мысли… хе-хе-хе… — Крапива рассмеялся. — Техника, Тихомиров, великое дело. Сердюк, пришли Федькины «котлы»!

Получив наручные часы Соколкова, Крапива отвинтил заднюю крышку и достал оттуда плоскую круглую штуковину, похожую на печатную плату электронного прибора.

— Это радиомаяк, Тихомиров, — торжествующе ухмыляясь, сказал Крапива. — Притом новейшая разработка. Есть у меня один умелец… Ты все назад зырил, искал нас на хвосте, а мы следили за тобой издалека. Знали, что ты не лох, запросто можешь концы обрубить. Ищи потом тебя… А закладку мы воткнули в часы этого придурка, — Крапива кивком головы указал на Федюню, который почти не подавал признаков жизни, — когда он был в отрубе. Между прочим, Сердюк хотел с ним… м-м… немного поиграть — он любитель этого дела, на зоне привык, — да я не разрешил. Чтобы не было потом никаких осложнений. Ты ведь человек принципиальный…

Поняв, какую «игру» хотел затеять с ним Сердюк, Федюня в ужасе пискнул, но так и остался лежать на битом камне — никак не мог отдышаться, лишь дернул несколько раз ногами.

— Крапива, жадность фраеров губит, — наконец молвил Глеб хриплым от ярости голосом. — Даже если ты сейчас меня кончишь, можешь не сомневаться, что тебя достанут даже из-под земли. И то золото, которое ты здесь найдешь (что совсем не факт), не спасет тебя от возмездия. Потому что ты им не откупишься. Можешь не сомневаться, я принял соответствующие меры в случае такого расклада. Я человек предусмотрительный.

Крапива нахмурился. Видимо, слова Глеба ему не понравились.

— Не заводись, — сказал он миролюбиво. — Я не кровожадный. У меня есть предложение поделить найденное. Двадцать процентов для тебя и этого чмошника, — он снова кивнул в сторону Соколкова, — это нормалек. Вам и за глаза хватит.

— Нет! — гневно отрезал Глеб.

— Ну ты, блин, ваще… Хочешь фифти-фифти? Это будет не по-честному. У меня ведь людей больше, чем у тебя. И всем им нужно кормиться. Сам рассуди.

— Я уже рассудил, — твердо сказал Глеб. — Забирай все.

Крапива опешил.

— То есть как это — все? — спросил он, вытаращив на Глеба изумленные глаза. — Ты сдаешь «поле»?!

— Сдаю. Пользуйся. Может, когда-нибудь нажрешься.

— Нет, ну это ни в какие ворота не лезет! Я же хотел по-честному… — Крапива чувствовал какой-то подвох; не может человек так просто отказаться от миллионов, которые сами идут в руки!

Крапива совершенно не сомневался, что известный везунчик Тихомиров-младший нашел действительно ценный клад. Один вид старинной карты чего стоит. Но то, что Глеб пошел в отказ, могло и впрямь выйти ему боком. Крапиве хорошо было известно, что у Тихомировых большие связи. В том числе и в милиции. А с ментами, которые неожиданно перекрасились в полицейских, лучше не связываться — себе дороже. От смены мундира сущность человека не меняется.

Возможно, Глеб и хотел что-то ответить Крапиве, но не успел. Неожиданно раздались тихие хлопки, словно неподалеку начали открывать бутылки с шампанским, и «братки» Крапивы начали падать один за другим. Наверное, у Глеба сработал инстинкт самосохранения, подстегнутый нетривиальной ситуацией. Уже после первого хлопка он понял, что это такое, и сразу же упал рядом с Федюней. Стреляли из пистолета с глушителем, а этот звук ему уже доводилось слышать.

Четверо парней при полном параде — в костюмах, галстуках и черных очках — ну просто агенты американского ФБР! — появились словно ниоткуда. Видимо, они вошли в казарму не сквозь пролом, а через окна. И у всех четверых в руках были стволы с глушителями. Последним упал Крапива; ему «повезло» — он получил три пули, из них одну точно в лоб.

«Конец! Это конец!» — билась мысль в голове совсем отчаявшегося Глеба. Он не знал, что делать. Прикинуться мертвым хомячком не удастся — все равно добьют. Этим «джентльменам» живые свидетели не нужны. Тем более что лаз в подземелье уже открыт. Осталось лишь умереть, потому что ни сбежать, ни спрятаться некуда, а сопротивляться бессмысленно — четыре пистолета, это не шутка.

И тут, наверное, первый раз в жизни, бандит-рецидивист Сердюк сделал доброе дело — спас человеческие жизни, что было ему совсем не свойственно; обычно он отбирал их. Пуля скользнула по черепу, лишь оглушив Сердюка. Очнулся он быстро и сразу же открыл огонь из своего «макарова». Уж неизвестно, где его учили обращаться с оружием, но стрелял он метко — два выстрела, два трупа. «Джентльмены» мгновенно рассредоточились и послали в Сердюка столько свинцовых «приветов», что он мгновенно стал словно булка с изюмом.

— Прыгай! — прошипел Глеб, толкая Федюню; нужно было использовать момент, пока шла перестрелка.

— Куда? — Соколков все еще был в трансе.

— В яму, тупица!

Федюня начал неуклюже ворочаться словно медведь, и Глеб, разозлившись, схватил его за шиворот и буквально зашвырнул в пробитое ими отверстие в полу казармы — откуда сила взялась. А затем и сам последовал за ним.

— Где фонарь и ружье?! — рявкнул он на Федюню.

