Анатолий Ромов

Ротмистр авиации

1

Над вечерним Гатчинским аэродромом летел тополиный пух. Среди травы редко серебрились военные аэропланы. Сейчас, в июне 1911 гола, здесь оставалось семь «Антуанетт», один «Блерио» и два «Фармана», остальные улетели в Ригу, на смотр, который проводил великий князь.

Губарев следил, как Зубин, ловко перебрав мотор, осторожно надвигает кожух. Подумал: интересно, для чего же нас поселили вместе. Руки Зубина — умелые, сильные, они не торопятся: кожух встал на свое место мягко, плотно, как влитой. Быстро затянув болты, Зубин вытер замасленные пальцы ветошью, подмигнул:

— Слушай, Губарев, искупаемся?

Мелькнуло: а ведь он за эти два месяца успел привязаться к Зубину. И дело даже не в том, что Зубин отличный инженер, что с ним всегда легко, что работа у него спорится. Хотя — это тоже имеет значение. Но сейчас, незаметно разглядывая веснушчатое лицо авиаинженера, Губарев вдруг понял: с Зубиным его начинает связывать некая внутренняя близость, он понимает Зубина, а Зубин — его, и тут же ощутил жгучий стыд: знал бы Зубин, какая подоплека их свела. Впрочем, может быть, он и так догадался? Насчет же купания мысль отличная, жарко…

— Давай. А охрана?

— Дворцовая-то? Да плевать. Мы потихоньку, на нашем месте.

Зубин — неблагонадежный, именно такая формулировка применяется в подобных случаях. Но какое ему, Губареву, до этого дело? Ведь его задача — охранять военные секреты.

Зубин отбросил ветошь, провел рукой по ребру крыла:

— Губарев, давай еще раз повторим? Напоследок, Я буду говорить, а ты проверяй.

— Ну ты и зануда!

— Это почему же я зануда? — Зубин подбоченился.

— Инженер-то у нас ты, что я могу проверить? Мое дело — вооружение, а конструкция и прочие ваши премудрости меня не касаются, — Губарев кривил душой, но сейчас он действительно устал и мечтал искупаться.

— Саша, я тебя очень прошу, пожалуйста, — невысокий черноволосый Зубин хлопнул по крылу биплана. В его глазах, светлых, широко расставленных, сейчас всплывала и мгновенно угасала усмешка. Вдруг, вплотную приблизившись к Губареву, встал на цыпочки. От того, что Зубин был на голову ниже, это выглядело смешно. Прошипел:

— Ленишься? Пропеллер вынесем впереди главной несущей поверхности, руль высоты — назад, рули направления — вверх. Остов и нервюры несущих изготовлены из ясеня, шасси — из стальных труб. Площадь крыльев — двенадцать квадратных метров. — Сделав испуганное лицо, Зубин отпрянул, — Все, Саша. Все. Идем купаться.

Оставив аэроплан, они пошли через поле. У сараев начался развод караула, слышалось: «Р-р-райсь! И-и-иррна! Пер-р-ой-айсь!» Миновали ограду, по аллее мимо гуляющей публики пошли к потайному месту у Приотратского замка. Под сенью подпорной стены, в кустарнике, разделись и, нырнув в парную воду, наскоро искупались в узком черном озере. Потом, прыгая на одной ноге, пытаясь с ходу попасть ногой в брючину, Зубин сказал:

— Саша, мы с тобой уже целых два месяца вместе живем, ка одной квартире. Питаемся у одной хозяйки. А я про твою частную жизнь, в сущности, ничего не знаю. Как я понимаю, ты не женат?

Расправляя рубашку, Губарев вспомнил то, что возникло в его жизни сразу после войны и что он тогда считал любовью. Он был Георгиевским кавалером, героем войны, она — дочерью богатых родителей. Сначала все шло прекрасно: ожидание встреч, вера, что он вытащил счастливый билет, чистота, трепетность, преданность. Но что-то случилось, произошла перемена, почему — он не понял. Просто вдруг не оказалось рядом трепетной и нежной, осталась чужая, уходящая от него. Потом все прояснялось: родители стали наводить о нем справки, чтобы узнать — ровня ли он? Это было не легко, он считался «закрытым», но нашлись соответствующие каналы. Оказалось, что он не ровня… Сейчас все это вспоминается сравнительно легко, но тогда была боль, невыносимая, саднящая боль.

Губарев надел рубашку на мокрое тело, ответил вопросом:

— А ты?

— Я! — Зубин затянул ремень, — Мне еще рано, двадцать семь стукнет только в этом году.

— Ну, а мне двадцать шесть.

Если его догадка насчет Зубина близка к истине — противно. Конечно. он, Губарев, еще с войны побывал во всяких переделках, да и сейчас фактически на войне — тайной. И все-таки он боевой офицер контрразведки, а не дешевый осведомитель. Он давно пытается разобраться, почему это слово «осведомитель» сидит в нем как заноза. Сидит — с тех пор, как после войны его перевели в Министерство внутренних дел, откомандировав потом в контрразведывательное производство штаба округа. Автоматически превратившись в штабс-ротмистра из штабс-капитана[1], он продолжал убеждать себя, что будет теперь с еще большей пользой служить России. Да, он стал жандармом, потому что этого требовали интересы Родины. Но сейчас? Сейчас ему могут приказать следить за Зубиным, потому что тот — неблагонадежный. Но вообще, что значит — «неблагонадежный»? Революционер? Это Зубин-то революционер? Не похоже, слишком умен, он может быть просто недовольным, не более того. Но даже если Зубин и революционер, это еще не значит, что он шпионит в пользу Германии. Проклятье…

Рисунки С. Сухова

Пошли сквозь парк «Сильвия» к коттеджу, который снимали на равных паях.

— Между прочим, — сказал Зубин, — в тебе я нахожу ярко выраженный тип кадрового русского офицера.

— Интересно. Что же это за тип?

— Из тех, что идут в атаку насвистывая. И с папироской в зубах.

Я в атаку не ходил, подумал Губарев, ходил в разведку. Там, между прочим, не покуришь и не посвистишь…

И вообще, знал бы этот голубок, в какой грязи приходилось валяться. Три дня он спал среди нечистот в свином хлеву, когда был айном[2] и прислуживал повару японской военно-полевой кухни… Приходилось окунаться в дерьмо и похуже, в грязь контрразведки, отмыться от которой труднее, чем от свиных нечистот…

— Однако настоящая храбрость, — продолжал сбою мысль Зубин, — в моем представлении, совсем другое.

— Что же?

— В двух словах не объяснишь.

Губарев незаметно разглядывал беспечно вышагивающего рядом Зубина… Храбрость. (Иного ты понимаешь в храбрости. О том, что это такое, лучше всего размышлять в темноте около вражеских окопов.

— Надеюсь, когда-нибудь объяснишь?

— Постараюсь. И не криви губы. Догадываюсь, что ты не робкого десятка.

— Спасибо… — начал было Губарев и тут же оборвал себя, свернув на боковую тропку.

Татарин, дворник. Снова со своей метлой у сарая змейкового сектора. Медом ему это место намазано, что ли?

Две недели назад Губарев впервые увидел дворника, тот кланялся кому-то из проходивших офицеров, Губарев даже не понял сразу — что ему не понравилось в кланяющемся дворнике. Потом сообразил; движения. Что-то знакомое было в поклоне, знакомое и неприятное. Он мучился, вспоминая, и наконец разобрался — движения похожи на смазанный ритуальный японский поклон «рэй-го». Он сам когда-то месяцами отрабатывал этот поклон. Три дня назад он отметил для себя, как этот мусульманин, для которого «алля-бисмилля» должно быть привычно, произносит звук «л». Так его могут произносить только японцы. С тех пор, с поклона, он старался не показываться дворнику на глаза — на всякий случай.

2

Для нас, имеющих возможность заглянуть в архивы, эта история началась годом раньше, в марте 1910-го, на заседании Межведомственной комиссии Российской империи по организации контрразведывательной службы. Вот что говорилось в ее протоколе:

«…Межведомственная комиссии Военного министерства. Морского министерства и Министерства внутренних дел Российской империи, заслушав доклады и предложения соответствующих ведомств, выводит:

Дело организации органов контрразведки, в том числе установление негласного надзора за путями тайной разведки иностранных государств против Российской империи, до сих пор должным образом не налажено. Функции контрразведывательных органов в настоящее время исполняются разрозненно, отчасти чинами корпуса жандармов, отчасти Главным управлением Генерального штаба, отчасти Морским генеральным штабом, а также — разведывательными отделениями штабов округов. В связи с этим. с целью усиления мер борьбы с военным и военно-морским шпионажем против Российской империи, введения единоначалия и повышения эффективности органов контрразведки, межведомственная комиссия предлагает соответствующим министерствам и главным штабам этих министерств приступить к разработке и созданию единого органа, который взял бы на себя единолично функцию контрразведки. охраны военных секретов и безопасности Российской империи.

За Военного министра

— Помощник министра, ген.-лейтенант А. Л. Поливанов

За Морского министра

— Начальник Морского, Генерального штаба, вице-адм., св. князь А. А. Ливен.

За Министра внутренних дел

— Товарищ министра, командир отдельного корпуса жандармов, шталмейстер, ген.-лейтенант П. Г. Курлов.

28 марта 1910 г. Санкт-Петербург».

По-настоящему же судьба Александра Губарева повернулась через год, 5 июня 1911 года, во время дерби на трибунах Е. И. В.[3] Петербургского ипподрома. Ждали розыгрыша главных призов: «Приза государыни императрицы» стоимостью 18 100 рублей и «Гербелевского гандикапа» в 15 400 рублей. Программки оповещали: в скачках заявлены лучшие лошади, в «Призе государыни императрицы» участвуют Флориал, Мадрас, Лила, в «Гербелевском гандикапе» — Антреприза, Газель, Перу Фатуб, Ящурка. Сверялись номера, перелистывались программки. Многие, натыкаясь на строчку № 5 в «Гербелевском гандикапе»: «Газель, т. гн. коб. 4-х лет от Гай-Кида и Зебры, частн. влад. гр. В. А. Курново», поворачивали головы в сторону владельца Газели, полковника Владимира Алексеевича Курново, господина средних лет в идеально сшитом английском костюме, плотного, широколицего, с небольшим породистым носом и оловянно-серыми, ничего не выражающими глазами. Полковник сидел в ложе у самого барьера; сзади, на второй скамейке, расположились несколько дам и дети. Повод говорить о нем был: помимо того, что скакала его лошадь, посвященные знали, что Курново вот-вот утвердят начальником спешно комплектуемого ведомства — ПКРБ (Петербургского контрразведывательного бюро). Сам же граф Курново прислушивался к разговору за спиной. Он знал, что болтающая сейчас с его женой графиня Вендорф никогда не питала к ней дружеских чувств. Конечно, лестно, что в твоей ложе запросто беседует с супругой племянница великого князя, но все-таки… Наверняка Вендорф пришла в ложу не зря.

Да, так и есть: как только жокеи пустили лошадей в разминку, Вендорф пересела к нему:

— Простите, — графиня приложила к глазам лорнет, разглядывая лошадей. — Владимир Алексеевич, если не ошибаюсь, вон та, темно-гнедая, номер пять, ваша? Прекрасная лошадь. Прелесть, просто прелесть. Я на нее поставлю.

Курново промолчал. Вендорф, не отрываясь от лорнета, сказала:

— Владимир Алексеевич, я слышала о вашем новом назначении…

Он мог бы еще отказать Вендорф, племяннице великого князя, но Вендорф, любимице императрицы и кандидатке в камер-фрейлины, — никак. Это уже восьмая протекция, которую он вынужден будет удовлетворить.

— Графиня, все говорят о моем назначении. Но ведь нет еще подписи.

— Полноте, Владимир Алексеевич, подпись будет днями.

Последние две протекции стоили ему отличных офицеров, Иванова и Голоземова. Придется выкидывать третьего. Кого? Полковник сейчас совершенно не представлял, кого можно исключить из приготовленного списка.

— Золотой вы мой Владимир Алексеевич, я хотела попросить за кузена. Не своего, мужнего. Впрочем, вы его знаете. Он адъютант помощника министра и ротмистр.

Курново понял, о ком идет речь: барон Вендорф. Щеголь, околачивающийся на светских раутах и ничего не понимающий в контрразведке. Еще одно пустое место. Тем не менее полковник улыбнулся.

— Графиня, я сделаю все, что в моих силах. Обещаю.

Вендорф тронула его за руку.

— Спасибо, — улыбнувшись, пересела ка заднюю скамейку.

Гул ипподрома стих, лошади заходили на старт. Кого же принести в жертву, подумал Курново. Придется пройтись по агентуре. Да, единственный выход — по агентуре.

Ровно через неделю, 11 июня 1911 года, Военный министр, генерал от кавалерии Владимир Андреевич Сухомлинов подписал «Положение о контрразведывательных отделениях военных округов».

— Значит, меня просто-напросто выкидывают? — Губарев посмотрел Николину в глаза. Ротмистр, не выдержав взгляда, сказал тихо:

— Саша, я бы вообще тебе об этом не говорил. Если бы мы не воевали вместе.

— Прости, Петр. Спасибо.

— Но… Просто я подумал — тебе лучше подготовиться.

— Да, да, Петр. Спасибо, я понимаю.

— И потом, это ведь еще не точно.

— Ты отлично знаешь, что точно.

Губарев подошел к окну. Отсюда, из квартиры резидента контрразведки в Гатчине ротмистра Николина, открывалась панорама Белого озера. Затейливыми пятнами среди утренней зелени выделялись мосты, павильоны, беседки. Над озером светлел Чесменский обелиск, рядом вытянулась вверх Орловская колонна. Значит, с ним, ротмистром контрразведки Губаревым, покончено, и он будет вычеркнут из списков агентуры? Что же с ним будет? Если не подаст в отставку — его переведут в армию, где он в конце концов осядет в каком-нибудь дальнем гарнизоне. Да, вот уж не думал, не гадал! Рассчитывал на карьеру, на очередное звание, теперь же все к черту! Он знает, что создан для этой работы, только для этой, ни для какой другой, и вот сейчас, когда именно эта работа начинает разворачиваться по-настоящему, его выкидывают, Губарев почувствовал, как Николин подошел сзади, обнял за плечи, сказал негромко:

— Может быть, у тебя есть к кому обратиться? Понимаешь, иногда достаточно одного слова.

Одного слова… К кому я могу обратиться, горько подумал Губарев. К кому? Черт возьми, какая ерунда — обратиться. Там уже обращались — без него. Им было нужно только его место, только вакансия — и они ее получили. Губарев вздохнул.

— К кому, Петр? Курново я почти не знаю, видел один раз. Да с Курново и разговаривать бесполезно.

— Но надо же что-то делать.

Губарев улыбнулся. С этой улыбкой повернулся к Николину.

— Не волнуйся, Петруня. Подам в отставку, открою частное агентство, как идея? — Мелькнула мысль проверить ротмистра: — Скажи, мой сожитель — Зубин, у него что, синяя карточка[4]?

Николин отвел глаза.

— Саша, на этот счет у меня пока нет инструкций.

Значит, все верно, он, Губарев, уже вне списков контрразведки. Ему не доверяют, причем не доверяет бывший товарищ. Ясно также, что Зубин — неблагонадежный.

— Понятно, Меня это мало волнует, это я так, к слову, — Губарев иронически отсалютовал двумя пальцами. — Спасибо, друг ты мой ситный. Пойду.

Николин развел руками.

— Счастливо. Не взыщи.

Выйдя ка дорожку парка и двинувшись к коттеджу, Губарев постарался успокоиться — и не смог.

В коттедже сразу же зашел к себе в комнату. Чуть позже заглянул Зубин, округлив голубые глаза.

— Саша, извини, понимаю, у тебя свои планы. Тем более сегодня суббота. Но, может, есть настроение повозиться с аппаратом?

По крайней мере, к нему, Губареву, этот парень относится по-человечески. Интересно — как относится к Зубину он сам, Губарев? Да никак. Готов доносить на него. Интересно — предал бы его Зубин, окажись он сам в такой ситуации? Нет. Никогда.

— Что-то случилось? Что молчишь, Саш?

Губарев подошел к окну, выглянул. В коттедже тихо. Хозяйка наверху. Здесь, на нижней половине, никого. Он осторожно прикрыл створку, улыбнулся:

— Андрей, я хотел сказать: нам с тобой уже не придется возиться с аппаратом.

— Как понять?

— Авиатора из меня не получилось.

— Не получилось? Что ты мелешь?

— Да, Андрей, и вот еще что…

Губарев еще раз взвесил, прежде чем сказать то, что он именно сейчас хотел объявить Зубину.

— Вот что, Андрей. Хочу тебя предупредить, ты на плохом счету.

Зубин почесал в затылке.

— На плохом счету? То есть как?

— Настолько на плохом счету, что за тобой следят.

Он не ошибся. Инженер выдал себя — на мгновение, на долю секунды, но выдал. В глазах Зубина что-то мелькнуло — и тут же он взял себя в руки.

— О чем ты говоришь, Саша? Кто следит?

Зрачки Зубина сейчас спокойно-невинные, бирюзово-прозрачные, в них можно прочесть только удивление и ничего больше. Молодец, выдержка есть, но ему, Губареву, все ясно. Он отвернулся, сказал тихо:

— Андрей, мне кажется, ты все понимаешь. Не буду ничего объяснять, но вполне возможно — следить за тобой должен был я.

Он не видел Зубина, только слышал его дыхание.

— Спасибо, Саша.

— Не за что.

— Прости, я могу для тебя что-то сделать?

Добрая душа. Что он может сделать для него, Губарева? Он, Зубин, неблагонадежный, занесенный в досье охранки на одну из цветных карточек? Поймав себя на забавной мысли, Губарев усмехнулся.

— Андрей, вряд ли ты сможешь чем-то меня выручить. Разве что…

А почему, собственно, не сообщить Зубину о подозрении? Ведь он, Губарев, пока единственный заметил это, проверил возникшее сомнение, утвердился в нем. Но при теперешней ситуации зачем были все его труды? Кому они нужны? Сообщить Зубину об Ахмете — в этом никакого криминала нет.

— Саша? Ты сказал «разве что»?

Губарев повернулся.

— Андрей, ты ведь знаешь нашего нового дворника? Татарина Ахмета?

— Знаю, а что?

— Видишь ли, мне кажется, это японский шпион.

Зубин обошел вокруг стола. Остановился.

— Японский шпион? Дворник?

— Да.

— Саша, я что-то не понимаю.

Что ж, если говорить, то до конца.

— Это лишь моя догадка. Ты заметил, я старался не попадаться ему на глаза? Так вот, чтобы мою догадку подтвердить, необходимо осмотреть дворницкую каморку. В одном из сараев змейкового сектора. Сделать это нужно незаметно. Так, чтобы дворник не понял, кто из состава аэродрома мог у него побывать. У меня мелькнула мысль — что, если поручить это тебе? Сможешь?

— Я?

— Ты. Для того, чтобы понять, что Ахмет не тот, за кого себя выдает, достаточно лишь обнаружить в дворницкой что-то, что никак не соответствует положению дворника. Для примера, просто листок бумаги. Ручку, чернила. Понимаешь?

— Яснее ясного. Давай — попробую.

Молодец. Смотрит прямо и искренне. Кажется, действительно готов. Но явно для такого не подготовлен.

— Ладно, Андрей, я пошутил. Ты представь только, что моя догадка верна.

— Ну, представил.

— Плохо представил. Ты не знаешь, что такое профессиональный разведчик. Обычный человек против него ягненок… Так что, считай, разговора не было…

Губарев проводил инженера до двери, аккуратно притворил за вышедшим створку, повернул ключ и вернулся к столу. Взял чистый лист бумаги, ручку. Нет, долг есть долг. То, что он только что сказал Зубину, личное дело его, Губарева. К тому же он уверен, Зубин будет молчать. Об Ахмете же он должен сообщить. Непременно. И пусть его скоро уволят, пусть переведут в армию, пусть заставят уйти в отставку — он, Александр Губарев, пока русский офицер, и этим все сказано.

Губарев достал шифр, аккуратно вывел первую строчку, вторую, третью. Расшифрованные, эти строчки значили:

«Его высокоблагородию, начальнику ПКРБ полковнику Курново. Совершенно секретно. Сообщаю: мною замечено, что работающий вторую неделю на Е. И. В. Гатчинском военном аэродроме дворник татарин Ахметшин…» Подумав, Губарев коротко изложил свои основные подозрения, зашифровал донесение до конца, поставил подпись. Вложил листок в конверт. Еще минуту посидел за столом — взвешивая все в последний раз. Запечатал конверт, шифром написал адрес, надел фуражку, ребром ладони проверил, как сидит кокарда, и понес донесение к Николину.

Пройдя через всю Гатчину, поднялся по знакомой витой лестнице на антресоли, постучал в дверь. Услышав «Войдите!» — зашел, вытянулся, отдал честь:

— Господин ротмистр, разрешите? Сообщение особой важности. Лично полковнику Курново.

Николин взял конверт, осмотрел, будто понимая, чем вызван официальный тон товарища. Спрятал донесение в стол, сказал, глядя куда-то в стену:

— Хорошо, господин ротмистр, я передам срочно. Вы свободны.

Подходя к своему коттеджу, Губарев увидел бегущего по дорожке плотного вахмистра Плисюка. На рукаве светлела сине-белая повязка помощника дежурного. Подбежав, вахмистр вытянулся, приложил руку к козырьку.

— Ваше благородие, с инженером Зубиным несчастье! Просил позвать!

— Что случилось?

— Упал, сломал ногу, у Змейкового сектора! — Плисюк перевел дух. — Я фельдшера вызвал!

Губарев бросился к аэродрому; вахмистр, отдуваясь, бежал за ним. У сараев Змейкового сектора их встретили фельдшер и дневальный; на земле, морщась и держась за ногу, боком, неловко лежал Зубин. Губарев присел, взял инженера за плечи.

— Андрей, что случилось?

По бессмысленно-стеклянному взгляду Зубина понял: случилось именно то самое. Заметил, как инженер двигает губами, пытаясь скрыть смысл фразы, с трудом разобрал: «Скажи им, чтобы отошли». Махнул рукой, стоящие сзади отодвинулись. Пригнулся. Видно было, Зубин с трудом сдерживает боль.

— Что, Андрей? Что?

— Ты был прав. Татарин. Я… зашел… Не успел даже заглянуть в стол — он сзади… Глаза бешеные… На ногу наступил, толкнул… Я и опомниться не успел… Боль адская… Все… Больше ничего не помню…

Губарев махнул фельдшеру.

— Займитесь, окажите первую помощь! Вахмистр, обыскать всю Гатчину, найти дворника! Поднимайте отделение!

— Слушш-ашшш-родь! — Вахмистр бросился к дежурке.

Зубин тихо стонал. Так, дверь дворницкой открыта. Кажется, сейчас там никого нет, и все-таки надо быть осторожным. Войдя в каморку, прижался к стене. Никого. Постель не тронута, всюду явные следы поспешного бегства. Ни одной личной вещи. Ветошь, тряпки. Присел, заглянул в тумбочку — пуста, хоть шаром покати. Посмотрел на часы: пять минут первого. Только что от гатчинского перрона отошел поезд на Петербург. Вернулся к Зубину — сидит на земле с закатанной брючиной, фельдшер обматывает переломанную стопу бинтом. Рядом взмыленный Плисюк.

— Ваше благородие, никак не нашли. Ефрейтор Соколов спросил дежурного по станции, тот говорит: «Уехал ваш татарин. На петербургском».

Значит, Ахмет от него ушел. Но донесение Курново отправлено… Черт, мерзость какая, неужели нет выхода?..

Губарев с досадой посмотрел на сморщенное от боли лицо Зубина. Стоп. А ведь выход есть, ну, конечно, ведь Зубина надо срочно везти в госпиталь. Он ранен, да еще на военном аэродроме.

— Вахмистр, быстро сюда штабной автомобиль! Быстро, вы поняли? Доложите, падение во время летных испытаний, несколько переломов. Ясно? Выполняйте, и чтоб в пять секунд!

— Слушаюсь! — вахмистр кинулся к штабу.

Через двадцать минут новый «Фордзон», остановившись ненадолго у коттеджа Губарева, где он успел переодеться, мчался вместе с ротмистром и Зубиным по Варшавскому шоссе в сторону Петербурга. Спрыгнув у Обводного и приказав шоферу отвезти Зубина в гарнизонный госпиталь, Губарев незаметно занял место на Варшавском вокзале, у выхода.

3

Дворник. На нем синий зипун, островерхая татарская шапка, грязноватого цвета онучи. За спиной латаная котомка. Губарев, вжавшись в будку городового, еле удержался, чтобы не закрыть глаза и не зашептать истово: господи, пронеси! Кажется, все-таки пронесло. Дворник, минуя зал ожидания, зашагал к Обводному каналу. Выждав, Губарев пошел за ним, в ту же сторону, стараясь ничем не выделяться среди идущих рядом. Синий зипун с серым пятном котомки медленно двигался к каналу.

Дойдя до земляных, поросших лопухами откосов, не оглядываясь и не меняя уныло-мерного шага, чуть пришаркивая, дворник вступил на Варшавский мост. Полагаясь на собственную зоркость, Губарев нарочно отпустил синее пятно подальше: сейчас ему было важно понять, чувствует ли Ахмет слежку. По характеру движения, по ритму шага — дворник как будто ничего не замечал, а может быть, просто умело скрывал привычную настороженность.

За мостом синий зипун все так же не спеша двинулся по Измайловскому проспекту, минуя по очереди все семь именовавшихся «ротами» переулков. Сначала Губареву казалось, что дворник вот-вот куда-нибудь свернет. Оглядывая подворотни и подъезды, он был готов к этому, но нет — дворник шел прямо, легким шаркающим шагом, выражая позой почтительность к встречным, изредка плечом поправляя котомку.

Так Ахмет прошел мимо Финляндского экипажа и Троицкой площади, оставил за собой казармы лейб-гвардии Второй артиллерийской бригады — и скоро вышел к Измайловскому мосту. За мостом начинался Вознесенский проспект, ведущий к Адмиралтейству. Здесь Ахмет вдруг на несколько секунд остановился. И Губарев, отойдя к стене, приготовился. Может быть, дворнику нужно именно это место? Нет, все так же почтительно обходя прохожих и привычно семеня, Ахмет двинулся дальше. Перед самым Измайловским мостом синее пятно снова остановилось; заметив это, Губарев тут же прикрылся прохожим. Кажется, он сделал это вовремя: дернулись сгорбленные плечи, серый мешок с пестрыми заплатами пополз вверх; полуобернувшись, Ахмет не спеша переложил котомку, вздохнул, поправил островерхую шапку с рваными краями и двинулся к мосту, ведущему на Вознесенский проспект. Да, сделано все умело, не придерешься.

