Арнхильд Лаувенг

Завтра я всегда бывала львом

Посвящается маме и Китти

Раньше я проживала свои дни овцой.

Каждый день пастухи собирали все отделение, чтобы вывести стадо на прогулку.

И сердито, как собаки, обычно лаяли на тех, кто отстал и не хотел выходить.

Иногда, подгоняемая ими, я подавала голос и тихо блеяла, бредя в общей толпе по коридорам,

Но никто не спрашивал меня, в чем дело…

Кто будет слушать, что там бубнят сумасшедшие!

Раньше я проживала свои дни овцой.

Собрав всех в одно стадо, нас гнали по дорожкам вокруг больницы,

Медленное стадо из непохожих друг на друга индивидов, которых никто не хотел различать.

Потому что мы превратились в стадо,

И всем стадом нам полагалось ходить на прогулку,

И всем стадом — возвращаться в дом.

Раньше я проживала свои дни овцой.

Пастухи подстригали мне отросшую гриву и ногти,

Чтобы я лучше сливалась со стадом.

И я брела в толпе аккуратно подстриженных ослов, медведей, белок и крокодилов.

И всматривалась в то, чего никто не хотел замечать.

Потому что я проживала свои дни овцой,

Между тем как все мое существо рвалось на охоту в саванну.

И я послушно шла, куда гнали меня пастухи, с выгона в хлев, из хлева на выгон,

Шла туда, где, по их мнению, полагалось находиться овце,

Я же знала, что это неправильно,

И знала, что все это — не навсегда.

Ибо Я проживала свои дни овцой.

Но все время была завтрашним львом.

Вступление

Я пишу эту книгу по той причине, что в прошлом я была больна шизофренией. Звучит это так же невероятно, как если бы я написала, что «была в прошлом больна СПИДом» или «в прошлом была больна диабетом». Ведь «бывший шизофреник» — это нечто такое, во что просто трудно поверить. Эта роль нигде не предусмотрена. В случае с шизофренией люди согласны признать возможность ошибочного диагноза. Возможна шизофрения, протекающая без соответствующей симптоматики, подавляемой медикаментозным лечением, возможно также, чтобы больной шизофренией человек приспособился к своим симптомам или чтобы у него в настоящий момент наступил период временного улучшения. Все это вполне допустимые альтернативы, но ни одна из них не относится к моему случаю. У меня была шизофрения. Я знаю, каково это было. Я знаю, как выглядел для меня окружающий мир, как я его воспринимала, что я думала, как вела себя под влиянием болезни. У меня тоже бывали «временные улучшения». Я знаю, как я их воспринимала. И я знаю, как обстоит дело сейчас. Это совсем иное дело. Сейчас я здорова. И следует признать, что это тоже возможно.

Трудно сказать, как долго продолжалась моя болезнь, потому что постепенное сползание в нее заняло несколько лет, и чтобы выкарабкаться из нее, тоже потребовался не один год. Сначала я несколько лет страдала суицидальными мыслями и искаженным восприятием ощущений, прежде чем окружающие стали догадываться, что у меня начинается шизофрения. А потом здоровье, душевное равновесие и здравое понимание вернулись ко мне задолго до того, как система поверила в мое выздоровление. Болезнь и здоровье — это процессы, которые проходят разные стадии, их нельзя отнести к определенному моменту.

Мое заболевание началось лет в 14–15, а в 17 лет я была впервые госпитализирована. Затем в течение нескольких лет меня на разные периоды то госпитализировали, то снова выписывали на более или менее продолжительные сроки. Самый короткий период госпитализации составлял всего несколько дней или недель, проведенных в отделении строгого надзора, другие растягивались на несколько месяцев, а самые продолжительные составили год или два в открытых или закрытых отделениях, куда я ложилась добровольно или попадала по принудительному направлению. В целом я провела в лечебницах шесть или семь лет. В последний раз я была госпитализирована в двадцатишестилетнем возрасте, но тогда я уже была на верном пути к полному выздоровлению, хотя, возможно, кроме меня самой, никому из большинства окружающих это и не было еще очевидно.

Я отнюдь не считаю, будто моя история — это не только моя история. Она вовсе не обязательно справедлива для всех остальных. Однако это все же не та история, которая обычно преподносится всем, кому поставлен диагноз шизофрении, и потому мне показалось важным поделиться ею с другими. Когда я была больна, мне предлагали только одну историю. Мне говорили, что я больна, что эта болезнь — врожденная, что она останется при мне на всю жизнь, и поэтому единственное, что я могу сделать — это научиться с ней жить. Такая история мне не понравилась. Такая история не придавала мне ни мужества, ни сил, ни надежды, тогда как мне больше всего были нужны как раз мужество, сила и надежда. От этой истории мне лучше не становилось. К тому же в моем случае эта история не отражала действительности. Однако это была единственная история, которую мне предложили.

Выздоровев, я выучилась на психолога. Благодаря полученному образованию я поняла, что, даже если не говорить о моей частной истории, есть множество других историй, которые можно предложить людям с диагнозом «шизофрения», и людям, которые живут и работают рядом с таким больными. Поэтому я прибавлю к этим историям немного своих. Эти истории не всем подойдут. Жизнь очень велика и сложна, для нее нельзя найти единого решения. Легко найти решение математического примера, действительность же не поддается расчету. Поэтому ни одна из моих историй не содержит единственной, великой, общезначимой истины. Но все истории — правдивы.

Истории про помрачение

Туман и драконы, железо и кровь

Начиналось все постепенно и тихо, почти незаметно. Как будто в ясный солнечный день медленно наползала туманная дымка. Сначала солнце заслоняет прозрачная пелена тумана, она понемногу сгущается, но солнце еще продолжает светить, и только когда солнце скрылось, в воздухе повеяло холодом, а птицы перестали петь, ты неожиданно замечаешь, что происходит вокруг. Но тут оказывается, что все окутано туманом, солнце исчезло, и все ориентиры на глазах исчезают из вида. Ты понимаешь, что уже не успеешь найти дорогу домой, потому что всюду стоит густой туман, в котором не видно ни зги. И тут тобой овладевает страх. Потому что ты не можешь понять, что произошло и почему так случилось, и как долго это продлится, но видишь, что ты осталась одна, что ты заблудилась и боишься, что уже никогда не найдешь дороги домой.

Я не знаю ни когда, ни как это началось, но помню, что страх появился у меня, когда я училась в средней школе. Страшного было еще не так уж и много, и страх был не слишком велик, но я уже почувствовала что-то неладное. Я всегда была тихой, воспитанной, старательной девочкой, ни с кем особенно не водилась, любила в одиночестве помечтать. У меня было несколько подружек. С одной девочкой, моей лучшей подругой, мы были очень близки, но большой компании у меня никогда не было. В младших классах дети меня невзлюбили и не принимали в свою компанию. Неприязнь классных товарищей не переходила в грубые выходки, она проявлялась тихо, в тех повседневных мелочах, которые незаметно убивают твою веру в себя: с тобой просто никто не дружит, никто не приглашает разделить общее веселье, тебя всегда оставляют одну, словно так и надо.

В средних классах мне отчасти тоже пришлось испытать нечто в этом роде. То у меня вдруг в волосах оказывалась жевательная резинка, то компания школьников уходила, стоило мне только войти в помещение, другие отодвигались от меня или громко смеялись надо мной. Коллективные задания, которые нужно было выполнять, работая в группе, были для меня кошмаром, и переменки я часто простаивала в одиночестве. Это началось давно и продолжалось долгое время, но постепенно я начала замечать, что все чаще остаюсь одна и что мое внешнее одиночество начинает проникать мне в душу. Что-то такое случилось в моей жизни, после чего мое одиночество изменилось: теперь я была одинока не только потому, что не с кем было общаться, а потому что общению мешал поднявшийся туман, и одиночество стало частью меня самой.

В школе я продолжала получать хорошие отметки. Я встречалась с лучшей подружкой, ходила в кино, подрабатывала бэби-ситтером[1], рисовала, занималась живописью и слушала музыку. Я улыбалась, строила планы на будущее. Но при этом я стала чаще гулять по вечерам, долго бродила, погруженная в мысли обо всем и ни о чем, иногда уходя далеко от дома, и порой почти начисто забывала, где же в это время бродила. Я часто думала о смерти, в разгар лета залезала на гору с трамплином и воображала себе, как бы я полетела с вершины и приземлилась бы в другом месте, где-нибудь там, откуда уже не возвращаются обратно. Кажется, чуть ли не в каждом сочинении, которое приходилось писать в средней школе, за исключением разве что конкретных фактографических заданий, я кого-нибудь убивала. Впрочем, даже задания на конкретную тему получались у меня очень мрачными. Я стала еще молчаливее и много слушала музыку. Я много читала, зачастую очень тоскливые и тяжелые книги, наверное, слишком тяжелые для четырнадцатилетней девочки. «Лужайка для отбеливания холстов» и «Птицы» Терье Весоса[2], Кафка и Достоевский. Я стала страшно взрослой и страшно ребячливой, и сама не могла понять, кто же я на самом деле. В девятом классе я попросила себе в подарок на рождество учебник латинского языка и пупса. Мои мысли все больше и больше запутывались, я увлеклась писанием дневника и много копалась в себе.

Взятые по отдельности, все эти особенности не представляют собой ничего такого уж необычного. Я переживала подростковый возраст, а тинейджеры, как правило, отличаются перепадами настроения. Они мучаются оттого, что отчасти остаются детьми, отчасти уже стали взрослыми, так что самокопание и резкие перепады настроения для них вообще нормальное явление, которое не должно быть поводом для тревоги. Как мне видится уже задним числом, самым отчетливым тревожным сигналом у меня был распад ощущения идентичности, уверенности в том, что я — это я.

Я все больше теряла ощущение своего реального существования, я уже не могла сказать, существую ли я на самом деле или я — выдуманный кем-то персонаж из книги. Я уже не могла с уверенностью сказать, кто управляет моими мыслями и поступками, сама ли я это делаю или кто-то другой. А вдруг это какой-то «автор»? Я потеряла уверенность в том, есть ли я на самом деле, потому что вокруг осталась только страшная серая пустота. В своем дневнике я стала заменять слово «я» на «она», а скоро и мысленно стала думать о себе в третьем лице: «Она перешла через дорогу, направляясь в школу. Ей было страшно тоскливо, и она подумала, что, наверное, скоро умрет». А где-то там, в глубине, у меня засел вопрос, кто же эта самая «она» — я это или уже не я, и ответом было, что так не может быть, потому что «она» такая печальная, а я… я вообще никакая. Серая и только.

Примерно в это время я поняла, что мне нужна помощь. Я ужасно долго боялась, но однажды, оставшись в классе одна с заданием по норвежскому языку, набралась храбрости и спустилась в кабинет медсестры. Она была ласковая и приветливая, но я почувствовала, что у меня не получается объяснить ей, в чем дело. Сестра спросила, хорошо ли я питаюсь, а с этим у меня все было в порядке. Она спросила, не боюсь ли я потолстеть и не боюсь ли ездить в автобусе, но такими страхами я не страдала. Меня пугали другие мысли: существую ли я на самом деле и принадлежат ли мне мои мысли, а об этом она меня не спросила. Я сказала ей, что все вокруг кажется мне серым и что мне не хочется жить. Тогда она направила меня к школьному психологу.

Мне было страшно и стыдно, и ни с кем не хотелось об этом говорить. Встреча была назначена в зимние каникулы, и школа, к счастью, была закрыта.

Я сказала дома, что иду погулять, а сама спряталась на кладбище около школы, поджидая, когда придет психолог. Хотя я и боялась, но действительно собиралась с ним поговорить, так как понимала, что блуждаю в тумане и мне нужна чья-то помощь. Но я не знала, как о ней попросить и как объяснить, что со мной происходит, потому что туман к этому времени настолько сгустился, что мне стало трудно общаться с людьми. Я сказала психологу, что у меня в голове все путается, а он ответил, что так бывает у всех подростков. Я сказала, что у меня такое чувство, как будто кто-то другой управляет моими мыслями и поступками, на что в ответ он нарисовал мне фрейдистские круги, означающие «я», «оно» и «сверх-я».

Я ничего в них не поняла, но зато ясно почувствовала: он тоже не понял, что я пытаюсь ему объяснить. Следующая встреча с психологом совпала по времени с экзаменом. Я сбегала в кабинет медсестры и сказала ей, что мне некогда пойти на прием и к тому же это теперь уже не нужно, потому что я чувствую себя гораздо лучше. Это была откровенная ложь, но туман уже настолько сгустился, что мне становилось все труднее разумно рассуждать и еще труднее выражать эти мысли, так что легче было солгать. Я знала, что ни за что не сумею описать, что со мной происходит на самом деле. Поэтому я сказала, что все у меня хорошо, и решила выкручиваться сама, как сумею.

Как ни странно, с учебой все по-прежнему было хорошо. В моих трагических сочинениях все было написано правильно, и с точными науками все обстояло благополучно. Даты, соцветия, войны и химические формулы прочно хранились у меня в памяти. Это были простые и устойчивые вехи в мире нарастающего хаоса, так что с ними у меня не возникало проблем. Бесчувственные и неизменные, они оставались такими, как есть, не поддаваясь влиянию моего хаоса, их нужно было только вызубрить и дело с концом. Я ходила на прогулки, присматривала за детьми, учила уроки и сдавала экзамены, и никто не подозревал, что я блуждаю в непроходимых дебрях и с каждым днем все дальше удаляюсь от дома. Между тем так оно и было.

И вот я перешла в старшие классы. Поначалу все шло хорошо. Я попала в хороший класс, кого-то из одноклассников я знала уже раньше, но большинство было новенькими, и я обнаружила, что люди бывают приветливыми, что я могу приобрести новых друзей, и что с ними мне может быть хорошо и весело. Я устроилась подрабатывать после школьных занятий продавщицей шоколада в одном кинотеатре в центре города. И хотя ездить было далековато, работа мне нравилась, и отношения с коллегами складывались прекрасно. Все у меня складывалось хорошо. Очень хорошо. Слишком хорошо. Потому что мир выглядел не таким, как прежде, и не таким, каким я ожидала его увидеть, а когда все стало так хорошо, я с удвоенной остротой почувствовала, как плохо и как одиноко мне было до сих пор.

В душе по-прежнему жила тоска, и всякий раз, как я улыбалась вместе со всеми, тоска просыпалась, напоминая мне, что жизнь совсем не так легка и радостна, не так добра, как кажется, что в действительности она полна страдания, одиночества и тоски. И тогда мне становилось еще более одиноко, чем прежде. Кроме того, привыкнув к постоянной травле, мне было непривычно и трудно перестраиваться на доброжелательное отношение окружающих. Допустив мысль о том, что люди доброжелательны, что доброжелательное отношение вообще не представляет собой чего-то исключительного, мне пришлось бы впустить в душу горькие переживания, связанные с прошлым опытом. Этого я испугалась. И серый туман сгустился еще больше. Я все яснее видела, что роль тихой, доброй и прилежной девочки мне не удается. Мне хотелось бежать от себя, и я начала рисовать ярких, огненно-красных огнедышащих драконов. Это были драконы, пышущие энергией и жизненной силой, то есть у них было все то, чего не было у меня. Я же была сплошь серой.

Еще во время моей учебы в средней школе с моими чувственными восприятиями начали происходить изменения. Это изменения происходили тоже постепенно и как бы украдкой, поначалу я сама ничего не замечала, хотя порой, особенно, при сильной усталости, мне казалось, что звуки становятся какими-то необычными. Они становились то слишком громкими, то слишком тихими, или просто какими-то странными. Теперь с этим становилось все хуже. Обыкновенно ведь звуки подчиняются определенному порядку: одни бывают громкими, другие тихими, одни из них бывают более важными, другие менее важными, а тут многие из этих правил стали размытыми. Случалось так, что, идя по улице и разговаривая с кем-то, я вдруг замечала, что не могу разобрать, что мне говорят, потому что звук моих шагов по асфальту заглушает слова моего собеседника. Звон в ушах иногда превращался в такой громкий и грозный шум, что отзывался настоящей физической болью, а иногда я не могла с уверенностью понять, что же я слышу — простой звон в ушах или чьи-то слова.

Бывало, напротив, и так, что в речи учителя я переставала различать слова, и она превращалась в бессмысленный шум, похожий на звук работающей пилы или завывание ветра. Начало изменяться и мое «я», контраст между светом и тенью то становился резче, то вдруг все сливалось в серые сумерки. Идя по улице, я вдруг видела, как дома вокруг начинали угрожающе расти, становясь огромными, иногда же мне казалось, что они с грохотом надвигаются на меня. У меня сместилось нормальное восприятие перспективы и пространственных отношений, так что я жила, словно попав в мир сюрреалистических картин Пикассо или Сальвадора Дали. Это было очень мучительно и страшно. Однажды по дороге на работу я полчаса простояла у перехода, не решаясь перейти через дорогу. Я не могла правильно оценить, на каком расстоянии от меня находятся машины, а край тротуара казался мне обрывом в глубокую пропасть, шагнув в которую, я разобьюсь насмерть.

Страх и отчаяние становились все сильнее, и, в конце концов, мне не осталось другого выхода, как идти вперед. Я кое-как перебралась через дорогу, а на работе сказала, что опоздал мой автобус. Раньше я никогда не опаздывала, так что все обошлось хорошо, но мне было гадко на душе оттого, что я соврала. Однако что еще я могла сказать? Объяснить, что я боялась разбиться насмерть, упав с тротуара на мостовую? Невозможно! Кто бы поверил в такую чушь! Но хотя окружающий мир превратился в хаос, какая-то часть меня все же замечала происходящее и понимала, что со мной творится что-то неладное. На каком-то уровне я по-прежнему понимала, что высота бордюра составляет 15–20 сантиметров, а не метров, и что, ступив с него на мостовую, нельзя убиться; однако глаза видели это иначе, и, хотя какая-то часть меня говорила одно, другая часть говорила совсем другое, а разобраться, что к чему, и привести свои мысли в порядок становилось все трудней и трудней.

Я продолжала вести дневник и писать о себе в третьем лице — «она». Это приводило меня в смятение.

Если «она» — это я, то кто же тогда о «ней» пишет? Разве «она» — это «я»? Но если «она» — это «я», то кто же тогда рассказывает про этих «я» и «она»? Хаос нарастал, и я запутывалась в нем все больше и больше. В один прекрасный вечер у меня окончательно опустились руки, и я заменила все «она» на неизвестную величину X. У меня было чувство, что я больше не существую, что не осталось ничего, кроме хаоса, и я уже ничего не знала — ни кто я такая, ни что собой представляю, и существую ли я вообще. Меня больше не было, я перестала существовать как личность со своей идентичностью, у которой есть определенные границы, начало и конец. Я растворилась в хаосе, превратившись в сгусток тумана, плотного, как вата, в нечто неопределенное и бесформенное.

Но я продолжала оставаться собой. Я вижу это, перечитывая дневниковые записи, сделанные в ту ночь, когда я ощутила полный распад своей идентичности и окончательную победу психоза. Ибо ощутив угрозу погружения в хаос и с отчаянием осознав, что больше не могу ему сопротивляться, я записала в дневнике буквально следующее: «X больше не может ничего поделать. X не имеет ни малейшего понятия о том, что X представляет собой, X больше не в силах об этом думать. X думает, что X пойдет в спальню, чтобы уложить Y (объектный падеж) спать». И хотя я отлично помню то чувство отчаяния и одиночества от сознания, что я осталась совсем, совсем одна, что у меня не осталось ничего, даже прочного «я», я все же невольно улыбаюсь. Ведь здесь совершенно ясно видно, что на самом деле я по-прежнему была здесь и никуда не делась, что моя идентичность была все такой же прочной, несмотря на то, что ее ощущение было подорвано. Ведь меня волнуют вопросы языка и грамматики, а это составляет часть того сложного сочетания элементов, из которых складывается моя идентичность, делая меня мною. Таким образом, очевидно, что я и тогда продолжала существовать. Только тогда я этого не сознавала.

Мир стал сплошь серым, в чувственных восприятиях царила путаница, и я не знала, как мне быть с конфликтом между «хорошей ученицей» и «живой жизнью». Моя роль была для меня настолько тесна, что вся душа была от этого в ссадинах, но я не знала, что с этим поделать. Я рисовала драконов. Это были рисунки золотистых существ, летящих по ночному небу, и серии из отдельных картин, складывавшиеся в единое целое. Одна из этих серий начинается с картинки, изображающей ледяную принцессу в лилово-голубом платье, которая идет по мрачному зимнему лесу с голыми, мертвыми деревьями. Лес полон диких существ: волков, змей, чертенят, но никто из них не глядит на принцессу, каждый из них идет своей дорогой. Принцесса совсем, совсем одна. На следующей картинке принцессу проглотил большой, золотой, огнедышащий дракон, вид у него вполне добродушный, хотя он в этот момент и пожирает принцессу.

На следующей картинке мы видим, как дракон высиживает большое белое яйцо, а на четвертой картине яйцо треснуло, и из него выходит огненно-красная принцесса. Оба персонажа, принцесса и дракон, радостно улыбаются. На последней картинке огненная принцесса снова идет через зимний лес. Лес все такой же мрачный и холодный, и так же полон опасных диких зверей. Но принцесса теперь стала чужой для такого окружения, и звери это заметили. На этой картинке все они поворачиваются к принцессе и нападают на нее. На ней уже нет ледяной защиты, она стала живой и ранимой, поэтому ей угрожает большая опасность, ее могут сожрать. И тем не менее я записала в своем дневнике: «Чего бы мне это ни стоило, я не хочу умереть, пока не перепробую все краски из моего набора, я не желаю прожить пастельную жизнь». И ведь я написала это, несмотря на то, что сама, еще не догадываясь ни о чем, что было мне уготовано, изобразила в своих рисунках до ужаса точную картину того, что ожидало меня впереди.

В другой серии рисунков принцессу хочет пожрать стая серых мохнатых тварей без тела, но с огромной пастью. Спасаясь от них, принцесса снова дает себя проглотить дракону. На этот раз на картинке не появилось яйцо, но дракон лежит на лужайке и плачет. Слезы собираются в ручей, а на берегу ручья вырастает цветок. Бутон лопнул, из него выходит принцесса, она поет.

Сознание мое было совершенно помраченным, рассудком я ничего не понимала и не могла объяснить, что со мной происходит, потому что сама не знала этого. Я помню, как это было, и что это было действительно так. Но рисунки с аккуратно проставленными датами, от первого до последнего, рассказывают всю историю. Они свидетельствуют: не осознавая ничего рассудком, я в то же время все понимала.

Кроме рисунков, я и в других сферах старалась избыть в жизни то, чего не могла выразить словами. Моя роль была мне не по плечу, но вместо того, чтобы отбросить ее, я стала сверхстарательной. После уроков я стала каждый день ходить на работу, но при этом старалась, чтобы отметки в школе у меня не ухудшились, а даже улучшились. Вечером, придя с работы, я учила уроки, засиживаясь над ними за полночь. Поспав несколько часов, я вставала до зари, снова учила уроки или выполняла работу по дому, делая все потихоньку, чтобы никто не услышал, затем шла в школу, потом снова на работу и снова за уроки. У меня не оставалось времени на друзей или развлечения, и пускай это глупо, однако так мне было спокойнее, потому что некогда было горевать о долгих годах, прожитых в одиночестве. Таким образом, все шло, как всегда, плохо, и в этом не было ничего веселого, но, по крайней мере, мне так было привычно.

Я стала меньше спать, и начала меньше есть, не потому, что хотела похудеть — я хотела крепко держать себя в руках, чтобы не потерять контроля над хаосом. И тут появился Капитан. В первый раз это произошло, когда я писала дневник. Я принялась за него усталая, и внезапно обнаружила, что предложения заканчиваются у меня не так, как я задумывала. Я испугалась и написала: «Кто заканчивает за меня предложения?». А он ответил: «Это я». С этого у нас началось, и так и пошло. От записи в дневнике до мыслей — недолгий путь, а от мыслей недалеко и до голосов. По крайней мере, так это было у меня. Путаница с восприятиями у меня началась давно, они были у меня искаженными, так что, по сути дела, требовался лишь маленький шажок, чтобы начать слышать голоса.

Вообще-то я и раньше их уже слышала, хотя и не могла с уверенностью сказать, что это было, но тогда голоса были неясными, они слышались как бормотание, как далекое жужжание, что-то похожее на разговор, но я не различала в нем слов и не могла сказать, чей это был голос. Теперь же не оставалось никаких сомнений. Со мной говорил Капитан, причем говорил он очень отчетливо. Его слов нельзя было не понять. Капитан есть капитан. Капитаны отдают приказы. Но он бывал и добрым, по крайней мере, вначале. Он говорил со мной ласково, обещал, что будет меня оберегать, что я могу не обращать ни на кого внимания, потому что он сам за мной присмотрит. Он говорил, что никто не знает меня так хорошо, как он, и в доказательство рассказывал мои сны и желания, что было ему, конечно, очень легко, так как он был не кто иной, как я сама. Он сказал, что не надо больше думать о том, нравлюсь ли я другим людям и хотят ли они дружить со мной или нет, и что мне незачем больше ломать себе голову над тем, чего я хочу и какой мне надо быть. Все это он возьмет на себя. И он пообещал, что никогда меня не покинет. Я должна только верить в него и делать все, как он скажет. Я так и поступила. Это оказалось совсем нетрудно, во всяком случае, поначалу. «Тебе бы надо побольше поработать над этим заданием», — говорил Капитан. И я переписывала задание еще раз. «Пока это еще не очень хорошо», — говорил Капитан. — «Поверь мне, это нехорошо. Перепиши еще раз!»

Я верила ему. И я переписывала задание еще раз, отыскивала в справочнике новые факты и исправляла план сочинения. «Нехорошо, — говорил Капитан. — Ты, видно, совсем дурочка. Но тебе повезло, что у тебя есть я и что я тебе помогаю. Перепиши задание еще раз, только теперь уж как следует!» Но у меня больше не было сил, я совсем замучилась, а времени уже было четыре утра, и ведь задание было совсем простое, и я его уже трижды переделывала, и над ним совершенно незачем было столько работать. «Ты не только глупа, но еще и ленива!» — говорил Капитан. И после этих слов он ударил меня по лицу, сильно и не один раз, чтобы научить меня, как надо себя вести, и чтобы я не опустилась окончательно. Притом я ведь видела, что удары мне наносит моя же собственная рука, однако в моем восприятии ею управляла не я. Это звучит странно, но тогда прошло уже много времени с тех пор, как у меня появилась неуверенность в том, кто же на самом деле управляет моими мыслями и действиями, и я вообще уже не знала, существую ли я вообще, поэтому следующим шагом на этом пути стала для меня утрата контроля над собственными руками, и шаг этот был, в сущности, совсем невелик.

Все во мне было к этому уже готово, так что когда Капитан меня побил, я восприняла это именно как побои от Капитана. Я испугалась и не могла ему воспротивиться. Он бил меня больно, и громко орал у меня в голове, он орал на меня все громче и громче. Потом он немного утих, я утерла слезы и еще раз переписала задание. Разумеется, я выполнила его опять нехорошо, но переделывать было уже некогда, потому что настало утро, и пора было идти в школу. Капитан отправился туда вместе со мной и вел себя достаточно дружелюбно, чтобы я могла почувствовать к нему благодарность за хорошее отношение, за то, что он согласен присматривать, чтобы я не наделала каких-нибудь глупостей.

С этого дня он часто стал меня наказывать и бил всякий раз, как я делала что-то не так, а ему часто не нравилось, как я что-то делаю. Я ничего не успевала, и вообще была ленивой дурой. Когда на работе в киоске кинотеатра я не могла быстро сосчитать сдачу, он уводил меня в туалет и там бил по лицу, несколько раз. Он бил меня, когда я забывала учебник или кое-как выполняла домашнее задание. Он заставлял меня брать в дорогу палку или хворостину и бить себя по ляжкам, если я слишком неторопливо шла или ехала на велосипеде. Для меня это было мучение, не только из-за того, что больно, но и от стыда. Оплеухи я получала, только когда мы бывали наедине или когда он устраивал так, что мы оставались одни, зато палкой мне доставалось, когда я шла или ехала на велосипеде по улице, у всех на виду. Кроме того, от палки, в отличие от пощечин, на теле оставались следы. Объяснить, откуда взялись синяки, было нелегко. Я прекрасно знала, что сама себя побила, но у меня не было такого ощущения, что это зависело от меня самой. Моими руками меня избивал Капитан, я понимала и ощущала, как это происходит, но не могла объяснить, ибо для этой реальности у меня не было слов. Поэтому я старалась как можно меньше говорить.

Капитан считал меня страшно ленивой. Он считал, что я слишком много сплю и слишком много ем. Затем он выставил мне новые требования. Достаточно спать двадцать пять часов в неделю, сказал Капитан. В дальнейшем он уменьшил эти часы до двадцати. Если я не слушалась, он дрался и ругал меня. Также он решил, что есть я могу один раз в день. Этого для меня более чем достаточно. Потом объявил, что и этого слишком много, и снизил мой рацион питания до трех раз в неделю. Я попробовала провести ревизию и выяснить, в какие дни мне особенно нужно поесть. Однако временами он обращался со мной ласково, и я продолжала доверять ему во всем, потому что он говорил, что делает все ради моего же блага.

Теперь я уже почти постоянно слышала его голос, а временами в ушах у меня звучали и другие голоса, не такие отчетливые, как у него, но все же более отчетливые, чем те, что я слышала раньше. Капитан с самого начала всегда говорил «мы», и я поняла, что их было несколько человек, среди которых он был главный. Капитан дал мне тайное имя, которое должны были знать только они, и сказал, что это имя делает меня частью их круга. Он рассказывал мне про страну, где растут железные леса и деревья покрыты красной, как кровь, листвой. Кровь и железо. Воплощение силы. Как раз то, о чем я мечтала. Но для того, чтобы попасть туда, мне сперва нужно доказать, что я этого достойна, что я не какая-то жалкая рохля. И с этим я не могла не согласиться. Я сама была не уверена, что достойна оказаться в этой стране. Вернее, была уверена в том, что отнюдь не достойна. Поэтому я была рада, что Капитан готов мне помочь, пускай даже для этого мне приходится терпеть боль от его побоев.

Однажды в ноябре, возвращаясь из школы и уныло волоча тяжелый ранец, я увидела в сумерках стоящую перед домом возле почтовых ящиков женщину. Ее темные волосы были собраны узлом на темени, одета она была в простое, мягко струящееся платье из однотонной белой и однотонной синей материи. И то, и другое сразу. Она была прекрасна, и она улыбалась. Я была рада, что кто-то мне улыбнулся, и тоже улыбнулась в ответ. Позади был паршивый день в школе с коллективной работой и коллективным обсуждением, а делать что-то коллективно, вместе с другими учащимися, было для меня труднее всего, ведь я все время должна была помнить о том, что главное для меня — это работать вместе с Капитаном. Поэтому коллективная работа шла плохо, Капитан злился, и я дошла до полного изнеможения. Мне просто необходимо было, чтобы кто-то посмотрел на меня с улыбкой, и я обрадовалась, когда женщина мне улыбнулась, обрадовалась еще и потому, что улыбнулась мне именно она. Я никогда не видала ее прежде, но сразу узнала ее. Она была Одиночество, и она была прекрасна. Кому нужны какие-то там коллективы, когда Одиночество так прекрасно? С тех пор я часто стала ее видеть. Она мало говорила, зато она улыбалась такой прекрасной и немного печальной улыбкой! Порой она танцевала для меня в этом очаровательном платье, одновременно белом и синем.

Вскоре я начала видеть и Капитана. Он появлялся не всякий раз, как я его слышала, и был виден не так отчетливо, но я все же могла различить, как он выглядит. Это оказалось не так, чтобы уж очень страшно. Ведь я уже давно слышала его голос, так что переход к его появлению был не слишком пугающим. Примерно в это же время в коридорах школы появились и волки. Волки и крокодилы. Они меня напугали, потому что вид у них был очень злобный и потому что никто, кроме меня, их не видел. Мне очень хотелось убежать от всей этой гадости, но я все еще не заслужила права быть допущенной в страну красных лесов. Я все чаще подумывала о том, не лучше ли мне умереть, ведь это было бы хоть каким-то выходом из того, что меня окружало. И мне действительно необходимо было найти какой-то выход.

Разумеется, мама не видела волков и не слышала Капитана. Но она замечала, что я все меньше ем и ни за что не соглашаюсь съесть еще немного, как бы она меня ни уговаривала. Она видела, какая я бледная и измученная, как я похудела, и хотя она не могла знать, как мало я сплю, она понимала, что я не высыпаюсь. Она договорилась с врачом и послала меня на прием, а я, хотя и чувствовала себя в дурацком положении, в душе сознавала, что мне требуется помощь. Главное, я не находила слов, чтобы описать, что со мной происходит. Несколько раз я побывала на беседах с врачом. Я не сумела толком ему объяснить, что я переживаю и каким стал для меня окружающий мир, но эти беседы мне понравились. Доктор показался мне дружелюбным. Несмотря на это, я перепугалась, когда он сказал, что хочет направить меня к специалисту по детской и юношеской психиатрии. Я сказала, что уже разговаривала со школьным психологом и мне это не помогло, но он ответил, что это разные вещи, здесь более тонкий случай. Я еще больше перепугалась, так как совсем не ощущала себя такой уж тонкой, а только маленькой, перепуганной дурочкой.

Он дал мне направление, я отправилась на прием, и все прошло хорошо. Женщина-психотерапевт мне понравилась, и это было очень удачно, потому что тут мой мир стал катастрофически рушиться. Довольно долго мне благополучно удавалось скрывать свое состояние, но тут тонкая скорлупка лопнула, и обнаружилось, что мой мир превратился в один сплошной хаос, в котором разрушились все связи. Я отчаянно стремилась в сторону огня и крови, туда, где живут драконы, сама же пребывала в густом тумане, который становился все плотней и плотней. В результате я стала расцарапывать свою кожу, чтобы почувствовать себя живой, чтобы доказать, что у меня в жилах еще течет живая кровь.

Я все больше замыкалась в общении с Капитаном и его компанией, а мои пять чувств становились все ненадежнее, так что я стала убегать в женский туалет, чтобы сражаться с Капитаном и волками. Я лупила себя по лицу, кусала пальцы и билась головой об стенку, чтобы заставить голоса замолчать. Я старалась выбирать самую отдаленную уборную, куда редко кто-нибудь заходил, но через какое-то время все же попалась, и все узнали о моих проделках. Прилежная ученица вдруг помешалась, но помешательство не исказило мое восприятие настолько, чтобы я не могла заметить, что вместо одобрения обращенные на меня взгляды учителей стали выражать сочувствие. К рождеству мои оценки были одними из лучших во всем классе. К лету я получила прочерки по всем дисциплинам.

Тем не менее осенью я продолжила обучение, хотя за лето мне стало только хуже. Я часто пропускала уроки, да и сидя в классе, можно сказать, отсутствовала, и в результате перестала быть успевающей ученицей. Как-то в теплый августовский вечер я отправилась в дальнюю прогулку на велосипеде. Я побывала на кладбище, поговорила там с папой, объездила еще другие кладбища. Затем поехала домой. Несмотря на летнюю теплынь, на мне был розовый хлопчатобумажный джемпер и голубые джинсы. Пастельные тона. Совсем неброские. Я вошла в гостиную, где сидела мама, и сказала, что я готова, я отправляюсь в лес. «Видишь, я надела красное платье?» — сказала я маме. Мама этого не увидела. Она видела на мне розовый джемпер и голубые джинсы. «Да нет же! — сказала я, усаживаясь на подоконник. — Вот я надела красное платье, теперь я готова, а скоро они за мной придут и заберут с собой». Мама, конечно, перепугалась, она позвонила моему психотерапевту, и та пришла к нам домой. Ее приход меня порадовал, но я не почувствовала никакого желания поговорить. «С этим покончено, — сказала я ей. — Спасибо за помощь, но я теперь ухожу в лес. Скоро за мной придут».

И за мной пришли. Вскоре явилась полиция и врачи, и увезли меня в закрытое отделение. Правда, они немножко опоздали. Я уже скрылась в лесу. Я очутилась в густой чащобе, и потребовалось много лет, прежде чем я смогла из нее выбраться.

Одиночество в сине-белом платье

Одиночество было стройной темноволосой женщиной в длинном платье однотонно белого и однотонно темно-синего цвета. И то, и другое сразу. Мне так и не удалось это нарисовать или толково объяснить словами. Скорее всего, это можно сравнить с тенью на стене. Ты одновременно видишь и белизну стены, и сизую тень на ней, то есть и то и другое вместе. Образ Одиночества часто наведывался ко мне, для меня эта женщина была так же реальна, как Капитан. Сейчас, много лет спустя, когда ко мне вернулся дар слова, я могу сказать, что образ этот совсем неплох, он хорошо описывает переживания странноватого, мечтательного, независимого и одинокого подростка. В нем присутствует девическая чистота и белизна, и хмурая тоска прогульщицы, сбежавшей с уроков. И то, и другое одинаково полной мерой, и то, и другое сразу.

Мне кажется, я поняла, откуда она взялась. Тогда я этого не понимала, но, припоминая сейчас ее вид, я узнаю, кто она такая. Она похожа на одну из моих балетных учительниц. Когда я была еще маленькой, я несколько лет занималась классическим балетом. Я так и не достигла в этом больших высот, но очень любила танцевать, и к наступающему рождеству и своему дню рождения всегда просила себе в подарок уроки балета. Как правило, я ходила на занятия три раза в неделю. Первой моей преподавательницей балета была Мария. Она была миниатюрной и изящной, как трясогузочка, ее темные волосы были стянуты узлом на затылке. Она была скромная, худенькая, стройненькая брюнетка, приветливая с детьми, но в ее маленьком тельце чувствовалась скрытая сила.

Она всегда ходила в темно-синей балетной юбочке поверх темно-синего трико; ее невозможно было себе представить иначе, как в балетном зале или на сцене. Она была танцовщицей, и в детстве казалась мне воплощением сказки, я хотела стать такой же, как она. Когда в школе прибавились новые предметы, у меня не всегда хватало времени посещать балетный класс, который вела Мария, и некоторые вечера я проводила в классе другой преподавательницы. Ее звали Матильдой, и это был настоящий сгусток энергии, которая била из нее ключом. Она была гораздо выше ростом, чем Мария, и тоже отличалась какой-то особенной элегантностью, хотя элегантность Марии была иная. Во время занятий Матильда часто улыбалась, и часто меняла балетные наряды ярких цветов и броского рисунка. На уроках Матильды звучала другая музыка, трудиться у нее тоже приходилось до упаду, и у нее мы тоже многому научились, только по-другому, чем у Марии.

Когда Матильда забеременела, она продолжала танцевать до самого конца беременности, только перестала демонстрировать нам прыжки, а потом очень скоро вернулась к нам, такая же бодрая и полная сил, и занималась с нами, поставив корзинку с младенцем рядом с проигрывателем. Мария представляла собой эфирную элегантность, Матильда была воплощением жизненной силы. Танец Марии был выдержан в традициях русской балетной школы, Матильда придерживалась английской традиции. Я посещала занятия балетом три раза в неделю, и, прозанимавшись долгое время, добилась некоторых успехов. Руководство школы сказало, что в следующем семестре я могу перейти к занятиям на пуантах, и посоветовало мне выбрать одно из направлений: русское или английское, чтобы дальше в нем специализироваться. Я давно мечтала надеть туфельки на пуантах, так что очень обрадовалась этой новости, но совершенно не представляла себе, как я решусь сделать выбор. Я сказала, что мне нужно подумать, прежде чем я сообщу о своем решении.

Последние занятия в балетной школе я проболела, а на рождественских каникулах я сказала маме, что балет отнимает у меня слишком много времени от школьных занятий, что я никогда не собиралась стать профессиональной танцовщицей, сейчас я уже большая и не могу больше так часто ходить на занятия балетом. И я бросила балет. Руководитель балетной школы, сам не зная того, затронул узел, в котором неразрешимо переплелись две самых главных для меня противоположности: послушная, старательная, скромная и эфирная девочка или энергичная, живая и яркая. По сути дела, речь шла не о том, чтобы выбрать того или другого учителя балета, а о том, чтобы решить, кем я хочу быть, с кем я хочу себя идентифицировать. И хотя мне очень хотелось выбрать Матильду, я ощутила бы это как предательство по отношению к Марии и самой себе, вдобавок я не знала, сумею ли я стать такой же яркой и брызжущей жизнью. Может быть, мое настоящее место — это мир Марии. И хотя эти мысли не были у меня тогда осознанными и отчетливо сформулированными, я не смогла разрубить этот узел противоречий.

Поэтому я решила не делать выбора. А несколько лет спустя, когда я вновь столкнулась с тем же конфликтом между тесными для меня ролями и выбором между горячей жаждой жизни и старательностью и послушанием, ко мне вернулась Мария. Депрессивная темная синева и ангельская белизна. И то, и другое сразу. Я видела ее, но не слышала, что она говорит. Как, впрочем, и все остальные.

Вообще, видела я много чего, у меня было много зрительных галлюцинаций, что далеко не всегда бывает при шизофрении. Не знаю, почему так сложилось у меня, но помню, что мне всегда было нетрудно представлять себе разные вещи. У меня хорошая зрительная память, и, решая какие-то практические проблемы обыденной жизни, я часто представляю себе это зрительно. При таких условиях, очевидно, вполне естественно, что зрение также выполняет для меня роль средства для выражения тех чувств и представлений, для которых у меня еще не было нужных слов. Ведь галлюцинации вовсе не привносятся откуда-то извне, они не являются чем-то таким, что не имеет отношения к личности данного человека.

Напротив, что бы мы об этом ни думали на самом деле (или в своем воображении), но галлюцинации и другие симптомы появляются во время болезни изнутри нашей личности, и создаются на основе наших интересов и жизненного опыта. Одно время я находилась в отделении для подростков, где было много мальчиков-тинейджеров. Там водились инопланетные существа, марсиане, средства наблюдения и шпионские интриги a la Джеймс Бонд. Это было в их духе. Я же видела множество всяких зверей: волков, змей, крыс, больших фантастических хищных птиц «вильвет»…. В этом нет ничего удивительного. Я никогда не могла бы выдумать инопланетное существо. А вот животные меня всегда интересовали, и хотя мои видения (как, например, полуметровые крысы или оранжевые и лиловые крокодилы), скорее всего, не отличались биологической точностью, но все же животный мир и его жизнь были мне более или менее хорошо знакомы, у меня было к нему какое-то свое отношение, а потому в этой области я могла проявить свои творческие способности. А это является необходимым условием для создания галлюцинации даже тогда, когда это происходит бессознательно и человек не отдает себе отчета в том, что является ее творцом. Ибо я действительно этого не сознавала.

Особенно меня изводили волки. Большие, мерзкие волки с желтыми глазами, кудлатой шерстью, вонючим дыханием и оскаленными зубами. Я видела их часто, они появились у меня еще в школе, прямо в классе, они встречались во всех отделениях, в которых я лежала, как в открытых, так и в закрытых, они попадались мне в автобусах и в торговых центрах. Волки были повсюду. Я жила в каком-то волчьем времени. Я видела их, слышала, как они рычат и щелкают зубами, иногда ощущала их запах. Это доводило меня до помешательства, потому что умом я понимала, что не может быть так, чтобы всюду были волки. Гимназия, где я училась после средней школы, располагалась в Лёрескоге, между автомобильными дорогами и торговыми центрами: какие там могли быть волки! Да и за дверьми больничных отделений (ведь я прекрасно знала, что там все крепко заперто на замок, все под запором, и что оттуда никакими силами невозможно выбраться) волки никоим образом не могли водиться! Но я все равно их видела. Так что же я могла об этом подумать? Иногда мы говорим: «Я не верю своим глазам». Однако же верим. Верим даже тогда, когда увиденное очень нас удивляет. Мы привыкли доверять своим глазам и своим ушам, и привыкли полагаться на то, что увиденное и услышанное соответствует действительности. Так что же прикажете делать человеку, когда он видит что-то такое, о чем в глубине души он знает: этого не может быть?