— Тама, — ответил Соколков, бессмысленно таращась на светлое пятно в потолке.

Глеб быстро отыскал свой «ремингтон» и фонарь, посветил. Куда идти, в какую сторону?! Похоже, они сами себя загнали в западню. Достать их отсюда не составит особого труда. Выкурить, как лису из норы, и все дела. «Впрочем, — подумал Глеб, — не все так мрачно», — и немного приободрился. Ведь у них есть гидрокостюмы, баллоны с кислородом и маски. Так что выкуривать их придется долго. А там будет видно…

— Забирай манатки и дуй туда! — указал Глеб в темноту.

Федюня покорно кивнул, свалил на себя почти все снаряжение и потопал, освещая дорогу фонариком. Но шел он недолго, потому что на пути у него вырос невысокий завал.

— Может, пойдем в другую сторону? — жалобно проблеял Федюня.

Он все еще трясся от страха. У него в голове крутились те же мысли, что и у Глеба: они в западне, откуда выход только один — на тот свет.

— Поздно! — вскричал Глеб.

Двое «джентльменов», один за другим, лихо спрыгнули вниз. Лихо и безбоязненно. А чего им бояться, когда в руках у них стволы, а противник не вооружен? Ведь ружья они не видели. Видимо, они решили не тянуть с разборкой — вот-вот в крепости должен появиться народ, и тогда дело для них может обернуться большими осложнениями. А им ведь еще нужно было спрятать трупы.

Не задумываясь, Глеб дважды нажал на спусковой крючок. Промахнуться из его «пушки» двенадцатого калибра на расстоянии в пять-шесть метров от цели просто невозможно. Раздался страшный грохот, усиленный пустотой. Два тела словно смело, но и это еще было не все — сверху сначала посыпались мелкие камешки, а затем в том месте, где была дыра, обрушился потолок. Глеб едва успел отскочить в сторону.

— Федор, ты где? — немного погодя спросил ошеломленный Глеб.

— Здесь я… — осторожно ответил Соколков.

— Поди сюда.

Федюня подошел, посветил своим фонариком и сказал:

— Мать твою через бугор… Это что, нас засыпало?!

— Вроде того.

Соколков застонал:

— О-о, нет! Это же столько работы!

— Работать нечем, — сказал Глеб. — Инструмент остался наверху.

— Час от часу не легче… Руками мы будем разгребать эту кучу до нового пришествия.

— А наверху нас будут терпеливо ждать козырные фраера со стволами в руках, — подхватил Глеб. — Я почему-то не думаю, что их только четверо. Серьезная компашка.

— Умеешь ты утешить… — уныло ответил Федюня.

— Ну-ка, погоди… — Глеб отбросил в сторону несколько камней, и Федюня увидел тело одного из «джентльменов».

Вдобавок к картечи, превратившей живот в кровавое месиво, у него была размозжена еще и голова. Глеб, особо не чинясь, расстегнул ему рубаху и сорвал с груди серебряный амулет в виде крупной медали с выпуклым изображением двух рыцарей верхом на одном коне.

— Да-а, — озадаченно протянул Глеб. — Теперь все понятно… Вернее, почти все.

— Что это? — спросил Федюня.

— А ты не знаешь?

— Откуда? Мы академий не кончали, как некоторые.

— Я ведь когда-то тебе рассказывал. Это герб ордена рыцарей Храма. Выходит, эти парни — новые тамплиеры.

— Типа новых русских?

— Ага. Только не такие крутые. Однако судя по тому, как они за нами охотились, Орден начал входить в силу. Не исключено, что тамплиеры столкнулись с масонами. Потому стали такими нахрапистыми.

— Что они хотели?

— Ничего. Им нужно было просто остановить нас.

— Значит, эти кенты знали, что под крепостью есть тайник?

— Скорее всего, да, знали. Вот только вход в подземелье найти не могли.

— Интересно, кто их навел на наш след? — спросил Федюня.

— Конечно же, как я и предполагал, «крот» в близком окружении Крапивы. Возможно, даже Сердюк — уж ему-то Крапива верил, как себе, и доверял многие тайны. Крапива следил за нами благодаря закладке в твои часы. — Тут Федюня покаянно опустил голову. — А «крот», видимо, сообщал тамплиерам о нашем маршруте по мобилке.

— Но зачем тогда они его мочканули?

— Не знаю. Наверное, за компанию. Мавр сделал свое дело, мавр может уйти. Сердюк (если он и впрямь «крот») не представлял для тамплиеров никакой ценности как личность. Мало того, был опасен — много знал и имел за плечами криминальное прошлое. А это современным «рыцарям» не в масть. Они обделывают свои делишки тихой сапой. Зачем им бандит?

— В общем, ничего хорошего… — Федюня тяжело вздохнул. — Толку с того, что мы нашли это подземелье? Даже если что-то найдем, как выбираться будем? Тут работы не на один час и даже не на один день. И вообще здесь потолок держится на честном слове и на этом завале. Тронешь не тот камень, что нужно, — и привет. Козырная могилка лучше, чем на Ваганьковском кладбище. Почетней. «Самолеты летят — привет Мальчишу! Пароходы плывут — привет Мальчишу!..».

— Не все так мрачно, друг мой. Безвыходных положений не бывает. Харчи и вода у нас есть, силенка тоже. Выкарабкаемся. Похуже бывало. А пока есть предложение для начала сделать то, ради чего мы сюда забрались, обследовать подземелье.

