Фрэнк Сарджесон

ИЗБРАННОЕ

Мастер из Такапуны

Когда в марте 1953 года Фрэнку Сарджесону (1903—1982) исполнилось пятьдесят лет, большая группа новозеландских писателей обратилась к нему с письмом-приветствием, опубликованным в журнале «Лэндфолл». Собратья-литераторы отмечали особую роль Сарджесона в развитии новозеландской прозы: «высвобождающее воздействие» его творчества, создание книг, верных жизни и духу страны. Именно Сарджесону, говорилось в письме, удалось «поднять целину» национальной литературы, сделать очевидным, «что собственное наше бытие может породить подлинно художественные произведения, как в любой другой стране мира». Еще торжественнее был отпразднован, о чем писали не только в Новой Зеландии, но и в Англии, его юбилей в 1978 году: издана красочно иллюстрированная биография, присуждена почетная докторская степень, выпущен специальный юбилейный сборник. За Сарджесоном прочно утвердилась репутация большого мастера, сказавшего свое слово во всех жанрах новозеландской прозы: рассказе, повести, романе, мемуаристике…

Глубоко ошибочным было бы, однако, предположение, что зачин этот подразумевает некую плавную, от достижения к достижению ведущую писательскую биографию. Хотя еще в начале 40-х годов, рецензируя только что вышедшую в Англии повесть Сарджесона «В то лето», видный английский критик Уолтер Аллен писал: «Похоже, что он — первый национальный писатель Новой Зеландии», путь этого человека и в литературе, и в жизни (для него эти понятия были тождественны) вернее всего было бы назвать подвижничеством. Правда и то, что большинству новозеландских авторов — и в прошлом, и в настоящем — приходилось в достаточно суровых условиях отстаивать свое право на существование. Но для Фрэнка Сарджесона (под этим именем вошел в литературу Норрис Дейви) творчество смолоду стало истинным полем сражения, и не с одними лишь внешними, материальными препятствиями. Это было и борение с самим собой за утверждение художника в себе, и эту борьбу он вел изо дня в день, из десятилетия в десятилетие, с тихим, но истовым упорством. Ставя перед собой все новые, все более сложные цели, он изведал и поражения, и «пирровы победы» — наследие Сарджесона неровно даже в лучших его достижениях. Стилистическое многообразие и резко индивидуальное видение мира — реальности, преображаемой в реальность искусства,— заметно выделяют этого писателя среди его современников и предшественников. И все же за ярким своеобразием угадывается опыт всей сравнительно молодой (насчитывающей менее ста пятидесяти лет) литературы его родины. Среди национальных англоязычных литератур новозеландская остается самым «неоткрытым материком» для советского читателя. Считанные издания переводов книг современных авторов, сборники маорийского фольклора, а также рассказов и поэзии — вот, собственно, и все, чем мы пока располагаем. А между тем в одном лишь историческом очерке новозеландского романа (некоторые произведения появились там почти одновременно с первыми поселками английских колонистов на Северном и Южном островах Новой Зеландии) фигурирует около трехсот авторских имен. Разумеется, не в количестве суть, и автор этой работы Джоан Стивенс со строгой объективностью рассматривает свой изобильный материал, располагаемый не только хронологически, но и по типологическим группам: «роман-репортаж», «роман-боевик», «роман-проповедь» и, наконец,— как высшая форма, разработанная лишь к середине нашего века,— «роман-интерпретация». Становление жанра, как видим, идет по восходящей: от бесхитростного рассказа переселенца об испытаниях нелегкого пути и первых впечатлениях новой жизни до попыток художественно осмыслить все усложняющуюся действительность, вынести о ней свое суждение. Что же касается типа, условно названного «романом-боевиком», то характерным признаком его было тяготение к локальной экзотике, более или менее искусно «накрученной» на приключенческую или мелодраматическую фабулу. Конечно же, перед нами не более чем схема; ни один из этих романных типов не существовал в чистом виде, а те или иные элементы их и теперь нетрудно выявить в литературном процессе. Но была одна общая, принципиальная особенность, отличавшая новозеландскую прозу на первых порах ее существования: взгляд на окружающее, на близкое, словно из окна далекого «английского дома». Колониальное самосознание надолго пережило прямую политическую зависимость Новой Зеландии от Англии. Позднее оно вылилось в устойчивый комплекс провинциализма, в чувство своей неизбывной оторванности от событий, идей, социальных процессов, психологического климата заокеанского «большого мира». При этом, обращаясь к современной, повседневной жизни новой родины, молодая новозеландская литература упорно придерживалась традиционных форм, стилистики, языка английского викторианского романа. В толще национальной жизни — в растущих городах и поселках, на овцеводческих фермах, в постоянном общении с маорийцами — уже рождалась идиоматическая, насыщенная выразительнейшими локализмами разговорная речь, но в литературу ее допускали лишь с черного хода, ради подсветки местным колоритом. Даже популярная в 1890-х годах «маорийская ветвь» новозеландского романа (вызванная к жизни озабоченностью наиболее совестливой части белой интеллигенции трагическим уделом коренных жителей страны) не отступала от стереотипа. В недолговечных этих творениях, большей частью исторических по сюжету и романтических по духу, фигурировали такие персонажи, как прекрасная принцесса из древнего маорийского рода и благородный дикарь, воин и охотник… Лишь немногие имена и произведения конца XIX — начала XX века дожили до нашего времени, все остальное — достояние историков национальной культуры. В числе таких литературных долгожителей надо назвать Уильяма Сэтчела, автора очень популярного в свое время романа «Дверь из зеленого камня» — о дружбе сына убитого колониста со сверстниками-маорийцами, в семье которых он вырос…

Мировая война 1914—1918 годов надолго затормозила развитие творческих сил в стране. Лишь раннее творчество Кэтрин Мэнсфилд, вскоре покинувшей родину, было явлением новозеландской литературы. Но уже в начале 20-х годов в литературной жизни наступило заметное оживление. Писатели все чаще обращаются к близкой, сегодняшней действительности: к бытию маленького поселка, фермы, промышленного города. И это уже не «английский взгляд», не любование экзотикой. В повести Джейн Мэндер «История новозеландской реки», в романе Дж. Дэвени «Лавка мясника» много неприкрашенной, грубой, зачастую жестокой правды. Психологические и социальные коллизии, связанные с господством пуританских традиций, жестких моральных догм в обществе, жизнь которого становится все более напряженной и противоречивой,— тема, притягивающая к себе внимание серьезных литераторов и этого, и последующего поколений. Прошло немного времени, и мировой экономический кризис, перебравшись через континенты и океаны, дополз до берегов Новой Зеландии, поразив жизненные точки национальной экономики. Безработица, банкротства, разорение фермеров, которым некуда стало сбывать свою продукцию,— все это рождало чувство безнадежности, которое не могли рассеять попытки лейбористского правительства как-то поддержать наиболее пострадавших с помощью общественных работ и скудных пособий. На подобном фоне изящной словесности оставалось как будто бы лишь замереть в ожидании лучших времен, но произошло обратное. Именно в тридцатые годы литература обнаруживает небывалую до той поры энергию. Корни ее все глубже уходят в почву национальной жизни, поиски художественных решений обретают бо́льшую самостоятельность. И вместе с тем, преодолевая комплекс провинциализма, литература новозеландцев стремится выйти на пересечение мировых, общечеловеческих идей и проблем. Живой читательский отклик встречают романы Джона Ли «Дети бедняков», «Преследуемые», Робина Хайда «Паспорт в преисподнюю», Джона Малгэна «Человек один» — сами названия говорят о том, что книги эти насыщены болью писателя за страдания, искалеченные судьбы своих соотечественников.

Именно в ту пору, в начале тридцатых, в левом журнале «Туморроу», собравшем вокруг себя литературную молодежь, стали появляться крохотные — в одну-две странички — рассказы, подписанные новым именем Фрэнк Сарджесон. Выступал тот же самый автор и с публицистическими очерками, но под другими псевдонимами («Городской радикал» и пр.).

Эмигрант первого поколения, он родился 23 марта 1903 года в Гамильтоне — совсем маленьком тогда еще городке в центральной части Северного острова. Родителей его привезли в Новую Зеландию еще детьми в 1870-х годах. Дед со стороны отца, добравшись до Гамильтона почти без средств, сумел нажить состояние торговлей, обзавестись землей, стать в городке видной фигурой. Сын его — отец писателя — позднее занимался продажей земельных участков, а затем был секретарем муниципалитета. Куда более скромное положение занимала родня по материнской линии: в семье оклендского маляра Сарджесона, часто сидевшего без работы, подрастало семеро. Сыновья стали мастеровыми — столярами, водопроводчиками, малярами, а старшая дочь, поработав учительницей, переехала из Окленда в Гамильтон и поступила продавщицей в лавку суконных товаров; там и возникла новая семья Дейви, Норрис родился вторым из их четырех детей. Вскоре в Гамильтоне поселились и родители миссис Дейви, поэтому детские годы писателя прошли под весьма противоречивым родственным влиянием. Оба семейства были патриархальны, крепки в протестантской вере, строго соблюдали обряды. Но если бабке с дедом это не мешало придерживаться терпимых взглядов и не чураться мирских радостей, то в родительском доме пуританская мораль не допускала никаких послаблений: все плотское считалось греховным, все греховное — сурово наказуемым. Чувствовался в семейном укладе и определенный снобизм мелкого буржуа, «вышедшего в люди». Культ трудолюбия (при том, однако, что не всякий труд считался достойным) был внушен Сарджесону чуть не с младенческих лет, так же как умение ограничивать свои житейские потребности. В личной и творческой судьбе писателя эти аспекты пуританского мироощущения — по сути своей глубоко враждебного ему как художнику — сыграли свою полезную роль. Окончив среднюю школу, Сарджесон работает клерком в адвокатских конторах, готовится сдать экзамен по праву — план его карьеры давно уже был начертан родителями. Но юридическая карьера не привлекала, а семейный диктат вызывал все больший внутренний протест. В 1925 году Сарджесон уезжает в Окленд, чтобы завершить юридическое образование в колледже, а год спустя сдает экзамены на звание стряпчего. Но вместо того, чтобы начать работать, отправляется в путешествие по Европе, которое продолжалось более года. Более чем скромные средства на этот вояж были получены от продажи завещанного Сарджесону бабушкой — матерью отца — земельного участка. (Эту свою бабку, ее теплоту, жизнелюбие, независимый характер Сарджесон запечатлел в автобиографии и некоторых рассказах.) Путешествовал он по Англии, Франции и Италии большей частью пешком. Перед возвращением на родину задержался в Лондоне, а точнее, в читальном зале Британского музея. Он составил для себя грандиозную программу знакомства с мировой художественной литературой, философией, историей, политэкономией, начатками естественных наук и погрузился в ненасытное, всепоглощающее чтение. Позднее, урывая время среди всех своих трудов, писатель еще не однажды будет предаваться подобным «книжным оргиям», но именно тогда, в Лондоне, была заложена основа его незаурядной начитанности и разносторонней эрудиции.

Многие дети и внуки новозеландцев, в свое время покинувших Англию, ныне совершали обратный рейс — особенно молодые люди со склонностью к литературе и искусству: «священные камни Европы» казались им более благодатной почвой для творчества. Но Сарджесон рано пришел к убеждению, что «…и в горестях, и в радостях, и на всю свою жизнь» он принадлежит Новой Зеландии. Он вернулся на родину и некоторое время служил в столичном Веллингтоне. Нелегко было решиться свернуть с проторенного пути, который предусматривал дальнейшие занятия правом, утверждение в профессии, обзаведение семьей и домом — этого требовали внушенные воспитанием и средой понятия о долге и «правильной жизни». Но эта уготованная Сарджесону модель судьбы подтачивалась изнутри крепнущей верой в то, что судьба его — литература. Верой, на посторонний взгляд необъяснимой, ведь до той поры он — уже далеко не юноша — ничего еще не написал, если не считать предпринятых в Лондоне попыток начать автобиографическую повесть в духе «Портрета художника в юности» Джойса, который произвел на него огромное впечатление. В Веллингтоне Сарджесон открыл для себя Китса, не только поэзию, но и эпистолярную его прозу; письма поэта были восприняты им как фрагменты ненаписанного романа. И вот после нескольких рассказов, так и не увидевших света, он принимает решение приступить к роману. Именно в такой последовательности: волевое решение, за ним — начало работы. Круто меняется и сама жизнь: Сарджесон оставляет свою должность и покидает город. За дальнейшими перипетиями его судьбы родители следили из Гамильтона с возрастающим недоумением, раздражением, негодованием, чтобы в конце концов махнуть рукой на «черную овцу» — роль, с которой Сарджесон примирился полностью. В родительском доме он с тех пор появлялся очень редко и на самый короткий срок, помощи никогда не просил. Убежище было найдено в доме более дальнего родственника — одного из братьев матери. Много лет этот оставшийся одиноким человек кормился слесарным делом, а затем приобрел маленькую ферму в гористом крае и завел овцеводческое хозяйство. Доходы получал скромные, но на жизнь хватало. Сарджесон поселился здесь не гостем, а деятельным помощником дяди. Однако утренние часы он мог отдавать своему роману, и в течение двух лет (1929—1931) рукопись была завершена и отослана в лондонское издательство «Кейп». Э. Гарнет, консультант издательства и крестный отец многих начинавших авторов, доброжелательно встретил книгу неведомого новозеландца, но предложил ряд переделок, и Сарджесон, воодушевленный его отзывом, стал работать над новым вариантом. Однако роману этому так и не суждено было появиться: пока рукопись курсировала между Новой Зеландией и Англией, европейский экономический кризис заставил издательство резко сжать свои планы. А вскоре кризис подобрался и к дядиной ферме: ни овечья шерсть, ни овощи, ни зерно уже не находили сбыта, кончились деньги, и Сарджесон понял, что ему пора двигаться дальше. С дядей он поддерживал самые сердечные отношения до самой его смерти — это было не одно лишь кровное, но и душевное родство, тем более не мог он превратиться в обузу. Налегке, с одной лишь старой пишущей машинкой, Сарджесон отправился искать новое пристанище. Им стала маленькая, совершенно ветхая дачка в Такапуне — на еще не обжитой в то время прибрежной окраине Окленда; здесь семья Дейви проводила когда-то школьные каникулы. Домик принадлежал отцу Сарджесона, так что от квартирной платы он был освобожден, но о хлебе насущном должен был позаботиться сам. Под этим дырявым кровом писатель провел ближайшие двадцать лет жизни, а в начале 50-х годов, когда Такапуна превратилась в фешенебельный пригород, по требованию муниципалитета перестроил свое жилище; оно приобрело большее благообразие и стало чуть комфортабельнее. В нем Сарджесон — теперь уже маститый писатель — прожил почти безвыездно до самой своей кончины. Многие годы существовал он главным образом за счет огорода и сада — земля кормила лучше, чем литература (в 30-е годы «Туморроу» не платил гонораров за рассказы), а эту работу на земле он выполнял с любовью и вполне профессионально. Одно время, как зарегистрированный безработный, получал пособие и трудился на расчистке дорог, подрабатывал продажей рыбы, которую ловил, уходя с рыбаками в море. Случалось и наниматься садовником к зажиточным горожанам. Все это Сарджесона ничуть не смущало, потому что центром и содержанием его жизни была литература. Ему предстояло не только вырабатывать писательскую технику, но и раскрывать в себе собственный взгляд на мир, искать способ его выражения. Давалось это очень тяжело, и Сарджесон вспоминал о муках своего писательского рождения в характерной, несколько ироничной, но серьезной манере: «…подобно ребенку, который лепит и лепит свой пирожок из песка и грязи, я был полностью поглощен делом — своим единственным, бесподобным творением. Все остальное представлялось не столь важным». «Не столь важное» требовало, однако, предельного напряжения сил — и духовных и физических. Все 30-е и 40-е годы писателя одолевали мучительные недуги, а лечиться приходилось часто, по недостатку средств, «самодеятельно». В дальнейшем ему была назначена столь же скромная пенсия по инвалидности, так что сад и огород оставались большим подспорьем и после того, как к Сарджесону пришла литературная известность. Но известность внесла иную, важную перемену в его довольно одинокое существование: расширился круг литературных знакомств. В послевоенные годы, особенно в 1950-е, на Северном острове неподалеку от жилища Сарджесона возникла маленькая «литературная колония»: поселились известные прозаики и поэты Робин Хайд (псевдоним Айрин Уилкинсон), Род Финлейсон, Д’Арси Крессуэлл, Дж. Мэндер… Общение с ними было, разумеется, плодотворным, всех этих людей связывали интеллектуальные интересы, общая забота о становлении отечественной литературы. Сарджесон внес свой реальный вклад в дело «творческой взаимопомощи»: поставил на участке отслужившую свой век армейскую кабину, в ней находили приют начинающие авторы, художники. Жила там одно время и молодая Дженет Фрейм, в наше время — писательница, известная во всех англоязычных странах.

К концу 30-х годов окончательно укрепилась репутация Сарджесона-новеллиста. Рассказы его печатаются уже широко, выходят и первые сборники. А писатель тем временем продолжает штурм крупных прозаических жанров: повести и романа. В 1943—1944 годах в трех выпусках английского альманаха «Пингуин нью райтинг» появилась его повесть «В то лето». Год спустя — отдельным изданием роман «Когда поднимается ветер», ставший затем первой частью дилогии «Мне приснилось…» (1949), потом повесть «Я сама» (1956), романы «Мемуары пеона» (1965), «Похмелье» (1967), «Радости от змеи» (1969), «Поселок на закате» (1976). В 70-х годах вышли три книги автобиографии: «Одного раза достаточно», «Более чем достаточно», «Никогда не будет достаточно». Около полусотни рассказов, в большинстве своем написанных и впервые опубликованных до 1945 года, было собрано в двух томах. Медленно, но верно «отшельник из Такапуны» становится национальным писателем Новой Зеландии, обретая у критиков титул «непредсказуемого»,— ни один его новый роман по стилистике своей, по методу построения, по самой атмосфере — словом, по всей совокупности художественных средств — не напоминает предшествующего. Каждый раз автор ставит перед собой иную творческую задачу, словно твердо решившись не быть похожим на самого себя, не говоря уже об окружающих.