Наверняка, обернувшись, дворник увидел всех, кто шел за его спиной. Правда, была надежда, что за идущей по центру тротуара дамой с зонтиком он не разглядел лица Губарева. Ротмистр почувствовал, что давно уже взмок; следить за дворником с каждым шагом становилось все трудней… Похоже, Ахмет направляется на Сенной рынок. Если так, плохо. Потеряться в самый разгар дня среди рыночной толпы ничего не стоит, особенно для опытного человека, а Ахмет, судя по всему, достаточно опытен.

Вместо того, чтобы пройти Измайловский мост и войти на Вознесенский проспект, дворник свернул влево — и по набережной Фонтанки дошел до Египетского моста. Перешел его все так же не спеша и, постояв около Усачева переулка, подался левее. С этого момента, как показалось Губареву, Ахмет начал умышленно петлять по переулкам: свернул в Могилевскую улицу, с нее налево, в Прядильную, тут же нырнул в Климов переулок. Снова привычным жестом поправил котомку, по Английскому проспекту прошел на Покровскую площадь и повернул направо, мимо Канонерской улицы к Екатерининскому каналу. Только Губарев подумал, что здесь, на открытом месте, дворник может его заметить — как Ахмет остановился у вывески: «Васильев и К°. Трактир. Горячие и холодные блюда». Постояв и наверняка снова проверив, нет ли слежки, дворник снял котомку с плеча и вошел в трактир. Кажется, Ахмет его обманул, причем обманул легко, играючи. Губарев никогда не был в этом трактире и не знал, есть ли там черный ход.

Но даже если есть, куда он выходит? Что делать, ждать на улице? А если дворник выйдет с черного хода? Зайти в трактир? Нет, нельзя — Ахмет сразу же его запомнит и заметит.

Из трактира Ахмет вышел через полчаса, опустил котомку на тротуар и надолго остановился. Он стоял, изредка поковыривая в зубах мизинцем, сыто и безразлично оглядывая прохожих. Губарев следил за ним сквозь щель в парадном — сейчас лицо дворника ничего не выражало. Лицо татарина как будто окаменело. Наконец Ахмет вытер рукавом зипуна губы, поправил шапку, взвалил котомку на плечи и двинулся дальше.

И снова, прикрываясь прохожими и изредка прячась в подъездах, Губарев шел следом. Теперь, неотступно следуя за дворником, он вдруг почувствовал сомнение: что, если он ошибся? Сейчас, на петербургских улицах, ему казалось — Ахметшин никакой не японский шпион, а самый обычный туркестанец, калмык или кайсак, прибывший в столицу на заработки. Находясь несколько часов в поле зрения Губарева, дворник вел себя естественно, его движения были лишены какого бы то ни было опасения, и, если судить только по поведению, все подозрения давно должны были рассеяться. Единственное, что сейчас смущало, — Зубин. Даже не сам Зубин, а то недоумение, которое стояло у него в глазах, когда он лежал на земле.

Остановившись к вечеру у ночлежного дома, в который зашел дворник, Губарев уже не понимал, почему продолжает слежку; может быть, теперь он делал это из чистого упрямства — всего лишь.

Ночлежный дом, в двери которого около девяти вошел Ахмет, находился в одном из тихих переулков около Сеииого рынка на Петроградской стороне. Ротмистр подошел к обшарпанной, покрытой коростой старой краски двери. Колотить в дверь пришлось долго; наконец одна из створок открылась, выглянуло неприветливое лицо.

— Что надо? Мест нет.

— К тебе татарин в синем зипуне заходил?

Внимательно изучив Губарева, хозяин почесал в затылке.

— В синем зипуне? С бородкой?

— С бородкой, с бородкой. Где он? Спит?

Хозяин ухмыльнулся. Губарев спросил строго:

— Что улыбаешься?

— А ничего. Нет. твоего татарина.

— Как нет?

— Так. Был да сплыл.

Губарев ласково взял хозяина за ворот; тот попробовал вырваться, но, почувствовав хватку, закрестился.

— Стой! Ты что, мил человек? Хрястом-богом клянусь, нет его, ушедши уже! — Глаза хозяина вертелись испуганно, но судя по виду — он не врал.

— Ушедши? А почему я его не видел?

— Ну вот, не видел… Он с того хода ушедши, дал двадцать копеек, а потом с того хода во двор, и не видать его больше. Я выглянул, смотрю — пусто. Позвал — не отвечает. Я уж и койку-то его отдал, на ней другой.

— Извозчика поблизости можно взять?

— А как же? Почему не взять? Стоянка вон она, на углу Каменноостровского. Да и трактир на углу, «Дибуны», возчики толкутся всю ночь.

На всякий случай он все-таки осмотрел ночлежку. Потом, зайдя в ночной трактир на Каменноостровском и перекусив, подсел к угловому столику, к компании распивающих чай извозчиков. Народ был тертый, бывалый, люди за столом то и дело менялись, кто-то, закончив чаепитие, выходил, кто-то входил с улицы. Губарев пил чай и, не гнушаясь, терпеливо расспрашивал каждого, не подсаживался ли к кому человек, похожий на Ахметшнна.

Примерно в середине ночи один из вошедших, высокий извозчик с гулким голосом и окладистой бородой, услышав вопрос Губарева о татарине, кивнул:

— А как же, было. Часа три примерно назад подвозил такого. На Васильевский. Чаевые, подлец, обещал, а дал всего ничего. Татарва, одно слово…

— Где сошел?

— На Первой линии. Магазин Кималайнена знаешь? Прямо у него. Деньги дал и во двор, больше я его не видел, — возница покосился. — С тебя, мил человек, за рассказ.

— Будет, только на то же место отвези, прямо сейчас.

— Отвезем, такое наше дело.

На Васильевский остров, к галантерейному магазину «Братья Кималайнен» возчик отвез Губарева быстро. Остановил мерина, кивнул:

— Вот здесь он и сошел, в точности. Прямо у магазина.

Записав номер возчика и дождавшись, пока стихнет стук копыт, Губарев внимательно изучил место. Сразу же за галантерейным магазином шли проходные дворы, выводящие на соседнюю Вторую линию. Дойдя до конца, Губарев увидел: последний двор примыкает точно к задней части большого трехэтажного дома в стиле «петербургского барокко». Он хорошо знал этот дом, сине-белый, с затейливыми, окаймляющими окна и карнизы украшениями, — в этом здании уже давно снимали квартиры японские дипломаты.

4

Поздним июньским утром 1911 года полковник корпуса жандармов Курново, только что назначенный начальником Петербургского контрразведывательного бюро, вошел в свой кабинет. Оглядев стол и найдя, что на нем все в порядке, от чернильницы в виде бронзового оленя до аккуратно сложенной стопки чистой бумаги, Курново сел, закурил сигару и подтянул к себе папку с делами. Начальнику ПКРБ исполнилось сорок лет, он любил хорошо поесть, в меру выпить — но не слишком, гак как во всем ценил умеренность. Даже дым сигары касался сейчас только его нёба — не больше. У полковника была образцовая семья, он умел одеваться, интересовался искусством, держал собственных скаковых лошадей. Вообще же Владимир Алексеевич старался быть честным человеком. Естественно, этого своего стремления он не скрывал ни от знакомых, ни от начальства. Вот почему, после того как по приказу Военного министра Сухомлинова было разработано и утверждено «Положение о контрразведывательных отделениях военных округов» и учреждены «Контрразведывательные бюро», как-то само собой всеми было решено, что начальником Петербургского бюро лучше всего назначить именно графа Курново.

Не вынимая изо рта сигары, Курново раскрыл папку и стал лениво перебирать бумаги. Он знал по опыту, что ни одна из этих бумаг, даже теоретически, не может представлять интереса хотя бы для поверхностного изучения. В основном это были приготовленные на подпись приказы о назначениях, перемещениях и отпусках. Среди них лежал и листок с пометкой: «бар. Вендорф — рот. Губарев». Пометка означала, что в штат ПКРБ следует ввести барона Вендорфа, уволив соответственно из этого штата ротмистра Губарева. Лично полковник ничего не имел против Губарева, судя по досье, проявившего себя до этой поры весьма добросовестно. Но поскольку отказать графине Вендорф он не мог, то воспринимал это увольнение как неизбежное зло.

Черкнув на листке адъютанту: «В приказ», Курново хотел было уже закрыть папку, но тут его внимание задержалось на слове «Донесение». Это слово стояло рядом с грифом «Совершенно секретно». Курново вынул листок и пробежал текст. В нем значилось:

«Его высокоблагородию начальнику ПКРБ полковнику Курново. Совершенно секретно. Сообщаю: много замечено, что работающий вторую неделю на Е. И. В. Гатчинском военном аэродроме дворник татарин Ахметшин уже несколько раз, отдавая дань уважения вышестоящим лицам, делал движения, напоминающие японский ритуальный поклон «рэй-го». По опыту работы во время войны я хорошо изучил движения этого поклона. По своей последовательности они неповторимы и вырабатываются у японцев автоматически, так что нарочно подделать их невозможно. Посему прошу принять эти факты к сведению, а также прошу Вашего разрешения на особое наблюдение за вышеозначенным Ахметшиным. К сему — агент по особым поручениям ротмистр Губарев».

Курново повертел листок. Первое, что пришло ему в голову — ротмистр узнал об увольнении и «проявил бдительность», чтобы отвести угрозу. Однако, поразмыслив, полковник все-таки решил: вряд ли, такими вещами не шутят. Полковник знал, что внедрение Губарева в командный состав Гатчинского военного аэродрома произведено еще до образования ПКРБ, но инициативе штаба округа. Впрочем, в строгом смысле слова это нельзя было даже назвать внедрением. В воздухоплавательные части, которые на 1911 год состояли из двух батальонов и одиннадцати рот, откомандировывали, оставляя чин предыдущего состояния, и ротмистр Губарев был зачислен в состав Гатчинского аэродрома как спец по вооружению, которым он и являлся до перевода в жандармерию. Единственным прикрытием агента по особым поручениям было то, что в состав Гатчинского воздухоплавательного формирования он был записан офицером кавалерии.

Придя к выводу, что сигнал Губарева навеян действительными подозрениями, Курново попытался разобраться в существе дела. С одной стороны, донесение выглядело несколько легкомысленно, если не сказать — смехотворно. Татарин, дворник, японский поклон «рэй-го». Беллетристика да и только. С другой, все-таки речь идет о военной авиации.

Здесь следует объяснить, что авиация или, как тогда было принято говорить, воздухоплавание в 1911 году становилось ведущей отраслью в техническом перевооружении армии. В этом году на развитие авиации правительством была отпущена огромная по тем временам сумма — 180 миллионов рублей. Сведущий в военном деле и широко информированный человек, Курново знал, что самолеты, дирижабли и иные летательные аппараты, примененные ведущими державами в боевых действиях, показали себя как грозное оружие, а в армиях Англии, Франции, Германии, Италии, США, Японии были созданы первые воздухоплавательные формирования, зачатки будущих ВВС. Знал полковник, конечно, и то, что в силу этих обстоятельств развитию авиации в России придается сейчас первостепенное значение. После краткого размышления, нажав кнопку, Курново попросил адъютанта, штабс-ротмистра Николаевского, принести дело на агента по особым поручениям Губарева: ему хотелось освежить сведения о ротмистре.

Адъютант быстро принес папку, вышел, и Курново, вздохнув, начал просматривать дело. Послужной список открывала фотография. С казенного фотоотпечатка на полковника смотрело открытое и несколько, пожалуй, — стереотипное лицо молодого человека: темные брови, темные, чуть шире обычного расставленные глаза, пос правильной формы, лихо закрученные вверх усики, ямочка на подбородке. Вглядевшись, полковник убедился, что в лице ротмистра есть что-то азиатское. Впрочем, подумал он, таких среди русских много.

Губарев Александр Ионович, родился в 1885 году в Екатеринбурге, двадцать шесть лет. Православный, из разночинцев. Холост. Санкт-Петербургское Михайловское юнкерское училище окончил в 1904 году, перед самой войной, служил в артиллерии. С началом боевых действий отправлен на русско-японский фронт в чине подпоручика, в связи со знанием японского языка назначен в разведку. В 1904 году, после того как под видом повара-айна был заброшен в японский тыл и собрал важные сведения, награжден Георгиевским крестом. Интересовался техникой, в чем проявил старание и усердие, а также иностранными языками. Мать и отец, учителя, уроженцы Екатеринбурга, занимались с сыном специально, поэтому ротмистр свободно изъясняется на английском, немецком, японском, знает французский и итальянский — «для разговора без словаря». После войны откомандирован в жандармерию. С 1907 года, когда впервые воздухоплаванию и летательным аппаратам начинает придаваться серьезное военное значение, штабс-ротмистр Губарев, как прошедший специальную техническую подготовку, специализируется по контршпионажу в воздухоплавании. В силу этих обстоятельств, а также учитывая особое старание и отличное знание авиационной техники Губарев и был рекомендован для внедрения агентом по особым поручениям на один из важнейших объектов воздухоплавания — Гатчинский военный аэродром.

Курново отложил папку. По досье — офицер серьезный и знающий. Путь блестящий, в двадцать шесть лет ротмистр без всякой протекции. Подумав, полковник взял листок «бар. Вендорф — рот. Губарев», зачеркнул слова «В приказ» и написал: «Повременить», После этого нажал кнопку и, как только появился адъютант, сказал бархатным голосом:

— Вот что, голубчик, Станислав Николаевич. Тут есть донесеньице, посмотрите — Губарев. Учтите, это авиация. Ави-аци-я!

Адъютант был высоким и сухим человеком, он работал с Курново не первый год, по его указанию всегда ходил в цивильной одежде. Лицо адъютанта стало серьезным, он взял листок:

— Прикажете вызвать, Владимир Алексеевич?

— Да, Станислав Николаевич, прошу вас.

Адъютант замялся; дело с назначением барона касалось и его, он получил от семейства Вендорф щедрую взятку. Курново это было известно.

— Владимир Алексеевич, насколько я помню, фамилия Губарева значилась «в приказ»?

Курново отлично понял адъютанта.

— Ничего не меняется, Станислав Николаевич. И все-таки, будьте добры, вызовите-ка мне Губарева.

5

Зубина поместили на первом этаже госпиталя, в самом дальнем конце большой палаты, у окна. Найти его было легко: заглянув, Губарев сразу же заметил подтянутую и растянутую на турникете ногу. Примостив под голову, кроме подушки, еще и свернутый халат, инженер лежал неподвижно, рассматривая видневшиеся за раскрытым окном пыльные кусты. В палате густо пахло несвежей пищей, мочой, грязным солдатским бельем. Как знаком был Губареву этот запах, еще с войны! Он осторожно двинулся между койками, сопровождаемый любопытными взглядами. Это тоже было ему хорошо знакомо: появление нового человека и палате — всегда развлечение. Бородатый мужик в грязной рубахе, сидящий на соседней с Зубиным койке, тронул инженера за плечо.

— Эй, студент… Никак к тебе.

Зубин обернулся. Всмотревшись, узнал Губарева, замотал головой. Отодвинулся, разгладил скомканное одеяло.

— Саша… Пришел все-таки. Садись. Давай сюда, прямо на одеяло.

Губарев сел, положил на тумбочку яблоки. Пока он и сам не понимал до конца, почему решил навестить Зубина. Просто знал, что надо зайти — и все. Конечно, было чувство вины: ведь в несчастье Зубина косвенно виноват и он. Но было и другое, и именно в этом другом Губарев пытался сейчас разобраться.

— Андрей, я ненадолго. Сегодня должен вернуться в Гатчину.

— Да хоть на сколько, — Зубин, улыбаясь, разглядывал Губарева, — Ты даже не представляешь, как я рад, что ты пришел. Я тут с тоски помираю.

— Ну, ну. Не помирай…

Вот в чем дело. В повороте отношений. Конечно. Раньше Зубин был для Губарева просто хорошим и свойским парнем, с которым ему все эти два месяца было легко. Сейчас же… Губарев вдруг ощутил, что их объединяет нечто большее, чем взаимная приязнь. У них много общего. По рассказам Зубина — его родители живут где-то под Орлом, он у них один, они скучают по сыну. Он тоже один у матери, она сейчас в Екатеринбурге, одна, и, конечно, тоже скучает. Кажется, в Петербурге инженер одинок — так же, как и он сам. Вполне может быть, — мальчишкой Зубин испытывал то же, что и он…

Зубин, все еще блаженно улыбающийся, закусил губу, вздохнул.

— Спасибо, Саша.

— За что?

— За то, что пришел.

— Наоборот, тебе спасибо.

— Мне-то за что?

— Ты мне помог, а сам… — Их взгляды встретились. Зубин некоторое время изучал его, хмыкнул:

— Ерунда, Будем считать то, что со мной случилось, — просто несчастный случай.

— Не ерунда. Я знаю, что такое перелом стопы. Не понимаю только, зачем ты к нему полез? Я же тебя предупреждал.

Молчит.

— Андрей?

— Если честно, я тебе тогда не поверил. Решил, что… по долгу службы тебе всюду мерещатся шпионы…

На этот раз промолчал Губарев. Признание Зубина укололо. Но что поделать — сам напросился.

— Почему тебя поместили сюда? — меняя тему, спросил Губарев. — Эта палата — для нижних чинов, а ты все-таки инженер.

— Видишь ли, сопровождающий знал только этот госпиталь, сам здесь валялся с дизентерией. В приемном покое спросили: кадровый? Раз не кадровый, кладут в эти палаты, так заведено.

— Сейчас переговорю с кем следует, тебя переведут… — Губарев привстал, Зубин тут же тронул его за рукав.

— Подожди, Саша, не нужно. Во-первых, я уже притерпелся, во-вторых, с этой подвеской… — Зубин скривился, разглядывая ногу.

Сидящий на кровати напротив мужик потянулся, запахнул халат и ушел в коридор. Теперь их никто не мог слышать, самое время для откровенного разговора.

— Андрей, извини, что лезу в душу…

— Да?

— Я давно хотел спросить — почему тобой интересуется полиция?

Инженер отвернулся. Вдруг Губарев понял: он смеется. Удивился:

— Ты что?

Зубин замолчал. Повернулся, приподнялся на локтях. Глаза серьезны.

— Знаешь, я о тебе много думал.

— Что же придумал?

— Придумал, что тебе можно верить. И вот сейчас это подтвердилось. Провокатор бы так не спросил.

— Подожди, может, мне еще придется на тебя подавать рапорт.

— Как ни странно — не боюсь.

— Спасибо, но речь не обо мне. Кто-то придет на мое место — он тебя не пожалеет. Андрюша, родной ты мой — с кем ты связан? С анархистами? С эсерами? Эсдек?

— Зачем тебе это?

— Хочу понять, на кого ты работаешь.

— Не бойся, я не немецкий шпион. Если уж отвечать, скажу — стараюсь служить народу.

— В этом смысле мы все хотим служить народу, отечеству. Это не ответ. Я хотел бы услышать ответ.

Зубин закрыл глаза.

— Ответ… Раз уж мы пытаемся говорить начистоту, скажу — обернись! Обернись и посмотри, что происходит вокруг! Просто посмотри!..

То, о чем сейчас говорил Зубин, очень близко касается его. Дорого бы он дал, чтобы понять, можно ли Зубину верить…

Прощаясь, они снова вернулись к истории с татарином-японцем.

— Скажи, как записали в истории болезни, отчего перелом?

— Как и было.

— То есть?

— С самолетом рухнул.

Этим ответом Зубин дает понять, что все, что произошло, останется между ними. Может быть, когда-нибудь они друг другу и поверят. Губарев привстал.

— Андрей, пойду. Может, еще забегу, если буду в Петербурге.

— А будешь?

— Мне кажется, буду.

И все-таки Губареву сейчас нужна уверенность. Он опустил глаза, сказал беззвучно:

— Андрюша, значит, ты никому ничего не говоришь?

Зубин усмехнулся, ответил так же беззвучно:

— Конечно. Надеюсь, ты тоже никому ничего?

Губарев пожал плечами.

— Безусловно.

Кивнул — и вышел из, палаты.

Через три часа ротмистр был в Гатчине.

6

Адъютант Курново пытался, как мог, оттянуть вызов Губарева. Действовал он продуманно. Позвонив в Гатчину и узнав, что Губарев, похоже, в самовольной отлучке — придержал эту новость, а заодно и доклад шефу. Однако память у полковника была отличной, номер не прошел — Курново напомнил о вызове спец-агента сам. Так как напоминание было сделано елейным голосом, это прозвучало как выговор. Адъютант с видом отчаянного сожаления вздохнул.

— Владимир Алексеевич, вызов Губарева значительно осложнился. Он и раньше замечался в непозволительном поведении, и вот — новая эскапада. Не далее как позавчера, никого не предупредив, исчез из расположения части. Судя по всему, сейчас ротмистр объявлен в розыск.

Курново внимательно посмотрел на адъютанта. Если это ничтожество обманывает его хоть на йоту — он его просто уничтожит. Выгонит вон с волчьим билетом.

— Голубчик, Станислав Николаевич, вы понимаете, что говорите?

Курново нехорошо улыбнулся. Адъютант побледнел, он понял: отрабатывая взятку, можно лишиться гораздо большего.

— Владимир Алексеевич, клянусь богом!..

— Я вторые сутки вынужден ждать доклада о Губареве. А вы сообщаете мне такие новости.

— Владимир Алексеевич, честное слово, клянусь — вы можете проверить по телефону!

— Я и проверю. А пока подготовьте машину. Я еду в Гатчину.

Начальник ПКРБ срочно отправился в Гатчину. На аэродроме Курново поинтересовался, здесь ли ротмистр Губарев. Резидент контрразведки в Гатчине ротмистр Николин сообщил, что Губарев действительно почти двое суток был в отлучке, но самовольной в общем-то ее считать нельзя — ротмистр сопровождал в госпиталь инженера, раненного во время летных испытаний. Курново потребовал для рассмотрения подробные списки личного состава Гатчинского военного аэродрома — как военнослужащих, так и вольнонаемных. Тщательно изучив списки, полковник попробовал найти фамилию дворника Ахметшина — в реестре ее не было. Николин тут же позвонил в дежурную часть: дежурный сообщил, что с позавчерашнего дня дворник Ахметшин исчез, даже не взяв расчета. По срокам донесение Губарева и последовавшее за ним исчезновение Ахметшина совпадали. Курново понял, что агент Губарев, направляя ему донесение, находился на верном пути. Уже всерьез заинтересовавшись «делом Ахметшина», полковник попросил Николина вызвать Губарева н оставить их с ротмистром в квартире резидента одних.

Губарев, скрыв подоплеку происшедшего с Зубиным, подробно рассказал о слежке и о том, как след Ахметшина привел его к дому, в котором живут японские дипломаты. Курново довольно долго обдумывал услышанное. Он понимал: если Губарев не ошибся, ПКРБ сразу же, через месяц после создания, удастся выйти на след японской агентуры. Решив, что делом нужно заняться, причем — самым серьезным образом, полковник спросил:

— Что все-таки нужно было Ахметшину в Гатчине? Почему он устроился именно сюда, на Гатчинский аэродром?

— Для того, чтобы понять это, Владимир Алексеевич, нам не мешало бы прогуляться.

— Далеко ли?

— Недалеко, на наш аэродром.

Курново посмотрел на поручика; то, как ведет себя этот агент, ему положительно нравилось.

— Что ж, извольте. Я готов.

День был солнечный, Гатчину переполняли дачники и приезжие. Курново и Губарев, обгоняемые нарядными экипажами, минуя праздных гуляющих, вышли к аэродрому. Остановились у дальнего конца летного поля; здесь, за ангаром для дирижаблей, высились два выкрашенных в зеленую краску дощатых сарая. На каждом красовался огромный белый круг; в центре круга синели буквы: «З. С». Именно здесь, в одном из сараев Змейкового сектора, жил лже-дворник; здесь же, в угловой комнате с единственным окном, он сломал стопу Зубину. Естественно, Губарев об этом не сказал ни слова. Двери сараев были открыты, рядом, на утоптанной площадке, около десятка нижних чинов составляли щиты змейкового поезда. Сделанные из алюминиевых реек и обтянутые брезентом, щиты вырывались из рук, шатались, дергались под напором ветра. Поодаль, у прикрепленной тросами к головному змею гондолы, готовился к посадке наблюдатель в летном шлеме и больших очках. Составлением поезда руководил немолодой усатый фельдфебель в фуражке с опущенным ремнем.

Курново повернулся.

— Кажется, тут нет ничего интересного?

— Именно это интересно, Владимир Алексеевич.

— Почему?

— Дворник все две недели крутился тут, наблюдая за испытаниями змейкового поезда подполковника Ульянина[5].

— Да? — Курново снова стал следить за запуском змея. В вопросах воздухоплавания полковник был не силен, о змейковых же поездах вообще знал понаслышке. Наконец, совладав с ветром, солдаты собрали щиты, прицепили гондолу к тросам; фельдфебель дал свисток, с автомобиля «Даймлер», стоящего в центре ноля, дали ответный.

Сигнальщик поднял флажок, тут же последовал ответный взмах, буксирный трос натянулся. Змейковый поезд напоминал огромную гусеницу. Казалось, гусеница силится превратиться в бабочку, осторожно, по членикам ввинчивая в воздух хрупкое тело.

— От щитов! — заорал фельдфебель. Солдаты отбежали; скрипнули крепления, поезд мягко пошел вверх, дергая и поднимая гондолу. Конструкцию то прижимало к земле, то рывками тянуло в небо. Наконец сильный порыв ветра подхватил цепочку змеев, тросы натянулись, гондола стала уходить вверх — пока не повисла метрах в ста над лётным полем. Курново некоторое время следил за ней. Повернулся.

— Значит, Ахметшина интересовала именно эта штука?

— Эта. А вот почему — не знаю.

— Разве этот факт должен удивлять?

— Еще как.

— Любопытно, — Курново привстал на цыпочках. Вздохнул. — Мне хотелось бы услышать объяснения.

— Я готов.

— Ну что ж, тогда погуляем? И по пути обсудим…

Губарев и Курново двинулись вдоль летного поля.

— Итак, насколько я понял, вам кажется странным интерес Ахметшина к работам подполковника Ульянина?

— Владимир Алексеевич, воздушные змеи — вчерашний день воздухоплавания. Это знают даже неспециалисты. И тем не менее никакие другие объекты Ахметшина здесь не интересовали. Почему?

— Вот именно, Александр Ионович, почему? Для начала неплохо бы объяснить мне принцип змейкового поезда.

Губарев замолчал, вышагивая по газону; пожал плечами.

— Это как раз просто. Змейковый поезд состоит из двенадцати параллельно скрепленных металлических прямоугольных рам. Далее — чуть ниже головного змея на четырех металлических тросах крепится гондола. Запуск может производиться как людьми, вручную, так с помощью вспомогательных средств. Допустим, конной упряжки, автомобиля.

Запущенный в воздух, змейковый поезд обладает большой тяговой силой. Как видите, он поднимает гондолу с наблюдателем на высоту до ста восьмидесяти метров, — достаточную, чтобы во время боя передавать на командный пункт данные о дислокации неприятеля.

Курново еще раз взглянул на висящую наверху гондолу.