Мои знания о психологии были очень невелики, еще меньше я знала о нейропсихологии, психологии восприятий и нейропсихологических функциях, связанных с восприятием и истолкованием чувственных впечатлений. Я не знала, что зрительно представляя различные образы и ситуации, мы используем те же самые зрительные пути, которые служат нам для зрительного восприятия предметов внешнего мира. Мне было семнадцать лет, и я знала, что если человек видит то, чего нет, это значит, что он «сумасшедший». Мои знания о том, что такое сумасшествие, в основном были почерпнуты из американских фильмов и таких книг, как «Над кукушкиным гнездом» или «Не могу обещать тебе розовый сад».

Они убедили меня в том, что я не могу быть сумасшедшей. Да я и не чувствовала себя такой уж безумной. Я находилась в душевном расстройстве, я была напугана и несчастна, но я по-прежнему оставалась собой, и считала, что я не такая уж и дурочка. В результате единственный логический выход состоял в том, чтобы отбросить мысль о том, что я вижу вещи, которые не существуют на самом деле, и принять как данность, что волки реальны. Страшно реальны. Хотя где-то в потаенных глубинах я сама считала это немного странным, однако я никому не давала убедить себя в обратном, сколько бы мне это ни пытались доказывать. Нельзя сказать, чтобы я была не согласна с их доводами — с доводами я как раз соглашалась, но, признав их правоту, мне пришлось бы расплатиться за это слишком высокой ценой.

Была еще и другая причина, почему я не могла признать, что волки (и все остальное, что я видела и слышала) были «галлюцинациями», и этой причиной было мое чувство, что они имеют важное значение. После того, как все поняли, что я больна, и я некоторое время походила к психологу, а затем попала в больницу, все стали твердить мне, что я больна, и поэтому вижу такие вещи. Волки стали симптомом, чем-то нежелательным и неважным, вроде кашля или сыпи, чем-то таким, от чего нужно избавиться. Они стали недостатком, слабостью, результатом того, что в мозгу нарушились какие-то связи вследствие врожденного порока или полученной в детстве травмы, или того и другого вместе. Но это объяснение не соответствовало тому, что знала я. Хотя я не могла этого объяснить или как-то обосновать, но я знала, что мои волки — это вовсе не ошибка мозга. Также как все другое, что я видела или слышала. Они содержали в себе правильные и важные истины, выраженные корявым языком, примерно так, как это бывает во сне. Подобно снам, для них нужно было найти толкование, чтобы выяснить их истинный смысл. Но для того, чтобы их истолковать, сначала требовалось признать их истинность и реальность, пускай эта истина и была метафорической, а не буквальной.

Как-то во время моей долгой болезни я некоторое время находилась в открытом отделении психиатрической больницы. Тогда я уже начала поправляться, хотя сама этого еще не сознавала. Во время болезни я вынуждена была прервать учебу, и теперь решила возобновить занятия по предметам выбранного мной направления в школе для взрослых, и все шло довольно неплохо, пока я не взялась за английский. Английский мне не дается, и с ним у меня всегда было неважно. Я неплохо понимаю по-английски, но у меня всегда было ужасное произношение, а с орфографией дела обстоят и того хуже. Я попробовала немного и скоро бросила. Все отнеслись к этому спокойно. Ведь я была шизофреником, страдала галлюцинациями, помрачением сознания, иногда сама себе наносила увечья, поэтому никто не удивился, что я не смогла сдать выпускные экзамены. Но некоторые из пациентов моего отделения поддерживали меня.

Случайно в этом же отделении оказался брат моего английского преподавателя, и он на пару с одной милой девушкой, которая лежала там вместе с нами, все же убедил меня, чтобы я попробовала сдать экзамены. Но я никому об этом не сказала. Я не хотела ни у кого вызывать напрасных ожиданий. Я решила сделать так, чтобы никто об этом не знал и чтобы никто не задавал мне ненужных вопросов по поводу моих успехов. Поэтому я занималась у себя в комнате, не посещая лекций, и в один прекрасный день сказала, что хочу вечером покататься на велосипеде. В промежутке между курсами я съездила в школу, получила экзаменационные вопросы и жиро на оплату экзаменов, и никто, кроме учителей, об этом не узнал.

По пути в больницу на меня напали огромные крысы, длиной не менее полуметра, желтоглазые, злобные, с острыми зубами. Они бежали рядом с моим велосипедом, подскакивали на бегу и пытались цапнуть меня за ноги. Крысы были впереди, позади и повсюду. Я мчалась, что было духу, спасаясь от них. Я забыла про тормоза, про руль и свалилась в канаву, кое-как поднялась и вернулась на отделение в полном расстройстве сознания и перепуганная до смерти. Задыхаясь, я бормотала «Крысы, крысы! Сейчас они будут здесь и схватят меня!»

Очень легко, обратившись к диагностическим таблицам и книжкам по психологии, подобрать в них объяснение галлюцинаций, искаженных представлений и утраты связи с реальной действительностью. Но если немного подумать, то поймешь, что истинная реальность заключалась в том, что я только что через страх и противоречивые представления вновь подала заявку на участие в крысиных бегах. Ведь я уже участвовала в них раньше, участвовала в безнадежной борьбе за удачу, за успешность ради успешности и за то, чтобы получать хорошие отметки, не обязательно подразумевающие, что я от этого стану умнее. Я ненавидела эти бега тогда и ненавидела их теперь, не отдавая себе в этом ясного отчета и не умея выразить свое отношение в словах.

Однако, не находя нужных слов, я о нем тем не менее знала. Так что результат был лишь естественным следствием того, что я практически сделала в тот вечер, подав заявку на участие в крысиных бегах. Поэтому и не удивительно, что на обратном пути мне пришлось улепетывать от противных, страшных крыс, и это вовсе не означало, что я утратила контакт с окружающей действительностью, хотя я действительно не нашла контакта со словами. А это разные вещи. Когда я хорошенько об этом подумала и мне помогли над этим поработать, я отчетливо поняла, с чем это было связано, и разобраться, в чем дело, оказалось не так уж и трудно. Но для этого необходимо серьезно отнестись к подобному переживанию как к реальному и важному событию, над которым нужно работать, а не отмахиваться от него как от нежелательного симптома, который можно снять медикаментозными средствами.

Голоса я тоже слышала. Иногда в голове стояло хаотическое гудение и вой, как будто там включили на большую громкость приемник, который я никак не могла выключить, что бы я ни делала. Иногда я пробовала колотиться головой о стенку, чтобы таким образом заглушить этот гудящий, бухающий хаос. Временами это помогало, но не всегда. Порой я пробовала рвать на себе волосы или процарапать ногтями дырку в голове. Это никогда не помогало мне, и было, скорее всего, панической попыткой просверлить в голове дырку, чтобы ослабить внутри давление, грозившее ее разорвать. Такое у меня было ощущение. Иногда это было противное негромкое бормотание или голос, который отчетливо произносил какое-нибудь сообщение. Бывало, он говорил: «Ты умрешь». Или: «Разрежь себе запястье и очерти себя кровавым кругом, иначе все твои родные умрут». Это ставит тебя в очень трудное положение. Ну, что будешь делать, получив такое сообщение?

К тому времени я уже привыкла расцарапывать себя до крови или резать ножом. Приятного в этом ничего не было, и это было, конечно, больно, но не смертельно. Я знала, что смогу это сделать. Я не знала, правда ли то, что говорил голос, но все равно не хотела рисковать. Поэтому я делала то, что он мне велел. И не зря. Моя семья оставалась в живых, хотя, с другой стороны, у меня не было доказательства, что в противном случае они бы погибли. Это доказательство я могла бы получить, только если бы ослушалась приказа, но если я все же не зря себя резала, то экспериментировать было опасно, это могло стоить жизни всей моей семье. Я ни за что не согласилась бы пойти на такой риск и потому продолжала выполнять приказания. И с каждым разом, как я убеждалась в действенности такого поступка, отказаться от него в следующий раз становилось все труднее. В общем-то, мне бы и не хотелось убедиться в том, что я напрасно столько раз уже наносила себе такие сильные раны. Это было бы совсем уж глупо и обидно. Поэтому я продолжала все в том же духе.

Впоследствии я задумалась: почему же эти голоса приказывали мне делать такие вещи, почему от меня требовалось ранить себя, чтобы моя семья могла жить? На этот вопрос, вероятно, существуют разные ответы, и, наверняка, тут играла определенную роль моя низкая самооценка и то, что я чувствовала себя глупой и недостойной. Но важнее, как мне кажется, было то, что таким образом я получала возможность сделать что-то важное для дорогих мне людей. В это время я находилась в закрытом лечебном заведении, и превратилась из очень деятельного человека в пациентку, которая может только принимать то, что делают для нее другие. Раньше я училась в школе, имела платную работу, занималась чем-то в свободное время и помогала по дому теперь же я сидела в отделении, где на меня работали другие, за счет государства, которое оплачивало тех, кто смотрел и ухаживал за мной. Родные делали для меня, что могли: писали мне письма, навещали, разговаривали со мной по телефону, я же ничем не могла им за это отплатить.

Разумеется, их совсем не радовало, когда я наносила себе травмы, им было бы гораздо приятнее, если бы я этого не делала, но я получала удовольствие от искаженного представления о том, будто я могу предпринять какие-то активные действия, которые принесут пользу моим близким, и это придавало хоть какой-то смысл моей разрушенной жизни. И это позволяло мне вернуть себе контроль над выпавшим из-под моего контроля повседневным течением жизни, которое оказалось перевернутым с ног на голову. Я по-прежнему могла что-то давать другим. И я по-прежнему сохраняла возможность хотя бы в такой форме управлять собственной действительностью. Конечно, в то время, когда это происходило, я не понимала этого так, как сейчас. Ведь если бы я поняла или согласилась с тем, что мои представления носят искаженный характер, вместе с этим пропал бы тот эффект, который они давали мне, позволяя ощутить себя спасительницей моих близких.

Понимание пришло гораздо позднее, оно пришло в нужный момент и оказало благотворное действие. Тогда оно помогло мне заново прояснить для себя части моей истории таким образом, который позволил мне легче ее пережить, ослабив мой страх и презрение к самой себе. Ведь знать, что в некоторых случаях мои попытки наносить себе физический вред выражали бредовую и болезненную попытку взять под свой контроль неконтролируемую ситуацию и сделать что-то нужное для близких мне людей, это все же лучше, чем просто сказать себе: «Я сделала это, потому что я больна шизофренией». Такая мысль не слишком повышает самооценку.

Капитан продолжал преследовать меня своими требованиями. Он отдавал распоряжения, сколько я должна работать и насколько мне следует ограничивать себя в отношении сна и питания. Его правила становились все более суровыми, и в соответствии с изменившимися условиями к ним добавлялись все новые требования. Поначалу они в основном касались сна, еды и приготовления уроков. Он указывал мне на все допущенные мною ошибки и требовал, чтобы я все больше ограничивала себя в питании и сне. Он был со мной неотступно. В голове у меня все время стоял его крик, от которого никуда невозможно было укрыться, чтобы, подумав на свободе, понять всю нелепость его требований. Поэтому я просто выполняла его приказания, так как дошла до такого изнурения и до такого расстройства сознания, что я не могла уже ясно мыслить.

Впоследствии я поняла, что эти симптомы носят самовоспроизводящийся и усиливающийся характер. Работая так много и давая себе так мало отдыха и сна, я сама только усиливала риск возникновения галлюцинаций и уменьшала свою способность подойти к ним иначе, с более конструктивных позиций. Но, разумеется, я этого не знала. Я была замученным и запутавшимся подростком, которому отчаянно хочется, чтобы на него перестали орать. Я еще больше себя погоняла, и эта гонка безостановочно продолжалась: школа, уроки, работа по дому, приработок и снова уроки — нескончаемые обязанности с утра и до поздней ночи, все дальше, и дальше, и дальше. Порой я доходила до такого изнурения, что, казалось, сейчас упаду на месте. Однажды на уроке гимнастики я так обессилела, что не могла волочить ноги. Но остановиться было нельзя, это было совершенно исключено. Что бы тогда сказал Капитан! Но мысль о том, чтобы бежать дальше, была так невыносима, что я прибавила скорости в отчаянной попытке довести себя до такого состояния, когда я не выдержу и потеряю сознание, и уже с полным правом смогу дать себе отдых в беспамятстве. Но тело мое было молодо и полно сил, и в состоянии справиться с нагрузкой, поэтому я так и пробегала до конца урока, и крысиные бега все продолжались и продолжались.

По мере того, как болезнь развивалась, дошла до кризиса, после которого я попала в больницу и села на лекарства, развивался и Капитан. Его требования несколько изменились в соответствии с ситуацией, но всегда оставались такими же суровыми, так что важными темами по-прежнему были питание, сон, перфекционизм, наказания и словесные порицания.

В периоды с усиленной дозой лекарственных препаратов мои чувства притуплялись, и я становилась равнодушной к его требованиям, в это время они теряли для меня прежнее значение, и хотя он продолжал ко мне приставать, я не так этого боялась. Но после таких периодов наступали другие, когда его крики становились такими громкими, что их невозможно было не услышать, и тогда я опять продолжала делать то, что он мне велел. Это повторялось снова и снова, и тянулось годами.

Сейчас я способна об этом думать. Как же случилось, что до такого дошло? Почему я шла на поводу у этого голоса, почему не отказалась выполнять эти непомерные требования, почему я позволила кому-то так собою распоряжаться? Ответ на этот вопрос звучит жестоко и просто. Я не могла положить этому конец, потому что Капитан — это была я сама. Это была маленькая гражданская война, в которой я сама представляла обе сражающиеся стороны, а силы, которые я могла бы бросить на борьбу с Капитаном, уходили на то, чтобы представлять Капитана. Все эти непомерные требования, которые он выдвигал, при всей их дикости, на самом деле были моими же собственными требованиями, хотя они представали в замаскированном и искаженном виде; однако та маска, под которой они выступали, ясно выдавала их истинную сущность. Но прежде чем разглядеть эту суть, сперва нужно было набраться смелости, чтобы к ним присмотреться.

Когда я была маленькая, моя мама работала дневной няней с маленькими детьми. Один из детей, за которыми она ухаживала, был милый и развитой трехлетний мальчик, которого звали Эрик. Неразлучным другом Эрика был тряпичный песик Щен. Эрик не расставался с ним ни днем, ни ночью. Однажды родители Эрика рассказали маме, что накануне вечером они, уложив Эрика, услышали из его комнаты сердитый собачий лай. Потом все стихло, а через некоторое время Эрик спустился сверху и явился к родителям в гостиную без Щена. Родители немного удивились и спросили Эрика, что случилось. Эрик ответил, что он предлагал Щену вместе спуститься в гостиную, не обращая внимания на то, что уже пора спать. Щен же возражал, что так нельзя, потому что родители этого не разрешают. «Щен правильно сказал, — ответили родители Эрика. — Но что же было дальше?». «А я уложил Щена спать и спел ему песенку. Щен заснул, а я без него смог спуститься».

Вот так просто и изящно, как это может сделать только трехлетний ребенок, Эрик разрешил для себя дилемму, возникающую, когда в человеке борются различные потребности и мысли, которые не могут сосуществовать одновременно и которые ему приходится разделить. Шизофрения означает «разделенный ум».

На протяжении веков многие ученые пытались разобраться в том, в чем же заключается это разделение или раздвоенность, и что ее вызывает. Многие из этих теорий впоследствии были отвергнуты, некоторые в ходе дальнейшей разработки приняли новые формы, и люди разделились на разные лагеря в зависимости от того, что нужно считать правильным. Лично я отдаю предпочтение упрощенной версии Эрика. Если в человеке собралось слишком много мыслей, чувств, ощущений и знаний, с которыми его личность уже не может справиться, ему хочется все это переложить на что-то другое, что находится вне этого «я». Эрик переложил те правила, которые он очень хорошо знал, но которые не совпадали с его желаниями, на щенка, а затем уложил щенка спать. Я переложила свое презрение к самой себе, свою строгость и свои несоразмерно высокие требования к себе самой на Капитана, и Капитан выкрикивал эти слова, тем самым обнажая всю суровость и несправедливость этих требований. Проблема же заключалась в том, что упаковка скрыла под собой содержание. Я ничего не видела, кроме этих требований, и по мере сил выполняла их в пределах своих расстроенных возможностей. А лечащий персонал видел в этом только мою болезнь.

Как для лечащего персонала, так и для самого больного так легко принять диагноз за объяснение, хотя на самом деле он ничего не объясняет. Капитан очень хорошо укладывался в перечень признаков, перечисляемых в ICD-10 в связи с диагнозом «параноидальной шизофрении», поскольку в качестве одного из ее признаков указаны «слуховые галлюцинации голосов, угрожающих или отдающих пациенту приказы (…)». В сочетании с рядом других выявляемых признаков это может служить основанием для постановки такого диагноза.

Между тем мы по-прежнему так и не знаем, кто же такой этот Капитан, откуда он взялся и как от него можно избавиться. Многие считают, что ответ появляется сам собой после проведения обследования и постановки диагноза. Они сказали: «У тебя шизофрения», и решили, что нашли нужный ответ. Но Капитан продолжал орать у меня в голове, а все важные вопросы оставались без ответа. Ведь жизненно важные вопросы — это кто я такая, чего я хочу, кто и что имеет для меня важное значение, каким основным правилам жизни я привыкла следовать и какие из них я хочу сохранить, что я люблю и чего не люблю, и о чем я мечтаю в дальнейшей жизни. А на эти вопросы никакой диагноз по системе ICD не дает удовлетворительного ответа. Поэтому Капитан никак не реагировал на поставленный диагноз.

Он продолжал орать до тех пор, пока мне не помогли разобраться в том, что же он собой представляет, пока со мной не поработали над моими требованиями и страхами, над вопросами, которые ставит передо мной моя жизнь, и над тем, как я собираюсь на них отвечать. Когда я выяснила для себя, откуда взялись мои требования, чего я боюсь, и хорошенько подумала над тем, какие требования к самой себе и к другим я считаю важными, правильными и разумными, только тогда Капитан, наконец, успокоился. Он был всего лишь маркером, всего лишь сигнальной лампочкой, и когда главная поломка в моем жизненном двигателе была исправлена, лампочка погасла как-то сама собой.

Разумеется, симптомы, даже если говорить только о симптомах положительных, включают в себя не только галлюцинации. Во время болезни я совершала множество очень странных поступков, которые даже тогда казались мне самой странными, но я все равно не могла от них удержаться. Теперь я задним числом вижу, что они вполне объяснимы. Одно время я, например, ела очень странные вещи, такие, как носки и обои. Казалось бы, в этом нет никакого смысла, хотя, возможно, какой-то смысл и тут можно отыскать. Попробуйте представить себе какого-нибудь знакомого вам подростка. Отнимите у этого образа телефон, телевизор, проигрыватель CD-дисков и все другие источники музыки, отнимите у него друзей, любимых, возможность какой бы то ни было деятельности, школу, любимые занятия и мечты о будущем. С чем ты тогда останешься?

Про себя я, например, очень хорошо знаю, с чем я осталась, когда я подростком попала в закрытое отделение со строгим и плохо организованным режимом, где у меня отняли все, что было мне интересно. Мне нельзя было позвонить друзьям. Мне был разрешен один звонок в неделю маме и один звонок сестре плюс одно посещение. Мне не оставили ничего, чем я могла нанести себе травму, а это включало почти все, что только можно себе представить, включая электрическую лампочку под потолком. Меня проинформировали о моем хроническом диагнозе, и одновременно отняли у меня все мечты о будущем и надежды. И вот я осталась взаперти наедине с единственным, что у меня осталось, то есть наедине с пустотой. Пустота была огромной и невыразимой, она болела у меня внутри. В тоске и отчаянии я совершенно конкретным образом пыталась уменьшить пустое пространство, которое ощущала у себя внутри, я его заполняла.

Капитан со своей злостью никуда не делся, он был по-прежнему тут, поэтому для еды или чего-нибудь вкусного у меня не находилось места, а потому пустоту приходилось заполнять чем-то другим. Я ела туалетную бумагу, салфетки, поролоновый матрас, свои носки, а позже принялась и за обои. Я не думаю, что стекловолокно полезно для желудка, и знаю, что оно вредно, но оно заполняло пустоту, которая пожирала меня изнутри. Кстати, коли уж об этом зашел разговор: тогда я не понимала, зачем я это делаю, я не могла представить лечащему персоналу разумного и взвешенного обоснования своих поступков, сказав, например, что я сожалею о том, что обдираю и поедаю у вас обои, но у меня, мол, внутри такая пустота, я так многого лишилась, что хорошо бы нам вместе подумать о том, как придать моей жизни хоть какое-то содержание! Я была тогда очень и очень далека от того, чтобы разобраться в причинах и следствиях, и уж тем более не могла это выразить словами. Разбираться в них я предоставляла персоналу и психологам. А они не очень-то пытались найти объяснение. Они уже знали, что я — шизофреник.

Еще один симптом шизофрении — нанесение себе физического вреда. Нанесение себе физических повреждений может быть симптомом очень разных болезней, к нему прибегают люди с очень разными диагнозами, а также запутавшиеся и не находящие выхода подростки без какого бы то ни было медицинского диагноза. У меня в нанесении себе физических повреждений выражалось много разных вещей. Одной из важнейших была возможность выразить через него страдание, которое не вмещалось ни в какие слова. Для меня это было способом показать окружающему миру, что мне больно, но также и способом сделать это страдание конкретным и управляемым, так сказать, физически ощутимым. Нанесение себя повреждений стало для меня средством заменить или заглушить неконтролируемую душевную боль внешней болью, которой я могла управлять, это можно сравнить с тем, как мы, сидя в кресле зубного врача, так стискиваем кулаки, чтобы ногти впивались в ладонь. Нанесение себе травм могло также использоваться для усиления требований Капитана («Ты была такой ленивой или такой обжорой, что заслуживаешь, чтобы…»). Иногда бывало и так, что этого требовали от меня голоса, если я не хочу, чтобы что-то случилось с теми, кто мне дорог.

В одной недавно прослушанной мною лекции говорилось, что, как показывают исследования, «подавляющее большинство из тех, кто наносит себе физические повреждения, предпочтительно пользуются при этом каким-то определенным методом, редко отступая от привычного способа». Я не читала этого исследования и не сверяла данных, но согласна с этим утверждением, оно вполне соответствует моему собственному опыту и тому, что я наблюдала у других больных. Однако лектор не пошел дальше этого утверждения, не добавив к этой теме ничего, кроме замечания, что «выбрав один предпочтительный метод, пациент, как правило, уже не пытается испробовать какие-то новые методы».

Мне показалось, что это звучит так холодно! Хотя прошло уже столько лет с тех пор, как я резала себе руки, я почувствовала себя вдруг такой мелкой и глупой. Потому что я именно резала себе руки, а не причиняла себе физические повреждения. Может быть, это действительно самообман с моей стороны, которым я пытаюсь скрыть отсутствие фантазии и способности «испробовать какие-то новые методы», но я все же с уверенностью утверждаю, что я резала себе руки, потому что хотела порезаться. Несколько раз я пыталась жечь себя, иногда я себя била, но за исключением битья головой об стенку и раскачивания, когда голоса становились невыносимы, все остальное на меня не действовало. У меня не было стремления «нанести себе физическое повреждение», я стремилась порезать себя, потому что мне требовалось увидеть кровь. Часто, особенно в первый период моей болезни, я чувствовала себя какой-то ужасно пустой и далекой, и серой, и мертвой.

Я боялась, что в жилах у меня вместо крови течет овсяный кисель, и что в моем теле совсем не осталось живого тепла, что в нем нет ни искры жизни. Поэтому я расцарапывала себя и резалась, чтобы убедиться, что в жилах у меня течет настоящая кровь и что я живой человек, а не мертвый робот с овсяным киселем вместо крови. Ведь кровь — это жизнь. Вампиры пьют кровь, для того чтобы продлить свое полуживое существование, и во время причастия мы символически пьем кровь Христову, чтобы причаститься его страданий, смерти и воскресения. И в самый разгар своих страданий, среди серости и пустоты, я хотела получить вещественное доказательство того, что я жива, а не просто существую — что во мне есть жизнь, как есть она в крови, и огне, и в духе, и в капельках росы. И хотя я резала себя понапрасну и это мне совсем не помогало, а только создавало для меня новые проблемы, в этих действиях все-таки был смысл и человеческое желание, от которых не осталось и следа в холодных словах лектора о том, что пациент уже «не пытается испробовать новые методы», и в его таблицах с графами «частота», «диагноз» и «повторяемость». Я надолго задумалась о том, что же тут осталось от жизни, ее страданий, страхов, от тоски, отчаяния, страха смерти и страха жизни и жгучего кроваво-красного упорства. Однако для лекции, пожалуй, эта тема была бы слишком сложна. Статистика, как правило, бывает гораздо проще и схематичнее. А лекция была хорошая. Вполне. Но мне все же не хватало в ней живого содержания.

Некоторые симптомы были сугубо мои личные, они рождались изнутри, из моей истории и моих узлов. Таким симптомом был Капитан, стремление же к причинению себе физических повреждений относилось к симптомам другого рода, кроме этих были еще и другие. Здесь речь шла о таких вещах, которые на протяжении длительного времени играли важную роль в моей жизни. Речь шла о предъявляемых к себе требованиях, стремлении справляться с задачами, самоуважении, достоинстве. О борьбе между желанием быть умницей и желанием быть живым человеком, между серой пустотой и горячей, пульсирующей жизнью.

Речь шла о тишине и яростном шуме, о страхе перед жизнью и страхе смерти. Эти симптомы оставались продолжительное время, а если на время исчезали, то затем снова возвращались либо в прежней форме, либо в слегка измененном варианте. Эти симптомы не проходили, пока я взамен образов и поступков не обрела нужные слова, чтобы уже с их помощью продолжить работу над этой темой. Так она пошла легче и стала гораздо эффективнее, и это позволило мне распутать самые мучительные узлы и не позволить им впредь запутываться еще хуже. Мои темы по-прежнему остались при мне, и, вероятно, они еще не сразу меня отпустят, я все время буду к ним возвращаться, так как они будут требовать, чтобы я в той или иной форме поработала над ними еще, но теперь уже при помощи слов, а не при помощи волков и острого стекла.

С другой стороны, некоторые симптомы носили преходящий характер и были связаны с определенными ситуациями или внешними условиями, иногда они исчезали, когда менялись эти условия. Только в одном отделении я ела обои и набивку матраса. В следующем лечебном заведении обстановка была совершенно иная, и потребность в «заполнении пустоты» отпала. И поедание обоев у меня прекратилось. В другом заведении жили вильветы — громадные хищные птицы, они налетали сверху, угрожая порвать меня в клочки и уничтожить. В этом отделении я чувствовала себя совсем маленькой и не получала доброжелательной поддержки от тех, кто там работал. Каждый день проходил в борьбе с людьми, которые были по отношению ко мне начальниками и отдавали непонятные распоряжения, казавшиеся мне бессмысленными и злыми. Когда я, наконец, была переведена в другое место, вильветы не последовали за мной. Они не имели отношения к моим узлам, а были лишь моим индивидуальным способом выразить свое восприятие тех условий, которые царили в данном конкретном отделении. Но я не знаю, догадался ли там кто-нибудь об истинной причине этого симптома.

Некоторые симптомы проявлялись у меня периодически. Так, например, волки часто появлялись в связи со школой и мероприятиями по социальной адаптации, в периоды, когда меня временно выписывали из больницы или в каких-то других случаях, когда я чувствовала себя брошенной «на съедение волкам». Иногда они появлялись также и в периоды, связанные с повышенными требованиями, или когда я чувствовала себя неуверенно и что-то в жизни не ладилось, однако их присутствие не было постоянным.

Они были в большей степени моими, чем вильветы, хотя уступали в этом отношении Капитану. Они выражали какие-то из моих тем и узлов, однако имели касательство не столько к самым глубинным и основополагающим проблемам, сколько к трудностям текущего дня, с которыми человек обычно справляется ценою головной боли и немного испорченного настроения. Волки были моим способом показать, что у меня что-то неладно, но их было нетрудно заменить словами. Я хорошо помню, когда я в последний раз видела волка. Это было в электричке, которая шла в Блиндерн. Я училась на психологическом факультете, и вот, когда я ехала в университет на коллоквиум, я вдруг увидела в вагоне волка, он лежал передо мной на полу и грыз мои ноги. Это был не величественный и могучий зверь, а тощая драная тварь, как говорится, кожа да кости, у него были желтые зубы и зловонное дыхание, он обгрыз мои лодыжки так, что от них остались голые кости. Это было больно и выглядело отвратительным зрелищем. Но я не закричала, не испугалась и не завопила: «Волк, волк!»

Я посмотрела на этого омерзительного волка и подумала, что он совершенно прав. Пожалуй, так же мерзко оказалось и в университете, когда я, поступив на психологию, попала в такую среду, где вместо любознательности и настоящего стремления к знаниям царила отчаянная борьба всех против всех. Здесь единственно важным было попасть в ряды счастливчиков, получивших оценки, которые позволят пролезть сквозь игольное ушко в число немногих, кого примут учиться на перспективную специальность. Радость от приобретения знаний здесь подменила погоня за отметками, так что от полнокровного процесса остались сухие, обглоданные кости. Я давно уже это поняла и ощущала на себе последствия, мне это не нравилось, но раньше я как-то не видела с такой ясностью, насколько это было противно. Сейчас я это отчетливо разглядела.

Волк, как живой, лежал передо мной на полу во всей своей омерзительной сущности. И тогда я подумала: ладно, пускай это очень мерзко, но я сделаю все, что требуется, для того, чтобы добиться своей цели, и, по мере возможности, постараюсь сохранить при этом достоинство и хорошее настроение, а потом, когда меня примут на избранную специальность, я попытаюсь вернуть себе отчасти утраченное радостное отношение к приобретению новых знаний. Еще я решила, вернувшись домой, достать заброшенные краски и утешить себя тем, чтобы нарисовать парочку золотистых драконов. С этим я отправилась на занятия и с тех пор никогда больше не видела ни одного волка. Мне по-прежнему приходилось сталкиваться с ситуациями волчьего периода, в нашем загнанном мире без них никогда не обходится и я по-прежнему продолжаю на них реагировать, но теперь только словами, чувствами и словесными образами. Это далеко не так красочно, но зато гораздо практичнее.

Очень важно уметь истолковать содержание симптомов и находить их скрытый смысл. Однако с толкованием связаны большие опасности. Потому что толкование симптомов — это спорт, связанный с риском, потому что в нем всегда можно потерпеть аварию, если не будешь соблюдать основные правила движения. Первое и главное правило состоит в том, чтобы помнить — симптомы являются принадлежностью того, у кого они проявляются, и только сам этот человек может окончательно определить, что означает данное поведение в данной ситуации. Один и тот же симптом может выполнять различные функции в разных ситуациях, и, разумеется, одно и то же поведение может иметь совершенно различный смысл у разных людей.

Кроме того, даже при правильном истолковании для него может быть выбран неподходящий момент.

И если предложить человеку разжеванное толкование, оно не принесет ему радости. Честно говоря, мне бы, наверное, мало помогло, если бы в начале болезни кто-нибудь мне заявил: «Капитан — это всего лишь искаженное выражение твоих собственных непомерных требований к самой себе». Если бы воспринять и вместить истину было так просто, мне, наверное, и вообще не пришлось бы расщеплять ее, отдав какую-то часть Капитану. Для восприятия истины требуется место и время. Место для нее подготавливается, когда ты в течение какого-то времени имеешь возможность заняться исследованием собственной жизни и собственных истин при поддержке заинтересованного, надежного спутника, который готов тебе в этом помочь и поддержать. Который притом и сам задумывался над тем, представителем чего мог быть Капитан, так что, исходя из своих мыслей, он может поставить нужные вопросы, не забывая однако, что право на окончательный вывод принадлежит не ему, а той личности, о которой здесь идет речь.

Я побывала у нескольких психотерапевтов, которые придерживались совершенно различных методов и подходов. Первые, с которыми я столкнулась, придерживались классического подхода, выражающегося в том, что «я следую за тобой в том направлении, которое ты выбираешь». Во время сеансов они держались пассивно, предоставляя мне роль ведущего, который выбирает дорогу. Но проблема заключалась в том, что я блуждала в непроходимой чаще, так что нередко дело заканчивалось тем, что мы застревали в непролазных дебрях. Кроме того, они после сеанса уходили домой, а я оставалась одна в этих дебрях, по меньшей мере, до следующей встречи. Меня не устраивал такой терапевт, который следовал за мной в моих блужданиях, а потом заявлял, что плохой результат объясняется тем, что я тяжело больна и у меня слишком серьезный диагноз. Я мечтала о таком терапевте, который активно помогал бы мне разглядеть, что я делаю, и который мог бы указать мне альтернативный и более эффективный путь.

Но балансировать между двумя возможными способами очень трудно. Можно выбрать слишком пассивную роль, переложив большую часть ответственности на еще не готового к такой ответственности пациента, а можно перестараться, слишком активно подталкивая развитие процесса, к чему сам пациент может быть еще не готов. Можно повредить налаживанию контакта, проявив чрезмерную сдержанность, которая не дает пациенту разобраться в том, с кем он имеет дело, но можно и отпугнуть пациента излишней активностью. Я сама далека от того, чтобы утверждать, будто я всегда знаю, как нужно решать такую дилемму, и наверняка часто делаю ошибки. Но я стараюсь проявлять интерес к тем, с кем я встречаюсь, стараюсь, помимо диагноза, внимательно присмотреться вместе с пациентом, какова его жизнь сейчас, о какой жизни он мечтает, потому что я хорошо помню, как мне самой хотелось, чтобы психотерапевт увидел меня.

Когда прошло время, и я уже хорошо знала свою историю, узнала, какие требования я предъявляла к себе, чем они были вызваны, и какие еще существуют решения и способы с ними справиться, расставание с символами и предупредительной лампочкой Капитана далось мне уже сравнительно просто. Нужно было порвать с прежними привычками и ожиданиями и самой определиться в своем отношении к собственной роли и ответственности, отпустив Капитана.

Если бы персонал подросткового отделения разобрался в том, что моя потребность в поедании обоев связана с переживаемым мною ощущением пустоты, это не решило бы мою проблему в целом. Даже если бы они понимали, почему я так делаю, и, опираясь на это знание, постарались бы сделать мою повседневную жизнь более содержательной, это еще не сделало бы меня здоровой. Но в моей жизни появился бы какой-то просвет. Но, узнав по себе, каково это — сидеть в полумраке без лампочки, без надежды, без мечты о будущем, без какого-нибудь рукоделия изо дня в день неделю за неделей и месяц за месяцем, без всяких занятий, кроме нескольких часов в неделю, я не могу не сказать, что для человека очень важно, чтобы жизнь не была беспросветной. Какой-то просвет в жизни — это было бы чудесно! И, возможно, небольшие просветы дали бы толчок для общего улучшения жизни.

Ну, и еще — волки. Как было с этим поступить окружающим? Надо ли было, чтобы они так и сказали мне: «Ты переживаешь волчье время»? Или лучше им было согласиться со мной: дескать, да, тут есть волк, и, вооружившись стулом, помогать мне от него защищаться? Не думаю. Как я уже говорила, давать непосредственное толкование, на мой взгляд, имеют право те, кто хорошо узнал личность пациента после того, как они прошли вместе какую-то часть пути, а не случайные прохожие. А сражаться с чужими галлюцинациями, возможно, иногда имеет какой-то смысл, но в моем случае это не действовало, лично я считала и считаю, что это все-таки глупо. Раза два или три кто-то пробовал со мной этот способ, но в этом не было никакого толку. Понятно, что они не могли попасть в цель, потому что не видели того, что видела я. Это был мой волк, и бороться с ним было моим делом, никто другой не мог заменить меня в этой борьбе. Зато чувства другого человека можно разделить, чувства — это то общее, что есть у всех нас. Я была благодарна тем, кто был готов разделить со мной мои чувства.

«Я не вижу твоих волков, но если бы я видел волков, я бы напугался до смерти. Тебе страшно?» Ужас, беззащитность, бессилие, горе, отчаяние и стыд — это мы все можем понять, это нас сближает. Тут мы забываем о диагнозах, симптомах и категориях, становясь просто людьми. А человек и человеческие чувства всегда узнаваемы для другого человека, и мы можем их разделить. Когда я видела волков, я чувствовала себя маленькой, беззащитной, испуганной и одинокой, я мечтала, чтобы кто-то понял, каково мне приходится, чтобы кто-то был рядом со мной, проявил интерес и, по возможности, успокоил бы меня, проявив заботу и внимание. Так что эти волки, в сущности, не представляли собой ничего особенно сложного. Это были просто чувства, узнаваемые и понятные для других людей человеческие чувства, хоть и замаскированные. Вот и все.

Печальный язык безъязыкости

Мальчика в соседней палате очень изводили инопланетные существа. Они появлялись, когда им вздумается, в разное время и в разном обличье, но особенно часто они заявлялись тогда, когда ему полагалось делать уборку. Это не так уж и странно. Мальчики-подростки не в восторге от такого занятия, как уборка собственной комнаты, и часто пользуются любым предлогом, чтобы увильнуть от этой обязанности.

Мальчик может заявить, что он не успел выучить уроки, или что он договорился с товарищем о чем-то чрезвычайно важном, или что ему пора на тренировку, или что нужно вывести собаку или просто посмотреть какую-то передачу по телевизору, а бывает, что они просто смываются из дома, «не расслышав», о чем его просят старшие. Это совершенно нормально. Но у моего соседа не было возможности воспользоваться ни одним из этих предлогов. У него не было ни уроков, ни тренировок, ни друзей, ни собаки. Телевизор стоял в специальной комнате, которая была под замком, и наружная дверь тоже была заперта. Зато у него была такая штука, какая найдется не у всякого мальчика: у него были космические пришельцы, и был диагноз, который подтверждал, что нападение инопланетных существ является в его случае вполне законной и основательной причиной, чтобы не убирать свою комнату.

Это отнюдь не значит, что он не видел космических пришельцев, не верил в них или что они для него не существовали на самом деле, я уверена, что все это было для него реальной действительностью. И это отнюдь не значит, что его космические пришельцы существовали только для того, чтобы он мог увиливать от неприятных занятий. Я жила в соседней палате и, по моему впечатлению, он действительно страдал и мучился от нашествий инопланетян и боялся их нападений. Но довольно скоро я на слух стала отличать нападения, порожденные его историей и внутренними конфликтами, от тех нападений, которые в моем понимании были в высшей степени релевантными попытками использования единственного предлога, позволявшего ему увильнуть от уборки. И этот способ действовал: как правило, убирать ему не приходилось.

Все получалось в точности, как у меня: когда подходила моя очередь стирать, в коридоре собиралась целая стая волков. Мы не могли отказаться от обязанностей раз и навсегда, дело только откладывалось до лучших времен, но если бы мы стали отпрашиваться, никто не дал бы нам отсрочки, и мы оба хорошо это знали.

Мы оба, так или иначе, лишились обычной человеческой речи и заменили ее чем-то другим. И этим другим были симптомы.

Один из возможных подходов к объяснению симптомов заключается в том, чтобы видеть в них ответ на определенную жизненную ситуацию, в которой пациент находится в данный конкретный момент. Этот ответ обусловлен предшествующим опытом, подсказывающим, что может быть действенным в данных обстоятельствах. Такой подход показывает, что симптомы могут выступать в роли своеобразного языка, но в этом контексте язык направлен в первую очередь на выражение потребностей или желаний личности, так что симптом становится способом удовлетворения этих потребности.

Большинство находящихся в лечебном заведении пациентов частично лишаются своего привычного языка и заменяют его своего рода воровской феней, приспособленной к социальным кодам, действующим в данном заведении. Этот язык оказывается наиболее эффективным, поскольку с его помощью коммуникация осуществляется теми средствами, которые, по мнению работников этого учреждения, должны быть присущи больным. Он может быть очень упрощенным. Так, на этом языке «боюсь» означает «страх», а «больно» или «грустно» тоже означает «страх». Или это значит, что «голоса очень громко кричат». Такое изменение языка не совсем безопасно. Опасность заключается не в том, что люди добиваются своего посредством своих симптомов, а в том, что язык утрачивает свою эффективность. Нас вовлекли в игру, где «не хочу» произносится как «волки» или «космос», а вместо «хочу» люди говорят: «Так нужно, потому что этого требует болезнь».

Душ в отделении полагалось принимать по расписанию. Были установлены определенные дни и часы, когда можно принимать ванну и пользоваться душевой кабинкой, в остальное время полагалось умываться в палате. Однако тогда, как и сейчас, мне иногда хотелось принять душ в неположенное время. Если я говорила: «Мне бы хотелось помыться, можно пойти в ванную?», мне всегда отказывали, ссылаясь на правила и установленное расписание. Но если я начинала плакать, царапать себя и жаловалась на голоса, которые звучат у меня в ушах, говорила, что я чувствую себя грязной, гадкой и противной, у меня было больше шансов, что замок отопрут. После этого у меня всегда оставалось такое чувство, что я сделала что-то нехорошее, стыдное и гадкое. Я привирала, мошенничала, и мне это было совсем не приятно, и я боялась себе в этом признаться, потому что это не соответствовало моему образу, как я его себе представляла.

Я чувствовала себя лучше, когда играла с открытыми картами. Но ситуация складывалась так, что это не способствовало честной игре, и в результате я чувствовала себя негодяйкой из-за того, что вздумала помыться в неположенное время, хотя в этом, строго говоря, не было никакой необходимости, да и с точки зрения лечения не могло принести пользы. Другая проблема, связанная с условным языком, состоит в том, что он подразумевает, будто бы в наших «хочу» и «не хочу» есть что-то нехорошее. А это неправильно. Хотеть и не хотеть — дело самое обычное и совершенно нормальное. Чего-то нам хочется больше, чего-то другого — меньше. Бывает, конечно, что нам приходится делать то, чего нам не хочется, но это не значит, будто хотеть вообще плохо. Важно понимать, чего мы хотим, так как это подсказывает нам, что надо делать, чтобы жизнь стала осмысленной и радостной. А между тем я каждый день вижу людей, которые вычеркнули из своего лексикона слова «мне хочется» и «я хочу», заменив их словами «нужно, потому что этого требует болезнь». По-моему, это очень печально.

В другом, уже взрослом, отделении сестра, проводившая утром общую беседу с пациентами, спрашивала всех присутствующих, кто из нас должен после собеседования идти на утреннюю гимнастику. Вопрос был совершенно излишним, так как гимнастика была обязательна для всех, за исключением одного мужчины, у которого болела нога. У него были очень сильные боли. Такие сильные, что для него не могло быть и речи даже о самых несложных упражнениях, хотя он только что выходил на улицу покурить и все утро расхаживал по отделению самой обычной, энергичной походкой. Сестра задавала еще ряд вопросов, в сущности, очень глупых, так как мы все понимали, в чем дело, пока однажды, нарушив основное правило, она не взяла на вооружение отмененный язык и спросила: «Сдается мне, что ты просто не хочешь делать гимнастику. Почему ты не хочешь прямо сказать не хочу?». И когда она отказалась от своего языка, пациент, обретя прежний дар речи, сказал, что он не мог так ответить, потому что такой ответ она бы не приняла как уважительную причину.

«Нет, почему же! — возразила она. — Говори, не бойся! Выскажи словами то, что думаешь». И он высказал, и все остальные тоже высказали. В то утро на гимнастику не вышел никто, кроме лечащего персонала. На следующее утро все пошло по старому, я пришла на гимнастику, и остальные тоже пришли, потому что я, например, ничего не имела против, мне нравилась утренняя гимнастика. Вчера я отказалась участвовать по другой причине: потому что это было так прекрасно — высказаться напрямик о том, что я хочу и чего не хочу делать, и знать, что к моему желанию отнесутся уважительно. Я отказалась идти на гимнастику, потому что было так приятно почувствовать, что на какое-то время к словам вернулось их обычное значение, и ими можно пользоваться без опаски. И я отказалась, потому что у меня давно уже не было такой возможности, и я знала, что в другой раз она выпадет мне нескоро.