К этому времени «окружающих» в новозеландской прозе было уже более чем достаточно — густая поросль прозаиков молодого и среднего поколений, и в их числе — несколько ярких дарований. Писатели эти стремятся раскрыть в своих книгах своеобразие национального бытия и сознания в формах, присущих современному художественному мышлению. Дэн Дэвин, Дэвид Баллантайн, Джеймс Каредж, Гордон Слэттер, Сильвия Эштон-Уорнер (ее роман «Времена года» вышел в русском переводе, издательство «Прогресс», 1980), Родерик Финлейсон выступают с романами и новеллами широкого тематического спектра, написанными в весьма разнообразной повествовательной манере. Сближает их одна особенность: ощутимый отход от социального пафоса, которым пронизана литература 30-х годов. На первом плане — остро психологическая либо подчеркнуто локальная проблематика, конкретные подробности быта. Отчетливее становится сатирическая нравоописательная линия, особенно в произведениях, посвященных теме «возвращения солдата». (Вторая мировая война в отличие от первой была глубоко пережита новозеландской литературой.) Насмешливо живописуются стереотипы массовой культуры, «гримасы быта»: футбольные страсти, коммерческий азарт скачек, буйные нравы завсегдатаев пивнушек; достается и нравам респектабельных обитателей «элитных» пригородов. Возрождается маорийская тема, но уже в совсем ином, жестко реалистическом звучании, в рассказах Финлейсона (в роду которого были маори), в книгах Ноэля Хиллиарда.

Все эти по необходимости избирательные примеры подтверждают, что Фрэнк Сарджесон, как значительнейшее явление новозеландской литературы, не на ровном месте возник и не в художественном вакууме существовал. Тем разительнее его писательская независимость, и тем интереснее проследить, какими непроторенными, а порой и одинокими путями шел этот художник — не ради эффектного оригинальничанья, а повинуясь своему внутреннему инстинкту. У Сарджесона-рассказчика — а именно в этом жанре он впервые заявил о себе как о самобытном художнике — тоже был предшественник еще в 20-х годах: Ф. С. Энтони, щедро вводивший в литературный язык жаргон «человека с улицы».

В этом плане преемственность выявляется без труда: иные ранние миниатюры Сарджесона могут показаться фонографически точной записью такой вот скованной, рубленой, насквозь «прожаргоненной» речи, могут восприниматься они и как рассказы-сценки, рассказы-зарисовки. Однако стоит вглядеться повнимательней, и под внешним — языковым, фабульным, порой анекдотично-бытовым пластом угадывается совсем непростая внутренняя структура. Даже в таких «примитивистских» (по определению автора) рассказах-монологах, как «Беседы с дядюшкой», «Мисс Бриггс», «Кусок мыла», «В духе Чосера», на равных правах, но в разных ролях выступают персонажи: подразумеваемый рассказчик и укрывшийся в тень автор. У рассказчика — свой облик и настрой и соответственно свой тон. Он может быть язвительно насмешлив («Беседы с дядюшкой»), простодушно чувствителен («Мисс Бриггс»), житейски искушен и ироничен («Добрый самаритянин»). Автор же, воздерживаясь от комментариев, оставляет за собой роль постановщика этой маленькой житейской драмы либо комедии, а чаще всего — представления смешанного жанра. «Видимо,— заметил много позже Сарджесон, говоря обо всем своем творчестве,— мне присущи и трагическое, и комическое ощущение жизни, и, вероятно, они тесно связаны между собой». В маленьких этих вещах сильно выражено и музыкальное начало — заданная тональность, четкий ритм, рефрены («Мисс Бриггс», «В учреждении»).

В рассказах с более развернутой фабулой и усложненным психологическим рисунком («Попытка объяснить», «Отличный денек», «Печали сердечные») автор как будто бы сливается с рассказчиком, но и здесь не разрешает себе прямого вмешательства в происходящее. Вся эмоциональная нагрузка ложится если не на участника действия (как в «Попытке объяснить»), то на самый ход его. Шоковый финал «Отличного денька», заключенный в одном-единственном абзаце, психологически подготовлен всем предшествующим: нарастанием черной зависти неудачливого безработного парня к более счастливому приятелю-сопернику. Но «подано» оно в одних лишь репликах — скупых и житейски невыразительных. Конечно, завистник, решившийся на убийство,— своего рода монстр; но мы быстро убеждаемся в том, что сгущать краски Сарджесон не боится, он рано расстался с «наивными понятиями о правдивом воспроизведении жизни».

В связи с этим с самого начала он много размышляет о языке. Что же такое язык для писателя: только рабочий инструмент или неотторжимая часть той самой «сырой действительности», что становится материалом художника? Критически оглядывая современную новозеландскую прозу, писатель, и сам отдавший дань манере «в духе Голсуорси», ставит вопрос: «Не существует ли такой язык, который подходил бы для изображения именно новозеландской жизни? От наивной мысли копировать жизнь как она есть я к этому времени уже отказался… Что же она такое, «жизнь Новой Зеландии»? Довольно ли будет одних скрупулезных наблюдений, занесенных в записную книжку, чтобы уловить ее дух, смысл, характер?»

Для Сарджесона все это были вопросы не риторические, а насущные, мучительные, и отвечал он на них всем своим творчеством, отразившим зигзаги многотрудного и неровного пути-поиска. Писатель по натуре своей гуманный и демократичный, он не менее, чем «копированию действительности», был чужд проповедничеству. «Форма и стиль — это то, что художник ставит между собой и реальностью» — излюбленная мысль писателя. И действительно, приметы реальности неизменно пропущены через «фильтры», заложенные в самой — весьма сложной — его личностной природе.

В большом интервью, данном уже на склоне лет, Сарджесон подчеркнул, что ранние эти рассказы «связаны с Новой Зеландией, но не представляют Новую Зеландию» и что вообще нельзя воспринимать страну через видение одного определенного художника, «…будь это Кэтрин Мэнсфилд или я сам». Об этом следует помнить, читая рассказы Сарджесона о 30-х годах, о людях, оказавшихся — вольно или невольно — на обочине «добропорядочного общества». Вся эта городская голь — люди дна, мелкие мошенники, пьянчужки, обитатели убогих меблирашек — вполне типична с точки зрения социолога. Но не эта точка зрения определяет читательское восприятие. Сарджесона занимает и притягивает к себе определенного рода человеческий тип: чудака, одиночки, странного человека. Персонажи его, не ведающие, и обычно по собственной воле, тепла и уюта пусть даже самой захудалой и душной семейной жизни, тянутся, однако, к человеческому общению, ищут душевной поддержки. Вот почему такую особую роль в рассказах и повестях Сарджесона 30—40-х годов играет мотив товарищества, надежной мужской дружбы. «Невостребованный» запас сострадания и действенной доброты может быть обращен на чужого ребенка, на такого же перекати-поле, даже на птицу или домашнего зверька («Тэд и его жена»).

Пытаясь установить литературное родство этих людей, в которых чудится нечто очень знакомое, приходишь к «людям-гротескам» Шервуда Андерсона. Впечатление это подтверждается одним из поздних высказываний Сарджесона, который еще в 30-х годах опубликовал статью об авторе «Уайнсбург, Огайо». Очень мало общего между социальным, бытовым укладом американской провинции 1910—1920-х годов и, скажем, оживленного Окленда 1930-х. Но в душевной неустроенности, в отщепенстве, в самой косноязычности всех этих «странных людей» обнаруживается внутренняя связь между обоими художниками. Что же касается самого «добропорядочного общества» — буржуа, преуспевших чиновников, адвокатов, врачей и пр.,— то к их бытию — сытому, самодовольному, напичканному ханжескими пуританскими предрассудками — писатель питает стойкую антипатию. В этом плане особенно характерны рассказы 50—60-х годов («Дочь полковника», «Не беспокойтесь — мы мимоходом», «Денди», «Полное выздоровление»); нельзя назвать их явно сатирическими — взгляд автора не столь однозначен,— но социальные и психологические диссонансы во внешне благополучном послевоенном обществе слышатся весьма отчетливо. И слышится, пожалуй впервые, голос автора, обходящегося уже без маски рассказчика. Трудно его узнать: настолько неожиданным оказывается весь строй, звучание авторской речи, ее интонация и лексическая оснащенность. Эта пространная, порой тяжеловесная, «закрученная» фраза станет характерной в автобиографических книгах Сарджесона и некоторых его поздних романах.

Десятилетие работы в жанре малой прозы завершилось повестью «В то лето», родственно связанной со всеми рассказами этого периода. Снова звучит это странно выразительное в своей корявой однообразной лапидарности повествование неприкаянного парня, слоняющегося по городским улицам. Впрочем, слоняется он не по своей вине, так как работу ищет усиленно, скорее — по легкомыслию, поскольку бросил ферму, где батрачил несколько лет, и двинулся в город в поисках «чего-то нового». Планы у Билла самые немудрящие: найти приличную работу, приобщиться к городской «красивой жизни», познакомиться с «хорошей девчонкой». Но планы оказались иллюзорными, а городская жизнь обернулась к пришельцу самыми неприглядными и жесткими своими сторонами. Оказывается, здесь на каждом шагу могут надуть, обчистить и намять бока. Однако и наш герой, хоть и жил среди овец, совсем не овечка. Попадая в трудные ситуации, он из них выпутывается, не стесняясь в средствах, во всяком случае — с точки зрения законности. Сюжетно повесть выдержана как будто бы в пикарескном ключе: легкие и грязноватые похождения, взаимное плутовство, неприятное, хотя и удачно завершающееся знакомство с полицией, тюрьмой и судом… Но чем дальше, тем различимее во всем этом житейском скрежете слабый поначалу, контрастный мотив: боль одиночества, потребность в человеческом общении и тепле. Сострадание Билла к заброшенному ребенку — дочке владелицы отвратного «пансиона»,— его горячая деятельная привязанность к тяжело больному бродяге Терри — все эти чувства обходятся без лишних слов, но им веришь. И даже «грубо неуместный» как будто бы финал, когда после смерти Терри Билл бросается на улицу и просит таксиста отвезти его «к какой-нибудь хорошей девочке», психологически понятен — ведь завершается повесть словами «Хоть бы дождь пошел, что ли…»

Ко времени публикации повести Сарджесон уже заканчивал работу над романом «Когда поднимается ветер». По объему эту вещь тоже можно было бы назвать повестью, но действие ее развивалось в явно романном направлении и требовало продолжения, оно и последовало. В 1949 году обе части дилогии вышли под общим названием «Мне приснилось…». Оно заимствовано из строки-рефрена аллегорической английской поэмы — «Путь паломника» Джона Беньяна. Но по смыслу дилогия ближе к совсем другому литературному источнику. Здесь надо снова вспомнить дни, проведенные молодым Сарджесоном в читальном зале Британского музея, и его робкие попытки написать нечто автобиографическое в духе «Портрета художника в юности». Художника Сарджесона в то время еще не существовало, хотя весь опыт основательно осмысленной ранней поры жизни был уже с ним. Лишь теперь, почти двадцать лет спустя, он дерзнул создать такой «портрет» в джойсовском духе. Сарджесон не называл его автопортретом, более того, сказал, что гораздо ближе был к образу героя совсем другой человек,— вероятно, в этом заявлении содержалась доля мистификации, что вполне естественно. Но Джойс, его книга, присутствует в этом романе как признанное автором влияние. Прежде всего — в самом пафосе трудного высвобождения юного человека из духовных тисков семьи, среды и официальной религии. У Джойса это были тиски католических догм, у Сарджесона, воспитанного в протестантской вере,— всепроницающего пуританизма. Можно увидеть в романе некоторые поверхностные технические заимствования. И все же самый тембр повествования — «бесстыдно» лирического, предельно субъективного — резко отличается не только от холодноватой ироничности Джойса, но и от манеры, принятой самим Сарджесоном в других его, более поздних произведениях. «Я полагаю,— заметил он в связи с одним из них («Похмелье»),— что суть всей моей работы романиста — в изображении человеческой натуры, увиденной „через линзу“ — глазами определенной личности. Иногда это собственные мои глаза, а иногда я заимствую „линзу“ у одного из собственных моих персонажей». В дилогии «линза» позаимствована у главного ее героя, Генри-Дэвида, и, хотя рассказ идет в третьем лице, бурная эмоциональность временами приближает эту прозу к звучанию лирической поэзии — что также входило в эстетическую систему, постепенно складывавшуюся у Сарджесона. «Во времена, когда лишь крохотная часть читающей публики обращается к поэзии, прозаики могут восполнить эту нехватку интереса, так сказать, удерживать форт для грядущих поэтов, создавая прозу, в которой проницательный читатель распознает сильное поэтическое начало»,— размышляет он в своей автобиографии.

Первый опубликованный роман Сарджесона вызывал не только самые разные оценки, но и самым различным образом интерпретировался новозеландской критикой. Если исследователь творчества писателя Г. У. Роудс определяет его метод в дилогии как «импрессионистический реализм», то, по категоричному мнению Дж. Стивенс, «Мне приснилось…» — роман, к реализму вообще отношения не имеющий: «Новая Зеландия Сарджесона — это мир теней, в котором герой, оправдывая заглавие книги, борется с собственными видениями». Не станем углубляться в давнишние и до сих пор не исчерпанные терминологические и методологические споры, география которых весьма обширна, особенно когда говорится о зарубежной литературе. Сам Сарджесон, как мы уже убедились, никогда не считал себя приверженцем «прямого реализма» (под которым явственно подразумевал скорее нечто натуралистически-фотографическое). Он охотно пользуется прилагательным «символический», говоря о своем методе, но существительным все же остается «реализм».

В дилогии его, особенно в первой части, есть явные художественные слабины: иногда возникает вообще-то не свойственное этому писателю сентиментальное, мелодраматическое звучание. Но свою сквозную тему — тему уродующего воздействия пуританской морали, с ее священным ужасом перед «грехом», на ребенка, подростка, юношу — автор ведет неуклонно. Разумеется, Генри Грифитс не слепок с Норриса Дейви, но глубинная личная основа первого романа не вызывает сомнений. Обе его части связывает лишь пунктирный мостик: мы догадываемся, что после серьезной болезни, освободившей его и от службы, и от семейного гнета, Генри какое-то время прожил в другом городе. Вторая часть застает его далеко — на уединенной овцеводческой ферме супругов Макгрегор, где он батрачит вместе с другим работником. Здесь повествование приметно набирает силу и краски, отдаляясь вместе с тем от автобиографических фактов.

Герой все тот же, но уже названный своим вторым именем, Дэвид, и принявший девичью фамилию матери. Трудно согласиться с мнением Дж. Стивене — возникает перед нами совсем не «мир теней», а зримая, многоцветная, многозвучная жизнь природы, исполненная мощной притягательности, и жизнь людская, предстающая во всей своей резкой, ничем не украшенной правде. Дэвид-Генри жадно впитывает впечатления этого нового для себя бытия, конкретная, подробная, чувственная реальность не «растворяется» в личности героя. Да и сам герой не созерцатель на ферме, а работник, общий труд повседневно сталкивает и связывает его со множеством людей самого различного толка и облика. Соседи-фермеры, зажиточные и бедные, «цивилизованные» и совсем заскорузлые, кочующие по округе в поисках работы стригали и пастухи… Что ни хозяйство — то свой уклад, что ни человек — то своя повадка, свой язык. Казалось бы — скрупулезно воспроизведенные бытовые сцены, точно переданное своеобразие речи (вспомним хотя бы гневно-ворчливые монологи миссис Макгрегор). Вот тут-то и вступает в действие иное начало. Пытаясь определить его характер, начинаешь прибегать к таким прилагательным, как «импрессионистический» или «символический», можно сказать также об интенсивном лиризме, о подспудном поэтическом нерве, наконец — о дымке таинственности, словно чуть размывающей контуры реальности, так что моментами все происходящее и вправду предстает как бы «увиденным во сне» — очень ярком, очень достоверном, порой навязчиво тяжелом и странном. И до конца необъяснимом. Самое «необъяснимое» излучает загадочная фигура Седрика, пропавшего сына Макгрегоров, который ушел из дома, не подает о себе вестей, но все время «приближается» к нашему герою, чтобы снова исчезнуть где-то в окрестных горах. Седрик — его судьба, его добровольное изгойство — будоражит воображение Дэвида, которого порой тоже соблазняет возможность стать «человеком природы», но он чувствует, что не здесь проходит собственная его жизненная тропа. А где она и в чем, собственно, заключена его человеческая суть? Напряженные размышления на эту тему обрываются стихийным бедствием — оползнем, похоронившим ферму вместе с хозяевами и собаками. Чудом спасшийся герой, ненадолго вернувшись под родительский кров, отправляется дальше в неизвестность; единственное его достояние — твердое желание «добиться чего-то важного, и на собственный лад».