— Прекрасно. Стало быть, это серьезная боевая техника. Почему вас смущает интерес к ней японцев?

Некоторое время оба шли молча. Губарев делал вид, что изучает газон; наконец, Курново напомнил:

— Что же все-таки вас смущает, Александр Ионович?

— Какие могут быть змеи, когда наступает век аэропланов?!

Курново шел молча. Губарев посмотрел на него, сказал потерянно:

— Нет, Владимир Алексевич, тут что-то не то. Уверяю, японцы не так глупы.

— В чем же дело? Все-таки, что-то ведь заставило их заинтересоваться именно змеями?

— Вот я и ломаю голову — что?

Они остановились. Поезд плавал где-то совсем уже высоко; гондола казалась маленькой, у края, около крохотной головы наблюдателя, тускло вспыхивал сигнальный фонарь. Губарев кашлянул.

— Владимир Алексеевич, у меня есть некоторые соображения.

Курново рассеянно оглядывал летное поле. Сказал, не поворачиваясь:

— Слушаю, Александр Ионович.

— Во-первых, стоит запросить наших агентов на других аэродромах. Не исключено, что Ахметшин появлялся и там.

— Мысль толковая. Во-вторых?

— Во-вторых, недалеко от дома, где живут японцы, есть извозчичья стоянка. Мне в детстве приходилось возиться с лошадьми, — Губарев помялся. — Я мог бы ненадолго переквалифицироваться в извозчика.

Курново вспомнил личное дело поручика — его он изучил досконально.

— Ну да, я забыл, у вас ведь актерские способности. По-моему, вас даже к японцам внедряли? Под видом айна?

— Дело не в этом. Ясно, что Ахметшин изменил внешность. Так вот, как бы он сейчас ни выглядел, узнать его смогу только я. Ведь исходить нужно из этого, Владимир Алексеевич?

— Хорошо, — решился, наконец, Курново, — Сегодня будет оформлен приказ о вашем переводе в Петербург.

7

Хмурый конюх подвел Губарева к дальнему концу конюшни, хлопнул по крупу неподвижно стоящего в деннике вороного жеребца. Жеребец обернулся, дернул ушами. Конюх вздохнул.

— Эх, братец, Альтик ты мой, Альтик… Альт, видишь, хозяин у тебя будет новый? — Глянул в кормушку, почесал шею — овса не было. — Отец у него призы брал, на ходу наш Альтик — у-у! — Отгреб ногой в сторону грязную солому и ушел.

Губарев достал приготовленную морковку, протянул; жеребец осторожно взял лакомство губами. Захрустел, глядя в сторону; по изрядно сточенным зубам Губарев определил: жеребцу лет восемь. Для извозного промысла в самый раз, очень даже неплохо. Достал из кармана крохотное зеркальце, поправил картуз, огладил бороду. Борода небольшая, аккуратная, по настоянию Губарева была сработана одним из лучших пастижеров Петербурга — и выглядела сейчас вполне натурально, пригнанная, волосок к волоску, к естественной щетине. Накинул на жеребца недоуздок, вывел из денника и повел к закладному сараю.

С маскировкой Губарев справился неплохо: в бородатом извозчике, с утра занявшем место среди других экипажей на 2-й линии Васильевского острова, никто не узнал бы ротмистра контрразведки. Стоять здесь приходилось подолгу, клиентов, как правило, не находилось. Губарев запомнил, как в первый день вечером из дома вышел узколицый коренастый японец в морской форме с погонами капитана второго ранга. В этом звании в Петербурге мог быть только один человек — морской атташе Танака Хироси. Подождав, пока вышедший следом слуга-японец поставит в пролетку корзину с цветами, капитан второго ранга поднялся на сиденье, небрежно бросил по-русски, слегка раскатывая непривычное для японца «л»:

— Го-лубчик, будь л-л-любезен, в «Аквариум», после отвезешь на Морскую.

Губарев послушно отвез японца на Каменноостровский, 10, в лучшее варьете Петербурга, где по вечерам собиралась светская молодежь, высшие офицеры, высокопоставленные иностранцы. В те дни в «Аквариуме» каждую ночь давались большие «гала-концерты», на сцене выступал тщательно подобранный кордебалет. Из солистов изумляла зрителей «неподражаемая акробатическая пара братьев Карди», сверкали эксцентрические субретки Нора Вест и Нина Веррон, а цыганские романсы пели такие звезды, как Михаил Вавич и Варя Панина.

Как и предполагал Губарев, цветы предназначались скорее всего для одной из актрис — у «Аквариума» японец отдал корзину швейцару. Вернувшись, капитан второго ранга повторил приказание — отвезти его на Морскую, к японскому посольству.

За два дня своих дежурств Губарев среди многочисленных посетителей «японского дома» не встретил никого, кто хотя бы отдаленно напоминал сгорбленного человека с жидкой бородкой, которого он последний раз видел входящим в ночлежку у Сенного рынка. Поэтому, когда в третий вечер из подъезда вышел незнакомый ему стройный самурай в безукоризненной фрачной паре и, сев в пролетку, сказал: «Пожалуйста, «Аквариум», — Губарев, тронув вожжи, вздрогнул. Это был его старый знакомый, «дворник Ахметшин». Но если человек, работавший на Гатчинском аэродроме, выглядел лет на сорок — сорок пять, был сгорбленным, пришибленным, от него нехорошо пахло, а поза и глаза неизменно выражали подобострастие, то японцу, севшему сейчас в пролетку, было никак не больше тридцати, и даже на расстоянии Губарев ощутил запах дорогого одеколона. Однако слух у ротмистра был острым, голос выдал лже-дворника безошибочно.

Сойдя у «Аквариума», японец расплатился, оставив, как и положено, крупные чаевые, и исчез в дверях варьете.

Губарев некоторое время сидел на облучке, пытаясь унять волнение. Наконец сообразив, что сейчас лучше всего отъехать, шевельнул вожжами, чмокнул — и не спеша развернул Альта в сторону Кронверкской улицы. Под медленный стук копыт, не удержавшись, усмехнулся в бороду: «Ахметшина» он все-таки выследил. Кажется, японец его не узнал. Но в любом случае ясно, что это опытный разведчик.

Губарев обязан теперь попасть в «Аквариум», иного пути выяснить, кто такой лже-дворник, нет. Обязан — но как? Не пойдет же он в зал в поддевке и картузе. Губарев натянул вожжи; Альт дернул шеей, остановился в тени дома. Здесь, на Кронверкской, тихо, движения почти нет, прохожие появляются редко. Что же делать? Губарев отлично знал, что такое «Аквариум». Так называемый фонарь[6]. Он понимал, что среди швейцаров, официантов и поваров варьете, как минимум, десяток — тайные осведомители. Наверняка есть такие и среди артистов, но никого из сотрудников ПКРБ, внедренных сюда, он не знает. Завтра утром, конечно, он свяжется с Курново, но что делать сейчас? Может быть, зайти с черного хода и попросить швейцара вынести небольшой заказ? Сказать, для богатого клиента? Не годится, примитивно, главное же, это ничего не даст. Он должен заглянуть в зал, увидеть стол, за которым сидит лже-дворник, людей за этим столом, на худой конец — обслуживающего стол официанта. «Ахметшин» вполне может быть частым гостем «Аквариума», но это тоже можно выяснить, лишь поговорив с прислугой в зале. Может быть, просто спросить об «Ахметшине» у швейцара, дав приличные чаевые? Не годится и это — неизвестно, на кого работает швейцар; такое место, как «Аквариум», наверняка набито чужой агентурой. Нужна осторожность, иначе он все провалит.

Еще около двадцати минут Губарев перебирал возможности. Наконец что-то появилось. Да, как будто придумал; безопасней всего сыграть любопытного. Неопытного любопытного возчика, недавно приехавшего в столицу к мечтающего взглянуть на господскую жизнь. Не бог весть какой вариант, но другого сейчас нет. Но крайней мере, это не должно вызвать подозрений.

Подъехав к черному ходу, оставив Альта и переговорив с грузчиками, Губарев в конце концов добрался до осанистого, немолодого старшего официанта. Согнулся в поклоне.

— Силантий Фомич вы будете?

Официант глянул мельком, просипел:

— Деньги.

Губарев полез в карман.

— Деньги-то я дам, дам деньги-то, а вы покажте. Танцорок там, господ.

Официант усмехнулся.

— «Покажте…» Говорить выучись, — получив из рук Губарева трешку, аккуратно спрятал ее в бумажник, кивнул.

— Следуй за мной, чучело. И смотри, делай, что говорю.

Они прошли через кухню, мимо дымящихся котлов и распаренных поваров; в официантском простенке Силантий Фомич остановился.

— Паря, если тебя заметят, влетит мне, не кому другому. Официантов, которые в белом, не боксь, свои. Но ежели в черном заметишь кого, брысь сразу, чтоб духу твоего не было!

— Понял, Силантий Фомич. Где смотреть-то?

Официант подвел его к выходу в зал, толкнул за штору.

— Стой. Шторой прикройся и зырь. Другим глазом в коридор, чтобы чуть что… Понял? Все, меня нет, я тебя не видел.

— Спасибо, Силантий Фомич.

Официант скрылся в зале. Помедлив, Губарев осторожно, на сантиметр, отодвинул штору — самый краешек. Здесь, в «Аквариуме», он бывал не раз; зал, хорошо знакомый контрразведке, был изучен им вдоль и поперек. Окинув беглым взглядом ближние столы в центре — их, как правило, занимали военные, — посмотрел налево. Четыре столика в углу, у самой эстрады, откуда каждую подробность можно увидеть без бинокля, всегда оставляются для посольств. Сейчас за этими столиками, украшенными цветами, обильно уставленными бутылками, полно людей. Вгляделся: ни одной дамы, только мужчины. Ничего удивительного, так и должно быть; жен сюда водить незачем, к кордебалету же и певицам принято ходить за кулисы. Японцев можно сразу узнать, вот они, за вторым столиком; в отличие от европейцев, сидят неподвижно, лишь изредка перебрасываются короткими фразами. Вот его знакомый, Танака, сидит вполоборота к сцене; рядом еще три японца. Двоих он видит в первый раз, третий же, сидящий боком и сейчас некстати прикрытый ведерком с шампанским, очень напоминает «Ахметшина». Значит, внимание на него. На пустую эстраду вышел конферансье. В зале вяло захлопали. Оглядев по-свойски столики, кому-то подмигнув, кому-то сделав знак бровями, конферансье поднял руки:

— Господа! Прошу тишины! Как вы уже догадываетесь, сейчас перед вами выступит всеобщая любимица, шансонная субретка, мадемуазель Ставрова! Аплодисменты!

Зал ответил овацией, раздались крики:

— Полина, виват! Браво! «В холодном Париже»!

На эстраду вышла молодая женщина в длинном платье с буфами на плечах и разрезом, открывающем стройные ноги. На аплодисменты она ответила улыбкой и воздушными поцелуями, посылаемыми сразу двумя руками. Разобрать черты лица было трудно. Из-за шторы Губареву показалось: в ней нет ничего особенного. Сильно подведенные синие глаза, вздернутый нос, стандартные губы бантиком. Конферансье, дурачась, изогнулся, что-то спросил, девушка ответила — и он, прикрыв рот ладонью, сказал раскатистым шепотом:

— Господа, по секрету: «В холодном Париже»!

Рассыпалась трель аккомпанемента, снова захлопали, закричали. Песня была известной, ее слова гуляли по Петербургу, сообщая о «холодном Париже, который скучает по жаркой Москве». Аккомпанировало лишь фортепиано; Губарев отметил, что в голосе певицы чувствуется настроение, да и вообще мадемуазель Ставрова поет неплохо, если не считать специально наигранного жеманства.

Он следил за японцами и сейчас был почти уверен: тот, кого загораживает шампанское, — «Ахметшин». Песня закончилась, аплодисментов, криков и свистов не жалели. Впрочем, японцы, как он и предполагал, не шевельнулись — самурайская сдержанность. Стоп. Вот это уже интересно. Пока Ставрова раскланивалась, Танака жестом подозвал официанта, невысокого, тучного, с прилизанным пробором и нитевидными усиками; тот поймал чуть заметный знак в сторону эстрады, взял из рук атташе конверт — и исчез за кулисами. Похоже, конверт предназначен для Полины. Пусть даже нет, но случай стоит запомнить.

Три раза выйдя на вызовы, Ставрова исчезла; сразу же грянула развеселая мелодия, в зал полетели конфетти, выбежал кордебалет. Губарев закрыл щель: здесь, за шторой, ему больше делать нечего, теперь главное — переговорить с тучным официантом. Он выглянул в простенок: толстяк, помахивая салфеткой, стоит в ожидании вызова. Нужно подойти к нему, не привлекая внимания официантов и метрдотеля. Когда Губарев кашлянул, официант повернулся; лоснящееся жиром лицо ничего не выразило. Фраза нашлась легко:

— Слушай, друг, заработать не хочешь?

Толстяк вздохнул.

— Деревня. Друг я ему. Кому друг, а кому Никанор Евсеич, — он махнул салфеткой по коленям. — Какие с тебя, вахлак, заработки? А?

— Простите, Никанор Евсеич, я хотел спросить — можа, клиентов мне подкинете?

Толстяк некоторое время соображал.

— Клиентов?

— Да. Я б с кажного, уж не обидел бы, а? Никанор Евсеич? С кажного, уж не обидел бы.

— Новенький, что ли?

— Да нет, Никанор Евсеич, месяц уж как в Питере. Мне б вона этих, англичанок, во-она фасонистые сидят.

— Во-она… Дурень, это не мой стол.

— А ваш какой?

— Соседний. Японцы, видишь?

Губарев изобразил высшую степень досады.

— Ой нет, боюся я их… Жалобень какая. Да и потом с японцев, что с них взять?

Лицо толстяка дернулось, он сплюнул.

— Болван неотесанный. Знаешь, кто это?

— Кто-о? — он округлил глаза. Толстяк, передразнивая, скривился.

— Тьфу, говорить не хочется. Этот, видишь, лицом к нам? Сам господин Танака, морской атташе. Понял? Небось, слова такого не слышал — «атташе»?

— О-о-о, — Губарев закачал годовой. — Простите, Никанор Евсеич. Етих не надо. Рядом, наверныть, тоже важные?

— Наверныть… О, господи! Понимал бы хоть что в важных господах. Рядом, видишь?

— Это который спиной? У ведерка?

— У ведерка… Этот господин Юдзура, представитель японской фирмы, — толстяк стал осторожно промокать салфеткой вспотевший лоб. Губарев попытался сообразить: Юдзура — представитель фирмы. Какой? Название выяснять сейчас не стоит — толстяк может насторожиться. Да и вообще, кто его знает, что это за толстяк. Возможно, фамилия «господина Юдзуры» отыщется в справочной книге. Нащупал в кармане рублевку.

— Спасибо, Никанор Евсеич, все ж японцев сегодня не нужно, боюсь я их. А насчет клиентов я уж буду знать, подойду? Не побрезгуйте рублишком, а с заработка еще отблагодарю.

— Ну ты и экземпляр, — толстяк взял рубль, небрежно сунул в карман. Губарев пригнулся.

— Нумер мой сто сорок четыре, третья извозная конюшня Оводкова[7].

— Хорошо, хорошо, тогда подойдешь, — увидев движение за столиком, официант цыкнул. — Адзынь, вызывают!

Не замечая больше Губарева, устремился в зал. Губарев осторожно двинулся назад, к черному ходу. Выбравшись мимо мешков, ящиков и бочек на улицу, огляделся. Никого — только Альт покорно стоит на том же месте. Забравшись на облучок, развернул жеребца, выехал на Кронверкскую, подумал: может быть, подождать разъезда гостей? «Ахметшина», положим, брать не стоит, не нужно быть назойливым. Но в «Аквариуме» есть еще Ставрова. Вспомнил о конверте и жесте Танаки — и направил Альта к парадным дверям варьете.

Здесь он простоял долго, до половины третьего ночи, пока не послышались крики, ругань извозчиков, хрип лошадей. «Эй, голубчик, нам в Петергоф?», «А ну, осади, куда прешь!», «В Петергоф далеко, барин, дорого будет», «Болван, я ж тебе не говорю, сколько будет… Прошу, господа, садитесь!», «Куда с мостовой лезешь?», «Господа, зачем извозчик, едем в моем!», «Любезный, пятерку хочешь заработать? Стой здесь, подойду с дамами», «Все понял-с».

Гости разъезжались: на тротуаре и мостовых было тесно от извозчичьих пролеток, возчики наезжали друг на друга, наиболее ухватистые вытесняли конкурентов. Все знали, если удача, за одну ночь здесь можно заработать больше, чем в городе за неделю.

Губарев остановил Альта чуть не доезжая выхода, в хвосте вереницы пролеток. По его расчетам, Ставрова должна уехать вместе с Танакой. Или, если атташе маскирует эту связь, на смежном с японцем экипаже. Но нет, японцы вышли одни и разъехались по парам: сначала двое незнакомых Губареву, чуть погодя — Танака и Юдзура-Ахметшин. Он хорошо запомнил приметы этой пролетки: караковая лошадь, немолодой извозчик с простецким лицом, по номеру — вторая извозная конюшня фирмы «Виктория», с Выборгской стороны.

Он продолжал ждать, пропуская подъезжающие пустые экипажи. Сейчас ему нужна Ставрова — знак Танаки официанту в сторону эстрады ведь что-то означает? Завтра в ПКРБ он проверит досье на певицу, но сейчас глупо упускать момент.

Как назло, Ставрова долго не выходила. Погасли фонари и огни у дверей, у выхода из варьете стояла только его пролетка, когда наконец в четыре утра он услышал стук хлопнувшей двери и увидел «шансонную субретку». Быстрыми шагами она шла к нему, опустив голову и кутаясь в наброшенную на плечи шаль. Губарев чуть подал Альта — и тут же услышал сзади цокот копыт. Частный экипаж с кучером, одетым в форму, запряженный породистой лошадью, объехал его пролетку и остановился. Из крытой двуколки вышел невысокий солидный господин во фраке и котелке, чуть отвисшими щеками и находящим на узкие губы носом. Господин двинулся к Ставровой, делая знаки, но вместо того чтобы подойти к нему, Полина ускорила шаг и почти подбежала к губаревской пролетке. Он вдруг увидел ее глаза: серые, с большими вздрагивающими ресницами. Не лицо, а только глаза.

— Извозчик, пожалуйста, быстро на Ростанную!

Тут же услышал шипение:

— На тебе, любезнейший, на, и в сторону, в сторону… — Господин толкает в бок с другой стороны, пытается сунуть в руку рубль, шипит: — Голубчик, отъезжай, ну? Да держи… Дурень, что, тебе мало? На трешку… Держи же…

Оттолкнул его руку; Ставрова продолжает умоляюще шептать:

— Извозчик; пожалуйста, на Ростанную… Ну, пожалуйста… Я заплачу, не волнуйтесь…

Снова увидел ее глаза, растерянные, со вздрагивающими ресницами. Ого, господин схватил за рукав, пытается стащить. Он уперся ногой. Этот человек наверняка устроит скандал, но Ставрову надо взять в любом случае. Поймал умоляющий взгляд, кивнул:

— Садитесь… Быстро!

Как она села, он уже не слышал, почувствовал только легкий крен, и тут же, резко оттолкнув господина, послал лошадь в карьер. Господин, охнув, упал. Альт вылетел на середину мостовой. Разворачиваясь к Дворянской, в лабиринт переулков, пришлось взять вожжи на себя и оглянуться. Господин пока не встал, кучер только поднимает хозяина. Рысак у него зверь, на ходу они достанут Альта в два счета. Значит, чем скорее они затаятся где-нибудь, тем лучше. Надо прятаться, пока нет погони.

Низкая арка, проходной двор; ладно, была не была.

Губарев дернул вожжу, Альт свернул, легко цокая копытами, пошел по брусчатке двора. Хорошо бы найти высокую дверь. Теперь они еле ползут. Решившись, Губарев резко натянул вожжи. Альт встал. Тихо. Он спрыгнул, подошел к двери ближнего подъезда, открыл одну из створок — парадное достаточно объемистое, места должно хватить. Присел, уперся пальцем в паз, вытянул запор второй створки. Распахнул дверной проем, вернулся, взял Альта под уздцы. Ставрова смотрит, ничего не понимая. Цокот копыт — ровный, легкий, пока он где-то далеко, за домами. Да, глаза у нее испуганные. Улыбнулся.

— Держись, барынька!

— Сама не понимаю, чего боюсь. Мы же не убийцы?

— Не убийцы, — он похлопал Альта по шее, примерился. Осторожно ввел лошадь в парадное. Только бы поместились задние колеса. Копыта гулко стучат, разъезжаясь по кафелю. Он подвел жеребца к лестнице на второй этаж, оглянулся — дверь не закрыть, торчат обода. Огладил теплую шею, чмокнул, потянул за уздечку:

— Альтушка, давай на лестницу, а? Подними ногу?

Жеребец напрягся, неловко, одну за одной, поднял ноги, захватив четыре ступени.

— Еще, Альт? Ну?

Дернувшись, Альт поднялся еще выше, опять захватив четыре ступени. Кажется, хватит. Вернулся к двери, легко закрыл створки. Ставрова улыбается. Сейчас эта кутающаяся в шаль женщина кажется простой, она совсем не похожа на мадемуазель Ставрову, которую он недавно видел на сцене. Смотрит, будто прислушиваясь к кафельной тишине парадного:

— Вы знаете, что вы меня спасли?

— Тсс, — он давно уже слышит два голоса и звук шагов. Они, больше некому. Шаги во дворе звучат близко, почти вплотную к двери. Вот чье-то дыхание. Шаги остановились, голос сказал негромко:

— Здесь их нет.

Губарев оглаживал Альта — только бы не заржал. Это кучер, у господина голос другой. Вот и сам хозяин:

— Так что они, проехали?

— Должно проехали.

Снова стук копыт. Кажется, пронесло. Подождав, пока легкое цоканье угаснет, исчезнет, славленное домами, Губарев обернулся — певица беззвучно смеется. Просто зашлась от смеха.

— Вы что?

— Ум-мора… Ой, п-подождите… Дайте отсмеюсь… Вы даже не представляете, что вы для меня сделали. Как вас зовут?

— Сашей кличут. Извините, я по-простому, а вас как?

— Полиной, — оглянулась. — Вдруг жильцы проснутся?

— Не проснутся.

— На Ростанную отвезете?

— Взялся, отвезу. Только посидеть придется малость, пусть те отъедут… Кто он вам, муж? Иль кто другой?

Поправила шаль, ресницы опустились.

— Никто. Мерзавец. И вот что, Саша, я вам очень благодарна, но давайте теперь помолчим. Хорошо?

— Хорошо.

Выждав минут десять, вывел Альта на улицу — и быстро доехал до Ростанной. Жеребца остановил у самого подъезда, обернулся. Певица внимательно смотрит на него; сейчас без грима, у Ставровой никакого шансонного лоска. Совсем простое лицо, в этом лице как будто ничего особенного, но только теперь он понимает, как она хороша. Протянула кошелек, он отодвинулся.

— Берите. Все, что там, ваше. Вы заслужили.

Странно, однако в ее глазах сейчас неловкость. Хорошо хоть неловкость, и на том спасибо. Серая, бездонная неловкость… Так и втюриться можно, ротмистр, и зря; сто процентов, что эта милая девица — любовница Танаки. Впрочем, он просто обязан взять кошелек, чтобы не нарушать образ. Обязан. Нет, к черту, он его не возьмет.

— Одно условие, барынька. Не говорите никому. Ни про меня, ни про номер, ни про лошадь. Городовые расчухают — беда. Не скажете?

— Не скажу.

— А кошелек свой спрячьте. Он вам еще пригодится, — чмокнул Альту. — Бывайте, покедова. Свечку поставьте.

Через полчаса, вернувшись в конюшню, распряг жеребца, постучал в оконце. Заспанный конюх, сунув в карман положенные чаевые, зверски зевнул и повел Альта в денник.

8

Около девяти вечера Зубин сидел на уединенной скамейке в дальнем углу госпитального сада и ждал представителя Петербургского совета РСДРП Павла Белкова. Дежурная сестра впервые разрешила ему выйти из палаты; с трудом доковыляв до одинокой скамейки, инженер примостился с края, приладив костыли и поглядывая на вход в сад. Увидев идущего по дорожке полного сутулого Белкова, положил ногу на приставленный к лавке костыль, огляделся. Павлу Белкову было далеко за сорок, он давно перешел на профессиональную партийную работу и вряд ли притащил бы за собой шпика, но все-таки Зубин был настороже. Подошедший сел, поздоровался молча, движением изъеденной типографской краской щеки. Им не нужно было ничего объяснять друг другу, оба отлично знали, что означает не только каждое слово, но и каждый жест.

— Как дела, Паша? — Зубин имел в виду хвост.

— Чисто.

— А в остальном?

Белков вздохнул.

— Солодовникова могут взять со дня на день, он обложен со всех сторон.

— Плохо.

— Его нужно срочно вывезти за границу.

Зубин отлично понял, что подразумевает Белков под словом «нужно». Охранное отделение гонялось за Алексеем Солодовниковым не зря — он был опытным партийным журналистом. Но если бы Солодовникова удалось вывезти из России, он продолжал бы сотрудничать с органом Петербургского совета «Звездой» — большевистской легальной газетой — из-за границы. Зубин и Белков занимались в Петербургском совете РСДРП вопросами печати; Зубин был членом фракции большевиков с 1904 года, в 1905-м входил в состав редакции газеты «Новая жизнь», тогда же со 2-го на 3 декабря был арестован за участие в издании «Финансового манифеста». Бежал, помогал выпускать нелегальную газету Петербургской военной организации РСДРП «Казарму». Сейчас, в 1911-м, когда обстановка заставляла работать только в подполье и за границей, этот опыт оказался кстати, Зубин не чувствовал себя новичком, Белков же к этому времени стал специалистом конспирации.

Зубин надавил двумя пальцами на глаза, будто они болели, встряхнул головой.

— Неужели Солодовникова не с кем отправить?

В летнем воздухе где-то за пределами госпиталя отчетливо слышался звук патефона. Играли танго. Некоторое время Белков молчал, прислушиваясь к слабым звукам мелодии. Раздраженно вздохнул.

— С кем? Вот ты сам скажи, с кем?

— Допустим, с Кокоревым?

— Кокорев сам под наблюдением.

— С Шехтелем?

— Ты имеешь в виду студента? Это мальчишка, ему нет двадцати, отцу же его доверия нет. Учти, полковника Мясоедова из Вержблова выгнали[8], но охранка там свирепствует по-прежнему. Для того, чтобы вывезти Алексея, нужны документы. Чистые, не вызывающие подозрений. В идеале — еще и опытный сопровождающий. Где все это взять?

— Да, действительно… — Зубин забарабанил пальцами по скамейке, — Понимаешь, Паша, есть один человек, будто созданный для этого. Я давно уже к нему присматриваюсь. Этот человек мог бы вывезти Алексея, при доле везения, конечно.

— Что ж ты молчал?