— Что-то у меня вся охота пропала…

— Тогда сиди здесь, отдыхай от нервных перегрузок, а я пойду сам. Можешь заняться разборкой завала, чтобы не было скучно.

— Э-э, нет! Я с тобой.

Глеб невольно улыбнулся. Как же, жди, чтобы Федюня проявил излишний трудовой энтузиазм. Тем более, когда удача, возможно, ждет их где-то рядом. Для любого кладоискателя момент, когда сокровище наконец открывает ему свой драгоценный лик, есть высший кайф. Это такая огромная эйфория, которую невозможно описать словами. Кладоискателя столь сильно волнует даже не большая ценность находки, а то, что он НАШЕЛ. «Эврика!» — когда-то вскричал Архимед, открывший в бане основной закон гидростатики, и, не помня себя, голым выскочил на улицу. Так и искатель сокровищ захлебывается от радости и восторга, совершив свое, пусть и мизерное в мировом масштабе, открытие.

Ход и впрямь был низким, и Глеб передвигался, согнувшись. Они прошли совсем немного, метров двадцать, когда Тихомиров-младший скомандовал:

— Стоп!

— Что там? — взволнованно спросил из-за спины Федюня.

— Стражи подземелья, — взволнованно ответил Глеб.

Под стеной сидели четыре скелета. Судя по остаткам истлевшей одежды, они охраняли подземелье не одно столетие. В подземном ходе воздух был сухой и свежий (видимо, где-то имелось отверстие, достающее до поверхности, скорее всего, небольшое) и в нем присутствовала соль, потому что пахло морем. А в таких условиях, насколько было известно Глебу, сохранность ценных вещей гарантирована. Вот только почти вся материя и кожа рассыпались в прах, а время съело телесную оболочку.

— Не может быть… — сдавленно прошептал Федюня, стараясь не радоваться раньше времени.

Он был опытным «черным археологом» и знал, что просто так «стражей» под землей не оставляют. Значит, сокровище где-то рядом…

— Похоже, мы на верном пути, — сдержанно ответил Глеб; он тоже был сильно взволнован.

Но следующие несколько шагов повергли кладоискателей в глубочайшее уныние. Клад и впрямь существовал — в естественных нишах, проделанных природой в стенах подземного хода, когда-то стояли окованные железом сундуки. Теперь от них остались лишь куски дубовых досок да тонкие, изъеденные ржавчиной полосы оковки.

— Вот гады! — горестно воскликнул Федюня. — Все забрали!

— Да-а, уж если не везет, так это надолго… — Глеб сокрушенно вздохнул. — Как не пошла нам масть в Чертовом Городе, так и до сих пор мы имеем то, что ничего не имеем.

— Это все моя невезучесть! — Федюня с отчаяния готов был рвать волосы на голове. — Поначалу вроде все катит, как по маслу, а в итоге — болт!

— Ладно, где наше не пропадало… У нас сейчас главная задача — выбраться на поверхность. А значит, нужно обследовать эту часть подземного хода до конца. Вдруг там есть выход, чтобы нам не ковыряться и не тратить силы зазря.

— Что ж, потопали…

И все же удача смилостивилась над незадачливыми кладоискателями. Небольшую нишу у самого пола, засыпанную породой, мог заметить только очень опытный поисковик. Вернее, Глеб даже не заметил ее, а почуял, как охотничий пес затаившегося в траве фазана. Трудно сказать, почему эту нишу не обследовали те, кто забрал сокровища из подземного хода. Возможно, спешили и не заметили, а может, специально оставили, чтобы потом вернуться и забрать. Но что-то у них не получилось.

Глеб упал на колени и сказал Федюне сдавленным голосом:

— Свети сюда!

А затем начал руками разгребать небольшую кучу песчаника, от времени превратившегося в крупный песок.

В нише стояла шкатулка. И не абы какая, а серебряная, с чеканными изображениями православного креста и вьющимися вокруг него ангелами. Судя по работе, навскидку определил Глеб, шкатулку изготовили мастера тринадцатого века. Когда он достал ее из ниши, Федюня охнул и упал на колени рядом с Глебом. И было от чего охнуть — шкатулка сама по себе представляла огромную ценность.

— Что там… внутри? — почему-то шепотом спросил Соколков.

— Посмотрим…

На удивление, крышка не припаялась к шкатулке, как это обычно бывает с древними артефактами, а открылась легко, правда, со скрипом. И приятели увидели внутри нее то, что их просто потрясло, особенно Тихомирова-младшего. Там лежала золотая плитка, украшенная драгоценными камнями! Весила она не менее пяти килограммов — Глеб прикинул вес на глазок, когда достал ее из шкатулки. Видно было, что когда-то плитка была больших размеров, потому что ее, судя по неровным краям, разрубили на части.

— Мамочки… — прошептал Федюня, завороженно глядя на сокровище. — Это же сколько она может стоить?

— Думаю, дружище, что гораздо больше, чем мы можем предположить. Ее главная ценность заключается не в весе золота… — Глеб наморщил лоб, что-то припоминая. — Недавно мне пришлось делать выписки из трудов византийского историка Никиты Хониата. Так вот, когда крестоносцы взяли Константинополь, то в храме Святой Софии они изрубили на части и разделили между собой Святой престол, отлитый из золота с драгоценными каменьями, сорвали все украшения, захватили священные сосуды и утварь. Никита Хониат писал, что крестоносцы навьючивали сокровища прямо в храме и поднимали ударами копий животных, когда они скользили и падали на мраморном полу. При этом кровь животных и другие нечистоты оскверняли храм. А в это время развратная женщина развлекала завоевателей, «ревнителей» христианской веры, — пела непристойные песни и плясала на горнем месте.