Здесь сюжет дилогии опять подходит вплотную к жизненному пути автора. Столь же решительно двинулся в неизвестность, покинув дядину ферму, и Сарджесон. Его ждала «карьера» безработного, огородника и садовода, рыбака, позже — инвалида-пенсионера, но прежде всего и неизменно — писателя. В 50-х и 60-х годах начинают выходить его книги в Новой Зеландии и Англии, гонорары (очень небольшие) и премия, полученная в 1974-м, несколько упрочив его положение, достатка все же не принесли. Но признание стало широким и прочным, хотя и здесь все обстояло не так просто, как может показаться по внешним признакам успеха. Сам писатель рассказал о тяжелом творческом кризисе, который он пережил в начале 50-х годов: трудно было приспособиться, вернее, творчески «переработать» послевоенную действительность, столь разительно отличавшуюся от 30—40-х годов, которые сформировали его как художника. Да и читатели, и иные критики некоторое время считали его «обломком довоенной эры». Надо было искать новое — не только форму, самый взгляд на действительность требовал обновления — при том, что писатель оставался самим собой, и иначе быть не могло. Мы говорили в самом начале о поражениях и «пирровых победах». Если поражения относятся к начальной, ученической поре его работы, то с «пирровыми победами» дело обстоит сложнее.

Четыре года труда посвятил он самому обширному и формально изощренному замыслу — роману «Мемуары пеона». Была поставлена цель: стилистическими средствами английского пикарескного романа (с заходом в другие жанры, характерные для XVIII века) создать сатирическую нравоописательную панораму новозеландского общества 1910—1920-х годов — преимущественно буржуазных, интеллигентских, студенческих, богемных его кругов. Фамилия героя-рассказчика — Ньюхауз — английский аналог итальянского Казановы. И действительно, пестрые альковные (лишь с натяжкой можно назвать их любовными) похождения его образуют фабульную цепочку романа. Коллизии «новозеландского Казановы» не ограничены сексуальной сферой. Недоучившийся студент университета, одержимый книгочей (в образе этом отражены некоторые черты реального лица), мечтавший о научной и литературной деятельности, Майкл Ньюхауз носится по волнам житейского моря, растрачивая попусту молодость. В конце концов, с помощью выгодного брака, он прочно приземляется в деловом мире, но и здесь его, видимо, ожидает крах из-за очередной мелкой эскапады. Оглядывая в ретроспекте всю свою жизнь, Ньюхауз трезво оценивает собственную человеческую несостоятельность. Отсюда — едкая ирония заглавия романа: при всех своих задатках и амбициях рассказчик в духовном, интеллектуальном плане оказывается в итоге на уровне поденщика-пеона. Сарджесон безукоризненно справился с поставленными самому себе стилистическими задачами: в этой охватившей примерно четверть века, написанной от первого лица и не содержащей ни одного диалога эпопее каждая фраза (а фразы протяженные, синтаксически сложные, с вычурными отступлениями) пригнана к месту, что называется, без гвоздей. Некоторые сцены и эпизоды создают сочный комический эффект, и вправду вызывающий в памяти страницы романов Филдинга и Смоллетта.

Тем драматичнее явное несоответствие между титаническим трудом, вложенным в эту книгу, и художественным результатом. «Мемуары пеона» столь плотно охвачены панцирем стилизации, что живое начало в повествовании буквально задыхается. А главное действующее лицо, при всей тщательности его самонаблюдений, остается все же «фигурой, лица не имеющей». Трудности следования по извивам этой педантически подробной, архаизированной речи не вознаграждаются большими открытиями — преобладает впечатление, что перед нами — искуснейше выполненный литературный муляж. И недаром критика, встретившая роман с почтительным удивлением, но без энтузиазма, воспользовалась для его характеристики многозначным французским выражением tour de force [1]. Продолжали «удивлять» резким несходством — менялся сам ракурс изображения — и последующие, более компактные романы Сарджесона: «Похмелье», «Радости от змеи», «Поселок на закате». Первый ассоциируется с американской прозой абсурда и черного юмора, хотя новозеландская специфика его совершенно очевидна. Второй, мастерски воссоздающий и чуть пародирующий стиль викторианского романа, отчасти романа в письмах, вводит читателя в причудливый быт и параллельно развертывающиеся странные события в семьях отца — престарелого, но весьма энергичного викария — и его сына, учителя, безуспешно пытающегося уйти из-под влияния отца. (Заглавие «Радости от змеи» — часть реплики из «Антония и Клеопатры» В. Шекспира.) В «Поселок на закате» встроена криминальная интрига, она развертывается на фоне комфортабельного загородного поселка, где муниципальные власти селят престарелых граждан, дабы неприятные проблемы старости не омрачали и не нарушали делового бодрого ритма городской жизни… Впрочем, элементы криминального романа — насильственная, загадочная смерть — присутствуют во всех этих книгах. Есть и них и сильный привкус макабра, и гротеск (особенно в «Похмелье»), и довольно мрачная эротика.

Все эти черты, сближающие столь несхожие поздние произведения писателя, конечно же, не свидетельствуют о его симпатиях к образу жизни и образу мыслей, главенствующих в послевоенном новозеландском обществе. Сарджесону претит смесь буржуазного самодовольства и ханжеского пуританизма, тревожат агрессивные явления, возникающие в среде молодежи, которая не находит выхода своей энергии и эмоциям. И все же воспринимать Сарджесона в этих его произведениях как чистой воды сатирика, обличителя, проповедника значило бы грубо упрощать дело. Духовное обеднение новозеландского общества не вызывает у него сомнений, но в фокусе его писательского внимания, как и прежде,— отдельный человек, со всеми его противоречиями, слабостями, странностями и пороками. Природное начало в человеке всегда представлялось Сарджесону чем-то очень важным. Но в современном обществе с его укоренившимися условностями и лицемерным моральным кодексом этому началу нет места, пожалуй, одни лишь маори, еще не испорченные городской цивилизацией, считает писатель, сохранили элементы «естественного человека». «Впрочем,— заключает он,— в любом обществе рядом с извращенной моралью существует естественная доброта, а рядом с унынием и мрачностью — естественная радость жизни».

Вот эти контрастные, дисгармоничные тяготения, порой сосуществующие в одной и той же личности, и образуют сердцевину «мира Сарджесона». Отвечая на упреки по поводу «пристрастия» к изображению ущербных, низменных, мрачных явлений действительности, он заявил, что подобного рода материал предоставляет сама жизнь. Однако в отличие, скажем, от Трумэна Капоте, остающегося в своем документальном романе «Хладнокровно» всего лишь хладнокровным репортером, Сарджесон пытается проникнуть в суть, понять истоки вызывающего ужас акта. Нетрудно увидеть, какую роль играет в творчестве Сарджесона пожизненное противостояние пуританизму. Этой темы он часто касается и в своих высказываниях. Более всего неприемлемы для него в пуританской морали «двойные критерии»: суровые запреты, касающиеся нравов, сексуальной сферы, никак не соотносятся с практикой, царящей в деловой жизни, и ни один реально мыслящий человек не будет требовать от бизнеса неуклонной честности и чистоты… Эта моральная несовместимость и порождает в обществе всевозможные неврозы, чувство раздвоенности. «Был бы я сам побогаче,— с усмешкой заметил писатель,— меня бы одолевало желание раздавать свое имущество, но мне это не грозит…»

В 60-е годы Сарджесон предпринял попытки расширить свои жанровые границы: он написал две пьесы: «Время сева» и «Колыбель и яйцо». Первая из них — психологическая драма, действие ее происходит в середине прошлого века в семье ученого-миссионера (лицо реальное), создавшего алфавит для письменности маори. Вторая же, начавшись как историко-бытовые сцены, рисующие давнюю жизнь новозеландского городка, где прокладывается железная дорога, к третьему акту переносит действие в космическое пространство и превращается в сатирико-фантастическое действо о Бомбе и гибели Земли. Обе вещи были поставлены, но выдержали лишь несколько представлений — драматургия оказалась лишь проходным эпизодом в писательской биографии Сарджесона.

Но зато почетное место заняли в ней три тома его автобиографии, или воспоминаний — к одному определенному жанру эти свободные насыщенные повествования могут быть причислены только условно; можно говорить о них и как о цикле эссе, соединенных с эпизодами жизни автора. Книги эти создавались неспешно (вариант начала первого тома был опубликован еще в 50-х годах), вдумчиво, и написаны они необыкновенно честно. Иногда эта честность автора к самому себе кажется беспощадной. При этом Сарджесон нигде не переходит границ строгой сдержанности — он чужд любому виду литературного кокетства, в том числе и кокетства исповедальностью, скорее читатель может посетовать на известную сухость его повествовательной манеры. Спокойное, серьезное и педантично подробное описание обстоятельств, событий, встреч, ситуаций прорезается вспышками иронического юмора, эмоции же запрятаны очень глубоко. И все же присутствие их ощутимо, особенно когда автор рассказывает о дорогих ему людях. Им посвящены своего рода вставные новеллы, в которых равноправно существуют как личности известные — писатели, журналисты, художники,— так и никому не ведомые «маленькие люди»: дядя Сарджесона — слесарь и фермер, Гарри — бывший жокей, Джек — отколовшийся от английского «хорошего рода» моряк, побывавший и в батраках, и в бродягах… Но, быть может, самый дорогой сердцу автора «персонаж» — сам Северный остров, его гористые края, зеленые пастбища, морское побережье. Все это было им изъезжено, а еще больше — исхожено, все это прикипело к памяти на всю жизнь. Вот откуда горечь и сарказм его размышлений о необратимых переменах, которые вносит в жизнь природы хищническая ее эксплуатация,— эту горечь Сарджесон делит со многими своими современниками.

Много интересного, познавательно-ценного встретим мы на страницах его автобиографических книг. А интереснее всего — сама личность человека и художника, возникающая на страницах тома его избранной прозы. Личность сложная, далеко не во всем раскрывающаяся постороннему взгляду, Фрэнк Сарджесон подкупает своей удивительной независимостью, бескорыстием своих художнических исканий, спартанским пренебрежением к материальным благам и — душевной открытостью всему, чем только жив человек.

«Фонд Фрэнка Сарджесона», основанный его соотечественниками — литераторами и людьми искусства для поддержки начинающих писателей Новой Зеландии,— достойный памятник Мастеру из Такапуны.

И.  Л е в и д о в а

МНЕ ПРИСНИЛОСЬ…

роман

Перевод Н. Галь

I SAW IN MY DREAM

Судите меня, глупцы и ханжи, не убоюсь вас, нет! [2]

Служу.

Но все ж не ради идолопоклонства,

А для того, чтоб получать по праву

Свой хлеб от тех, в чьих нахожусь руках [3].

У каждой существующей печали —

Сто отражений.

Каждое из них

Не есть печаль, лишь сходно с ней по виду.

Ведь в отуманенном слезами взоре

Дробится вещь на множество частей [4].

ДЭНИСУ ГЛОВЕРУ,

поэту, художнику

Часть первая

1

Кто тебя любит?

Мамочка и папочка.

Еще кто?

Тетя Клара.

А еще кто?

Иисус Христос.

А еще кто?

Отче наш, иже еси на небеси…

И после всего этого мать говорит:

Спи, усни, тепла кроватка,

Спи, укрытый, сладко-сладко,

и целует тебя, и уносит свечу, и остаешься в темноте, и в мягком тепле постельки уютно, как птенчику в гнездышке.

А если проснешься среди ночи и заплачешь, приходит отец, берет тебя на руки, и засыпаешь между ним и матерью на широченной постели. А поутру рядом только мама, и пахнет всегда ею, отцовская половина пуста. Но отца слышно, он разжигает огонь в кухне, и мама тоже встает, остаешься в кровати один, лежишь и смотришь во все глаза, мама закутана в халат, видно только голову, болтаются пустые рукава, мамины одежки одна за другой скрываются под халатом, а потом она сбрасывает халат и стоит перед тобой совсем одетая.

А если проспишь всю ночь в своей кроватке, утром приходит отец и одевает тебя — поставит на кровати, поднимет тебе руки и проденет в проймы лифчика, потом повернет тебя спиной и застегнет пуговицы сзади. И тогда можно пойти с ним и помочь кормить кур, а если повезет, увидишь, как петух вскочит на какую-нибудь курицу и задаст ей трепку. Петух большущий, он бы и тебе задал трепку, да при папе не смеет. Когда рядом папа или мама, с тобой ничего плохого не случится, а если иной раз, играя, ушибешься, всегда можно побежать к папе или к маме, они поцелуют больное место, и все пройдет.

Кормить с отцом кур — это только начало, потом еще столько всего делаешь и видишь за день, так и живешь. Так было всегда, и никогда не будет по-другому, ведь так было долго-долго, сколько можешь вспомнить, длинное-длинное время, и по-другому никогда не будет, ведь ни разу не заметно было никакой перемены. Всегда были только папа и мама, и тетя Клара, и Арнольд, брат, он старше тебя и ходит в школу, но он всегда ходил в школу, говорят, потом и ты тоже пойдешь. Потом. До этого еще очень-очень долго, ведь даже один день — это очень-очень долго, и, когда мама говорит — пора спать, ложиться так не хочется, потому что нового дня ждать очень долго. Мама всегда говорит — завтра настанет новый день, и правда, настает, но мало радости так говорить, потому что этого нового дня надо так долго-долго ждать.

В то утро, когда он первый раз пошел в школу, он отчаянно раскапризничался. Все собрались в кухне — мама и тетя Клара были в фартуках, отец защипывал брюки внизу велосипедными зажимами, Арнольд ждал, готовый отвести брата в школу. И мать сказала — полно, Генри, и отец сказал — возьми себя в руки, и тетя Клара обозвала его плаксой, и Арнольд сказал — до чего он глупый. А он был в носках, в новых башмаках, в самых хороших штанах и новой рубашке, он сам видел, как мама строчила ее на швейной машине, и на голове картуз, который стал Арнольду мал, но вообще-то хороший, и ранец из настоящей кожи, они с мамой вместе его покупали. Не мальчик, а картинка, сказал отец, и вот он уткнулся маме в колени, обхватил ее ноги обеими руками. И не хочет никуда идти, и никак не перестанет плакать.

Но ничего не помогло, пришлось пойти. Мама утерла ему глаза и опять пересказала, сколько всего вкусненького она ему приготовит, если он будет умницей. И велела Арнольду взять его за руку, и отец выкатил из сарая свой велосипед и велел Генри держаться молодцом, и тетя Клара стояла на веранде и смеялась, и он выпил воды, чтоб больше не икать, уцепился покрепче за руку Арнольда, и они вышли за ограду, в проулок. Мама помахала вслед, Арнольд потянул его за руку, а потом маму не стало видно, и они пошли мимо лесопилки, через железную дорогу, и вот с холма послышался шум и крик от школы, это играли ребята.

И как раз когда стало слышно ребят, очень некстати Арнольд выпустил его руку — сказал, в канаве через дорогу сидят лягушки, он заметил одну и хочет поглядеть. И Генри, младший братишка, этого не вынес — стал на месте и заревел, противно было смотреть, но и смешно: застыл косолапо, рот разинут, лицо все сморщилось, долгий миг — ни звука, ни движения, и потом — отчаянный вопль. Арнольд перепугался — прибежал назад, взял брата за руку,— но и рассердился, стиснул руку очень больно. И сразу об этом пожалел, так закричал от боли Генри, и сказал — не плачь, тогда я тебе кой-что покажу. И братишка перестал плакать, но Арнольд сказал, не сейчас покажет, а после, точно пообещал, только ничего больше не хотел объяснить — что покажет, большое или маленькое, и при нем ли это сейчас (может быть, и при нем, сказал он), и можно ли это есть (может быть, сказал он). И гадая, что же это такое, и веря обещанию, Генри ухватился за руку старшего брата и перестал плакать.

А на школьном дворе крик, беготня, девочки играли в «фермер выбирает невесту», мальчики — в охоту на лисиц, какие-то большие мальчишки кидались камнями и лупили друг друга ранцами. Но он крепко держался за руку Арнольда, и они нашли учительницу, и тут все стало хорошо, потому что она оказалась та самая, которая учила его и в воскресной школе. И до большой перемены ему в то утро нравилось в школе: выводишь крючки и палочки на грифельной доске, потом на большой черной доске рисуешь кошку, а потом всем велели выйти во двор. Ему не хотелось выходить, он замешкался, посидеть бы лучше в классе, но учительница сказала — беги во двор играть. И он вышел, во дворе младшие мальчики и девочки, такие, как он, затеяли игру «по лесу гуляем, ягоды сбираем», но он к ним не подошел, он искал Арнольда, но не нашел, и тогда он прошагал через весь двор, за ограду и дальше по дороге, по которой они пришли сюда с Арнольдом. Чем дальше, тем быстрей, а перейдя через рельсы, пустился бегом. На бегу он заплакал, сперва тихонько, потом погромче, а потом уже он бежал и рыдал взахлеб, ревел во все горло, и какой-то человек вышел из ворот лесопилки и уставился на него. Рыдания перешли в громкие вопли, и он побежал еще быстрей, и мама услыхала и встретила его на полпути к забору, и он с разбегу уткнулся в нее лицом.

Она дала ему немножко постоять так, пока он не успокоился, но добром все равно не кончилось, она надела другое платье и шляпу и собралась вести его обратно в школу, но тут вернулся Арнольд. Его послали за Генри, так что мама сняла шляпу, а тетя Клара сказала, по ее мнению, его надо хорошенько выпороть, и мама сказала — Клара! Потом достала чистый носовой платок и платком взяла его за нос и велела высморкаться и сказала — она знает, теперь он будет умницей, и Арнольд опять взял его за руку, но он отнял руку. Он хотел бежать в школу бегом, но Арнольд хотел идти не спеша и остановился у канавы и поглядел, нет ли там лягушек. Потом Арнольд привел его к учительнице, и она сказала — он должен обещать ей, что будет молодцом и не станет больше убегать из школы. И он пообещал, и это было нетрудно, ведь он бегал домой только поглядеть, как там без него мама, пока он не может о ней позаботиться, а раз с ней ничего плохого не случилось, так и ему неплохо.