— Главное, этот человек наверняка сможет достать документы.

— Где он работает?

— Никогда не поверишь. В контрразведке.

Хмыкнув, Белков поднял камешек. Повертел, будто изучая, подбросил.

— Шутка?

— Какая шутка, говорю самым серьезным образом. Профессиональный контрразведчик, из ПКРБ. Что, Паша, заманчиво?

Белков осторожно бросил камень в кусты.

— Заманчиво, но ведь это — лезть черту в пасть, ПКРБ… Серьезная организация. А что за человек?

— Из армейских, воевал с японцами. ПКРБ — не охранка.

— Все равно это прихвостни режима.

— Паша, я этого человека… как бы тебе объяснить — чувствую. Потом — он прекрасно знаком с системой сыска и слежки, тренирован, профессиональный конспиратор.

— Конспиратор, вскормленный монархией.

— Конечно. Но я много говорил с ним. По-моему, этот человек сам — гонимый. Он потерян, не нашел себя. Его должны, если я не ошибаюсь, вот-вот уволить из контрразведки.

Оба замолчали. Сквозь притихшую листву в светлых сумерках слабо желтели окна госпиталя. С площадки в центре сада, от скамейки, где курили больные, слышался смех.

— Андрей, я хотел бы быть таким же оптимистом. Согласен, такой человек может быть нам полезен. Но ведь мы должны ему верить.

— По-твоему, пусть Солодовникова берут? — Так как Белков молчал, Зубин добавил: — Хорошо, я знаю твою осторожность. Если хочешь, давай его проверим.

— На чем?

— Ну, способов тысяча. Завтра зайдет Таисия Афанасьевна, посоветуемся с ней. Ты ведь знаешь, какой у нее глаз. С Таисией Афанасьевной могла бы пройти подставная квартира.

9

Войдя в кабинет Курново, Губарев остановился у двери. Полковник хмыкнул, осторожно положил сигару на край пепельницы.

— Доброе утро, Александр Ионович. Что-нибудь случилось?

Лицо Курново ничего хорошего не предвещало, он не любил, когда к нему врывались без доклада. Пусть, подумал Губарев, сейчас задача одна — предупредить последствия ночных событий.

— Доброе утро, Владимир Алексеевич. Кое-что действительно случилось. Мне требуется ваше содействие.

Полковник некоторое время изучал его. Решив изменить тон, кивнул:

— Прошу, Александр Ионович, садитесь, — подождал, пока Губарев сядет. — В чем содействие?

— Не буду опережать события, но мне кажется, я напал на след. Он привел к варьете «Аквариум». В дальнейшем, при попытке изучить заинтересовавший меня объект, произошло осложнение. Во время посадки седока я был вынужден столкнуть на землю неизвестного.

— Только и всего?

— Мне кажется, неизвестный — человек достаточно важный. Он может поднять шум. Чтобы не рисковать, я решил сразу доложить. Для сведения: ему лет пятьдесят, чуть ниже среднего роста, русский, имеет собственный экипаж, личного кучера и дорогую лошадь. Все.

— Что значит «дорогую лошадь»?

— Чистокровного рысака.

— Он что, этот неизвестный, сидел в «Аквариуме»?

— Нет, подъехал в четыре утра.

— Кого-то пытался взять?

— Одну из артисток, мадемуазель Ставрову. Именно ее я хотел подвезти.

— Это и есть ваш объект, Ставрова?

— Нет, но подозреваю, что она как-то связана с объектом.

Ротмистру показалось, что во взгляде Курново наконец появилась осмысленность. Некоторое время шеф ПКРБ сидел, прикидывая. Вздохнул, нажал кнопку, сказал появившемуся адъютанту.

— Станислав Николаевич, будьте добры, соедините с Гороховой.

— С кем именно, Владимир Алексеевич?

— Давайте с Левисоном[9].

— Слушаюсь, — адъютант исчез, через минуту звякнул телефон, полковник взял трубку.

— Вернер Вернерович? Добрый день, это Курново. У меня просьба — вы не могли бы выяснить об одном извозчике? Да, именно извозчике? Конкретно — не было ли каких-то сигналов? Минутку, — посмотрел на Губарева, тот показал номер. — Фамилия не обязательна, номер сто сорок четыре, третья извозная конюшня Оводкова. Выглядит: около тридцати лет, выше среднего роста, глаза карие, волосы и борода русые. Пожалуйста, будьте любезны. Хорошо, жду у телефона. — Положил трубку, вздохнул. — Александр Ионович, может быть, расскажете подробней?

Губарев коротко рассказал, как ему удалось выследить «господина Юдзуру», а также — о предполагаемой связи морского атташе Танаки со Ставровой. Выслушав. Курново нажал кнопку, сказал адъютанту:

— Станислав Николаевич, кто занимается у нас японским посольством? Ефимов?

— Совершенно верно, ротмистр Ефимов.

— «Аквариумом»?

— Полуэктов.

— Ко мне обоих.

— Слушаюсь, Владимир Алексеевич.

— Запишите: по японскому посольству Танака и некто господин Юдзура, имеющий отношение к торгпредству. По «Аквариуму» меня интересует мадемуазель Ставрова. Пусть захватят также списки агентуры.

Адъютант кивнул, почти тут же звякнул телефон, полковник снял трубку.

— Слушает Курново. Так, — посмотрел на Губарева, сокрушенно покачал головой. — Ай-яй-яй. Неужели? Ясно. Так. Минуточку подождите, подполковник, я запишу. Десницкий… Действительный статский советник. Товарищ председателя земельного банка. Хорошо. Нет, нейтрализовывать сыск не нужно. Это не наш человек, но у нас есть подозрения. Хорошо.

Закончив, уставился на Губарева.

— Поздравляю, ротмистр. Вы что, действительно хотели убить этого Десницкого? Что вы молчите? Вас ищут по всему Петербургу. У конюшни поставлена засада. Ваша извозчичья фамилия ведь Яковлев?

— Яковлев.

— Так вот, эта фамилия, а также ваш словесный портрет переданы во все сыскные отделения. Понимаете?

— Я хотел бы знать фамилию этого господина. Десницкий?

Полковник мельком глянул на исписанный листок.

— Десницкий. Федор Федорович Десницкий, дэ-эс-эс[10], товарищ председателя[11] земельного банка. В шесть утра он явился в полицию и подал заявление о покушении на убийство.

— Вы думаете, он говорит правду?

— Надеюсь, врет, потому что об участии в деле Ставровой не упомянул ни словом. Но нам от этого не легче.

— Как он заявил?

— Заявил, что возчик номер сто сорок четыре совершил на него неспровоцированное нападение и нанес тяжелые увечья.

— Сволочь.

Около минуты Курново, постукивая пальцем по столу, смотрел в окно.

— Любопытное замечание. Тем не менее боюсь, на вашей извозчичьей карьере придется поставить крест…

Странно, Губарев сейчас думал только об одном — чиста ли Ставрова? А если нет, с кем связана: с ПКРБ? С японцами?

— Владимир Алексеевич, я могу сменить грим, взять другой номер.

— Я забыл, вы ведь упорный человек. И все-таки, дорогой Александр Ионович, лучше не рисковать. Придется внедрять вас в «Аквариум».

Раздался стук в дверь, полковник бросил:

— Войдите!

Вошедшие в кабинет чиновники, ротмистр Ефимов и штабс-ротмистр Полуэктов, агентурой и осведомителями занимались еще в жандармском корпусе, откуда были откомандированы в ПКРБ. Ефимов был тщедушен, с жалким зачесом на гладкой лысине и провисшем на шее мешочком; Полуэктов, хоть и был высок, из-за тучности напоминал щурящегося хомячка. Полковник кивнул.

— Садитесь, господа, прошу. Кто начнет? Давайте вы, Константин Ильич. Выяснили, кто господин Юдзура?

— Выяснил.

— Так давайте.

— Владимир Алексеевич, человек, о котором идет речь — господин Киёмура Юдзуру, представитель фирмы «Ицуми». Фирма занимается транспортными механизмами, измерительными приборами, судостроением.

— Давно этот Киёмура в Петербурге?

— Больше тринадцати месяцев. С мая прошлого года.

— Где живет?

— Его квартира на Второй линии Васильевского острова. Кроме того, на Садовой у него собственное бюро с секретаршей.

— Я вижу, у вас фото?

— Да, — ротмистр протянул Курново фотографию. Вглядевшись, полковник передал отпечаток Губареву. Без всякого сомнения — на фото изображен Ахметшин-Юдзуру. Курново снова взял карточку.

— Это он, Александр Ионович?

— Без всякого сомнения — он.

Полковник язвительно посмотрел на Ефимова.

— Слушаю вас, Константин Ильич. Что у нас на Танаку и Киёмуру?

Ротмистр, чувствуя разнос, насторожился.

— К сожалению, материал на Танаку скуден. Вы же знаете, Владимир Алексеевич…

— Что «знаете»?

Под «знаете» Ефимов подразумевал обширные связи Танаки при дворе. Но вместо этого сказал:

— Танака под моим контролем еще с МВД.

— Не разводите воду. Коротко.

— Возможно, он и занимается шпионажем, но ничего предосудительного…

— Факты, Константин Ильич, факты.

Видно было, что Курново теряет терпение. Ефимов опустил глаза и, стараясь отвести грозу, сказал почти беззвучно:

— Владимир Алексеевич, ведь вы все знаете. Донесения по поводу Танаки я подшиваю в дело регулярно. Досье огромно, но реальных компрометирующих материалов пока нет.

— Совсем нет?

— Реальных — увы.

Те, кто знал Курново, поняли бы, что он сейчас взбешен.

— А Киёмура?

— Его деловые контакты вне подозрений.

Курново притворно вздохнул.

— Ротмистр, я ведь прошу факты. У вас же одни слова. Когда Киёмура был в отъезде последний раз?

Так как ротмистр медлил, он рявкнул:

— Когда?

— Сейчас, — Ефимов открыл папку. — Вот, шесть дней назад.

— Что — шесть дней назад?

— Шесть дней тому назад Киёмура вернулся из Москвы.

— Из Москвы? Вы уверены?

— Да, уверен. Он был там около двух недель.

Все вынуждены были замолчать. Курново сделал вид, что разглядывает что-то в окне. Наконец спросил:

— Каким образом это установлено?

— Он отметился в консульстве.

— И все? Да не молчите вы, черт вас возьми! Я спрашиваю — в консульстве, и все?

— Да, все, Владимир Алексеевич.

Полковник взглянул на Губарева, усмехнулся:

— Ну и ну. Ротмистр, вообще какие у вас источники на Киёмуру?

Ефимов замялся, и Курново стукнул по столу.

— Да не бойтесь вы, черт вас возьми! При нем можно говорить! Источники?

— Простите, Владимир Алексеевич. Во-первых, о Киёмуре нам сообщает его секретарша. Из конторы. Во-вторых, швейцар в жилом доме, занятом японцами.

— Дневной швейцар?

— Да, дневной.

— Хорошо, дальше.

— Прислуга, убирающая в квартире.

— Все?

Ефимов покосился на Полуэктова. Курново повторил:

— Я спрашиваю — все?

— Идут данные от Михаила Игнатьевича.

— Вы хотите сказать — из «Аквариума»? Он часто там бывает? Штабс-ротмистр?

Полуэктов от волнения побагровел.

— Довольно часто. Вот материал.

— Что скажете вы, ротмистр? Как часто этот Киёмура бывает в «Аквариуме»?

Ефимов поцарапал папку, будто в ней было спасение.

— Когда в Петербурге, почти ежедневно.

— С кем?

— Как правило, с сотрудниками посольства.

— Ротмистр, вы знаете, что такое служебное несоответствие? — Курново холодно улыбнулся.

— Ваше высокоблагородие…

— Как часто он отлучался из Петербурга? Отвечайте!

— Владимир Алексеевич, у него совершенно официальные деловые контакты. Он уезжал в Москву, Нижний, Самару.

— В Москву, Нижний, Самару? Вы это проверили? Нет? Послушайте, кто вам дал право так работать! Молчать!.. Идите, вы свободны.

— Владимир Алексеевич…

— Я сказал — идите.

Ротмистр, взяв папку и двигаясь боком, вышел из кабинета. Полуэктов побагровел еще больше. Курново, не глядя на него, достал из верхнего кармана батистовый платок. Вздохнул, приложил платок к носу, понюхал и спрятал в карман.

— Михаил Игнатьевич, давайте посмотрим, что в «Аквариуме».

— С удовольствием, — Полуэктов раскрыл папку, сверху лежали личные дела. Штабс-ротмистр сейчас явно не спешил, стараясь выиграть время. — Как будем, выборочно или по списку?

— Все равно. Главное, чтоб были фото. Есть?

— А как же. Фото у меня на каждого. С кого начнем? С прислуги?

— Давайте с прислуги. И показывайте фото Александру Ионовичу.

— Слушаюсь.

Продолжая выигрывать время, Полуэктов отобрал несколько дел, протянул Губареву.

— Смотрите, Александр Ионович, среди официантов — Киреев, Развалов, Лонщаков. Это, так сказать, давняя агентура.

Губарев бегло просмотрел фото: со второго досье на него глянуло круглое лицо с нитевидными усиками. «Развалов Никанор Евсеевич, 1880 г, р. Православный. Женат. Член «С. р. н.»[12] Рекоменд. к агентурной работе — жанд. крп. МВД». Полуэктов пояснил:

— Это агенты среднего звена. Кроме того, метрдотель и шеф-повар. Александр Ионович, надеюсь, вы понимаете, имеются в виду только наши агенты. Люди охранного отделения делятся с нами, если попросим. Но их больше интересует уголовный элемент и контрабанда. С артистами так: их у нас шестеро. Иллюзионист Зауэр, певица Тарновская, четыре девицы из кордебалета: Негина, Ринк, Оссовская, Зарембская.

— У японцев есть отношения с артистками?

— В частности?

— Меня интересует Танака или Киёмура.

— По нашей инициативе в связь с японцами девицы не вступали.

Губарев вернул фото штабс-ротмистру.

— Спасибо. Вам ничего не говорит фамилия «Ставрова»?

— Шансонная субретка, сезонный ангажемент, как же. Очень хорошо знаю. Нет, на нас Ставрова не работает.

— На охранное отделение?

— Вряд ли, она им не нужна.

— А иностранцы?

— Если вы имеете в виду Танаку, скажу — есть сведения, что Танака делает Ставровой презенты в солидной сумме. Но считать, что Ставрова сотрудничает с японцами, пока нет ни оснований, ни материала. Как вам это объяснить… Вопрос несколько деликатный. Это театральный мир, у них свои законы: деньгами, которые ей дает Танака, Ставрова делится с труппой. На их языке это называется парное. Что же касается связи… Она может с ним, простите, спать, но насчет сбора шпионских данных — вряд ли.

Полуэктов ухмыльнулся. Губарев посмотрел на Курново: у меня, мол, все. Полковник кивнул.

— Спасибо, Михаил Игнатьевич. Я вас сегодня еще вызову.

Полуэктов вышел. Курново повернулся, каким-то особенно тягучим шагом подошел к столу, привстал на носках.

— Киёмура — лицо достаточно известное в Петербурге, — потеряться теперь он не может. Думаю, это опытный разведчик, если нам ничего не может сообщить даже его секретарша.

Губарев хмыкнул.

— Слишком опытный.

— Что вы имеете в виду?

— Боюсь, секретарша перекуплена.

Курново взял с края пепельницы недокуренную сигару, прикурил, сделал затяжку. Положил сигару на прежнее место.

— Проверим, вполне может быть. Но это только подтверждает нашу общую мысль — он опытен. Внедрять вас в «Аквариум» обычным, банальным способом глупо, с каждым из нашей агентуры могло случиться то же, в чем вы подозреваете секретаршу Киёмуры. В «Аквариуме» полно богатых бездельников, всевозможных незаконных греческих принцев, побочных детей бухарского эмира, наследников румынских миллионеров и так далее. Они сидят в варьете, пьют, путаются с артистками, непрерывно играют в бильярд и в карты. Я предлагаю вам стать одним из них, но этого мало. Нашей агентуре, а также людям охранки мы поручим следить за вами, как за предполагаемым германским шпионом. Именно германским, потому что в данном случае немцы нас не интересуют. Пусть себе проверяют свои списки, нам важно, чтобы эту новость узнали японцы. Бюджет ПКРБ ограничен, для того, чтобы по вечерам вы сидели в варьете, средств хватит, но в карты и бильярд — извольте выигрывать. Думаю, вам подойдет амплуа сына владельца крупного имения, лучше всего с какой-нибудь германской фамилией. Квартиру снимете на Петроградской стороне, ознакомьтесь с вариантами — прямо сейчас, в хозчасти. Там же получите деньги и документы. «Аптекаря» предупрежу, дам ему все необходимые указания. Встречи со мной строго на конспиративной основе, запомните адрес: Кронверкская, пять, квартира три, условная фраза — вызов в банк. Самовольно явки в мой кабинет типа нынешней — запрещаю. Запомнили?

— Запомнил, Владимир. Алексеевич.

— Тогда приступайте. С богом.

После ухода Губарева Курново попросил секретаря собрать ему весь возможный материал на Десницкого. В тот же вечер полковник позвонил графине Вендорф и скучным голосом сообщил, что с определением барона в ПКРБ придется подождать.

10

Прежде чем зайти в хозчасть к «Аптекарю», Губарев решил навестить Зубина.

В палате, как и в прошлый раз, невыносимо воняло мочой, щами и портянками, и, когда Губарев оказался в дверях, его встретили такие же жадно-тоскливые взгляды. Но была и перемена — Зубин теперь сидел на кровати, положив на колени костыли. Губарева, ставшего безусым блондином, инженер не узнал, скользнул равнодушным взглядом и отвернулся. Пришлось позвать:

— Господин Зубин, к вам можно?

Зубин вгляделся, но только уловив знакомое движение глаз, ожил, замахал рукой, торопливо опустил костыли, крикнул:

— Стой там, Саша, не заходи! Я уже передвигаюсь!

Улыбаясь, заковылял по проходу. Подойдя, вытолкнул Губарева в дверь:

— Ну и ну. Да ты… Я бы тебя не узнал!

— Тсс! — Губарев оглянулся. — Без эмоций. Патентованная краска для волос — «Холлендер», как тебе?

— Потрясающе. А усы?

— Сбрил. Что, нельзя?

— Ради бога… Слушай, а я думал, ты уже не придешь… Да что мы здесь топчемся, пошли в сад!

В саду Зубин провел Губарева в уединенный уголок. Оглядевшись, остановился около присыпанной листьями скамейки, долго пристраивал костыль. Уселся, положил на костыль ногу в гипсе, подождал, пока сядет Губарев. Сказал, прищурив глаз и склонив голову:

— Красавица.

Ротмистр не сразу понял, что он имеет в виду ногу. Зубин добавил:

— Пальцы торчат, могу даже шевелить. Шемаханская царица.

Да, ему с инженером трудно — и в то же время легко и просто. Зубин с видимым удовольствием задвигал большим пальцем.

— Знаешь, Саш, сначала был уверен — останусь калекой. В худшем случае ампутируют, в лучшем — всю жизнь на костылях.

— А теперь?

Зубин подмигнул неизвестно кому, присвистнул.

— Теперь… Теперь, господа, шалите, не отдам ногу! Отнюдь! И жизнь не отдам! Уж очень хороша жизнь, а, Губарев? Просто думать о жизни — и то хорошо! А все остальное? — откинувшись, Зубин долго сидел с закрытыми глазами. — Чертов татарин… Кстати, как он? Ты его нашел?

— Нашел.

— Интересно. Кто же он в самом деле?

— Японский шпион.

— Ты говоришь так, будто тебя что-то смущает.

— Меня действительно что-то смущает.

Собственно, что он сейчас хочет сказать Зубину? Да все. Он хотел понять, что нужно было в Гатчине Киёмуре, и инженер действительно мог бы здесь помочь. Но дело не только в этом, а прежде всего — в их отношениях.

— Саша, так что тебя смущает?

Его смущает очень простая вещь:

имеет ли он право обращаться к Зубину за помощью.

— Многое… Мы не мальчики, и мне важно знать, кто ты? Эсдэк[13]?

— Сразу видно, контрразведка. Нужна точность?

— Лично мне, Андрей. Мне лично, понимаешь?

Зубин начертил костылем несколько палочек. Перечеркнул частокол.

— Хорошо, раз тебе… Будем говорить — эсдэк. Еще точней: сочувствую газете «Звезда». Доволен?

— Дело не в том, доволен ли я… Спасибо, что сказал. «Звезда» — значит, с Лениным и Плехановым?

— Осведомлен.

— Приходилось проглядывать литературу.

— С грифом «Для внутреннего пользования»?

— С ним… Не думай, я не слепец, вижу продажность начальства, жадность барахольщиков, забитость народа… Все это я вижу.

— Добавь: народа, до которого никому нет дела.

— Пусть так, но пойми, за словом «Россия» для меня стоит кое-что еще. И это кое-что я так просто не отдам… Это кое-что может понять только тот, кто месил эту грязь. Кто ходил по этим улицам. Вдыхал этот воздух. Тот… Это нельзя объяснить, Андрей. Нельзя определить словами, разжевать. Это Россия и… Зрящий да узрит. Это слишком дорого… Вы же… Если идти до конца и отбросить фразы, вы хотите разрушить Россию…

Зубин следил за вздрагивающими, будто пытающимися запрыгать по дорожке листьями. Вздохнул.

— Саша, ты опутан предрассудками, не буду пока их трогать… Хорошо, ту Россию, которая есть, мы действительно хотим разрушить, — отогнул халат, показал на груди шрам от пулевого ранения. — Не думай, что только ты ходил в атаку. Мне тоже приходилось считать дырки, и это не одна, есть еще… На ящиках с динамитом спать приходилось, кровью харкать после побоев, — усмехнулся, стал вдруг совершенно спокойным, — Саша, я тебе открылся, поэтому мне терять нечего… Скажи, теоретически — ты мог бы достать чистый паспорт?

— Чистый паспорт?

— Да?

— Тебе?

— Повторяю, мой вопрос пока лишь теоретический.

— Н-ну… Наверное, мог бы.

Некоторое время они сидели молча.

— Ладно, — Зубин улыбнулся. — Будем считать, этого разговора не было.

— Хорошо. Как прикажешь.

— Вернемся к татарину.

— К японцу.

— Прости, к японцу. Ты говоришь, он шпион?

Что ж, подумал Губарев, теперь легче, по крайней мере они объяснились. Насчет же паспорта — все ясно…

— Шпион, но я ничего не могу понять. На нашем аэродроме Ахмета интересовало одно: воздушные змеи системы Ульянина. Если рассуждать Здраво, змеи системы Ульянина не могут интересовать иностранную разведку.

— Ты прав, агрегат не ахти.

— Ахмет же интересовался только змейковым сектором.

— Может, только показывал, что интересуется?

— Чем же тогда?

— Мало ли. Новой техникой.

— Нет. Я проверял.

— Забавный японец. Где он сейчас? Вообще, кто он?

— Представитель фирмы «Ицуми». Уже год живет в Петербурге.

— «Ицуми»? По-моему, эта фирма не имеет никакого отношения к воздухоплаванию.

Зубин сделал вид, что трогает костылем листья, и Губарев вдруг понял: то, что он рассказывает сейчас инженеру, очень походит на легенду — разработанную, чтобы снова войти в доверие, Зубин ему не верит. Обидно.

— Она и не должа иметь отношение к воздухоплаванию. Иначе была бы плохой «крышей».

Зубин начертил на песке костылем крышу, зачеркнул крест-накрест.

— Я знаю, что такое «крыша», мы ведь с тобой полностью объяснились… Значит, японец — и змеи… Подожди, по-моему, на Одесской выставке… Да, в прошлом году, кажется, Ульянину присудили в Одессе золотую медаль. Именно за змейковый поезд, за разработку системы. Не ошибаюсь?

— Да, золотую медаль, ну и что? Сколько таких медалей кануло в Лету?

— Ты прав… — Зубин некоторое время сосредоточенно разглядывал землю. — Как я понимаю, ты хочешь, чтобы я тебе помог?

— Ничего не имел бы против.

— Ладно, подумаю над твоим японцем, времени у меня сейчас много. Если что новое появится о нем, сообщишь?

— Сообщу.

Зубин снял ногу с костыля, попросил взглядом: помоги встать.

Двинулся, с силой втыкая костыли в песок. Губареву, чтобы успеть за ним, пришлось поднажать. Остановившись у входа в госпиталь, инженер сказал глухо:

— Я вот все думаю, кто же ты такой? Верный слуга режима, последняя, самая надежная опора?… Но есть во всем этом какая-то щербинка. Понимаешь, вдруг среди всеобщей мерзости, по-другому и назвать нельзя, непостижимым образом ты ухитряешься остаться честным. В чем дело, объясни? Это не щербинка даже, просто феномен какой-то?

— Ну-ну. Сейчас я сам перед собой сниму шляпу.

— Я ведь до последней минуты был в сомнении, не подстроена ли вся эта история?

— Какая?

— С японцем… Саша, не делай круглых глаз, не на такого напал. Именно подстроена, чтобы взять меня на крючок, — глаза у Зубина смеются.

Да, с улыбкой выслушать это легче…

— Навестишь еще?

— Куда ж я от тебя денусь?

— Ладно. Буду ждать, — повернулся, не оглядываясь, захромал к палате.

11

Из госпиталя Губарев отправился в хорошо знакомое ему место, так называемую хозчасть, специальное отделение контрразведки, обеспечивающее агентов необходимым инвентарем и документами. Непосредственно в хозчасть, которой заведовал опытный специалист, отставной штабс-капитан Трухнов, носивший кличку «Аптекарь», допускались не все, лишь особо доверенные. К этим лицам относился и Губарев. Сама по себе хозчасть была небольшой квартирой на Владимирском проспекте; позвонив и увидев открывшего дверь низенького, с пышной седой бородой «АпТекаря», Губарев дружески улыбнулся:

— Здравствуйте, Севастьян Силыч. К вам, не прогоните?

«Аптекарь» усмехнулся.

— Как можно, Александр Ионович, жду, предупрежден, проходите, — пропустив Губарева и плотно прикрыв дверь, хозяин двинулся в глубь квартиры. Губарев уверенно пошел за ним; здесь, в небольшой комнатушке, он уже не раз получал то, без чего немыслима деятельность агента: добротно сработанные фальшивые документы, специально сшитую, снабженную тайниками одежду и обувь, средства для тайнописи, прочий инвентарь. Поинтересовался:

— Цель моего задания известна?

— Владимир Алексеевич меня уведомил. Вот… — хозяин квартиры показал на разложенные на столе пустые бланки. — Как я понял, вы должны стать русским с немецкой фамилией?

— К тому же связанным с германской разведкой.

— Именно. Фамилию и имя я пока не проставил… Может быть, у вас есть какие-то соображения?

— Я хотел бы фамилию немецкую, но такую, чтобы можно было при случае выдать ее за княжескую.

— Это обязательно?