Одной из причин, почему исчезает слово «хочу», вероятно, является то отношение, с которым люди сталкиваются в лечебных учреждениях и во многих других местах. Но отчасти виноват и собственный страх перед запретными и постыдными желаниями, тот ужас, который усиливается от общения с теми, чье дело, казалось бы, помогать побороть эти страхи. И тут мы подходим к языку печальному. Он не так уж и прост, а зачастую и не так осознанно применяется, однако он есть, и представляет собой замешанное на стыде, искаженное отображение того, в чем человек ни за что, ни за что не признается по доброй воле: например, что он одинок и хочет, чтобы его увидели.

Я очень скоро поняла, что если я, когда мне бывает страшно, тоскливо на душе и одиноко, скажу санитарам отделения, что мне плохо и трудно, они посоветуют мне думать о чем-то другом. Например, пойти в гостиную, поиграть в карты или почитать книжку. Но мне-то нужно было совсем другое, а эти советы нисколько не помогали победить пугающее одиночество, хаос звучащих голосов и путаницу мыслей, о чем они сами должны были бы знать. Однако на что-то большее у них не находилось ни времени, ни возможности, так как в психиатрии тогда, как и теперь, всегда было мало средств и слишком много пациентов, и сиделки просто не успевали заняться каждым, кому было плохо или тоскливо на душе.

По-видимому, они также считали, что меня нужно приучать к большей самостоятельности, чтобы я не бежала к ним каждый раз, как у меня возникали трудности, а вырабатывала бы для себя свои собственные стратегии поведения, помогающие справиться с этими бедами. Если в этом была главная идея, то надо признать, что она была очень разумной, и, оглядываясь назад на то время, я не могу не согласиться, что этого мне и нужно было добиться. Но тогда у меня не было никаких стратегий, и я не могла разобраться в собственном хаосе, мне требовалась помощь, и нужно было, чтобы меня этому научили. Я была неспособна самостоятельно справиться с этой задачей. Ведь если человек не умеет водить машину, никто не посадит его в автомобиль одного с таким напутствием: «В добрый путь, дружок! Покатайся сам и поучись водить машину аккуратно и осторожно». Поступить так было бы просто дико и совершенно безответственно.

Так же дико и безответственно было ожидать от меня, что я сама, в состоянии психоза, разберусь в том, что творится в моей больной голове и выработаю такие стратегии, которые помогут мне справиться с жизнью, хаосом и реальностью. Конечно, ничего этого я не могла сделать. Поэтому, когда одиночество совсем одолевало меня, а голоса становились оглушительными, и мне действительно необходимо было с кем-то поговорить, я резала себе руки. Уж этого санитары не могли не заметить. По крайней мере, они вынуждены были убрать осколки стекла и перевязать мои раны, и тогда они обращали на меня внимание. Некоторые только тут начинали верить, что я говорила им правду, что мне действительно было очень плохо и что мне, правда, нужен был кто-то рядом. Я резала себя, и очень, очень часто это оказывалось действенным средством. Конечно, так происходило далеко не всегда, но этот способ был, во всяком случае, эффективнее всяких слов, так как слова почти никогда ни на кого не производили впечатления.

Мое слово в тот период вообще почти ничего не стоило, и уже скоро у меня не осталось других средств, кроме действия. В журнале это называется демонстративным поведением и манипулированием. Я усвоила правило: чтобы быть услышанной и понятой, в моем мире требуется действие. Мне очень не нравится слово «манипулирование», я с удовольствием заменила бы его на другое, вполне употребительное и гораздо более позитивное выражение — «сотрудничество с пользователем». Потому что, в сущности, речь идет о том же самом, а именно о человеческом желании получить контроль и влияние на свою жизненную ситуацию, иметь реальную возможность оказывать влияние на свою жизнь и лечение. А для этого человек всегда старается использовать те средства, которые ему доступны.

В психологии есть понятие «фундаментальной ошибочности атрибуции». Этот термин звучит ужасно заумно, но на самом деле означает очень простую вещь, так как он всего лишь описывает обыкновенную ошибку, которую мы, люди, часто допускаем при истолковании причин человеческих поступков. Как правило, когда мы сами делаем глупость или допускаем какое-то нежелательное действие, то считаем, что это случилось потому, что так сложились внешние обстоятельства. Когда мы опаздываем, это случилось из-за пробок на дорогах; когда забываем исполнить обещание, это произошло потому, что слишком много дел приходилось держать в голове. И мы можем так думать и говорить, потому что знаем, какие на дорогах были пробки и как мы были завалены делами, и потому, что у нас есть искреннее и здоровое желание сохранить свое самоуважение, оправдав свой поступок каким-то уважительными причинами. Когда же глупость делает кто-то другой, мы не можем знать всех деталей сложившейся ситуации, да и наша ответственность за то, как будет выглядеть другой человек в собственных глазах, не так велика, и потому мы можем позволить себе соответственно охарактеризовать его личность, сказав: «Он копуша» или «На нее нельзя положиться» и т. д.

Особенно отчетливо это видно на тех примерах, в которых данная личность оказывается «не такой, как мы», а поскольку проблематика, связанная с ситуацией «мы и они» особенно ярко выражена в психиатрических лечебных учреждениях, то пациенты часто становятся жертвой такого «ошибочного толкования». Поэтому здесь так легко случается, что человека могут обвинить в том, что ему свойственна привычка манипулировать другими, не задумываясь о том, что в его конкретной ситуации у него, может быть, не было возможности каким-то другим способом повлиять на окружающих, и, тем более, не задумываясь о том, стоит ли в этом случае прибегать к личностной характеристике и не лучше ли было бы заменить ее описанием ситуации. Но хотя фундаментальная ошибка атрибуции действительно фундаментальна и является широко распространенной, она, тем не менее, не перестает от этого быть ошибкой.

Бихевиористская терапия показывает нам, что действия, вызывающие такую ответную реакцию, которая человеком, производящим это действие, оценивается позитивно, с большой вероятностью будут им повторятся, в то время как действия, не сопровождающиеся такой реакцией, или сопровождающиеся негативной реакцией, часто проходят сами собой и заменяются более целесообразным поведением. На протяжении длительного времени целый ряд экспериментов с крысами, собаками, детьми, наемными работниками, пациентами, студентами психологических факультетов и многими другими группами подопытных лиц подтвердил этот факт, что, в сущности, очень логично. Когда мы желаем чего-то добиться, мы с большей долей вероятности повторим то, что, как показывает наш опыт, приводит к желаемому результату, чем то, что, как показывает наш опыт, желаемого не дает. Наш опыт подсказывает нам, как умнее поступить, что эффективно, а что неэффективно. Поэтому на меня не действовали уговоры, будто бы резать себя бесполезно, будто бы это глупо и нецелесообразно, ведь мой опыт подсказывал мне, что именно это нужно делать, чтобы добиться желаемого. Разумеется, я этого никоим образом не высказывала вслух.

На словах я всегда соглашалась с санитарами; глупо причинять себе физический вред, слушать голоса, куда-то убегать или что там я еще вытворяла. Я могла рассуждать об этом и действительно так считать, и быть очень разумной, однако все это, в общем, оставалось пустыми словами. На деле же я поступала по-прежнему. Потому что это давало действенный результат. Но этого я никогда никому не говорила. Я боялась признаться в этом даже самой себе, ведь иначе мне пришлось бы признать две вещи: признаться в том, чего я желаю и чего надеюсь добиться, и в том, что я не контролирую ситуацию. А это было слишком стыдно и унизительно, и я бы этого ни за что никому не сказала. Ведь тут причина была не в болезни и не в голосах, и не в чем-то подобном, мне просто была непереносима мысль о том, чтобы признаться, какие постыдные и унизительные потребности живут в моей душе: потребность в заботе, потребность в том, чтобы на меня обратили внимание, потребность в том, чтобы избавиться от одиночества. Я уже знала, что самое плохое, что можно сказать о человеке, это: «Она делает так только ради того, чтобы привлечь к себе внимание», и потому никогда не призналась бы в этом желании даже самой себе.

Ибо в отличие от вышеупомянутой ситуативной воровской фени, которая использовалась более или менее сознательно, тот печальный язык представлял собой нечто такое, что я по мере сил старалась удержать в подсознании. С волками, которые часто появлялись, когда мне надо было идти стирать, дело обстояло довольно сложно. Хотя временами, не признавая этого вслух, я, может быть, и замечала тут какую-то связь с появлением волков, но я упорно не желала видеть, что их появление каким-то образом зависит от моей воли. В моем восприятии их появление было и должно было быть чем-то совершенно мною неконтролируемым. Мне необходимо было видеть в них реальных, существующих в действительности волков, и я не могла признаться себе, что имела какое-то влияние на факт их существования. Ведь такое признание означало бы, что я должна признаться перед собой не только в том, что я ленива, но и в том, что я сумасшедшая, а этого невозможно требовать от человека. Но когда речь шла о желании быть замеченной, о заботе, о внимании, о том, чтобы меня признали достойной того, чтобы потратить на меня время, и когда это желание делалось настолько сильным, что ради желаемого результата требовалось приложить сознательные усилия, самая мысль об этом была до такой степени запретной, что даже тень ее не должна была близко коснуться моего сознания.

Я старательно прятала ее за двойной дверью и запирала на все запоры, используя все преграждающие механизмы, какими только располагала моя душа. И несмотря на все эти предосторожности, я все равно испытывала прилив острого стыда, смешанного со страхом, когда мне говорили, что я это сделала «нарочно» или для того, чтобы привлечь к себе внимание. Это было болезненно, потому что никакие преграждающие механизмы не могли избавить меня от страха при мысли, что люди, возможно, правы. Что это можно доказать. А этого я не могла принять, потому что это было лишь наполовину правдой. То есть я чувствовала себя примерно так, как если бы оказалась лицом к лицу с разъяренным медведем, не зная о том, что вторая половина истины состоит в том, что медведь этот — ручной, а за спиной у меня стоит укротитель.

Укротить мой страх в этой ситуации могла бы вторая половина правды, а именно понимание того, что мои желания — нормальны, и что будь мне предоставлены соответствующие возможности, я могла бы удовлетворить свои потребности самыми что ни на есть социально приемлемыми способами, как это делают все люди. Но эта правда была у меня за спиной, и должно было пройти много времени, прежде чем терапия помогла мне обернуться назад и посмотреть ей в глаза. И только тогда я осмелилась открыть глаза и рассмотреть медведя, стоящего передо мной. Потому что когда я получила возможность увидеть всю картину в целом, та часть, которая была главным источником страха, перестала быть пугалом, на которое я не осмеливалась даже взглянуть.

По сути дела, не так уж трудно понять, что у той тихой, старательной, скромной, затравленной девочки, какой я была в то время, вполне могли возникнуть проблемы, когда речь зашла о том, чтобы признаться самой себе в жажде человеческого внимания и заботы. Это вполне логично и рационально, и, чтобы взглянуть этой правде в глаза, не требуется глубоких психологических познаний. Странным мне представляется здесь как раз другое: почему в психиатрическом здравоохранении как системе царит столь отрицательное отношение к таким, казалось бы, фундаментальным человеческим потребностям. Ведь то, чего я стыдилась, не было только моим сугубо личным чувством; мой стыд подпитывался высказываниями лечащего персонала и записями в журнале, в котором отмечалось: «желает привлечь к себе внимание». Это было правдой, но я ни разу не заметила, чтобы кто-то высказывал какие-то четкие и разумные профессиональные соображения по поводу этой потребности и по поводу того, как следует к ней отнестись.

Мои наблюдения в качестве бывшей пациентки, а ныне в качестве психолога говорят о том, что отношение к этому вопросу у нашей психиатрии в общем и целом совпадает с отношением самих пациентов: мы, дескать, гордые, несгибаемые и независимые норвежцы, которые, если потребуется, с удовольствием отправятся в одиночку на Северный полюс, во всех случаях жизни мы должны самостоятельно справляться с трудностями, полагаться только на себя, и ни в коем случае не опускаться до того, чтобы мечтать о внимании и заботе со стороны окружающих. Мы, остальные, те, кто в данный момент считаются здоровыми, очень часто испытываем потребность во внимании. Можно сказать, каждый день. Если на работе сослуживцы перестали бы с нами здороваться или садиться с нами за один стол в обеденный перерыв, мы сочли бы их невежливыми, наглыми или жестокими. Если бы шеф перестал нас замечать и следить за тем, как идет наша работа и как мы ее выполняем, то со временем мы в значительной степени утратили бы мотивацию и заметно охладели бы к своим обязанностям.

Нам хочется, чтобы наши друзья и родственники интересовались тем, что мы сейчас делаем, чтобы они были рядом с нами в часы радости и печали, нам требуется их помощь при переездах или в уходе за маленькими детьми, они нужны нам, чтобы вместе поболтать или принять участие в общих развлечениях. Нам хочется, чтобы самые близкие люди знали нас так хорошо, чтобы моментально понимать, как мы себя чувствуем и что нам требуется. И нам самим хочется то же самое делать для своих близких и для тех, с кем мы общаемся. Человек — общественное животное, и нам нужна своя социальная группа. Так откуда же взялась эта пренебрежительность? «Хочет добиться внимания к себе», «болезненная потребность в обществе». Что мы под этим подразумеваем? В стремлении человека к контактам с другими людьми нет ничего болезненного. Напротив! В нежелании общаться с другими людьми, чрезмерной изоляции я вижу гораздо более опасный знак. Если человек полностью отрезает себя от контактов с другими людьми на долгое время, это часто может быть сигналом какого-то неблагополучия. А в том, что человек стремится к контактам с другими людьми, нет ничего болезненного, это здоровое проявление.

И эта потребность во внимании, которая свойственна нам всем в обыденной жизни, разумеется, усиливается, когда мы чувствуем какую-то угрозу или опасность. Если человек падает в воду с причала и зовет на помощь, никому не придет в голову спокойно пройти мимо со словами: «Он сделал это только для того, чтобы добиться внимания к себе». Конечно же, он добивается внимания! Его жизнь в смертельной опасности, и он не может спастись сам, поэтому, чтобы сохранить свою жизнь и не погибнуть, ему остается только надеяться на других людей, которые не дадут ему погибнуть и спасут от смерти. И люди, услышавшие его крики о помощи, сразу это поймут и сделают все, что в их силах, чтобы ему помочь. Это естественно. Поэтому меня просто пугает, что в нашей психиатрии медики отмечают в журналах человеческие призывы о помощи, порой совершенно откровенные, не добавляя к ним никаких профессиональных соображений о том, какая помощь представляется в данном случае целесообразной и как данному работнику здравоохранения следует вести себя дальше в отношении того, кому требуется помощь.

Это примерно то же самое, как если бы они, заметив, что больной страдает серьезным истощением, ограничились бы пометкой в журнале, но не накормили бы больного. Не установив причину его истощения. Не дав рекомендаций, как избежать истощения в дальнейшем. И не указав причины, почему ничего не было сделано в этой ситуации. Но это лишь приблизительное сравнение. Потому что никто никогда не поступил бы так с больным, страдающим от физического истощения. Зато с пациентами, страдающими от душевного истощения вследствие недостатка человеческой заботы и внимания, так поступают часто. И я считаю, что разница здесь заключается в том, что последнее считается чем-то постыдным.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я чувствую, насколько приятнее быть в роли представителя лечащего персонала и с этой позиции говорить о том, что мы, лечащий персонал, должны считаться с потребностью пациента во внимании, чем рассказывать о моей собственной потребности во внимании, которую я испытывала, будучи пациенткой. Говорить об этом мне вообще как-то не хочется, я чувствую, что от этого мне становится противно и гадко на душе, и меня беспокоит мысль, что обо мне подумают люди, если я сознаюсь в таких вещах. Это говорит о том, что стыд очень силен, и что нет ничего странного в том, что пациенты так упорно цепляются за свою веру в то, что причина их поступков лежит только в болезни и что тут ничего не зависит от их контроля. Потому что иначе им было бы стыдно вдвойне: во-первых, потому что они пожелали чего-то такого, чего не следует желать, а, во-вторых, потому что на самом деле ты иногда действительно делаешь что-то такое, чтобы добиться желаемого. Например, режешь себе руки. Или сваливаешь вину на волков, или на Капитана, или еще на что-нибудь другое.

И причиной может быть не только потребность в человеческом внимании, но и какие-то другие потребности, которые свойственны человеку. Например, потребность выразить обиду. Или взбунтоваться против своих тяжелых жизненных обстоятельств. Или для того, чтобы отдохнуть. Это может быть какое-то запретное чувство. Например, злость. Или ревность. Или чувство зависимости. Или еще что-нибудь. Ты желаешь чего-то, не смея себе в этом признаться, и, будь то сознательно или бессознательно, делаешь то, благодаря чему ты раньше получала желаемое. У больного человека диагноз может выступать в качестве подходящего предлога для обоснования совершенно нормальных потребностей, в которых он не смеет перед собой признаться. Это помогает лицу, которое испытывает потребность, и облегчает его взаимодействие с окружающими.

Говард Бентсен (Hovard Bentsen) провел в 1998 году исследование, посвященное поведению родственников в общении с психически больным членом семьи, чтобы установить, какие факторы влияют на поведение окружающих. Он выявил ряд факторов, влияющие на степень враждебности, неприязненного и критического отношения родственников. Как оказалось, одним из таких факторов является восприятие пациента как «ответственного за свое поведение» или как «больного». Когда члены семьи воспринимают пациента как больного человека, а его поведение как симптомы болезни, уровень критических и враждебных замечаний снижается, а когда его поведение воспринимается как зависящее от его воли и намерений, окружающие реагируют на это более критическими и агрессивными замечаниями. Иными словами, «здоровый» человек должен отвечать за свои действия, больной же человек может больше «позволить себе», прежде чем его поведение вызовет серьезные последствия.

Но даже если пациенты имеют возможность «позволить себе» то, что они хотят, а не то и добиваются исполнения своей потребности, радость от этого невелика. Полного удовольствия от достигнутого как-то не получается. Ведь это же на самом деле была не я, а моя болезнь. Добиться желаемого — это все же не то, что получить понимание, это не значит, что за тобой признано право на эти потребности, и тем самым достигнутое оказывается лишь временным и неполным решением проблемы. Потребность, в которой человек сам себе не может признаться, которая не встречает признания со стороны окружающих, которую они не хотят замечать и не одобряют, потребность, которую приходится прятать, прикрывать другими причинами, постоянно будет требовать новых подкреплений, поскольку настоящего подкрепления она так и не получила. Кроме того, она не получает развития, потому что, скорее всего, человек получил очень мало из того, что ему требуется, и вовсе не получил того, что требовалось ему больше всего. А именно — понимания и человеческого признания. А также контроля над своей жизненной ситуацией и возможности ею управлять.

Ибо обратная сторона ответственности — это контроль. За то, чего ты не контролируешь, ты не можешь отвечать, а если ты что-то контролируешь, то ты и несешь за это ответственность. Когда у личности отнята или утеряна ответственность за какую-то ситуацию или, еще того хуже, ответственность за ее собственные действия в той или иной ситуации, она одновременно теряет и контроль над ситуацией. А утрата контроля над собственной жизнью что-то меняет в человеке. Еще в 1979 году Яноф-Бюльман[3] провел исследование, показывающее, какое важное значение имеет сохранение чувства контроля. Он обследовал женщин, подвергшихся сексуальному насилию, и обнаружил, что в первое время после того, как оно случилось, многие из женщин отказывались считать себя невинными жертвами, предпочитая брать на себя ответственность за случившееся. Судя по их высказываниям, они считали, что были чересчур вызывающе одеты, что сделали глупость, выйдя на улицу без сопровождения, и т. п., тогда как все окружающие обыкновенно отвергали такие мысли как выражение преувеличенного чувства вины; для близких людей этих женщин важно было подчеркнуть, что жертва была совершенно не виновата в случившемся и что вся ответственность лежит на насильнике.

По сути дела, это правильно, но для женщины, пережившей насилие, легче было принять на себя часть ответственности, восполнив тем самым реальную потребность в контроле над ситуацией и в предсказуемости происходящего. Если страшное событие произошло из-за совершенной ими ошибки, сознательного поступка, который можно было сделать иначе или избежать в другой раз, они все же сохраняли ощущение контроля над своей жизнью. Если же это не так, если они действительно не могли ничего сделать или сказать для того, чтобы избежать случившегося, тогда — да, тогда они действительно превращаются в беспомощных жертв игры случайностей и мир превращается в страшно мрачное и непредсказуемое место.

В место, где что угодно может случиться, когда угодно, и где у них нет никаких возможностей как-то воздействовать на ход событий. И хотя это, может быть, так и есть, по крайней мере, отчасти, вряд ли такая правда поможет человеку оправиться от пережитого. Напротив, сделанные с благими намерениями попытки избавить их от «ненужного» чувства вины могут оказать совершенно обратное действие. Ибо чувства вины, ответственности и контроля тесно взаимосвязаны, так что попытка убрать чувство вины может подорвать у человека ощущение контроля и вызвать у него ощущение беспомощности и зависимости. А это, во-первых, придет в противоречие с требованием окружающих «преодолеть пережитое», «справиться с ситуацией», а в самом худшем случае чувство потери контроля может стать препятствием на пути к реабилитации.

Психологи Гласс (Glass) и Зингер (Singer) изучали вопрос о том, как важно для нас сохранять представление о контроле над ситуацией даже в условиях, когда мы на самом деле ее не контролируем. Двум группам они дали выполнить одинаковое задание, состоявшее из совершенно несложных математических и лингвистических задачек. Одной группе во время выполнения задания все время мешали непредсказуемо возникавшие интенсивные и неприятные шумовые помехи, в то время как другая группа работала в спокойной обстановке. После короткого перерыва обеим группам были выданы новые задания, но на этот раз обе работали в спокойной обстановке, в условиях тишины, не прерываемой никакими шумами. При сравнении результатов второго задания оказалось, что группа, которая все время работала в спокойной обстановке, показала гораздо лучшие результаты. Это указывает на то, что на самом деле условия у них были неодинаковые. И та группа, которая начинала работу в условиях непредсказуемых и неконтролируемых помех, перенесла это впечатление на новую ситуацию, и это не позволило ей добиться более успешных результатов.

Эта группа была лишена контроля над ситуацией, и у нее не было уверенности, что это не повторится снова, поэтому ее участники не могли полностью сконцентрироваться на решении полученных задач. В следующем эксперименте Гласс и Зингер пошли еще дальше. Они снова взяли две группы случайно подобранных испытуемых и предложили им решать языковые задачи. На этот раз обе группы были подвергнуты воздействию шума, такого же интенсивного, неприятного и непредсказуемого, как в предыдущем эксперименте. Но в одной группе у всех участников эксперимента на кресле имелся выключатель, и им было сказано, что если они нажмут на кнопку, шум прекратится. Одновременно их предупредили, что руководитель эксперимента предпочел бы, чтобы они не трогали эту кнопку, и был бы очень рад, если бы они прислушались к этой просьбе, однако, они могут поступать по своему усмотрению. Никто из подопытных не нажал на кнопку. Но они хорошо знали, что могут это сделать. Когда их потом спросили, как они воспринимали ситуацию, они отвечали, что, по их ощущению, ситуация была у них под контролем. Шумовое воздействие, которому подвергались обе группы, было одинаковым по интенсивности и продолжительности. Однако их результаты заметно различались. Группа, которая считала, что она может что-то сделать, чтобы улучшить свою ситуацию, гораздо лучше справилась с заданием, чем та, которая чувствовала себя бессильной перед непредсказуемыми помехами. И это притом, что со стороны их ситуация выглядела совершенно одинаковой, и никто не нажимал кнопку. В этом не было необходимости. Достаточно было того, что она есть.

Нечто похожее описано у Сельмы Лагерлеф в новелле «Сокровище императрицы». В ней говорится о бедном рыбацком поселке, на который обрушились неурожай и природные катастрофы, так что его жителями, в конце концов, овладевает апатия, они так подавлены страхом, что не решаются взяться ни за какое дело. В эту рыбацкую деревню приезжает императрица. От души пожалев этих людей, на которых ей больно смотреть, она говорит, что дарит им большое сокровище на черный день. Если все станет совсем уж плохо и от беды не будет другого спасения, их выручит сокровище. Сокровище лежит в запертом сундуке, и никому в деревне точно неизвестно, что же там находится, все знают только, что это громадное богатство. Сундук заперт на несколько замков, и у самых доверенных людей деревни хранится ключ от какого-нибудь одного замка, потому что открыть сундук можно будет только тогда, когда все единодушно решат, что настала такая нужда, от которой нет другого спасения.

И вот жители деревни, получив уверенность, что до последней крайности дело никогда не дойдет, отважились рискнуть и вновь попробовать свои силы. Они получили кнопку, которую можно нажать, чтобы в крайнем случае выбраться из безнадежной ситуации, и этого для них оказалось достаточно. Уверенность в том, что ты сохраняешь контроль над ситуацией, является достаточным условием для того, чтобы поверить в свои силы, так что поселок вновь пришел к процветанию благодаря усилиям его обитателей. Сельма Лагерлеф заканчивает свою повесть тем, как спустя несколько поколений сундук открыли — не потому что заставила нужда, а потому что теперь это уже не имело значения для развития общины. Оказалось, что богатство там лежало довольно скромное; как сокровище оно не сыграло бы для общества значительной роли. Но для чувства уверенности и как возможность контролировать ситуацию оно было бесценно.

И вот опять перед нами большая дилемма. Если мы возложим на пациентов ответственность за их действия, есть риск, что она окажется для них слишком тяжелым грузом, что они не выдержат критики и осуждения, которые обрушат сами на себя заодно с окружающими, и будут парализованы чувством страха, вины и стыда. Но если совсем снять с них ответственность, и всю вину за их действия сваливать на болезнь, мы тем самым отнимем у них контроль над жизненной ситуацией и рискуем сделать из них пассивных, безынициативных и парализованных страхом людей. Госпитализированные пациенты находятся между этими двумя полюсами, и борьба за выздоровление требует от них искусного балансирования между этими крайностями.

Симптом — это своего рода язык, который иногда может помочь безъязыкому. Лечить его, не задумываясь о том, симптомом чего служит данный симптом, представляет собой безответственный и неэффективный подход. Важно помнить о том, что зачастую симптомы связаны с тем, что человек лишился других возможностей выражать свои потребности и потому пользуется единственным доступным способом. С другой стороны, симптом часто говорит очень печальным языком, он ведет речь о том, что всем нам, в громадном большинстве, хочется, чтобы нас замечали, понимали и любили, причем это желание сопряжено со стыдом. Мы мечтаем, чтобы в той или иной форме нас хвалили, чтобы нам уделяли внимание, и время от времени нам обязательно хочется находиться в дружеских отношениях с другими людьми.

Иногда мы достигаем многого, иногда — нет. Иногда добиваемся своих целей, иногда — нет. Поэтому самое главное, чтобы мы, кем бы мы в данный момент ни были — пациентами, санитарами, родственниками, или выполняли бы какую-то другую роль в обществе — почаще говорили друг другу: все мы в равной степени люди. А у людей порой все получается так, как надо, а порой они ошибаются. Это совершенно в порядке вещей. Это — закон. Даже самый прекрасный розовый куст в январе становится похож на кучу хвороста с растопорщенными шипами. Так уж устроены розы. Единственное, что нам нужно помнить, глядя на этот куст — в этот момент нельзя принимать важные решения или судить о его достоинствах. Потому что роза, которая в зимнее время, казалось бы, так и просится в компостную кучу, летом может обернуться воплощением благоуханной красоты. Все меняется. Никто не может постоянно радовать цветением. И очень важно, чтобы мы все помогали друг другу строить такое человеческое общество, в котором нашлось бы место для всех, чтобы ни одно растение не погибло, не успев расцвести.

Сохранный остаток

Я переживала один из моих хороших периодов. Мне они не казались такими уж хорошими, но, по крайней мере, они были лучше того, что представляло их альтернативу: острый психоз и госпитализация в закрытом отделении без права выхода за его пределы. В хорошие периоды я, как правило, получала сильное медикаментозное лечение, но могла жить дома или в открытом отделении и мне разрешалось выходить за пределы больницы. В один из таких дней, когда мне позволили погулять, меня пришла навестить девушка, которая раньше была моей лучшей подругой. Мы не виделись с ней уже год, потому что все это время я была слишком больна, чтобы с кем-то встречаться. До того, как я заболела, мы встречались с ней почти каждый день, отправлялись в долгие прогулки по окрестностям и болтали обо всем на свете. И вот она снова пришла, и мы опять собрались погулять. И поболтать.

Я чувствовала себя немного не в форме, находясь под сильным влиянием лекарств, но более или менее могла передвигаться на ногах, не испытывая при этом больших затруднений. После продолжительного пребывания в пределах больничного отделения мир, полный кипучей жизни, где столько людей, машин, птиц, велосипедов, произвел на меня несколько ошеломляющее впечатление, но это была не первая моя прогулка, и до сих пор я с этим неплохо справлялась. Но вот с разговорами дело другое. Я так радовалась им заранее! Все это время мне их ужасно не хватало, и я думала, что будет просто чудесно провести время с подружкой, которая пришла лично ко мне и хочет побыть со мной, не потому что ей за это платят, а потому что ей самой так хочется или потому что мы все-таки раньше с ней дружили. Но о чем мне было говорить? О чем можно говорить, когда возобновляешь контакт после долгого пребывания в больнице или когда обеим участницам нет еще двадцати лет и они не знают, как вести себя в отношении таких трудных или табуированных тем, как психическая болезнь и больница? «Смотри, вон птичка!» — говорю я. «Да!» — отвечает она. «Какая же она хорошенькая!»… Но это была всего лишь обыкновенная синичка, и мы обе это знали.

«Какой тут противный запах», — сказала подружка, когда мы поравнялись с мусорными бачками. «Ужас, какой противный!» — сказала я. От бачков шел совершенно обыкновенный запах, такой же, каким он был все десять лет, что мы мимо них ходили, и мы обе отлично знали, что никогда прежде это не комментировали. «Смотри-ка, а здесь новый дом выстроили!» — обрадовалась я, но моя подружка вяло откликнулась, что он стоит уже давно, и расстояние между нами сделалось еще больше. Она, чтобы поправить дело, принялась что-то напевать: «Никак не могу выбросить из головы эту мелодию. Хотела бы от нее отвязаться, и никак не могу. Звучит очень назойливо, правда?». Но я никогда не слышала эту песню, потому что в моем отделении не разрешалось слушать радио, и я даже не слышала навязший у всех в ушах шлягер. На этом разговор опять смолк.

У нас было искреннее желание поговорить друг с другом. Мы хотели возобновить контакт, хотели вновь друг друга найти. Я видела, что она старается, я тоже старалась. Но у нас так много всего накопилось за это время, и так мало было, о чем можно поговорить. Тут была, конечно, и болезнь, и госпитализация, и все, что случилось перед тем, как меня забрали в больницу. Может быть, через какое-то время мы и могли бы об этом поговорить, если не обо всем, то хотя бы о некоторых вещах. Ведь мы же были — по крайней мере, раньше — лучшими подругами, и могли говорить обо всем, но теперь мы отдалились друг от друга, и важные темы казались нам слишком тяжелыми, чтобы заговорить о них с первой же встречи.

Я столкнулась с очень жестокой действительностью, о которой я прежде не имела представления, я побывала в мире, где существует изолятор и ремни, которыми тебя привязывают к кровати, где люди могут калечить себя, где есть демонстративное поведение и кричащие голоса. Я понимала, что, расскажи мне кто-нибудь о таких вещах до моей болезни, это бы меня страшно поразило и напугало. А я не хотела пугать и мучить свою подругу. Не хотелось мне говорить и о своей болезни, об этом мне и так слишком часто приходилось разговаривать, а сейчас я хотела воспользоваться редкой возможностью вести себя, как здоровая. Говорить о болезни и обо всем пережитом было мне не по силам, я боялась к этому приступать, во всяком случае, сейчас я не была к этому готова. Нам нужно было начать с чего-то легкого. У подруги была школа, но она знала, что мне пришлось прервать учебу и что я отстала от своего класса, так что эта тема тоже не была нейтральной.

Даже то, что в моем больничном быте не было тяжким и неприятным, а казалось вполне естественным, должно было выглядеть совершенно иначе в глазах человека, которому никогда не доводилось лежать в закрытом отделении. Моей подруге это, конечно, не показалось бы естественным и еще яснее обнаружило бы, насколько разными стали наши миры. Я давно не ходила в кино, почти не смотрела телевизор, не слушала радио, и лишь очень редко музыку. Я нигде не бывала, кроме мест, говорить о которых не было никакого удовольствия. В отличие от меня, у нее все это было, и она мне кое-что рассказывала, а я слушала, но мы обе понимали, насколько односторонним получается этот разговор. Она рассказывала — я слушала. Два совершенно разных мира. Если бы нам удалось нащупать что-нибудь общее, что-нибудь, чем мы могли поделиться друг с другом, тогда, поделившись, мы опять почувствовали бы, что нас что-то связывает. Мы старались, как могли, однако без особенного успеха. «Гляди-ка, вон еще птичка!» — «Как много в этом году синичек!».

Когда она опять позвонила моей маме, чтобы спросить, могу ли я пойти на прогулку, мои голоса так развоевались, что ни о каких выходах не могло быть и речи. Больше она не звонила.

Дело не в моем нежелании, желание у меня было. Мне действительно очень нужно было дружеское общение. Подруга, которая бы меня знала, которой я была небезразлична, которой хотелось бы общаться именно со мной, для которой я была бы Арнхильд, а не абстрактный диагноз. Я соскучилась по ней, именно по ней, как личности, потому что она — это она, человек, которого нельзя заменить кем-то другим, потому что мы дружили и наша дружба была важна для нас обеих.

Я мечтала о том, чтобы снова с ней повидаться. Тем больнее мне было от нашей встречи, когда мы, встретившись наконец, оказались так далеки друг от друга. Пока причиной тоски оставались внешние обстоятельства нашей разлуки, поскольку я была здесь, а она — там, это еще как-то можно было пережить. Когда же мы оказались вместе, и все равно остались как чужие, от этого сделалось невыносимо больно. Все было, как прежде, и все было иначе, и я тосковала о том, что было здесь, рядом, и в то же время было утрачено, и это было для меня слишком сложно и печально. Эту тоску я уже не могла вместить и разобраться в своих запутанных ощущениях. Не зная, как к ним подступиться, я не впускала их в свое сознание и предоставила эту работу голосам. Голоса были виноваты в том, что я больше не могу встречаться с подругой. Вскоре после этого случая меня снова забрали в больницу. Я была так больна, что не могла видеться ни с ней, ни с кем-то другим. Таким образом, я снова могла тосковать по подружке и горевать о том, что стало для меня недоступным, тогда как другое горе, вызванное ее присутствием, перестало быть моей заботой.

В следующий раз мы увиделись с ней лишь несколько лет спустя. К тому времени мы обе уже стали старше и повзрослели, мне с тех пор довелось пообщаться с другим терапевтом, который проявлял интерес к моей нынешней жизни и предоставлял мне возможность проследить связь между симптомами и жизнью. Кроме того, я уже знала кое-что о людях и системах, и догадывалась, что мы обе одинаково боимся. Так что для новой встречи я была подготовлена лучше, чем тогда. Кроме того, у меня в запасе было нечто очень важное: у меня была тема для разговора. В тех отделениях, где я побывала в последнее время, были отличные мастерские, где мы занимались разными увлекательными вещами, а так как мы обе любили рукодельничать, то об этом тоже можно было поговорить.

Меня затащили на занятия горными лыжами, а так как мы обе были одинаково безнадежны в спортивном отношении, то и об этом можно было поболтать. Теперь я уже иногда ходила в кино, смотрела телевизор, слушала музыку. А главное — возобновила учебные занятия по некоторым предметам, я ходила в школу по соседству со своей больницей, так что у нас обеих был свой класс и специализация, по которой мы получали образование, и это тоже можно было обсуждать. У меня появилось какое-то подобие жизни, поэтому мне стало легче общаться с людьми, живущими полноценной жизнью. А со временем я и сама получила возможность построить для себя содержательную жизнь. Но на начальном этапе мне очень нужна была чья-то помощь.

«В следующий раз мы увиделись с ней только несколько лет спустя» — такой простой фразой я обошлась в своем рассказе. Одно из существенных преимуществ письменного рассказа состоит в том, что ты можешь перескочить через несколько лет, отделавшись несколькими словами. Прочитав это, можно подумать, что я в ожидании лучших времен провела эти годы где-нибудь в глубокой заморозке. Но это было не так. Все у меня было, как у остальных людей. Я тоже прожила эти годы день за днем.

Какая-то часть времени уходила на лечение, остальное время я проводила отчасти одна, отчасти в кругу семьи, и очень много времени — в окружении служащих здравоохранения и представителей социальных служб. Хотя мне очень не хватало общества людей, которые водили бы со мной знакомство по дружбе, а не по служебной обязанности, в общении со служащими тоже были свои преимущества. Так, например, они обычно не ожидали от меня, что я могу жить какой-то своей жизнью. Они были в курсе моей ситуации, читали записи в журнале и редко обращались ко мне с трудными вопросами, на которые я не могла бы ответить. Но однажды мне попалась санитарка, которая меня не знала. Я находилась в новом отделении, сидела в гостиной, и санитарка спросила меня, где я живу. Я назвала ей номер своей палаты. «Нет, — ответила санитарка. — Я о твоем доме. По какому адресу ты живешь?».

Тут я поняла, о чем был вопрос. Меня уже столько раз проверяли на вменяемость, что я тщательно следила за тем, чтобы всегда знать, какое сегодня число, правильно назвать адрес больницы, в которой я нахожусь. Но оказалось, что я опять ошиблась. «Это адрес больницы, — сказала она. — А живешь-то ты где?». Я растерянно ответила, что здесь я и живу. Наконец мне пришла на помощь другая санитарка, она сказала, что сюда меня перевели из другой больницы, а в ту больницу я попала еще из одной, куда была госпитализирована на острой стадии заболевания. Моим почтовым адресом значился родительский дом, но уже много лет я там не жила. Дом человека там, где в ванной лежит его зубная щетка, а в настоящее время моя зубная щетка переехала сюда. Значит, тут и есть мой дом до тех пор, пока кто-нибудь не решит перевести меня вместе с моей зубной щеткой куда-нибудь еще.

Вторая санитарка это поняла, как в большинстве понимали это и все остальные санитарки. Поэтому меня никто никогда не спрашивал о том, где я живу или кем я работаю, или как зовут моих подруг, или чем я люблю заниматься в свободное время, или что я буду делать, когда вернусь домой. Все эти вопросы только мучили бы меня, так как на них не было ответа. И здесь их никогда не задавали. Но ведь о чем-то нам с ними надо было говорить, раз они день и ночь проводили с нами, осуществляя наблюдение, сопровождая нас во время прогулки, или просто были доступны для общения в гостиной или у меня в комнате. Синичка в отделении вряд ли могла подвернуться для разговора, но в этом и не было необходимости, ведь наши санитарки были работниками здравоохранения, а для них у нас всегда был наготове какой-нибудь волк. Или мои голоса, или еще что-нибудь, что мучило меня в данный момент. Потому что, как правило, меня всегда что-нибудь мучило.

На значение симптомов можно взглянуть еще и с третьей стороны, а именно как на привычки или как на то, что компенсирует нам бессмысленность жизни. Ведь как бы скучна ни была жизнь пациента с диагнозом «шизофрения», ему все-таки нужно как-то проживать свои дни. Мне нужно было заняться каким-то делом, о чем-то говорить, а поскольку дела не было и говорить было не с кем, мне приходилось что-то придумывать. И поскольку часто дела для меня находилось слишком мало, и говорить или думать было, в общем-то, не о чем, взамен всего прочего у меня были мои симптомы, тут им и находилось подходящее применение. Они давали хоть какое-то содержание скучной жизни и, на худой конец, когда говорить почти не о чем, можно было поговорить хотя бы о них.

Я знаю, что некоторые из моих голосов относились к этому роду. Эти голоса помещались на самой грани между сном наяву и фантазией, обыкновенно они были приятными и расцветали пышным цветом, когда я скучала. Над этими голосами у меня был определенный контроль, и я это ощущала. Это были мои «послушные» голоса, я вызывала их сама, по желанию, они напоминали мне те фантазии, которые приходили мне в голову, когда я в одиночестве коротала время на школьном дворе, не имея возможности с кем-то поговорить. В периоды строгой изоляции голоса множились, а однажды, когда мне два с половиной месяца, целых десять недель, пришлось провести в изоляторе, их стало очень много. В тот раз под конец ко мне даже стал приходить и рассказывать мне сказки умерший лет 12–13 тому назад папа. Ведь мне было так одиноко и горько, что мой мозг отчаянно тосковал по тому, чтобы чем-то себя занять, желательно чем-нибудь добрым. И мозг выдал мне желаемое. Папины сказки были добрые.

Другие симптомы тоже иногда использовались с такой же целью. В одном страшно скучном отделении, где был очень хорошо налажен контроль и совершенно отсутствовали какие бы то ни было вызовы, я использовала большую часть своих интеллектуальных способностей на то, чтобы раздобыть предметы, которыми можно нанести себе физический вред, незаметно присваивать их так, чтобы не заметила сиделка, осуществлявшая постоянное наблюдение, и находить в палате все новые тайники, которые не были бы обнаружены при обыске. Членовредительство как таковое имело другой смысл, а вот охота за предметами, умение выбрать то, что может пригодиться для задуманного, придумывание способов, как можно их стащить, как разбить что-то, не наделав шума, когда и как припрятать — вот это служило в основном для того, чтобы развлечься. Говорят же, что безделье — корень всяческого зла. И хотя в данном случае корень уж точно был не в нем и не оно было тут главной проблемой, ничего хорошего от него все равно не было.

Я использовала свои симптомы как для внутреннего употребления, в качестве средства для развлечения и для того, чтобы придать своей жизни какое-то содержание, так и в качестве темы для бесед при общении с персоналом. Поскольку сиделки были наемными служащими здравоохранения, мне казалось, что с ними нельзя говорить просто о чем попало, о каких-то обыденных вещах, да и говорить мне было особенно не о чем, и тут мои симптомы приходились мне как нельзя кстати. Ведь именно из этого и должен был, по их представлениям, состоять мой жизненный опыт, и именно об этом они и ожидали от меня услышать. Сейчас я думаю, что больничному персоналу было бы гораздо приятнее разговаривать со мной о каких-то совершенно «обыкновенных» вещах. Но тогда я думала, что они на меня за это рассердятся или просто уйдут. Сейчас, стоя уже по другую сторону, я слышу иногда от пациентов, что им, дескать, кажется, что с сиделками, с работниками, официально прикрепленными к ним для поддерживающего контакта, и представителями лечащего персонала им как-то неудобно говорить о вещах, не имеющих отношения к их болезни. На самом деле это можно делать, а порой именно в этом и нужно тренироваться. Людям нужно учиться обыкновенному разговору и умению находить подходящие темы для бесед.

Симптомы всегда вызывают у меня любопытство. Существует так много готовых ответов и так много различных углов зрения, под которыми можно на них посмотреть! Один и тот же симптом может приобретать столько разных значений в зависимости от ситуации и личности человека! Это дает почву для хорошего любопытства. Хотя и не всегда бывает необходимо понять причину того или иного симптома, тем не менее для того, чтобы выбрать правильное лечение, все же полезно задуматься о том, какую он выполняет функцию. А для этого также полезно иногда отвлечься от диагностического справочника и описаний болезни, а сконцентрироваться вместо этого на индивидуальной личности и индивидуальной ситуации.

Что ты за человек? И в каком контексте ты — это ты? Ибо люди редко бывают сами по себе. Человек проявляется как человек в той или иной системе, но под влиянием системы человек может меняться. Для того чтобы понять человека, мы должны видеть как единичное явление, так и общее целое. Наверное, даже так мы никогда всего не поймем, но, возможно, поймем все-таки больше, чем поняли бы, исходя из диагноза. Ибо диагноз может только описывать. Для того чтобы прийти к пониманию, мы должны видеть человека.