И вот он большой и ходит в школу, он уже не малыш, который очень-очень давно целыми днями сидел дома. Но конечно, все помнится, и в разгар игры вдруг вспомнишь, и остановишься, и скажешь — не хочу больше играть. А иногда вспомнишь рано поутру, когда только собираешься в школу, и даже замутит, скажешь маме, а она пощупает твой лоб и спросит — давно ли ты не ходил по серьезным делам. Бывает, тебе становится не лучше, а хуже, и заплачешь, и кричишь, что тебя сейчас вытошнит, и мама придерживает твой лоб, когда гнешься в три погибели и тебя рвет. А потом она тебя приласкает, и, когда почувствуешь себя получше, надо будет лечь в постель, и приходит доктор, велит лежать и принимать лекарство, и бывает, что в школу опять идешь только недели через три. Ну и ладно, ты бы не прочь больше совсем не ходить в школу, ведь, пускай ты болен и надо лежать в постели, зато, если тошнит, мама приходит и придерживает тебе лоб. И когда начинаешь выздоравливать, можно есть всякие вкусности, чего ни попросишь, и не быть паинькой (я больной, что хочу, то и делаю, с удовольствием повторял бы ты с утра до вечера), а ведь, когда надо будет вернуться в школу, отец опять станет твердить свое — вот я тебя выпорю. Чувство такое, словно тебе уже посулили порку, и опять становится муторно. Вот и берешься за всякие хозяйственные дела, помогаешь маме, стараешься быть паинькой, и, когда мама позволяет тебе подрубить на швейной машине носовые платки или выскрести из миски, что осталось от начинки для пирога, кажется, вполне можно пообещать что будешь паинькой по самой смерти.

Но рано или поздно надо опять в школу. И, еще не доев завтрак, начинаешь капризничать, хотя и не так, как в тот, первый день. Говоришь — не хочу я в школу, и мама спрашивает — почему не хочешь? И говорит — когда она была маленькая, она любила ходить в школу и даже плакала, если надо было сидеть дома. А ты не слушаешь и знай говоришь — не хочу, и все. И отец говорит — ну, Генри, смотри у меня, и тетя Клара с Арнольдом рады бы тоже вставить словечко, но отца не перебьешь, он знай тебя отчитывает, перечисляет все, чего ты не получишь и чего тебе не разрешат, если не возьмешь себя в руки. Поневоле подумаешь — зря капризничал, при отце лучше поостеречься. С мамой дело другое, а когда отец дома, надо делать, что велят.

2

Началось еще до уроков. И скоро знали все и каждый. Один говорил другому, а другой уже тоже знал. После школы, в заброшенном песчаном карьере у реки.

Силач дерется против них двоих.

Накануне они принесли краски, и Силач сказал — он расстегнет штаны и раскрасит это самое белым, красным и синим, а потом толкнет девчонку, что сидит впереди, и скажет — погляди под парту. Фил сказал — врешь. И Силач сказал — я тебя поколочу. И Дылда тоже сказал — врешь, и Силач обернулся и сказал — тебя тоже поколочу. Он сказал, будет драться сразу с двоими. И они оба сказали — ладно, будем драться.

Ребята разделились — кто за Силача, кто за Фила с Дылдой. Примерно так на так. В перемену не стали играть ни в какие игры. Собрались на школьном дворе, кто за Силача — по одну сторону, кто за Фила с Дылдой — по другую. Когда настало время завтракать, Силач со своими пошел в дальний конец двора, под деревья. Двое из компании Фила и Дылды пошли за ними — поглядеть, что там делается. Но в них стали кидать камнями и прогнали, и они вернулись к своим и сказали — Силач выкрасился и всем показывает. В доказательство, что не соврал.

Но Дылда и Фил сказали — это еще не доказательство.

А кто-то сказал — интересно, правда он выкрасился белым, красным и синим?

Но Дылда и Фил сказали — это еще не доказательство.

После уроков обе компании сошлись во дворе, все перемешались. Тут были все мальчишки из их класса, все до единого. И все вместе пошли в песчаный карьер. Ни один не остался играть на школьном дворе, и никто не пошел домой, минуя песчаный карьер.

В карьер пошли коротким путем, через скотопригонный двор. Если мальчишку там застанут, непременно выдерут, но ведь они шли целой оравой, болтали, кричали, перелезли через забор и пошли напрямик, топая, кто в башмаках, а кто и босиком, по грязи, оставшейся от нынешних торгов. Грязь липла к башмакам, вылезала у босоногих между пальцами, и корова, лежащая на боку в загончике посреди двора, была тоже вся в грязи. Корова лежала на боку в грязи и, не переставая, негромко мычала, вытаращенные глаза ее уставились в пространство, все четыре ноги растопырены и дергаются, а еще одна нога, неподвижная, только одна, торчит сзади. И грязь вокруг вся в крови.

Одни мальчишки поняли, что к чему, другие не поняли. Все повисли на ограде загона и глазели не отрываясь — только глядели, не кричали, почти не переговаривались, спросят один другого и смотрят. Опять спросят друг друга. И смотрят. Дылда, Силач и Фил стоят бок о бок и тоже смотрят. Потом издали какой-то дядька закричал — эй вы, ребята!

Они так и посыпались с ограды — и скорей бежать, бежали, пока не очутились по ту сторону железной дороги и их уже не видно было со скотопригонного двора.

И только свернули к песчаному карьеру, как раз идут девочки из их класса.

Вот я тут, с башки до пят:

Рот и нос, живот и…

Кто-то запел, и остальные подхватили во все горло:

Вот я тут…

И одна девочка закричала в ответ — ладно, погодите, вот мы про вас скажем.

И они опять пустились бегом к реке, к песчаному карьеру. Все громко кричали. И в карьере никак не могли угомониться, кричали, бегали то кругами, то взад-вперед, все, кроме Силача, Дылды и Фила да еще двоих-троих — те помогли им снять ранцы и взялись хранить до конца боя.

И вот Силач, Дылда и Фил сошлись посреди карьера, а остальные стали вокруг. Почти все стали, мало кто продолжал бегать по карьеру. И Силач изготовился, и Дылда с Филом тоже, и Силач хотел ударить Дылду, но промахнулся, и тут Дылда ударил его, и Фил зашел сзади и тоже ударил.

Тогда Силач сказал — нечестно. Отошел к стенке карьера и стал к ней спиной. Дылда и Фил — за ним, Дылда кинулся, хотел ударить, но промахнулся, Силач стукнул его, но тут подоспел Фил и здорово дал ему в подбородок. И он прикусил язык. Раскрыл рот, и потекла кровь, он попятился, прислонился спиной к песчаной стенке и стоит, рот раскрыт, язык наружу, кровь так и льет, подойдешь поближе — и видно, чуть не весь язык будто ножом поперек рассечен.

И все смотрели. И орали громче прежнего, и давай бегать по карьеру то кругами, то взад-вперед, подойдут, поглядят, как течет кровь, и заорут, и опять бегают. Дылда с Филом тоже поглядели, больше не стали бить Силача, потом поговорили друг с дружкой и побежали. Но не кругами и не взад-вперед, как все, а вон из карьера. И другие пустились за ними, только двое или трое подбежали к Силачу поглядеть напоследок, а потом тоже пустились бегом из карьера. Наверху оборачивались, посмотрят, а Силач все стоит, прислонясь к песчаной стенке, совсем один, рот раскрыт, язык наружу, и кровь течет.

И они бегут, бегут без остановки, больше не кричат и не ждут тех, кто отстал, и по улицам бегут бегом. Почти все — поодиночке, но каждый — бегом во весь дух.

Бежали по домам.

3

В тот день после уроков они шли из школы втроем. Чарли, Джордж и Генри.

Им всем было по дороге, и, если кого-нибудь одного не оставляли после уроков, они возвращались домой втроем. Задержать после уроков могли любого, потому что Джордж неважно учился по всем предметам, кроме арифметики, а Генри неважно учился по всем предметам, кроме рисования, а Чарли по всем предметам учился неважно. Но если задерживали Джорджа, ему нечего было надеяться, что другие двое его подождут. И с Генри то же самое. А вот если задержат Чарли, те двое непременно его подождут. Когда задерживают обоих — Чарли и Джорджа,— Генри их ждет. Когда задерживают Чарли и Генри, ждет Джордж. А вот если задержат Генри с Джорджем, Чарли ждать не станет. Хотя случалось, что ждал и он.

А все потому, что с Чарли до чертиков забавно. Он здорово умеет насмешить. Он до чертиков забавный. Скажет такое — обхохочешься, и сделает тоже что-нибудь такое. Вот почему все в классе водятся с Чарли, а Джордж и Генри просто счастливчики, им с Чарли из школы по дороге. Хотя Генри не такой счастливчик, как Джордж, до его дома от школы ближе всего. А Джордж доходит с Чарли до самого его дома, они почти соседи. Но Генри нельзя пойти туда и поиграть с Чарли, потому что мама всегда говорит — эти Брауны все-таки люди не нашего круга. Так что Генри только и может собраться в школу пораньше, а потом болтается у забора, ждет, когда Чарли пойдет мимо. И думает — хоть бы Джордж сегодня опоздал. И хоть бы Джорджа оставили в школе после уроков. И не съест леденец или кусок пирога, не потратит ни пенни, если дома получит монетку, все отдает Чарли и говорит, будто самому ему не надо.

Ну и вот, в тот день они возвращались домой втроем. И перед тем, как перейти рельсы, Чарли спросил — знаете, что самое бесстыжее? Они не знали, и он им сказал, и спросил — а знаете, что самое невозможное? Они и этого не знали, и он им сказал, и спросил — а что нахальней всего на свете? Они не знали, и он им сказал.

Да, с Чарли всегда забавно до чертиков. Он уже хотел еще что-то такое спросить, но как раз подошли к железной дороге, и тут издали послышался гудок паровоза. И Джордж сказал, почему бы Чарли не лечь между рельсами, чтоб поезд прошел над ним, он ведь давно собирался это проделать. И Генри сказал — нет, Чарли, не надо. Потому что подумал — вдруг поезд убьет Чарли, однако его подмывало сказать — правда, Чарли, давай. Но Чарли не захотел пробовать. Погодите, я вам покажу в другой раз. И Джордж сказал, хоть бы его не оставили сегодня во второй половине после уроков. А Генри сказал, пускай Чарли обещает, что покажет им обоим. Но Чарли сказал, ничего он не желает обещать. И опять стал загадывать загадки — а знают они, что на свете самое скользкое? И что самое сухое? И чего больше всего ждешь не дождешься? А когда проходили мимо лесопилки, спросил — почему женская ножка забавней всего на свете? И Джордж сказал, про женскую ножку он знает. А почему женская ножка похожа на реку Уонгануи? Это Чарли знал и во все горло прокричал ответ. Они как раз миновали лесопилку, обошли задворки дома Генри и шли мимо живой изгороди перед домом. И вдруг Генри вспомнил. Иногда под вечер мама выходит посидеть на садовой скамье, что у самой изгороди…

ох, только не это

…и он сказал — тише ты, не кричи. И Джордж сказал — ты чего, испугался, что твоя старуха услышит?..

ох, нет, господи, только не это

…и Джордж сказал — если младенчик держится за мамочкину юбку, нечего ему ходить в школу. Еще напрудит в штаны.

А Генри ничего не мог ответить. Вдруг бы мама услыхала. Так ли, эдак ли, ничего он не ответил. Хотя, если б она услыхала, что он промолчал, все равно было бы худо.

Чарли и Джордж расстались с ним у ворот на углу, и ему страшно было войти во двор, но ведь никуда не денешься. И он вошел, сразу поглядел на скамью у живой изгороди — мамы там не было. Он обрадовался — значит, все обошлось. Вот и хорошо. Он помолился, и господь услышал его молитву и уберег его. Сегодня бог милостив, а уж больше рисковать нельзя. Раз может случиться, что мама будет сидеть тут, на скамье, значит, надо расставаться с Чарли раньше, до изгороди. И надо будет сказать Чарли и Джорджу, чтоб были поосторожнее. Ведь, если мама услышит, она, пожалуй, напишет письмо, и их исключат из школы, хотя, если исключат одного Джорджа, это бы не худо.

Показалось, дома никого нет, хотя черный ход не заперт, и он закричал — кто дома? И тетя Клара отозвалась — чего тебе? И он спросил — ты где? А она была в ванной, мылась. Он скинул ранец и поглядел, что лежит на кухонном столе, накрытое чистым полотенцем. Мама напекла булочек с финиками, и он взял одну, ему это разрешалось, потом пошел в столовую за книжкой, и, когда проходил мимо ванной, слышно было, как там моется тетя Клара. Он пошел обратно в кухню, захотелось еще булочку, потом сел с книжкой в кухне на табурет, но, прежде чем отыскать нужную страницу, стал разглядывать картинку на обложке. На картинке маленькая девочка сидела на большущем зеленом листе водяной лилии. Сама розовая, совсем раздетая, а на спине растут зеленые крылышки. Потом он отыскал место, где остановился в прошлый раз, но, только начал читать, пришел Арнольд. Арнольд мельком глянул на него, бросил ранец в угол и взял булочку. Что читаешь, малыш? — спросил Арнольд. Генри показал книжку. Сказочки для младенцев, сказал Арнольд, но Генри все равно хотел читать. Мама дома? — спросил Арнольд. И Генри сказал — дома тетя Клара, моется в ванной. Арнольд взял вторую булочку, Генри встал и тоже хотел взять еще одну, и тут зашумела вода, тетя Клара вынула пробку из ванны. Может, пойдем поглядим в замочную скважину — предложил Арнольд. Генри вскинул на него глаза и сказал — нет. Пойдем — сказал Арнольд. И Генри опять поднял глаза от картинки на обложке и сказал — ладно.

Они тихонько прошли по коридору. Сперва поглядел Арнольд, потом Генри, но только и увидел, как шевелится полотенце. Опять поглядел Арнольд, потом опять Генри, но ничего не было видно. Они вернулись на кухню, и Арнольд сказал — ничего я не видел. Тогда Генри сказал — может, пойдем поглядим в окно? Арнольд хотел его удержать. Дурак, она тебя заметит, и тогда тебе попадет — сказал он. Генри испугался и ухватился было за брата, но Арнольд ушел. А Генри хотел поглядеть, непременно хотел поглядеть, и он уцепился за подоконник, нашел процарапанное местечко в матовом стекле и заглянул внутрь. И тут все перевернулось: в ту минуту, как он увидел тетю Клару, почти совсем одетую, оказалось, она как раз смотрит в окно и, конечно, его заметила.

Он соскочил наземь и побежал. Тетя Клара что-то крикнула вдогонку, но он не остановился. Побежал за дровяной сарай, через выгон, на птичий двор. Тут он взобрался на дерево и спрятался в ветвях. Но Арнольд отыскал его. Арнольд тоже залез на дерево и уселся на соседнем суку. И сказал — ты ведь не нажалуешься, малыш? И Генри, младший брат, заплакал. Арнольд сказал — хочешь, бери на время мою лупу. Но Генри все плакал. Арнольд сказал — слушай, если хочешь, возьми ее насовсем. Но Генри не мог выговорить ни слова и все плакал. А ты хоть что-нибудь видел, малыш? — спросил Арнольд, но Генри и ответить не мог. И скоро они услыхали — из кухни зовет мать. И Арнольд сказал — если не пойдешь, тебе еще хуже будет, но ты на меня не нажалуешься, малыш? И Генри ничего не ответил, но постарался перестать плакать. Он соскользнул с дерева на землю, а старший брат остался сидеть на суку. Мама была на кухне, у плиты. Она сразу шагнула к Генри, ухватила его за плечо и ударила костяшками пальцев по голове. Она была очень бледная и тоже чуть не плакала. Подумать только, что у меня вырос такой мальчишка, сказала она. И ударила его. Все годы я из сил выбивалась ради тебя, сказала она, и подумать только, не сумела вырастить тебя чистым душой и телом. И она опять ударила его по голове, теперь попало не одними костяшками, но и обручальным кольцом. Будь ты немного постарше, сказала она, тебя надо было бы засадить в тюрьму на всю жизнь. Поди в свою комнату, сказала она, и сиди там, пока не вернется отец. И тут он не удержался. И сказал — Арнольд тоже подглядывал.

Он лежал на кровати, уткнувшись в подушку, и плакал, и слышал, как мать зовет — Арнольд! Слышал, как она втолкнула брата в спальню, и, когда первый раз ударила его щеткой для волос, Арнольд тоже заплакал.

4

Впервые он уезжает на каникулы один. Он предвкушал, как будет гостить у Черри и тети Фло, мама сказала, ему будет очень хорошо, он и сам так думал, а вот теперь, уже на вокзале, сидя в вагоне и дожидаясь, когда поезд тронется, он жалеет, что не остался дома. Вдруг его затошнит? И нет рядом мамы, некому будет придержать ему лоб…

господи, только не это

Мать стоит на перроне, смотрит на него в окно, напоминает, чтоб не забывал менять майку и не забыл передать от нее привет Черри и тете Фло. И еще говорит, весело проводи время, но обещай вести себя хорошо. И он обещает, и ничего не забудет. Тут кондуктор дает свисток, мама тянется в окно и целует Генри. И паровоз тоже свистнул, и поезд дернулся, и пошло качать, стучать, греметь, и мама осталась на перроне. Он махал рукой, и мама тоже махала, и он высунулся из окна и махал ей. Все махал. А потом поезд повернул, и маму не стало видно.