— Ты считаешь, что это часть Святого престола храма Святой Софии?!

— Почти уверен в этом. Но нужны дополнительные исследования. Можешь представить, что этот кусок драгоценного металла значит для православной церкви. Да и вообще для христианства. Ведь фактически все сокровища Святой Софии были переплавлены.

— Ну дела… — Федюня был потрясен. — Мы с тобой миллионеры, Глеб!

— Сомневаюсь… — Глеб сокрушенно вздохнул. — Не все так просто…

— Это почему?!

— Мы, конечно, можем толкнуть эту плитку за хорошие деньги, но моя совесть протестует. Это церковная реликвия, Федор. Ее нельзя продавать. Иначе беды потом не оберешься. Нужно просто подарить нашу находку церкви.

— И что мы за это получим?!

— Благословение патриарха и, возможно, церковный орден. А также всемирную славу. А это, согласись, не так уж и мало.

— Мне бы лучше деньгами… — буркнул Федюня. — Славу на хлеб вместо масла не намажешь.

— Согласен. Но не забывай, что у нас есть запасной вариант — Чертов Город. Уверен, что там много чего интересного можем найти, благо конкурента уже поджаривают черти на сковородке. Если, конечно, мы отсюда выберемся. Иначе присоединимся к тем четырем стражам подземелья.

— Спасибо за утешение.

— Пожалуйста…

Они дошли до конца подземного хода. Он заканчивался уступом, за которым темнело зеркало воды. Глеб посветил и увидел несколько маленьких рыбок. Они плавали близко от поверхности.

— А что, идея, — сказал он задумчиво. — Федор, тащи сюда мой комплект подводного снаряжения.

— Зачем?

— Хочу немного понырять. Похоже, тут может быть выход. Видишь, рыбья мелюзга плавает. Она могла попасть сюда только из Невы…

Натянув на себя гидрокостюм и приспособив на спину баллоны (они были весьма компактными, потому как предназначались для работы в подземных ходах, часто узких и где нет вентиляции), Глеб ступил в воду. Оказалось, что глубина начинается сразу возле уступа. Плыть ему пришлось недалеко. Выход — небольшая пещерка в теле острова — находился на глубине около десяти метров. Глеб всплыл на поверхность и мысленно воскликнул: «Есть! Победа!»

Задерживаться он не стал, хотя его так и манило лечь на воду и долго-долго смотреть в лазурное небо. Федюня встретил его нетерпеливым:

— Ну что?

Глеб ответил ему несколько перефразированной песенкой из старого фильма:

— Там, где пехота не пройдет и бронепоезд не промчится, наш Глеб на пузе проползет, и ничего с ним не случится! Есть, Федор, есть выход! Собирай шмотки!

Детектор аномалий, «ремингтон» и продукты упаковали в водонепроницаемый чехол. Глеб был человеком запасливым и предусмотрительным, а EXP 5000 стоил немалых денег, поэтому он не поленился захватить все необходимое, чтобы не нанести технике никакого урона. Федюня не пожелал расставаться со шкатулкой; он запихнул ее в рюкзак и закинул его за спину. Ружье для подводной охоты, полностью снаряженное, Глеб взял в руки — его некуда было приспособить; а ремень чехла с оборудованием и провиантом нацепил как винтовку — через плечо.

«Двинулись!» — жестом скомандовал Глеб — ведь они были в масках — и первым вошел в воду. За ним плюхнулся и Федюня. Он, конечно, боялся воды, но иного варианта убраться из подземелья не наблюдалось. Единственное, что его утешало, так это то, что плыть под водой нужно было всего ничего.

Они благополучно вышли в Неву и уже начали подъем к поверхности воды, как вдруг Федюня — тут уже Глеб пропустил его вперед — как-то странно трепыхнулся и начал лихорадочно (скорее, беспорядочно) грести куда-то в сторону. Глеб присмотрелся и обомлел: в спине Федюни торчал гарпун подводного ружья! А затем ему стало не до смотрин, потому что он увидел, как в него целится из подводного ружья аквалангист.

Глеб рванулся в сторону, и гарпун прошел в сантиметре от туловища. Увидев, что промахнулся, аквалангист выхватил нож и ринулся к Глебу. Тихомиров-младший был буквально парализован внезапным нападением, но у него все же хватило соображения адекватно отреагировать на смертельную опасность; он как-то вяло поднял свое ружье, направил его в сторону противника и нажал на спуск, практически не целясь. Гарпун вылетел с тихим шорохом и пронзил аквалангиста, который уже находился в метре от Тихомирова-младшего, насквозь. Аквалангист начал тонуть, кровь окрасила воду в розовый цвет, и Глеб рванулся вверх, словно испугался, что она отравленная.

А там шла борьба не на жизнь, а на смерть, — Федюня извивался, как угорь, стараясь удержать руку с ножом, которым второй аквалангист хотел его добить. Соколков всегда обладал потрясающей цепкостью, но сейчас он превзошел самого себя. Федюня обвил тело противника ногами и впился в правую руку аквалангиста словно клещ. Вернее, приклеился к нему словно рыба-прилипала к акуле, применительно к водной среде. Как аквалангист ни пыжился, но ничего с Федюней поделать не мог.