Истории о системах

Розы любви и шрамы, оставляемые профессией

Всю неделю в заведении шел конгресс, на который собрались специалисты из всех Скандинавских стран для обсуждения психозов и лечения психозов. Мы, пациенты, разумеется, не принимали в нем участия, и понятно, что нас туда не звали, но мы были в курсе происходящего, так как в расписание, по которому жило наше отделение, был внесен ряд изменений для того, чтобы наши специалисты могли посещать заседания.

Нас предупредили, что некоторые участники конференции придут к нам на чашечку кофе. Мне тоже сказали, что я могу прийти в гостиную. Обыкновенно мне не разрешалось пить кофе со всеми вместе, поскольку кофе подавали в обыкновенных чашках, а у меня была скверная привычка бить эти чашки, чтобы потом резать себе руки. Мне кажется, лечащему персоналу это надоело не меньше, чем мне самой, и я помню, что в душе мне очень хотелось удержаться от этой привычки, но я не смела от нее отказаться из-за Капитана и остальных голосов и из-за моего собственного представления о мире. Поэтому я, в рамках того, что позволял Капитан, могла есть кекс и пить кофе только у себя в палате, пользуясь картонной тарелкой. Я была рада и этому, по крайней мере, это было знаком того, что прошла еще одна неделя, и я отмечала это событие хотя бы тем, что поедала еще и тарелку вместе с салфеткой.

Иногда общий кофе в отделении подавали в картонных приборах, в этом случае меня тоже к нему допускали. Так было еще лучше, во-первых, потому что я могла побыть в обществе других людей. Но это тоже иногда было связано с трудностями, потому что порой меня слишком одолевали страхи, и это иногда могло усилить хаос как в душе, так и в моем окружении. Порой мне самой бывало очень неловко есть свою тарелку на людях, когда все на меня смотрят. Но человек в конце концов привыкает ко всему, и, что бы там ни было, я сама от этого не менялась, оставаясь собой. Мы все давно привыкли к странностям друг друга, они были частью нашей жизни. А в тот день как раз пришел черед «общего пятничного кофе всего отделения». Очень хорошо! Жаль будет, если Капитан испортит дело, заставив меня съесть тарелку на виду у посторонних гостей, но, с другой стороны, посмотреть на новые лица тоже приятно, я же почти никогда не выходила за пределы отделения, так что все новое вносило в мою жизнь приятное разнообразие. Конечно же, это будет очень здорово!

Я была в столовой и играла в карты с сиделкой, которая постоянно меня сопровождала, и когда она вышла со мной в комнату, где предстояло пить кофе, я увидела, что там все уже собрались: пациенты, персонал и несколько посетителей из числа участников конференции. Я увидела также, что на столе стоит стеклянная посуда. Я сразу поняла, что я буду вынуждена сделать. Я знала, что это безнадежное дело. Что у меня ничего не получится, и все кончится только скандалом и унижением, но я также хорошо помнила, что если я не попытаюсь, Капитан потом еще долго будет меня за это наказывать. Поэтому я взяла свой стакан, швырнула его об пол и попыталась как можно быстрей завладеть одним из осколков и, по крайней мере, хоть немножко порезать себя, прежде чем меня схватят. Я сумела нанести себе довольно ощутимый порез, прежде чем персонал меня поймал, вырвал у меня из рук стеклянные осколки и уволок в коридор.

В голове у меня орал Капитан и другие голоса, они подняли яростный крик, и я знала, что теперь мне предстоит долго сражаться с ними у себя в комнате в наказание за упущенную возможность. Я с ужасом готовилась к предстоящей борьбе, и мне было стыдно, что посторонние люди увидели меня в таком состоянии. Пока меня, бьющуюся в слезах, с задравшимся свитером, под которым обнаружились следы расчесов, волокли по коридору, наступая на мои волосы, я думала о том, что это еще только начало, а настоящий бой с битьем головой об стенку, воплями в голове и чувством такого страха, какой я теперь уже не в силах описать, еще ждет меня впереди, он начнется у меня в палате, когда персонал меня отпустит, вот тогда-то мир смешается в хаос, а у меня, чтобы защититься от стаи волков, Капитана, вильвет и собственного презрения к самой себе, не будет ничего, кроме жалкой табуретки.

Мы миновали коридор и очутились перед моей комнатой. Персонал открыл дверь, и я ввалилась в палату, готовая схватить, что ни попадется под руку, чтобы не потонуть в начавшемся хаосе совсем беззащитной. Но комната была почти пуста. Стулья и книги были из нее вынесены, и мне нечего было схватить. В комнате остались только голые стены. И тут вдруг в моей помешанной голове сверкнула холодная и прозрачная, как стекло, мысль: «Они знали заранее, что это случится». Это было спланировано, еще когда накрывали на стол, ставили стеклянную посуду и когда меня позвали туда. А затем сверкнула следующая, такая же холодная мысль: «Гости! Приглашенные гости с конференции! Неужели это было подстроено ради них? Небольшая практическая демонстрация поведения пациентки Арнхильд с ее предсказуемой реакцией на стеклянный сервиз?».

Во мне поднялась ярость. И пуще прежнего, естественно, разъярились голоса, ведь они — это была я. И тут мы — мои голоса и я — решили единодушно: все, хватит! Большего они не добьются, они и так уж все получили от спланированной ими сцены. В отличие от обыкновенного своего поведения, я выбранила их как следует, рассказала им, что я думаю об их поступке, и потребовала, чтобы мне вернули в комнату унесенную мебель. Я не стала с ними драться, в тот раз не стала.

Я пошла и молча села на привинченную к полу кровать. Я была под постоянным наблюдением, меня никогда не оставляли одну, поэтому я просто сидела молча. Из дверного проема за мной наблюдала одна из сиделок. Дело было осенью, вечерело, и в моей комнате с вывинченной лампочкой уже смеркалось. Будь я одна, я бы заплакала. Но я была не одна. Поэтому я просто сидела, и боль пульсировала у меня во всем теле и в сердце, и саднила раненная гордость. А я спрашивала себя, зачем только я еще живу на свете.

Сейчас, когда я это пишу, я думаю: этого не может быть! Не может быть, чтобы все было заранее спланировано. Не могли они так поступить со мной только ради того, чтобы продемонстрировать мое поведение; ведь это же было лечебное заведение, профессионалы не могут быть такими жестокими. Это не может быть правдой! Но правда в том, что я не знаю правды, и не знаю, какие у них были мотивы и какие планы. Я знаю, что пережила тогда я, но я также знаю, что была тогда в сильном помешательстве и могла неправильно истолковать происходящее. Проблема же в том, что мне хорошо известны фактические обстоятельства, и я до сих пор не нахожу иного объяснения, почему из моей комнаты были вынесены все вещи, если только они не ждали заранее, что во время общего кофе у меня начнется буйный припадок.

А если они этого ожидали, то отчего же решили опустошить от вещей мою комнату вместо того, чтобы предотвратить припадок, которого они ожидали? Этого я не знаю, и, вероятно, никогда не узнаю. Я знаю только то, что они тогда ждали буйного припадка — и получили буйный припадок. По крайней время, на некоторое время, пока припадок не сменился обидой и горем. Потому что, несмотря на свою болезнь, я все же была не настолько сумасшедшей, чтобы не ответить совершенно правильной реакцией на манипулирование и предательство, это было больно. Больно было также знать, что они предвидели мою боль, но не сделали ничего, чтобы ее облегчить, а подумали только о том, как облегчить свои хлопоты. Кажется, это было самым обидным предательством.

Но я все же не думаю, что это было преднамеренное предательство. И что бы за этим ни стояло, какова бы ни была их мотивация, было ли это намеренно спланировано или нет, я не думаю, что они так поступили со зла. Возможно, это было сделано по глупости, возможно, из-за неспособности увидеть, как мне больно, из-за неспособности понять, что как бы ни поступал человек, ему самому от этого тоже больно, и даже если я «первая начала», разбив чашку, это вовсе не значило, что я этого хотела или добивалась, ведь на самом деле я просто не могла иначе. Может быть, они считали, что я настолько больна, что чуть больше или меньше уже не играет для меня роли, что я ничего не пойму и не придам этому такого значения, как кто-нибудь другой на моем месте.

Может быть, они считали, что я не так замечаю боль, физическую и психическую, как другие, или что унижение ничего для меня не значит, поскольку я так привыкла к унижениям. Если они так думали, в этом, конечно, нет ничего хорошего. Ведь эти люди свой каждый рабочий день топтались по колено в моей боли, и каждый день, месяцами, должны были что-то делать с моими ранами, с попытками нанести себе повреждения и с моими криками. Если бы им вдобавок приходилось считаться с тем, что я такой же человек, как они, и что я ощущаю боль и унижение не меньше, чем они сами ощущали бы их на моем месте, то, возможно, их работа показалась бы им слишком тяжкой. Она и без того была нелегка, и, возможно, причина случившегося на самом деле коренилась в их усталости.

Заваленный работой персонал, среди которого было много молодежи без специального образования, — некому было их как следует обучить и направить. Я очень хорошо понимаю, как хотелось им после долгих лет тяжких трудов показать посторонним людям, с какими трудностями сопряжена их служба и какие тяжелые задачи приходится решать. Я понимаю, что, выполняя такую тяжелую работу, они должны были чувствовать потребность в человеческом внимании и признании их заслуг. Конечно, это не делает их поступок более порядочным и гуманным, или более профессиональным, но, по крайней мере, его по-человечески как-то можно понять. Хотя он все равно остается нехорошим поступком.

Спустя много времени, когда настала весна, мне разрешили съездить домой. Дома я не была уже более года и страшно обрадовалась предстоящей поездке, хотя меня отпустили ненадолго, всего на несколько часов, да и то с двумя сопровождающими. Мама заблаговременно посоветовалась в отделении, на что нужно обратить особое внимание, что следует заранее продумать. Ей сказали, что нужно убрать все ножи и колющие предметы, а также все хорошие вещи, которые могут разбиться. А если она хочет меня угостить, то еду нужно подавать на картонных тарелках.

Разумеется, мама хотела меня угостить чем-нибудь вкусным. Мама — это мама, особенно моя, и к приезду младшей дочки, которая больше года ни разу не была дома, она, конечно, не могла не накрыть для меня стол. Дело было весной, и мама купила земляники. Она приготовила мой любимый крем и испекла мой любимый шоколадный торт. Вопрос о картонных тарелках она со всех сторон обсудила с моей старшей сестрой. И они пришли к общему мнению…

И вот, приехав домой в тот майский день, я застала свою комнату прибранной, со свежими цветами на ночном столике, хотя я приехала домой всего на несколько часов. Я плюхнулась на водяной матрас и почувствовала, что он, как всегда, теплый. После года моего отсутствия, без всякой надежды на то, что в обозримом будущем мне будет позволено остаться дома с ночевкой, мама все же не отключила обогрев. Кровать была готова и только ждала моего возвращения. В гостиной был накрыт стол. Свежие цветы, вышитая скатерть и чашечки с розами. Фамильный сервиз. Самые красивые и самые лучшие из всей маминой кофейной посуды, сделанные из тонкого-претонкого фарфора с нежными розовыми розочками и фигурной золотой каемкой. Каждая чашечка — прелестное чудо ностальгической красоты!

Маме не раз приходилось видеть, как я била чашки. Она знала, как молниеносно я способна это проделать и что в случае чего никто не успеет меня вовремя остановить. И все же она выставила на стол свои розовые чашечки с полным доверием ко мне, не раз уже доказывавшей, что моим рукам вообще нельзя доверить никакую чашку. И я, естественно, их не разбила. Естественно, я не подвела маму и не обманула ее доверие. Чашечки и сервированный стол громко говорили, как она мне доверяет: «Ты моя дочка, Арнхильд. Ты по-прежнему ценишь красивые вещи, бережно относишься к тому, чем дорожит твоя семья, к ее традициям и к таким важным вещам, как красота. Ты никогда не можешь дойти до такого сумасшествия, чтобы перебить красивые и ценные вещи, и никогда болезнь не овладеет тобой настолько, чтобы ты перестала ценить привычную тебе с детства красоту. Здесь, дома, ты не пациентка с диагнозом шизофрения, здесь ты Арнхильд».

И я никогда этого не забуду. После долгих месяцев и лет, прожитых под знаком ожидаемого от меня безумия, зафиксированного в диагнозах и описаниях, я получила несколько светлых майских часов, когда я вместе с чаем, выпитым из тоненьких фарфоровых чашечек, получила глоток доверия и надежды. Это было потрясающе и как раз то, что мне тогда было нужнее всего!

Вот два совершенно разных рассказа, которые выражают совершенно противоположные ожидания. Ожидание безумия и ожидание выздоровления. Но ожидания могут получать и опосредованное выражение, что также очень сильно влияет на человека. Как-то тоже весной, но совсем в другой год, я, проведя всю зиму почти безвылазно в стенах больницы, получила, наконец, разрешение съездить с мамой домой. Дело было в конце апреля, когда неожиданно настало лето. Буквально за считанные дни пасмурная и промозглая погода сменилась ярким солнцем и жарой. Я страшно радовалась, что на несколько часов могу вырваться на волю, однако тут возникла проблема — мне нечего было надеть.

В отделении у меня были одни только зимние вещи и ничего легкого и нарядного, что подошло бы для изменившейся погоды. Не найдя ничего лучшего, я надела синюю хлопчатобумажную юбку, вполне приличную, но никак не нарядную, а к ней почти новый белый верх от пижамы со светло-зеленым рисунком. Это нельзя было назвать красивым, но, на худой конец, выглядело вполне приемлемо. Пришла мама в сопровождении улыбающейся, медоточивой санитарки, которая стала рассказывать, что «Арнхильд, мол, так радовалась твоему приезду и уж так нарядно приоделась к поездке!» Мама никак не прокомментировала ее слова, я тоже, но как только санитарка закрыла за собой дверь, мама спросила меня, нет ли у меня чего-нибудь другого вместо этой одежды.

Я ответила в соответствии с истиной, что ничего другого у меня нет, но я надеялась, что мы успеем заскочить в магазины и купить для меня какую-нибудь летнюю одежку. Мы так и сделали. Для нас с мамой не было ничего особенно страшного в том, что за неимением лучшего я выйду на улицу пугалом. Но ужасно унизительно было выслушивать похвалы, как красиво и нарядно я одета, когда на самом деле ты знаешь, что вид у тебя вообще никакой, потому что эти высказывания слишком ясно говорили о том, из каких стандартов исходила санитарка, оценивая мои достижения. Я понимала, как я выгляжу, отлично понимала, и если это называется хорошо, то явно не исходя из нормальных представлений о том, что хорошо и что плохо.

Любому человеку не все равно, с какими ожиданиями к нему подходят окружающие. Те или иные ожидания оказывают самое непосредственное влияние на наши достижения и результаты, которых мы добиваемся. В Библии сказано: «Как ты веровал, да будет тебе», и действительно, те ожидания и надежды, которые мы в той или иной ситуации возлагаем на себя и на других, могут иметь решающее значение для того, как реально пойдет развитие данной ситуации (см., напр., Atkinson et al).

Что касается ожиданий, то здесь очень важную роль играют наши представления о том, какие возможности открываются для нас в будущем. С чем мы в состоянии справиться, чего мы, по нашим предположениям, можем достигнуть? Работа над самим собой и своей историей — очень болезненное занятие. Больно видеть, что ты сделал и чего не сделал, и какие страдания тебе причинили другие люди. Всякий, кто пробовал бросить курить, или грызть ногти, или изменить какую-либо другую въевшуюся привычку, знает, сколько труда нужно вложить, чтобы поменять свои привычные реакции. Если ты при этом не держишь в уме свой возможный образ в виде здорового, работающего, самостоятельного, одним словом, такого, каким ты хочешь быть, человека, тебе, конечно, будет очень трудно добиться каких-то изменений. Потому-то так вредны те стратегии лечения и та информация, которые отнимают у человека возможность видеть себя завтрашнего здоровым и думать, что пускай я сейчас живу в овечьем хлеву, но в будущем когда-нибудь снова буду бегать по вольным саваннам, потому что во мне дремлют львиные возможности.

В 1969 году американский исследователь Скотт издал книгу под названием «The making of blind men», в буквальном переводе — «Как делают слепых людей». В этой книге Скотт показывает, как постановка диагноза может становиться основой обучения роли больного, что в свою очередь может приводить к снижению соответствующей функции. В качестве исходной точки он берет юридическое определение слепоты: человек, имеющий менее 10 % зрения в хорошем глазу, является слепым с остаточным зрением, человек, имеющий более 10 % зрения в хорошем глазу, является зрячим с ограниченными возможностями зрения. Очевидно, что практически разница между 9 % и 11 % зрения в лучшем глазу не имеет существенного значения, однако все же требовалось установить какую-то границу. Но, как обнаружил Скотт, однажды установленная и зарегистрированная разница делает незначительное различие очень большим.

Зрячие люди с ограниченными возможностями зрения получали помощь специалистов в области медицины и оптики с целью помочь им наилучшим образом использовать остатки своего зрения. Для них создавались определенные рабочие и бытовые условия, их снабжали лупами и тому подобными приспособлениями, но, кроме того, от них еще ожидалось, что они будут выполнять свои функции, как все другие. И, согласно наблюдениям Скотта, они их действительно выполняли. Слепые же, напротив, в основном получали помощь в решении той проблемы, которая в их случае рассматривалась как главная, а именно в решении проблем, связанных с социальными и психологическими последствиями слепоты. Им предлагалась помощь психологов и специалистов по социономии, которые должны были помочь им принять свои ограничения, причем решающим показателем положительного результата реабилитации считалось «признание индивидом реального положения вещей», «осознание своей болезни» и «приятие того факта, что прежняя жизнь, то есть зрячая жизнь, для него бесповоротно закончилась».

Далее Скотт показал, что пациенты, не соглашающиеся принять эту модель, регулярно несли за это наказание, например, в виде менее благожелательного отношения лечащего персонала, негативных отзывов в ответ на запросы и редуцированного доступа к таким ресурсам, как рабочие места, реабилитация и практическая помощь. Очевидно, что лечащий персонал вовсе не стремился наказывать своих пациентов, и, если бы им задали такой вопрос, эти люди, наверняка ответили бы на него отрицательно. Как и большинство представителей лечебных организаций, они, несомненно, искренне желали помочь своим пациентам понять, какова их новая ситуация, и, вероятно, считали, что было бы неправильно допустить их до следующей ступени предложенной программы, прежде чем они придут к необходимому пониманию реального положения вещей.

Дело в том, что человеческий язык — это мощное орудие по созданию понятий, и в силу этого оно может с одинаковым успехом описать одно и то же действие как обоснованный метод лечения или как наказание. Это целиком и полностью зависит от того, под каким углом зрения будет рассматриваться данная ситуация. Во всяком случае, в результате такого подхода получилось так, что пустяковая разница между девятью и одиннадцатью процентами зрения привела к огромным различиям на функциональном уровне. Люди, считающиеся слепыми с юридической точки зрения, практически превращались в слепых, и, как обнаружил Скотт, через некоторое время большинство из них превратилось в живущих на социальное обеспечение людей со сниженными социальными функциями, зачастую круг их общения и повседневной активности оказывался крайне узким. Юридически зрячие, напротив, сохраняли все функции фактически зрячих людей, их трудовая и повседневная активность оставалась близкой к норме, состояние их социальных связей и бытовой активности было хорошим.

Скотт изучал людей с соматическим диагнозом, но нет никаких причин предполагать, что психиатрический диагноз не ведет к такому же результату. Напротив, всем, кому довелось лечиться в психиатрическом отделении или в психиатрическом центре дневного пребывания, хорошо знакомы такие выражения, как «недостаточное осознание своей болезни», «осознать свои ограничения» и «научиться жить со своими симптомами». Мне часто приходилось их слышать, и я слышу их по сей день, хотя они относятся уже не ко мне и описывают не мое функциональное состояние. Сознаюсь, что про «осознание своих ограничений» мне и самой случалось говорить.

Поскольку, естественно, встречаются люди с далекими от реальности завышенными ожиданиями в отношении собственных задач и возможностей, лучшая помощь таким людям состоит в том, чтобы объяснить им, что к этому можно подходить более спокойно и неторопливо. Такой подход вполне оправдан. Проблема возникает при некритическом использовании выражений, подразумевающих заниженные требования, которые используются с целью выработки у больного не соответствующих реальности заниженных ожиданий; проблема здесь заключается в том, что в результате получаются люди, достигающие меньше того, чего они могли бы достичь, меньше того, чего можно добиться при их диагнозе и степени заболевания.

Я не имею в виду, что достаточно сказать человеку «думай позитивно», и все сразу станет хорошо. Так просто ничего не получится, уж я это знаю лучше некуда. Но я также знаю, что если тебе навязали роль, предполагающую очень мало возможностей, то будет очень трудно вырваться из этой роли, в этом случае иногда очень трудно получить ту помощь, которая необходима, чтобы ты мог предельно развить свои возможности. Роль постепенно становится наработанной привычкой, с которой очень трудно порвать, а вдобавок к ней начинают действовать ожидания, которые питает твое окружение, их сила может быть так велика, что ей трудно противостоять. Эти ожидания могут выражаться как более или менее опосредованно — иногда через действия, иногда через похвалу твоей пижаме или за то, что ты прибрала в комнате, так и впрямую, в словесной форме.

Одна из моих лечащих врачей сказала мне при первой встрече, что я должна раз и навсегда понять, что никогда уже не вылечусь от болезни и мне нужно научиться жить со своими симптомами. Не желая держать язык за зубами, я тут же заявила, что не собираюсь этому учиться, симптомы эти слишком тяжкая штука, так что у меня нет никакого желания оставаться с ними до конца своих дней, тем более, что мне всего-то двадцать с небольшим лет. В ответ я услышала, что при таких установках я даже не заслужила, чтобы кто-то пытался мне помочь. Здоровой я никогда не стану, а раз я заявляю, что поставила перед собой такую цель, то это значит, что я просто собираюсь саботировать все то, что можно для меня сделать, а именно — научить меня жить с моими симптомами. Все остальное для меня совершенно невозможно, так что мои заявления — это одни отговорки и предлог, чтобы не делать того, что является единственно возможным.

К счастью, я ее не послушалась. Ведь если бы я согласилась, я бы никогда не выздоровела и никогда не стала бы жить той жизнью, которой живу сейчас. И в этом вся соль. То, что она говорила, вовсе не было полной чепухой. Если быть совершенно честной и объективной, то, трезво взглянув на дело и оценив ту ситуацию, в которой я находилась в то время, я не могу не согласиться с тем, что ее прогноз был вполне обоснованным. Моя болезнь продолжалась уже несколько лет, мне был поставлен диагноз «шизофрения», я получала большие дозы нейролептиков и, несмотря на длительное лечение, по-прежнему не могла жить самостоятельно и даже выходить одна за пределы больницы. Вся статистика убедительно подтверждала ее заключение. Вряд ли тогда можно было предположить, что я стану здоровым человеком, ведущим активную и самостоятельную жизнь, и буду работающим психологом, тогда как гораздо вероятнее представлялось такое будущее, для которого мне нужно приучиться жить со своими симптомами.

Но люди — это не статистика. Поэтому у нее не могло быть полной уверенности в своей правоте. И даже если жестокая правда была в том, что в пользу моего выздоровления у меня был лишь один шанс из тысячи, это значило бы, что из тысячи человек, находящихся в таком безнадежном состоянии, в каком была я, один может выздороветь. И этим человеком с таким же успехом могла оказаться я, как и любой другой из оставшихся девятисот девяноста девяти. Исследования Скотта показали, что разница зрения в два процента может оказать глубокое влияние на то, как сложится вся жизнь человека, причем решающим фактором будут служить ожидания, заявленные теми, с кем сталкивается данный человек. Для меня тоже огромное значение имело сохранить надежду на другую жизнь, мечту, которая меня поддерживала, цель, придающую смысл моей жизни, или все это потерять. В таком контексте вопросы статистики и вероятности играют очень незначительную роль.

Я была больна и не могла выбирать ни жизненную ситуацию, ни диагноз. Тут ничего нельзя было изменить. Изменить можно было то, как подавать мне эти факты. Можно было фокусироваться на статистике: «Добиться своей цели для тебя почти невозможно». А можно было сфокусироваться на надежде: «Человек непредсказуем, всегда остается хотя бы маленький шанс, что все получится, если мы хорошенько поработаем и потратим на это много времени». Оба высказывания одинаково справедливы. Но эффект от того и другого будет очень разным. И содержание их резко отличается одно от другого. В одном содержится большая надежда. В другом ее нет. Если бы мне предложили выбор, я в любом случае предпочла бы ту истину, которая содержит надежду. Просто потому, что это полезнее для здоровья и не причиняет боли. И потому, что она не исключает возможности чуда, которое тоже порой случается. А это ведь и есть самое главное.

Суббота апельсиновой мученицы

Речь идет об одном дурацком споре из тех, в которые ты иногда нечаянно ввязываешься. Нас было двое: она сиделка, я пациентка, дело происходило в субботу утром, и мы поспорили о том, цитрусовый ли фрукт апельсин. Она считала, что нет, что цитрусовые — это только лимоны, и это ясно даже из названия, лимон у нас называется «цитрон», то есть «цитрусовый». Мне казалось, что цитрусовые — это собирательное название множества фруктов, к ним принадлежат апельсины, мандарины, грейпфруты, лаймы и лимоны.

Я жила в больнице, здесь был теперь мой дом, но у нас в семье я привыкла к тому, что если ты сомневаешься в каких-то фактах, их нужно проверить по энциклопедии. Поэтому я объявила, что собираюсь сделать (долгий опыт поднадзорного существования приучил меня всегда заранее предупреждать о своих намерениях), и направилась к книжной полке со словарями. Я так и не поняла, что она тогда подумала и почему поступила именно так. Может быть, она испугалась, может быть, рассердилась, может быть, почувствовала угрозу своему авторитету. Как бы там ни было, она нажала на тревожную кнопку, и к ней тотчас же примчалось подкрепление. Я попыталась объяснить, что хотела только взять словарь и проверить, относится ли апельсин к цитрусовым, но сразу же поняла, как малоубедительно это звучит.

Она заявила, что я хотела добраться до электрической лампочки, чтобы разбить ее и порезать себя осколками, а поскольку я не раз это делала, то не могу не признать, что ее слова прозвучали гораздо убедительнее моих. Однако дело было не так. Не слушая моих объяснений, меня схватили и потащили из комнаты. Не буду отрицать, что тут я разозлилась, меня охватило отчаяние, и я стала обороняться изо всех сил. Мое поведение было безобразным и демонстративным, но я повела себя так оттого, что мои объяснения не были услышаны, и оттого, что я поняла, куда меня тащат. Мои слова не воспринимались окружающими, и мне не осталось ничего, кроме физического действия. И действия не заставили себя ждать, тут было много крика, борьбы и всего такого прочего. Это правда. Но ведь я пыталась сначала объясниться словами! И это тоже правда.

Мои демонстративные действия, буйство не возымели никакого эффекта. Санитаров было много, а я — одна, меня доставили в изолятор и заперли в голой камере, палате для буйных. Я просидела там в одиночестве целый день. Матрас, четыре белые стены, зеленый бетонный пол. И я — апельсиновая мученица, пострадавшая за право апельсина называться цитрусовым.

Я часто попадала в изолятор, часто сидела под замком, так что в этом не было для меня ничего необычного, и хотя там было тоскливо, одиноко и обидно, но вполне терпимо. Останься я в отделении, там тоже не было бы ничего особенно замечательного, так что особой беды, казалось бы, не произошло. Это вполне можно было пережить. Обидно было сидеть одной взаперти, зная, что все мои слова не имеют теперь никакого значения, что для всех я в первую очередь больная шизофреничка, а моим словам не нужно придавать никакого значения. Я была сумасшедшая, и мой голос никем не принимался в расчет.

Джоан Гринберг очень хорошо описала это в своем романе «Розовый сад я тебе не обещаю». Главная героиня Дебра и еще одна пациентка лежат, закутанные после холодного обертывания. Дебру упаковали так плотно, что у нее нарушилось кровообращение, и от этого страшно болят ноги. Вторая пациентка советует ей позвать на помощь сестру. Вскоре боль стала такой сильной, что Дебра закричала, хотя это ей было трудно. Она звала долго и так громко, как только могла, но никто не пришел. Вторая пациентка, которая лежала рядом, попросила у нее прощения за то, что дала плохой совет: «Я забыла, что когда кричат сумасшедшие, для людей это только крики сумасшедших». Или, если выразить это другими словами: «Сумасшедшие кричат, потому что они сумасшедшие, а не потому, что у них болят ноги».

Когда твои слова теряют смысл и превращаются в симптомы, ты начинаешь чувствовать себя совсем одинокой, и все вокруг становится мрачным. Я хорошо помню страшное чувство беспомощности и ужаса, которое охватило меня, когда я поняла, что для меня нигде больше нет гарантированно нейтральной сферы, и что я в любой момент могу ожидать, что из-за моего диагноза мне не поверят или неправильно перетолкуют мои слова. И это происходило снова и снова и снова во все новых и новых ситуациях.

До болезни я была способной ученицей и собиралась стать психологом. Я поговорила о своих планах с преподавательницей, которая была моим куратором, и та поддержала меня. У меня были хорошие оценки и хорошая мотивация, так что были все основания предположить, что я смогу учиться в университете.

А через год после этого разговора я была госпитализирована, однако, даже погруженная в хаос, я по-прежнему держалась за свою мечту, как за спасательный круг, который поможет мне выплыть: когда все это пройдет, и я снова наведу порядок в том развале, в который превратилась моя жизнь, я вернусь в школу. Я по-прежнему мечтала о том, чтобы стать психологом. Но теперь мои мысли о будущей профессии были уже не мыслями о профессии, а, как мне объяснили, это были уже симптомы, говорившие о том, что я идентифицирую себя со своим психотерапевтом. Я, дескать, мечтаю стать психологом не потому, что хочу работать психологом, а потому что хочу стать моим психотерапевтом. И мои мысли о будущей деятельности и образовании на самом деле представляют собой перенос или что-то в этом роде.

По крайней мере, так они говорили. И это было больно, очень больно. Я думаю, что даже если они не верили в меня, то могли бы не причинять мне эту ненужную боль. Для меня не было никакой необходимости и никакого смысла в том, чтобы знать об их скептическом отношении и о том, что они не верят в меня. Мне была необходима прекрасная мечта, которая бы меня поддержала. Ведь я действительно была раньше хорошей ученицей, и тогда мои планы были вполне реальны, это было всего лишь год тому назад, так ради чего нужно было убивать мою мечту и превращать ее в болезнь, ведь мечта — это гораздо лучше болезни, и от нее гораздо больше радости, пока она остается мечтой? Нельзя сказать, чтобы в повседневной жизни у меня оставалось очень много радостей. Мечта бы мне очень пригодилась. А также дар слова. Даже в том, что касается апельсинов и цитрусовых. Хотя это и может показаться банальными пустяками, но ведь у меня так мало осталось от здоровой, «нормальной» Арнхильд, так мало того, что было мною самой, а не моей болезнью, что тут уж каждый пустяк и каждая мелочь приобретали колоссальное значение.

Другой санитар, работавший в том же отделении, проявил куда больше таланта. У него не было специального образования, но он пошел санитаром в здравоохранение, потому что был в то время безработным. Кроме своих дежурств, он посещал какие-то курсы по специальности «средства массовой информации и журналистика». И от него я узнала, в чем состоят десять признаков хорошей новости. «Новость должна быть актуальной, релевантной для получателя, неожиданной…». Признаюсь, что сейчас я уже не помню все десять. Но тогда я их помнила, и хорошо помню, что как только я начинала проявлять беспокойство и впадать в состояние психоза, он возвращал меня к действительности, говоря: «Давай-ка, Арнхильд, назови мне признаки хорошей новости!» И если я не отвечала, продолжая общаться со своими голосами, или царапая себя до крови, или занимаясь еще чем-то в этом роде, он не отставал от меня: «Перестань придуриваться, Арнхильд! Я знаю, что ты помнишь! Хорошая новость должна быть…». И тогда я продолжала: «Хорошая новость должна быть актуальной, она должна…».

Так, постепенно, через перечисление раз и навсегда установленных, упорядоченных и, в сущности, совершенно неинтересных правил я возвращалась в наш общий мир. Разумеется, этот способ не всегда оказывался таким действенным, но часто он действовал. Часть его действенности объясняется простотой и упорядоченностью этих правил и тем, что это помогало мне сконцентрироваться на нейтральной, конкретной и спокойной теме, не имеющей ко мне прямого отношения. Эти правила я тогда так хорошо заучила, что просто не могла ошибиться, а тема была мне настолько безразлична, что они не представляли для меня никакой угрозы, и благодаря этому стали надежным и доступным мостом, по которому я могла вернуться в наш мир. Но очень много значила сама личность моего учителя.

Он был мне приятен. Он относился ко мне дружелюбно, он учил меня нужным вещам, он принимал меня всерьез, он был спокоен и надежен. Когда мной овладевал приступ психоза, мне всегда делалось очень и очень страшно. Как тут не испугаться, когда ты не можешь положиться на свое восприятие, на свою голову, доверять своим мыслям и чувствам! Это естественный страх. Ведь когда такая большая часть моего «я» оказывалась выведенной из строя, у меня оставалось страшно мало средств для защиты, в этом состоянии я становилась гораздо уязвимее для обиды, так что всегда был шанс, что я все что угодно могу понять неправильно. В этих случаях я боялась иметь дело с людьми, которые не казались мне совершенно надежными и предсказуемыми или не вызывали у меня полной уверенности в том, что они не нанесут мне какого-то вреда. При малейшем сомнении или неуверенности я предпочитала уйти в психоз. И поскольку этот человек ни разу меня не подвел, я чаще всего возвращалась на его зов, за исключением тех случаев, когда этому мешали какие-то веские причины, как, например, опасность чьей-то смерти или угроза лесного пожара или что-то тому подобное.

Одной из причин, почему я так доверяла ему, было, наверное, то, что он никогда не применял силу сверх необходимого. Сначала он всегда пытался со мной сотрудничать, и продолжал это сотрудничество дольше, чем все остальные. И он видел меня и принимал меня всерьез. Он пытался чему-то меня учить, разговаривал со мной, причем не только о признаках хорошей новости, но и о настоящих новостях, о том, что происходит в мире, политике, культуре, благодаря этому я получала передышку, когда мне разрешалось быть не только пациенткой, а человеком, и это было необыкновенным счастьем.

Как-то на пасху я отказалась принимать на ночь положенные лекарства. Честно говоря, я теперь уже и не помню, почему я отказывалась их принимать. В душе я ведь очень хорошо знала, что это была бесполезная борьба, но вероятно, это был один из вариантов нанесения себе физического вреда, поскольку я терпеть не могла, когда мне делали уколы. Я испытывала боль и унижение, когда, повалив на пол, в меня насильно всаживали иглу. Мне даже казалось, что от введенных таким способом лекарств меня сильнее тошнит и бывает больше неприятных побочных действий. Последнее было, скорее всего, моим воображением, однако я ненавидела уколы, и поскольку в то время я находилась под непрерывным надзором и потому не могла себя порезать, то отказ от приема лекарства был для меня, вероятно, другим вариантом самонаказания. Одним словом, от лекарства я отказывалась. Надзирающая за мной сиделка стала командовать: «Лекарство необходимо принять! Принимай лекарство! Хватит дурить! Сейчас же принимай!»

Но я никогда не любила, чтобы мною командовали, а она даже не сказала «пожалуйста», а только говорила, что это необходимо, хотя мы обе знали, что это не так. Она могла вызвать дежурного врача, тот прислал бы санитаров, меня бы скрутили и сделали бы мне укол, а принять лекарство, то есть проглотить его, она не могла меня заставить насильно. В то время это было, пожалуй, единственным делом, в котором у меня оставалась свобода выбора. А весь ход развития этой ситуации, с шумом, криком и бестолковщиной, оставлял мне какую-то кроху контроля, которую я не собиралась никому уступать.

Кроме того, тут еще бы замешан и мотив самонаказания. Видя, что я не собираюсь сдаваться, санитарка начала мне угрожать: «Если не проглотишь, я позову врача, и тебе сделают укол». Это я и сама знала, и, по всей видимости, укол с самого начала входил в мои расчеты, но, если отвлечься от этого, у меня оставались и некоторые личные принципы, и один из них заключался в том, что я не желала уступать угрозам. Ведь, несмотря на все остальное, я была тогда тинэйджером и мне было свойственно то преувеличенное чувство справедливости, которым отличается этот возраст, так что я совершенно не намерена была идти на попятный перед угрозами, это уж ни в коем случае!

Но в этот вечер дежурил и санитар, который учил меня признакам хорошей новости, он увел меня в мою палату и, прикрыв дверь, заговорил со мной наедине о посторонних вещах, пока не улягутся разбушевавшиеся страсти. Потом он сказал, что решение, конечно, остается за мной, но что он очень хотел бы, чтобы я приняла лекарство. «Мы же с тобой оба знаем, какая существует альтернатива и что лекарство ты получишь в любом случае, вопрос только в том, каким это будет сделано способом». Он рассказал мне, что у него совсем развалился автомобиль, и ему действительно очень нужны дополнительные дежурства, и если он сумеет уговорить меня принять эти таблетки, не беспокоя доктора в пасхальные праздники, это, конечно, поднимет его репутацию в глазах начальства и даст ему шанс получить лишние дежурства.

После этого дело шло уже не обо мне, и речь была не о том, чтобы мне склониться перед чьими-то угрозами, а о том, чтобы оказать дружескую услугу хорошему и приятному человеку. Разумеется, я с радостью ухватилась за такую возможность, тем более, что часто ли в последнее время мне подворачивался случай сделать что-то полезное для другого человека? Я спокойно и сохраняя чувство собственного достоинства проглотила лекарства и, как мне помнится, он еще и поблагодарил меня за то, что я ему помогла. И я помню, как приятно мне было, что я вышла из сложной ситуации, не теряя чувства самоуважения.

Впрочем, у меня всегда сохранялась надежда, что в его словах была толика правды. Потому что он был очень хороший человек, и я была бы только рада, если действительно сделала для него что-то полезное, тогда как в то время моя роль была не в том, чтобы приносить кому-то пользу, а в том, чтобы принимать помощь, так что, может быть, это и было самое главное. Ведь это же очень нелегко — все время только принимать помощь, будучи не в состоянии дать что-то другим людям. Еще одна очень добрая сиделка встретилась мне в другом, открытом отделении. При ней я всегда чувствовала себя хорошо. Это было хорошее отделение, где работали симпатичные люди, но у персонала, тем не менее, завелась не самая хорошая привычка подолгу болтать друг с дружкой в дежурке вместо того, чтобы находиться рядом с пациентами. Поэтому всегда было так приятно, если дежурила именно эта сиделка: она умела для всех придумать какое-нибудь общее занятие на послеобеденные часы. Мы пекли, или лепили фигурки из теста, или рисовали.

Иногда она приносила с собой собственные материалы — краски и кисточки — и давала нам ими пользоваться. Это было очень славно и помогало мне хотя бы иногда ненадолго забыть о печальных вещах. Зато вечером после таких приятных занятий я начинала ужасно тосковать. Вернувшись одна в свою комнату, я плакала, и у меня возникало желание нанести себе вред. Она заходила ко мне, разговаривала со мной дружелюбно, не бранила меня, а спрашивала, что не так и не может ли она как-то помочь. К тому времени у меня накопился уже большой опыт работы с психотерапевтами, благодаря этому я располагала богатым словарным запасом для описания своих переживаний и могла рассказать ей, что я думаю и отчего так тоскую. «У нас все хорошо, и ты очень внимательна. Вы очень много нам даете, но вы не даете нам возможности что-то сделать для других, а это так печально, когда тебе все время делают добро, а ты сама никому ничего не можешь дать!»

Она сказала, что понимает меня, и поблагодарила за то, что я ей сказала, потому что раньше она этого не знала и для нее это новая мысль. Эту мысль я ей подала, и она получила от меня новое знание. Я приняла это как утешение, но я понимала, что если в этом и есть доля правды, это не более чем утешение, которое она для меня нашла, потому что была умным и внимательным работником, а я была тоскующей пациенткой, которую нужно было чем-то подбодрить. Она была хорошим работником, и, думаю, действительно хотела меня утешить. Она производила впечатление искреннего человека, но тем не менее у каждой из нас была своя определенная роль, и в этом ничего не могли изменить ни я, ни она.

Роль пациента может быть и полезна, и хороша, и ей присущи некоторые права, имеющие очень важное значение — такие, например, как право на лечение и защиту от эксплуатирования больного. Потому что отлично помня о том, как горько мне бывало от невозможности дать что-то людям, я также знаю и о том, что раньше рабочая сила пациентов часто становилась объектом эксплуатации. Мы никоим образом не хотим вернуться к тем временам, когда больных вынуждали против их воли бесплатно трудиться в садах докторов или когда хорошенькие работницы из мастерских почти бесплатно отдавались на откуп персоналу. Этого мы, естественно, не хотим. Но должна же найтись золотая середина между унизительной эксплуатацией и унизительной бесполезностью. Добровольная возможность что-то делать для других или, например, такие условия, которые способствуют победе над болезнью и развитию.

В моей коммуне и в моей местной газете одно время много говорили о необходимости создавать рабочие места для людей с «ограниченной трудовыми возможностями», то есть для людей, которые не могут самостоятельно находить рабочие места и, заняв такое место, трудиться там на общих основаниях, а нуждаются в особых условиях. Среди прочего речь шла о людях с психическими заболеваниями. Проблема, конечно же, упиралась в деньги. Нельзя сказать, что виновато было нежелание коммуны, но тут требовалось столько всего, что приходилось сомневаться, хватит ли у коммуны средств.

В газете продолжались дебаты с доводами за и против, в статьях шел обмен мнений и высказывались разные предложения. А в открытом отделении больницы мы, «люди с ограниченными трудовыми возможностями», читали эти статьи. Нас возмутил этот спор, в ходе которого, главным образом, обсуждался вопрос о том, найдутся ли у коммуны средства на то, чтобы предоставить нам работу. Уж если говорить о работе, то я хотела бы иметь такую работу, где я могла бы приносить пользу, делая что-то полезное. Моя работа должна была приносить пользу обществу, а не быть подачкой, которую мне кто-то выделил из жалости. Я не хотела, чтобы мой труд был для общества лишней нагрузкой, и думала, что коли у коммуны нет на это средств, то мне это и не нужно. Я не хочу, чтобы на мою работу кто-то тратился, мне хочется другого: чтобы во мне видели полезного работника. Только в этом случае я и хочу работать, а вовсе не потому, что желаю получить от общества еще одну подачку.

Начав поправляться, я сама пробовала искать работу. Я предлагала работать бесплатно в качестве ассистентки или вспомогательного работника. Но куда бы я ни обращалась, меня нигде не принимали на работу. Даже бесплатно. И какой прок может быть от психотерапии и терапевтической среды, где тебе говорят, как тебя все ценят, когда действительность показывает, что ни один работодатель, даже в общественной сфере, не хочет принять тебя хотя бы на пробу, чтобы посмотреть, можешь ли ты принести пользу, потому что ты для него — пациентка с психиатрическим диагнозом, а, следовательно, от тебя нечего ждать, кроме лишних хлопот. В реальной жизни твои рабочие качества оценивают, исходя из навешенного на тебя ярлыка, с которым ты настолько сливаешься, что никто не интересуется тем, что же ты собой представляешь.

Спустя некоторое время я все-таки получила место практикантки у профессора психологии в Блиндерне. Профессор вел исследовательскую работу, а я, в крошечной отдельной комнатушке, должна была вводить в компьютер новые данные. Работа была простая и спокойная, но окно моего кабинетика выходило на парадное института. Это означало, что дважды в неделю я получила возможность уезжать из больницы и проводить время в таком месте, где я каждый раз заряжалась желанием продолжать работу, чтобы добиться своей мечты. Это было замечательно, полезно и, конечно, оказало на меня сильное влияние, поддержав мою решимость продолжать начатое. Приятно было и одобрительное отношение профессора, у которого я работала. Он выразил благодарность за то, что я согласилась у него поработать, и искренне удивился, что я буду работать без жалования, за одну лишь страховку. Благодарность профессора и его одобрение очень поднимали мою веру в себя, как, впрочем, и предъявляемые им требования, и вера в то, что я с ними успешно справлюсь. Дважды в неделю я теперь могла побыть человеком, а не психиатрической пациенткой, и это мне очень помогло.