Он сел на место, но все равно пришлось смотреть в окно, чтоб никто не видел, как он плачет. Потому что ему еще виделось, как мама стоит на перроне. А потом идет домой одна и переходит через улицы, ей надо будет переходить…

мчится автомобиль, нет, только не это, не успеет перейти, маме надо было надеть очки, автомобиль уже, о нет, и мама, и колеса подскочили и опустились, бац! бум! о! и кровь, нет, только не это

…будь он там, он бы ее уберег, и ничего бы не случилось. Ничего бы не случилось. Отец пошлет телеграмму тете Фло, и надо будет вернуться первым же поездом. Тогда он поспеет как раз к…

нет, господи, нет, НЕТ

…и тогда старая дама, сидящая рядом, сказала, а ему не кажется, что из окна очень дует? Тогда он встал и закрыл окно, и старая дама сказала, как приятно познакомиться с таким воспитанным мальчиком. Теперешние мальчики страшные грубияны, сказала она, вот когда ее сыновья были маленькие, она их не так воспитывала. Совсем не так. Но, сказала она, виноваты, надо полагать, отцы и матери, слишком много воли дают маленьким детям и все им спускают, когда следует наказать. Но у тебя, конечно, очень хорошая мама, сразу видно, тебе очень повезло.

И он повернулся к ней со слезами на глазах и сказал — моя мама умерла.

Ах господи, господи, ах боже мой! Старая дама совсем расстроилась. Достала носовой платок, утерла глаза и сказала — бедненький. И заставила его все ей рассказать. И сказала — она думала, та дама, что провожала его и поцеловала на прощанье, его мама, и он сказал — нет, это была тетя. И рассказал подробно, как мама попала под машину. И старая дама высморкалась, и погладила его по руке, и открыла сумку, и заставила его взять апельсин и шоколадку. Эти автомобили — просто бедствие, сказала она, вечно читаешь в газетах про несчастные случаи, а что до нее, она-то, уж конечно, предпочитает извозчика. Она стала рассказывать ему про все несчастные случаи, какие знала, да так долго рассказывала, что еще и конца не видно, а поезд уже подходит к станции. Тут Генри скорей вскочил на сиденье, выхватил из сетки свой багаж и, позабыв про всякую воспитанность, сбежал от старой дамы. Ведь Черри и тетя Фло будут встречать его на перроне — и вдруг эта старая дама заговорит с тетей Фло? Отец…

что люди подумают, мальчишка врет чужим людям, будто у него мать, нет, нет, так вот, слышишь, никаких денег на сласти и хорошая порка, нет, только не

…Но ему повезло, на перроне толпился народ, и тетю Фло с Черри он из окна не увидел. Старая дама что-то ему говорила, но он сказал — до свиданья, и, наступая на чьи-то ноги, стал пробиваться к выходу. Не дожидаясь, чтоб поезд совсем остановился, спрыгнул с подножки и побежал по перрону. И Черри бежала навстречу, далеко опередила тетю Фло, и обняла его крепко-крепко, чуть не задушила. И как пошла целовать — ух ты, его прямо в жар бросило. А потом и тетя подошла, смеется, тоже поцеловала его, но совсем по-другому. И они сразу заторопились, сели в трамвай, и тут он уже в безопасности, той старой дамы нигде не видать, и он даже порадовался, что приехал на каникулы к Черри и к тете Фло.

И жизнь у него пошла совсем другая, чем дома, день ото дня удивительней, ничего похожего он раньше не знал. Начать с того, что домик тети Фло был крохотный и Генри спал в комнатке Черри, а Черри перебралась в спальню матери и там они спали вдвоем на одной широченной кровати. Но по утрам, проходя в кухню ставить чайник на огонь, Черри первым делом приоткрывала дверь и посылала Генри воздушный поцелуй. А ведь Черри старше его, кончила школу и уже могла бы поступить на службу куда-нибудь в магазин или в контору, но тетя Фло ее не пускала. Когда дядя Джо умер, говорила она, он им большого богатства не оставил, но у нее только и есть на свете что Черри, и уж она убережет свою дочку от опасностей, какие подстерегают молоденьких продавщиц и конторщиц. Но Генри, юный племянник тети Фло, не понимал, о чем речь.

Однако очень скоро он убедился, что Черри прямо помешана на молодых парнях. Мать не очень-то отпускала ее из дому одну, но с Генри — дело другое, пускай гуляют вдвоем. И вот Черри приготовит что-нибудь съестное на дорогу, и они соберутся, к примеру, в зоопарк. По крайней мере Черри говорит матери, что они пойдут в зоопарк или куда-нибудь в этом роде, а на самом деле идут они совсем не туда. Бывает, Генри разозлится, и Черри струсит — вдруг он на нее нажалуется, ведь, понятно, ему хочется побывать в зоопарке или вроде того и совсем не хочется, чтоб Черри затащила его к какой-нибудь своей подружке, потому что ей вздумалось застать подружкиного брата, который в это время приходит домой обедать. И конечно, тетя Фло потом спрашивает, каких зверей он видел в зоопарке, и ему приходится все сочинять.

Но бывало и так — Черри захватит какую-нибудь подружку, и они вместе наконец идут в какое-нибудь интересное место. В такие дни с Черри всегда весело. По улице идет — пританцовывает и всегда строит глазки разным людям, к примеру кондукторам трамвая и почтальонам. Да еще поет. Из-под красной шляпки видны черные кудряшки. Она хорошенькая, черные глаза блестят, на смуглых щеках румянец, и черные кудряшки вылезают из-под красной шляпки. В руках пакетик мятных леденцов, и если она увидит — у калитки бездельничает какой-нибудь малый, почти наверняка угостит его леденцом. И давай с ним болтать, а немного погодя скажет — пускай подружка и Генри идут вперед и обождут ее на углу.

Вот такая она, Черри. Он ходил с ней повсюду, слушал ее разговоры и разговоры ее подружек, смотрел, как она себя ведет, и стал считать себя куда более взрослым, чем могут подумать люди, глядя на его костюмчик школьника и голые коленки. И оказалось, при такой непривычной жизни дни бегут быстрей, быстрей, и вот уже каникулы кончаются, и тетя Фло позволила Черри устроить вечеринку.

Это был для Черри замечательный вечер, потому что пришли все ее подружки, и очень многие — с братьями. Набралось полно народу, и Черри, пританцовывая, носилась по всему дому, ни минуты не могла усидеть на месте. Она была хорошенькая, как никогда, щеки разгорелись от волнения и от того, что она весь день стряпала, а двоюродный братишка Генри помогал ей в кухне. Были замечательные пирожки и желе, бисквиты и взбитые сливки, а сверх того песни, игры и всякие состязания. И Черри очень ловко подстраивала так, что почти всякий раз не другим девушкам, а ей выпадало уходить с кем-нибудь из юнцов в темный коридор. И они не возвращались, пока не позовут, и тогда ее спутник просил у компании прощенья, это, мол, он виноват, что они задержались. И уж конечно, услыхав такое, все хихикали.

Назавтра было воскресенье, и Черри, хоть и устала после вечеринки, сказала, что пойдет, как всегда, в церковь. И так горячо упрашивала тетю Фло, что та отпустила с нею Генри. Закавыка в том, что, выйдя замуж за дядю Джо, тетя Фло заделалась католичкой, а Генри слышал, мама часто повторяла — католики — не настоящие христиане. И, наверно, тете Фло было строго-настрого внушено, потому что она сказала — она понимает, что поступает дурно, но пускай и Генри идет в церковь, только пообещает, что не проговорится маме. И он обещал, и Черри запрыгала от радости и захлопала в ладоши. А потом вдруг стала бранить тетю Фло, почему она тоже с ними не идет. Это смертный грех, говорила она и до самой последней минуты, пока они с Генри не вышли из дому, топала ногами и твердила матери — постыдилась бы!

Для Генри все было внове, раньше он никогда не преклонял в церкви колена, на колени становишься только дома, у кровати, когда молишься на ночь. А тут он опустился на колени рядом с Черри, когда она молилась, перебирая четки, и потом тоже все старался делать, как она, и под конец все опустились на колени, и стало до того тихо, прямо хоть не дыши, и ударил колокол, и еще раз ударил, и в третий раз.

А потом они с Черри возвращались домой, и он не слушал толком, про что она говорит, а все думал, сколько долгих дней ждать до следующего воскресенья, когда опять можно будет пойти с нею в церковь. И вдруг вспомнил. Он же совсем позабыл про отца с матерью, а ведь завтра ему уезжать домой. И ему захотелось остаться, и всегда жить с тетей Фло и с Черри, и каждое воскресенье ходить с нею в церковь. А вместо этого надо ехать домой и жить с отцом и матерью.

В этот вечер, последний вечер каникул у Черри и тети Фло, он долго не мог уснуть. А когда наконец уснул, ему приснился сон. В доме полным-полно старых дам, стоят вокруг него и повторяют — ах ты бедненький. И он выглядывает в окно, а там видно кладбище, и звонит колокол, и хоронят старый, разбитый вдребезги автомобиль, а в автомобиле сидит Черри, на ней красная шляпка, автомобиль опускают в яму, а она подпрыгивает на заднем сиденье и хохочет.

А потом, хоть он еще спал, но вроде и не спал, и тут входит Черри и забирается к нему в постель. Казалось, это тоже снится, и однако не сон. Потому что Черри говорит — мать подумает, что она сейчас в кухне, ждет, пока закипит чайник, и пускай он никому не говорит, пускай обещает, что никогда никому не скажет. Нет, конечно же, это сон и все-таки не сон. Черри обнимает его и целует, а он лежит и весь дрожит, даже зубы стучат, и притом прошиб пот, и все время он молится, молится — хоть бы поскорей закипел чайник.

И даже когда кончили завтракать, он все еще молился. Молился, чтоб скорей надо было ехать на станцию и чтоб поезд отвез его домой, к отцу и к маме, скорей, скорей. Проходили часы, дни, годы, столетия, и наконец-то он дождался. Тетя Фло сказала — непременно кланяйся от меня маме, и поцеловала его. Очень не хотелось, чтобы и Черри его поцеловала, но пришлось покориться. И когда поезд тронулся, они обе махали ему, и Черри послала ему воздушный поцелуй, и последнее, что ему запомнилось,— лицо Черри в рамке черных кудряшек и красная шляпка у нее на макушке. А потом, в поезде, приготовленные тетей Фло сандвичи и лимонад — он купил бутылку на свои карманные деньги,— и на станции его встречает отец. А мама уже ждала с обедом и сказала пойти вымыть руки и пригладить волосы.

Итак, он вернулся к родителям, теперь он был в безопасности, назавтра начались занятия в школе, и все пошло так, будто он никуда и не уезжал на каникулы. Да только не совсем так.

5

В эту зиму по целым неделям в небе не видали ни облачка. Даже старики не упомнят такой зимы. По утрам всюду белел густой иней, все покрывал сплошной белизной, а там, куда не заглядывало солнце, он и за день не таял. В тени дровяного сарая, где земля выложена кирпичом, Генри топтался по белому, и получался лед. С каждым днем лед становился толще, и мальчишки после школы заходили на него посмотреть. Они бегали по льду, прыгали, скользили и говорили — надо натаскать еще кирпичей и устроить настоящий каток.

Встаешь утром, идешь в школу — дрожишь, на ходу пальцы мерзнут, сунешь их за пояс штанов, бывает, и в школе дрожишь, но в перемену, пока ешь свой завтрак, славно посидеть на солнышке. Днем, еще прежде, чем отпустят из школы, опять чувствуешь — холодно, но за гимнастикой или футбольной тренировкой согреваешься, и дома в кухне ждет тепло, мама готовит обед, в кастрюлях что-то кипит, в духовке шипит и потрескивает мясо. А когда приходит время затопить камин в столовой, можно полежать перед ним на коврике. Хотя Генри становится большой. Бывает, войдет мама и скажет — вставай с ковра, ты уже не маленький. И отец, возвратясь с работы, сразу подхватит — мама уже могла бы тебе и не говорить. И тетя Клара туда же, обзовет тебя невежей. И в тебе поднимается всякое, чего не высказать. Хотел бы в ответ надерзить, но нет, только надуешься. Но ты голодный, а на столе отличный обед, мать накладывает тебе полную тарелку — и пошли домашние разговоры: Арнольд толкует про своего начальника, отец с матерью — про разные взрослые дела, а тетя Клара всех смешит своими разговорами, потому что она старая дева. Конечно, тебе и самому есть что порассказать, иной раз не можешь дождаться, пока остальные замолчат, и тогда тебе говорят — научишься ты наконец не перебивать старших?

Генри помогает тете Кларе перемыть посуду, потом надо готовить уроки. Вот морока, портит самое прекрасное, хотя ты вовсе не думал, как это прекрасно,— не думал, пока не вспомнил про уроки. Хочешь устроиться поближе к камину, ерзаешь на вертящемся табурете от фортепьяно, притиснутом к столу. Твои ягодицы (впрочем, теперь ты их называешь по-французски, derrière) уже намаялись за день от жестких сидений, но приходится ерзать тут, на круглом табурете, и ломать голову над алгеброй и учить наизусть французские глаголы. Время еле тянется, но наконец-то уроки худо-бедно сделаны, и вот оно, желанное, долгожданное, чего и не чаял дождаться. То прекрасное свертывается вокруг тебя клубком — по крайней мере иногда так кажется. Живешь внутри клубка, и чудесно, что он окружает тебя со всех сторон, так славно жить внутри, в самой середке. Для тебя есть местечко, у камина только отец с матерью, тетя Клара ложится рано, Арнольд уходит из дому и никогда не говорит — куда. Словом, для тебя есть местечко у огня, хватает места и твоему креслу, и маминому, и отцовскому, мама с клубком шерсти на коленях штопает носки, отец читает газету. На тебе мягкие тапочки, можно даже задрать ноги почти до каминной полки, и никто слова не скажет. Чувствуешь, как тепло поднимается по ногам, и читаешь — не чепуху какую-нибудь, этого не позволяют, но Эдвард С. Эллис совсем не плох. «Охотники Озарка», «Потерянный след», «В последний раз на тропе войны», и в каждой книге действует Быстроногий Олень, выглядываешь из клубка, в котором так славно живется, и видишь — Быстроногий Олень бежит по лесу и на бегу закрывает глаза и молится (ты раз попробовал по дороге в школу побежать с закрытыми глазами и налетел на телеграфный столб), видишь, как он выручает бледнолицых мальчиков, когда они замерзают в снегу и на них наседают индейцы. Замечательно. Сидишь у камина рядом с отцом и мамой, и в то же время душой ты с Быстроногим Оленем и с бледнолицыми ребятами в далекой Америке, в оледенелом лесу. Ты сам — Быстроногий Олень и его бледнолицые братья, но больше — Быстроногий Олень, а впрочем, нет, ведь, когда ты был Быстроногим Оленем и молился на бегу с закрытыми глазами, ты налетел на телеграфный столб.

Но на каминной полке тикают часы. Не пробил ли роковой час? — слышишь ты. И мама поднимает глаза и говорит — пора спать, Генри. Ты не шевельнешься, ни звука в ответ. Мама не даст тебе остаться Быстроногим Оленем, заставит выбраться из того клубка. Ты рад бы помешкать, пускай бы не очень торопила, но при отце особенно не заупрямишься. И когда она говорит еще раз, поневоле встаешь, собираешь тетрадки и учебники, спрашиваешь, можно ли взять апельсин, еще что-то говоришь, только бы оттянуть время, лишних несколько минут. И все-таки надо идти, чистишь зубы, а в ванной холодно; дрожа от холода, раздеваешься, читаешь молитву и ложишься в постель, но согреешься — и опять все хорошо, ты снова Быстроногий Олень, в теплой постели и в то же время мчишься по заснеженному лесу. В постели хорошо быть Быстроногим Оленем, тут нет никаких телеграфных столбов.

Вот и кончился день, еще день прошел, еще днем ближе к могиле — ты как-то слышал, так сказал один человек. Это был просто дорожный рабочий, он сказал это своему товарищу, под вечер они кончили работать на шоссе, укладывали инструменты в ящик, и Генри услыхал эти слова и запомнил обоих — того, кто говорил, и второго, который выслушал и отозвался — верно. Непременно все вспоминаешь, непонятно почему, но, уж конечно, в постели, когда ты Быстроногий Олень, вспоминаешь только на секунду — и ни капельки не огорчаешься. Остаешься Быстроногим Оленем, остаешься надолго, так что услыхал бы, как идут спать отец с матерью, но не слышишь, потому что уже не разобрать, спишь ли, нет ли.

Погожие дни стояли в ту зиму неделями кряду, ночью и утром холодина — дух захватывает, а среди дня в безоблачном небе солнце так и пылает. И однажды после такого дня поздно вечером с заднего крыльца постучали. Услыхал один Генри, отец с матерью собрались спать рано, они только что вышли, а Генри позволили остаться и читать, пока не догорит огонь в камине, только чтоб дров не подкладывал, да поосторожнее, не выпал бы горящий уголь на ковер, да не забыл бы потом погасить свет. Ну, может, он и подбросит полешко, там посмотрим, как бы отец утром не заметил… а пока ему тепло, он читает книжку, и вдруг постучали. Так поздно с заднего крыльца никогда еще никто не стучал, а ты здесь один и немножко пугаешься. Но ты уже большой, тебе вечно про это твердят, а большие мальчики не плаксы и никогда не лгут и вообще не ведут себя как маленькие. И вот Генри, уже большой, пошел в кухню, зажег свет и открыл дверь. И сразу же оказалось, никакой он не большой, потому что на веранде стоял бродяга, правда, не такой, как все, обыкновенно бродяги старые, а этот с виду почти мальчишка. Он сказал, у него нет ни гроша, нельзя ли ему где-нибудь тут переночевать, и Генри сказал — надо спросить отца.