— Место моего внедрения особое — «Аквариум». Сами понимаете, с титулом там работать легче.

«Аптекарь» задумался.

— Вообще-то русские немцы с княжескими фамилиями крайне редки, — подтянул к себе генеалогическую книгу, полистал. — Давайте-ка дадим вам австрийскую фамилию. Австрийцы те же немцы, зато почти любая австрийская фамилия может сойти за княжескую.

— Я не против.

«Аптекарь» отчеркнул ногтем одну из строчек.

— Ну, например, Нейштадт?

— Только не Нейштадт, у меня был приятель Нейштадт.

— Ну, голубчик… Тогда выбирайте сами.

Губарев перекинул страницу.

— Вот хорошая фамилия; Остерман.

— Отлично, есть херсонские Остерманы, из австрийцев, — «Аптекарь» подтянул к себе пустой бланк паспорта.

— Может быть, имя оставим мое, я к нему привык?

— Прекрасно, только теперь не мешайте, я заполню бланк…

Губарев следил, как «Аптекарь» четким, хорошо поставленным почерком заполняет пустой паспорт. Когда работа была закончена, вздохнул — чуть громче, чем следовало. Хозяин квартиры покосился.

— Что-нибудь смущает?

— Если иметь в виду качество вашей работы — ничего. Но у меня есть некоторые соображения.

— Слушаю?

— Вы сами знаете, как нелегко в чем-то убедить людей, приходящих в «Аквариум». А они, как вам известно, должны считать, что я работаю на германскую разведку.

— Понимаю.

— Так вот, я хотел бы подсунуть тем, кто будет мной интересоваться, некоторые доказательства этой моей работы на немцев. Причем доказательства достаточно убедительные. Снабдите меня нужными аксессуарами, а я позабочусь, чтобы их «обнаружили».

— Что же вам дать? Может быть, средства для тайнописи?

— Неплохо, Севастьян Силыч, но не забудьте — на них не написано, что они немецкие. Думаю, были бы кстати бланки немецких документов.

— Документов?

— Да. Естественно, незаполненных.

Помедлив, «Аптекарь» подошел к шкафу, открыл один из ящиков.

— Что ж, у меня есть паспорта. Но учтите, это довольно ценный материал.

— Это и хорошо. Ценный материал, как известно, наиболее убедителен.

«Аптекарь» достал несколько незаполненных паспортов.

— Сколько вам дать? Два хватит?

— Можно два, но на всякий случай лучше три.

«Почему три? — спросил сам у себя. — Для ровного счета?»

— Надеюсь, они сработаны не здесь?

— Что вы, Александр Ионович… натуральные…

Отобрав три новых германских паспорта, хозяин квартиры передал их Губареву, вручил ключ от его новой квартиры, деньги и одежду. Спрятав все полученное от «Аптекаря» в саквояж, Губарев расписался в получении и спешно отправился к новому месту жительства. Он должен был подготовиться к вечеру.

В «Аквариуме» ротмистр был, как и полагается завсегдатаю, к середине гала-концерта.

12

Сидящий за столиком черноволосый красавец не первой молодости осклабился:

— Иероним Стэнгулеску. Граф Стэнгулеску.

Красив, ничего не скажешь. Правда, великоват нос, глаза чуть бычьи и похож на жулика, но красив.

— Меня зовут Александр Остерман.

— Просто Остерман?

— Нет, князь Остерман.

Губарев хотел позвать официанта, но Стэнгулеску почти лег на него, зашептал:

— Вы, я вижу, тут новичок, князь, а я рад… Наконец хоть один приличный человек рядом… Если позволите? — знака официанту Губарев не уловил, тот уже был рядом и разливал шампанское. Выпрямившись, граф поднял бокал.

— Прошу, не отказывайтесь! Живем один раз, кордебалет ленится, вокала нет, программа надоела, но все равно, это лучшее место в Петербурге! Выпьем! Прозит!

Стэнгулеску пригубил. После третьего бокала общих тем нашлось масса: граф сообщил, что часто бывал в родной князю Остерману Херсонской губернии, там у него родственники, рядом же, в милых сердцу молдавских садах, собственное поместье. Обожает австрийцев, бильярд, бридж и покер, готов хоть сейчас составить партию и найти клиентов. Что до зала, знает всех, дипломатам же просто брат родной. К началу первого выступления Ставровой, в половине одиннадцатого, Стэнгулеску был уже пьян и запросто звал Губарева Алексом, попросив себя называть Джерри. После объявления номера сделал страшные глаза.

— Мадемуазель «В холодном Париже!», Алекс, па-атрясающая дама! Поля Ставрова! С виду стерва, глаза холодные, но поет, доложу — а-абалдеешь! — Нахмурился. — Дружище, ползала ходит сюда из-за нее, и я тоже.

Ставрова запела. Стэнгулеску добавил шепотом:

— Хочешь, после выступления — за кулисы? Опасно, у нее два любовника, один финансист, другой дипломат, видишь, страшила у сцены, япошка? Но я знаком и с тем, и с тем… Клянусь, Алекс, для тебя это сделаю! Весь кордебалет — мои подруги, на любовников — п-плевать! Да мы под невинным предлогом… — заговорщицки пошевелив бровями, Стэнгулеску сделал знак метрдотелю. — Цветы от меня и Алекса Ставровой, понял?

Нужна ли ему Ставрова, подумал Губарев. Нужна, убеждал он себя. Во-первых, возможная связь с Танакой, во-вторых, укрепление репутации князя Остермана. Но наблюдая за исполнением модной песни, а затем за Танакой, вновь пославшим конверт, вынужден был признать: его интересует еще и она сама.

Стэнгулеску не обманул: официант отнес за кулисы ящик бордо, вернувшись, шепнул: «Ждут-с». И они прошли в общую для кордебалета и дебютанток грим-уборную. Молдаванин, изредка целуя в щеки девушек, подошел к трюмо Ставровой. Она кивнула, не повернувшись. Губарев отметил: четыре корзины с цветами, одна из них — от него. Многие голоса похожи, да и тогда была другая обстановка, вряд ли она запомнила его голос. Певица осторожно снимала грим. Стэнгулеску подсел, сказал бархатно:

— Конечно, мы здесь вторые, а может, и третьи, но, Полиночка, — на секунду! Мой друг князь Остерман, Александр Остерман, жалуй его — он от тебя в восторге!

Глядя на Губарева, граф поднял брови. Пришлось заговорить, хотя он хотел бы сделать это позже:

— Мадемуазель, я действительно в восторге. Это прекрасно. Все, что я скажу, прозвучит банально, но ваш голос выше всяких похвал.

Вполне сносная чушь, как раз то, что нужно. Ставрова обернулась лишь на миг.

— Благодарю, князь… Садитесь… Простите, артистический беспорядок, через час номер… Садитесь, расскажите что-нибудь… Джерри, усади друга…

Все скороговоркой, мимоходом, одной рукой снимая грим, другой придерживая шаль. Сейчас она совсем другая, особая, лживо-свойская, артистическая, не похожая на ту, смеющуюся в подъезде, когда они удирали от Десницкого. Но все-таки ему было приятно, когда на прощанье, еще с одним поворотом на полсекунды и дежурной улыбкой, он услышал:

— Спасибо, князь, вы милы. Розы обворожительны.

13.

Он выдержал битву с Курново, но в конце концов доказал, что от услуг штатных филеров надо отказаться. Пусть Киёмура выпадет на какое-то время из их поля зрения, пусть ему удастся что-то скрыть — лишь бы он ничего не заподозрил. Лучше найти хоть что-то, чем потерять все.

Господин Юдзуру снимал большую квартиру в доме, где жил японский торговый атташе, на Второй линии Васильевского острова. В этом же доме жил и Танака. Контора «Ицуми» находилась далеко, на Садовой, около Гостиногб двора, но Киёмура приезжал или приходил туда пешком ежедневно, ровно к десяти. Кроме того, он бывал на предприятиях, с которыми «Ицуми» поддерживала торговые связи. В первые же два дня, попавшие под контроль Губарева, японец посетил представительство завода «Гаррис» на Кирочной, контору «Мастерских ротативных двигателей «Гном» в Солдатском переулке и техническую контору фабрики «Эльмет» на Нижегородской. Эти три адреса были почти сразу проверены агентами ПКРБ; выяснилось, что никакими секретными заказами предприятия не занимаются, и деятельность Киёмуры во всех трех фирмах законна и оговорена в соответствующих инстанциях.

Времени у Губарева было мало, он знал — отчет перед Курново висит дамокловым мечом. Сейчас — после многократных посещений «Аквариума» — он был почти убежден: Танака и Киёмура ведут какие-то общие дела, но пока он не выяснит, что нужно Киёмуре, именно Киёмуре, связь представителя «Ицуми» с морским атташе ни о чем ему не расскажет.

В последующие пять дней Губарев всерьез пожалел, что отказался от услуг филеров. Он практически изучил все маршруты представителя «Ицуми», расписание его завтраков и обедов, мог издали узнать все детали туалета — от шляпы до портфеля. Киёмура редко пользовался авто или пролетками, больше — пешком. Чтобы не попасться японцу на глаза, приходилось проявлять изворотливость. Губарев проявлял, но награда была скудной, за все дни выявилось лишь два новых адреса: контора акционерного общества «Российский мотор» на Шпалерной и мастерские «Климов и сыновья» на Литейном. ПКРБ снова проверило оба предприятия и снова не обнаружило ничего, что говорило бы о шпионаже.

За пять дней торговый агент «Ицуми» посетил «Аквариум» три раза. Как всегда, он сидел за одним столиком с Танакой, а уезжая, как и раньше, садился в одну пролетку с атташе. Получалось, или Танака не отпускает Киёмуру от себя, или, наоборот, Киёмура не может обойтись без Танаки.

Стэнгулеску обещал познакомить Губарева с Танакой, как только представится случай. Губарев терпеливо ждал. В «Аквариуме» он по-прежнему сидел каждый вечер, но к Ставровой пока решил не заходить, лишь отсылал розы. У Зубина в госпитале был два раза; нога у инженера почти не болела, он уже обходился одним костылем. В последний приход Губарева они говорили о Киёмуре, и Зубин снова предположил: интерес «Ахмета» к змейковому сектору скорее всего — прикрытие чего-то более важного.

14.

Как и ожидалось, шеф земельного банка Десницкий оказался завсегдатаем варьете; чуть ли не каждый вечер он занимал один и тот же столик, в центре, недалеко от эстрады. Обычно Десницкий являлся к канкану перед выступлением Ставровой, слушал «В холодном Париже» и исчезал, чтобы уже не вернуться. По словам приглядывавшего за ним Развалова, за кулисы Десницкий зашел за все время только два раза, и то «на айн секунд, шобы отмазку схлопотать».

В один из вечеров, запасшись букетом роз, Губарев встал за кулисы, прикрывшись складкой занавеса. Пока Ставрова пела, ему хорошо была видна сцена и часть зала — та, в которой сидел Десницкий. Как только песня кончилась, Десницкий оставил на столе деньги и ушел, не дожидаясь повторных выходов. Губарев ждал, прикрывшись занавесом. После третьего вызова Ставрова прошла мимо к грим-уборной. Прошелестело платье с буфами и разрезом, мелькнуло лицо — в густо наложенном гриме, сбросившее маску жеманства, усталое, безразличное. Мимо на сцену пробежали хористки. Выждав, он повернулся — Ставрова стоит у двери в фойе. Вдруг вернулась к занавесу, остановилась совсем рядом, прикрылась складкой — он видел теперь часть ее плеча. Только он подумал, что она от кого-то скрывается, и очень похоже — от Десницкого, как Ставрова повернулась.

— Господи, князь. Вы меня напугали.

Пытается понять, видел ли он ее возвращение.

— Мадемуазель, я проклинаю себя. Сейчас исчезну.

Улыбнулась.

— Наоборот, останьтесь. Вы кого-то ждете?

— Давно, с трепетом и, надеюсь, не нужно объяснять, кого.

Протянул цветы, она рассеянно взяла букет.

— Спасибо. Князь, я хотела вас попросить… — делая вид, что нюхает розы, обернулась к двери. — Вас не затруднит проводить меня?

— Вы еще спрашиваете… Всегда к вашим услугам, мадемуазель.

Кивнула, он пошел за ней. В грим-уборной пусто, все девушки на канкане. Прошел следом, подождал, пока она сядет к трюмо. Улыбнулась — все так же напряженно; он поклонился:

— Мне вас оставить?

— Нет, нет, побудьте со мной. Устраивайтесь. — Подождав, пока он сядет, взяла пуховку, тронула переносицу. — Вообще я хочу сделать вам выговор.

— За что?

— С тех пор, как вы появились с графом Стэнгулеску, вы так ни разу и не зашли. Спасибо за розы, но совершенно не исключено, что я хотела вас видеть.

— Я не решился быть назойливым.

— Полно… Конечно, у вас свои заботы, своя жизнь, но все-таки можно было вспомнить.

— Вы отлично понимаете, я хотел бы зайти…

Повернулась, изучая что-то в нем и в то же время прислушиваясь к тишине в коридоре.

— Почему же не зашли?

— Я действительно хотел вас видеть.

Шаги. Точно, кто-то идет по коридору. Почти тут же постучали. Ставрова взглянула в зеркало.

— Князь, пожалуйста… Если стучат ко мне, я никого не принимаю.

— Вы уверены, что этот человек вам не нужен?

— Уверена. Вы поможете мне?

— Извольте.

Он встал, подошел к двери, открыл и столкнулся лицом к лицу с Десницким. Финансист на секунду отступил. Тут же, заметив сидящую у трюмо Ставрову, подался вперед. Так как Губарев держал руку на косяке — невольно ткнулся в нее грудью. Оба смотрели друг на друга в упор, Десницкий чуть надавил, пришлось выпрямить локоть. Кажется, шеф земельного банка разозлился.

— Разрешите пройти, милостивый государь, — прошипел он.

Губарев улыбнулся.

— Не разрешу.

— То есть как не разрешите?

— Так. Не напирайте, милейший, не напирайте.

Отлично, этот толстяк сейчас сгорит от ненависти.

— Вы… Вы… Что вы себе позволяете?

— Милейший, я всегда позволяю себе то, что позволю.

— Я вам не милейший! Вы ведете себя непристойно!

— Тише. Лучше будет, если вы удалитесь, — легко вытеснил Десницкого в коридор, прикрыл дверь. — Я предупредил вас, теперь же вы меня всерьез рассердили. Поговорим спокойнее?

Изучая пляшущие глаза, вдруг услышал шорох. Кто-то стоит за поворотом к сцене. Кто? Надо проверить. Он цепко ухватил финансиста под локоть, почти волоком подтащил к сцене, глянул мельком — никого. Десницкий почти рычал:

— Вы за это ответите! Отпустите, черт вас возьми! Я позову полицию!

Развернул Десницкого спиной к коридору.

— Не нужно полицию. Настоятельно советую: никогда больше не появляться в этом коридоре.

Финансист готов разорвать, просто глаза лезут из орбит.

— Мальчишка! Хам!

Со сцены выбежал закончивший выступление кордебалет, и Губарев коротко и хлестко дал пощечину, С шумом, толкая и оттесняя их друг от друга, девицы спешили к себе; через чьи-то обнаженные плечи и воздушные прически Губарев, все еще улыбаясь, бросил:

— Любезнейший, если вы собираетесь вызвать меня на дуэль, я бываю здесь каждый вечер. Вы поняли?

Кордебалет исчез. Десницкий поправил лацкан, достал платок.

— Я обещаю вам, вы пожалеете об этом.

Вышел, нарочито тихо прикрыв дверь в фойе.

Вернувшись, Губарев прошел к трюмо, сел рядом со Ставровой. Он понимал, сейчас не нужно ничего объяснять. Судя по шушуканью за спиной, здесь уже обсуждали историю с пощечиной. Ставрова так и не повернулась, лишь сказала тихо:

— Когда б вы ни пришли, я буду вас ждать. Вы слышите?

— Спасибо.

Встав и поклонившись, вернулся в зал. За столиком Стэнгулеску пригнулся, зашептал, дыша перегаром:

— Что там у Ставровой? Я просто извелся.

— Джерри, ты о чем?

— Как «о чем»? Надеюсь, ты был у Ставровой?

— Нет, а что?

— Врешь, Алекс, но это меня не касается… — Стэнгулеску хохотнул. — Смотрю, вы все исчезли… Следом за Десницким — Танака. Ладно, не изображай голубка… Милая компашка составилась, не находишь?

— Джерри, компашка действительно милая, но поверь, я был не там.

— Понимаю. Ля дискресьон дю месьей э ленор дэ ля дам[14]. Алекс, ты ведешь себя как настоящий мужчина, поздр-р-равляю!

15.

Склонившись над столом, адъютант Курново осторожно положил бумаги.

— Владимир Алексеевич, простите, здесь материалы по Десницкому. Пока все, что удалось собрать.

— Вы ознакомились?

— Владимир Алексеевич, внимательно. По нашим каналам выявлены законспирированные счета Десницкого в двух немецких банках. Кроме того, зарегистрировано несколько неясных по содержанию встреч. Вот, посмотрите… — адъютант тронул листок с фамилиями. Курново всмотрелся.

— Люди, связанные с немецким посольством… Короче, не исключено, что он работает на немцев?

— Думаю, не исключено.

Изучив содержимое папки, полковник подумал, стоит ли ему связываться с Десницким. В любом случае нужно сначала узнать, кто за ним стоит.

— Станислав Николаевич, поручите Полуэктову заняться Десницким плотней. Да, и… Поставьте в известность о нем Губарева. Только прошу, не делайте это через агентуру. Достаточно телефонного звонка. И вот еще что… — Курново хотел попросить Николаевского поинтересоваться деятельностью фирмы «Ицуми», но вовремя решил: доверять это адъютанту рискованно. — Впрочем, все, вы свободны.

Прислушиваясь к резкому скрежету колес на поворотах, покачиваясь в такт хода трамвая, Губарев еще раз прикинул, что можно извлечь из только что полученного сообщения. Десницкий работает на немцев… Теперь легко объясняется интерес Танаки к их встрече. Сам факт, что Десницкий может работать на немцев, отлично действует — как прикрытие. Вдруг понял: сейчас его занимает только одно: собственное отношение к Полине Ставровой. Что бы он о ней не думал, это та самая женщина, в которую он мог бы безнадежно влюбиться. В то же самое время Ставрова сейчас в «Аквариуме» — единственный наверняка ни с кем не связанный человек. Получается — он просто обязан ее обольстить. Немедленно, как только представится случай. Глупость, нелепица, но это так…

Трамвай повернул к госпиталю, он спрыгнул на ходу, не дожидаясь остановки, — его ждал Зубин.

Пройдя по больничной аллее, Губарев увидел: рядом с инженером на скамейке лежали газета и журналы. Зубин кивнул: «садись», подождал, пока он сядет, взял сверток.

— Саша, не совершишь ли ради меня подвиг? Нужно отнести вот эти журнальчики, отдать их моей старой знакомой. Журнальчики забавные, «Аполлон», два последних номера, читал их от скуки, теперь надо вернуть. Глянь, если хочешь. — Протянул журналы, Губарев взял один из номеров, перелистал.

— Проверка?

— Мы друг друга уже проверили, — Зубин взял журналы, аккуратно завернул в газеты. — Впрочем, может быть, ты прав, в наше время все проверка. В любом случае прошу как о милости. Отнесешь?

— Конечно. Куда?

— Запоминай: Старо-Невский, сто тридцать один, вход с улицы, третий этаж, квартира восемнадцать, Таисия Афанасьевна… Запомнил? Если сейчас отнесешь, замечательно. Эта Таисия Афанасьевна… Понимаешь, милая пожилая дама, ангел во плоти, а добираться сюда ей трудновато, молила слезно вернуть чтиво…

— Что, только отдать журналы и все?

Посмотрел в упор.

— Нет. Пусть Таисия Афанасьевна передаст Анечке, что со мной все в порядке. Скажи, никаких передач не нужно, кормят не ахти, но терпимо… Еще… Еще, если будет удобно, поинтересуйся, как там Анечка…

— Хорошо.

— Видишь ли, это моя… Невеста, не невеста… Ну, что объяснять, скажешь, и все.

— Все сделаю, не волнуйся.

— Еще одно: когда выйдешь от Таисии Афанасьевны, позвони сюда, ладно? Дежурной в коридор. Скажешь — меня, Зубина, из двенадцатой…

Таисия Афанасьевна оказалась сухонькой старушкой с буклями, в изрядно ношенном опрятном шифоновом платье. Открыв дверь, она сощурилась, даже пригнулась, разглядывая Губарева, — на лестнице было темно.

— Кто это? Извините, что-то не помню.

— Таисия Афанасьевна, я от Зубина. От Андрея Григорьевича Зубина.

Сжала ладони, потерла их друг о друга, словно согревая.

— Господи, от Андрюши, — руки двигались мягко и ласково. — Что же вы стоите, миленький? Что стоите? Заходите, как вам не стыдно, заходите, не стойте. — Сухая ладошка потянулась к его плечу, обняла, вовлекая в прихожую. — Проходите, у меня тут темно, не обращайте внимания. — Ему показалось, она попыталась открыть дверь, которая была закрыта, и тут же взялась за соседнюю. — Темно, да? Как вас зовут? Да проходите, это просто окна во двор, там светлей… Как вас все-таки зовут?

— Александром.

Посмотрела отстраненно, вслушиваясь в звук имени.

— Живете в Петербурге?

— В Петербурге.

— И родители в Петербурге?

— Нет. Мама в Екатеринбурге.

Губарев незаметно осмотрелся: комната большая, с высокими лепными потолками. Четыре окна, над каждым — тяжелые, собранные в большие складки портьеры. Старушка обошла вокруг стола, поправила вазу с яблоками, вернулась. Ведет она себя совершенно естественно, но в ее движениях есть что-то особое, не от хозяйки.

— Саша. Сашенька, — решительно повернула его к свету. — Дайте поглядеть на вас… Ну, просто… Просто добрый молодец. Наверняка хотите есть?

— Таисия Афанасьевна, спасибо, я сыт. Я и зашел на минутку, просто передать журналы. Вот.

Губарев не знал, что в эту минуту за одной из портьер стоит Алексей Солодовников — высокий, худой, с несколько тяжеловатым, будто рубленым лицом, пенсне на этом лице выглядело бы совершенно чужой деталью, если бы не глаза — внимательные, ничего не упускающие. Прижавшись к стене, Солодовников прислушивался к разговору — от того, решится ли он довериться этому человеку, зависело все. В какое-то время, угадав, что Таисия Афанасьевна развернула гостя спиной, Солодовников осторожно откинулся, открыв себе обзор и наблюдая за гостем.

Взяв сверток, Таисия Афанасьевна не спеша осмотрела его, развернула, нащупала на столе очки, надела. Бережно раскрыла один из журналов, вгляделась. Сняла пальцем сбившийся на висок длинный волос.

— «Аполлон» прислал, как вам это нравится, а? И из-за этого он вас гонял?

Губарев улыбнулся.

— Ну что вы, Таисия Афанасьевна. Мне было не трудно.

— Вы не сердитесь на меня? Назойливая старуха, пристает?

— Это совсем не так.

— Так, так… Вы ведь Анечку знаете?

— Нет, не знаю.

— Славная девушка, — помолчала. — У них есть отношения, и, по-моему, это достаточно серьезно… Скажите Андрюше, что Анечка по нему скучает, часто звонит, иногда два раза в день. Вчера забегала… Он просил ей что-то передать?

Абсолютно прозрачная проверка, ярко выраженные условные фразы. И в то же время не верится, что эта доброжелательная сухонькая старушка самым спокойным образом проверяет его.

— Да, Андрей просил передать, пусть Анечка не волнуется. Чувствует он себя хорошо, кормят тоже хорошо, так что передачи носить не нужно.

Сняла очки, аккуратно сложила, поправила скатерть. Недоверчиво прищурилась.

— Разве там могут хорошо кормить?

Эта Таисия Афанасьевна большая дока, расхождение поймала сразу. Кажется, квартира все-таки чужая. Проверка, хорошо продуманная Зубиным. Если допустить, что он, Губарев, провокатор, то, наведя на след этой бросовой квартиры, он сразу себя выдаст. У этой Таисии Афанасьевны приятная улыбка — мягкая, спокойная.

— Если быть точным, он сказал: кормят не ахти, но терпеть можно.

— Вот это уже ближе к истине. Сашенька, я видела, что там творится, это же для нижних чинов, ужас просто! Скажу Анечке, пусть все несет — творог, сметану, яички… Вы куда-то спешите, Саша?..

— Таисия Афанасьевна, мне действительно нужно спешить.

— Посидели бы? Я чай поставлю.

— Спасибо, — он встал.

— Ну, ну, ну… Не за шиворот же вас держать, — засеменила с ним к двери, тронула за плечо мягкой ладошкой.

— Передайте Андрюшеньке поклон, — улыбнулась хитро. — Скажите: «Я старухе понравился». Даже нет: «Она от меня без ума».

Выйдя, Губарев позвонил в госпиталь Зубину, передав все, что услышал. Таисия Афанасьевна, проводив гостя, подошла к Солодовникову, заглянула в глаза, спросила:

— Алеша, ну как?

— А вам как?

— Мне кажется, этот человек… — Таисия Афанасьевна задумалась. — Этот человек именно таков, каким обрисовал его Андрей.

— Хотелось бы верить.

— Алешенька, понимаю вас. Но весь ужас в том, что мы можем только верить, сейчас у нас нет другого выхода.

16.

На следующий день Стэнгулеску свел Губарева и Танаку в бильярдной «Аквариума» за партией в пирамиду. Когда это случилось, когда Стэнгулеску, паясничая, представил их и они молча поклонились друг другу, Губарев поздравил себя. Похоже, знакомства с ним искал и японец. Так как Губарев понимал подоплеку этого интереса и сам с помощью Курново подготовил сближение, это была хоть и маленькая, но победа.

По ударам, дыханию, взглядам он видел — Танака настоящий игрок, игрок по крови, из тех, кто не любит проигрывать и проигрыша не прощает. Тем лучше, усмехнулся про себя Губарев, есть ради чего рисковать. Партия шла очко в очко. Так как залог отдали Стэнгулеску, граф нервничал, понимая, что оба бьются всерьез и неизвестно, чем все кончится. Когда на столе осталось три шара, Губареву не хватало пяти пунктов, Танаке — семи. Бил атташе. Он целился долго, но то ли сорвал кисть, то ли глаз подвел — так или иначе, после удара в угол десятка откатилась в центр. Присев, Губарев всмотрелся: образовалось что-то вроде подставки в среднюю лузу. Да, он точно видел, десятка падает, важно, чтобы не дрогнула рука. Стало тихо. Танака, показывая, что спокоен, опустил веки, начал осторожно мелить кий. Губарев не спешил, даже спиной ощущая напряженность японца. Нарочно подлив масла в огонь, улыбнулся.

— Господин атташе, я готов ответную. Может быть, поставим?