Между прочим, выражение «психиатрический пациент» звучит очень странно. Мы часто им пользуемся, но почти никогда не применяем противоположное понятие — «соматический пациент». По крайней мере, мне ни разу не довелось его слышать. И уж тем более оно не употребляется с определением «прежний» или «бывший»: «Человек, сломавший на Пасху ногу, является бывшим соматическим пациентом, который в прошлом уже перенес один перелом. Еще в детстве он сломал себе руку, когда…» Зато сколько угодно можно встретить обратное: «Человек, подозреваемый в убийстве своей жены, является бывшим психиатрическим пациентом. Шестнадцать лет тому назад он госпитализировался по поводу…».

И вот уже мы имеем два факта, простое сопоставление которых подводит к новому заключению, содержащему две мысли: во-первых, мысль о том, что между прежней госпитализацией и возможным преступлением имеется какая-то связь, и, во-вторых, что все бывшие пациенты представляют собой машины для убийства или, как выражаются в наше время, «бомбы замедленного действия». Что касается связи между предшествующими госпитализациями и совершенными впоследствии преступлениями, то порой она действительно существует, однако не является обязательной. Что же касается пациентов психиатрических учреждений здравоохранения и «бомб замедленного действия», то это никак не подтверждается статистикой. Подавляющее большинство людей с психическими заболеваниями вообще не представляют собой никакой опасности, а большинство из тех, что опасны, представляют опасность преимущественно для самих себя. Однако ярлык «психиатрического пациента» одинаково подходит ко всем, и таким образом мы можем воспринимать его как описание отдельного человека.

Став студенткой, я снова с этим столкнулась. С одним из моих однокурсников мы обсуждали как-то рутинные тесты, используемые для изучения личности, и я высказала мысль, что людям, которые приходят в поликлинику лечиться от страхов или депрессии, наверное, должно казаться странным или обидным, когда их заставляют отвечать на такие вопросы, как, например, любят ли они устраивать поджоги или слышат ли они голоса. В некоторых случаях может быть и нужно проводить широкое и тщательное тестирование, однако я отношусь критически к тому, чтобы превращать углубленное исследование в рутинную процедуру. Тут он посмотрел на меня и сказал: «Ну что ты, Арнхильд! Пациенты же мыслят иначе».

Мне показалось тогда, да и сейчас кажется, что это высказывание означает сугубо дискриминирующий взгляд. Как, собственно говоря, мыслят пациенты? Разве мы или они, или как там правильнее будет сказать, мыслят как-то не так, каким-то особенным образом, так что их мышление отличается от мышления всех остальных людей? Если слово «пациент» в этом высказывании заменить другим словом и сказать, например, что «саамы мыслят иначе» или «пакистанцы мыслят иначе», или «женщины мыслят иначе», мы совершенно ясно увидим, какое за ним кроется безумие. Потому что ничего подобного мы бы ни за что не сказали, причем по вполне понятной причине.

Эти высказывания являются расистскими и дискриминирующими и беспредельно глупыми, и остаются такими, когда речь идет о пациентах. Все пациенты психиатрических учреждений здравоохранения, каких я когда-либо встречала, были людьми. А потому для них так же, как для всех остальных людей, были характерны индивидуальные отличия и основополагающее человеческое сходство. Одни мне нравились, другие не нравились. Одни были веселые, другие сварливые, и все были люди как люди — не лучше и не хуже, чем большинство людей. Другая однокурсница, узнав о моем прошлом, предложила как-то другой ярлык. Она сказала, что от пережитых трудностей я должна была стать замечательным и мудрым человеком, потому что трудности облагораживают и закаляют.

Поверить в это, казалось бы, очень заманчиво, однако это было бы так же глупо. Потому что для некоторых людей борьба с трудностями означает человеческий рост, а некоторые от нее ломаются. Некоторые люди используют препятствия для того, чтобы развить свои лучшие черты, между тем как другие становятся озлобленными и мелочными. На страданиях человек не всегда учится, иногда страдания его только калечат. А люди, которые страдают или когда-то страдали психическими заболеваниями, ничуть не хуже других и не обязательно становятся бомбами замедленного действия, но, с другой стороны, они и не обязательно бывают лучше других. Как правило, они — то есть мы — приблизительно такие же, как и все прочие.

Вышеприведенные высказывания очень откровенны, очень недвусмысленны, а потому их очень легко разоблачить и отмежеваться от этих идей. Но есть и другие, не столь откровенные высказывания, которые в первый момент могут показаться очень убедительными, но при ближайшем рассмотрении обнаруживают свою дискриминирующую сущность, поскольку косвенным образом выражают ту мысль, что пациенты представляют собой некую однородную группу, совершенно отличную от всех остальных людей. «Представить что-то в перспективе потребителя» — стало уже привычным и широкоупотребительным выражением, мы слышим его на каждом шагу. На первый взгляд, это нормально, и меня не раз просили сделать доклад или высказаться с точки зрения потребителя.

Я несколько раз выполняла эту просьбу, потому что на слух это звучит очень хорошо: «А теперь нам интересно было бы узнать, как это выглядит в перспективе потребителя, мы хотим поработать над распространенными в психиатрии предрассудками, так послушаем же историю пациента». Это прекрасно. Пока ты не поверишь, будто и впрямь есть такая перспектива потребителя. Перспектива как таковая, конечно же, существует, потому что под перспективой понимают то положение в пространстве и расстояние, с которого ты рассматриваешь данный объект, например, стул или какую-то услугу, оказываемую здравоохранением. Если смотреть на стул сверху, он выглядит несколько иначе, чем если бы ты смотрел на него снизу, лежа на полу, то же самое относится и к услугам здравоохранения. Если ты доктор или психолог, они выглядят для тебя иначе, чем если бы ты был пациентом. Но это всего лишь часть истины.

Другая часть заключается в слове «потребитель», а это слово отнюдь не выражает однозначного понятия. Потребителем психиатрических услуг здравоохранения является по определению любой человек, пользующийся одной или несколькими услугами, предлагаемыми этой системой, на протяжении более или менее длительного времени. Это значит, что «потребителем» может быть вполне взрослая женщина, которая страдала от каких-то страхов на протяжении ряда лет, она может быть замужем, иметь свой дом и семью, может находиться на больничном или получать страховку и посещать центр дневного пребывания своей коммуны. Потребителем может быть также молодой человек, страдающий алкоголизмом, отклонениями личности, причастный к криминалу и получающий психиатрическое лечение в тюрьме. Это может быть рабочий, посещающий психотерапевтические сеансы в поликлинике, после того как он на работе попал в конфликтную ситуацию, от которой он не может оправиться и чувствует себя угнетенным. Или член специального общежития, который уже тридцать пять лет живет с диагнозом психоза и нуждается в психиатрической поддержке и постоянном поликлиническом наблюдении.

И вот нам хотят сказать, будто бы только на том основании, что все эти люди пользуются различными услугами одной и той же системы, они должны видеть жизнь в одинаковой перспективе! Мне в это совершенно не верится, и это не соответствует тому, что мне приходилось слышать, когда я обращалась с вопросами в общество потребителей и связанные с ним организации. Там я встречалась с тем, что некоторые люди были довольны оказанной им помощь и реагировали на негативную критику в отношении психиатрии, а некоторые люди, которые натерпелись унижения, были недовольны и возмущались. Встречались люди подавленные или смирившиеся с неизбежным, то есть каждый вел себя в соответствии с особенностями своей личности и пережитого опыта.

Все они являются пользователями одного или нескольких видов услуг психиатрических учреждений, но все они — очень разные люди, с разными историями и разными свойствами личности, и смотрят на мир не с одной и той же точки, так что у них совершенно разная перспектива видения. Тем самым оказывается, что слово «перспектива» имеет совершенно определенное значение, между тем как «потребитель» — понятие слишком широкое и неопределенное по своему значению для того, чтобы оно могло нести в себе какой-то полезный смысл. Ибо единственный смысл, выражаемый словом «потребитель» состоит в том, что ты не дающее лицо, не наблюдатель или что-нибудь в этом роде. А если выразить это другими словами, ты — не «один из нас», ты принадлежишь к противоположной группе в антитезе «мы и они». Ты — это «те, другие». И в этом уже нет ничего хорошего. Тут уж это слово перестает быть вежливым и приятным и отнюдь не способствует борьбе с предрассудками, а скорее наоборот. С виду оно кажется обманчиво прекрасным, на самом же деле ничего не меняет. Это все равно, что прикрыть грязный стол скатертью. С виду кажется чище, но на самом деле никакой чистоты нет и до гигиеничности тут далеко. Тем самым опасность только увеличивается, поскольку ты не сразу обнаруживаешь, что в сущности ничего не изменилось.

Самое горькое в положении апельсиновой мученицы заключалось в том, что ко мне и моим действиям подходили не с обычными мерками, а рассматривали их только как симптомы безумия. И тут уж все доводы были бесполезны, ибо чем больше ты возражаешь, тем яснее становится всем, что ты больной человек. Болезнь у меня была, это бесспорно, но ведь не все мое «я» было больным. Возможно, никто не думает, что «потребителей», «пациентов» или «шизофреников» могут так сильно занимать лексические классы или вопрос о том, что представляет собой категория цитрусовых, или чего-нибудь там еще. И, скорее всего, это правильное мнение. Однако в изолятор в ту субботу заперли не ту или иную группу. Там оказалась Арнхильд. А Арнхильд интересуется языком. Те, кто хорошо меня знает, не удивятся тому, что я способна ввязаться в подобную дискуссию. Но когда речь зашла о том, как лечащему персоналу правильнее и разумнее всего поступить с «пациенткой», у меня отняли эту субботу. Диагнозы не плачут. Плакала апельсиновая мученица.

Поэзия без пижамы

Вообще-то я не хотела умереть, но я совершенно не представляла себе, как мне жить дальше, поэтому я пыталась покончить с собой. Я долго болела и страшно устала. Психотерапия действовала хорошо, я стала лучше понимать степень своей ответственности, но еще не понимала, что мои желания и потребности справедливы, и поэтому ответственность была тяжким бременем. Я уже стала немного разбираться в причинах и следствиях, но еще не знала, что мне делать с этим знанием. Постепенно я стала освобождаться от некоторых представлений о своей болезни, но мне нечем было их заменить. Я уже не желала играть роль больной, но для здоровья у меня не было подходящей роли.

Я перестала принимать лекарства, но в моем теле еще царил хаос гормонов и нейротрансмиттеров, которые еще не успели организоваться в новый порядок без участия лекарств. Я пошла на работу и из моей страховки вычитали больше денег, чем я зарабатывала, в то же время расходы на лечение сильно уменьшали мой и без того небогатый бюджет. Я была измученной, загнанной и, дойдя до отчаяния, не находила другого выхода. После первой попытки самоубийства меня скоро выписали, но через два дня я ее повторила. После этого меня положили в медицинское отделение, где со мной провели беседу два представителя психиатрического здравоохранения. Я сообщила им, что хочу умереть, и что в Норвегии это не запрещено. Я сказала, что не страдаю от психоза, что я, напротив, совершенно дееспособна, и единственное, что они могут тут сделать, это удержать меня от самоубийства на несколько дней, а так как я хочу умереть, то это мой выбор, и в таком решении нет ничего незаконного или дурного.

Я очень старалась сохранять спокойствие, чтобы произвести впечатление разумно и хладнокровно рассуждающего человека, но в душе я рыдала, и мне очень хотелось, чтобы они убедили меня, что для меня еще есть надежда, хотя сама я в нее уже не верю. Я была так измучена, что во мне остался только холод, но я надеялась, что у них хватит тепла и на меня. Не знаю, быть может, у них оно и было. Может быть, это я так заморозилась от своего холода, что просто не могла его почувствовать. Во всяком случае, они сказали мне, что юридически я права, меня продержат в медицинском отделении до утра и завтра выпишут. Я не видела причин, чтобы дожидаться следующего дня, после обеда сбежала из отделения и сделала третью попытку. На этот раз меня спасло то, что какой-то случайный прохожий позвонил в полицию, и полицейские снова доставили меня в больницу.

В медицинском отделении меня временно оставили под надзором в ванной комнате, чтобы решить, что со мной делать дальше, и после долгих споров и обсуждений пришли к тому мнению, что в моем случае есть достаточно оснований для принудительной госпитализации. Думаю, что в значительной степени это была заслуга моей маленькой, но отчаянно храброй мамы, которая, будучи воспитана в уважении к авторитетам, несмотря на это всегда готова сражаться, как львица, если ее дитя оказалось в опасности. Впоследствии мне рассказывали, что она пошла к главному врачу, встала перед ним во весь свой росточек в 157 сантиметров и, глядя прямо в глаза, объявила, что если вы, дескать, собираетесь выписать мою дочь сейчас, то уж будьте любезны, вызовите заодно и похоронное бюро, а меня избавьте от этой обязанности! По-видимому, это и заставило его изменить свое решение.

И тут ко мне в ванную комнату ввалилась целая толпа людей: врачи, мужчины-санитары, полицейские и в качестве дуэньи одна сиделка. Кажется, их было человек семь или восемь, совместными усилиями они удерживали меня на кровати, пока везли по длинным коридорам в психиатрическое отделение. Это было так стыдно, что я закрыла глаза. Я знаю, и тогда знала, что это — слабая защита, но никакой другой у меня не было. Всем этим людям пришлось вместе с кроватью втиснуться в лифт, ни один не отпускал меня ни на секунду.

Все вместе они крепко держали меня все время, но я не помню, чтобы кто-то хоть раз обратился ко мне со словами. Для ясности хочу уточнить: это страшное чудовище, которое должны были держать восемь человек, включая двух полицейских, была всего-навсего я. В то время я весила неполных пятьдесят килограмм, была физически ослаблена после трех попыток самоубийства, совершенных на протяжении трех дней, и была изнурена физически и психически длительной болезнью. Я была без оружия, босоногая и одетая в больничную рубашку. Я была зла, была в отчаянии, но страшным чудовищем — нет, не была, это, по-моему, было сильным преувеличением.

Наконец мы приехали в отделение и въехали в палату. Все вместе они по-прежнему держали меня, и тут врач наконец-то со мной заговорил. Он сказал, что сейчас они отпустят меня и дадут мне шанс показать, что я в состоянии спокойно, совсем спокойно лежать. При малейшем моем движении они снова схватят меня и привяжут ремнями. Смирительная кровать уже ждет наготове за дверью палаты. Ты поняла? Не дожидаясь ответа, он дал знак остальным, и меня отпустили. Лежать буквально врастяжку, когда все над тобой стоят, очень неудобно. Мне совсем не хотелось быть в таком положении. К тому же я, как уже говорилось, очень не люблю, когда мною командуют. Из многолетнего опыта общения с системой, у которой я находилась в полной власти, я также знала, что они имеют возможность распоряжаться моим телом, этому я не могла помешать, но тем важнее было для меня доказать, что моя воля им неподвластна. Поэтому, как только они меня отпустили, я в тот же миг вскочила и встала в углу комнаты.

Я стояла тихо, прижавшись к стене, и оттуда заговорила с доктором: «Восемь на одного — это подло. Неужели вам этого никто не говорил?». Он принял эти слова прилично, не стал приказывать, чтобы меня схватили, а оставил меня там, где была. «Конечно, — согласился он, — это не очень красиво, но это было единственным способом безопасно доставить тебя в отделение». Но он же меня ни о чем не спрашивал! Поэтому я сказала: «Разве вы не могли сначала спросить меня? Сказали бы, что для меня приготовлена палата, что вы хотите позаботиться о моей безопасности! Я обессилена. Я очень хочу, чтобы мне оказали помощь, хотя и не верю, что мне можно чем-то помочь. Разве вы не могли хотя бы спросить, прежде чем тащить меня? Я же не разучилась говорить». И тут я процитировала ему стихотворения Андре Бьерке[4]:

«Флейтист-трубач был горазд дудеть,

но флейта у него не хотела петь.

Он протер ее тряпкой с нашатырем,

изнутри прошелся толченым кирпичом.

Она хоть и блестела,

но петь не захотела».

Я знала наизусть почти все стихотворение.

Включая самый конец:

«Эх, ты, силач! Но в это мгновенье

флейты коснулось ветерка дуновенье,

и она откликнулась пеньем:

„Ветер — это мой друг.

Не люблю я таких слишком сильных рук“.»

Он дал мне договорить до конца, и это вызвало у меня уважение. А то, что он сделал затем, заставило меня уважать его еще больше: он попросил у меня извинения за то, что прибегнул к силе, не поговорив со мной и не испробовав сначала другие методы. Это был первый и единственный раз, когда какой-нибудь доктор извинился передо мной за свой поступок, и это произвело на меня потрясающее впечатление. Я была в ужасно унизительном положении, чувствовала себя чем-то мелким и незначительным, у него же достало великодушия немного поднять меня в собственных глазах. За это я ему до сих пор благодарна. Тогда он спросил меня, что он может для меня сделать в настоящее время, учитывая, как все сложилось.

Я поняла, что это искреннее предложение, и так как он обращался со мной уважительно, мне захотелось пойти ему навстречу и попросить его о чем-то реально выполнимом, а не предъявлять какие-то нереальные требования, связанные с какими-нибудь опасностями. Поэтому я не стала приставать к нему с просьбами о том, чтобы мне позволили выходить за пределы больницы, или признали меня здоровой, или еще о чем-то подобном. Я немного подумала, чтобы дать вежливый ответ на вежливое предложение. Я уже знала это отделение и знала, что оно хорошее. Мне незачем было просить доктора, чтобы мне дали поесть. Отделение работало на хорошем профессиональном уровне, и меня, конечно, покормят и без него.

Со мной будут хорошо обращаться; домой позвонить мне позволят, если я попрошу и если будет еще не поздно. Но в том виде, в каком я была — растрепанная и вспотевшая, одетая в короткую рубашонку, я чувствовала себя, мягко говоря, несколько неприбранной. Поэтому я взглянула на единственную находившуюся в комнате женщину-сиделку и сказала: «Ты женщина, как и я. Как бы ты чувствовала себя на моем месте, если бы стояла такой растрепой?». Она ничего не ответила и только посмотрела на меня с глупым и несколько презрительным выражением. Ведь я же была пациенткой, а она сиделкой, и, может быть, еще не согласилась бы работать здесь, если бы от нее потребовали относиться ко мне, как к такому же человеку, как она. А может быть, она просто устала или была не в духе, или ей казалось, что доктор зря со мной так долго канителится. Во всяком случае, она так ничего и не сказала. Но я вежливо попросила доктора, чтобы мне позволили искупаться и выдали пижамные штаны.

Как я уже говорила, это было хорошее отделение, где хорошо обращались с больными, но я также отлично знала, что после того, что я только что проделала, меня не пустят в ванную и не дадут помыться без специального разрешения доктора, который возьмет на себя ответственность. Это было бы нарушением правил безопасности. Пижамные брюки мне тоже никто бы не выдал без указания доктора, потому что в пижамных штанах есть резинка и длинные штанины, то есть они изначально таят в себе опасность, так как могут быть использованы для нанесения себе вреда. Доктор и тут показал себя с хорошей стороны. Мы пошли на компромисс. Я получила разрешение принять ванну, но в присутствии сиделки, которая будет все время находиться рядом со мной. Мне выдадут чистую ночную рубашку и пижамные штаны. Но штаны будут без резинки; чтобы они держались, я завяжу их на поясе узлом.

Я с наслаждением искупалась в теплой ванне, это было так приятно после всего, что пришлось испытать моему телу. Остаток вечера и ночь я вела себя спокойно и обошлась без успокоительных лекарств. И хотя я совершенно ясно сознавала, в какой хаос превратилась моя жизнь, и хотя мной по-прежнему владело отчаяние, и я чувствовала себя очень несчастной как при мысли, что я еще жива, так и при мысли, что чуть не умерла, я все же сумела как-то взять себя в руки и вести себя вполне прилично. Со мной обошлись вежливо и уважительно. Меня выслушали и отнеслись ко мне серьезно. Со мной обращались как с человеком, с которым можно разговаривать и договариваться о чем-то.

Доктор попросил у меня извинения. Это вселяло в меня надежду на то, что со временем, получив нужную помощь, я смогу как-то навести порядок в том хаосе, в котором я запуталась. То, что я делала над собой, могло привести к моей смерти, и я делала это для того, чтобы умереть. Но в тот момент, когда я это проделывала, я не хотела умирать, мне только невозможно было жить. Однако теперь, когда все произошло таким образом, я больше не хотела умирать. Я все еще не желала жить в том хаосе, среди которого я жила, и я по-прежнему не знала, как решить свои проблемы, но передо мной забрезжила крошечная надежда. Следующие три-четыре дня должны были показать, будет ли этот росток растоптан или он разовьется, но на этот вечер мне достаточно было маленького ростка. Я получила внимание, уважение и надежду. Этого для меня было более чем достаточно.

Я не один раз попадала в больницу по принудительной госпитализации. Я побывала в изоляторе и в поднадзорном отделении. Я не раз лежала привязанная к постели ремнями. Я получала принудительно лекарства. В связи с госпитализациями и побегами меня забирала полиция. Мне кое-что известно о том, что это значит, когда кто-то отнимает у тебя контроль над твоими поступками. Иногда это бывает ужасно, унизительно и горько. А бывает, что ты чувствуешь себя в безопасности. Мой опыт говорит мне, что разница между ужасно, терпимо и безопасно зависит не от того, что с тобой делают, а от того, как это делается.

В Норвегии задержать человека в общественном месте и забрать его против его воли может только полиция. Только полиция имеет право вторгаться в частные дома против воли жильцов и забирать их оттуда с собой. Поэтому именно в обязанности полиции входит забирать людей, которые так больны, что их нужно лечить против их воли. В этом и заключается «что», которое мы так или иначе должны принимать. Другое дело — «как» это осуществляется. Полицейские, с которыми мне пришлось иметь дело в самый первый раз, были просто молодцы. Я возвращалась после поликлинического сеанса в лечебном заведении, в котором я раньше лежала. Несколько недель назад я была выписана оттуда и жила дома, но дела мои шли неважно, а в последние дни голоса все больше забирали надо мною власть.

Мне было очень страшно, и в большинстве случаев я делала то, что они приказывали, потому что тогда я была еще в начале своего путешествия и совсем еще не догадывалась, что голоса — это я, и что мне не обязательно было их слушаться. Я немного рассказала об этом своему психотерапевту, и на обратном пути в машине голоса стали яростно нападать на меня за то, что я совершила такое предательство. Они орали на меня все громче и громче, и наконец я дошла до такого отчаяния, что попыталась выпрыгнуть на ходу из машины. На самом деле я в этом случае не хотела причинить себе вред, просто в тот момент у меня все помутилось в голове. Я видела и слышала столько всего, не относящегося к реальной действительности, и была так поглощена иной действительностью и так напугана раздающимися в ней угрозами, что думала только о том, чтобы убежать от представленных в ней опасностей. Поэтому я забыла о том, что от прыжка из движущейся машины нельзя ждать ничего хорошего.

Машину вела мама, она была со мной одна, и ей приходилось одновременно держать меня и следить за машиной. С этим, конечно, невозможно было справиться, поэтому она остановила машину и нажала на клаксон, чтобы вызвать помощь. И помощь пришла. Получилось так, что мы остановились поперек перекрестка на Майорстуен, и там было столько народу, что на меня уставилось, наверное, полмиллиона глаз, и это еще больше усилило мою панику. Во всяком случае, так мне казалось тогда. Большинство людей просто глазело и глазело. Но одно такси с двумя молодыми ребятами (думаю, что они были студенты-психологи) остановилось. Один из них открыл дверцу автомобиля и прямо посреди улицы сел передо мной на корточки и начал со мной разговаривать. У меня нет никакого представления о том, как он выглядел или что он тогда говорил; вероятно, я мало что восприняла из сказанного. Но я помню, что у него был спокойный голос и спокойный взгляд, и хотя смысл его слов до меня тогда не доходил, мне стало лучше, когда сквозь гвалт моих голосов и шум уличного движения я услышала этот спокойный голос. Мне стало лучше, когда вместо множества глазеющих лиц я могла сфокусировать взгляд на этих спокойных глазах. Среди рушащегося мира этот человек стал для меня опорой, за которую можно было держаться.

А затем прибыли полицейские. Двое взрослых спокойных мужчин, от которых исходила спокойная уверенность в своей силе. Они быстро и крепко взяли меня под руки, посадили в свою машину и увезли меня с места происшествия. Подробностей я не помню, не знаю, как это подействовало на маму, как поступили с автомобилем, но знаю, что нас обеих забрали с собой и все было сделано быстро, решительно и без грубости. Делая свое дело, они все время говорили со мной, объясняли, что будут делать, хорошо понимая, что перед ними испуганная девчонка-подросток, никогда не думавшая, что может очутиться в полицейском автомобиле.

То, что происходило, шло вразрез со всеми моими представлениями о себе самой. Как это может быть, что меня, самую тихую девочку в классе, ни разу за все школьные годы не получившую ни одного замечания за плохое поведение, никогда не смевшую даже попробовать пошуметь в классе, вдруг на виду у всего народа забирает полиция и в наручниках увозит на полицейской машине? Это было что-то нереальное. Все сложные перипетии потонули в общем хаосе, осталось только самое простое. Спокойные голоса — это хорошо.

Слова слишком сложны, поэтому они почти все куда-то улетучились, а голоса остались. И некоторые отдельные слова. Но только те, которые были сказаны достаточно спокойным голосом, для того чтобы я могла к ним прислушаться. «Иди сюда». «Не бойся». «Залезай». «Тихо. Не бойся». Эти слова я расслышала и могла понять. И руки. Жесткие руки — это страшно. Торопливые руки — опасны. Неуверенные, неточные руки — опасны. Убегай от таких рук Спокойные, твердые руки — это хорошо. Спокойные, уверенные люди, которые знают, что делают, и которые могут быстро избавить тебя от части твоего хаоса, от хаоса внешнего, не делая тебе больно, не хватая как попало. Будь послушна спокойным рукам, они оказывают тебе помощь. Все прочее, все сложности пускай останутся на потом, о них я подумаю после. Сейчас мне нужен простой мир.

Они дождались, когда я сяду в полицейскую машину, когда скроюсь от того, что тревожит своей неизвестностью, от сочувствующих знакомых, и только тогда надели на меня наручники. Это было больно. Думаю, что не существует безболезненного способа надеть наручники. Для меня это всегда было болезненно, противно, горько и обидно. Но они все проделали быстро и аккуратно, когда никто не мог этого видеть, и тот полицейский, который сидел со мной рядом, всю дорогу поддерживал меня, чтобы я не валилась из стороны в сторону из-за того, что не могла балансировать руками. Нельзя сказать, что теперь все стало хорошо. Но так было все-таки уже лучше.

Они отвезли меня к дежурному врачу, там мы долго дожидались, пока врач меня примет, но пока мы ждали, полицейские все время разговаривали со мной. А когда врач подтвердил, что я достаточно безумна для принудительной госпитализации, они доставили меня, куда следовало. Все время они вели себя одинаково спокойно, не читали мораль и не осуждали. Унизительная и хаотическая ситуация благодаря их уверенному профессионализму стала чем-то почти сносным. Такое им уже и раньше приходилось делать. Они не злились, не были испуганы или шокированы. Они держались совершенно профессионально. И благодаря им даже у меня появилась мысль, что с этим, наверное, действительно можно как-то справиться.

Это были первые полицейские, с которыми мне пришлось столкнуться. Я никогда не совершала ничего криминального, и в моем личном деле нет соответствующих замечаний, однако с полицией мне пришлось сталкиваться раз восемь или десять, как правило, в связи с госпитализациями, хотя несколько раз это происходило из-за моих побегов. В большинстве случаев ситуация разрешалась для меня вполне благополучно. Хотя несколько раз все складывалось не так хорошо, а пару раз и вовсе плохо.

Дело было на Иванов день, я ходила на кладбище — отнести цветы на папину могилу. Несмотря на летнее тепло и праздничный вечер, я чувствовала себя бесконечно одинокой. Приникнув к могиле, я плакала и разговаривала со своими голосами — кроме них, рядом никого не было. Потом подошли остальные и, увидев, что мне плохо, отправили меня в «скорую помощь». Мне было одиноко и страшно, я ждала в приемной, раскачиваясь взад и вперед. Хотя я была уже взрослая девушка, я прижимала к себе плюшевого медвежонка. С ним мне было спокойнее — все-таки хоть кто-то был со мной рядом. На кладбище я тоже пришла с медвежонком, потому что в тот вечер меня мучило чувство одиночества. Я плакала, разговаривала со своими голосами, немного поцарапала себя, так что и сама понимаю: я была не самым подходящим соседством для детей, которые пришли по поводу простуды или боли в ушах.

Я понимаю, что кому-то могло быть очень неприятно видеть меня рядом, и вполне понимаю, что они вызвали полицию. В идеально устроенном мире для психиатрической помощи были бы отдельные приемные, но здесь у нас этого нет. Поэтому пришлось обратиться за помощью к полиции. Полицейские увели меня в отдельный кабинет, и там со мной побеседовал врач. Он сказал, что меня нужно отправить в больницу, и я сама, в общем-то, была не против. Когда врач ушел созваниваться с больницей и выписывать необходимые документы, я осталась под присмотром полицейских. Вероятно, я расцарапывала себя ногтями, возможно, сделала попытку разбить стакан или чашку, чтобы порезать себя. Одним словом, на меня надели наручники.

Руки мне завели за спину, и зачем-то заломили вверх, вместо того, чтобы опустить их вниз. Мне это не понравилось. Я села на пол и коленями прижала к себе плюшевого мишку, ведь я не могла взять его в руки, и мне было страшно одиноко. Они смеялись надо мной, говорили, что я жалкая, убогая дура, и требовали, чтобы я перестала ребячиться. Ответить на это было нечего. Я сидела на полу, зажав коленями мишку, а надо мной высились полицейские в форме. Они были правы. Я чувствовала себя глупой и жалкой, но вряд ли нужно было это говорить. Я и сама это знала. Они сказали, что я уже вышла из того возраста, когда можно играть с мишкой. И это было правдой. Они сказали, что они тут главные, а я должна делать, что мне прикажут. И это тоже было верно. Они были полицейскими, я же — недееспособной пациенткой, у которой руки были скованы за спиной, и я даже не могла вытереть слезы.

Они сказали, что могут отнять у меня мишку. И это, конечно, тоже было верно, что они и доказали, выполнив свою угрозу. Они выхватили у меня игрушку и кинули ее в корзину для бумаг. Они сказали, что если я не успокоюсь и не замолчу, они выкинут мишку в окно, и я его больше никогда не увижу. Я плакала и умоляла их не делать этого. Они рассмеялись. Я ползком подобралась к корзине и попыталась достать оттуда мишку. Это было не просто, так как руки у меня были вздернуты высоко за спиной. Наверное, у меня был очень дурацкий вид, потому что они все время хохотали. Два раза, когда мне уже почти удавалось достать мишку, они отпихивали меня носком сапога, я падала и снова принималась за свое. Я разбросала по полу бумагу из корзины, и они заставили меня прибрать за собой губами. Но, в конце концов, я достала мишку, и они не стали его у меня отнимать. Я держала его за спиной скованными руками.

Когда врач вернулся и сказал, что документы готовы, они велели мне подняться с пола. Они не помогли мне встать, но на этот раз в присутствии врача не смеялись. Я ничего не сказала. В машине у них была большая немецкая овчарка. Она сидела в клетке за задним сиденьем, но лаяла всю дорогу до больницы. Они не пристегнули меня ремнем безопасности, а я ничего не посмела сказать, хотя мне было очень неудобно ехать непристегнутой со скованными за спиной руками. Разумеется, никто меня не придерживал, но, по крайней мере, они перестали меня высмеивать. Никто не разговаривал, и только собака громко лаяла. Из окна я увидела несколько праздничных костров.

Прошло много, много лет, прежде чем я обрела достаточную уверенность в себе для того, чтобы рассказать этот эпизод. Я это делаю не потому, что считаю, будто такое поведение характерно для полиции. По своему опыту я знаю, что это не так. Однако этот случай нельзя назвать исключительным.

В стенах психиатрического отделения практикуется иногда принудительное лечение. Я и в этом случае считаю, что тут важнее не «что», а «как». Мне не раз угрожали, что меня привяжут ремнями: «Если ты не будешь вести себя как следует, то…». По моим впечатлениям, это было малоприятно. Правда, со временем, после того как я несколько раз испытала это на себе и познакомилась с тем, как это бывает, я уже перестала так сильно бояться этой угрозы. Но вначале, в первый раз, я была перепугана до смерти. В мою комнату, рядом с моей обычной кроватью, поставили специальную кровать с ремнями, чтобы «на всякий случай» она была наготове, и так она простояла несколько дней. Я так боялась, что ночью не могла спать, а постоянная угроза: «Веди себя хорошо, а иначе…» нисколько не улучшала дела. Тогда меня это пугало, теперь я думаю, что это было глупо. Ведь привязывание к кровати — это сильнодействующая медицинская процедура, которая иногда бывает необходима для того, чтобы не дать пациенту нанести повреждения самим себе или другим людям. Я понимаю, что иногда без нее не обойтись, но нельзя использовать ее как угрозу.

Связывание пациентов — не наказание, и нельзя делать из него наказание, это метод, который может использоваться в тех случаях, когда это необходимо по медицинским показаниям. И при таком использовании в нем нет ничего плохого. Ведь нанесенный себе вред очень неприятен, и утрата контроля над собою — вещь очень болезненная, поэтому порой человек чувствует себя в большей безопасности, когда он связан ремнями. Разумеется, это неприятно, но я, по крайней мере, знала, что не смогу себе ничего повредить, и ответственность за это была с меня снята. Кроме того, лучше, когда тебя удерживают ремни, а не человеческие руки, и в этом случае уменьшается опасность сделать что-то не так или причинить боль. При первых попытках я энергично оборонялась, когда меня привязывали к кровати, впоследствии стала очень быстро успокаиваться.

Я знала, что у меня нет выбора, знала, что не смогу развязать ремни, и мои голоса быстро успокаивались, как всегда, когда я чувствовала себя в безопасности. Я лучше чувствовала себя, когда санитарки накрывали меня периной или одеялом, то есть когда я не оставалась открытой и беззащитной. Кроме того, мне нужно было, чтобы они оставались со мной в комнате, так, чтобы я все время могла их видеть, иначе мне становилось страшно, ведь сама я не могла защититься ни от чего. Еще лучше, если рядом оставалась дружелюбная сиделка, с которой время от времени можно было поговорить, и уж совсем хорошо, если она скажет, что я могу пожаловаться ей, если почувствую что-то не так. Не помню, чтобы я хоть раз о чем-либо попросила, но когда я знала, что всегда могу обратиться к ней с просьбой, это придавало мне уверенность, и я чувствовала себя в большей безопасности.

Принуждение иногда проявляется и в более оригинальных способах, хотя я и не уверена в том, что они вполне законны. В одном отделении, где мне вообще было нехорошо, со мной возникла проблема, выражавшаяся в склонности к побегам. Хотя за мной было не так уж много провинностей, однако несколько раз все же происходили такие неприятные эпизоды, и я понимаю, что с этим нужно было что-то делать, чтобы не допустить новых. И здесь решили эту проблемы тем, что вообще перестали меня выпускать. С одной стороны, это было, конечно, очень эффективным способом, но, с другой стороны, они даже не пытались выяснить, не стала ли я более надежна в своем поведении. Этот способ не вырабатывал у меня новых навыков, и в моем состоянии не могло появиться никакого прогресса, а, напротив, я становилась только еще более неуправляемой и склонной к побегам. Это происходило в то время, когда в Румынии был свергнут Чаушеску, и я узнала из газет, что его сын жалуется, что в тюрьме его выводят на прогулку только на один час в день.

Я была бы довольна, если бы меня выпускали на один час в неделю, лишь бы можно было снова почувствовать солнце и дождик и побыть среди людей. Наконец, мое долгое затворничество само по себе стало проблемой, и когда со времени моего последнего выхода на воздух минул год, у начальства нашего отделения, вероятно, возникла мысль, что нельзя так долго держать человека без свежего воздуха. Тогда было решено предоставить решение этого вопроса на мое усмотрение, предложив мне гулять, но только на поводке. Я дала представителям персонала какую-то сумму из моих карманных денег, и они купили для меня крепкий кожаный собачий поводок.

Поводок закрепили у меня на талии под брюками, другой конец санитарка надела себе на руку так, как обычно делают, когда водят на прогулку собаку. В таком виде мы пошли на прогулку. Как уже говорилось, это делалось по моему добровольному согласию. Никто не заставлял меня носить поводок, и я в любой момент могла отказаться от прогулки. Но тогда я осталась бы в четырех стенах. А я уже больше года никуда не выходила. На дворе стояла весна, и было так чудесно ощутить солнце и ветер и увидеть людей, и цветы, и вообще белый свет, которого я так давно не видела. Поэтому на предложение погулять я, как правило, отвечала согласием. Обычно мы гуляли поблизости от нашего отделения, но иногда выбирались и подальше. Я ездила в Осло, ходила по улице Карла Юхана, побывала в кино. На поводке. Поводок мне, конечно, не был приятен, но зато нравилось гулять. И хотя поводок никак не помогал решать психотерапевтические задачи и нисколько не способствовал повышению моей самооценки и улучшению психического здоровья, я все же получала пользу от того, что могла посмотреть на окружающий мир.

Впрочем, не все санитары пользовались поводком. Один из санитаров был крепкий, спортивный молодой человек, он занимался триатлоном, качал мышцы, и был совершенно уверен в себе. Он сказал мне: «Бегай себе на здоровья сколько хочешь. От меня все равно не убежишь». Я и не убегала. Если во время прогулки я вдруг пускалась бежать, он меня не останавливал, а догонял и бежал рядом, продолжая на бегу разговаривать со мной, как ни в чем не бывало. Когда же я останавливалась, а надо учесть, что, просидев так долго без прогулок, я была в очень плохой форме, он тоже останавливался. И он никогда не называл это попыткой к бегству. Он не обращал на это внимания, и я тоже.

Так как же должны сочетаться принуждение с уважением, уход и забота с применением физического воздействия? Даже тогда, когда я была в очень плохом состоянии и действительно не могла нести ответственности за себя в серьезных вопросах, в том, что касалось менее значительных вещей, со мной, как правило, все-таки можно было сотрудничать. Например, в вопросе о том, в какую клинику меня следует поместить при принудительной госпитализации. Даже в самый разгар психоза, как это было тогда, на оживленном перекрестке в Майорстуен, я все же способна была выполнять короткие указания, сделанные дружелюбным тоном: «Встань!», «Пойдем со мной в автомобиль!» «Все хорошо, ничего страшного!», «Садись в машину!» Казалось бы, велика ли разница! Но в этом случае дружелюбные указания решили дело в пользу того, чтобы я спокойно пошла и сама села в машину, и меня не пришлось тащить туда волоком. Это означало разницу в применении значительного или очень небольшого насилия. И это обращение послужило основой для создания хрупкого доверия, благодаря которому со мной удалось наладить отношения, пока мы дожидались своей очереди в «скорой помощи». Потому что мне всегда хотелось помощи. И хотелось сотрудничать.

Это не значит, что я всегда шла на сотрудничество, очень часто я на него не соглашалась. Иногда, потому что злилась, часто из-за страха, а часто от непонимания. В состоянии психоза очень трудно понимать окружающий мир. Очень многое из того, на чем зиждилось понимание, оказывается разрушенным. То, на что ты привыкла полагаться, перестает функционировать. Ты не можешь доверять своим глазам и ушам, все правила рушатся. Твоя голова, которая должна бы помочь тебе выбраться из кризиса, сама является причиной кризиса, и все привычные решения перестают действовать. Все сложные стратегии рушатся, и остается только самое простое. Спокойный голос. Приветливый взгляд. Ясные указания. Доктор, который не пожалел времени, чтобы тебя выслушать, который соглашается с тем, что восемь против одного — это подло, и у которого хватило великодушия, чтобы принести извинения, люди, которые поднимают тебя, когда ты чувствуешь себя такой маленькой. Люди, которые сперва спросят, а к физической силе прибегают лишь после того, как попробовали наладить сотрудничество. Андре Бьерке был прав: употребить силу нетрудно, но из этого не рождается музыка.

С некоторыми людьми, которые прибегали в отношениях со мной к силовым методам, я бы вполне могла сотрудничать, если бы, применяя силу, они делали это по-человечески. Потому что насилие что-то меняет в тебе. Хорошо продуманное применение силы, сделанное со всей осмотрительностью и при условии, что предварительно были испробованы все возможности сотрудничества, что сделано все для того, чтобы информировать человека и сохранить его самоуважение, позволяет нанести наименьший урон его самоуважению и сохранить ему чуть больше надежды и достоинства. И я это знаю, потому что побывала сама на этом месте. Со мной гораздо легче было сладить, когда у меня оставалось немного надежды и самоуважения, чем тогда, когда они были разрушены. Как поет Джейнис Джоплин: «Freedom is just another word for nothing left to lose». Когда у тебя все отнято и тебе нечего больше терять, ни чести, ни самоуважения, ни здоровья, ни работы, ни друзей, ни будущего, ни вообще чего бы то ни было, ты становишься совершенно свободным. И страшно опасным человеком. Потому что нет уже почти ничего, что бы тебя удерживало.

Применение силы бывает необходимо. Меня сегодня уже не было бы в живых, если бы в психиатрических учреждениях было запрещено применять силу. Однако в унижении и насилии нет необходимости. Меня укладывали силком люди, знающие свое дело, прошедшие курс обучения и умевшие делать это так, как нужно. Но другие переволакивали меня через порог так, что я билась об него головой, прижимали меня к бетонному полу, придавливали, упираясь коленом в мою поясницу, и прижимали мне голову к подушке, чтобы я от нехватки воздуха перестала сопротивляться. Это было больно. Меня до сих пор мучают иногда приступы физической боли, не дающие мне уснуть по ночам, и хотя это теперь бывает реже, кошмары по-прежнему остаются. У меня до сих пор начинают ныть запястья, когда мне приходится общаться с полицейскими. Общение с ними — часть моей работы, и я выполняю ее без проблем, но всегда ощущаю, где у меня были надеты наручники.

Я знаю, что применение силы без рассуждения и без уважения к человеку может причинить большой, неискоренимый вред, потому что я сама это пережила и до сих пор ощущаю на себе последствия. И я знаю, что силу можно применять с уважением. Потому что я помню пятерых санитаров, двух полицейских и одного врача, который не пожалел времени, чтобы выслушать стихотворение о флейтисте-трубаче. Эти люди, конечно, еще не весь свет, но в то время и на том месте их присутствия оказалось вполне достаточно.

«Лошадь — копытное животное»

Я всегда любила лошадей, особенно в подростковом возрасте. Я думала о лошадях, фантазировала о лошадях, я дала своему велосипеду лошадиную кличку и каталась на нем «верхом», и, наконец, даже начала брать уроки верховой езды. Но мечтала я, конечно, о собственной лошади или хотя бы о лошади, которая отчасти была бы моей. И вот однажды ко мне пришла с предложением одна из моих подруг. Она узнала, что есть такое место, где можно содержать свою лошадь.

Место это находилось не очень далеко, так что мы вполне могли добираться туда на велосипеде. Единственное «но» заключалось в том, что это довольно дорого стоило, а мы с ней были еще слишком молоды. Но вдвоем-то мы, наверное, как-нибудь осилим плату? Главное — было бы желание! Было ли у меня желание! Нам обеим это казалось самым прекрасным, что только можно себе представить, тут не могло быть двух мнений. Мы договорились с конюшней, и всю неделю, которую нам предстояло прождать, у нас только и разговоров было, что о лошадях, ни о чем другом мы не могли тогда думать. Когда подошел назначенный день, подруга позвонила мне в последнюю минуту и сказала, что передумала, «лошади, мол, это все-таки скучноватое занятие». Я была ошарашена. Что такое? Как это возможно? Однако делать было нечего. У нас уже была договоренность с хозяином, и я решила, по мере возможности, сдержать слово.