Он оставил того человека за дверью, прошел по коридору и из-за двери спальни сказал — папа, там какой-то человек. Отец переспросил — что? А мама сказала — войди. Он вошел в спальню, отец в пижаме стоял на коленях и молился, а мама сидела в кровати и заплетала косы. Ну, и отец, все так же стоя на коленях и глядя поверх сложенных ладоней, сказал — нельзя этому человеку у них оставаться. Передай ему, пусть сейчас же уходит, сказал он. И Генри спросил — а где же ему ночевать, папа? Если больше негде, пускай пойдет в полицию, сказал отец. Беги и скажи ему, прибавила мама.

Значит, Генри пошел и сказал бродяге, а тот стоит и говорит — уж очень холодно, а потом говорит, он бы хоть чего-нибудь поел. Значит, Генри опять пошел по коридору, мама уже лежала в постели, а отец все еще молился. Мама сказала впустить того человека в кухню и объяснила Генри, что достать из холодильника и дать ему поесть, а потом сказала отцу — денег давать не годится, бродяга их все равно пропьет. И отец поглядел на Генри поверх сложенных ладоней и сказал — если через двадцать минут от него не избавишься, приходи и скажи мне. И мама заговорила, что надо бы запереть дверь, но как же Арнольд? Значит, когда Генри избавится от бродяги, пускай оставит Арнольду записку, чтоб, когда вернется домой, непременно запер дверь.

Ну и вот, сидишь в кухне с бродягой, а он по виду совсем мальчишка, разве чуть постарше брата Арнольда. Лицо у него худое, и он тощий как щепка, одежда на нем грязная и рваная, он дрожит от холода, и неудивительно, в кухне такой холод, что Генри и сам дрожит. Зябнешь, достаешь хлеб, масло, холодную говядину, подогреваешь молоко и думаешь — а ты бы где ночевал, если бы негде было ночевать? Скатка лежит на полу, совсем небольшая, свернутое одеяло, если внутри еще одеяла, может быть, и не так плохо спать на улице, где-нибудь под деревом или в сарае. Да, как же, в такой-то холод совсем закоченеешь. И Генри не знает, что сказать, а бродяга слишком занят едой, ему не до разговоров, но теперь Генри больше делать нечего, и он спрашивает — вы потеряли работу? И бродяга, не переставая жевать, начинает рассказывать, сколько сотен миль он отшагал и нигде ему не нашлось работы. И Генри спросил, а он ответил — нет у него дома, и родных никого. Но, конечно, мама всегда говорит, бродягам верить нельзя, кто хочет, всегда найдет работу, потрудиться до седьмого пота совсем не вредно, беда в том, что некоторые этого не любят, да еще и пьют.

Потом бродяга наелся, Генри начал убирать со стола, поглядывая на часы и вспоминая, что велел отец. А бродяга спросил, нет ли у Генри сигареты, но это он, конечно, зря спросил. Тогда он поднялся и говорит — у вас на задворках сараи, можно я там сосну? И чувствуешь, тебя бросило в краску, но отвечаешь — не получится, отец велел сразу уходить. И под конец избавляешься от бродяги, и мама окликает тебя из спальни, но тихонько, чтоб не разбудить тетю Клару, и из-за двери родительской спальни говоришь — он ушел, и мама напоминает про записку Арнольду и велит сразу ложиться. Значит, пишешь записку и ничего не забываешь, а холод такой, пока прочитал молитву и залез в постель, уже зубы стучат. Но свертываешься калачиком в постели, и вскоре становится тепло, уютно, как птенчику в гнездышке, и думаешь про того бродягу, где же он будет спать сегодня, но отцу с матерью виднее, ты еще мальчик, даже не всегда большой мальчик, это уж как получится, и не имеешь права вмешиваться. И уже ничего не вспоминаешь, помнишь только, что спал, а когда проснулся, едва светало. И в комнате как-то чудно пахнет, неприятно пахнет, и Арнольд в пижаме стоит у своей кровати, и тут же стоит бродяга, совсем одетый, только башмаки у него в руках, а во рту сигарета, но еще не зажженная. Не успеваешь слова сказать, а брат Арнольд уже наклонился над тобой и говорит совсем тихо, еле слышно, мол, держи язык за зубами, а если скажешь хоть слово, он тебе вовек больше не даст фотоаппарат и не прокатит на мопеде, который купит на рождество.

6

Дядя Боб подошел к их веранде с двумя бутылками пива и спросил, может, Генри принесет, из чего можно пить.

Было воскресное утро, отец с матерью и тетя Клара ушли в церковь, и Генри тоже надо бы пойти, но кому-то надо же остаться дома и присмотреть за обедом, Генри это прекрасно умеет, а вот на Арнольда, всегда говорит мама, положиться нельзя. И потом, сегодня во второй половине дня занятия в воскресной школе, а Генри еще не дописал, что задано, а сегодня его очередь читать. (На слова «Вы друзья Мои, если исполняете, как Я заповедую вам», и он пытался ответить на вопрос — возможно ли юноше так проникнуться духом Христа, что и вся жизнь его в каждой малости будет подобна житию Христову?) Генри сидит в тенистом углу веранды, на столике разложил бумагу, карандаш и сборник проповедей Фосдика, а время от времени встает и идет проверять, хорошо ли горит огонь в плите. И не так уж труден вопрос, но отвлекают мысли об обеде и уж очень хороша погода. Лето, скоро рождество. В церкви еще звонят колокола, довершая праздничное настроение воскресного утра, хотя на задворках слышится стук и треск, там Арнольд налаживает мотор своего мопеда. Солнце уже припекает, на небе ни облачка. Теннисный корт под солнцем пересох, земля стала как камень, и, стоит дохнуть ветерку, с вьющихся роз, оплетающих проволочную сетку по другую сторону корта, опять и опять осыпаются лепестки. Не так-то легко сосредоточиться на подобном вопросе, даже если знаешь ответ.

И тут приходит дядя Боб с двумя бутылками пива. Он в носках, без куртки, рукава рубашки закатаны, сразу видно — только поднялся с постели и еще совсем сонный.

Дядя Боб — холостяк, брат мамы и тети Клары. Живет где-то на юге, много лет его никто не видал. Он объявился только накануне, прикатил на своем «форде», ему есть что порассказать. В последнее время ему здорово везло, сказал он. Купил подержанный «форд», да как выгодно, вот и решил на рождество устроить себе каникулы, поездить по стране, поглядеть на белый свет. По дороге сюда заехал в город, где живет дядя Тэд, прихватил и его. Но Генри знал, дядя Тэд не похож на дядю Боба. Мама и тетя Клара всегда говорили — дядя Тэд смолоду был благоразумный, рано женился и стал уважаемым человеком. Какая жалость, что у дяди Боба не хватило ума поступить так же. Короче говоря, оба дядюшки погостят несколько дней, а потом покатят дальше. А до тех пор от них даже польза, ведь дядя Боб плотник, а дядя Тэд маляр, и мама сказала им, что в доме набралось немало всякого, чему позарез нужна рука мастера.

Короче говоря, вот он, дядя Боб, стоит на пороге, и в каждой руке по бутылке пива. Генри увидел наклейки, на них по четыре косых креста, и дядя Боб сказал — поди принеси, из чего пить. И тут как раз с задворок пришли Арнольд с дядей Тэдом, и дядя Тэд сказал:

— Смотрите-ка, он притащил свои дубинки.

А Генри молчит — и ни с места, только глазами хлопает, и тогда дядя Боб сказал:

— Слушай, Арнольд, дружок, если мне придется пить прямо из бутылки, меня совесть заест.

Значит, Арнольд пошел и принес стаканы, подошли они к столику Генри, и дядя Боб откупорил бутылку пива.

— Будем здоровы,— сказал он,— а для Генри где же стакан?

— Ему? — фыркнул Арнольд.— Он еще не дорос.

— Неужто ты еще и не пробовал? — удивился дядя Боб.

И Генри покраснел и сказал:

— Нет, дядя Боб.

Ох нет, не надо

— Ну,— сказал дядя Боб,— как я погляжу, не такой уж ты маленький.— И, обернувшись к Арнольду и дяде Тэду, прибавил: — Кто ростом вышел, тот и до прочего дорос, все равно — хоть до девки, хоть до денег.

И дядя Тэд засмеялся, а потом посмотрел, какой Генри стал красный, и говорит:

— Перестань, Боб, полегче.

— Ну,— сказал дядя Боб и налил по стаканам еще пива,— теперь он уже большой. Верно я говорю, Генри?

Лицо у него грубое, точно топором вырублено, давно не бритое, но добродушное, всегда готово расплыться в улыбке, и сейчас он заулыбался; уголки губ и всегда приподняты, а тут стали разъезжаться шире, шире, чуть не до ушей.

И Генри удалось улыбнуться в ответ и выговорить — верно, дядя Боб.

Потом он пошел на кухню, поглядеть, как там огонь в плите, вышел опять на веранду, а дядя Боб уже сидит на его месте за столиком и разливает по стаканам остатки пива.

— Эх,— сказал дядя Боб,— матери на погибель, прямо из горлышка.

И Генри сострил.

— Нет,— сказал он,— это дяде на погибель.

— Верно, дружок,— сказал дядя Боб.— Дяде на погибель.

Высоко поднял стакан, так, что его просквозило солнцем, и стало видно, как поднимаются пузырьки, и лопаются, и мелко-мелко брызжут.

— Отличная штука,— сказал дядя Боб.— Делает тебя настоящим мужчиной и дарит вечную молодость, так-то. И наполняет сердце любовью к ближнему… прошу прощенья, больше ни капли не осталось.

А потом он наклонился над тетрадкой Генри.

— Это что ж такое? — сказал он.— Занятия кончились, а ты все еще готовишь уроки, Генри?

И Генри сказал — пока выучишься на адвоката, надо много чего зубрить…

нет, нет

— Да уж наверно,— сказал дядя Боб.— И в придачу нужны мозги. Вот в чем моя беда, сроду мне не хватало мозгов.

— Не стоит про это рассказывать,— сказал дядя Тэд.

Дядя Боб усмехнулся.

— Ну, не знаю,— сказал он.— Я-то про себя понимал, но, когда захотел бросить школу, мне говорят — нет, учись дальше, сам станешь учителем. Так мне мой учителишка сказал. Из тебя, говорит, выйдет хороший учитель. Как по-твоему, Генри? Хороший бы из меня вышел учитель?

— Да уж вышел,— сказал дядя Тэд.

И дядя Боб так захохотал, что даже не мог допить пиво.

— Но я знаю, почему он так сказал,— продолжал дядя Боб.— Не хотел, чтоб школьная футбольная команда осталась без меня. Он был хороший тренер. Но от школы у меня ничего в памяти не уцелело, только и помню, как он играл на бильярде. Вот у кого был удар так удар.

Дядя Боб откинулся в кресле, потянулся во всю длину и зевнул во весь рот.

— Так, значит, ты собираешься стать адвокатом,— сказал он, еще дальше протянул руку и взял одну из книжек Генри.— Это еще что такое? — сказал он.— Генри, ты что, хочешь пойти по церковной части?

И Генри не стал увиливать.

— Я готовлю письменную работу по закону божьему,— сказал он.

— Малыш помешался на религии,— сказал Арнольд.— Ему надо бы штаны подшить кружевами.

Генри бросило в жар.

— А ты молчи и не лезь, куда не просят,— сказал он.

— Оставь мальца в покое, Арнольд, парень,— сказал дядя Боб.— Сам я не больно верующий, но и против веры ничего не скажу. Не моего ума дело.

— Да что тебе, ума не хватает? — вмешался дядя Тэд.— Сам знаешь, плотник ты отменный. А разве для этого ума не надо? Или, может, сам Иисус Христос не был плотником?

— Это верно,— сказал дядя Боб и усмехнулся.— Я сам видел такие картинки, где у него за пояс заткнут молоток. Верно, Генри?

— Ну… да, верно,— сказал Генри.

— Был у меня когда-то товарищ,— сказал дядя Боб.— Надо было нам поехать довольно далеко поработать, он мне и говорит — мы, говорит, два смиренных плотника, идем по стонам Иисуса Христа, да только в автомобиле. Понимаешь, Генри, он просто пошутил.

Но Генри не засмеялся.

— Зачем над этим шутить, дядя? — сказал он.— Разве не должны мы все идти путем Христовым? Вот посмотри, что я тут написал.

И, дрожа от волнения, с пылающими ушами, наклонясь над столом, чтоб никто не видел его лица, он стал листать свою тетрадку.

— Слушайте,— сказал он, хотя и так все молчали.— Слушайте.— (Тут он решился поднять голову и посмотреть на них. На лице дяди Тэда никакого выражения; у дяди Боба вид добродушный, выжидающий, немного озадаченный; Арнольд нетерпеливо хмурится.) — Вы только послушайте,— сказал он.

— Черта с два я стану слушать,— сказал Арнольд и пошел опять на задворки.

Но дядюшки остались, и Генри стал им читать. И когда дочитал, дядя Боб захлопал в ладоши.

— Поздравляю,— сказал он.— Ты замечательно сочиняешь, Генри. Я так думаю, у тебя вполне хватит ума стать адвокатом.— И он обернулся к брату: — Как по-твоему, Тэд?

— По-моему, тоже,— сказал дядя Тэд.— Только, пожалуй, тогда он узнает, что и адвокатам туго приходится.

И Генри сказал — да, пожалуй, пока не сдашь экзамены, приходится туго.

— Нет,— сказал дядя Тэд,— я не про то.

Но дядя Боб перебил — оставь мальца в покое. Адвокаты еще как зашибают деньгу, лишь бы ума хватало. Так что пускай Генри добивается своего и всем покажет.

И Генри хотел объяснить, ведь дядя Боб его не понял, но объяснить не удалось, потому что дядя Боб стал рассказывать байку про одного адвоката, которого сделали судьей, но, покуда он был еще адвокатом, он в суде назвал одну свидетельницу Молли и еще как-то по фамилии, а она возьми и скажи — э, нет, Чарли, прошлой ночью ты меня называл Молли-милочка. Только дядя Боб досказал свою байку, из-за угла опять вышел Арнольд. Он подкидывал ракеткой теннисный мяч и спросил — может, кто хочет сыграть?

И дядя Боб сказал, играть он не умеет, хоть убейте, но не прочь попытать счастья, а дядя Тэд сказал — ладно, почему бы и не сыграть?

Генри сказал — ему нужно дописать сочинение, и Арнольд стал играть против обоих дядей. Хотя трудно назвать это игрой, потому что дядя Боб держал ракетку точно лопату и старался поймать каждый мяч, перехватить их все у дяди Тэда. А потом он скинул рубаху, остался только в брюках и в носках, ухмыляется — рот до ушей, и давай перескакивать через сетку и играть заодно с Арнольдом. И мяч то хлопнет о крышу дома, то угодит в завесу вьющихся роз, дождем осыпая лепестки, и дядя Боб поднимает мяч, а на него сыплются еще лепестки, осыпают его всего, застревают в волосах на голове и на груди.

Сколько смеху было, и Генри все смотрел и жалел, что не участвует в забаве. Показал бы лучше дядям, как он умеет играть в теннис. А потом мяч залетел на веранду, Генри встал, хотел бросить его игрокам, и дядя Боб сказал — поди-ка сюда, Генри, давай мы с тобой попытаем счастья против них двоих, и тогда Генри сказал — подождите минутку, и пошел в дом за ракеткой.

Стали играть, и Генри пустил в ход все свое уменье, старался за двоих, бил справа, сверхкручеными ударами, посылая мяч как можно быстрей и выше. Но дядя Боб все время валял дурака, и счет пошел не в их пользу. Генри старался больше прежнего, ему было не до смеха, он играл всерьез, расстроился, разгорячился, кричал дяде Бобу — пускай не мешает ему, не выскакивает со своей стороны корта, а сам то и дело выбегал на его сторону. Игра закончилась вничью, и дядя Боб сказал — ну, Генри, паренек, они у нас попотели. Снимай-ка рубаху, как я, и уж тогда мы их наверняка обставим.

И Генри принял совет всерьез и снял рубашку, рядом с мускулистым, дочерна загорелым дядей Бобом он выглядел очень белокожим и тощим. Но ему недосуг было это заметить: чтобы в паре с неумехой дядей Бобом одолеть Арнольда и дядю Тэда, приходилось выкладываться до конца. Зато если б с таким партнером да победить — тем больше чести. И хоть все висело на волоске, он ухитрился победить. Когда обеим сторонам до конца сета и гейма оставалось взять одно очко, он выкрикнул — мой! — и рывком опередил дядю Боба. Сильно послал мяч, дядя Тэд попытался отбить — и загнал мяч невесть куда, поверх крыши дома. И, значит, они —

не он, нет

— выиграли! Он увидел, какое лицо стало у Арнольда, услыхал слова дяди Боба — вот это настоящий чемпион — и сказал:

— Ничего, дядя Тэд, я пойду отыщу его.

Но мяч нашелся не скоро, и когда Генри прибежал назад в надежде, что они ждут его, а пока устроили передышку, оказалось — нет! Ничего подобного! Все трое расселись на ступеньках веранды с таким видом, будто давным-давно тут беседуют, дядя Боб надел рубашку, ракетки уже куда-то убраны, и второй мяч тоже, и, конечно, тут же бутылки и стаканы; а перед ними, в лучшем своем костюме и в котелке, с молитвенником под мышкой, стоит отец! Только что вернулся из церкви, даже не вошел в дом и что-то им говорит.