Глеб не стал долго раздумывать. Его вдруг обуял сильный гнев — да что же это такое в конце концов творится?! Доколе?! Глеб оседлал аквалангиста со спины, как коршун. Все дальнейшее было, что называется, делом техники. Глеб сорвал с него маску, и аквалангисту тут же стало не до Федюни. Он попытался подняться на поверхность, судорожно работая руками, но при этом упустил нож, и Федюня, недолго думая, поймал его за ноги и потащил вниз…

Вскоре все было кончено. На дне чернели тела двух аквалангистов (разъярившийся Соколков и не подумал изображать из себя доброго самаритянина), и искатели приключений поторопились вынырнуть на поверхность. Там по-прежнему сияло солнце, дул легкий ветерок, прозрачная вода была чистый аквамарин, а Нева полнилась разноцветными катерами и лодками (некоторые из них шли под парусами), и казалось, что никакие страсти — тем более, подводные — не могут потревожить эти мирные красоты.

— Ты цел? — спросил Глеб, когда они доплыли до берега.

— А чт-то со м-мной с-станется? — ответил Федюня, не попадая зуб на зуб.

— В тебя же попал гарпун!

— Г-где?!

— Снимай рюкзак!

Федюня снял свою поклажу, и приятели увидели, что гарпун воткнулся… в шкатулку!

— Да, братец кролик, похоже, ты родился в рубашке, — с удивлением сказал Глеб.

— Это меня с-святыня спасла, — благоговейно глядя на шкатулку, ответил Федюня. — Б-будет так, к-как ты сказал, — отдадим находку ц-церкви.

Глеб в ответ лишь улыбнулся…

Спустя десять минут лодка, арендованная у рыбака Николы, отчалила от Орехового острова, как называли когда-то Орешек, и затерялась среди других плавательных средств. Кладоискатели торопились убраться с острова как можно быстрее. Неожиданно на солнце набежала тучка, и крепость вдруг помрачнела, словно накрылась темной вуалью. Казалось, будто до нее только теперь дошло, что она потеряла свое самое главное сокровище — частичку византийской святыни.

Примечания

1

Ганза — союз немецких свободных городов в XIII–XVII вв. в Северной Европе для защиты торговли и купечества от власти феодалов и от пиратства. Членами Ганзы в разное время были более 200 больших и малых городов. В неганзейских городах были открыты представительства и филиалы Ганзы, крупнейшие из которых находились в Брюгге, Бергене, Новгороде и Лондоне.

2

Когг — одномачтовое или двухмачтовое палубное судно с высокими бортами и мощным корпусом, оснащенное прямым парусом. Характерной особенностью когга является навесной руль. В носу и корме судна сооружали надстройки с зубчатым ограждением для защиты, в которых размещались воины и орудия. В XIII–XV вв. когг являлся основным торговым и боевым судном Ганзейского союза.

3

Фряжские вина — термин означает вина французские, итальянские и генуэзско-крымские (до 1476 г.).

«Винным погребом» купцы Ганзы называли Кёльн. Другие города-порты тоже имели свои названия: Гданьск был «зерновым складом», Люнебург — «соляным», Росток — «солодовым», Щецин — «рыбным», Краков — «медным», Колывань (Ревель) — «восковым и льняным». Шифрованные наименования употреблялись в переписке, чтобы запутать тайных агентов морских разбойников. Но пираты знали про эти детские хитрости ганзейцев. Правда, у купцов Ганзы были и другие шифры, которые пираты и их пособники прочесть так и не смогли.

4

Неф — торговое и военно-транспортное судно X–XVI вв. Изначально имел две мачты и прямые паруса. Позднее парусное вооружение стало смешанным, позволявшим ходить круто к ветру. Неф имел округлую форму корпуса и высокие борта, обшитые внахлест. На сильно приподнятых носу и корме были расположены надстройки, имевшие несколько ярусов. Неф широко использовался в торговле на Средиземном море, во время Крестовых походов, для перевозки пилигримов в Святую землю.

5

Озеро Нево — Ладожское озеро.

6

Хольмгард — варяжское название Великого Новгорода; у византийцев — Немогард, у германцев — Острогард, в эпосе славян — Словенск Великий.

7

Свеи — шведы. Сумь — суоми; древнее прибалтийско-финское племя; впоследствии совместно с другими племенами образовали финскую народность.

8

Варяжское море — в старину так назывался Финский залив; что касается собственно Балтийского моря, то арабские источники называли его Славянским, или Русским морем, а Русь именовала его Алатырским морем.

9

Прецептор (командор-настоятель, приор) — начальник провинции, местного подразделения Ордена Храма.

10

Филипп IV Красивый (1268–1314) — французский король с 1285 года, из династии Капетингов. В 1306 году изгнал из королевства евреев, конфисковав их имущество. Обложение налогами духовенства вызвало острый конфликт (1296–1303) с папой Бонифацием VIII, из которого победителем вышел Филипп IV; следствием явилась многолетняя зависимость папства от французского престола. Он ликвидировал Орден тамплиеров, конфисковав его огромные богатства, и добился упразднения Ордена папой (1312).

11

Московия (Московское государство) — название появились в Западной Европе под воздействием политических интересов Польши, Великого княжества Литовского и папской курии. Царя Ивана III упорно именовали князем Московским, а страну — Московским государством. Долго общаясь с польско-литовскими послами, эту терминологию усвоил и Иван Грозный, хотя официальным названием страны после его венчания на царство в 1547 году стало Царство Русское. Но и во времена Петра I даже российские источники продолжали Российское государство иногда называть Московским.