Когда я отправилась на велосипеде в конюшню, пошел дождь. Придя на луг, где паслась лошадь, я увидела, что она такая же мокрая, как я. И, как скоро выяснилось, такая же недовольная. Но сперва был разговор с хозяином конюшни, который явно был неприятно удивлен, когда узнал, что я одна, что мне всего лишь двенадцать лет и что мой опыт верховой езды составлял всего один год. Затем я кое-как отыскала в незнакомой и не отличавшейся особым порядком конюшне седло, уздечку и скребницу и попыталась привести в порядок непослушную лошадь, совершенно непохожую на тех симпатичных лошадок, с которыми я привыкла иметь дело в школе верховой езды. Когда я, наконец, вывела свою лошадь из конюшни, она уныло стала на лугу в прежней позе и упрямо отказывалась сдвинуться с места. Двое мальчишек-подростков, наблюдавшие за мной, сидя на загородке, издали подбадривали меня громкими комментариями. Лошадь не двигалась с места, и все выглядело совершенно безнадежно.

Домой я ехала под непрекращающимся дождем, сердитая, разочарованная, обиженная и грустная, на сердце было тяжело от погребенной мечты. Меня охватило такое отчаяние, на какое способна только двенадцати-тринадцатилетняя девочка, которую обманула подруга, у которой рухнула мечта и которую унизили взрослые. И всю дорогу, пока я ехала на велосипеде домой, в голове у меня крутилась фраза из школьного учебника естествознания из раздела «лошади». Там было сказано, что «лошадь — это копытное животное, ведущее свое происхождение от трехпалой доисторической лошади эогиппус». и эта фраза с ее сухой научной корректностью была в моем представлении образцом непревзойденной глупости. Она выражала абсолютную, непререкаемую истину и была совершенно бесполезна в моей ситуации. Это превращало ее в издевательскую насмешку.

Много лет спустя, когда моя шизофрения прошла, и я стала студенткой, я вновь столкнулась с подобной фразой. Она была напечатана в моем учебнике психиатрии. Мое сердце тотчас же узнало ее: «Шизофрения характеризуется ослаблением социальных функций, включая трудности в установлении и поддерживании межличностных отношений, проблемы с работой или выполнением других инструментальных ролей, и снижением способности заботиться о себе, выражающемся в недостаточном умении соблюдать личную гигиену». И это, конечно же, справедливо и, конечно же, правильно, и, конечно же, выражает вполне профессиональное и обоснованное наблюдение, но вот только какая от него польза? Да, его можно применить при взгляде со стороны, используя для объяснения и классификации: «Лошадь — копытное животное», «Шизофрения характеризуется ослаблением социальных функций». И это может использоваться для объяснений, обращенных к сторонним наблюдателям, учащимся и студентам.

«Ведущее свое происхождение от трехпалой доисторической лошади эогиппус»: «включая трудности в установлении и поддерживании межличностных отношений». Но эти фразы ничего не объясняют и не ставят себе целью объяснить ни всех бесчисленных индивидов, будь то лошади или люди, ни те совершенно особые обстоятельства, которые сделали их тем, что они представляли собой в определенной частной ситуации. Это фразы, выражающие универсальные, высокие истины, совершенно далекие от мечтаний, радостей, разочарований и слез. Фразы очень и очень правильные и потому совершенно бесполезные. Они не дают утешения и, при всей их корректности, не вызывают даже особенного любопытства. Так оно обстоит. Лошади — это копытные животные. У шизофреников ослаблены социальные функции. О чем тут еще спрашивать? На самом деле можно спросить очень многое, но в этом будет мало приятного. Поэтому мое сердце всегда настороженно относится к таким фразам. Истины без любопытства слишком часто так и остаются недостаточно проясненными.

Еще одно такое же истинное положение гласит: «Как правило, для шизофренической болезни присущи фундаментальные и характерные изменения мышления и перцепции, а также эмоций, которые становятся неадекватными и уплощенными». Так сказано и в учебной литературе, и при всей правильности, корректности и разумности этой формулировки она все равно воспринимается как насмешка. Кто, в сущности, должен решать, какое чувство в тот или иной момент является адекватным?

Я помню серую мглу, охватившую все вокруг, особенно в последнее время перед тем, как выяснилось, что я больна. Я помню, как мир утратил все краски, и я боялась — а вдруг я уже умерла. Я не была уверена в том, существую ли я вообще по-настоящему или я всего лишь чья-то фантазия или персонаж из какой-нибудь книги. Потому что вокруг была такая пустота и все было таким серым. Я полагаю, что это можно описать как «уплощенность эмоций». Кроме того, я знаю, так как проходила это по специальности, что этот период серости, пустоты, ухода в себя и измененности чувственных восприятий в психологии обозначается термином «продромальный синдром», под которым подразумевается период непосредственно предшествующий началу болезни, что этот период имеет некоторую продолжительность, и в некоторых случаях иногда проходит два или три года, прежде чем окружающие замечают в человеке какие-то изменения. Продромальный синдром. Серость. Оба слова описывают одно и то же состояние, однако между ними существует огромное различие. С одной стороны, клиническое описание, с другой — описание пережитого состояния. Одно и то же, но в то же время не одно и то же.

Я помню также смерть одного из врачей, он умер внезапно и неожиданно. Я его не знала, но другие в отделении знали его, они говорили, что он был хороший человек, и плакали. А я смеялась. Я испытывала глубокий и искренний стыд, но не могла удержаться от смеха или сказать, как горько я сожалею о том, что смеюсь. Наверное, это можно описать как «неадекватность эмоций».

Я знаю, что видела волков и слышала голоса, и что дома вокруг порой становились такими громадными и страшными, что я боялась идти по улице и не могла сделать ни шагу, это продолжалось подолгу, и я опаздывала на работу. Слова из моих уст иногда превращались во что-то непохожее на норвежские слова, а в виде такого же непонятного хаоса, каким был тогда мой мир: «nagano ganlinga boskito te noriva». И я помню, что я думала тогда, будто мои мысли и поступки могут на расстоянии влиять на других людей, и они могут умереть, если я не начерчу кровью вокруг себя круг на полу и не буду сидеть в нем неподвижно, пока голоса не разрешат мне переступить через этот круг. Я согласна, что это можно описать как «фундаментальные изменения мышления и перцепции».

Я никоим образом не хочу сказать, что ощущала все описанное как нечто нормальное, здоровое или желательное. Я была больна, очень больна и находилась в помешательстве, и мне было от этого плохо. Я испытывала страх, тоску, злость и отчаяние. Но я — это была я. А мысли и чувства, которые я испытывала и выражала, по-прежнему были понятными, и в них была не болезнь, а мое «я».

Понятие «шизофрения» было выработано более ста лет назад, но до сих пор остается еще во многом невыясненным, что же, в сущности, представляет собой эта болезнь и чем она вызывается. Однако, несмотря на то, что причины таких симптомов, как нарушенное мышление, искаженные представления и галлюцинации еще не выяснены, на практике приходится искать к ним какой-то подход. И он может быть разным. Можно рассматривать симптомы как некий содержательный язык и находить скрытые связи, например, между волками и волчьим временем, между Капитаном и контролем, между пустотой и утратами. Можно понимать симптомы как безъязыкость и печальный язык, и связывать их с жизненной ситуацией и коммуникативными возможностями пациента. А можно рассматривать симптомы как выражение того, что ему остается, когда утрачено все другое, они — это единственная синичка и пришедший на помощь волк.

Но главный смысл в том, чтобы все эти подходы были полезными и правильными. Возвращаясь мысленно к своей собственной истории и думая о пациентах, с которыми мне доводилось встречаться сначала как с товарищами по несчастью, а позже в качестве тех, кого мне самой приходилось лечить, я ясно вижу, что для одного и того же симптома, у одного и того же лица возможен любой из этих трех подходов, смотря по тому, в какой конкретной ситуации возникли симптомы. Но первый подход — самый главный и самый важный. Именно он направлен против «болезни»: в голове царит хаос, и человек сам толком не понимает себя и других людей, кроме того, ты не можешь высказать себя так, чтобы это было понятно тебе самому или другим людям. В этом заключается главная беда. Но как только она появилась, вслед за ней появляются и другие вещи, и болезнь обрастает прямыми и косвенными последствиями.

Многие из привычных способов, которые служили для решения проблем и помогали справляться с ситуациями, пропадают одновременно с появлением пышного букета симптомов. И в этой ситуации симптомы постепенно приобретают новые функции, кроме тех, для которых они были предназначены первоначально. Если у тебя есть молоток и отвертка, ты будешь отверткой завинчивать винты, а молотком забивать гвозди. Но если у тебя заберут молоток, а тебе по-прежнему требуется забивать гвозди, ты, наверное, попробуешь забивать их ручкой отвертки. Так случилось с некоторыми из моих симптомов. Первоначально они появились как знаки того, что в моей жизни и в моих функциях что-то разладилось, но со временем первоначальные симптомы стали обслуживать альтернативные области, вследствие чего один и тот же симптом стал обозначать разные вещи. Случалось, что в понедельник мои попытки причинить себе физический вред можно было истолковать, как метафорическое выражение душевной боли или потребности вернуть себе утраченный контроль над хаотической действительностью, однако во вторник те же попытки больше относились к чувству одиночества и желанию установить контакт с персоналом.

В то же время я знаю, что не все симптомы полностью укладываются в вышеописанную модель. Некоторые симптомы, в частности, те, которые влияют на парадигму мышления и понимания, в эту схему не укладываются. Здесь мы имеем дело с отклонениями основополагающего характера, относящимися к неспособности понимать, истолковывать и обрабатывать восприятия, и этот недостаток способствует развитию других симптомов. Про себя я могу сказать, что мир представлялся мне часто чрезвычайно конкретным, и я могла приписывать конкретным действиям какой-то метафорический смысл и соответственно на них реагировать.

Так, например, участвуя в утренней зарядке в больнице, я, зная, что в данный день у меня нет мотивировки к работе, направленной на то, чтобы меняться, я не желала «тянуться», то есть совершенно конкретно тянуться руками вверх, поднимая их над головой и вытягивая туловище. Для меня это было бы тогда равносильно лжи, потому что я знала, что сегодня не хочу «тянуться» как на сеансе психотерапии, так и на зарядке. Из-за этого я часто раздражалась на окружающих, которые ожидали от меня выполнения этих действий: ведь я им уже высказала свое мнение, и не моя вина, если они не слышали! Так я думала, не отдавая себе отчета в том, что другие, разумеется, не могли понять, что я имела в виду, и даже не догадывались, что я им что-то хочу сообщить. Точно так же я иногда совершенно неправильно понимала высказывания, действия и намерения других людей. Так, например, я вспоминаю, как сиделка на поднадзорном отделении по вечерам обходила палаты и забирала нашу одежду, которая не должна была оставаться у нас на ночь. Она только что побывала в соседней палате, где лежал мужчина, забрала его одежду и зашла ко мне за моими вещами.

Когда она вошла, раздался сигнал тревоги, она выпустила из рук охапку вещей и кинулась на звонок. У меня на полу осталась одежда моего соседа, включая его кроссовки. Кроссовки были мужские, большого размера и с длинными шнурками. Я огорчилась и обиделась, потому что сиделка была мне симпатична, и я думала, что она ко мне хорошо относится, к тому же у меня в тот вечер не было никакого желания покончить с собой, но, тем не менее, я покорно сделала то, о чем она меня «попросила» — начала вынимать шнурки из кроссовок, чтобы сплести из них веревку и повеситься. Признаюсь, что я нарочно, хотя и не очень, но все же замешкалась, потому что сама совсем не хотела причинять себе физический вред и надеялась, что сестра, может быть, еще передумает. Тем не менее, к тому моменту, когда сиделка вернулась, работа моя продвинулась уже довольно далеко, и женщина рассердилась.

Наверное, она вдобавок еще и испугалась, но этого я тогда не понимала. Я же пришла в смятение, разозлилась и обиделась: ведь она же сама попросила меня так сделать, раз поставила передо мной башмаки, так что ей совершенно не за что было на меня сердиться, я же только выполнила то, что мне было велено. Для меня простое конкретное действие, даже нечаянное, несло в себе такой же смысл, как высказывание, но и высказывания я тоже могла иногда понять совершенно неправильно. Я придавала метафорам конкретное значение, а конкретным вещам — метафорическое. По-видимому, это началось у меня гораздо раньше.

Перечитывая сейчас книжки, которые я любила в двенадцать-четырнадцать лет, я вижу, что очень многое интерпретировала тогда неправильно, вычитывая второй смысл там, где для этого не было никаких оснований. Поэтому я очень часто истолковывала что-то неправильно, и нередко случалось, что люди неправильно понимали меня. В мире все было смешано и перепутано, так что в нем трудно было разобраться, и я из-за непонимания часто сердилась и приходила в отчаяние. У меня не получалось сотрудничать с окружающими людьми, потому что я не понимала происходящего, люди же часто отказывались сотрудничать со мной, потому что им казалось, что я этого не хочу. На самом деле это было не так. Я очень хотела, но не умела.

Поэтому для того, чтобы добиться взаимодействия, нужно, отвлекаясь от описаний и диагнозов, обращаться непосредственно к пониманию, к ресурсам и жизненной ситуации. Симптом — это и есть симптом, а не болезнь как таковая, симптом лишь указывает на что-то другое. В этом, может быть, и заключается главная опасность диагноза. Иногда он замыкается на себе и скрывает от взгляда самое важное. Диагноз, как уже говорилось, ставится на основе симптомов, которые проявляются у данного человека. Это могут быть искаженные представления, галлюцинации и т. д. Арнхильд слышит голоса (у нее есть и другие симптомы), значит у Арнхильд шизофрения. Почему Арнхильд слышит голоса? Потому что она больна шизофренией. Вот круг и замкнулся. Все остальное остается за его пределами, из этого круга нельзя ничего извлечь, он не позволяет вникнуть во что-то глубже. Между тем как раз и требуется углубленное понимание.

Как я понимаю это теперь, мое состояние, моя болезнь влияла на форму, в которой проявлялись мысли и чувства, а не на их содержание. Если человек со сломанной ногой захочет сходить из комнаты в кухню, чтобы взять там стакан воды, форма его действий будет отличаться от той, какой она была до того, как он сломал ногу. Он будет идти медленнее и прихрамывая, он будет опираться на костыли, и он с трудом донесет стакан, как-нибудь неловко держа его в руке. Но содержание — его жажда — и желание самому сделать то, что необходимо для утоления жажды, останутся прежними.

Конечно, этот образ не полностью передает картину происходящего, а сломанная нога, разумеется, не идет ни в какое сравнение с такой серьезной и продолжительной болезнью, какой является шизофрения. Но, по моим ощущениям, я все время оставалась где-то там внутри, и я хотела и желала того же самого, чего желала прежде и чего по-прежнему желаю сейчас: это желание жить, развиваться, расти; желание обычной хорошей жизни для меня и для тех, кого я люблю, понимания, уверенности в завтрашнем дне и хороших, дружеских отношений с другими людьми. Однако, хотя содержание оставалось прежним, форма, в которой оно выражалось, стала такой искаженной и путаной, что ни я сама, ни другие не могли в ней ничего понять. Но если ты чего-то не понимаешь, это еще не значит, что этого вообще нельзя понять. Только приходится больше потрудиться для того, чтобы добраться до смысла.

Больше всего меня пугает в «прописных истинах» то, что они концентрируют все внимание на форме, на внешней стороне, поддающейся наблюдению и описанию, почти не оставляя места для содержания. Они так сосредоточены на описании, что не оставляют места для понимания. И они так сосредоточены на отклонениях и странностях, что все общечеловеческое и понятное настолько исчезает из вида, что ты почти забываешь о его существовании. И это меня пугает. Потому что я там побывала. И я знаю, что меня можно было понять, знаю, что я оставалась человеком, хотя также знаю, что понять меня было нелегко. И я думаю, что необязательно эти внешние, формальные описания отклонений в поведении могут служить наилучшим средством для того, чтобы вызвать любопытство и мотивацию, которые так необходимы, чтобы за системным описанием не упустить из вида живую действительность.

Что такое шизофрения? На этот вопрос есть много ответов, и один из них гласит, что это — психиатрический диагноз. Не вдаваясь в сложности, можно сказать, что диагноз — это часть диагностической системы, то есть единица, входящая в системную классификацию. Так же, как пудель — это тип собаки, а собака, в свою очередь, млекопитающее, шизофрения представляет собой разновидность психоза, который, в свою очередь, есть психическое заболевание. То есть, проще говоря, это способ сортировки и систематизации информации, относящейся к определенной тематике. Существует много разновидностей системной классификации болезней. В США обыкновенно используется DSM-IV, в Европе, включая Норвегию, мы пользуемся системой, которая называется ICD-10. Эта аббревиатура расшифровывается как «International Classification of Disorders»[5], и представляет собой, как явствует из названия, международную систему классификации болезней, разработанную разными специалистами, живущими в разных условиях, под эгидой Всемирной организации здравоохранения. Десятка означает, что это — десятое издание, и показывает, что эта диагностическая система постоянно пересматривается и перерабатывается, и что в данный момент мы имеем дело с этим изданием, которое немного отличается от предыдущего и, по всей очевидности, будет несколько переработано при следующем переиздании.

Это важно: диагнозы (и в особенности психиатрические диагнозы) это нечто совершенно иное, чем пудели и ретриверы. Собаки, цветы, рыбы, минералы и много всего другого представляют собой естественные категории. Это значит, что каждый из нас без малейшего колебания может отличить собаку от кошки. Между собаками и кошками имеются принципиальные и очевидные различия, и среди них не встречается таких сомнительных или переходных случаев, когда в животном было бы что-то от собаки и что-то от кошки.

Иначе обстоит дело с психиатрическими диагнозами. В частности, это означает, что между различными группами нет естественных и нерушимых границ, и могут встречаться такие переходные случаи, когда одни и те же симптомы могут встречаться при совершенно различных диагнозах. Различные диагнозы также могут в чем-то перекрещиваться друг с другом и частично описывать одинаковое состояние. Кроме того, здесь необходимо периодически пересматривать систему классификации. Специалисты, участвующие в таких обсуждениях, опираются на различные традиции, и у них может быть разное понимание многих вопросов. Необходимо обеспечить, чтобы диагностическая система была приведена в такой вид, чтобы ею могли пользоваться разные практики, однако нельзя не отметить, что между ними возникают разногласия и порой им бывает нелегко прийти к единому мнению. Они описывают различные психиатрические состояния и договариваются о единообразии описании, а также о том, какое место они должны занять в общей системе классификации.

Также им необходимо договориться о том, какие симптомы должны быть обязательно учтены для диагностирования того или иного состояния и какие симптомы могут присутствовать в том или ином случае, а также о том, какие симптомы или факторы несовместимы с данным состоянием. Кроме того, они договариваются, какое название лучше всего присвоить данному диагнозу. И это все. Критериями диагностических справочников служат «прописные истины» — неопровержимые формулировки, которые верны по определению: то-то и то-то мы договорились называть шизофренией, а значит, это и есть шизофрения, по крайней мере, пока научные исследования не позволят нам продвинуться дальше, и тогда мы будем вынуждены пересмотреть наше определение. Эти определения имеют чисто описательный характер и ни на что иное, кроме описания, не претендуют. Системы диагностики, за редкими исключениями, ничего не говорят о причинах той или иной болезни. Они ничего не говорят о том, какие в этом случае рекомендуются методы лечения. И в принципе не говорят ничего о предполагаемом прогнозе, то есть о том, каким будет состояние пациента через год, через пять или двадцать лет.

Диагностические справочники дают описание различных сочетаний симптомов и таким образом могут служить пособием для клиницистов при знакомстве с пациентом. Симптомы данного пациента можно сравнить с имеющимся описанием, и при соблюдении соответствующих правил («необходимо наличие хотя бы трех из указанных симптомов», «должны проявляться на протяжении минимум одного месяца», «не должны быть следствием соматических болезней») в них можно найти тот диагноз и то название, которое в наибольшей степени будет соответствовать общей картине симптомов данного пациента. Название этого диагноза можно использовать, описывая данного пациента в разговоре с другими представителями лечащего персонала, представителями социальной защиты, а также другими лицами, имеющими дело с данным конкретным пациентом.

Иногда это бывает очень удобно и практично. Вместо подробного описания симптомов каждого отдельного пациента можно назвать его диагноз, передав тем самым всю необходимую информацию таким эффективным и быстрым способом. Диагнозы необходимы также в организационных целях. В том случае, когда нужно установить, кто имеет право на страховые выплаты, очень удобно опираться на относительно быстрые и относительно равные для всех правила, позволяющие отличить, например, грустное настроение от депрессии. При появлении новых средств и услуг часто возникает необходимость найти критерии для определения того, какие группы пациентов должны обеспечиваться этой услугой в первую очередь. В научных и статистических исследованиях также необходима точная уверенность, что под теми или иными терминами мы понимаем одно и то же явление и что описываемая группа пациентов действительно отличается какими-то общими свойствами.

Пока что все было правильно. Но диагноз также подразумевает классификацию людей, а это совсем не то, что классификация монет или почтовых марок. Человек сознает происходящее, и это влияет на него в хорошую или плохую сторону.

Получив психиатрический диагноз, человек иногда воспринимает это как приговор, и если раньше он мог не ощущать себя больным, то с этого момента обязательно будет считать себя таковым. Я помню по себе, как трудно мне было понять, что все эти странные, пугающие слова и описания на самом деле относятся ко мне. Это было так странно и так серьезно… Так можно говорить о других, но я-то, я ведь не такая!

Узнать свой диагноз отчасти бывает даже полезно. Наконец-то все, что было не так, названо по имени, тебе подтвердили, что ты не лентяйка, не дрянная девчонка, а больной человек. В других культурах существовали другие модели толкования. Так, например, в старые времена они носили религиозный характер: психических больных считали околдованными или бесноватыми. Ясно, что от того, какая модель объяснения принята в обществе, зависит отношение к тем, кто не соответствует норме. Большинством из нас болезнь признается уважительной причиной для того, чтобы вести себя как-то не так или чего-то не делать. Это относится как к невыходу на работу из-за гриппа, так и к брошенным занятиям в школе по причине психиатрического диагноза. Если ты болен, ты не виноват, когда с чем-то не справляешься; если ты не болен, то ты сачкуешь. Кроме того, поставленный диагноз иногда дает тебе надежду на то, что кто-то займется тобой и твоими проблемами. Раз мои трудности вызваны болезнью, и доктора знают, какая это болезнь, мне можно надеяться, что они начнут лечить мою болезнь, она пройдет, я выздоровею и избавлюсь от того, что меня мучит.

Мне был поставлен такой диагноз, потому что я соответствовала диагностическим критериям шизофрении, то есть мои симптомы соответствовали тому описанию шизофрении, которое предлагает ICD-10. Но таких критериев существует целое множество, и для того чтобы поставить диагноз шизофрении, совершенно не обязательно соответствие по всем критериям. Так что в результате такой диагноз могут получить пациенты с совершенно разным «набором» симптомов. А это, в свою очередь, означает, что люди с одинаковым диагнозом шизофрении, могут страдать совершенно разными расстройствами и иметь различные симптомы, хотя какие-то могут также и совпадать. Принято также различать симптомы позитивные и негативные. О позитивных симптомах говорят в том случае, когда у личности прибавились какие-то особенности, которых не было раньше, если у тебя, например, появились искаженные представления или галлюцинации; к негативным же симптомам относятся такие, которые означают, что ты утратил что-то, что раньше было свойственно твоей личности, если ты, например, стал тише, ушел в себя или стал более пассивным, чем прежде.

Следует помнить, что негативные симптомы также являются частью диагноза шизофрении, и что многие пациенты тяжко страдают от этих симптомов. Глядя на то, какую разную картину представляют иногда симптомы, объединяемые в диагноз шизофрении, и памятуя о том, каких разных людей мне приходилось встречать с этим диагнозом, я все больше сомневаюсь, существует ли такая болезнь — шизофрения и не служит ли этот диагноз собирательным названием очень различных и пока еще недостаточно изученных состояний. Как показывают исследования, прогноз для личности, которой поставлен диагноз шизофрении, варьирует в очень широких пределах, так что сам по себе диагноз шизофрении не может быть основанием для вынесения такого пессимистического прогноза, какой был высказан в отношении меня, когда я была еще подростком.

Когда я училась в университете, мы пользовались учебником психиатрии Даля, Эйтингера, Мальта и Реттерстоля[6]. В нем рассказывается о ряде крупных европейских исследований, посвященных течению болезни у больных шизофренией. Данные различных исследований сильно отличаются друг от друга, но в среднем одна треть больных полностью или частично излечивается, другая треть ведет относительно благополучное существование, хотя какие-то симптомы у них по-прежнему остаются и они нуждаются в помощи медицинских учреждений, а еще одна треть продолжает долго и мучительно бороться с проявлениями болезни.

Если бы мне сказали это в то время вместо того, чтобы сообщить, что «шизофрения — это хроническая болезнь»! Тогда бы я сразу получила надежду, что могу попасть в ту треть, которая выздоровела, и хотя в самые черные периоды я бы, наверно, не могла всегда сохранять эту веру, но все же у меня было бы больше надежды, и это укрепляло бы мою упрямую мечту, которая меня никогда не покидала, что я в конце концов справлюсь с болезнью.

Хотя я тогда этого и не знала, но статистика отчасти тоже говорила в мою пользу. В ней отмечена такая тенденция, что у женщин дела обстоят несколько лучше, чем у мужчин, и что картина болезни, отмеченная позитивными симптомами, дает основание для более благоприятного прогноза, чем у пациентов, у которых картина болезни характеризуется в основном пассивностью и уходом в себя. Были и менее обнадеживающие статистические данные, такие, как, например, то, что я заболела в очень раннем возрасте и моя болезнь развивалась медленно и незаметно. То есть тут сочетается так много взаимодействующих и влияющих друг на друга факторов, что очень трудно сделать вывод и определить, что здесь к чему и какие из них играют самую важную роль.

Однако это не значит, что хорошее знакомство с самим больным и картиной болезни не имеет значения. На самом деле это очень важно. Не столько для уточнения классификации или прогноза, сколько для того, чтобы как можно точнее выяснить, чем можно помочь именно этому конкретному человеку, именно в этих конкретных обстоятельствах. Потому что лечить нужно не какого-то «шизофреника», а человека с диагнозом шизофрении. А это совсем иное дело. Следующая схемка может это проиллюстрировать:

Вверху схемы у нас представлена картина болезни с ее симптомами, позитивными и негативными. Наша схема отнюдь не претендует на полноту симптомов с точки зрения того, что можно наблюдать при шизофрении. Перечисленные симптомы — это всего лишь вариант возможного. У каждого пациента будет свой набор симптомов, каждый из которых к тому же имеет свою особую, сугубо индивидуальную форму проявления, в зависимости от того, какие именно голоса слышит данный больной и какие искаженные представления свойственны именно ему.

В нижней части таблицы перечислены некоторые факторы, характеризующие человека, являющегося носителем данного диагноза. Здесь мы тоже даем не исчерпывающий список, а лишь возможный набор имеющихся (или отсутствующих) внутренних и внешних ресурсов, которыми располагает человек. В середине схемы располагается конкретный человек с его совершенно индивидуальной жизненной ситуацией, сложившейся в результате взаимодействия болезни, личности и внешних обстоятельств. Именно сам человек и должен занимать центральное положение.

Когда я была больна, дело обстояло так, что все внимание было сфокусировано на моей болезни, а также на моих слабых сторонах. По своему опыту я помню, что моим сильным сторонам уделялось гораздо меньше внимания, интерес не сосредоточивался на том, что я за человек, все внимание было обращено исключительно на мою болезнь. Иногда мне начинало казаться, что мои интересы, увлечения и желания воспринимались как что-то лишнее, как что-то мешающее заниматься самым главным, а именно моей болезнью и ее лечением. Дело в том, что сфокусированность на недостатках еще больше снижала мою и без того низкую самооценку, и что в повседневном расписании лечебных процедур какие-то передышки, заполненные чем-то таким, что я умею делать и делаю хорошо, были совершенно необходимы.

Однако еще важнее было другое: поскольку моей личности и моим ресурсам уделялось так мало внимания, было очень трудно найти удачный подход, который способствовал бы сотрудничеству со мной. Потому что в своих глазах я никогда не была «пациенткой с диагнозом шизофрении». Я была Арнхильд. И Арнхильд переживала тогда трудное время. Чтобы как-то справиться со своими трудностями, я пользовалась теми ресурсами, которые были в моем распоряжении; и у меня, как у рыцаря из старинной сказки, было магическое оружие, которое должно было помочь мне в борьбе с чудовищами. У меня было упорство, которое помогало мне выстоять и никогда не сдаваться, у меня была фантазия и креативность, которые помогали мне находить новые пути, когда все пути казались закрытыми. У меня была семья, всегда готовая поддержать меня и прийти на помощь, и у меня были интересные люди среди лечащего персонала и хорошая опора в коммуне с ее докторами, страховой кассой и другими помощниками.

Но, как и во всех других сказках, порой встречалась какая-нибудь злая королева, вручавшая мне в дорогу недобрые «подарки»; во-первых, к ним относился мой юный возраст. Будучи еще слишком юной, я не успела приобрести опыта в том, как вести себя во «взрослой жизни», что было бы очень полезно. Кроме того, у меня не было многого из того, что относится к «взрослой жизни»: образования, работы или своей квартиры, а это тоже бы мне не помешало. У меня было очень мало друзей и очень маленькая или вовсе ничтожная сеть социальных связей, так что мой жизненный кораблик был слишком утлым и легким, чтобы встречать на нем житейские бури, ведь я еще не успела накопить того балласта, который приобретается вместе с прожитыми годами.

Так что же нужно было сделать, учитывая это уникальное сочетание личности-ситуации-болезни? Побывав в целом ряде отделений и перепробовав на себе разные системы лечения, я знаю только одно: лучше всего дело шло тогда, когда лечащие меня люди принимали во внимание мою личность. Например, когда они шли на сотрудничество со мной, используя мое упрямство в качестве одного из ресурсов, каковым оно, в сущности, и является, вместо того, чтобы сражаться со мной и пытаться командовать. Вообще мне не кажется, что со мной так уж трудно сотрудничать, но я знаю, что не люблю, чтобы мною командовали и помыкали. Впрочем, кто же это любит? И уж тут меня заклинивает.

Вспоминая теперь, что на меня действовало, а что нет, мне кажется, что главная причина, почему у кого-то получалось добиться со мной успеха, состояла в том, что они сотрудничали со мной. Они использовали и развивали мои ресурсы и помогали мне компенсировать мои слабости, и добивались того, что я была на их стороне не под влиянием какого-то закона о привлечении потребителя, а просто потому что это была моя жизнь, моя личность и моя болезнь и, в конечном счете, только я могла с ней что-то поделать. Я не могла поправиться сама, без посторонней помощи, но и никакие посторонние помощники не могли меня вылечить без моего собственного участия. Очевидно, это и есть то, что следует понимать под сотрудничеством.

Истории о переменах

Спутники

В сказке Асбьернсена и Му[7] про Замарашку и добрых помощников рассказывается, как король однажды объявил, что отдаст замуж принцессу и полкоролевства в придачу тому, кто построит такой корабль, на котором можно будет путешествовать по воде, по суше, и по воздуху. Ради такой награды многие захотели попытать счастья, а среди них также братья Замарашки. Они отравились в лес, чтобы строить корабль, но были, наверное, не очень уверены в успехе или старались обмануть конкурентов, потому что, встретив старичка, который спросил их, с чем они пришли, ответили, что пришли делать корыто. Ну, корыто и получилось.

Потом братья устали и решили, что пора бы поесть. Тут снова пришел старичок и спрашивает, что, мол, у вас припасено с собой в дорогу — какая снедь и что из нужных вещей. И братья опять от него утаили, что у них было, то ли из скромности, то ли из жадности, и сказали, что так, мол, всякая дрянь. Ну, дрянь и оказалась. Затем настал черед Замарашки. Он тоже повстречал на дороге старичка, но не побоялся честно сказать правду. Он сказал, что хочет построить корабль, на котором можно путешествовать по воде, по суше и по воздуху. Корабль ему нужно построить для того, чтобы получить принцессу и полкоролевства в придачу.

А когда старичок спросил, что он припас в дорогу, он опять все сказал честно, как есть, не прибедняясь и не хвастаясь, и предложил поделиться со старичком тем, что у него было. За это старичок построил ему корабль, и Замарашка сел на корабль и отправился на нем восвояси. Но он не дождался похвал, прибыв ко двору короля. Король не пошел смотреть корабль, не спросил о его судоходных качествах, о скорости, не поинтересовался никакими техническими данными, он даже не вышел на крыльцо взглянуть на корабль, а смотрел только на Замарашку. Король не выразил восхищения тем, что Замарашка сумел построить такой замечательный корабль, а поглядел на него с презрением, потому что Замарашка был неказист с виду и происходил не из королевского рода.

«Замарашка был черен и вымазан в саже, король не захотел выдавать свою дочь за такого молодца», — говорится в сказке, и я очень сочувствую Замарашке. Потому что в нем я узнаю себя. Я тоже пыталась быть честной и правдивой, когда рассказывала о своих снах, и, не скрываясь, говорила, чего я желаю для себя и для других в будущем, хотя это была безумная цель, и мои шансы были очень невелики. Я так же, не таясь, заявляла о том, что у меня есть, не хвалясь и не прибедняясь. Наверное, мой запас был не слишком велик, но это все же было лучше, чем ничего или чем какая-нибудь дрянь. И в награду я тоже получила свой корабль. Хотя это был не такой чудесный корабль, как тот, что получил Замарашка, но я была вознаграждена упорством, силой воли и надеждой на будущее. А это не такой уж плохой корабль, он не подведет в дальнем плавании. По крайней мере, на нем можно добраться до королевского двора. А вот уж там тебя ждет неминуемая остановка. Ты непременно натыкаешься на какого-нибудь мелкого короля, который не захочет даже взглянуть на твой корабль и даже слушать не желает о твоих планах на дальнейшее путешествие, а видит только твое перемазанное в саже платье и твой диагноз: «Основываясь на твоей истории болезни…», «С твоим диагнозом…», «Не реалистично…», «Невозможно…», «Нежелательно…».

К счастью, Замарашка нашел в пути друзей. Храбрецов, которые, не моргнув глазом, без лишних вопросов сели с ним на его удивительный корабль и приняли его идеи и планы. У каждого из них были различные, чисто индивидуальные качества, каждый сумел внести что-то от себя в проект под названием «воздушный корабль», и участие каждого из них было очень важно и необходимо, чтобы Замарашка мог достичь своей цели.

У меня тоже нашлись свои помощники, каждый со своими особыми качествами и со своим особым вкладом. Поскольку это не сказка, а несколько более сложная действительность, у помощников не всегда оказывалось по одному хорошему качеству. У одних было сразу несколько, у других — одно или два. Кто-то проходил со мной длинный отрезок пути, кто-то оставался совсем недолго. Они не были святыми, а некоторые приносили с собой не очень хорошие вещи — так уж бывает в действительности. Кто-то имел для меня очень большое значение, другие сыграли менее заметную роль. Но все они были для меня важны. Без них мне никогда не удалось бы преодолеть преграду королевских дворов и завоевать себе будущее.

Первый помощник Замарашки был ненасытным едоком мяса. Однако он не отличался привередливостью, и когда не было мяса, поедал булыжники и был этим вполне доволен. Я встречала множество его сестер и, как подсказывает мой опыт, многие из них выбирали специальность трудотерапевтов и аниматоров. Специалисты по трудотерапии, как правило, любят концентрироваться на том, что есть, а не на том, что могло бы быть, и способны радоваться булыжнику, когда нет мяса. Во всех лечебных учреждениях, в которых я побывала, кабинеты трудотерапии функционировали как своего рода оазисы, в которых люди справлялись со своими задачами, в то время как общая атмосфера больницы накладывала на тебя отпечаток неудачника, у которого ничего не получается, который ни на что не способен и ничего не может.

Состояние психоза очень утомительно, и со временем я стала изнемогать под бременем своей неспособности и негодности, от обилия всего, что стало для меня невозможным. Больничные будни представляли собой нагромождение разбитых надежд и разрушенных планов, а психотерапия — будь то психотерапия, нацеленная на изменение или на тренировку конкретных навыков — естественно и неизбежно отталкивалась от того, что необходимо было изменить. Психотерапия — это изменения, и измениться было для меня насущной потребностью, потому что моя жизнь была так ужасна, что самая возможность ее продолжать зависела от больших изменений. Но меняться было трудным делом. Спустя некоторое время мне ужасно опротивело анализировать все, что я делала, чтобы понять, каким образом то, что мне не удалось, можно было сделать иначе, и что я должна была делать на самом деле.

И тут на сцену выходили трудотерапевты и приглашали меня в мастерские, где ошибки легко было исправить, а требования были конкретными и выполнимыми. Это было здорово, так как мне нравилось работать над трудностями таким образом. В одном месте я занималась керамикой. На тот момент внешняя сторона моей повседневной жизни состояла из интенсивной работы над задачей, как поскорее вернуться в обычный мир, найти место практикантки и решить, смогу ли я сделать еще одну попытку жить за стенами закрытого заведения или мне нужно устраиваться в специализированное общежитие. Психотерапевтический курс, который я тогда проходила, представлял собой целенаправленную и мучительную работу над тем, чтобы снова взять на себя ответственность за собственную жизнь, понять, что у меня есть возможность выбора, что я не беспомощная жертва болезни, горьких переживаний о том, что со мною случилось, и приучить себя к мысли, что ответственность за мое будущее лежит на мне самой. В мастерской изделия иногда разбивались. Они могли треснуть при обжиге, от них отламывался кусочек, когда высохшее, но еще не обожженное изделие было особенно хрупким. Разбитую керамику можно выбросить и начать все заново. Или создать что-то новое из черепков. Ошибки можно исправить. Однажды перед сочельником я как-то вечером несколько часов провозилась, расписывая фарфоровую кружку.

Собираясь прополоскать кисточку, я нечаянно задела кружку, она упала на пол и разбилась. Растерянная, я осталась с осколками в руке. Нетрудно было представить себе, что будет дальше. Но я уже преодолела эту стадию, обратилась за помощью и сказала: «Заберите у меня осколки, пока я себя не порезала. Мне нужно подумать». Чуть позже я попросила, чтобы мне дали разбитую кружку, и мою просьбу выполнили. Некоторые кусочки можно было склеить, донышко вообще осталось целым, больше всего пострадал верх, и я наставила его слоем глины, а по краю слепила двух кошек, которые крадучись ходили по кругу. Когда заготовка высохла, она была расписана и покрыта глазурью. Результат получился совсем неплохой. Даже много лет спустя у меня на столе стояла кружка для карандашей, словно каждодневное напоминание о том, что разбитую вещь так или иначе можно починить, а то, что получится, может оказаться ничуть не хуже того, что было.

Еще до того, как я встретила помощников, которые поверили бы, что измениться — возможно, другие делали сильный акцент на всем, что не возымело действия, причем тогда они напирали на это даже сильней. Мне внушалось, что я должна научиться жить со своими ограничениями, понять, что моя болезнь — хроническая, так что я должна забыть о своих мечтах и сфокусироваться на том, с чем я уже не в состоянии справиться. Не знаю, доводилось ли этим королям на себе проверить правильность своих советов, но сама могу сказать, что для меня не было ничего веселого в том, чтобы фокусировать свое внимание на том факте, что я хроническая сумасшедшая. К счастью, и там была мастерская.

Тут мне никогда не приходилось выслушивать подобные советы. Напротив, мы фокусировали свое внимание на нитках и материи, а если фокусироваться на таких занятиях, которые требовали применения ножниц, иголок или других опасных предметов, было слишком рискованно, то мы концентрировали свое внимание на красках, живописи, лаках, клее, бумаге и росписи деревянных изделий. Я смастерила множество хорошеньких вещиц, а трудотерапевт отнесла эти вещи в регистратуру, куда мне не разрешалось выходить, и устроила небольшой рождественский базар для служащих и посетителей. Вырученные деньги она принесла и предоставила мне самой сделать подсчеты: столько-то за материалы, столько-то остается мне. Возможно, это и не изменило мою жизнь, но подарило мне какую-то каплю нормальности среди будней, сплошь наполненных болезнью. Это было мне очень нужно и очень меня поддержало.

В отделении острых больных тоже была работа в мастерской, по крайней мере, время от времени, когда находились средства на оплату трудотерапевта, его помощников и покупку материалов. Когда мне удавалось там поработать, это было для меня передышкой от безумия, в мастерской власть голосов была не так сильна, вероятно, потому что мне было там так хорошо. Это не изменяло мою жизнь и не делало меня здоровой, но побыть там иногда и что-то просто поделать руками было очень хорошо. В мастерской прошлое было прошлым, а будущее — будущим, там не было необходимости что-то анализировать и планировать. Можно было порисовать. Или повязать крючком. Или склеить мозаику. Или заняться еще каким-нибудь делом.

Больница часто бывает вся белая. Желтовато-белые стены, белые халаты, белое постельное белье. Я ненавижу белое постельное белье, и, по возможности, стараюсь не спать на белых простынях, потому что они слишком напоминают мне тот мир белизны. Сама я была сплошь серой, будущее было черным, а рядом с окружающей белизной впечатление серого было еще сильней. Зато в мастерской были цвета. И пускай бусины, нитки, краски и мозаика не могли окончательно победить господство серого цвета, они все же напоминали мне о том, что на свете существует и цвет. На короткий промежуток времени, по часу в день, можно было забыть про хаос и просто жить. Жить в простом, конкретном и красочном мире. А когда ты выходила из больницы, тебе, по крайней мере, было, что вспомнить, кроме болезни, и даже было о чем поговорить. И это тоже очень важно.

Разумеется, не одни только трудотерапевты и аниматоры обладали способностью видеть то, что есть, а не только то, что якобы должно было быть, и видеть, что среди всего того, что свойственно болезни, остается все же и кое-что здоровое. Одним из таких людей был санитар, который говорил о десяти признаках хорошей новости, другим был доктор, который попросил прощения. Люди, которые, будучи специалистами, оставались при этом людьми, соглашались и во мне видеть человека. Были сиделки, которые водили меня гулять или обсуждали со мной другие вещи, кроме болезни, которые давали мне почитать книжки или послушать кассеты, брали меня с собой в кино и вели себя со мной как с нормальным, ходячим человеком даже в самые безнадежные времена. Именно они не старались во что бы то ни стало меня изменить, по крайней мере, не все время, и не действовали исключительно по своему произволу, считая, что пускай мы и сумасшедшие, но коли уж мы сюда попали, то надо с этим что-то делать.

Был, например, один санитар, который во время дежурства в моем изоляторе приносил мне туда кроссворды. Ему было дано распоряжение не разговаривать со мной, не отвечать ни на какие мои вопросы, даже если я спрошу у него, который час или какой сегодня день недели, ибо мне был прописан полный покой. Я просидела там десять недель подряд, я чуть не свихнулась окончательно от такого покоя, ибо в таком количестве покой уже граничит с пыткой, и мечтала о чем угодно другом, только бы не этот покой. Например, о кроссворде. Решать кроссворд — это не значит разговаривать, а ткнуть пальцем в нужное слово — не значит вступать в беседу. Санитарам не запрещалось приносить с собой на дежурство книжки, и большинство так и делало. Некоторые решали кроссворды.