Генри отпрянул, но поздно. Отец окликнул его, лицо исказилось гневом, еще бы — сын без рубашки, с мячом и теннисной ракеткой. И все смешалось: дядя Боб поднялся и говорит — это он один виноват, отец топает ногой и говорит — не желает он слышать никаких извинений; и вдруг на пороге мама, еще в шляпке, только вуаль поднята, в руках кастрюля, и говорит — огонь погас, мясо сгорело, и вы только посмотрите, овощи даже еще не стояли на плите.

7

Шеф почти никогда не появляется раньше четырех. А стало быть, они весь день предоставлены самим себе и едва ли не все дни им обоим совершенно нечего делать.

Контора помещается на верхнем этаже старого дома, неподалеку от центра города. Домишко маленький, наверху только и хватает места для конторы, и никто по этой лестнице не поднимался, кроме желающих повидать шефа. Некоторые уходят ни с чем, но возвращаются опять и опять; другие готовы ждать, и случается, на узкой лестничной площадке полно народу — сидят и ждут часами.

Однако чаще всего они проводят в конторе целый день только вдвоем, ничего не делая.

Девушка эта служит в конторе с начала года, поступила в одно время с Генри. Она говорит, ей только-только исполнилось пятнадцать, значит, она на добрых два года моложе. Пока он доучивался последний год в школе, она ходила на курсы машинописи и стенографии.

Первые несколько дней шеф приходил в контору лишь на каких-нибудь полчаса после них. И оставался тут же, диктовал девушке письма, давал перепечатать то одно, то другое, объяснял Генри, как управляться с разными мелочами, прежде чем он сумеет разобраться в задачах посложнее. И в те первые дни, считал Генри, все шло как надо, хотя и думалось, сколько всего выучил в школе — и вот опять начинай учиться сызнова, как маленький.

А потом шеф стал являться только к четырем. Бывали дни, когда и вовсе не являлся. Так оно и пошло неделя за неделей, месяц за месяцем. Генри пытался, как умел, помогать клиентам, которые все еще приходили, но это было свыше его сил. Он развязывал папки с делами, перелистывал бумаги, но чаще всего ничего не мог в них понять. И клиенты либо уходили, либо говорили, что подождут, и под конец стали приходить уже не клиенты, а другие адвокаты. Они приходят с письмами, в которых говорится, что мистер Стрикленд должен передать им дело и все документы такого-то или такого-то, и в первый раз Генри достал из архива требуемые бумаги, и отдал, и сказал об этом шефу, когда тот наконец появился. Но шеф был очень недоволен. Сказал, Генри ни в коем случае не следует так поступать, потому что почти за все дела сперва надо получить плату, и вообще Генри не должен отдавать никаких бумаг. Значит, он стал отвечать чужим адвокатам, чтобы подождали,— им надо поговорить с самим мистером Стриклендом. А они спрашивают, когда же Стрикленд будет и почему его никогда не застанешь в конторе, и, услыхав, что Генри не знает, некоторые начинают злиться, и ворчать, и говорить всякие нелестные слова.

А он долгое время и правда не знал. Но однажды утром, опаздывая на службу (что за важность?), он вдруг увидал — впереди шествует его шеф. У Генри затряслись поджилки, но не успел он опомниться от испуга, как мистер Стрикленд, не дойдя десятка шагов до конторы, завернул в соседний кабачок. Тут-то Генри понял, что к чему. Стало быть, пока им с девчонкой весь день только и остается бездельничать вдвоем, их наниматель рядом — рукой подать — проводит времечко, наливаясь спиртным.

Что же, подумал Генри, раз нету другой работы, можно вовсю приняться за зубрежку. Но из этого ничего не вышло. Они с девчонкой сидят в одной большой комнате, только дальний отгороженный угол отведен под архив, и девчонка никак не может надолго заняться вязанием или читать книжку, непременно начинает болтать. Генри уходит через лестничную площадку в кабинет шефа и зубрит там. Но кабинет помещается с тыльной стороны дома и окнами обращен на реку. Лето еще толком не кончилось, стоит жара, и, как подумаешь, до чего славно и прохладно на берегу, в тени деревьев, нелегко сосредоточиться на занятиях. А девчонке быстро наскучит сидеть в большой комнате одной или, высунувшись из окна, смотреть, что делается на главной улице, и она тоже переходит в кабинет и давай болтать или для разнообразия высунется уже из этого окна. Тогда Генри возвращается в приемную и пробует сосредоточиться на своих занятиях, но почти всегда она опять заявляется следом.

И скоро Генри понял, что ничего из его занятий не выйдет. И стал целыми днями болтать с девчонкой, а заодно упражнялся, изобретая себе подпись. Иногда ему казалось, красивее всего выглядит Г. Д. Грифитс; а порой он думал — нет, лучше полностью: Генри Дэвид Грифитс. А то для разнообразия сам обопрется на подоконник и глядит на улицу. Но немного погодя девчонка взяла моду в этих случаях тоже соваться к окну, а места для двоих было маловато, и они оказывались так близко друг к другу, что касались…

нет, нет, однажды после школы он нашел на своей кровати книжку, наверно, ее мама оставила, и после он сколько дней не мог посмотреть ей в глаза, про птичек, про цветы и «чистейшее создание» — девушку, что сказала — я дождусь тебя непорочной, и он сказал — а я тебя, и можно заболеть страшной болезнью, хуже проказы, да, и тайный грех, нет, о господи, НЕТ

Поначалу дни казались Генри нескончаемо длинными. С утра, по дороге на службу, он должен зайти за почтой. Потом отпирает контору, кладет письма на стол шефу, и уж больше делать нечего. После того случая, когда, опаздывая утром, он в двух шагах впереди увидал шефа, он всегда точен. А девчонка — нет. Скоро у нее вошло в привычку являться все позже, и сперва Генри думал — ладно, какая разница? Но когда он отказался от попыток зубрить законы, ему стало не по себе. Если уж девчонка на месте, приходится весь день тратить на болтовню, и однако он ждет ее не дождется. И вскоре оказалось, пока ждешь, если раскрыть учебник и хоть немного позаниматься, никакого в этом нет удовольствия. А когда она наконец явится, это очень даже приятно. Приятно знать — впереди длинный день, и она тут, можно с нею болтать почти без помех. А вскоре стало казаться — хотя они каждый день бывают вместе, этих часов ему слишком мало. Он начал внушать ей, что так опаздывать по утрам опасно. Пытался ее напугать, чтоб приходила вовремя… И наконец она фыркнула — подумаешь, нашелся командир! Уж он-то пускай не воображает, будто она станет его слушаться. И пошли такие вот споры, можно спорить часами, и это даже забавно, потому что часы пролетают незаметно. И под конец стало казаться, что дни в конторе вдвоем с этой девчонкой — самое замечательное время в его жизни.

Даже думать о том, что приближается вечер, все противнее. Это ненавистное, как говорится, ждет тебя за углом, и вот он, этот угол, а ты и не заметил, как до него дошел. Часам к четырем на лестнице наверняка послышатся шаги шефа, их нельзя не узнать. Бывает, он долго гремит там, нога опять и опять соскальзывает со ступеньки. Девчонка принимается стучать на машинке, будто и впрямь занята делом, Генри раскрывает книгу мелких расходов, берется за перо. Иногда шеф, лишь слегка пошатываясь, подходит к их двери, заглядывает — мисс Григг, говорит он, вы мне нужны,— и язык у него почти не заплетается. А в другие дни он сразу проходит в кабинет, закрывается там, и тогда они оба настороже, минуты тянутся бесконечно, еле дождешься пяти, когда зазвучат гудки и можно будет прибрать на столе и уйти домой. Но и так бывает не всегда. Иной раз шеф звонком вызывает кого-нибудь в кабинет, почти всегда — девчонку, диктует ей письма, они всегда срочные, говорит он, их надо отправить сегодня же вечером. И Генри должен дождаться их, занести копию в книгу исходящих, и, случается, они надолго задерживаются в конторе. А бывает еще и по-другому — шеф звонит, и неважно, явится ли на звонок Генри или девчонка. Неважно потому, что шеф сидит в кресле боком, уставясь в окно, а утренние письма так и лежат невскрытые на столе, где их положил Генри. Шеф по-прежнему сидит и молчит, не шевельнется. А Генри стоит и ждет, или девчонка сидит с блокнотом или карандашом наготове… и наконец он им скажет — нет, ничего мне от вас не надо, идите. И еще по-другому бывает, для Генри, пожалуй, хуже всего. Волей-неволей соберешься с духом, стучишься в кабинет и с порога просишь шефа выписать чек. Потому что они убедились, если не попросить, он им жалованья не заплатит.

Бывает еще и так — не один случайный день, но много дней кряду шефа вовсе не видать в конторе, хотя иногда заметишь: почта вскрыта, значит, он тут был, когда мы уже ушли по домам. И утром, уходя в кабинет, Генри видит это по многим признакам и хмуро думает о своем шефе — ничего не поделаешь, надо его терпеть, как терпишь что-то тревожащее, изъян в том, что было превосходно, хотя понимаешь, насколько оно было превосходно, лишь дойдя до того самого угла, а завернешь за угол — и того гляди натолкнешься на шефа. И даже когда он вовсе не появляется в конторе, вечно подстерегают пятичасовые гудки — и девчонка мигом надевает шляпку и поскорей сбегает вниз по лестнице. Стараешься ее задержать, то шуточками, то станешь в дверях, раскинув руки, и она со смешком просит — ну, пропусти, а то колотит тебя по рукам, пока не сдашься… Тогда идешь за нею, чуть задержишься на площадке и потом летишь с грохотом вниз, чтоб подумала — ты оступился и сейчас на нее свалишься. А внизу обгоняешь ее и спешишь первым подбежать к ее велосипеду. Пробуешь шины, говоришь, надо ли их подкачать, спрашиваешь, давно ли она смазывала цепь… и вот уже не остается предлогов ее задержать, выводишь велосипед на улицу и передаешь ей, и остается только смотреть, как она садится и катит прочь, иногда против ветра, и, если поднялся ветер, она правит одной рукой, чтобы другой придерживать юбку…

нет нет

…и потом только и стараешься как-нибудь дожить до завтрашнего утра.

А иногда, обычно около полудня, когда уже потянулся по-всегдашнему день вдвоем и так это славно и приятно, девчонка вдруг заставляет его похолодеть. Надоело ей сидеть сложа руки, говорит она, неправильно это — получать деньги ни за что, вот она пойдет и подыщет себе по объявлению в газете другое место. И Генри начинает спорить. Где еще она найдет такую легкую работу? Да, возражает она, но от ничегонеделания она забывает стенографию. А как же напрактиковаться, чтобы найти место получше, где станут больше платить? И вообще ей вовсе не нравится все время лодырничать. И Генри говорит — а разве он не в таком же положении?

Он — другое дело, говорит она.

— Ты-то не должен зарабатывать на хлеб,— говорит она.

И Генри засмеялся и сказал — да, как же!

— Ну да, рассказывай,— говорит девчонка.— У твоего папаши денег куры не клюют.

С чего она это взяла, спросил Генри.

Ну, он же богач, был ответ.

Какое там богатство, кто ей это сказал?

— Кто сильно набожный, все богатые,— заявляет она,— уж это известно. Мой папка всегда говорит, у кого много денег, тот религией прикрывается.

И Генри опять засмеялся (в ответ на такую ерунду лучше всего просто посмеяться, да ведь и правда смешно), и удивился тоже — до чего невежественны бывают люди и откуда у них такие завиральные мысли. Но и приятно сознавать, что он понимает куда больше и может ей многое растолковать.

— Послушай,— говорит он,— послушай…

И она слушает. Никуда не денешься, и, в конце-то концов, делать все равно нечего.

Да, говорит она, очень у тебя складно выходит, а только мой папка всегда говорит — на свете половина народу не знает, как другие живут.

И, очень довольный собой, своей сообразительностью, он выпалил:

— Да, конечно, но ведь я как раз и стараюсь тебе все объяснить.

И пришлось ей задуматься, но под конец она сказала:

— Думаешь, ты больно умный, да? А разве у твоего отца не свой дом, да какой большой? Разве ему приходится платить за квартиру?

— Нет, зато он платит налоги.

На это ей нечего было возразить, и он стал доказывать дальше: без богатых нельзя обойтись. Ведь они дают другим людям работу, верно?

И она сказала, что, может, оно и так, но если спросить ее отца, он уж наверняка сказал бы совсем другое.

И Генри, твердо уверенный в своей правоте, мог бы спросить — а что бы он сказал? Но в таких случаях изредка стоит и промолчать — пускай она думает, будто в свой черед одержала верх. Не годится всякий раз выставлять себя умником. Притом забавно посмеяться про себя над иными промахами девчонки, которая даже среднюю школу не кончила, путает слова «налоговый» и «наложенный» платеж, а французский девиз Ордена Подвязки: Honni soit qui mal y pense [5] принимает за латынь — мол, мертвый язык. Это ей, видите ли, ее папаша сказал, не угодно ли, как же может такой человек судить о тех, кто владеет собственностью, о деньгах и образовании? Да он же всю жизнь только и делал, что доил коров на клочке арендованной земли где-то за городом.

Из разговоров с девчонкой Генри много чего узнал об этой их несчастной ферме. Ведь это ее родной дом, а потому всякая малость интересна, всегда хочется послушать. У девчонки есть отец с матерью, два старших брата и три младшие сестренки. Отец и парни встают затемно и принимаются доить коров, но скоро братьям надо уже разносить молоко, и тогда мама идет и помогает отцу закончить дойку, а сыновьям к тому времени, когда они возвращаются домой, она уже приготовила завтрак. Потом они запрягают лошадь и развозят остальное молоко. Когда с дойкой покончено, мать оставляет отца прибрать в коровнике, готовит завтрак для всех остальных и кричит младшим, что пора вставать. На девчонке забота о меньших сестрах — чтоб умылись и оделись как полагается и собрались в школу. После завтрака надо помочь матери перемыть посуду и сделать еще кое-что по дому, и только после этого она идет на службу.

Да, Генри очень ясно представлял себе эту картину. Потому что это была часть девчонкиной жизни. А девчонка, похоже, стала частью его жизни, и порой он чувствовал, что и сам входит в эту картину. Он знал, где их ферма — за лугом, при скаковых конюшнях. Вспоминалось — однажды учительница начальных классов повела ребят в рощицу, что была позади луга. Они собирали разные растения и узнавали их названия и названия деревьев, отыскивали кузнечиков и гусениц и слушали птиц, а потом надо было написать сочинение «Что я видел в лесу». Они тогда прошли через всю рощицу, и там была ограда, по ту сторону — болото с кочками, где квакали лягушки, и выгон, там паслись коровы, а за выгоном виднелись дом и хлев. Возле дома вертелась малышня и какой-то человек колол дрова, судя по звуку, разрубал большое бревно. Видно было, как он высоко вскидывает топор и с маху опускает, но звук доносился только тогда, когда топор уже снова взлетал над головой. Странно глухой далекий удар. Они заметили это и всем классом стояли и смотрели и повторяли — смотрите! слышите? — наконец один мальчик спросил, почему удар топора слышно не сразу, и учительница объяснила. Ну, и теперь оказывается, похоже, тот человек был девчонкин отец, наверно, Генри никогда не видел его ближе (а если и встречал, так не знал, кто это), но хорошо запомнил, потому что в тот раз выяснилось, что звук до тебя доносится не сразу. И еще, хотя девчонка не знала в точности, но среди детишек, которые там бегали, наверно, была и она. И теперь, спустя столько лет, почему-то обоим приятно так думать, и вспоминать, и говорить про это.

Однако почему-то Генри совсем не приятно было, когда выяснилось, что мать покупает у этой семьи молоко и привозит его один из девчонкиных братьев. Генри сколько раз его видел — такой рослый малый, штаны на нем из грубой холстины, все в заплатах, слишком тесные и короткие, и оттого еще длинней кажутся ноги в тяжелых рабочих башмаках. Из-под шапки торчат прямые, неумело подрезанные волосы, а в голубых глазах, на лице, осыпанном веснушками, кажется, навсегда застыло одно и то же выражение. Он выглядит каким-то недоумком, думал Генри, если ему случалось быть поблизости, когда мать выговаривала парню: надо лучше делать свое дело, не нравится мне, какое ты приносишь молоко,— или: опять-вы-кормите-коров-одним-турнепсом,— или хотя бы: смотри не заляпай молоком крылечко, оно у меня чистенькое. И не очень-то приятно, что девчонкин брат приходит с черного хода, особенно если это случится при тебе. Поневоле чувствуешь, что сам в картину их жизни уж никак не вписываешься.

Конечно, вскоре он начал поддразнивать девчонку, допытывался, есть ли у нее дружок. Наконец она сказала — ладно, если хочешь знать, есть, и не один, и оказалось, совсем не такого ответа он ждал и не то хотел услышать. Хуже того, она стала рассказывать — рядом с их фермой живет тренер. Там часто бывают жокеи, ведь поблизости живут еще тренеры, и все они приводят сюда своих лошадей для выездки. Ну и вот, жокеи ей нравятся, с ними всегда весело, и если они тебя куда пригласят, так чего-чего, а денег у них хватает. Она не прочь бы выйти замуж за жокея — всегда будешь читать свою фамилию в газетах и нечего будет волноваться, что у тебя мало денег, правда, зато будешь волноваться, вдруг он упадет, расшибется, а то и убьется насмерть. И потом, противно выйти за того, кто меньше тебя ростом.