Танака глянул мельком, взгляд для понимающего человека — страшный. Атташе понятия не имеет, что Губарев изучал синтоизм. Иначе он бы так не посмотрел, для японца этот взгляд означает смерть. Вот, будто что-то переборов в себе, отставил кий. Уголки глаз дернулись.

— Приятно удивлен, я уже забыл, когда проигрывал. Бейте, князь, прошу.

— Извольте, — пригнувшись и почти не целясь, Губарев сильным ударом вогнал шар в лузу. — Реванш?

— Пожалуйста, в любой день. Надеюсь, предупредите? Имею честь.

Танака чуть заметно поклонился и вышел. Губарев облегченно вздохнул: такой уход был залогом, что они еще встретятся.

После, в варьете, Стэнгулеску без конца обсуждал партию и собственные переживания. Перед самым разъездом, когда граф окончательно напился и бессмысленно таращился на бутылки, официант положил перед Губаревым записку. Шепнул: «Велено передать-с», — и тут же исчез. На бланке с вензелем неровно и наискось было написано: «Удивлена. Может быть, хоть сегодня вы меня проводите? П. С.».

Повертел бланк, подумал мрачно: кажется, это судьба. Именно сегодня он хотел наконец-то в подходящей обстановке поговорить со Ставровой и, если разговор повернется в нужную сторону, попросить ее о помощи. Помощь ему нужна сейчас позарез.

17.

Выйдя в три, около получаса он простоял среди колонн у выхода. Ставрова, как всегда, вышла в половине четвертого. Гости уже разъехались, у тротуара, как обычно, скучал одинокий экипаж. Увидела Губарева, нервно кивнула, взяла под руку. Подошла с ним к пролетке, он помог ей сесть, опустился рядом. Ставрова подняла глаза.

— Вы заставляете очень долго ждать.

Возможно, это игра, но нарочно посмотреть так, как она сейчас смотрит, нельзя. В глазах горечь, настоящая горечь.

— Как раз сегодня я хотел с вами поговорить. И поговорить серьезно.

— Разве со мной можно говорить серьезно?

Оставил вопрос без ответа, покачал головой.

— Наверно, мы куда-то поедем? К вам или ко мне?

— Давайте ко мне, если хотите.

— Извозчик, будь любезен, Ростанная, двадцать семь.

— Слушаюсь, барин… Н-но, пошла!

Кобыла легко взяла пролетку, зацокала по брусчатке.

— Откуда вы знаете мой адрес? — серые глаза смотрят настороженно.

— Мне уже приходилось вас подвозить. Когда мы вместе удирали от Десницкого.

Цоканье копыт, вздрагивание пролетки… Улыбнулась растерянно.

— От Десницкого? Не понимаю.

— Пролетка, лихой кучер, его звали Саша. Неужели не помните?

Смотрит в упор, ничего не понимая. Губарев улыбнулся:

— Без бороды человек всегда выглядит по-другому, так ведь? Неужели вы не помните голос? У вас ведь хороший слух?

— Значит, сейчас вы тоже не тот, за кого себя выдаете?

— Тоже.

— Как я понимаю, это и есть серьезный разговор?

— Это и есть… В одном я вас не обманул.

— В чем?

— Я действительно Саша. И тогда был Саша, и сейчас Саша, и всегда буду Саша. Единственное, что я хотел бы получить — надежду, что вы мне когда-нибудь поможете.

— Не понимаю.

— Просто мне действительно может очень понадобиться ваша помощь.

Они свернули на Ростанную. Отвернулась, спросила тихо:

— Это все, что вы хотели мне сказать?

— Не все. Еще одно: я не могу без вас.

Нагнулась, он почувствовал щекой ее волосы, плечом — легкий подбородок. Показалось: они вдвоем медленно плывут сейчас в блеклое петербургское утро, будут плыть бесконечно, остальное не важно.

К себе на Большую Дворянскую он вернулся к семи. Кое-как снял одежду, упал на кровать — и тут же заснул, впервые за долгое время почувствовав себя счастливым.

Выспаться не пришлось. Около восьми задребезжал телефон, он снял трубку:

— Да, слушаю.

— Квартира господина Остермана?

— Да, квартира Остермана.

— Будьте любезны, сегодня в двенадцать вас ждут в банке.

— Хорошо, приду.

Условная фраза: к двенадцати Курново ждет его на конспиративной квартире.

18.

Дверь после звонка открыл сам Курново; молча кивнул, и Губарев прошел в комнату. Квартира казалась нежилой, хотя было ясно, что ее регулярно убирают. Казенный уют, полы натерты до блеска, на них аккуратно постелены половики, на диванах чистые чехлы.

Курново долго ходил вдоль шкафа, рассматривая книжные корешки. Переставил бронзовую девушку на полке. Подошел к окну, понюхал герань.

— Александр Ионович, у меня вопрос. Надеюсь, ответите?.. Да, садитесь, садитесь, Александр Ионович.

Губарев сел на диван, Курново опустился в кресло. Оловянные глаза смотрят в упор, ничего хорошего ждать нельзя.

— У вас есть основания жаловаться?

Разнос? Что? ж, надо выдержать.

— Владимир Алексеевич, я не могу жаловаться.

— Еще бы вам жаловаться. Вас внедрили в «Аквариум», вам выделили необходимые средства, наконец, пошли на ваши условия, в том числе на совершенно абсурдные, как я считаю, — отказ от наружного наблюдения. И что же?

— Владимир Алексеевич, простите — требуется время.

— Не нужно мне объяснять, что такое время, ротмистр.

— Но ведь в самом деле требуется время.

Курново дернул подбородком.

— Времени у вас было достаточно. Дорогой мой, прошло больше месяца. И то лишь с момента, когда вы устроили инцидент с Десницким. Разве не так?

— У меня есть сдвиги.

— Какие же? Или вы считаете сдвигом знакомство со Ставровой?

Быстро до Курново доходят сведения.

— Считаете или нет?

— Нет, не считаю.

— Тогда в чем сдвиги? Вы выяснили, кто такой Киёмура Юдзуру?

— Нет, но я познакомился с Танакой.

— Вы познакомились с Танакой? И что же, Александр Ионович?

Смотрит в упор. Неясно, что сейчас лучше, промолчать или ответить. Хорошо, он ответит.

— Пока ничего.

— Правильно. Учтите, Танака официальное лицо, тут нужно трижды подумать, прежде чем что-то предпринимать. У него масса связей, в том числе и при дворе. Вы понимаете?

— Понимаю.

— Пока не вижу. Если он что-то не выкинет совсем из ряда вон — а он не выкинет, — нас из-за него сотрут в порошок. Хоть это представляете себе?

— Да, Владимир Алексеевич, отлично представляю.

— Какие соображения по поводу Десницкого?

— По-моему, единственное — его можно использовать как прикрытие.

— Правильно, — Курново подошел к окну, посмотрел на плечо, щелчком сбил пылинку. — Вы помните, я разослал агентуре указание — немедленно сообщать любые данные о человеке, сколько-нибудь напоминающем Киёмуру Юдзуру?

Еще бы не помнил, подумал Губарев. Я сам и предложил разослать эти указания.

— Да, Владимир Алексеевич. Есть какие-то данные?

Курново порылся в кармане, достал сложенную вчетверо бумажку. Но разворачивать не стал.

— Есть. Только что получено сообщение от спецагента из Курска. Офицер, которому я вполне доверяю, видел человека, похожего на Киёмуру, — протянул листок. — Ознакомьтесь сами.

Губарев прочел:

«Его высокоблагородию нач-ку ПКРБ полковнику Курново. Согласно Вашему запросу сообщаю: человек, по всем приметам отвечающий высланному Вами описанию «татарина Ахметшина», а также фотографии, служил с марта по апрель с. г. на Курском аэродроме в частном услужении у авиатора-изобретателя А. Г. Уфимцева. Этот человек был нанят в состав группы г-на Уфимцева под фамилией Шарипов и выполнял вместе с двумя другими рабочими вспомогательные операции по подготовке к запуску в воздух «Сфероплана» г-на Уфимцева. В апреле с. г. Шарипов из группы г-на Уфимцева уволился. Поскольку деятельность вышеуказанного Шарипова может быть противозаконной, сообщаю некоторые данные о «Сфероплане» А. Г. Уфимцева. Сфероплан представляет собой летательный аппарат тяжелее воздуха оригинальной конструкции с мотором, созданным по собственному проекту А. Г. Уфимцева. Отдавая должное смелости технической мысли изобретателя, замечу, что при испытательных полетах сколько-нибудь обнадеживающих результатов сфероплан не показал, и извлечь практическую пользу из этого проекта вряд ли возможно. Сфероплан представляет собой несущую поверхность, которая является одновременно его корпусом и представляет собой сферу, напоминающую лепесток цветка или крыло насекомого — отсюда и название «Сфероплан». Оригинальна и конструкция двигателя… Общий вес аппарата — 11 пудов, поддерживающая поверхность, включая оперение, — 40 кв. м. Шарипов уволился накануне сезона полетов «Сфероплана». К сему — агент по особым поручениям шт.-рот. Будылев».

Губарев прочитал донесение несколько раз и знал уже текст наизусть, почти не вдумываясь в смысл, только ощущая радость. Молодец Будылев! Это подтверждение; пусть пока неизвестно чего, но подтверждение. Японцы что-то ищут. Что — он пока не выяснил, но ведь должен же он когда-то найти ответ… Должен…

Впрочем, когда первая радость прошла, он подумал: что здесь конкретного? О чем все это говорит?

Он хорошо знает Уфимцева. Этого человека знают все, кто причастен к авиации. Конструктор, авиатор, летчик отчаянной храбрости, без раздумий ухнувший все состояние на сфероплан. Этот Уфимцев не раз бывал со своим аппаратом у них на Гатчинском аэродроме. Человек странный — хмурый, неразговорчивый, иногда даже неприятный. Все время проводит около аппарата, непрерывно что-то усовершенствует. Спецагент Будылев прав: реально у изобретения Уфимцева никаких перспектив. Конечно же, сфероплан утопия, будущее не за этой странной конструкцией, а за показавшими отличные летные качества бипланами. Но что-то ведь заставило Киёмуру заинтересоваться именно сферопланом Уфимцева? Что? Совершенно не понятно. Если говорить прямо — сфероплан никчемное изобретение. Но ведь и змеи никчемное изобретение. Просто дьявольщина какая-то. Вот когда нужен Зубин.

Полковник смотрит настороженно, встал, сделал несколько шагов, остановился, делая вид, что изучает паркет.

— Что вы на все это скажете? Кстати, Александр Ионович, надеюсь, вы не в обиде на преамбулу? Как человек военный, вы должны понять, я обязан был все это высказать.

— Что вы, Владимир Алексеевич. Какие могут быть обиды.

Курново ногтем осторожно выцарапал из бумажника крохотную вырезку.

— Вот, прочтите еще. Сообщение газеты «Петербургская хроника» недельной давности.

Вырезка набрана мелким шрифтом, ясно — последняя страница, раздел «Новости».

«Сфероплан А. Г. Уфимцева в Курске вновь разбит бурею, теперь уже окончательно. Починка его совершенно невозможна. Однако, по сообщениям нашего корреспондента, изобретатель не оставляет надежды повторить опыт и, собрав необходимые средства, приступить к постройке еще одного сфероплана».

Ничего удивительного и в этом сообщении нет, летчики сейчас бьются ежедневно. Грохаются «Фарманы», «Антуанетты», в последнее время даже «Блерио-2 бис», что там сфероплан. Информация лишь подтверждает несуразность выбора Киёмуры. Интересоваться аппаратом, заведомо обреченным на аварию, — зачем? Ответа пока нет, но в поисках японца проглядывает закономерность.

— Владимир Алексеевич, лично я ничего удивительного в гибели сфероплана не вижу. Будылев совершенно прав, изобретение Уфимцева не имеет никакой перспективы.

— Никакой перспективы… Но агент фирмы «Ицуми», тайком проникая на наши аэродромы, почему-то интересуется именно этими объектами. Почему?

— Не знаю. Мы столкнулись в некотором роде с парадоксом.

— Вы знаете не хуже меня, ротмистр: парадоксы контрразведку не интересуют. Нужен реальный материал. Вы понимаете — реальный?

А ведь дело сдвинулось, он это ясно чувствует. Знакомство с Танакой — раз, письмо Будылева — два, в дальнейшем можно рассчитывать на знакомство с Киёмурой. Ничего, еще повоюем.

— Александр Ионович, я жду ответа!

— Владимир Алексеевич, думаю, ждать придется недолго.

19.

Сидя на их излюбленной уединенной скамейке, Зубин перечитывал документы. Обе бумажки, донесение Будылева и вырезку из «Петербургской хроники», он держал в разных руках, поочередно поглядывая то на одну, то на другую. Казалось, он тщательно сверяет тексты. Наконец, вздохнув, сложил листки, отдал Губареву.

— Жаль Уфимцева, талантливый человек.

— Мне кажется, он немного не от мира сего.

— Правильно, к тому же неудачник. А Киёмура ведет себя странно. Какой-то патологический интерес к неудачным конструкциям. Не имеющим перспективы, абсолютно никакой. — Зубин некоторое время следил, как по гипсовой ноге ползет муравей, сбил его легким щелчком, усмехнулся, — Абсурд, наполненный неким смыслом, вроде этого мураша, да?.. Размышляя на досуге, я представил — в России сделано какое-то интересное открытие в области авиации. И японцы за ним сейчас охотятся.

— Что за открытие?

— Не знаю. Оно или скрыто так, что о нем не подозреваем даже мы, или здесь, в России, ему пока не придают серьезного значения. Ты знаешь — такова судьба многих великих изобретений. Не будучи признаны на родине, они с успехом использовались другими.

— Как не знать… Но если об этом изобретении неизвестно нам — откуда о нем пронюхали японцы?

— Положим, пронюхать что-то, тем более для японцев, да при нашей охране — раз плюнуть. Они именно пронюхали, но что это конкретно, не знают. Поэтому и перебирают варианты — один за другим. Попробовали изучить сфероплан, не нашли ничего; взялись за змейковый поезд, — Зубин встал, — Сейчас начнут раздавать обед. Проводишь?

Когда они остановились у входа, Губарев спросил:

— Слушай, Зубин, открой мне еще одну тайну. Ты же сам объяснил: вы хотите разрушить Россию, эту Россию. Но, помогая мне, объективно укрепляешь царскую армию.

Зубин покрутил костыль.

— Саша, ты затронул сложный вопрос. С одной стороны, я вместе с тобой защищаю сейчас интересы царской авиации… — усмехнулся. — Но если посмотреть с другой стороны, может быть, наоборот — сейчас ты, агент ПКРБ Губарев, сам того не желая, работаешь на будущую Россию? Свободную.

20.

Знакомство с Киёмурой стоило Губареву пятидесяти рублей — он проиграл контровую Танаке. Но зато — получил приглашение разделить ужин с японцами.

За столом Танака представил его Киёмуре Юдзуру. Юдзуру-сан выглядел простолюдином: широкое плоское лицо, закругленный нос, оттопыренные уши. Но, так же как и у Танаки, его манеры были безупречны, он бегло говорил по-русски и по-французски, почти не спотыкаясь на звуке «л», лишь чуть усиливая его. Весь вечер шла беседа на европейский манер, обо всем и ни о чем, с шутками, забавными историями и замечаниями в адрес женщин. В конце застолья, перед тем, как проститься, Танака поднял бокал:

— Князь, спасибо, вечер был замечательный! И все-таки вы страшный человек!

— Вы имеете в виду…

— Я имею в виду тот оборотный в угол в самом начале партии, помните?

— А ваш прямой в конце?

— А первая партия? Кого обыграть? Меня! Меня, Танаку Хироси!

— Боюсь, барон, вы мне просто поддались. Было? Из традиционной японской вежливости.

— Давайте выпьем за вашу русскую вежливость! Прозит!

Губарев поднялся вслед за Киёмурой.

— Прозит! — Он так и не понял, узнал ли его Юдзуру-сан. Надежда на то, что не узнал, была — на Гатчинском аэродроме они почти не встречались.

21

Должно же было ему когда-нибудь повезти, должно было прийти вознаграждение за бесконечную слежку, за усилия, которые, как ему казалось, он тратит совершенно впустую.

Был день, он шел за Киёмурой по оживленной части Невского проспекта. Пройдя Елисеевский магазин, заметил, как японец скрылся в одном из подъездов. Слившись с пешеходами, прошел мимо; этот дом, серый, шестиэтажный, стоял как раз напротив Александринки. На стене вывеска, таких на Невском десятки, мелькнуло: «Патентная контора».

Читать дальше не стал, прошел, не задерживаясь, перешел на другую сторону Невского и стал ждать.

Примерно через сорок минут японец вышел. Вел он себя, как обычно, спокойно, уверенно. Некоторое время Губарев шел за ним, когда тот остановил извозчика, подождал — и сел в стоящую у тротуара свободную пролетку. Экипаж с японцем остановился на Вознесенском проспекте, у дома № 28. Этот адрес Губарев знал отлично, здесь размещалась редакция журнала «Вестник воздухоплавания». Дождавшись, пока Киёмура войдет, велел кучеру развернуть пролетку и ждать. Через полчаса японец вышел и сел в трамвай. Губарев еле успел расплатиться и догнать вагон. Две остановки пришлось ехать сзади, на битком набитой площадке. Сойдя на Васильевском, он проторчал около часа в укрытии около «японского дома». Убедившись, что Киёмура не выходит, поспешил на Невский, к дому напротив Александринки. Прочитал табличку у подъезда полностью:

«Патентная контора. Исходатайствование привилегии на изобретения в России. Юридическая защита промышленной собственности. Разработка изобретений в области воздухоплавания. Инж. Д. М. Левенштейн. (Сущ. с 1900 г.)».

Сопоставив эти два адреса — журнала, освещающего вопросы авиационной науки, и патентной конторы, — Губарев почувствовал, что, может быть, впервые за долгие дни напал на верный след. Понял еще одно: промедление смерти подобно. Не мудрствуя лукаво, вызвал городового, вошел с ним сначала в контору, потом в редакцию и, быстро проверив сотрудников на перекрестных вопросах, выяснил истину. Оказалось, Киёмура приходил по этим адресам для покупки технических материалов. С представителем «Ицуми» уже около года имели дело два человека: делопроизводитель патентного бюро Левенштейна г-жа Скульская и технический секретарь журнала «Вестник воздухоплавания» г-н Полбин.

22

Рядом с инженером на скамейке лежала целая кипа технических журналов, газет, вырезок, фотографий, сам же Зубин смотрел на Губарева торжествующе.

— Саша, хочешь новость?

— Хочу.

— Видишь? — Зубин отстранился от костыля.

— Не совсем.

Зубин вздохнул, положил костыль на скамейку.

— Теперь видишь? Ну, Саша? Стою. Нет, как вам это нравится? Я стою, даже делаю шаг, а он что? Он молчит!

Глядя на обиженное лицо инженера, Губарев засмеялся, подумал: «Замечательно, что есть такой человек».

— Да нет, я в восторге, просто не заметил сразу.

— Ладно, это мои радости… Я вот тут, — тронул кипу, — изучил все, что есть в технической периодике последних месяцев.

Губарев посмотрел заголовки: «Научное обозрение», «Вестник воздухоплавания», «Коммерческая энциклопедия», «Морской сборник», подборка вырезок…

— Есть что-то новое?

— Нового нет, но моя идея, что японцы пронюхали про какое-то серьезное изобретение и охотятся за ним, находит подтверждение. При всем желании иметь сильную авиацию наше правительство все время промахивается. Тут — целый роман с дирижаблем Костовича. Сначала Костович предложил проект изобретения нашей армии, проект отвергли. И англичане, узнав об этом, быстренько провели переговоры. Твои коллеги из контрразведки донесли Столыпину, он, испугавшись, вызвал Костовича к себе и вроде уговорил. Тот отказал англичанам. Но что ты думаешь? Главное инженерное управление Костовичу снова отказало, а англичане заложили проект на стапель и почти уже его закончили… Далее — проект летательного аппарата Чанецкого, интереснейшая идея. Но комиссия во главе с генералами Кирпичевым и Величко без тени сомнения ее зарубила…

Зубин прав, теоретически японцы могут охотиться за каким-то важным изобретением, но слишком много вопросов остаются без ответа. Главное — то, что он узнал в патентном бюро и редакции журнала. Достал из кармана кипу пробитых дыроколом копий — улов, снятый в конторе Левенштейна и «Вестнике», выбрал две бумажки, протянул:

— Прочти.

Зубня взял листки, расправил.

— Что это?

— Прочти, прочти. Поймешь.

Стал следить, как Зубин, по привычке покусывая губу, читает текст; сам он эти письма давно уже выучил.

«Милостивый государь господин редактор, мне попал ваш журнал библиотека воздухоплавания, вот это и заставило меня к вам обратиться. Я мастеровой человек по профессии слесарь, на что имею аттестат, около трех лет работал над летательным аппаратом и наконец последняя модель вышла очень удачна. Для постройки модели я пользовался токарным станком, который построил сам специально для этой цели. Модель моего аэроплана только расположением плоскостей напоминает моноплан антуанет, но механизм вовсе непохож не на один современный аппарат.

Мой аппарат имеет два мотора и два постоянно действующих пропеллера и один запасной пропеллер неизвестной никому формы. Моя последняя модель разбилась во время розьбега когда я производил опыт.

Я сын бедного крестьянина и считаю себя несчастным, что и на мою долю выпало быть изобретателем, но недостигнуть цели. Днем я обыкновенно работаю как и другие мастеровые, а ночью занимаюсь с летательными аппаратами через чего часто сваливаюсь в постель и лишаюсь заработка что для меня очень дорого.

Господин редактор, в вашем журнале принимают участья лица имеющие высокое образование и имеющие доступ всех воздухоплавательных кружках.

Я прошу дать мне рекомендации в какое-нибудь общество, где производится постройка или починка аэропланов. Лица желающие развить воздухоплаванья не в коим случае недолжны отказать.

С почтением А. Николаев. Адрес Хвалынск Саратовская губ.

Отделение почтовой станции Старая Лебежанка село Еремкино

Федору Николаеву передать Алексею Николаеву».

Дочитав письмо до конца, Зубин посмотрел на Губарева невидящими глазами. Взялся за второе. Губарев знал, это второе письмо читать легче, оно написано грамотным человеком.

«Я С. В. Гризодубов, живу в Харькове. По образованию техник, человек я небогатый, живу только на те средства, которые дает мне моя профессия. Заработок мой невелик, да еще с семьей, поэтому из-за такой дорогой «затеи», как постройка аэроплана, мне приходится во многом себе отказывать. Уже к концу 1907 года у меня были готовы чертежи и разработан проект моего летательного аппарата. Мой биплан мне приходилось конструировать по схематическим рисункам и немногим снимкам, т. к. у нас литература по воздухоплаванию очень скудна, и человеку, не знакомому с иностранными языками, приходится ограничиваться очень немногим. В начале 1908 года я приступил к постройке. Все части аэроплана, за исключением цепей для пропеллеров, вала, цилиндров, я изготовил в собственной мастерской. В хвостовой части я установил стабилизатор, на который имею приоритет, так как я разработал это устройство впервые в мире в 1907 году, до бр. Райт, и зафиксировал свое изобретение в Южном авиационно-техническом обществе. На аэроплане я установил мотор в 40 НР собственной конструкции с карбюратором «Зенит» и водяным охлаждением. Весит мотор 7 пудов 30 ф. Все деревянные части, так же как и расчет пропеллера, поддерживающих поверхностей и т. д., я делал в своей мастерской. Данные аэроплана: длина 10,5 м, ширина 12.5 м, расстояние между поддерживающими плоскостями — 1,8 м, ширина главных поддерживающих плоскостей — 2 м, задний стабилизатор — 2 кв. м., руль глубины — 6.5 кв. м., вес аппарата — 29 пудов.

В октябре 1910 года мой аэроплан был почти готов, не хватало только колес, но вместе с тем не осталось совершенно денег. Для приобретения колес я сейчас хочу устроить платную выставку, в пропаганде которой и прошу редакцию мне помочь. В случае удачи выставки будут приобретены колеса и тогда же будет приступлено к пробным полетам.

О себе. Мне 26 лет, в 1904 году я окончил Харьковское техническое училище».

Закончив читать, Зубин поправил спадающую со здоровой ноги тапку, вздохнул:

— Потрясающе!

За листвой деревьев желтела часть госпиталя с редкими кирпичными проплешинами — там, где отвалилась штукатурка. По дорожкам госпитального сада, наслаждаясь свободой и предвкушая обед, бродили больные в халатах. У кухни истопник в сапогах и рваной рубахе, надетой на докрасна загорелое тело, рубил дрова. Жилистый торс равномерно поднимался и опускался, чурки, легко отскакивая, издавали слабый щелкающий звук. Показалась дергающаяся лошадиная шея, за ней сама лошадь. Плоская телега с котлами вздрагивала, двигалась рывками — в палаты везли обед. Зубин прошелестел бумажками.

— Я не знаю, где ты все это достал, как эти две бумаги связаны с Киёмурой и с этой историей — но какие два документа.

Телега завернула к приемному покою, кобыла, остановившись, затрясла головой, пытаясь отогнать слепней, и затихла. Облепленные мухами язвы кровоточили; судя по движениям губ и неподвижно опущенной шее, лошадь к этому привыкла.

— Потрясающие человеческие документы. А? Судьбы какие. Да за ними, за этими судьбами, за Николаевыми и Гризодубовыми, — вся Россия!

Зубин поднял бумажки, будто разглядывая на свет.

— Где ты их достал? Я гляжу, у тебя их много.

— Да, тут не только они, — перелистал кипу. — Мне удалось выяснить, что Киёмура после приезда в Россию начал поддерживать не совсем обычные контакты… Пока я откопал два. Делопроизводителя патентного бюро Скульскую и секретаря журнала «Вестник воздухоплавания» Полбина. Знаешь, что от них было нужно японцу? Не поверишь… За небольшие суммы он скупал у них все, что отсеивается от производства. Непринятые предложения, письма, короче — отходы.

Зубин вытянул загипсованную ногу.

— Интересно. Как интересно! То есть он скупал все, что не принято или не опубликовано… Может быть, тут все дело в Гризодубове? Фактически это изобретатель стабилизатора. Что, его письмо так и провалялось у них?

— Оригинал в архиве, копию купил Киёмура — за три рубля.

— Вполне возможно, что он успел съездить в Харьков. Нет, какие мерзавцы… — Зубин замолчал. — За это время братья Райт успели додуматься до стабилизатора сами. Гризодубов пишет, он взял патент?

— Взял, но этот документ недействителен. Я консультировался с Левенштейном. Привилегия, которую выдало Гризодубову самодеятельное Южное авиационное общество, в международном праве не признается.

— Может быть, я прав, они охотятся за стабилизатором?