Вся разница была в том, что он приглашал меня порешать кроссворд вместе. Конечно, я не всегда была в состоянии заниматься решением кроссвордов, иногда я бывала так глубоко погружена в свою путаницу, что не могла найти ни одного слова, но все же это было хорошо. В первый день дело не пошло, и он отложил газету в сторону. В следующий раз он снова сделал попытку. Но ведь такова жизнь! Сегодня ты получаешь кусок мяса, иногда вместо мяса — булыжники, а то и вовсе сыпучий песок. Я любила тех помощников, которые понимали, что такова жизнь, и не уходили прочь, когда у меня не было вырезки. Потому что вырезки у меня вообще никогда не бывало.

Следующий, кого встретил на своем пути Замарашка, был человек, который лежал и сосал кран от пивной бочки. У него была такая неутолимая жажда, что он все время хотел пить, а так как бочки у него не было, он довольствовался краном. Этому не нужны были даже камни, ему довольно было сосать ни к чему не приделанный кран. Это внушает мне уважение. Два первых моих терапевта довольствовались тем же самым, и, по-моему, это достойно всяческого восхищения. Они терпели меня год за годом, оставаясь такими же внимательными, такими же заинтересованными, такими же преданными своему делу, хотя в награду за свои старания не получали ни капли. У меня ни разу не наступало ни намека на улучшение, незаметно было развития в каком-либо направлении, единственное, что происходило — это постоянное ухудшение, и, тем не менее, они это выдержали. Они проводили со мной сеансы, ходили на встречи с ответственными лицами, добивались для меня предложений, с которыми я не могла справиться. Несмотря на отсутствие обратной связи, на отсутствие свидетельств о том, что их работа как-то подействовала, они не отбросили пустой кран, не сказали, что хватит, тут, мол, все равно ничего не получится. Нет, они продолжали. Несмотря ни на что.

Самое хорошее для психиатрического, как и для всякого другого лечебного заведения — это вылечить пациента. Но это не значит, что сохранить жизнь пациента менее важно, даже если пациент не вылечивается. Если бы мне удалось покончить с собой, то все последующие попытки лечения были бы совершенно бесполезны. Когда пациент мертв, надежде приходит конец. Поэтому первый пункт программы — это сохранять людей в живых. И они его выполняли. Они проводили беседу за беседой, назначали одну госпитализацию за другой, они всегда были доступны, как только мне это было нужно, и сохраняли терпение. Год за годом. А если я им и надоедала, они это хорошо скрывали, они проявили великое терпение и выдержку. Это действительно так и было.

Возможно, их ожидания были чересчур заниженными, возможно, они не замечали всех возможностей. Возможно, они тоже были частью негодных систем, в которых не властны были что-либо изменить и только старались умерить их вредоносное действие. Ну так что же? Я там была, я познакомилась и с ними, познакомилась и с системами. Мир порой бывает невообразимо жесток к пациентам, но и к тем, кто их лечит, тоже. Я знаю, что они делали все, все, что только могли, вкладывая в это всю душу и не отступаясь годами. Может быть, они не смогли сгладить все недостатки системы, но смягчили производимый ими эффект, и, во всяком случае, сохранили меня в живых. Они с таким неослабевающим усердием продолжали сосать кран год за годом, как будто твердо верили, что из него вот-вот польется нектар. И они делали это, хотя так же, как и я, видели, что у крана нет бочки, на которую можно было бы возлагать такие надежды. Они не требовали бочки, а вопреки всему сохраняли надежду. А чего еще, собственно говоря, можно требовать от дорожного спутника?

Некоторые люди не слышат тебя, даже если ты громко кричишь им в самое ухо. Другие слышат, если ты говоришь отчетливо, ясно, прямо и точно сообщая им, что тебе от них надо. Это хорошо, но во время болезни мне было не до точности и ясности, мое сознание было совершенно спутанным, и мне, кажется, никогда не удавалось высказаться вразумительно. Это изящно формулируется как «нарушение коммуникативных способностей под влиянием психоза». И хотя слышать это ужасно обидно, но на языке науки это действительно отражает истинное положение. Очень трудно высказываться вразумительно, когда голова у тебя точно забита ватой, и ты сама не понимаешь ни своих мыслей и чувств, ни того, что тебе пытаются сказать окружающие.

Третий помощник Замарашки умел так хорошо концентрироваться, что он слышал, даже как трава растет. Я встречала на своем пути нескольких людей, которые умели так хорошо сконцентрироваться, что слышали даже невысказанные мысли. Это люди, настроенные на то, чтобы услышать что-то важное, поэтому они останавливаются и прислушиваются там, где другой просто прошел бы мимо, потому что ведь все равно невозможно услышать, как растет трава, или уловить что-то важное в бессмысленном бормотании психически больного человека. Трава растет далеко под ногами, так что нужно прислушиваться очень внимательно, чтобы ее расслышать, кроме того, трава растет очень медленно, так что услышать ее можно, только если не будешь спешить. К сожалению, в нынешнем общественном здравоохранении не принято вслушиваться без спешки, как там растет трава. Тут все должно делаться быстро и эффективно, тут принято учитывать увеличение потока больных, считать количество мест и койко-дней. Борьба с неэффективностью и затягиванием лечения — дело хорошее, а вот подталкивать процессы, которые невозможно ускорить, это уже далеко не так хорошо.

Иногда очередь ожидающих приема в больницу создает такое ощутимое давление, что тем, кто там лежит, приходится несладко. Мои психотерапевты не позволяли себе торопиться. Они были очень терпеливы. Для того, чтобы выздороветь, мне потребовалось много лет и много сеансов, потому что изменение и самопознание — это процесс, идущий изнутри, и его нельзя искусственно ускорить. Два первых психотерапевта не торопили меня и настойчиво продолжали работать со мной даже тогда, когда все выглядело совсем безнадежно. И вот, когда настал срок, я встретила третьего психотерапевта, она дала мне простор для того, чтобы я могла достигнуть законченного развития.

Понимание собственной внутренней жизни и здоровье нельзя дать человеку просто из рук в руки, точно так же, как нельзя вытащить из семечка цветущий подсолнечник. Но подсолнечное семечко не вырастет в бумажном мешочке. Ему нужно пространство, хорошая почва, свет и питание, и тогда оно из маленького семечка превратится в роскошный цветок. Семечку нужны возможности роста и уход. Обеспечить их можно, и мне это обеспечили. На меня было потрачено время, мне дали надежные условия и пространство, и я могла изучать свои симптомы и свои образы в пространстве, где царила обстановка надежности и где меня сопровождали спутники с таким внимательным слухом, что мы вместе слышали, как растет трава. Она вслушивалась, действительно вслушивалась в то, как растет трава, а вместе с ней и я стала прислушиваться, потому что она это позволила и показала мне, что ей желательно, чтобы я прислушалась. И тут я сама услышала, о чем говорит трава, и с ней вдвоем мы наконец-то разобрались, что значат волки и стремление наносить себе физический вред, и Капитан, и все остальное. Она не давала мне готовых ответов, но дала почву, на которой я могла вырастить свои собственные. И это было самое лучшее.

Четвертым помощником Замарашки был очень зоркий человек, который мог видеть все от края и до края земли. Когда Замарашка набрел на него, он просто стоял и смотрел и смотрел вдаль. Представляю себе, какой у него был дурацкий вид! Какой толк в том, чтобы смотреть вдаль на край света? Уж коли высматривать что-то, то лучше выбрать какую-то цель в пределах досягаемости, от которой был бы какой-то прок, цель, которой ты реально можешь достичь. А возможно и нет. От высматривания чего-то далекого, на краю света, тоже может быть толк, потому что постепенно ты становишься зорче, ты привыкаешь всматриваться внимательнее и прозревать то, что находится далеко.

Однажды я встретила консультантку по социальной адаптации, которая не побоялась заглядывать далеко вперед. Она поверила в мои планы, хотя они и казались довольно безумными, но, проявив здравый смысл, на всякий случай, вместе со мной заготовила спасательную сетку. У меня было несколько психотерапевтов, которые не боялись заглянуть за край света, и делали это как что-то совершенно естественное, словно выполняли самый минимум того, что требуется. Встречала я и еще несколько людей: санитаров, служащих различных учреждений, моего доктора, которые тоже, выпрямив спину и подняв лицо, смотрели вперед и, когда их попросишь, заглядывали гораздо дальше вперед, чем большинство других. Это было важно. Но первыми и главными людьми были для меня члены моей семьи. Мои мама и сестра, которые не желали признавать, что я так уж плоха, и которые при самых худших новостях о моем состоянии продолжали смотреть в будущее.

Каждый раз, когда я уже теряла надежду или пыталась лишить себя жизни, когда я попадала в больницу, не успев выполнить задуманное, или просто переживала очередной кризис, впав в привычное уже состояние психоза, моя сестра только терпеливо вздыхала и говорила: «Ничего, ничего, все это пройдет, все будет хорошо. Я знаю, что ты забрела в какие-то дебри, а теперь еще и зарылась в нору, но это не беда! Ты сделала крюк, но скоро выберешься на прямую дорогу». И так каждый раз. На протяжении почти десяти лет. И несмотря ни на что, сколько бы не случалось таких разочарований, она повторяла одно и то же: «Ничего. Опять ты не туда забрела. Ну, сделала крюк! Ничего, возвращайся назад и иди дальше, в конце концов ты выберешься». Десять лет! Когда я получила диплом психолога, она приехала из Ставангера в Осло, чтобы убедиться, что я действительно достигла одной из поставленных целей, и чтобы быть со мною в этот знаменательный момент.

В чемодане у нее был рисунок, который она привезла мне. Это была схема пройденной мною дороги со всеми ее ответвлениями и поворотами. Подъем в гору, потом бух в пропасть, в болото, в чащу леса, вверх и вниз, вперед и назад, потом в глубокую шахту и наверх на горку. И в конце — прямо вперед, к цели. Неважно, если ты поблуждал, отклонившись от правильной дороги, главное — прийти, куда нужно, и чтобы хватило духу пройти весь путь до конца. Одной из причин, почему мне хватило духу, было то, что они всегда смотрели вперед и никогда, никогда не позволяли мне предаваться унынию, во всяком случае, больше, чем на одни сутки. И даже если бы я опустила руки, они этого не делали никогда, а всегда говорили только одно: «Ну, подумаешь, сделала крюк! Это поправимо. Возвращайся!» Как же мне было впасть в уныние?

Когда я была в закрытом отделении и мне не давали никаких острых предметов, я много рисовала, потому что для рисования нужны только вода, бумага и кисточка, а эти предметы безопасны. Рисовала я акварелью, потому что акварель обычно не ядовита. Рисунки часто получались унылые, они символически выражали мое самочувствие. Но были среди них и просто картинки. Одна из них изображала цветущую рождественскую звезду на темно-синем фоне. Я рисовала ее для себя, потратила на рисунок много времени, и получилось очень красиво.

Трудотерапевт помог мне сделать для этого рисунка паспарту из черного картона, и мы повесили эту картинку на стену. «Когда-нибудь потом ты закажешь для нее золотую рамочку и повесишь над диваном в своей гостиной», — сказала мама. А ведь она знала, что у меня нет ни дивана, ни комнаты, ни своего дома, нет заработка, и что меня нельзя оставлять в комнате, где есть бьющиеся предметы. Мама посетила несколько занятий на курсах, где ее обучали тому, какие ожидания реалистичны, а какие нет, но мне кажется, она не очень-то слушала, что там говорят. Сейчас у меня есть и диван, и комната, а в комнате висит моя картинка, там, где сказала мама — над диваном в моей гостиной. И в золотой рамочке. Когда она так сказала, ничего этого не было, а она уже видела. Если ты умеешь заглянуть за край земли, это не так уж и трудно. Она всматривалась так зорко, что разглядела то, чего еще не было. И благодаря тому, что она сумела это разглядеть, появилось больше шансов на то, что все так и сбудется. И все сбылось.

Следующий спутник, которого Замарашка взял с собой на корабль, был такой проворный бегун, что ему приходилось навешивать на ноги семь корабельных лотов, а иначе он улетел бы в поднебесье. Возможно, он и не мог рассмотреть, что делается на краю земли, но зато мог, если нужно, добежать туда и вернуться обратно меньше, чем за пять минут, и его не надо было долго упрашивать. Когда король пожелал к чаю водицы из источника на краю земли, он тотчас же встрепенулся и бегом отправился в путь. В дороге он, правда, однажды уснул, но друзья его разбудили, и он вовремя воротился с водой ко двору короля. Наверное, не все со мной согласятся, если я скажу, что, как мне кажется, он или его родичи служат в государственных и коммунальных учреждениях моего района и других районов страны. Согласно распространенному мнению, в государственных учреждениях сидят твердокаменные бюрократы, которые любят ставить людям препоны, и что в государственных учреждениях дела тянутся долго и медленно и человеческое отношение и эффективность там не живут. Такое мнение не соответствует моему опыту.

Долгие годы я получала возможность ходить на беседы с психологом, и мне это очень помогло. Но эти беседы — по крайней мере, часть из них — никогда бы не состоялись, если бы служащие социальной конторы не поняли важность психотерапии и не согласились оплачивать за меня часть расходов.

Других помощников я встретила в жилищной конторе своей коммуны, они помогли мне получить коммунальный кредит на квартиру, которая дала мне чувство уверенности и пространство, где могло продолжаться мое дальнейшее развитие. Кредит помог мне также выйти на рынок жилья, так как впоследствии я смогла продать эту квартиру, вернуть кредиты, с тем, чтобы в дальнейшем уже решать свои дела самостоятельно в обычных условиях. Этот чиновник дал мне возможность сделать первый шаг на пути моего возвращения в обычный мир.

Другие помощники находились в отделах социальной опеки, они обеспечивали мне постоянную медицинскую поддержку, социальную помощь на дому, специальную сиделку для психиатрических больных и заботились о том, чтобы я получала всевозможную поддержку, когда общение с миром становилось для меня слишком трудным или когда нужно было смягчить невыносимый гнет одиночества. К их числу относятся и некоторые работники этих служб.

Последний спутник, которого Замарашка взял с собой на корабль, был человек, проглотивший пятнадцать зим и семь раз он проглотил лето. Уж не знаю, почему он проглотил именно пятнадцать зим, пятнадцать — нетипичное для сказки число, однако я обратила внимание на то, что по сравнению с летним теплом и майскими ветерками, в нем было вдвое больше холода и зимних бурь. И под конец он спас всю компанию, когда стало по-настоящему жарко, и в этом, как мне кажется, содержится важный смысл. Способность вместить в себе все — это особое свойство, которое не часто можно встретить, но оно имеет очень большое значение. Такого рода людей я встречала не часто, но несколько человек все же встретились на моем пути. Люди, у которых хватает внутренней силы для того, чтобы принимать, переносить и оставаться стойкими перед лицом всех сильных чувств.

Люди, не сгибающиеся перед бурей, способные справиться со злостью, яростью, обидой, горем, стыдом, чувством вины, ревностью, радостью, страхом, тоской и любовью. Люди, которые радостно принимают зимние бури и летнее тепло, и которые могут вместить в душу вдвое больше зимней стужи, чем солнечного света и весеннего дождика. Когда я еще подростком заметила, что меня хочет сожрать дракон, я записала в своем дневнике, что хочу, чего бы это ни стоило, рисовать всеми красками, какие есть в моем наборе. И хотя тогда я еще не знала, чего это будет мне стоить, я уже тогда приняла это решение. К сожалению, со временем я узнала, что даже в здравоохранении находятся люди, несогласные со мной и с Бьернсеном, люди, которые, в отличие от меня считали, что главное — это покой, а не решимость и воля. Они считали, что нельзя рисовать всеми красками. На сильные чувства они отвечали страхом или лекарствами, чтобы с их помощью приглушить слишком резкие краски и превратить кроваво-красный цвет в пастельно-розовый.

Иногда это бывало необходимо сделать на какое-то время для моего же блага, чтобы облегчить боль, которая иначе стала бы непереносимой. Но в долговременном плане это не решает проблемы. Большие чувства могут быть слишком сильными, грубыми, пугающими и даже злыми, но в основе своей они не бывают вредными. Выйдя из-под контроля, они, правда, могут приводить к опасным поступкам, но сами по себе не представляют угрозы. Постепенно я это поняла, и поняла благодаря тем людям, которые не боялись сильных чувств ни в себе, ни в других. Это были люди, способные вместить сильные чувства и удерживать их в себе с тем, чтобы отпустить их на волю тогда, когда они будут у них под контролем, давая им выход понемногу. Они показывали поступками и своим отношением, что чувства — это хорошо, и научили меня рисовать всеми красками так, чтобы у меня получались хорошие картинки, а не какая-нибудь мазня. Это было не просто важно, а имело для меня решающее значение.

Иногда нужно так немного. Одна сиделка в свое вечернее дежурство каждый раз, пока она работала в этом отделении, заходила ко мне в палату и, став посреди комнаты, наклонялась так, что ее корпус оказывался в горизонтальном положении, и стояла на одной ноге, вытянув другую назад и раскинув в стороны руки. В этом положении она, прежде чем выпрямиться, взмахивала несколько раз руками. Когда ее спрашивали, что это она делает, она всегда отвечала одно и то же: «Я пришла полетать для Арнхильд, потому что она мечтает о полетах».

Эта женщина видела мои рисунки, под которыми я написала: «Тоскуют только птицы, которые сидят в клетке. Вольные птицы летают». Она говорила, что мне не хватает полета. Она видела, что я мучаюсь в клетке. Она знала, что я мыслю конкретно, что действия приобретают для меня большое символическое значение. Поэтому она начинала свои вечерние дежурства с полета. Это занимало у нее около одной минуты. За эту минуту она успевала показать мне, что замечает меня, что принимает мои фантазии и мечты, что принимает мой способ выражения и желает помочь мне и поддержать мои мечты.

Я знаю, что психиатрическая помощь переживает сейчас кризис. Я знаю, что перед нами стоят большие и фундаментальные проблемы, которые можно решить только если вложить в них большие деньги и произвести принципиальные структурные изменения. Я знаю, что многие системы вредны и должны быть перестроены. Но я также знаю, что за деньгами и системами стоят живые люди. Порой люди могут тотально изменить систему. Порой они могут исправлять систему или, по крайней мере, уменьшать вред, наносимый людям этой системой. А порой единственное, что они могут сделать — это взять и полетать. Это может показаться какой-то мелочью.

В длительной перспективе это ничего не меняет. Это может показаться чем-то неважным, незначительным, чем-то таким, в чем нет необходимости. А между тем это было хорошо. Это давало надежду. Эта женщина, наверное, изменила бы систему, если бы это было возможно, но такой возможности тогда не было, и она не могла ее изменить. Зато она могла полетать. И она летала. И я была этому рада.

Палки, костыли и загородки

Они могут приглушить мучительные голоса и ослабить унизительные проявления болезни — такие как стремление наносить себе повреждения или другие буйные выходки, чтобы человек мог достойно держаться и лучше справляться с задачами повседневной жизни. Но лекарства также могут становиться загородкой, подавляя психику и вызывая побочные действия, делая человека тем самым заложником болезни, мешая активной психотерапевтической работе с воспоминаниями и отнимая у него силы, которые так нужны для выздоровления. Одним словом, тема медикаментов чрезвычайно актуальна в такого рода дискуссиях, где каждый отстаивает свою правоту и стремится убедить противника, что истина бывает только одна и она, дескать, на моей стороне, и где главной функцией палки становится ее пригодность служить в качестве оружия.

В последние годы я много ездила и встречалась с разными пациентами и их близкими. Некоторые, причем очень многие, были решительно против лекарств, и очень резко высказывались по поводу того, что людям, переживающим кризис, в качестве помощи для преодоления жизненных трудностей предлагают только медикаменты. Часто они высказываются очень громко и очень сердито, так как позади у них, как правило, горький опыт, который дает им все основания быть сердитыми. Другие, которых тоже достаточно много, вполне довольны лекарствами. Они считают, что лекарства очень помогают им справляться с каждодневными трудностями, и говорят, что примирились с необходимостью лекарств. Многие из них не раз пытались бросить лекарства и убедились, что это вызывает тяжелые рецидивы, ведет к поражению и к хаосу. Эти обычно говорят тихо и часто производили на меня впечатление пристыженных людей: ведь они так и не сумели отказаться от лекарств, а значит, оказались не такими «молодцами», как те, кто смог обходиться без медикаментов. А это, конечно, полная чушь.

Недавно я решила составить краткий обзор своей жизни с датами. Скоро мне ужасно надоело все время отсчитывать от начала или от конца, когда я пошла в школу, когда поступила в университет, когда в первый раз была госпитализирована и так далее, и решила, что хорошо бы сперва просто восстановить хронологию. Поначалу все шло хорошо: я знаю, когда я родилась, когда умер папа, когда я пошла в первый класс. Я помню также, когда я перешла в среднюю школу, когда меня в первый раз госпитализировали, и последующие несколько лет тоже легко восстанавливались в памяти: я вспоминала, когда и что происходило, и в каких лечебных заведениях я побывала. И вдруг — стоп. Тогда я начала отсчитывать от нынешнего дня назад. Ведь я знаю, где сейчас живу и работаю, так что смогла без особого труда, считая в обратном порядке, установить, когда я окончила университет, когда переехала в мой нынешний дом, когда начала работу в Блиндерне, когда поступила на курсы для взрослых и получила право на поступление в университет…

Некоторое время все опять шло гладко, потом снова — стоп. В конце концов, я вынуждена была опустить руки, и о нескольких годах жизни, пришедшихся на начало третьего десятка, пришлось просто написать: «Спала». Потому что именно так они и прошли. Об этих годах я ничего не рассказала и очень редко упоминаю о них в своих лекциях. Не потому что мне так неприятно о них вспоминать, что не хочется об этом говорить, а потому что о них мне нечего сказать. В эти годы ничего не происходило. Я спала. До этого я несколько лет провела то в одной, то в другой больнице, я часто причиняла себе физический вред, у меня было много припадков, и мне было очень плохо.

Для того, чтобы приглушить мои страдания и дать мне возможность пожить вне лечебного учреждения, мне стали давать лекарства, много разных лекарств, относившихся к старому типу нейролептиков, и поэтому я спала. Я жила дома у мамы, и она взяла на себя все практические заботы: стряпню, работу по дому и все прочее. Кажется, я вставала поздно, часу в одиннадцатом-двенадцатом, одевалась, завтракала. Потом меня одолевала усталость, я снова ложилась в кровать и спала несколько часов. Потом вставала и, немного поговорив с мамой, посидев при хорошей погоде в саду, послушав немного музыку, снова ложилась. По субботам мама вывозила меня в торговый центр, чтобы я побывала среди людей, но мы никогда не отправлялись в далекие поездки, это было мне не по силам.

Я продолжала ходить на сеансы психотерапии, и, хотя меня туда и обратно отвозили на такси, после такой поездки я чувствовала неодолимую усталость. Мне кажется, психотерапия мне тогда почти ничего не давала. Я спала. Тогда я редко пребывала в бодрствующем состоянии дольше трех часов подряд, это я помню. В этом-то и состоит проблема, и в этом заключается причина, почему я так мало рассказываю об этих годах: я их просто не помню. Чего только не сохранилось в моей памяти, включая вещи, которые причиняли мне боль; а вот этого я совершенно не помню.

Воспоминания о том, что происходило со мной во время психоза, смущают меня своей путаницей, потому что в них все довольно бессвязно. Это похоже на воспоминание о снах или о том, что случилось, когда ты была совсем маленькой. Такие воспоминания кажутся странными, в них нет логики, поскольку в них отразились ситуации, когда твой мозг мыслил не логически и был иначе организован. Однако с этими годами дело обстоит иначе. Воспоминания о них не поражают странностью, они просто отсутствуют. Какие-то вещи я, конечно, помню, об остальном приходится узнавать от других людей, которые меня тогда окружали. Эти годы для меня потеряны. Годы, вынутые из моей истории, но которые тем не менее в ней присутствуют в виде пустых дыр, они тоже часть моей истории. История с пустыми дырками.

Даже при таком сильном лекарственном подавлении симптомы полностью не исчезали. Я знаю, что иногда маме нелегко было держать меня дома. Она мало об этом разговаривает, но когда я спрашиваю, она что-то рассказывает, а кое-что я помню сама. Случалось, что я пробовала сбежать, но не имею никакого представления, зачем я это делала. Иногда я становилась беспокойной, испытывала страхи, мучилась от голосов, которые часто давали о себе знать. Они никуда не девались от меня, хотя в некоторые периоды я не очень обращала на них внимание и не прислушивалась к тому, что они говорят. Несколько раз, когда положение осложнялось, меня забирали в больницу, и я часто жаловалась на страхи и беспокойство. Раньше этого со мной не бывало.

Я не слишком пуглива, но тогда мне было страшно. Может быть, оттого, что я на каком-то уровне сознавала, как мало во мне осталось жизни, может быть, оттого, что набор медикаментов вызывал побочные действия в виде тревоги и беспокойства, может быть, почему-то еще. Не знаю. Но я помню, что мне было очень страшно. И я помню, что очень часто, словно, выполняя навязчивое действие, повторяла одно и то же: «Я хочу домой. Мне страшно. Я хочу домой». Маме это, конечно, не могло нравиться, потому что иногда я точно так же говорила эти слова, физически находясь дома, но сейчас, вспоминая прошлое, я очень хорошо понимаю, что это было. Я блуждала тогда в тумане. Я потеряла себя, потеряла свое упорство, свою волю, свой бунтарский дух. Это вызывало у меня страх, и мне хотелось найти дорогу домой, к моему настоящему «я». Очень красиво сказано: «Мысли мои тебе не поймать» или «Вольную мысль твою не поймать! Схватить — все равно, что туман удержать». Я пела это, сидя в изоляторе, и когда, сжавшись в комочек, сидела на полу на зарешеченной веранде отделения постоянного наблюдения. Я наслаждалась бунтарским духом следующих строк: «Напрасно решетка ее стережет, ветер примчится и прочь унесет». Но в те годы, когда я спала, я не пела. Тогда мое упорство было подавлено, мысль томилась в темнице, и воля была в плену. Тогда я спала.

Сейчас, когда я это пишу, я помню, что мне действительно было очень плохо, и я действительно очень часто причиняла себе физический вред. Альтернативой такого усиленного медикаментозного лечения могло быть дальнейшее содержание меня в хорошем лечебном учреждении, а хорошее, правильно организованное лечебное учреждение для длительного пребывания больных, которое одновременно обеспечивало бы надзор и лечение, не так-то легко найти. Вдобавок я и без того уже долгое время провела в больничных условиях, наверное, для меня было полезно какое-то время от них отдохнуть. Я знаю, что такое усиленное медикаментозное лечение не полезно для здоровья, ничто на свете не заставит меня сказать, что для меня это было хорошо. Никогда. Но в то же время я понимаю, что тогда вряд ли можно было найти реально осуществимую альтернативу этому решению. Те годы были для меня нехорошими, они не дали мне ни здоровья, ни какого бы то ни было развития, и я знаю, что если я избежала разных вредных последствий от приема таких больших доз медикаментов, это значит, что мне просто повезло.

После нескольких лет, прошедших в таких условиях, люди, ответственные за мою социальную реабилитацию, решили, что пора попытаться сделать нечто такое, что помогло бы мне продвинуться дальше. Теперь я была относительно спокойной, и, несмотря на мою заторможенность, какие-то остатки воли у меня сохранялись. Для меня стали подыскивать место на курсах, где учат основам рисунка, формы и цвета, чтобы я посещала занятия на особых условиях с ассистентом. Условия, о которых договорились, были очень хорошими. Мне было предоставлено такси туда и обратно, присутствие ассистента на уроках и занятия в течение половины рабочего дня. Учтено было многое. Не подумали только о медикаментах. Ведь план обучения был разработан педагогами, психологами и чиновниками, медикаменты же относятся к медицинской сфере, их назначают врачи, и они не имеют отношения к обучению.

Мне предстояло ходить на курсы и принимать лекарства, а это были две совершенно разные вещи. Но я-то была живым человеком. И те же медикаменты, которые делали меня достаточно спокойной для того, чтобы я могла заниматься в школе, и, подавляя галлюцинации, делали меня способной слушать, что говорит учитель, эти же медикаменты делали меня такой сонной и вялой, что поездка в школу превращалась в мучение. Кроме того, от них сильно страдала моторика мелких движений. Начиная с подросткового возраста я периодически вела дневник, и вот, просматривая свои записи, я хорошо вижу, как менялся мой почерк, сначала разрушаясь под влиянием медикаментов, затем снова восстанавливаясь и возвращаясь к прежнему. Различия между тем почерком, какой у меня был в восемнадцать лет, и тем, какой он теперь, очень незначительны, зато есть огромная разница между тем, каким он был в тот период, когда я принимала медикаменты, и тем, какой он у меня теперь. Я помню, что это влияние чувствовалось и во многих других областях моей жизни. Тогда я предпочитала кроссовки на липучках, потому что мне казалось слишком утомительным завязывать шнурки. Я отказывалась от цыпленка-гриль, хотя люблю это блюдо, потому что для меня было слишком утомительно срезать мясо с костей, пользуясь ножом и вилкой.

Пользоваться ножом и вилкой вообще казалось мне слишком трудоемким делом, и я отдавала предпочтение кашам и таким блюдам, с которыми было легче управляться. И вот в таких-то условиях я начала заниматься рисунком, формой и цветом. Дело шло не слишком удачно, несмотря на тщательно разработанный план и на редкость хорошо продуманные условия. У меня просто ничего не получалось. Почерк у меня был ужасный, и занятия по каллиграфии были просто катастрофой. Вся моя креативность куда-то пропала, руки кое-как делали что-то, но результат получался неважный. Рисование, вязание спицами, живопись и тканье получались коряво, и я страшно уставала от малейшего физического напряжения. А так как все это было моими любимыми занятиями, я очень огорчалась, видя, что у меня ничего не получается. Я не понимала, что мои неудачи — результат побочного действия лекарств, и сама удивляюсь теперь, как это я тогда не догадывалась, но тем не менее это так. Может быть, я была слишком больна, может быть, дело в моей заторможенности, а может быть, виновато просто мое незнание. Возможно, я об этом не задумывалась.

Перечитывая свои дневники, я вижу, что изменился не только мой почерк, но и содержание. В те периоды, когда я находила в себе силы что-то писать, содержание оказывалось плоским, банальным и вымученным. Все написано плохо, совершенно отсутствует образность, нет огня и рефлексии. Одним словом, сплошная тоска. В душе я смирилась с болезнью. Я не часто перечитываю эти записи, они навевают тоску и жалость. Очевидно, мысль мало участвовала в этом писании, так что, вероятно, у меня было немного мыслей и тогда, когда я ничего не писала. В памяти у меня мало чего сохранилось. Но я знаю, что не замечала связи переживаемых мною трудностей с приемом медикаментов.

Я знаю это, потому что хорошо помню, в какой момент я обнаружила эту связь. Это было много лет спустя. Тогда же я этого не знала, но понимала, что у меня ничего толком не получается, что я все делаю плохо, так что я уже не получала никакой радости от этих занятий. Тогда мной овладели уныние и страх, и я об этом сказала. У меня пропала охота ходить на курсы, я стала бояться ходить на занятия. Но курсы были задуманы как важный этап моей реабилитации, на который возлагались большие надежды, поэтому важно было довести дело до конца. Поэтому меня уговаривали все-таки продолжать занятия, а если потребуется, увеличить дозу медикаментов. Я послушалась. Почерк еще больше испортился, мой страх усилился, и дозы лекарств соответственно были увеличены. В следующий раз — еще больше. Но это не помогло, потому что никто так и не понял, в чем тут причина, и никто не мог понять, почему меры, принятые ради улучшения ситуации, еще больше ухудшили положение. Спустя несколько месяцев меня, наконец, госпитализировали. После выписки я сделала новую попытку ходить на курсы, но все кончилось новой госпитализацией. Я так и не закончила начального курса.

Со стороны это наверняка можно описать как неудавшуюся попытку реабилитации пациентки, страдающей шизофренией, болезнь которой оказалась настолько тяжелой, что реабилитация была невозможной, несмотря на созданные для этого условия. Но я-то знаю ситуацию изнутри и не думаю, что дело было только во мне и в моей болезни. Я думаю, что эта попытка была заведомо обречена на неудачу вследствие того, что к формированию планов не были привлечены специалисты от медицины. Причем я имею в виду не просто врача, который сказал бы: «Ладно. Я вам напишу рецепты, а вы планируйте занятия». Здесь нужен был специалист, который разбирался бы в побочных действиях различных медикаментов и выяснил бы, какие последствия эти побочные действия могут вызвать на практике в моем конкретном случае.

Результат такого сотрудничества с медиками мог оказаться различным. Можно было немного отложить задуманную попытку или выбрать предметы, не требующие таких моторных навыков. Можно было также попытаться заменить те или иные медикаменты другими, которые вызывали бы меньше столь нежелательных побочных действий, препятствующих освоению моей программы. В конце концов, можно было объяснить мне сложившуюся ситуацию, информировать меня о том, что в моих плохих результатах виновата не я, а мои лекарства. От этого немногое изменилось бы, но можно было хотя бы не увеличивать дозы. Быть может, обретя постепенно чувство уверенности, я в дальнейшем могла бы перейти на уменьшенные дозы медикаментов. Быть может. Во всяком случае, при условии такого активного сотрудничества не было бы затрачено так много общественных денег на совершенно безнадежный проект, мне не пришлось бы пережить тот печальный опыт, когда я ни с чем не справлялась, даже с такими вещами, которые прежде оставались для меня единственным, на что я была способна, и в моем журнале не появилось бы записи о «неудавшейся реабилитации», тогда как в этой неудаче на самом деле было виновато лечение.

Медикаменты несут с собой большую опасность, которая заключается в том, что с годами, по мере развития болезни и смены лечащего персонала, все забывают о том, с чего все начиналось, и начинают путать симптомы и побочные действия. Одна из моих психотерапевтов, которая вела меня долгое время и хорошо меня знала, рассказывала мне после того, как я уже выздоровела, что она наблюдала, как мое состояние постепенно ухудшалось и как психоз делал меня все более заторможенной, молчаливой, и я все хуже поддавалась терапии. Услышанное меня испугало. Ведь все, что она говорила, было правдой, это действительно происходило, однако это было следствием не самого психоза, а тех медикаментов, которыми меня от него лечили. А это не одно и то же.

Другая опасность состоит в том, что внешняя печать, которой отмечен психически больной пациент, усугубляется тем, что ты страдаешь от выраженных побочных действий и производишь внешне странноватое впечатление. Сидя на лекарствах, я набрала 20–30 лишних килограмм, которые сбросила, когда прекратила прием. Мимика стала менее выразительной, я сама чувствовала, что у меня стало какое-то неживое лицо, похожее на маску. Движения мои стали заторможенными и неловкими, изменилась и мелкая, и крупная моторика, я перестала свободно размахивать руками во время ходьбы, походка стала тяжелой. Движения мои были затруднены, и, где бы я ни шла, у меня было такое ощущение, словно я двигаюсь в воде. Я знаю, что при психических болезнях полезно физическое движение, но я также знаю, что когда тело у тебя накачано медикаментами, двигаться очень трудно.

Когда я начала понимать, что делают со мной медикаменты, я представляла себе дикую картину: что было бы с лучшими спортсменами мира, если бы их заставили принять несколько доз нейролептиков, а затем отправили в показательный забег. Я подумала, что, может быть, это заставило бы медицинский персонал понять, что дело не в моей лености, недостатке мотивации или силы воли, и не стоит меня бранить, если я отказываюсь идти на прогулку, ведь виновата была моя усталость. Мое тело находилось под действием медикаментов, которые я принимала, чтобы воздействовать на тело. Так что в этом не было ничего удивительного, и тут не было моей вины. Они думали, что виновата я, и ошибались. Виноваты были медикаменты.

Сегодня, когда я не принимаю лекарств, это совершенно очевидно, так как сегодня я стала сама собой. Я сплю ночью по шесть или восемь часов. Если бываю очень усталой, то немного больше, но никогда не сплю по пятнадцать или семнадцать часов. Я ношу обувь на шнурках, я думаю, размышляю, и люблю заниматься рукоделием. Я знаю, что мне повезло. У меня осталось очень немного отдаленных последствий после того, как я годами принимала медикаменты.

В студенческие годы мы экспериментировали друг на друге, когда учились пользоваться различными тестами, и у меня появились подозрения, что с мелкой моторикой у меня не все в порядке. Я знаю также, что часто роняю мелкие предметы, например, гайки, прежде чем мне удается их завинтить, однако это не мешает мне справляться со всеми мелкими ремонтными работами по дому, и я постоянно осваиваю какие-то новые поделки. Ко мне вернулся мой прежний почерк, вернулась мимика и способность размышлять. Я ощущаю тепло и холод, и у меня сохранилась чувствительность кожи. Я живу без лекарств вот уже много, много лет, и знаю, что это было для меня правильным решением. Ибо теперь я снова стала сама собой.

В то же время я знаю, что не для всех это было бы правильным решением. Все люди — разные. У нас разные исходные условия, разные тяготы и разные цели.

Возраст, картина болезни и ее продолжительность могут быть разными, и для некоторых людей правильным решением является прием более или менее значительных доз медикаментов с той или иной периодичностью. Я знаю также, что старые нейролептики, которые я принимала, теперь используются гораздо реже, а новые обладают иными эффектами и несколько иными побочными действиями. Однако и у них побочные действия имеются. Мне становится страшно, когда я слышу от консультантов по лекарственным средствам, что «эти медикаменты могут вызывать у пациента набухание груди и выделение грудного молока, что, конечно, нежелательно для мужчин, но не страшно, когда речь идет о женщине». Не страшно! У меня тоже появилось молоко от одного из медикаментов, и это было противно, а главное, страшно меня напугало, так как я не понимала, что со мной происходит. Врача я об этом не спросила. К этому доктору я ходила на амбулаторный прием один раз в неделю. Он был пожилой, серьезный мужчина, и я бы ни за что не решилась заговорить с ним о пятнах на моем платье. Потом это само прошло, но это было страшно и крайне неприятно. Хотя я женщина, я не хочу, чтобы у меня появлялось молоко, когда у меня нет младенца, которым его нужно кормить. Это не проходит даром. Не прошло даром и для меня, когда я была пациенткой.

Одним словом, я отношусь скептически не к медикаментам как таковым. Я знаю, в том числе и по собственному опыту, что в какие-то периоды лекарство бывает полезно для того, чтобы приглушить самые резкие проявления болезни и сделать жизнь более сносной. Время от времени очень нужно чем-то приглушить боль, которая иначе была бы невыносима. Иногда ты доходишь до такого изнеможения, что единственным спасением оказывается химический препарат. Я также очень хорошо знаю, что все пациенты — разные, и что для некоторых пациентов медикаменты представляют собой наилучшее, а, возможно, и единственное решение. Бывает, что люди сами хотят этого решения, хотя теоретически может существовать и другой, более болезненный выход.

Я сама испытала эту боль и думаю, что нельзя требовать от людей, чтобы они ее терпели. Они должны получать информацию. И работник здравоохранения обязан принимать во внимание всю ситуацию в целом, включая медикаментозное решение, и не требовать от пациентов того, что становится невозможным вследствие медикаментозного лечения. Мы должны также помнить о том, что та картина, которую мы наблюдаем у человека при сильном медикаментозном лечении, не является полным отражением действительности, а демонстрирует нам лишь ее часть. И прежде всего следует сохранять уважение к человеку.

Ибо даже если побочные действия представляют собой то, что неизбежно в данный момент, они всегда остаются нежелательными, и никогда нельзя соглашаться, что это «хорошо». Люди, больные шизофренией, тоже люди.

И в заключение: В некоторых случаях медикаменты несут с собой неудобства и побочные действия. Но никогда не следует резко прекращать их прием. Это бывает иногда очень опасно и может даже усилить вредные последствия. Медикаменты как-то меняют химический баланс в мозгу, для этого ведь люди их и принимают, и если резко отменить прием, вследствие чего химическое воздействие на мозг резко прекращается, то это может привести к ужасному хаосу и ухудшению болезненного состояния, не говоря уже о том, что это опасно чисто физически. Поэтому при разумном подходе к перемене лекарственных средств всегда нужно посоветоваться с врачом. У него можно получить ответы на волнующие вопросы, и если это умный врач, которому ты веришь, то от него можно получить необходимую помощь для принятия наилучшего для данной ситуации решения. Иногда нужно перейти на другое лекарство с несколько иным эффектом и иными побочными действиями.

Иногда нам, главным образом, требуется получить информацию о том, что же мы принимаем, каковы побочные действия и эффект этого препарата, хочется поговорить о преимуществах и недостатках именно этого лекарства. Иногда можно постепенно сокращать прием лекарства под постоянным контролем, чтобы прийти либо к уменьшению дозы, либо к полному отказу от препарата. Решение всякий раз будет различным, так как все люди — разные. Я не говорю, что все пациенты, в конечном счете, должны прийти к тому, чтобы обходиться без лекарств. Я бы хотела, чтобы это было возможно, но если смотреть на вещи реалистически, приходится признать, что это невозможно. Но я не считаю, что существует какая-то естественная необходимость в том, чтобы все пациенты с диагнозом шизофрении до конца своей жизни существовали на лекарствах. Ведь я знаю, что это не так, потому что убедилась в этом на собственном опыте.

Остановите мир — я хочу войти!

«Остановите мир! Я хочу сойти!» — говорим мы иногда, и мне это всегда казалось немного нелогичным. Ведь соскочить на ходу не так уж и трудно. Конечно, ты заработаешь при этом много синяков и ссадин, ты ушибешься, и может закружиться голова, но соскочить как-нибудь да соскочишь. Достаточно поглядеть вокруг, и ты всегда увидишь несколько человек, соскочивших (или вывалившихся) на ходу из мира, который крутится все скорее и предъявляет все больше требований к тому, кто не хочет от него отстать. Нет, соскочить совсем не трудно. А вот снова забраться в него, причем на ходу, — вот это действительно проблема, и для очень многих людей такие попытки кончаются новыми разочарованиями и ранами. У них ничего не получается, и они думают, что виновата их неспособность, хотя на самом деле это не так.

Просто это действительно очень трудно — не потерпев неудачи, вскочить в транспорт, который движется на большой скорости. В этом случае тебе нужно, чтобы транспорт остановился, а затем, забрав пассажиров, начал постепенно набирать скорость, чтобы ты двигался с той же скоростью, с какой движется мир, чтобы ты мог забраться в него без угрозы для жизни и здоровья, то есть нужна приблизительно такая система, какая используется для дозаправки самолета в воздухе. Это возможно, но требует обдуманных действий, для этого нужен план и создание подходящих условий.

Первое, что необходимо знать, приступая к разработке плана, — куда ты хочешь направиться. Я хотела стать совершенно здоровой и хотела выучиться на психолога, это была моя цель. Но многие из помощников в моем окружении, видя насколько я плоха, ставили в своей работе более реалистическую цель: научить меня быть более самостоятельной и лучше уживаться со своими симптомами. Конечно, это совсем неплохая цель, но она не вдохновляла меня на то, чтобы делать ради нее какие-то усилия.

«Недостаточная мотивация» — говорили иногда помощники, словно все дело было в моих недостатках, и меня никак невозможно было мотивировать из-за того, что у меня полностью отсутствовала какая-то мотивация. Мотивации у меня как раз было хоть отбавляй, но беда в том, что меня интересовало не все, что угодно. Я не стремлюсь отправиться на Северный полюс, я не мечтаю стать знаменитой пианисткой, и я не хотела учиться уживаться со своими симптомами, зато я хотела стать психологом. Поскольку последнее было совершенно недостижимо и нереалистично, этот план был тотчас же отвергнут помощниками из моего окружения, потому что их он не мотивировал, и мы продолжали двигаться согласно их плану. То есть двигались они, я же оставалась почти без движения. Но, возможно, в этом и не было ничего удивительного, ведь я была больна, и кто знает, можно ли было вообще ожидать от меня чего-то большего.

В течение долгого времени со мной перепробовали разные мероприятия, которые приводили к разным результатам, и у меня не всегда было ощущение, что они приближают меня к моей цели. Что-то делала одна команда, другая — что-нибудь другое, и мне нелегко было разобраться, зачем делается то или это.