12

Т.е. боевым, изготовленным из стали.

13

Прево — во Франции XI–XVIII вв. королевский чиновник или ставленник феодала, обладавший до XV века на вверенной ему территории судебной, фискальной и военной властью; с XV века выполнял лишь судебные функции.

14

Сенешаль — во Франции в XIII–XVIII вв. — должностное лицо, стоявшее во главе административно-судебного округа.

15

«Не нам, Господи, не нам, но все во славу имени Твоего» (девиз тамплиеров).

16

То есть стальные доспехи.

17

Корзно — княжеская мантия или плащ, который накидывался сверху и застегивался большей частью на правом плече запонкой с петлицами.

18

Гривна — старинная русская весовая (гривна серебряная) и счетно-денежная (гривна кун) единица, размеры которой менялись в зависимости от места и времени чеканки. Гривна новгородская — длинная серебряная палочка весом около 204 г.; сохраняла свое значение денежной единицы даже тогда, когда в Новгороде чеканились монеты. Гривны начали лить в XI веке; рубль появился в конце XIII века.

19

Флорин — название золотых монет, которые впервые начали чеканить во Флоренции в 1252 году и позже стали выпускать в других странах. Флорин чеканился почти из чистого золота, весом 3,53 г. На аверсе флорентийского флорина был изображен цветок лилии (герб города), на реверсе — Иоанн Креститель.

20

Мальвазия — греческое вино с островов Эгейского моря; русские летописи отмечают ее как первое заморское вино. Мальвазия привезена в XI веке и до XIII века оставалась на Руси единственным виноградным вином. Лучшую мальвазию изготовляли на острове Крит, и она была, по-видимому, одним из самых древних вин в мире.

21

Куна — металлическая (серебряная) денежная единица Древней Руси. Название происходит от шкурки куницы, которая до начала монетного обращения у восточных славян играла важную роль в их торговле с Востоком. В связи с тем, что куна была одной из основных платежных единиц, древнерусская денежная система получила название «кунной системы». В нее входили: гривны, ногаты, куны, резаны и веверицы (векши). Гривна = 20 ногатам = 25 кунам = 50 резанам = 100–150 веверицам.

22

Берковец — старорусская единица измерения массы, равная 10 пудам = 164 кг.

23

В Великом Новгороде существовало следующее сословное деление: 1. Бояре городские — высший класс; владели землями в городе и его окрестностях, имели капитал, ссужали деньги купцам, занимали все высшие должности. 2. Житьи люди — меньшие землевладельцы, чем бояре, и с меньшим капиталом, не занимавшие высших должностей; иногда занимались торговлей. 3. Купечество — делилось на гильдии, высшей из которых была «Ивановское сто». 4. Черные люди — в «черных людях» числились ремесленники, мелкие торговцы, рабочие. 5. Бояре сельские — владели сельскохозяйственными угодьями. 6. Своеземцы — не бояре, но люди, которые имели свою землю и сами ее обрабатывали. 7. Смерды — крестьяне, обрабатывавшие государственные земли. 8. Паломники. 9. Изорники, кочетники — крестьяне, обрабатывавшие чужие земли. 10. Закупы (от «купа» — долг) — крестьяне, бравшие плату за свою работу вперед. 11. Одерноватые холопы — низшая ступень, полные рабы; стали такими в результате невыплаты долга или совершения какого-либо проступка.

24

Сервиенты — члены Ордена Храма подразделялись на рыцарей, капелланов-священников и услужающих братьев-сервиентов (сервиентес), от названия которых произошло впоследствии слово «сержант». С. подразделялись на оруженосцев, а также слуг и ремесленников. Наряду с этими тремя разрядами тамплиеров существовал еще и четвертый — светские члены Ордена («полубратья», по-латыни «семифратрес»). К числу «полубратьев» принадлежали также «донаты», добровольно оказывавшие Ордену какие-либо услуги, и «облаты», с детства предназначенные родителями к вступлению в Орден Храма.

25

Дукат — золотая монета весом 3,5 г; впервые появилась в Италии в 1284 году, а позже стала чеканиться и другими странами Европы.

26

Галеон — большое многопалубное парусное судно XVI–XVIII вв. с достаточно сильным артиллерийским вооружением, использовавшееся как военное и торговое. На вооружении галеона было до 30 орудий и значительное количество (до 100) переносных мушкетонов для стрельбы через бойницы с галереи кормовой надстройки и верхних этажей носовой надстройки.

27

«Святая Эрмандада» — полицейское воинство в средневековой Испании, предназначавшееся для подавления всевозможных сепаратистских и еретических течений. Возникла в кастильских городах в XIII в.

28

Портулан (портолан) — древняя карта, использовавшаяся главным образом европейскими мореплавателями Средних веков. Обычно на портулан были нанесены параллели и меридианы, населенные пункты и береговые ориентиры. Портуланы не учитывали кривизну земли, что делало их малоценными для плаваний через океан, однако это было очень удобно для каботажных линий.

29

Кордегардия — караульное помещение, гауптвахта, помещение для стражи.

30

Альгвасил — в Испании младшее должностное лицо, ответственное за выполнение приказов суда и трибуналов, в соответствии с законодательством. В средневековой Испании альгвасилы исполняли роль полицейских. Кроме того, существовала почетная и уважаемая должность «великий альгвасил» — судебный пристав в верховном совете инквизиции.