— Андрей, при всем моем уважении к тебе… а почему, скажем, не за пропеллером «не известной никому фирмы» Николаева? Пока у меня много наблюдений, но нет серьезных улик. Если японцы действительно за чем-то охотятся — мне нужно выяснить, за чем. Для этого я должен получить хотя бы крохотный намек, что это… Чисто работают. Просто не знаю, что делать. Зачем военной разведке отсеянные идеи? Это… — помедлил, — с чем же можно сравнить? — Кивнул на небо. — Видишь облака? Это все равно, что похищать облака.

— Любопытно. Хорошо сказано — «похищать облака».

— Меня это не утешает. Нужно идти к начальству, а с чем?

Зубин бесцельно перелистывал журнал. Повернулся.

— А ты уверен, что в вашем ведомстве не знают, за чем охотятся японцы? Сдается мне, что Курново какую-то информацию от тебя утаивает.

— Что ж, мне включить в свою схему еще и полковника? Я и так устал от него.

— Боюсь, еще не так устанешь… И вот что. Тут с нашим братом шибко не церемонятся, меня, кажется, скоро выпишут, долечиваться буду дома… Нам нужно не потеряться в этом городе. Запиши, пожалуйста, телефон, по которому меня можно найти.

23

Губарев понимал, что рано или поздно то, что возникло между ним и Полиной Ставровой, кончится, но думать об этом не хотел. Сейчас у него в «Аквариуме» был человек, которому он мог до конца доверять. Такой человек ему нужен, пусть даже он сам не знает, чем кончится игра, в которую он ее втянул.

История Полины Ставровой была проста.

Родилась и выросла в Кисловодске, родители были достаточно состоятельны, и ей с сестрой с пяти лет давались уроки музыки. Потом у младшей, Полины, обнаружился голос и артистические данные — и она стала брать уроки пения. Дальше — больше: увлеклась театром, играла в любительских спектаклях, в семнадцать против воли родителей уехала в Петербург — в надежде на артистическую карьеру. Увы, путь был обычен: в театральную студию Полина не попала, поступила в «Первую в России спецшколу шансонеток, цыганского пения и фантастических танцев». Весь курс длился пятнадцать дней. После школы стала пробоваться в музыкальные театры — не прошла по конкурсу. Пела в ресторанах, подрабатывала на званых вечерах. Наконец как будто повезло — получила сезонный ангажемент в «Аквариуме».

Однажды, когда она ждала его в пустой грим-уборной, он решился на объяснение.

— Поля, ты могла бы мне рассказать до конца о своих отношениях с Десницким и Танакой?

Застыла у зеркала. Усмехнулась.

— Почему ты спросил об этом?

— Потому что хочу знать о тебе все. Все до конца.

— Несмотря на то, что я о тебе всего до конца не знаю?

— Когда-нибудь узнаешь, обещаю.

— Дай бог… Не буду убеждать тебя, что родилась только сейчас. Но… если бы… Если бы ты знал все унижения, сквозь которые приходилось идти. Если бы знал… Вот, например, у нас… У нас, шансонных субреток, есть слово «раскрутить». Это значит: получить много, дав взамен мало. Лучше — ничего. Понимаешь?

— Я слышал это выражение.

— Тем лучше… Иногда приходится кого-то раскручивать. Без этого просто не проживешь, сама не выкрутишься, — тронула обеими руками щеки, сцепила пальцы. — Ты ведь знаешь, Танака присылает деньги на мое имя.

— Знаю, но не хочу знать.

— Я не хотела с тобой говорить об этом. Но раз уж начали… Подразумевается, эти деньги даются всей труппе, дебютанткам и кордебалету. Ну и, естественно, за это надо как-то отблагодарить. В любовницах Танаки ходили сначала Тарновская, потом Ринк, потом кто-то еще. Я тоже жду, когда-нибудь придет моя очередь… Извини, от этого никуда не деться. Тогда…

— Что — тогда?

— Тогда — прощай заработки. Придется уйти.

Он почувствовал, она говорит правду — и испытал легкость.

— А с Десницким… С ним было именно то самое, мне пришлось его раскрутить. Он сходил с ума, каждый день присылал подарки. Я отсылала назад, не принимала. А один раз… Он прислал очень дорогую вещь. Ну вот. А у меня именно в этот момент было ужасное положение. Я эту вещь взяла. А потом… Потом ты все видел сам.

Осторожно сжал ее щеки, заглянул в глаза. Моргнула.

— Ты что?

— Ничего. Запомни: я люблю тебя. И повторяй это ежедневно, слышишь?

24

Справка по фирме «Ицуми» лежала на столе Курново. В нее вошли данные и сообщения, полученные от разных агентов. Данные были разрозненны, но контуры деятельности фирмы просматривались довольно определенно. Полковник еще раз похвалил себя за сметку — в этом стоило разобраться. Но сейчас его на конспиративной квартире ждал Губарев.

…На Кронверкской все было как обычно. Губарев подробно рассказал о своих находках в патентной конторе и редакции журнала «Вестник воздухоплавания», положил перед Курново письма. Полковник внимательно просмотрел их, вернул.

— Киёмура за эти документы платил?

— Платил. И не только за эти документы.

— Разъясните.

— Не считая других мест, только в двух названных точках он приобрел около четырех десятков сообщений такого рода. Я имею в виду описания, схемы, фотографии и так далее.

— Любопытно. Тексты, конечно, забавные, но в чем тут дело? Давайте уточним: он интересовался изобретениями? — взгляд у Курново добродушный, он готов посоветоваться и подсказать. — У вас есть подтверждения, что он интересовался изобретениями?

— Видите ли, это не совсем обычные изобретения… Но я подумал: может быть, вы что-то подскажете?

— Что я могу подсказать?

— Ведь вы обладаете более обширной информацией. Может быть, стоит покопаться в том, на что сначала мы не обратили внимания? Проанализировать то, что покупал Киёмура? Попробовать выяснить истинную ценность некоторых открытий?

— Насколько я понял, у этих «изобретений» нет ценности, они никому не нужны. Правильно? Это отходы, ведь так? Убежден, что серьезная разведка такой чепухой заниматься не будет. Простите, ротмистр, но мы с вами гоняемся за собственной тенью. Пытаемся выяснить, что нужно было Киёмуре — и не можем. Вы же опытнейший, профессионально мыслящий человек! Никогда не поверю, что у вас не созрела какая-то определенная версия. Есть она у вас?

— Возможно, что японцы охотятся за важным изобретением, подозревая его во всех не привлекающих внимание проектах?

Курново достал из кармана платок, осторожно тронул лоб и шею.

— Что ж, мысль любопытная. Но ни я, ни вы, ни кто-нибудь другой о таком изобретении пока не знает. В наши задачи входит одно: определить, представляет ли деятельность Киёмуры угрозу безопасности государства и армии.

— Уверен, представляет.

— А я не уверен. Поймать «Ахметшина» или «Шарипова» на месте преступления на Курском или Гатчинском аэродромах нам не удалось. Впрочем, и там его преступления были лишь относительными. Что же осталось?

— Тайная деятельность в столица дружественного государства.

— Сомнительно.

— Но ведь фактически — это самая настоящая кража потенциальных военных секретов.

Курново подошел к окну. Выходит, все заканчивается. Да, ясно по его позе.

— Потенциальных… Юриспруденция такого слова не знает. И потом, голубчик, если мы попробуем привлечь Киёмуру к ответственности только на этом основании… Мы, безусловно, наткнемся на крупный дипломатический скандал.

— Выходит, надо все им спустить?

— Вы сами понимаете, такой скандал будет сейчас крайне нежелателен для России. И уж во всяком случае нас с вами за него по головке не погладят. И еще одно: на кого, спрошу я вас, работает Киёмура? На свое военное ведомство?

— Почему бы и нет? Он — кадровый разведчик!

— Это нужно доказать.

— Я докажу.

— Докажете, будем говорить. Поставим вопрос о высылке.

— Кроме того, я убежден, Киёмура действует в тесном контакте с морским атташе Танакой. Это уже официальное лицо.

Курново побарабанил пальцем по стеклу, сказал:

— Осторожней с Танакой, ротмистр. Я уже высказал мнение по этому поводу. Запомните: без веских оснований предъявить Танаке обвинение в шпионаже мы не можем.

— Основания будут.

— Кто их представит?

— Я. Мне хотелось бы использовать еще один шанс.

— Хвалю за упорство. Что-то конкретное?

— Я имею возможность видеться каждый вечер с Танакой и Киёмурой. Для них я пока не раскрыт.

Курново все-таки заинтересован, чтобы расследование, начатое ПКРБ, завершилось успешно. Отвернулся, сказал тихо:

— Хорошо, ротмистр, попробуйте, я не против. Но в случае неудачи — я вынужден буду сделать выводы.

25.

Вернувшись к себе, Курново еще раз раскрыл дело, на первой странице которого значилось одно слово: «Ицуми». При всем своем поверхностном знании технических и научных вопросов полковник понял: судя по собранным в папке документам, японцы в последнее время активно изучают промышленные технологии во многих странах. Везде, где речь идет о такой деятельности, фигурирует фирма «Ицуми». Это было крайне существенно. Курново усмехнулся. Кажется, он начинал понимать, что привлекает «Ицуми» здесь, в России. В Гатчине и Курске Киёмуру занимали змеи и сфероплан — типичные неудачные идеи, то есть отходы. Отходы в патентных бюро, отходы в редакциях журналов. Ловить рыбку в мутной воде, вот как это называется… Губарев, конечно, идет по ложному следу, не какое-то важное открытие интересует в данном случае японцев, а вот эта мелочь, возможность найти большие нереализованные идеи в массе мелких неудач…

Не исключено, что в конце концов Губарев до этого докопается. Губарев… Курново на некоторое время задумался, машинально перелистывая справки. Без всякого сомнения, это талантливый офицер. Не просто талантливый — упорный, способный, отлично подготовленный. Знает языки, прекрасно подкован технически, обладает определенным даром к перевоплощению. Но, к сожалению, ротмистр не понимает главного. Увы, этот способный контрразведчик далек от верной оценки той сложной сути отношений, которая складывается сейчас в верхах. И прежде всего при дворе. Все эти неудачные идеи, охота за промышленными секретами — мелочь. Решает совсем другое: сложная дипломатическая игра, взаимоотношение придворных партий, полная незаметных выпадов борьба фаворитов. Губарев этого не понимает.

Японцы же… Конечно, сволочи, стервецы, мародеры. Но, подумав об этом, Курново сразу же оставил эмоции. Россия от такого воровства не много потеряет, страна обильная. Он же может найти. Курново довольно долго сидел, обдумывая ход, который он может сделать в этой игре, наконец усмехнулся. Японцы на этом будут иметь немалые деньги, так вот он, честный русский офицер, использует это. Использует!

Еще раз просчитав все, откинулся на стуле. Мечта каждого контрразведчика — заставить вражескую агентуру работать на себя. Так вот — он заставит работать на себя японцев. Пусть не целиком, пусть… Но какой-то частью своей информации они с ним поделятся. Если все получится так, как задумал он… Если… Мысль неплохая, загвоздка в одном: все должно быть разработано достаточно тонко. Он прикинется, что хочет получить с японцев мзду — за негласное разрешение действовать свободно и добывать «отходы» для фирмы «Ицуми». Когда же японцы попадутся на эту удочку, он уличит их в попытке дать взятку официальному лицу.. Тогда-то Танака и Киёмура будут вынуждены сообщить ему некоторые данные, скажем, о тех же немцах. Данные эти у них, без сомнения, есть. Что же касается Губарева — пусть занимается своей версией. Он может в конце концов выяснить истинные цели японцев, но пока, к сожалению, контрразведка здесь бессильна: не делают тут японцы ничего противозаконного, нет таких правил — охранять неудачные изобретения.

Полковник убрал бумаги в стол и вызвал к себе адъютанта.

26.

Губарев стоял у окна в своей квартире. Полина должна прийти примерно через полчаса. Он сложил вместе все, без чего, как считал, нельзя обойтись: пузырек с клеем, кисточки, две поддевки разного цвета, картуз, сапоги. Раскрыл пузатый чиновничий портфель — должно войти. Вошло; щелкнул застежкой. Помедлил, подошел к окну, остановился, разглядывая редких прохожих на Большой Дворянской. Еще одна временная квартира; в каких только местах и сколько у него их было, сколько еще будет.

План, который он разработал, неплох. Он решил идти до конца и выявить, зачем Киёмура скупает отходы. И он выявит — с этим планом. Кое-что зависит от Полины: ему нужно время, чтобы, не уходя из варьете, успеть превратиться из князя Остермана в извозчика. Это можно сделать только в ее грим-уборной. Надо надеяться, она согласится. Расчет прост: возвращаясь домой, Танака и Киёмура не будут молчать, чем-то обязательно поделятся. Если они это сделают, то сделают на родном языке, в пролетке другой ни к чему. Материал будет, как не быть, единственное — он должен достичь известной изощренности в гриме. Никто не должен догадаться, что каждую ночь японцев подвозит один и тот же извозчик.

Кошка перебежала мостовую… Мысль, которая все время возникает и которую он все время отбрасывает: Зубин прав. От того, что он выяснит цели Киёмуры, ровным счетом ничего не изменится. Тогда для чего он все затевает? Из-за упрямства? Не совсем. Глубоко обидно, что по-хитрому обворовывают родную землю. Светлые технические мысли сограждан. Но что бы он, Губарев, ни сделал, каких бы агентов ни выявил, дивидендов у Курново это ему не принесет. Полковника интересует только собственная карьера. Чиновный истукан, аристократ вшивый. Играет в заинтересованность, но ведь интересует его только одно: как он будет выглядеть в глазах начальства, это во-первых… Во-вторых… Впрочем, тайны особой здесь нет — ясно, Курново хочет как-то заработать на японцах. Он же, Губарев, останется мальчиком на побегушках, обреченным таскать каштаны из огня для других, в том числе для полковника. Но ведь то, что он вынужден работать на других, он знал и раньше? Да, знал. Знал, черт возьми, но, по крайней мере, раньше он был убежден, что таскает каштаны еще и для России. Смешно, для России. Кто — Россия? Курново? Да тем, на кого Губарев работает и будет всю жизнь работать, на Россию наплевать. Что же тогда делать? Если не служить в контрразведке, куда деться? Некуда, просто некуда. Из контрразведки в отставку не уходят, это не армия. Уйдешь без разрешения — получишь или яд, или пулю в спину.

Услышал звонок. Полина. Открыл дверь.

Стоит у порога, молча смотрит на него. Кажется, сейчас она ищет в его взгляде ответ — и не находит. Что-то наверняка случилось, он это чувствует.

— Задержалась, извини. Можно?

— Что-то случилось?

Вошла, глянула в зеркало, поправила волосы.

— Ничего особенного, если не считать, что я ухожу из «Аквариума».

Сняла шляпу, перчатки, прошла в комнату. Пошел за ней, подумав на ходу: он ничего не имеет против, все, что она делает в «Аквариуме», действует ему на нервы. Единственное — для его плана лучше, чтобы она ушла не сейчас.

— Может быть, объяснишь?

Села на тахту, перевернула подушку.

— Саша, во-первых, «Аквариум» и все, что я в нем вижу, — вот! — приподняла ладонью подбородок. — Все это стоит у меня вот здесь. Видишь?

— Вижу. Во-вторых?

Отвернулась. Усмешка, адресованная не ему, окну. Открыла сумочку, протянула, визитку. На одной стороне иероглифы и французский текст; на другой стороне крохотными буковками выведено: «М-ль Ставрова, хотелось бы встретиться с Вами в ближайшее время. Бар. Танака».

— Это было вложено в конверт вместе с деньгами. Вчера.

Повертел карточку. Что ж, эта визитка все облегчает. Все, в том числе и его план. Он не может предложить Полине ничего, кроме ожидающей его неизвестности, и все-таки он сейчас расскажет. Сел рядом, накрыл ладонью ее руку.

— Поля. Я хочу серьезно поговорить с тобой. Этот разговор назрел и от него не уйти. Начну с главного — я хочу всегда быть с тобой. Остальное уже второстепенно, понимаешь?

— Есть что-то еще?

— Да, есть. Думаю, ты догадалась, в «Аквариуме», я не просто так. Я слежу за двумя людьми, эти люди — Танака и его соотечественник, ты его знаешь, Киёмура. Сначала я следил за ними по заданию государства, теперь же… Боюсь, теперь это занимает только меня одного.

— Не понимаю…

— Сам не понимаю, просто теперь уже ничего не поделаешь, так сложились обстоятельства. Я должен довести эту историю до конца, я не могу ее бросить — и я доведу ее.

— А потом?

— Потом, наверное, у меня будет единственный выход — бежать куда-то… Видишь, кроме неопределенности ничего не могу тебе предложить. А теперь… Теперь речь пойдет о серьезных вещах.

Она догадалась. Сказала:

— Я могу тебе как-то помочь?

— Можешь… Нужно на некоторое время задержаться в «Аквариуме» и добиться отдельной гримуборной.

Открыл ящик.

— Вот деньги. Бери, но с этого дня ты должна перейти в отдельную гримуборную.

27.

Губарев ясно и отчетливо услышал слово «ошибка».

Копыта стучат по мостовой, облучок вздрагивает; спокойный предутренний воздух покрывает белесым отсветом набережные, сфинксов, рябь волны за парапетом. Стук копыт и вздрагивание облучка; на всем пути от «Аквариума» он ощущал только это. Но у Ростральных колонн, разворачиваясь по пустынной брусчатке к Васильевскому, вдруг внятно услышал сказанное Танакой слово «ошибка». Проклятие, именно сейчас, когда они заговорили по-японски, он ничего не слышит. Мешают стук копыт и скрип пролетки. Все-таки, продравшись сквозь паузы и междометия, ему каким-то образом удалось ухватить обрывки фраз. Даже по этим обрывкам, полусловам-полуслогам, он понял: впервые за четыре дня в разговоре на пути домой возникло нечто важное.

— Киёмура-сан, я хотел все-таки… — Несколько фраз неразборчиво. — …Допустили серьезную ошибку и должны ее исправить.

— Танака-сан, нижайше прошу простить… — Поворот на мост, несколько фраз пропало. — Понимаю, что пренебрег прямыми обязанностями… Но теперь, когда нижайше предложил вам сотрудничество… Много станет гораздо, проще… если вы согласитесь…

— Киёмура-сан, я согласен… — Обрывки слов без всякого смысла. — И все-таки не думайте, что мне так же легко нарушить кодекс.

— Танака-сан, это с большим трудом можно назвать нарушением кодекса… В конце концов… — Снова поворот, снова несколько фраз пропало… — …Это тоже принесет пользу родине... Вознаграждение, которое мы с вами получим…

— Киёмура-сан, хочу еще раз напомнить, я не решил…

Снова стук копыт, вздрагивание облучка. Вот оно, наконец-то! После того как он четыре дня подряд на разных лошадях подъезжает к половине второго к выходу из варьете — впервые что-то серьезное. Пока молчат, надо запомнить обрывки сказанного. Вознаграждение. Польза родине. Ошибка, которую нужно исправить. Что-то, чего Танака «еще не решил».

Четыре вечера подряд он выскальзывал черным ходом к подготовленному экипажу, уже почти не веря в удачу. И вот сейчас — надежда. Снова стук копыт, чертова брусчатка, просто барабан какой-то. Пустить жеребца шагом? Нет, это может насторожить седоков.

— Хорошо, Киёмура-сан… Подготовьте документы… И отдайте мне…

— Благодарю, Танака-сан… — Щелканье копыт по брусчатке. — Завтра к вечеру я зайду с бумагами…

— В посольство не нужно, слишком щекотливый вопрос… Бумаги передадите в варьете…

Сейчас слышно хорошо.

— Простите, но в варьете тоже небезопасно…

— Безопасней, чем в посольстве… Вы представляете, что будет? Кроме того, заниматься этим в посольстве…

— Понимаю, Танака-сан…

— Согласитесь, иногда это выглядит не совсем достойно…

— Да, Танака-сан, я этого не учел… Спасибо…

Тишина. Замолчали, не слышно ни звука. Кажется, разговор закончен. Из того, что он услышал, ясно только, что они говорили о чем-то важном. Поворот на Васильевский, Кадетская, Первая линия, магазин «Кималайнен», торгпредство.

Танака хлопнул Губарева по плечу, он сразу натянул вожжи, жеребец встал.

Полуобернулся с облучка, склонившись, чтобы не увидели глаза, протянул руку, забормотал, пряча деньги:

— Благодарим покорно, господа… Дай бог, спасибо…

Сошли! Он услышал за спиной шаги, звонок, стук двери. Выпрямился, тронул вожжи. Кажется, Рыжий почувствовал, что едут в конюшню, фыркнул, пошел легко, звонко. Губарев свернул в боковой переулок, выбрался на набережную, прибавил ходу. Можно сказать, ему повезло. С абсолютной уверенностью твердо знает: завтра в варьете Киёмура должен передать Танаке какие-то документы. Трудно понять, что это за документы, а главное, почему их нежелательно передавать в резиденции посольства. Что значит «не совсем достойно»? Возможно, атташе имел в виду что-то связанное с самурайским кодексом?

Пока Губарев ничего не понимает. Поймет, лишь увидев сами документы.

28.

Стэнгулеску поглядел на него пьяными глазами, поднял бокал:

— Алекс, я пью за нас с тобой! За нашу мужскую дружбу!

— Хорошо, Джерри. Но я пока воздержусь.

В зале тишина. На полуосвещенную сцену вышла Варя Панина. Японцы, как обычно, за своим столиком, Киёмура с портфелем. Это еще ничего не значит, но вообще с портфелем в варьете японец приходит крайне редко. С японцами Губарев поздоровался, но присаживаться не стал. Легче будет уйти. Едва Панина запела, за столиками восторженно захлопали. Романс «Шавалэ» — лучший в ее репертуаре.

Как медленно тянется время. Стэнгулеску пьян, уселся боком, откинувшись на стуле. Кажется, пора: как правило, японцы уходят к половине второго, сейчас двенадцать. Записка Полины должна попасть к Танаке вовремя, сам же он должен успеть вернуться в зал и, если удастся, проверить реакцию атташе. Потом загримироваться — к трем, если все будет в порядке. Он рассчитал точно: сегодня в половине второго из варьете должен уйти один Киёмура. Танака, при условии, что ему действительно нравится мадемуазель «В холодном Париже», задержится до трех… Кончился романс, самое время уходить.

Выскользнул из-за стола, прошел за кулисы; входя в грим-уборную, на секунду обернулся — коридор пуст. Полина за трюмо, сказала, не поворачиваясь:

— Я ждала, но ты что-то рано… Саша, — повернулась. — Что случилось?

— Ничего, если не считать: пришла пора уходить из «Аквариума».

Повернул ключ, Полина нахмурилась.

— Мне собираться? Саша, это действительно все?

— Выслушай внимательно: сейчас ты напишешь записку Танаке. Напиши, что после программы свободна и можешь с ним встретиться. Сегодня вы обязательно должны уехать вместе. Ты и Танака. Понимаешь? Обязательно.

Как легко ему с ней, он мог бы не говорить всего этого, она поняла бы по глазам.

— Понимаю.

— Когда подойдете к извозчикам, моя пролетка будет запряжена серой кобылой, на мне будет полосатая поддевка. Вы с Танакой должны сесть на эту пролетку. Именно на эту, ни на какую другую.

— Попробую.

— Потом мы отъедем, я остановлю пролетку и прикажу выйти. Ты должна сделать вид, что испугалась, и — подчиниться. Вот ключ от моей квартиры, адрес не знает никто, кроме ПКРБ и тебя. Пройдешь дворами ко мне, жди там. Я приду.

— И все?

— Все.

— А ты?

— Я недолго поговорю с Танакой.

Взяла ключи, спрятала в сумочку.

— Прости за дурацкий вопрос — это опасно? То, что тебе предстоит?

— Опасность в другом: если Танака откажется сегодня ехать с тобой. Для меня это будет катастрофой.

Полина усмехнулась:

— Он не откажется.

29.

Сменщик из конюшни «Виктория» в пролетке, запряженной серой кобылой, как они и договорились, ждал у черного хода. Получив пять рублей, подмигнул, спрыгнул, передал вожжи — и ушел. Губарев припрятал сверток с цивильной одеждой, сел на козлы, не спеша развернулся по Кронверкской. То и дело почмокивая и осаживая кобылу, подъехал к выходу из «Аквариума». Остановился у тротуара, осмотрелся.

Пока все хорошо, у тротуара впереди один, свободный экипаж. Возчика он не знает; вороной жеребец ослабил переднюю ногу, изредка вяло поводит копытом. По времени — Танака и Полина должны выйти минут через двадцать. Опустил локоть, еще раз проверил прижатый поясом револьвер. Оружие держится легко, он достанет его в полсекунды. За двадцать минут кто-то должен выйти и занять переднюю пролетку, если же никто не выйдет, Полина должна сесть к нему. Естественно. Без всякого напряжения, так, чтобы Танака ничего не почувствовал. Кажется, кроме них, никого не будет, да, вот хлопнула дверь, покосился — они. Идут сюда, вся надежда на Полину. Танака чуть впереди. Полина отстала. Вот запахнула шаль, прибавила шаг. В руках Танаки портфель — плоский, из крокодильей кожи, с вензелем. Чей — Танаки? Киёмуры? Портфель облегчает дело, впрочем, в любом случае Танаку следует обыскать. Полина пошла быстрей, хочет сесть в пролетку как бы не разбирая, с ходу. Вот села, пролетка качнулась. Он слабо тронул вожжи, разогревая кобылу. Танака прыгнул следом, спросил негромко:

— Мадемуазель, к вам?

Поля молодец, играет прекрасно. Прошептала тихо:

— Ко мне.

— Куда?

— На Малую Посадскую.

Танака бросил:

— Голубчик, на Малую Посадскую.

Дернул вожжи, кобыла пошла легко. Улица совершенно пуста. Пока все ему на руку. Разворачиваясь у трамвайных путей, заметил: портфель лежит на сиденье. С полверсты они трусили по Каменноостровскому, потом свернули в переулки; за третьим поворотом Губарев остановил кобылу, быстро спрыгнул.

К Танаке он повернулся уже с револьвером в руке. В самообладании японцу не откажешь, лицо каменное:

— Что это значит?

— Руки вверх, господин атташе!

Черт с ним, с самообладанием, главное — руки. Следить за его руками, не выпускать их из виду. Темные глаза в щелках век смотрят в упор, не мигая, понять по этим глазам ничего нельзя. Ничего и не нужно понимать, оружие у него наверняка есть.

— Руки вверх, быстро!

— Все-таки что это значит?

Правая рука Танаки незаметно поползла к борту фрака — Губарев тут же поднял ствол.

— Спокойно! Господин атташе, не сомневайтесь, я выстрелю! Руки вверх!

— Это произвол. Кто вы?

— Стреляю… — Он стал осторожно нажимать курок. Танака поднял руки, портфель остался на сиденье. Губарев быстро обшарил фрак атташе, достал из внутреннего кармана браунинг, сунул к себе за поддевку. Полина дрожит от страха, молодец. Главное, не дать ему опомниться.

— Сойти обоим, быстро! Ну! Барышня!