Может быть, причина заключалась в том, что люди, с которыми я имела дело, не очень верили в мою цель или в ее достижимость, и поэтому им было трудно придумать достаточно эффективный подход, который приблизил бы меня к успеху.

Но они старались. Я тренировалась в мастерской трудотерапии. Мне надо было скатывать шарики «Спи спокойно». Работа заключалась в том, чтобы отрезать маленькие кусочки розовой, похожей на глину пасты, очень точно взвешивать их, помня о том, что каждый кусочек должен весить ровно пять грамм, и затем скатывать из них ровные, аккуратные шарики. Потом шарики укладывались в коробочки, по два шарика в одну коробку. За работу мне даже платили, по пять крон за каждую рабочую смену, которую я выдерживала.

Я выдержала их очень немного. Окружающие еще больше уверовали в свою правоту и решили, что человек, неспособный справиться даже с такой простой работой, должен сам понять, что мечта об университете для него совершенно нереальна. Но в своих расчетах они забыли одну очень важную вещь, а именно интерес к делу. Работа, заключавшаяся в том, чтобы скатывать шарики «Спи спокойно», меня нисколько не интересовала. Мне это казалось ужасно скучным, и я не находила в ней ничего увлекательного. Я вполне способна выполнять даже скучную работу, но тогда нужно, чтобы в ней был какой-то смысл, а в этих шариках я не видела никакого смысла, по крайней мере, так это было в моих глазах. Я не училась на этом ничему новому, не делала шага вперед, и они не помогали мне приблизиться к моей цели. Обо мне говорили, что у меня нет мотивации. Я же знала, что шарики «Спи спокойно» не дают мне мотивации. А это не одно и то же.

В это время произошли кое-какие организационные изменения и изменения в законах, которые повлияли на мою страховую контору и контору по трудоустройству. Деньги на социальную реабилитацию перешли от страховой конторы в контору по трудоустройству, и я перешла в ведение другого чиновника. Деньги на социальную реабилитацию я получала уже довольно долгое время, но теперь меня перевели из медицинского ведомства в ведомство, занимающееся трудоустройством, а там обязательно требовалось, чтобы у тебя был план.

Так как я была не очень транспортабельна, то чиновница, которая мной занималась, пришла ко мне сама в лечебное учреждение, где я находилась, и вот нам пришлось составлять план. То есть ей пришлось идти ко мне, так как я была не в состоянии прийти к ней сама, и она увидела пациентку, находившуюся под воздействием больших доз медикаментов. Пациентку, которая, невзирая на это, продолжала наносить себе физический вред и видеть галлюцинации, которая не могла без сопровождения выходить на улицу, не могла жить одна в отдельной квартире, не имела никакого образования, кроме среднего школьного, не могла скатывать шарики «Спи спокойно» и справляться с работой в лечебной мастерской, которая каждый день слышала голоса и хотела стать психологом.

Я до сих пор не знаю ответа на вопрос, как бы я сама поступила на ее месте в такой ситуации. Я только надеюсь, что у меня хватило бы духу поверить в человека, но я не уверена в том, что я бы смогла. И тем не менее она в меня поверила, и в тот день мы с ней написали план действий с целью получения университетского образования. Полное безумие! Однако теперь у нас был новый план, причем впервые, с тех пор как я заболела (а это случилось много лет назад), это был план, направленный на то, чтобы привести меня к моей цели. Туда, куда я все время мечтала отправиться. А это была огромная разница.

Это был амбициозный план. Страшно амбициозный. Для того, чтобы как-то уменьшить опасность сломать себе шею или, может быть, для того, чтобы легче было отстаивать такой план, мы включили в него кое-какие запасные решения и альтернативные пути. Так как я, не имея школьного аттестата, еще не имела права поступления в университет, нужно было сперва сдать экзамены. И поскольку существовала опасность, что я не дотяну до университета, мы, наряду с подготовкой к экзамену на школьный аттестат, вписали одновременно посещение начального курса по специальности социального и медицинского работника. Это было хорошо придумано. Во-первых, эти предметы интересовали и мотивировали меня и были подспорьем на пути к достижению моей желанной мечты. Вдобавок начальный курс служил эффективной сеткой безопасности.

Если я не смогу учиться в университете, то можно будет продолжить занятия на курсах и стать, например, аниматором. Это было бы тоже неплохой специальностью, с которой можно жить. А если мое здоровье никогда не поправится настолько, чтобы я могла заниматься обычной работой, я смогла бы жить в общежитии, за обитателями которого есть специальный присмотр, и работать несколько часов в неделю на работе, предоставляемой от коммуны, в какой-нибудь лечебной мастерской при центре для престарелых или подобном заведении. И это обещало неплохую жизнь, во всяком случае, гораздо лучшую, чем та, что была у меня тогда. Таким образом, план получился идеальный. Он давал мотивацию, поскольку включал шанс исполнить свою мечту, и одновременно был надежным, поскольку если бы я не достигла конечной цели, я все-таки не осталась бы с пустыми руками. Это было просто гениально. Таким образом, план был готов, и можно было приступать к работе.

Вначале дело шло очень медленно. Теперь мы двигались вперед, но малюсенькими шажками. Я по-прежнему жила в лечебном учреждении, однако мне нашли учительницу старших классов из расположенной по соседству школы, которая приходила ко мне несколько раз в неделю и руководила моими занятиями. Начали мы с норвежского языка, поскольку это был один из моих любимых предметов, мы начали понемножку читать по программе, и я выполняла кое-какие письменные задания.

Я занималась также кулинарией, этому учила другая учительница. Эти уроки вошли в план под рубрикой ADL, что значит «практические навыки, нужные в повседневной жизни», на деле же мы готовили еду в учебной кухне при отделении. Я начала также посещать школу в качестве вольнослушательницы по два часа в неделю. Хотя старт был взят с большой осторожностью, он требовал от меня гораздо больших усилий, чем скатывание шариков, однако справлялась я тут гораздо лучше. И несмотря на то, что я жутко боялась входить в незнакомый класс, ведь с тех пор, как я последний раз сидела в классном помещении вместе с другими учениками, прошла целая вечность, я справилась и с этим. У меня была мечта, которой я дорожила, и ради ее достижения я была согласна переносить какие-то трудности.

Так я проучилась несколько весенних месяцев, и вот после осторожного начала пришло время сделать следующий шаг: перейти к «обычному» обучению в обычном классе обычной школы. Мне разрешили растянуть начальный курс на два года, поскольку заниматься полную неделю было бы для меня слишком трудно. Кроме того, мне дали ассистентку, которая встречала меня перед школой и шла туда вместе со мной, так как одна я не решалась войти. Она сидела со мной на всех уроках. С предметами все обстояло неплохо, несмотря на то, что под влиянием медикаментов мой мозг работал медленнее, чем обычно. Главная проблема заключалась в другом: я боялась других учащихся, боялась самой себя, боялась галлюцинаций и искаженных представлений, которые продолжали меня преследовать. Ассистентка была моей опорой, она давала мне необходимую уверенность для того, чтобы я решилась приходить в класс и не убегать с занятий, и я научилась полагаться на то, что она поможет мне справиться с вызовами, с которыми мне еще предстояло столкнуться.

Первый год я продолжала жить в лечебном учреждении, ходила оттуда в школу, до которой было пять минут пешком, и после уроков возвращалась назад. Ассистентка помогала мне в школе, вторую половину дня меня поддерживал персонал, и некоторые из них очень хорошо выполняли эту роль: мотивировали меня и поддерживали во всем — будь то приготовление домашних заданий или подъем по утрам, когда надо было идти в школу. Все шло хорошо. Мне дали нового психотерапевта, ее сеансы очень поддерживали меня, и от нее я получила много новых знаний. Все шло очень хорошо. Я получила помощь, чтобы снять себе квартиру в нашей коммуне, и после осторожного переходного периода меня в начале летних каникул выписали из лечебного заведения.

Коммуна оказалась не готова к моему приему, хотя заблаговременно была о нем оповещена, так что лето получилось грустное, однако это было терпимо, а с осени я должна была приступить ко второй части начального курса в той же школе и с той же самой ассистенткой. Возникло только одно небольшое затруднение. Лечебное заведение и школа располагались в Эйдволле, моя же коммуна, в которую я теперь вернулась, находилась в Лёренскоге. Между Эйдсволлом и Лёренскогом расстояние было приблизительно семь миль, а у меня, по понятным причинам, не было ни машины, ни водительских прав. Это означало, что мне, отчасти еще находившейся в психотическом состоянии и получавшей каждый день мощную дозу медикаментов, нужно было ехать на автобусе в Лиллестрём, дождаться там поезда, ехать поездом до станции Эйдсволл, оттуда на другом автобусе ехать от станции до автобусного терминала и затем пешком подниматься в гору.

Последняя часть маршрута занимает у меня сегодня около десяти минут. А тогда, под действием медикаментов, у меня уходило на это не менее получаса. На всю поездку уходило от одного до двух часов. В тот и другой конец. Я вообще не понимаю, как мог кто-то думать, что это хорошо кончится. Оно и кончилось плохо. Когда у меня вновь случился кризис, и я была госпитализирована в поднадзорное отделение, это опять объясняли моей уязвимостью, вызванной врожденными и генетическими причинами и шизофренией. И хотя я не могу знать, что об этом думали другие, но не помню, чтобы кому-то пришла тогда в голову простая мысль о том, что мои ежедневные нагрузки были совершенно непосильными для меня, особенно ввиду сложившейся ситуации. Ведь прошел всего лишь один год после того периода, когда от меня вообще ничего не требовалось, а тут вдруг все требования свалились на меня.

Неудивительно, что Капитан точно сорвался с цепи: ведь выдвигать требования и повышать степень требований — это было как раз его поле деятельности. А поскольку именно тогда психотерапевтические уговоры — «ты должна считаться с собой и имеешь право провести где-то черту» — резко сменились ежедневными требованиями, связанными с уроками, школой, самостоятельной жизнью, автобусными поездками и железной дорогой, то неудивительно, что это включило его функцию предостерегающего сигнала.

Вдобавок именно в тот момент мотивация, которую давала мне моя мечта, несколько ослабла, потому что, став взрослой, я никогда не была здорова и не знала, как это бывает. Заболела я в юном возрасте, а это был мой первый опыт самостоятельности, учебы в школе и «обыденной жизни». И, честно говоря, мне он совсем не показался приятным. То есть, если это называется «хорошо», то вряд ли за это стоит бороться. На психотерапию уходило так много энергии, на автобусы уходило столько сил, а выходные и вечера у себя в квартире — это такое одиночество! Все вдруг стало ненужным. А поскольку я еще не готова была увидеть, что же в моей жизни не так, и понять, что ничего хорошего из этого и не могло получиться, и поскольку образы были мне более доступны, чем слова, и я еще не выработала достаточно стратегий для разрешения трудностей, то на помощь явился психоз и спас меня от невыносимых условий, которые чуть было меня не раздавили. Разумеется, это не было хорошим решением проблемы, но для меня оно было единственно доступным. Оно выдернуло меня из моих условий и привело в отделение, и показало окружающим, что так дальше нельзя. Нужно было сделать новую попытку каким-то другим способом и посмотреть, не будет ли так лучше.

И мы делали такие попытки снова и снова. Постепенно в план были внесены изменения. Так, например, через какое-то время был вычеркнут курс социальных и медицинских предметов, вместо них мы сделали ставку на частичный школьный аттестат и школу для взрослых. Но цель оставалась прежней, хотя порой я переставала справляться. Иногда дела шли хорошо, иногда не очень, а временами дело совсем не шло.

С годами я научилась ценить умение правильно выбрать нужный момент. Не вовремя примененный правильный метод может дать совершенно не тот результат, к которому мы стремимся, и порой бывает нужно дождаться, когда назреет нужный момент. Ведь я и раньше уже пыталась возобновить занятия в школе, еще до того, как попала в лечебное заведение с шариками «Спи спокойно». Мероприятие было нужное, но недостаточно продумано и начато в неподходящий момент. Поэтому тогда оно окончилось безуспешно. Даже самое лучшее яблоко на свете может оказаться недозрелой кислятиной.

Важной частью моего лечение было то, что оно давало мне пространство, чтобы понять свои симптомы и дозреть до того момента, когда образы и чувства обретут словесное выражение, перестав быть непонятной картинкой. Другая, столь же важная часть лечения заключалась в том, чтобы я поняла мир и свое место в мире. Ибо жизнь в закрытом лечебном заведении, когда ты становишься частью лечебной системы, частично имеет разрушительные последствия. Вот маленький пример. Когда я, находясь в больнице, впадала в тоску и, сидя в углу своей комнаты, мечтала о человеческом контакте, ко мне обыкновенно подходил кто-то из персонала, спрашивал, что со мной и чем он может мне помочь. Когда же я, придя на курсы для взрослых, во время перемены печально сидела одна за столом, чувствуя себя одинокой и заброшенной, там никто ко мне не подходил.

Это совсем не значило, что окружающие меня не любят и относятся ко мне недоброжелательно; просто в обычном мире принято считать, что если человек сидит в сторонке один, это служит сигналом того, что он хочет, чтобы к нему не приставали. Этот четкий сигнал был мне незнаком, но я научилась его узнавать, когда мы вместе прошли через такие ситуации и разобрали альтернативные возможности его истолкования. Вторым шагом, гораздо более трудным, была попытка испробовать на практике альтернативные способы решения, такие, как, например, подсесть во время перемены к группе других учащихся, поговорить об изучаемом предмете, о школе и о погоде, и проверить, буду ли я в результате принята одноклассниками в свою среду.

Поначалу это было страшновато, но с каждым разом становилось все легче, потому что такое поведение оказалось действенным. Так мы перебрали целый ряд ситуаций, анализировали и исследовали их. Я испытывала другие способы, чтобы узнать, можно ли поступить иначе, и затем мы обсуждали эти новые решения: Что действует эффективно? Что было неэффективно? Что можно сделать иначе? Пришлось проделать большую работу, но она принесла пользу. Отчасти хороший результат объяснялся тем, что психотерапия шла параллельно с жизненным опытом. У меня теперь появилась своя жизнь, было над чем работать, у меня была мотивация, и мне было с кем проделать эту работу, кто помогал мне справиться с этой жизнью. А главное, был точно выбран правильный момент. Я была готова двигаться дальше.

Я очень хотела выздороветь, но я не совсем представляла себе, что значит быть «здоровой». В одном из отделений, где я лежала, пациентам на утреннем собрании время от времени задавали вопрос: «Скажи, ты действительно хочешь выздороветь?» Как правило, этот вопрос задавался, когда лечащий персонал был недоволен определенным пациентом за то, что тот мало старается, что он не выполняет того, что, по мнению лечащего персонала, мог бы сделать. Этот вопрос — «Ты хочешь выздороветь?» — я ненавидела. Когда меня так спрашивали, я всегда отвечала «Да». Что еще я могла на него сказать? Но я чувствовала, что отвечаю так не вполне искренне. А хочу ли я правда выздороветь?

Датский философ Сёрен Кьеркегор разработал учение о трех стадиях, которые проходит человек. Первую стадию он называет эстетической и описывает ее как состояние, отмеченное удовольствием и радостью. Выбор делается, исходя из того, что это что-то хорошее, интересное, красивое или позволяет избежать скуки. Речь при этом не обязательно должна идти о физическом наслаждении, но с тем же успехом может идти об искусстве, развлечениях — обо всем, что можно сделать, чтобы было не скучно. Следующая стадия, которую Кьеркегор считает более высокой, это этическая стадия. Здесь выбор делается, исходя из этических ценностей и суждений, человек действует, руководствуясь моральными соображениями, он выполняет свой долг, даже если это ему скучно.

На этической стадии люди не рассуждают о красоте и добре, они не пишут стихов о справедливости и истине — они просто делают добро, даже если делать его утомительно или скучно. Третья и самая высокая стадия, по Кьеркегору, религиозная. Она также и самая сложная, и, как считает Кьеркегор, ее достигают лишь немногие. Он характеризует эту стадию как состояние, в которое погружаешься, находясь в открытом море над глубиной в 70 000 саженей, и описывает ее как слепую веру и надежду на то, чего ты не знаешь, не видишь, не имеешь никаких доказательств его существования, но, тем не менее, в своих поступках ориентируешься на него. Подобно тому, как Сократ осушил чашу с ядом, твердо веруя в бессмертие души, или как Авраам готов был принести в жертву своего единственного сына, веруя, что сказанное Богом правильно.

В этом образе есть нечто, заставляющее меня задуматься над невнятным вопросом: «Ты действительно хочешь выздороветь?». Эта слепая вера в то, что ты должен так поступать, делать что-то трудное и вызывающее у тебя страх, не имея доказательств того, что это правильно, и гарантий, что так ты добьешься результата. Только делать так, много раз, и держаться этого, даже если ты не видишь немедленных результатов и даже если это только причиняет тебе боль. Вновь и вновь. В слепом доверии. Без проблеска доказательств. Должно быть, я никогда не поднимусь до кьеркегоровой третьей стадии, но я знаю, что в моей, сильно упрощенной версии, это тоже было нелегко. Тяжело менять карьеру на середине пути. И тем более не облегчает дела то обстоятельство, что ты не знаешь, к чему идешь, ради чего так стараешься, и возможно ли вообще этого достичь.

Ибо роль пациента тоже включает в себя некую карьеру, и, как всякая карьера, она строится и развивается во времени. Больной я пробыла много лет, всю мою взрослую жизнь и значительную часть юности. Это было тем, что я знала и умела, это было моей карьерой. Значительные отрезки моей жизни выстраивались на роли пациентки. Я получила жилье, потому что была больна.

Я получала деньги, то есть страховку, потому что была больна. Все социальные роли, которые были мне знакомы, основывались на болезни. Все дела, которыми был занят мой день, будь то в отделении, в центре дневного пребывания или там, куда меня направляли для социальной реабилитации, определялись моим диагнозом. Сеть моих социальных связей, будь то платные помощники или внутренние голоса, присутствовали в моей жизни, потому что я была больна. Я знала, что если я выздоровею, то потеряю все, ибо другого опыта у меня не было, но не знала, как много я получу взамен — гораздо больше, чем я имела до сих пор. Об этом у меня не было никакого представления, я даже не могла в это верить, но все равно я должна была окунуться в неизвестность и посмотреть, что получится. У меня было кое-какое мужество, но на это его все равно не хватало.

Я верю в благого Бога и хожу время от времени на молитвенные собрания. На одном собрании, когда я еще была больна, молились за больных. Я бы ни за что не осмелилась выйти вперед и выступить перед всеми, на это у меня не хватило бы храбрости, к тому же общее настроение было для меня слишком возбужденным, но я молилась, сидя на своем месте, положившись на то, что Бог услышит меня, где бы я ни сидела. Кроме того, я верила в личную молитву. Я рассказала Ему, что хочу выздороветь, но боюсь жизни, и я попросила Его от души, чтобы он сделал меня здоровой, но чтобы выздоровление было долгим, «потому что я боюсь, если это случится вдруг».

Мое выздоровление шло долго. И независимо от того, веришь ты или не веришь, нужно принять во внимание, что хотя болеть плохо, однако болезнь — это то, что тебе хорошо знакомо, и, в каком-то смысле, она дает тебе чувство уверенности и надежности. К счастью, мне встретилась женщина-психотерапевт, которой это было понятно. Она сказала мне, что с моим диагнозом, моей историей болезни и с журналом, который не уступает в толщине телефонному каталогу Осло, включая все желтые страницы, мне потребуется некоторое время для того, чтобы люди поверили, что я все же выздоровела. Это дало мне уверенность и дало мне время. Хорошо было и то, что она выразила в словах то, что меня тревожило. В системах здравоохранения дело, к сожалению, обстоит так, что если ты делаешь все, как тебе говорят в лечебном учреждении, и тебе становится чуть-чуть лучше, ты тотчас же теряешь право на лечение и тебя сразу выписывают, хотя на самом деле ты чувствуешь себя еще недостаточно хорошо. Так происходит не по недомыслию или злому умыслу лечащего персонала, а потому что каждый сеанс лечения пациента в то же время очень нужен другому пациенту и потому невозможно всегда заглядывать далеко вперед, хотя это и было бы, конечно, желательно.

К счастью, не везде так поступают. Во многих больницах все-таки находят возможность подольше подержать там хотя бы тех пациентов, которым это особенно необходимо. Хотя вряд ли пациент это всегда знает. По своему опыту в качестве пациентки я помню, что всегда боялась, как бы не потерять место, едва мне станет немного лучше, а по своему опыту в качестве психолога я могу сказать, что не раз, спрашивая об этом пациентов, я получала ответы, подкрепляющие мое впечатление, так как они тоже этого боялись. Поэтому-то я время от времени и задаю им этот вопрос. Не потому, что это должно быть обязательно так, а потому что иногда такое случается. Наверное, работу врачей и пациентов очень облегчила бы уверенность в том, что лечение не будет прервано по той причине, что оно идет успешно.

Когда я в последний раз попала в закрытое отделение, я еще не догадывалась, что этот раз будет последним. Я думала, что это конец. Перед этим все шло у меня неплохо, я поступила на работу с неполным рабочим днем, прекратила прием медикаментов, сделала попытку заняться каким-то разумным делом, и вот снова оказалась здесь, привязанная ремнями к кровати. Тогда мне хотелось только все бросить, и, не видя другого решения, я хотела умереть. Что бы я ни делала, ничего не помогало, как я ни старалась и как ни пыталась из этого выбраться. Все равно голоса возвращались, снова наступало помрачение, туман и обман чувств. Всякий раз меня опять охватывал хаос, с которым я сама не могла справиться, и за меня с ним справлялись ремни, которыми я была привязана к кровати. Все было бесполезно. Так я думала. Ведь я не знала, что это случилось в последний раз. И только через много лет я это осознала. Больше я никогда к этому не возвращалась. Но тогда я этого еще не знала.

Самыми важными могут оказаться разные вещи, для каждого человека это будет свое. Для меня было важно и правильно начать работать, только так я могла стать здоровой. Не для всех людей именно это будет самым важным и правильным, и это необходимо помнить. Заболев, я услышала, что моя болезнь — хроническая и что я уже никогда не стану здоровой. Мне повторяли это много раз, пока я болела, и по этой причине кому-то пришло в голову, что лучшим для меня будет научиться скатывать шарики «Спи спокойно». Для меня это решение никогда не годилось, и я знаю, что мне наносила вред постоянная сфокусированность на безнадежности моего состояния. Поэтому я считаю важным давать людям надежду и веру в то, что для них найдутся какие-то возможности, несмотря на серьезность диагноза и тяжесть болезни. Я знаю, что для меня самой, когда я была больна, очень много значила бы надежда, поэтому мне так хочется дать надежду другим.

Мне невероятно повезло, что я вылечилась, и я за это благодарна. Моя благодарность включает в себя также понимание, уважение и скромность в отношении к таким людям, которым выпало нести крест тяжелее моего и кому не удалось выздороветь. Так обстоит дело со многими болезнями. Кто-то излечивается от рака, кто-то может прожить с этой болезнью довольно долго, а кто-то быстро умирает. То же самое и с шизофренией. Некоторые сильно мучаются со своими симптомами всю жизнь, некоторые погибают от несчастного случая или кончают с собой, некоторые периодически бывают здоровы, а кто-то окончательно выздоравливает. И все, кто хочет надеяться, имеют на это право, независимо от того, реалистична или нереалистична их надежда.

Сегодня, когда мы имеем готовый итог, легко сказать, что я несла в себе возможность выздороветь. Мало кто верил в это, когда я сидела в изоляторе под надзором и объедала обои со стен. Для реалистического плана не требуется надежды, реалистичность служит для него достаточной основой. Надежда нужна тогда, когда кажется, что нет ничего возможного. Некоторые мечты сбываются. Некоторые — нет. Когда я училась в средней школе, я собиралась стать психологом, заслужить нобелевскую премию и танцевать в балете. Балериной я так и не стала, и Нобелевской премии никогда ни за что не получу. Но психологом я стала. И у меня наполненная и интересная жизнь, так что у меня все хорошо. Для того чтобы чувствовать себя хорошо, не обязательно нужно, чтобы исполнились все мечты. И всегда нужно, чтобы у тебя была надежда.

Серая, как овца, и золотистая, как лев

Сказку Ганса Кристиана Андерсена о гадком утенке, которого в детстве преследовали утки на утином дворе, а потом, когда он вырос в прекрасного лебедя, его приняли в свою стаю его прекрасные собратья, часто печатают в сокращенном виде. В детской книжке, которая была у меня в детстве, была только такая фраза: «Зима была долгая и тяжелая, и утенку пришлось нелегко».

У Ганса Кристиана Андерсена описание этой же зимы занимает несколько страниц, где рассказывается, в какие переделки попадал утенок, как его обманывали, и сколько опасностей ему пришлось пережить. Есть там прелестный эпизод, в котором рассказывается, как утенок примерз ко льду, но был спасен добрым крестьянином, который отнес его к себе в дом и отогрел у печки. Когда детишки крестьянина захотели поиграть с утенком, он испугался, решив, что они хотят его обидеть. Он рванулся прочь, замахав крыльями, на пути опрокинул молочный кувшин и в смятении бросился за порог, оставив за собой настоящий хаос. Не так-то легко разглядеть доброту, если ты привык сталкиваться в мире со злом. И не так-то легко поверить в себя, если долгое время никто в тебя не верил.

Когда, наконец, настала весна, утенок нашел пруд с чудными лебедями. Он смотрел на них с восхищением, но думал, что они встретят его с презрением и даже, наверное, убьют. Но тут он решил, что лучше уж пускай его убьют эти прекрасные птицы, чем пережить еще одну такую ужасную зиму. Гадкий утенок Андерсена поплыл навстречу лебедям, не надеясь или почти не надеясь, что они его примут. Он подплывает к ним и ждет, что они его убьют. То есть на самом деле то, что он совершает, — это попытка самоубийства. Но она не удалась. Лебеди не убили его. Ожидая, когда они поступят с ним так, как он думал, он от стыда и страха склоняет перед ними голову и тут видит в воде свое отражение. Чужие лебеди его не убили, они приняли его в свою стаю, и тут он своими глазами увидел, что сам превратился в лебедя.

Именно так это и происходит. Если ты в течение долгого времени привык считать мир печальным местом, а себя — безнадежно больным, то новый выход в свет может оказаться очень резким переходом, связанным с пересмотром всех твоих представлений о том, чего можно ожидать от себя самой, от мира и от других людей. Все для тебя перепутывается. Выражение «свет в конце тоннеля» стало избитым клише, и мне не раз приходилось слышать слова, что какая бы ни царила тьма, а впереди брезжит свет. Но как водителя автомобиля меня удивляет, что никто не вспоминает об опасности ослепительного света. Давно известно ведь, что выход из тоннеля часто бывает особенно аварийным местом, потому что, выехав из тьмы на яркий солнечный свет, ты оказываешься ослепленным и теряешь ориентацию. Это не значит, что езда при дневном свете труднее; при дневном свете действительно легче ездить, но переход иногда бывает слишком резким.

Ежедневно, на протяжении многих лет я находилась в окружении платных помощников. Шесть или семь лет моей жизни прошло в таких условиях, когда, за исключением ближайших родственников, я не встречалась ни с кем, кто общался бы со мной задаром, добровольно и бесплатно. Это как-то подействовало на мое представление о самой себе. Некоторые из платных помощников были высокомерны, равнодушны или бесцеремонны, хотя большинство такими не были.

Подавляющее большинство проявляло уважительное отношение, понимание и профессионализм, или, во всяком случае, старались вести себя в таком духе. Большинство старалось поддерживать во мне высокую самооценку, а многие говорили мне также, что у меня много достоинств, что я хороший человек и т. д. Это помогало, но лишь немного. Сколько бы ни говорили мне сиделки и терапевты, какая я молодец, это мало что для меня значило, поскольку правда состояла том, что им требовалась плата за каждую минуту, которую они проводили со мной, а если они уделяли мне сколько-то сверхурочного времени задаром, то на следующую неделю наше общение на столько же сокращалось. Так много ли стоили в таких условиях их слова? И чего же тогда я стоила на самом деле?

Я часто казалась себе чем-то вроде клиента проститутки. Я разговаривала с людьми, получала от людей человеческое внимание за деньги. Это была их работа, им за нее платили, и при всей унизительности такое положение было надежным. Платные помощники были надежны. На положенный промежуток времени. Я не рассчитывала на любовь и симпатию с их стороны, не ждала, что они будут беспокоиться обо мне, или что я представляю для них что-то особенное, но в то же время я знала, что мне не откажут во внимании и не отмахнутся от меня. Однако вернуться после стольких лет в общую жизнь, поверить, что люди согласятся общаться со мной задаром ради чистого удовольствия, было для меня очень непростым шагом. Ну, как, скажите на милость, мне было поверить в такое? И тут предстояло решить очень сложную дилемму. Ведь служащие — это служащие, и тут полагается проводить четкую грань между работой и частной жизнью. Не настолько четкую, чтобы, придя на работу, перестать быть человеком, но все же достаточно четкую, чтобы не смешивать одно с другим. Я думаю, что, в конечном счете, так лучше и для пациента, и для лечащего персонала.

Пациенту, который пришел лечиться, требуется именно то, зачем он пришел, то есть лечение, и, если примешивать к этому что-то другое, например, дружбу или частную жизнь или что-нибудь еще, дело слишком запутывается, и это может помешать лечению. Однако это не значит, что возникающую дилемму нельзя облечь в слова, поскольку иногда возникает насущная необходимость как-то обозначить роли. «Ты мне симпатичен, и если бы мы встретились при других обстоятельствах, мы наверняка могли бы подружиться, но в данный момент это, к сожалению, невозможно, потому что я обязан заботиться о твоем здоровье и лечении». Или как-нибудь еще в этом роде. Это не обязательно решит проблему, но ведь и действительность такова, что не всегда все проблемы легко решаются. Но можно, по крайней мере, это обсудить.

Другая проблема, связанная с возвращением в обычный мир, связана со стигматизацией и дискриминацией. И это тоже двоякая проблема, поскольку дискриминация может действовать как извне, так и изнутри. Люди могут смотреть на тебя сверху вниз из-за того, что ты — другая, но может случиться и так, что ты от страха перед таким отношением начинаешь видеть то, чего на самом деле нет. В одном эксперименте, проведенным в 1993 г. Мейджором и Крукером (Major and Crooker), нескольким женщинам был наложен на лицо грим, изображающий большие, уродливые шрамы. Им дали посмотреть на себя в зеркало и сказали, что им предстоит провести в таком виде беседу с незнакомыми людьми. Перед тем, как женщины отправились на встречу, им наложили еще один слой защитного увлажняющего крема и под этим предлогом удалили искусственные шрамы, не предупредив об этом женщин.

Затем они отправились на беседу. После беседы женщин спросили, как она прошла. И хотя ни у одной на лице не было видимых изъянов («шрамы» были уже удалены), многие из них рассказывали о том, что они подверглись со стороны собеседника тем или иным формам дискриминации, и даже смогли точно рассказать, какие слова и действия собеседник использовал с целью нанести оскорбление. В этом случае не понадобилось никакого реального повода, женщины просто знали, что принадлежат к группе, подверженной дискриминации, и этого оказалось достаточно для того, чтобы они почувствовали себя жертвами дискриминации. Точно так же, как утенок «знал», что лебеди заклюют его до смерти, и как я «знала», что никто не захочет общаться со мной задаром. Мы много чего можем «знать» таким образом, но не обязательно наше знание соответствует действительности.

Это, конечно, вовсе не означает, что пациенты с психическими заболеваниями никогда не сталкиваются с дискриминацией. Дискриминация существует. Несколько раз я на себе испытала плохое или несправедливое к себе отношение из-за того, что эти люди знали о моем прошлом, но это были совершенно исключительные случаи. В подавляющем большинстве, узнав о моей болезни, люди — например, мои коллеги — вели себя дружелюбно, по-человечески и вполне профессионально. Кого-то это иногда тревожило, кто-то чувствовал себя неспокойно или неуверенно, но большинство вело себя дружелюбно. Утверждая, что дискриминация все-таки существует, я имею в виду другую ее разновидность, косвенно выражающуюся в распространенном предубеждении, согласно которому я не могла выздороветь. Оно встречается главным образом в двух вариантах: «Ты по-прежнему больна» и «Ты никогда не была больна». Оба мне одинаково не нравятся.

Вариант «Ты по-прежнему больна» всегда застает меня врасплох, потому что исходит он обычно от милых, симпатичных людей, людей, которые мне приятны, с которыми мне приятно быть вместе. Как правило, эти люди неоднократно говорили мне, что питают ко мне уважение как в человеческом, так и в профессиональном плане, и я чувствую, что они говорили это искренне. И вдруг, откуда ни возьмись, появляются вопросы: какими медикаментами я пользуюсь, есть ли у меня специально выработанные стратегии для того, чтобы отличать галлюцинации от настоящих людей, и каким правилам поведения я следую, чтобы предотвратить возможный рецидив. Признаюсь, что мне стоит большого труда не рассмеяться, когда люди спрашивают меня или просто констатируют как нечто известное, что я, по-видимому, должна придерживаться в жизни тщательно организованного и структурированного режима. Нет, это вовсе не мой стиль жизни! Мне трудно представить себя рабой сверхструктурированной жизни, полностью подчиненной рутине. Так же дико мне слышать вопросы о медикаментах и галлюцинациях. Я знаю, как работали мои функции под влиянием медикаментов и когда я была в психотическом состоянии. Это было бы совершенно несовместимо с той жизнью, той деятельностью и теми вызовами, которые встают передо мной сегодня. С ними я бы просто не справилась.

Второй вариант: «Ты никогда не была больна» звучит из уст тех, кто утверждает, что у меня никогда не было шизофрении, а мне был поставлен ошибочный диагноз. На это можно возразить следующее. Постановка диагноза — это часть моей нынешней работы, и, сравнивая сейчас критерии, по которым ставится диагноз шизофрении, с тем, какой я была, судя по моим собственным воспоминаниям и по записям в моем журнале, я прихожу к заключению, что диагноз был поставлен правильно. То есть соответствующие критерии присутствовали, и диагноз отвечал профессиональным требованиям, причем он был поставлен ученым, который считается признанным экспертом как в знании критериев шизофрении, так и в области диагностики. Конечно, диагноз не представляет собой естественной категории, так что здесь всегда возможны сомнительные случаи или частичные совпадения. Разумеется, диагноз мог быть ошибочным, однако это никем не было выявлено до тех пор, пока в моем состоянии не наступило весьма и весьма значительное улучшение. А это означает, что где-то могут находиться другие люди с таким же «ошибочным диагнозом», но эти случаи пока что никем не выявлены.

Когда я болела, мне все говорили, что у меня шизофрения, и до тех пор, пока я не выздоровела, никто не упоминал о том, что в моем случае, возможно, поставлен ошибочный диагноз. Мне говорили, что я больна и что я никогда не поправлюсь. И в этом-то и заключается проблема. Я уже не раз упоминала об исследованиях, согласно которым приблизительно одна треть пациентов с диагнозом «шизофрения» выздоравливает, примерно одна треть может жить вполне благополучно со своими симптомами, и примерно одна треть на протяжении всей жизни очень страдает от этой болезни. Несмотря на это, шизофрения остается ящиком, из которого нет ни входа, ни выхода: либо ты остаешься в нем навеки, либо никогда не был там. Это меня раздражает. Потому что это неправда. И это держит людей в плену вредного представления о собственной жизни. Жизнь — это развитие. Философ Гераклит сказал, что нельзя войти в одну реку дважды, так как в следующий раз и река, и ты сам будете уже другими. Нужно признать за людьми право на развитие, на то, чтобы изменяться, на то, чтобы становиться здоровыми. Работа эта и без того нелегкая, так зачем же здравоохранение вносит в нее еще лишние трудности, утверждая, что это невозможно!

Иногда меня спрашивают, как я себя чувствую сейчас. «У тебя все хорошо?» — спрашивают люди. Да, у меня все хорошо. Другие спрашивают: «Пройдет ли это когда-нибудь совсем? Будет ли когда-нибудь все совсем хорошо?». Это более трудный вопрос. Болезнь прошла. Я теперь здорова, и не боюсь, что у меня снова начнется психоз. Для меня выздоровление было процессом обучения, и, как всякое умение, которому ты научился — как, например, езда на велосипеде, — однажды приобретенное, оно так просто не забывается. Я не думаю, что когда-нибудь могу вернуться на ту стадию, когда голова у меня гудела от орущих голосов, когда все было в хаосе, чувства были искажены, и я не понимала ни себя, ни окружающий мир. Это прошло. Теперь я понимаю. Однажды сдернув бороду с Деда Мороза и увидев, что это был дядюшка Арне, трудно снова поверить в Деда Мороза. Так что болезнь прошла.

Но история моя навсегда осталась при мне. На руках и ногах у меня сохранились рубцы, есть они и в душе. Порой дела шли жестоко; как в том, что я творила сама с собой, так и в том, что происходило во время принудительного лечения. Бывает, что и теперь я не могу уснуть ночью из-за старых физических травм. Порой у меня бывают кошмары, хотя теперь уже реже. В моей истории по-прежнему остается много пробелов. Если меня спросят, где я была во время похорон короля Улафа, то я провела это время в изоляторе, я также не видела кадры войны в Заливе. Когда в Лиллехаммере проходили Олимпийские игры, я была в Эйдсволле, но под влиянием медикаментов не запомнила ничего из происходящего и ни разу не побывала там сама. Я многого не знаю из того, что должна бы была знать, потому что это прошло мимо меня. Зато я знаю такие вещи, которых, наверное, не должна была бы знать. Например, каково это — ехать на машине со скованными руками или какой вкус имеет стекловолокно.

Жизнь моя сложилась совсем не так, как я задумывала. Что-то навсегда изменилось, и жизнь направилась по совершенно другому руслу. Иногда приходится слышать от людей, переживших какой-нибудь кризис, что теперь они видят, что без него никогда не стали бы теми, кто они есть. Я не могу этого сказать о себе. Я помню, как это была тяжко, какой безнадежной казалась жизнь. Я знаю, сколько я натворила глупостей, навредила самой себе и тем, кого я люблю. Я знаю, как легко все могло обернуться в самую худшую сторону. Я знаю, что мне невероятно повезло, что я вообще осталась жива. Так что если бы в моей власти было выбирать, я постаралась бы избежать этой боли. Однако наверняка было лучше, что выбор от меня не зависел. Потому что я узнала страшно много такого, чего иначе мне никогда не довелось бы узнать. Может быть, я стала лучше в человеческом смысле, и я знаю, что мне это помогло стать хорошим психологом. Не потому что моя история справедлива для всех и каждого. Но потому что мой опыт показал мне, что нет никаких «мы» и «они». Все мы просто люди. Все мы разные. И все в основе своей одинаковы.

Итак: пройдет ли это когда-нибудь совсем? Сегодня я чувствую себя хорошо, очень хорошо, я живу хорошей, богатой и полноценной жизнью. Порой мне весело, порой бывает печально. Иногда мне приходится вновь испытать обиду, когда убеждаюсь, что люди классифицируют меня, исходя из диагноза, который когда-то мне ставили, а не из своих представлений о том, что я за человек. Иногда мне бывает обидно и горько по каким-то другим причинам. Когда идет дождь, он льет и на меня, не каждый день выпадает хорошая погода. Но я здорова. И я часто испытываю радость при мысли, что у меня есть мой собственный холодильник, что я сама решаю, что мне съесть на обед, и могу выходить на улицу в дождливую или солнечную погоду по моему собственному усмотрению. Иногда я с утра бываю усталая, но все равно я страшно благодарна за то, что у меня есть работа, на которую нужно идти. На работе я занята увлекательными задачами, вокруг меня приятные люди, у меня есть планы, мечты и дела, которыми я занимаюсь с удовольствием. У меня есть жизнь. И живется мне хорошо.

Альф Прейсен[8] говорит о «завтрашнем дне», о том, чтобы начать его заново «с чистого листа и с цветными карандашами в придачу». У меня нет чистого листа. Когда я десять недель сидела в изоляторе, мир выглядел совсем безнадежно. Десять недель в изоляторе — это очень долго. Это два с половиной месяца, все дни от рождества до пасхи. Это долго. И хотя со мной сидели санитарки, они именно только сидели. Им не разрешалось разговаривать со мной. К счастью, некоторые из них не были такими послушными, и это делало мою жизнь более сносной. И все равно это было тяжело. Даже в изоляторе я часто наносила себе повреждения, и для того, чтобы как-то прекратить эти мои поползновения, мне забинтовывали руки от пальцев до самых плеч. Тут я лишилась действительно всего, даже права распоряжаться своими собственными пальцами, так что больше уже нечего было у меня отнять. Тогда все было совершенно, совершенно безнадежно, и я страстно желала умереть, потому что в жизни уже не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. У меня не было будущего, и жизнь моя была окончательно разрушена.

И тут один из санитаров, которые смотрели за мной, нарушил запрет и начал со мной разговаривать. Он взял лист бумаги и нарисовал посредине большой черный прямоугольник. Затем он протянул мне этот лист, дал красок и попросил меня закончить рисунок. Моей первой реакцией было не соглашаться, чтобы не выдавать себя. Я не дам ему провести надо мной какой-то там хитрый тест, чтобы выведать, что кроется за большим черным прямоугольником, или что-нибудь в этом роде. Я столько всего утратила, что хоть немножко хотела сохранить для себя. Но я все-таки взяла краски и начала рисовать. Это было довольно трудно, так как руки у меня были перебинтованы, но все-таки возможно, если держать кисть зажатой между двумя перебинтованными ладонями.

Таким способом я стала разрисовывать лист красками. Алыми кругами, серыми, цвета овечьей шерсти, прямоугольниками, одиноко-голубыми треугольниками, кружочками зеленого весеннего цвета и золотистыми, как львиная шкура, полумесяцами. И много чем еще. Когда я закончила, весь лист был заполнен красочными формами, и черный прямоугольник превратился в часть единого узора. Я вернула лист санитару, он взглянул на него и улыбнулся мне. «Я испортил тебе весь лист, Арнхильд, — сказал он. — Я нарисовал в самой середине большой черный прямоугольник, так что он все испортил, причем нарисовал тушью, чтобы ты не могла его стереть. Он по-прежнему тут, но ты нарисовала вокруг него узор, и он стал частью узора. Он перестал быть таким безобразным и ничего не разрушает. Он стал естественной частью красочного целого. И тебе ничто не мешает сделать то же самое со своей жизнью».

Я так и сделала. У меня не белые листы. Четырехугольник по-прежнему там, но он ничего не разрушает. Он стал частью целого, частью моей жизни. На это потребовалось время, но мы справились с задачей. И я использовала все краски, какие только есть в моем наборе.

Примечания

1

Бэби-ситтер (англ. babysitter: baby — ребенок + sit — сидеть) — доверенное лицо, ухаживающее за ребенком в период отсутствия родителей, няня.

2

Терье Весос (1897–1970) — норвежский писатель.

3

Janoff-Bulman. Реф. В: Brickman et al., 1982.

4

Андре Бьерке (1918–1985) — норвежский писатель-модернист.

5

«Международная классификация нарушений» (англ.).

6

Dahl, Eitinger, Malt og Retterstol. Lærebok i psykiatri.

7

Асбьернсен Петер Кристен (1812–1885) — норвежский писатель и фольклорист. Му Йорген Ингебретсен (1813–1882) — норвежский поэт и фольклорист. Совместно издали сборник «Норвежских народных сказок» (1841).

8

Альф Прейсен (1914–1970) — норвежский поэт и писатель, автор известной сказки «Козленок, который умел считать до десяти».

Content

Арнхильд Лаувенг
Завтра я всегда бывала львом

Вступление

Истории про помрачение

Туман и драконы, железо и кровь

Одиночество в сине-белом платье

Печальный язык безъязыкости

Сохранный остаток

Истории о системах

Розы любви и шрамы, оставляемые профессией

Суббота апельсиновой мученицы

Поэзия без пижамы

«Лошадь — копытное животное»

Истории о переменах

Спутники

Палки, костыли и загородки

Остановите мир — я хочу войти!

Серая, как овца, и золотистая, как лев

Примечания