31

Мориски — в средневековой Испании и Португалии мусульмане, официально (как правило, насильно) принявшие христианство. Мараны — термин, которым христианское население Испании и Португалии называло евреев, принявших христианство, и их потомков, независимо от степени добровольности обращения.

32

Наваха — большой складной нож; Наваха появилась в Испании из-за запрета для простолюдинов на ношение длинных кинжалов.

33

Всё для вящей славы Божьей (лат.).

34

«Московка» — московская деньга; русская серебряная монета XVI–XVII вв., масса 0,34 г.

35

Лига — старинная испано-португальская мера длины, около 6 км.

36

Фидалго — бедный мелкопоместный португальский дворянин; то же, что и испанский идальго.

37

Тартария — согласно Британской энциклопедии 1771 года существовала громадная страна Тартария, провинции которой имели разные размеры. Самая большая провинция этой империи называлась Великой Тартарией и охватывала собой земли Западной Сибири, Восточной Сибири и Дальнего Востока.

38

Крузадо — португальская золотая монета, весила около 4 г.

39

Эскудо — испанская золотая монета XVI–VIII вв. весом 3,09 г.

40

Професс — высшая степень посвящения в Ордене иезуитов.

41

Картауна — короткоствольная пушка.

42

Томас де Торквемада (1420–1498) — считается подлинным творцом и идеологом испанской инквизиции. Он возглавлял инквизиционный трибунал в течение первых 18 лет после его создания. Внешне Торквемада отличался скромностью и простотой нравов, но под этой лицемерной оболочкой скрывалось неограниченное честолюбие, жажда славы и почестей, неуемная страсть к власти.

43

Фальконет — сокол (фр.); артиллерийское орудие калибра 50—100 мм, стреляло свинцовыми ядрами; начиная с XVIII века, фальконетами называли также полковые пушки калибра 45–55 мм.

44

Кулеврина — длинноствольное артиллерийское орудие. Кулеврины различались по калибру (от 1/2-фунтового при диаметре канала ствола 4,2 см до 50-фунтового при диаметре канала ствола 24 см) и по относительной длине ствола (от 18 до 50 калибров).

45

Дженевер — можжевеловый напиток, прообраз джина (от франц. geniеvre — можжевельник); появился в Голландии в начале XVI века.

46

Кутласс — в основном оружие моряков. Внешне напоминал саблю, но был короче и массивнее. Благодаря большой массе с его помощью можно было не только сражаться с противником, но также рубить канаты, мачты и даже тяжелые дубовые двери.

47

Здесь имеется в виду испанский фут; примерно 27,9 см.

48

Миля — путевая мера для измерения расстояния, введенная в Риме. Британская миля равна 1,6 км.

49

Слово «рубль» возникло в Новгороде в XIII веке и стало названием новгородской гривны (слитка серебра). Рубль был платежной единицей до середины XV века. Вес его соответствовал общепринятой весовой единице — гривне, или гривенке (204 г), из которой изготовлялось 200 монет (денег). В конце XV века рубль перестал быть слитком и в сфере денежного обращения остался счетным понятием. После денежной реформы 1534 года рубль продолжал оставаться счетной единицей, но в нем уже содержалось 100 реальных монет — копеек (новгородок), что заложило основу будущей русской десятичной монетной системы.

50

Романея — в допетровской Руси привозившееся из-за границы виноградное вино высокого качества.

51

Гость — название крупных купцов до введения купеческих гильдий; а еще иноземный купец. Гости имели право торговать с другими городами и странами; они вели только оптовую торговлю. Московское купечество делилось на гостей, гостиную сотню (большой, средней и меньшей статьи), суконную сотню (большой, средней и меньшей статьи), черную сотню, слободы и посадских тяглых. В начале XVII века в России было всего около 30 гостей.

52

Однорядка — верхняя широкая и долгополая (до щиколотки) женская и мужская одежда без воротника и с длинными рукавами, под которыми делались прорехи для рук. Однорядка застегивалась встык и часто опоясывалась.

53

Рында — оруженосец-телохранитель при великих князьях и царях России XVI–XVII вв.

54

Терлик — русская одежда, похожая на ферязь, только более узкая и делалась с перехватом или лифом.

55

Молоссы — порода собак, похожих на догов и происходящих от древних ассирийских и египетских травильных псов.

56

Ормяк, армяк — верхняя долгополая одежда из грубой шерстяной ткани (изначально из верблюжьей шерсти). С капюшоном, без пуговиц и застежек, запахивается ремнем. Носили зимой, в холодное время. В России армяк — кучерской кафтан, крестьянская одежда. Известна на Руси с XIII века.

57

Курбский Андрей Михайлович (1528–1583) — князь; в начале 1564 года бежал к польскому королю Сигизмунду II Августу с целой толпой приверженцев и слуг и был пожалован несколькими имениями. При его участии польские войска неоднократно грабили русские земли, угоняя множество людей в рабство. Ренегат натравил на Россию 70 тыс. поляков и поднял уже усмиренного Иваном Грозным крымского хана Девлет-Гирея на новые разбойничьи набеги.

58

Горлатная шапка — меховой (мужской и женский) головной убор русской знати XV–XVII вв. Представляла собой расширяющийся кверху высокий цилиндр с бархатным или парчовым верхом. Обшивалась лисьим, куньим или собольим мехом; мех брался из горлышек, откуда и произошло название. Горлатные шапки часто не надевали на голову, а держали на сгибе левой руки.