Когда Полина сходила, Танака хотел подать ей руку, но Губарев взмахнул револьвером:

— Ни с места! Барышня, уходите отсюда! Уходите, быстро!

Полина отходила, пятясь, будто нехотя; потом охнула, повернулась, побежала.

Танака потянулся было за портфелем — Губарев снова предупредил его, ткнув стволом в живот.

— Руки! Стреляю!

Японец понял по глазам: выстрелит. Спрыгнул на мостовую.

— Господин Остерман, я узнал вас. Мне отлично известно, кого вы представляете…

— Тише, господин атташе… — приставив к груди Танаки револьвер, стал ощупывать фрак, рубашку, брюки атташе, понимая, что это дело второе, главное, конечно, портфель. — Я никого не представляю, только себя. Держите руки поднятыми. Потерпите, я обыщу вас, и можете уходить.

Танака усмехнулся. Наигрывает спокойствие.

— Что вам нужно? Повторяю, я узнал вас. Вы делаете сейчас роковую ошибку…

— Это мои заботы. Прошу — без лишних движений, и с вами ничего не случится. — В карманах ничего, кроме денег. — Отойдите от пролетки!

— Я должен взять портфель. Думаю, мы поймем друг друга и сможем договориться…

— Я сказал: отойдите от пролетки!

Танака покосился на револьвер. Что ж, если он хочет его обезоружить, пусть попробует.

— Повторяю, господин Остерман: я должен взять портфель. Берите деньги и все остальное, но портфель мне нужен. В нем важные дипломатические документы, они вряд ли вас заинтересуют.

— В последний раз предлагаю вам отойти в сторону.

— Князь, ваши труды напрасны. Все равно я вытребую портфель назад. Говорите ваши условия?

— Считаю до трех! Раз! Два!..

— Хорошо, я отойду. Но учтите, этот случай пагубнейшим образом отразится на вашей деятельности в России. Во-первых, вы нарушаете договоренность между нашими странами, во-вторых, я просто провалю вас.

— Я учту это, господин барон. А теперь, прошу вас, отойдите. И руки не опускайте.

Губарев вскочил на козлы. Держа Танаку под прицелом, нащупал рукой повод, не оборачиваясь, дернул — серая пошла шагом. Чмокнул, дернул сильней — перешла на рысь. Танака долго смотрел вслед.

30.

На пустыре у Финляндского вокзала он ввел кобылу во двор, огляделся — и открыл портфель.

Там лежала пачка листов, соединенных металлической скрепкой и испещренных иероглифами. Текст был несложным. Губарев прочитал то, что было сверху:

«Господину Танаке Хироси от недостойного Киёмуры Юдзуру. Сим препровождаю список, собранный по заданию фирмы «Ицуми». Нижайше прошу быть полноправным хозяином этого списка — вместе с недостойным подателем сего».

Далее шел аккуратный список технических предложений, описаний, писем. Здесь были уже знакомые Губареву змейковый поезд Ульянина, пропеллер Николаева, стабилизатор Гризодубова и еще несколько десятков проектов и приспособлений подобного рода. Всего упоминалось 134 названия.

Теперь, рассматривая список, Губарев понял, в чем дело. Для серьезной промышленной фирмы такой реестр — бесценный клад. Кем-то забракованные предложения, почему-либо нереализованные изобретения, отчего-то отвергнутые идеи… Составитель был аккуратен: в каждой графе коротко указывалось существо, предложения, источник получения, адрес автора, а также — особо — имеются ли подробные описания, технические данные,схемы и фотографии.

В конце списка стояла подпись: «Киёмура Юдзуру» — без указания даты и места.

Прочитав список, Губарев сунул было бумаги назад, в портфель, но внутри, в уголке, заметил сложенный вчетверо листок.

Это оказалась написанная по-русски записка. Губарев пробежал ее несколько раз — и узнал каллиграфически ровный почерк. Это был почерк Курново. В записке значилось: «Милостивый государь г-н Танака! Нам необходимо встретиться в конце недели для обсуждения известного вам вопроса. Будьте любезны, позвоните, мне в субботу, по тел. 50-879». Так вот почему Танака не хотел отдавать портфель. Телефон скорей всего одной из конспиративных квартир. Подписи Курново не поставил, он осторожен, да и содержание записки ни о чем не говорит — если не знать сути дела. Но доказать, что эта записка принадлежит начальнику ПКРБ, ничего не стоит. Если это так, значит, обнаружив записку в портфеле Киёмуры, он, Губарев, подписал самому себе смертный приговор. Конечно, только в том случае, если Курново об этом узнает. Узнает об этом наверняка — после того, как Танака позвонит ему по телефону и они встретятся. Сегодня понедельник, произойдет это не раньше субботы. У него в запасе пять дней. Срок не такой уж маленький.

Спрятав записку во внутренний карман, Губарев вложил список в портфель. До конюшни он ехал окольными путями, размышляя, какую роль должны играть обнаруженные им документы во взаимоотношениях Танаки и Киёмуры. Да, конечно, это список технических неудач, но, собранные вместе, технические неудачи становятся для крупного предприятия ценным материалом. Ясно еще одно: Киёмура собирал эти данные не для военной разведки, а для фирмы «Ицуми». Не бесплатно, конечно. Фирма такого размаха могла назначить за работу Киёмуры солидное вознаграждение. Танака узнал, каким превратным промыслом занимается Киёмура, и как старший резидент потребовал своей доли. Наверняка все так и было.

После этого становится понятным смысл фразы: «Не совсем достойно…» Вступая в сговор и получая пай, Танака нарушал кодекс аристократа. Для него было крайне важно, чтобы детали сделки остались между ним и Киёмурой. Губарев усмехнулся про себя, разглядывая летящие мимо утренние дома. Такого он еще не слышал: промышленная фирма интересуется отходами технических идей. Не только интересуется, но и скупает их. Что-то новое в истории шпионажа! Да и можно ли вообще это назвать шпионажем? Впрочем, до названия ему нет никакого дела. Это может называться как угодно — важно, что он хотел распутать эту историю, и он ее распутал. Прием, которым был получен портфель, можно назвать сомнительным, но, черт возьми, он же действовал в собственной стране, защищая интересы своей страны!

Не доезжая до конюшни, он прихватил портфель и сверток с одеждой, спрыгнул на углу — и хлестнул серую. Некоторое время следил, как кобыла трусит по мостовой к конюшенным воротам. Вошел в ближайший подъезд, отклеил бороду, тщательно переоделся, засунул кучерскую экипировку под лестницу. Домой добрался на извозчике. Открыл дверь.

Полина стоит в прихожей. Глаза спокойны, только чуть дрожат губы. Беззвучно повернул ключ, положил портфель на столик. Она подошла, осторожно прижалась подбородком к его плечу, затихла, будто вслушиваясь.

— Господи, как я боялась! Если бы ты знал, как я боялась.

— Понимаю. Но сейчас все позади.

— А Танака? — посмотрела в глаза, проверяя.

— Не беспокойся. С ним все в порядке. Но вот что — здесь тебе оставаться небезопасно. К вечеру я что-нибудь придумаю, а пока лучше перебраться в другое место. У тебя есть знакомые?

— Есть подруга. Она живет на Лиговке. Лиговка, семь, квартира сорок один. Там даже есть телефон: пятьдесят два — семьсот пятнадцать.

— Отлично, — он забросал на листке цифры. — Вот номер, по которому будут знать обо мне. Спросишь Зубина, это мой товарищ. Ну, иди, — поцеловал ее, она выскользнула в дверь. Вызвал по телефону Зубина, услышал хриплый голос:

— Да? Кто это?

— Андрей, извини, что разбудил. Это я, Губарев.

— Саша… Что случилось?

— Объясню потом. Мне очень нужно с тобой встретиться.

— Хорошо. Приезжай.

— Нет, лучше ты подойди. Скажем, часа в четыре дня к памятнику Петра?

— Хорошо.

— До встречи.

31.

Войдя к Курново, Губарев сразу же понял: полковник не в духе. Вытянулся.

— Разрешите, Владимир Алексеевич?

Шеф ПКРБ скользнул по Губареву безразличным взглядом, на портфеле, который он держал в руке, даже не задержался. Пришлось повторись:

— Разрешите?

— Проходите, ротмистр. Но я ведь вас, кажется, просил не появляться здесь без моего вызова.

Он уже знает о портфеле. А вот о записке — вряд ли. Губарев подошел, положил портфель на стол. Курново покосился.

— Что это?

— Владимир Алексеевич, мне удалось выяснить истинные цели господина Киёмуры. Он же Ахметшин, он же Шарипов.

Курново смерил его взглядом, поднялся, сделал несколько шагов по кабинету. Остановился у карты Российской империи, изучая район Сахалина. Повернулся.

— Наслышан, наслышан. Вы использовали мадемуазель Ставрову, она заманила Танаку, и вы силой отобрали у него личный портфель.

— Простите, это не его портфель.

— Не его? Чей же?

— Это портфель господина Киёмуры. Он передал его господину Танаке. Именно это обстоятельство убедило меня в том, что там содержатся важные компрометирующие материалы.

— Убедило, говорите? — Курново подошел к столу, придвинул к краю лист бумаги. — Полюбуйтесь.

«Представление посла Японии в России бар. Мотоно Ичиро градоначальнику Санкт-Петербурга свиты Е. В. ген.-майору Д. В. Драчевскому». Копия, помеченная сегодняшним числом.

— Это представление Мотоно сделал утром. В нем посольство обвиняет русское правительство, а заодно и контрразведку в вопиющем нарушении норм охраны дипломатического статуса, пренебрежении долгом, обязывающим пресечь разгул германского терроризма, и черт знает в чем еще. И главное, заслуженно! — Курново хлопнул ладонью по копии. — Об этом совершенно справедливо мне только что напомнил Даниил Васильевич. В личном разговоре, по телефону. Вы знаете, кто у нас будет заниматься «германским терроризмом»?

— Но в этом портфеле неопровержимые документы…

— Если там такие же документы, как те, что вы мне как-то показывали, берегитесь, ротмистр! Как видите, я оказался пророком: нам грозит скандал, и не только дипломатический… А главные действующие лица этого скандала — мы с вами. Вернее, я, потому что в глазах начальства выгляжу инициатором акции, а вы — лишь исполнителем.

— Разве Киёмура не собирал важнейшие данные, Владимир Алексеевич?

— Вы опять о том же! Ответьте честно: это разведданные? Секретные какие-нибудь сведения?

— Нет, но…

— Ваше «но» никого не интересует! Да неужели японцы решились бы сделать представление градоначальнику, если бы в портфеле находились действительно компрометирующие их документы?

— Там находится список, составленный Киёмурой и переданный им морскому атташе Танаке Хироси. Этот документ выявляет обоих как резидентов разведки и показывает: отправляясь в Россию, Киёмура обязался скупать для промышленной фирмы «Ицуми» патентные отходы. Список сопровожден предложением Танаки разделить премию, которую обещает фирма Киёмуре. Вот перевод, сделанный мною. Ознакомьтесь — и вы увидите, что я прав.

Курново надел очки, пробежал глазами текст перевода.

— Ну и что? Если так называемые отходы нужны фирме «Ицуми», ради бога, пусть их покупает. То же самое касается и взаимоотношений японцев между собой и фирмой. Это их сугубо личное дело. Детали соблюдения самурайского кодекса не могут волновать контрразведку.

— Меня в данном случае волновал не сам кодекс. Взятые отдельно, эти изобретения могут считаться отходами, но собранные вместе…

— Да хоть вместе, хоть порознь! Бумаги, представленные вами, не составляют компрометирующего материла, это ясно каждому. По какой инструкции мы обязаны предъявить претензии? Выход в сложившейся ситуации у нас, а вернее, у вас только один: немедленно вернуть портфель господину Танаке. Вернуть и извиниться перед ним. Придумайте какое-нибудь объяснение, скажите, что действовали как частное лицо, решайте сами, как выпутаться, но портфель верните! И не медлите с этим! Это приказ, и надеюсь, он будет выполнен. Вы поняли, Александр Ионович?

— Да, понял, Владимир Алексеевич. Будет выполнено.

— И еще одно. Прошу не считать это сведением счетов, хотя у меня есть все основания быть вами недовольным. Надеюсь, вы поймете меня правильно. После случившегося ваше пребывание в ПКРБ представляется нежелательным. Учитывая вашу безусловную старательность, я подумаю о том, чтобы перевести вас в пристойное место.

Кажется, о записке Курново пока не знает. Значит, до субботы… Хотя у полковника могут быть другие каналы связи с Танакой. Нет, вряд ли. Иначе бы не существовало и самой записки.

— Вы поняли, ротмистр?

— Да. Разрешите идти?

— Выполняйте.

32.

Сойдя у Исаакия, Губарев ровно в четыре подошел к памятнику Петру и огляделся. Как всегда летом, у Медного всадника было людно, толпились приезжие, гуляли няни с детьми. Он медленно обошел постамент, остановился, по привычке оглянулся — нет ли хвоста. Снова двинулся, разглядывая извивающуюся под копытом змею, вдруг услышал знакомый голос:

— Не волнуйся, Саша, все чисто.

Зубин. Хромая, обогнул его, сказал, морщась от усилий:

— Ты сейчас в опасности? Это так? Что смотришь? Видишь, вышел. И даже хожу. Хотя врачи говорят, останусь хромым. Отойдем?

Заковылял в сторону Невы, Губарев догнал его, пошел рядом:

— Помочь?

— Лучше сам, надо же учиться… Надеюсь, нога разработается. — На мостовой все-таки уцепился за его локоть. — Я знаю, ты хотел довести дело с Киемурой до конца. Довел? — Остановился у парапета, кивнул на протянутый портфель. — Что это?

Губарев открыл портфель, достал текст и перевод.

— Прочти.

Зубин долго читал, двигая подбородком вверх-вниз. Свистнул — как зашипел:

— Однако. Просто кладбище какое-то, свалка неосуществленных идей и бредовых проектов… Дальновиднейшая фирма. Еще одна страница жизни, очень по-капиталистически. Шпионаж, только в промышленных целях. Все ради прибыли. Ладно… — повернулся, разглядывая здание университета на том берегу, чадящий дымом катер. — Чертовщина какая-то. Исторический парадокс, иначе не назовешь. Все хотят быть русскими патриотами, но само слово «русское» в любой технической отрасли считается чуть ли не позорным клеймом. Только и слышно о братьях Райт, Блерио, Фармане. Все средства тратятся на закупку иностранных аппаратов, но ведь у нас есть свои конструкторы, не хуже, а может быть, и лучше! Костович, Лебедев, Сикорский, сколько еще имен! Да вот хотя бы этот список! Сколько бы сделали эти изобретатели, получив хоть крупицу помощи… Хоть крупицу… — посмотрел на Губарева. — Что будет с тобой? Тебя наградят?

— Как бы не так. Портфель приказано вернуть с извинениями. В контрразведке я не останусь.

— Ладно, Саша, словами делу не поможешь. Будем бороться.

— Боюсь, мне теперь бороться будет трудно. После истории с портфелем я лишний. Вообще лишний. И в контрразведке, и в России, и в собственной жизни. Мне остается выбор — или исчезнуть куда-то, или… употребить пистолет по назначению.

Зубин оперся о парапет, разглядывая дергающиеся на волне щепки.

— Насчет пистолета ты зря, а вообще в сегодняшней России все лишние, — поднял голову. — Саша, помнишь, я спрашивал тебя о чистом паспорте?

— Помню… Он что — нужен и сейчас?

— Нужен не только паспорт. Думаю, понадобишься и ты.

— Зачем?

— Помочь перевезти за границу одного человека. Сам понимаешь, с твоими документами… — Зубин посмотрел Губареву в глаза. — Поможешь нам?

Губарев подумал о Полине — оставить ее он не может.

— Помогу, но вся сложность в том, что я не один, со мной девушка. Она помогла мне, рискуя всем, ей сейчас тоже некуда деться.

Зубин улыбнулся.

— Но чтобы вас там приняли без хлопот, нужны деньги.

— Сколько?

— Бухгалтер из меня плохой. Я не знаю твоих возможностей.

— Тысячи полторы на переезд и первое устройство хватит?

— Смеешься.

— Накинем пятьсот для верности. Две тысячи?

— У тебя появился счет?

— Появится… Но твои люди должны понимать, что теперь за мною будут охотиться более рьяно, пожалуй, чем за вами. Из контрразведки так просто не отпускают, особенно если владеешь компрометирующим начальство материалом.

— Охота уже началась?

— Вряд ли. Но дня через три-четыре…

— Ясно… Думаю, что успеем… Вообще, если доверяешь, мы позаботимся о тебе.

— Так получилось, что другого выхода не вижу.

33.

Расставшись с Зубиным, Губарев двинулся к центру. Список Киёмуры не в единственном числе, цепляться за него не имеет смысла, достаточно оставить себе копию… Что ж, портфель Танаке он отдаст. Но будет небольшое дополнение.

На почте в телефонном справочнике он разыскал телефон морского атташе Танаки Хироси. Купил у цветочницы букет гвоздик, свернул на Невский. Увидел подъезд, на стене, у которого расположился целый атлас вывесок: «Прокатная контора «Аполлон», «Зубной врач Г. Г. Бергер», «Хирософ-хиромант м-ме Айк. Прием от 9 утра». В подъезде за первой же дверью оказалось то, что он искал: девушка за столиком, над ней на стене — телефон. Ресницы рад вежливыми голубыми глазами вздернулись.

— Вы к нам? Пожалуйста. Слушаю вас?

Осторожно положил на стол гвоздики.

— Милая барышня, мильон извинений, экстренный случай. Могу я воспользоваться вашим аппаратом? Звонок деловому партнеру. Умоляю и буду вечный должник.

Девушка бросила взгляд на цветы, оценила гвоздики, вздохнула.

— Прошу вас. Я пока поставлю цветы в воду.

Она ушла, и он, вызвав телефонистку, назвал номер Танаки. В трубке зазвенел приятный женский голос:

— Хаи? Сумимасен. Аната но онамае ва?[15]

Губарев ответил по-русски:

— Это квартира морского атташе господина Танаки?

— Хаи? — Тишина. — Аната но онамае ва?

Домашние господина Танаки разбираются в тонкостях: это проверка.

— Простите, говорит князь Остерман. Мне нужен господин Танака.

Секундная пауза, неразборчивый шепот. Голосок звякнул:

— Мошимоши, чотто омачи кудасаи.[16]

Тут же он услышал голос Танаки:

— Танака у телефона. Слушаю вас, господин Остерман.

— Во-первых, я говорю с вами как частное лицо. Не будем впутывать в наши отношения государства. Вы понимаете?

— Понимаю. Во-вторых?

— Во-вторых, я хочу возвратить портфель, если, конечно, вы заинтересованы в этом.

— Заинтересован.

— Готов сделать это, но при определенных условиях. Видите ли, я не богат.

— Понимаю. Условия меня устраивают.

— Отлично. Остальное на месте. Мы можем встретиться, скажем, завтра в десять утра. Один на один, без свидетелей. Вы поняли?

— Не волнуйтесь. Я сам в этом заинтересован.

— Предупреждаю: я вооружен и в случае чего применю оружие не задумываясь.

— Можете быть спокойны.

— Итак, завтра в десять утра. Вы должны подойти к Ростральным колоннам. Уточняю: к парапету между колоннами. Я вас найду сам. Все понятно?

— Вполне. Завтра в десять у Ростральных колонн. Я подхожу первым, потом вы.

Повесил трубку — как раз к моменту, когда вошла девушка с цветами.

34.

Утром Губарев занял место неподалеку от биржи. Здесь торговали лоточники, и он встал так, чтобы его прикрыла окружающая лотки толпа.

Танака подошел к Ростральным колоннам ровно в десять — одетый по-утреннему, с портфелем в руке. Никаких следов засады или сопровождения не заметно. Впрочем, по всем расчетам Губарева, — их и не должно быть.

Он следил, как японец прогуливается вдоль парапета. Вот оглянулся, посмотрел на часы, переложил из руки в руку портфель. Снова повернулся к Неве. Кажется, подвоха нет, к тому же место здесь открытое. Губарев двинулся к Ростральным колоннам. Атташе заметил его еще издали. Они остановились рядом, изучая друг друга. Танака усмехнулся:

— Доброе утро, князь.

— Доброе утро, барон. — Губарев встал боком.

Танака тут же сказал:

— Можете не опасаться, я соблюдаю наши условия. Бумаги в портфеле?

— Да, они здесь. Деньги, надеюсь, с вами?

Вежливая улыбка.

— Со мной. Скажите, кто видел бумаги — кроме вас?

— Никто. Я же сказал, что действую как частное лицо.

— Что вы хотите за них?

— Посол Мотоно должен немедленно уведомить власти, что инцидент исчерпан.

— Это несложно. Какую сумму вы просите?

— Мало, ничтожно мало. Две тысячи рублей.

— Простите, князь, нам обоим известна цель, ради которой собиралась вся эта информация. Если иметь в виду цель, то документы, лежащие в портфеле, мне вообще не нужны, заказчик удовлетворится копиями. Считаю, товар не стоит таких денег.

— Сожалею, господин, барон. Значит, наша сделка не состоялась. До свиданья.

— Подождите.

Молчит. Кажется, он все понял.

— Я жду.

— Зачем вам эти бумаги?

— Что ж. Не далее чем сегодня германская фирма «Симменс-Галльске» по моей просьбе сама отправит их руководству «Ицуми» с уведомлением, что японские коллеги могут не беспокоиться. Лично же я постараюсь немедленно известить об этом письме вашего посла барона Мотоно. Думаю, его превосходительству будет неприятно узнать, что вы еще и нарушили кодекс. Стоит продолжать?

В глазах Танаки ненависть. Сказал очень тихо:

— Не нужно. Достаточно. Я даю вам две тысячи. Но я должен быть уверен, что все останется между нами.

— Отвечу вашими же словами: я сам в этом заинтересован. Больше вы обо мне не услышите.

— Хорошо. Я вам верю, хотя и рискую. Как вы хотите — чеком или ассигнациями?

— Ассигнациями и прямо сейчас. Барон, сожалею, но это не все. Будет справедливо получить еще тысячу рублей за счет господина Киёмуры.

— За счет Киёмуры?

— Да, как компенсацию за сломанную ногу моего близкого друга. Он может остаться хромым на всю жизнь.

Медлит. Что ж, проверим, у кого лучше выдержка.

— Не раздумывайте, барон, а то мне покажется, тысяча — слишком маленькая компенсация. Киёмура вам эту тысячу возместит. Я же присовокуплю к бумагам еще и эту записку, — Губарев медленно достал из кармана записку Курново, развернул. Губы Танаки раздвинулись в улыбке.

— Пожалуй, вы правы. Увечье серьезное. Итак, оставляю три тысячи в своем портфеле и забираю тот, что у вас, с бумагами. Надеюсь, там все в порядке?

— Абсолютно, — Губарев положил записку в портфель.

Танака бегло проглядел бумаги, кивнул.

— Прекрасно. Я перекладываю в этот злополучный портфель остаток денег… Проверьте, у вас шесть пачек по сто купюр пятирублевыми ассигнациями.

Поклонились друг другу. Разошлись боком, лицом к Неве, осторожно передвигаясь вдоль парапета — каждый со своим портфелем.

35.

Немецкий таможенник открыл дверь купе в вагоне первого класса экспресса Санкт-Петербург — Берлин.

Здесь, на небольшой станции между Россией и Германией, пассажиров первого класса из спальных вагонов старались не тревожить. Проверка вещей и документов как с русской, так и с германской стороны проводилась быстро. Чиновник взял паспорта.

«Хайнц Риттер, год рождения 1879, немец, место постоянного жительства Берлин, женат, жена фрау Магда Риттер, детей нет». Второй паспорт: «Фрау Магда Риттер, год рождения 1889, немка, место постоянного жительства Берлин, замужем, муж герр Хайнц Риттер, детей нет». Третий паспорт: «Манфред Люббке, год рождения 1868, немец, место постоянного жительства Гамбург, женат, жена фрау Эвелин Люббке, дети — Отто Люббке, Алиса Люббке». Определил наметанно: первые двое — обычная немецкая пара, молоды, одеты скромно, хорошо воспитаны. Судя по купе первого класса, деньги у них есть. Значит, есть и надежда получить чаевые. Третий господин уж наверняка с деньгами, он выглядит гораздо солиднее. На полках четыре чемодана, русские уже проверили, он же… Он же знает, чем можно заработать — вежливостью и тактом.

— С возвращением на родину, господа. Надеюсь, поездка была удачной?

Герр Риттер улыбнулся.

— Весьма, весьма удачной.

Чиновник перевел взгляд на солидного господина Люббке и сидящую рядом фрау Риттер — они сдержанно кивнули. Заметил, еще раз перелистывая паспорт герра Риттера: между обложкой и последней страницей вложена десятимарочная купюра. Спрятал ее в карман, вернул паспорта:

— Благодарю! Приятного путешествия!

После того как дверь захлопнулась, Солодовников достал платок, вытер вспотевший лоб. Посмотрел на Полину и Губарева — оба устало улыбнулись. Начало удачное.

Назад поплыли станционное здание, семафор, водокачка, шлагбаум.

Примечания

1

Корпус жандармерии Министерства внутренних дел царской России имел свой табель чинов, такой же, как в кавалерии, поэтому переведенному в жандармерию присваивался соответствующий жандармский (кавалерийский) чин.

2

Айны — этнически отличающиеся от японцев коренные жители острова Хоккайдо, национальное меньшинство.

3

«Его императорского величества»

4

В охранном отделении МВД царской России на каждого, кто попадал в категорию «неблагонадежных», за водились досье на карточках разного цвета — в зависимости от принадлежности к той или иной партии. Личные дела членов РСДРП наносились на синие карточки.

5

С. А. Ульянин — русский летчик и конструктор, изобретатель змейкового поезда.

6

«Фонарь» — полицейский жаргонизм. Место, искусственно созданное для привлечения контрабандистов, шпионов, других преступников.

7

Петербургская контора наемных экипажей Оводкова.

8

С. Н, Мясоедов, жандармский полковник, в 1915 году был повешен как германский шпион. В 1907 году С. Н. Мясоедов был начальником пограничного жандармского отделения ж.-д. станции Вержблово на границе с Германией, где прославился особым рвением в выявлении пытавшихся выехать из России революционеров.

9

На ул. Гороховой размещалось Управление полиции Петербурга; В. В. Левисон — штаб-офицер градоначальника Петербурга генерала Д. В. Драчевского.

10

«Д. с. с» — действительный статский советник, классный чин, соответствующий генеральскому званию.

11

«Товарищ председателя» — соответствует рангу первого заместителя.

12

«С. р. н.» — «Союз русского народа», монархическая организация, входившая в состав так называемой «Черной сотни».

13

Эсдэк — принятое в 1911 году обозначение членов РСДРП.

14

«Честь дамы зависит от сдержанности кавалера» (фр.)

15

Да? Простите. Кто это? (яп.)

16

Подождите секундочку (яп.)

Content

Анатолий Ромов
Ротмистр авиации

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21

22

23

24

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

34.

35.

Примечания