59

В Московской Руси отчество делилось как бы на несколько разрядов, а холопы его и вовсе лишались. Знатных людей величали «полуотчеством» — на «-ов» или «-ев». (Например, Сергей Степанов Иванов, Иван Алексеев Иванов). Отчество с конечным суффиксом «-ич» постепенно стало знаком принадлежности его носителя к аристократической верхушке, и конечная часть отчества к XVI веку начала существовать самостоятельно, в качестве своеобразного слова «-вич». Отделившись, слово «-вич» стало восприниматься на Руси титулом, подобно тому, как у германцев воспринималось дополнение von, а у французов — de. Иван Грозный иногда жаловал этим титулом иностранцев, уравнивая их таким поощрением с князьями и боярами.

60

Алтабас — разновидность парчи; плотная шелковая ткань с орнаментом или фоном из золотой или серебряной нити (тур.).

61

Ям — почтовая станция в России XIII–XVII вв., где содержали разгонных ямских лошадей, с местом отдыха ямщиков, постоялыми дворами и конюшнями.

62

Так по-простецки его называл народ. На самом деле Басманов был боярским сыном и далеко не прост; в царские рынды абы кого не брали.

63

Фуста — быстроходная одномачтовая галера, похожая на итальянский галиот; имела 16–24 банки, на каждом весле было по 2 гребца. Фусту любили пираты за ее скорость, способность действовать в необычных или стесненных обстоятельствах, в частности, на мелководных якорных стоянках, за возможность укрыть судно в прибрежных пещерах, откуда пираты предпринимали неожиданные атаки на свои жертвы.

64

Пищаль — общее русскоязычное название ранних образцов средне- и длинноствольного огнестрельного оружия. Существовали как ручные пищали (известные под названиями ручница, самопал, недомерок), так и крепостные, предназначенные для стрельбы со стен укрепления, треноги или лафета. Словом «пищаль» также нередко именовали пушки. На Руси в XVI веке ручная пищаль с фитильным замком являлась аналогом западноевропейского мушкета.

65

Брам — предшественник рома; сбраживаемые напитки из сока сахарного тростника впервые стали изготавливать в древних Индии или Китае, а затем и в других частях света. Марко Поло (XIV в.) писал об «очень хорошем сахарном вине», которым его угостили в местности, где находится современный Иран.

66

Талер — большая серебряная монета, эквивалент золотого гульдена. Талер начал чеканить в 1484 году эрцгерцог Тироля Сигизмунд из серебра 937,5-й пробы весом в 29,232 г. Талер оставался стандартом для европейских серебряных монет на протяжении четырехсот лет.

67

Земщина — основная часть территории Русского государства с центром в Москве, не включенная в опричнину царем Иваном Грозным. Управлялась Земской боярской думой и приказами. Применительно к описываемому периоду — собирательное наименование всех сословий, за исключением опричников.

68

Вира — древнерусская и древнескандинавская мера наказания за убийство, выражавшаяся во взыскании с виновника денежного возмещения. Также вирой именовалось денежное возмещение и за другие преступления. Величина виры зависела от знатности и общественной значимости убитого или оскорбленного.

69

Битва на «поле» — судебный поединок; был известен на Руси с давнего времени. На «поле», кроме представителей власти, присутствовали стряпчие и поручители со стороны тяжущихся. «Поле» допускалось и между свидетелями, показания которых противоречили друг другу. «Стоглав» запрещал «поле» для монахов и священников по всем преступлениям, кроме убийства. Обычай решать спорные дела «полем» продолжал существовать в течение всего XVI века и исчез в XVII веке.

70

Вертеп — народный кукольный рождественский театр (преимущественно украинский и русский). Представлял собой переносной двухэтажный деревянный ящик высотой около 2 м и шириной около 1 м. В верхнем ярусе обычно разыгрывался сюжет, связанный с рождением младенца Иисуса Христа, а в нижнем — сюжетная линия, связанная с Иродом и избиением младенцев. В том же нижнем этаже разыгрывались и комические интермедии, не связанные с рождественским сюжетом.

71

Пощади! (фр.)

72

Алтын — старинная единица денежного счета и мелкая русская монета. Алтын никогда не чеканился в золоте. Счетный алтын появился в русских княжествах в конце XIV века и равнялся 6 деньгам, а после реформы Елены Глинской — 6 московским деньгам или 3 новгородским деньгам (называемым копейными или копейками). Алтын не укладывался в систему счетного рубля, который состоял из 200 денег, но три рубля содержали 100 алтынов, что позволяло пользоваться им при денежных расчётах. Как реальную монету алтын впервые начали чеканить при царе Алексее I в 1654 году. Монета чеканилась из меди.

73

Схизматики — образовавшие самостоятельную церковь; этим именем католики называют православных.

Content

Виталий Дмитриевич Гладкий
Тень Торквемады

Вместо предисловия

Пролог. Хольмгард, 1307 год

Глава 1. Великий инквизитор. Севилья, 1564 год

Глава 2. Чертов город

Глава 3. Авантюрист. Португалия, 1564 год

Глава 4. Пираты Северного моря. 1564 год

Глава 5. Карта тамплиеров

Глава 6. Славный город Амстердам, 1564 год

Глава 7. Москва, ноябрь 1565 года

Глава 8. Непредвиденные осложнения

Глава 9. Царская охота. Ноябрь 1564 года

Глава 10. Александровская слобода, январь 1565 года

Глава 11. Дорожные приключения

Глава 12. Крепость тамплиеров, 1565 год

Глава 13. СОКРОВИЩЕ ОРЕХОВОГО ОСТРОВА

Примечания