И конечно, она в долгу не осталась, спросила — а у него есть подружка?

Хотя, сказала она, если твой папаша не дает тебе монеты, откуда у тебя деньги, чтоб куда-нибудь подружку повести?

И Генри сказал — ну, ему все равно не до того, по вечерам всегда надо заниматься.

И девчонка спросила, долго ли ему еще учиться на адвоката и сколько он тогда будет зарабатывать в неделю.

Да уж, сказала она, спасибо, что ты не мой дружок.

Он ощутил даже не столько обиду, скорее, разочарование.

— А почему ты не поступишь в отцову контору? — спросила она.— Ведь на агента по продаже земли учиться не надо, и уж они-то вроде загребают тысячи.

Разве? — сказал Генри. И потом, деньги еще не всё. И вообще он хочет заняться кое-чем получше… но тут же спохватился, не то он говорит, что надо. Нет, нет, ведь неважно, чем заниматься, важно иметь идеалы и служить ближним. Вот апостол Павел часть своей жизни был всего-навсего рыбаком. Но нельзя забывать и о человеке, которому даны были таланты, а он…

Так они и жили бок о бок, в будни каждый день ходили на службу. Не успели оглянуться, уже и лето прошло, и осень кончается, зима на носу. В иные дни, когда девчонка, проехав на велосипеде под дождем, входит в контору, с нее просто течет. Весь день в окна ломится ветер, глянешь на улицу, и видно — над мокрыми крышами, над качающимися деревьями стеной надвигается дождь, под порывами ветра клонится вкось, чуть не плашмя ложится на крыши. В такой день хорошо посидеть дома, скажет Генри, и девчонка отзовется — да, а вот каково ее отцу и братьям в такую погодку работать под открытым небом. Выдаются и ясные солнечные деньки, на небе ни облачка, но тогда чувствительно щиплет утренний морозец. Генри достает из ящика с разменной монетой шиллинг-другой, опускает в счетчик, и они садятся перед газовым камином, греют озябшие руки и ноги. Хотя в солнечный день лучше всего у окна в кабинете шефа, тут солнце, тепло; а вскоре девчонка стала проводить здесь чуть не все время в любую погоду. И нетрудно понять — почему. К соседнему дому с тыла возводят пристройку, и, если выглянуть из окна, видно рабочих внизу. А пристройка растет все выше, люди работают день ото дня ближе, вот они уже вровень с окном кабинета, на расстоянии всего нескольких ярдов, и можно стало с ними переговариваться. Впрочем, Генри обычно не знает, о чем с ними говорить, и разговоры ведет девчонка. Да и не может он торчать тут, как она, часами, чувствует — не годится, чтоб они понимали, что ему нечего делать. И он садится у хозяйского стола, так, чтобы его не было видно, раскрывает учебник и думает — хорошо бы девчонка перешла с ним в другую комнату и остались они вдвоем, и злится, что она предпочитает болтать со строителями. Так он сидит, притворяется, будто зубрит, а на самом деле все время прислушивается — и слышит такое, что начинает беситься. Худо уже то, что чувствуешь — ты тут совсем некстати, но слышать, как тебе перемывают косточки, и того хуже.

Сперва рабочие думали, что он и есть девчонкино начальство. Ее это здорово насмешило.

— Он-то! Да он такой же, как я. Просто служащий.

— А хозяин ваш где же?

— Не знаю,— отвечает девчонка.— Наверно, в забегаловке, пиво пьет.

— Ишь ты, вот это жизнь! Везет же кой-кому!

— Кой-кому, может, и везет,— говорит девчонка.— Только не мне.

Ну а как же насчет дружка, которого она там прячет?

— Этот? — фыркает девчонка.— Никакой он мне не дружок.

Ладно, спорим, она с ним обнимается.

— Ничего подобного,— говорит девчонка,— хоть его самого спросите.

Он разве скажет? А все равно, спорим, уж она умеет обниматься.

— Это другое дело,— говорит она.— Почему бы и нет?

Да ни почему, тот парень и сам бы не прочь.

— Больно ты мне нужен,— говорит девчонка.— Не нужен ты мне, даже если в целом свете ни одного парня больше не останется.

Ладно, спорим, она еще сама не знает, чего ей надо.

И так день за днем. Генри вовсе не желает это слышать, но не в силах отвлечься, и его все сильней душит злость. Да еще некоторые парни стали говорить непристойности — просто отвратительно! Сперва Генри надеялся, что смысл намеков ей непонятен (если б понимала, неужели оставалась бы у окна?!). А потом он услыхал — она отвечает так, что явно понимает, о чем речь, а иногда и сама скажет такое, и даже похлеще… и его уже подмывает встать и оттащить ее от злосчастного окна, чтоб она не могла ни говорить гадостей, ни слышать.

Однажды с утра хлынул такой ливень, что Генри не удивился, оказавшись в конторе один. Но потом прояснилось, а девчонки нет как нет. Он забеспокоился. Заняться нечем, стал он бродить взад-вперед по конторе, под конец выглянул из окна Стриклендова кабинета — и встретился взглядом с одним из парней на стройке напротив, совсем близко. Тот, видно, хотел пить, пустил воду тонкой струей прямо в рот из пожарного рукава, потом утерся ладонью, сел на корточки и принялся сворачивать самокрутку.

— Эй, погоди-ка,— окликнул он Генри.— Как делишки?

Вот нахал неотесанный, подумал Генри, в густых спутанных волосах полно грязи, и на лице в каждой морщинке грязь.

— Где твоя шлюшка? — спросил тот. И пошел, и пошел. Готов биться об заклад, как-нибудь он погуляет с ней вечерок. Ловкая штучка, это уж точно. И в постели с ней не соскучишься. Только глянет — сразу понятно. Да Генри, верно, и сам испробовал, хоть бейся об заклад. Которые малого росточка, а повыше талии богато, они все такие.

Ну не мог же Генри оставаться и слушать подобные разговоры! Он перебил парня и сказал — извините, мне надо работать.

— Обожди минутку,— сказал тот.— По-твоему, сколько ей лет?

Генри сказал — точно не знает.

— Потому как, если не вошла в возраст, ну ее, еще под суд попадешь.

Но Генри сказал — извините, моя работа не ждет.

А вся работа была — как-нибудь убить время, но к окну он больше не подошел, однако неотступно думал обо всем, что наговорил тот малый, и только диву давался — бывают же такие гнусные типы! И хотя опять хлынул дождь, весь день Генри надеялся — может, она все-таки придет, и злился, что не пришла: непременно надо серьезно предупредить ее, чтобы держалась подальше от того нахала.

Наутро он был вне себя от нетерпения, но, по счастью, девчонка явилась. И, к его удивлению, выглядела в точности по-всегдашнему, непонятно, как она может, ведь ее подстерегает страшная опасность — его вчерашний собеседник. Но, конечно, бедняжка ничего не подозревает, потому и вид у нее самый невинный. И поневоле думалось, как она переменится в лице, когда он ей все расскажет.

Что ж, рано или поздно придется об этом заговорить, и чем раньше, тем лучше. Я тут разговаривал с одним из рабочих, сказал он и объяснил, с которым.

— Он говорил о тебе,— сказал Генри.

— Очень мило,— сказала она.— Только он ведь меня совсем не знает.

— Да,— сказал Генри,— но рассчитывает узнать.

Это прозвучало очень многозначительно, и он почувствовал, как вспыхнули щеки.

— Ну, так пускай не рассчитывает,— сказала она.

У Генри сразу полегчало на сердце. Но нельзя же не предостеречь ее всерьез.

— Он рассчитывает как-нибудь вечером с тобой погулять.

И она, с минуту подумав, ответила:

— Что ж, я не против.

И Генри опять совсем расстроился, не знал, что сказать. Выговорил не сразу:

— Но он дурной человек.

— Как это — дурной? Почем ты знаешь?

— Знаю,— сказал Генри.

— Эх, ты! А я так считаю, просто у тебя в голове всякая похабщина.

Это уж слишком!

Его — его! — обвинить в похабных мыслях!

— Я-то знаю, у кого в голове похабщина,— сказал он.

Она не ответила. Сидела и смотрела на него в упор, а потом пошла в кабинет шефа, и Генри слышал, как она начала переговариваться из окна. Некоторое время он не двигался, не удавалось разобраться в своих мыслях и чувствах, чувствовал только, что отчаянно взвинчен и уж до того ему худо, как не бывало никогда в жизни (по крайней мере сейчас так казалось).

Но нет, невозможно тут оставаться. Он перешел в кабинет, сел на обычное место, склонился над учебником, и девчонка, хоть она и высунулась из окна, уж конечно, слышала, как он вошел, но не обернулась. А он сидел и слушал все ту же трепотню и под конец уже понимал только одно — нет сил дольше это терпеть. Поднялся, вышел в другую комнату и через несколько минут позвал:

— Мисс Григг!

Она не ответила. Он позвал громче и, насколько мог, повелительно. И опять. И она прервала свою болтовню и сказала — во, слыхали? Ну чего еще?

— У меня к вам дело, зайдите,— сказал он. И прибавил: — Пожалуйста.

— А, ладно,— сказала она. И тому, за окном: — Обожди минутку.

Когда она вошла, Генри сказал:

— Нам надо проверить дела в архиве.

— Это кто распоряжается?

— Шеф. Он вчера велел и сказал, чтобы вы помогли.

Она было заспорила, но Генри сказал, шеф велел поспешить, пускай она идет туда, а он будет по книге записей называть ей номер дел.

Она сказала — ну ладно, но разве нельзя минутку обождать, а Генри сказал — нельзя, это спешно. Распахнул тяжелую, обшитую железом дверь, включил свет. А едва девчонка переступила порог, захлопнул дверь и запер на ключ.

8

Уже сколько недель погода не радовала, а вот ради открытия теннисного клуба, похоже, денек будет отличный. И так все превосходно организовано. Господа-учредители каждый вечер, после службы или иных занятий, трудились не жалея сил, корты привели в такой порядок — не налюбуешься. А дамы-учредительницы, как положено, позаботились, чтобы игрокам было чем подкрепиться и освежиться.

Утром в субботу Генри поминутно подходил к окну — и убеждался: да, денек будет погожий. Ветер, пожалуй, чересчур свежий, но с той стороны, как надо, и облака редеют, рассеиваются. Однако он опять и опять глядел в окно и в комнате машинисток наклонился над большим столом и тоже выглянул из окна.

— Как по-вашему, девушки, не испортится погода? — спросил он.

Надо надеяться, что нет, ответили ему. Одна тоже надеялась поиграть в теннис, другая просто намерена остаток дня провести за шитьем.

Генри прошел в комнату клерка, ведающего делами по недвижимости, спросил и его:

— Как считаешь, Сид, подходящая будет погода?

И Сид, по обыкновению погруженный в работу, все же понял Генри и глянул мельком в окно.

— Днем жарища будет адова,— сказал он.

Но попозже в комнату Генри заявился шеф, а он, как на грех, стоит у окна, да еще руки в карманах. А шеф заулыбался — помолодевший, свеженький, чистенький, такой откормленный, и одет с иголочки, воплощенная бодрость, энергия и добродушие — и говорит:

— Ну-с, как сегодня дела в отделе общего права? — и еще шире расплылся в улыбке.— Надеюсь, никто время зря не теряет?

Генри сказал — нет, ничего похожего, просто он глянул, какова погода.

Шеф стер с лица улыбку и высунулся в окно.

— Можно не беспокоиться,— сказал он,— после обеда разгуляется на славу.

В день открытия клуба он тоже играет в теннис. Он спросил Генри, не покровительствует ли его клубу церковь и какой у него разряд. И сказал, надо им за этот сезон как-нибудь сразиться. Ну, а сейчас как подвигается у Генри работа? Вопрос не застал Генри врасплох. Всё в полном порядке, всё оформлено своевременно, никаких упреков от шефа не последовало. Он только и сказал кое-что по мелочам, к примеру: достаньте-ка сейчас все судебные повестки — и — не рассылайте повестки, не спросясь меня.

Рабочий день давно кончился, когда они со всем этим управились. Остальные служащие уже разошлись, Генри с шефом сошли вниз вместе, и шеф предложил подвезти его в своей машине до угла. Пока переходили улицу, Генри думал больше о погоде — и только тогда заметил девчонку на велосипеде, когда шеф схватил его за руку повыше локтя и придержал. Девчонка покачнулась, чуть не упала, но все-таки выровнялась и прокатила мимо, придерживая юбку, и улыбнулась Генри из-под широкополой шляпы.

— Эге! — сказал шеф и ухмыльнулся.— Знаем вас, молодчиков. Ну и какова она?

Генри только и сумел пробормотать что-то невнятное.

о-о-о прошло уже три почти четыре месяца, он считал дни почти половина срока уже прошла о слава богу Но…

А шеф небрежно откинулся на спинку сиденья, правит только одной рукой, ухмыляется до ушей, глаза стали как щелочки, и все поддразнивает.

Знаем вас, молодчиков, сказал он. Не прочь бы и я вернуть мою молодость. Что ж, сказал он, мой совет — валяй в том же духе, пока получаешь удовольствие. Молодость дается только раз.

Проезжая мимо кортов, он сбросил скорость и сказал, они выглядят недурно, потом остановил машину и дал Генри вылезти у самого корта, рядом с церковью на углу. Хоть бы он поехал дальше, так нет же, сидит и смотрит мимо Генри на церковь и все с той же усмешкой присматривается к поучительным надписям; одна гласит: придите, скорбящие и усталые, отдохните душой и молитесь; другая: единственно во Христе спасение; а самая большая: пей вино — и будешь проклят.

— Нет,— все еще усмехаясь, сказал шеф,— с этим я не согласен. Мой старикан содержал кабачок. Ну, до скорого.

И Генри побрел по длинной улице домой и уже не замечал погоду. Если пойдет дождь — что ж, пускай…

сам господь, милосердный господь на его стороне, ведь он должен был в тот день сказать шефу, они слышали, как шеф поднимался по лестнице, такой жуткий грохот почти уже у верхней площадки, и сразу тишина. И ОНА заставила его выйти посмотреть, шеф силится встать, из рассеченной губы кровь, и лицо его все в крови, и одежда, и на ступенях всюду кровь. Он помог шефу подняться, а тот прямо повис на нем, пока не добрел до кресла и не сел, и сказал — пустяки, маленькая авария, возьми денег из ящика и купи мне полдюжины носовых платков, да, и еще крахмальный воротничок, размер четырнадцать. А когда ОНА ушла домой, он был вынужден, да, вынужден, шеф сидел в кресле, губа распухла, кровь подсыхала и меняла цвет, он дочитал письмо, отложил и сказал — немножко неожиданно, а? Но, мистер Стрикленд, я целую неделю ждал, когда смогу вам сказать, и мистер Грэм хочет, чтоб я приступил завтра же. Стало быть, служить у меня не нравится? Как, ну как можно на это ответить? Мистер Стрикленд, сказал он, уверяю вас, я никому никогда не скажу, что видел в вашей конторе. Вот как? А о чем, собственно, речь? Ох, нет, не надо. Я… я… Ну-ну, Грифитс, что такого вы тут видели? Ну… что вы очень редко тут бываете, мистер Стрикленд. И шеф опустил глаза, промокнул платком разбитую губу и высморкался, но, когда поднял голову, все равно улыбался. Ладно, Грифитс, не будем больше об этом. Желаю успеха — и пожал ему руку, и отпустил его, благодарю тебя, господи.

Обед был уже на столе, и отец читал молитву, и мама окликнула — иди скорее. Но, посмотрев на него, сказала — пускай сначала пойдет пригладит волосы, пора бы ему научиться опрятности, пора следить за своей внешностью. А когда он вернулся в столовую, тетя Клара сказала — вечно он раскидывает свои вещи по всей комнате, может, он воображает, что ей делать больше нечего, кроме как за ним прибирать?

— Да ладно,— сказал он.

— Ничего не ладно! — сказала тетя Клара и обозвала его несносным неряхой. Конечно, это не ее забота, но если б его матерью была она…

— Да ладно,— сказал Генри.— Ты же мне не мать.

— Благодарение богу, нет,— сказала она.

— Вот именно,— сказал Генри.

Тетя Клара вздернула голову, сверкнула очками, еще шире раздула и без того широкие ноздри.

— Не смей так со мной разговаривать!

Но отец вдруг хлопнул ладонью по столу.

— Хватит,— сказал он.— Замолчите вы оба.

Тетя Клара чуть не завизжала на него, даже заикаться стала:

— А кто первый начал? Ты ему позволяешь дерзить мне…

Тут мама перебила:

— Клара!!!

Будто из ружья выпалила.

И Арнольд спросил, нельзя ли ему прямо сейчас получить свою порцию пудинга, у него еще полно работы, надо наладить мопед. А Генри сказал — ему кусок в горло не идет, и не надо ему никакого пудинга. Встал, отошел к дивану и лег, но отец заставил его вернуться к столу. Воспитанный человек должен сидеть за столом, пока остальные не кончат обедать, сказал он.

И мать спросила — а почему это ему кусок в горло не идет?

— Потому,— сказал он.

И мать сказала — отвечай как следует, ты уже не маленький. Ну, потому не идет, что он не голоден.

А почему это он не голоден?

Он и сам не знает. Нет, его не тошнит. Ну, если хотите знать, просто он устал.

Это их всех насмешило.

Устал!

Наверно, он воображает себя великим тружеником.

Тетя Клара сказала — вот пришлось бы ему поработать за нее, тогда бы он знал, что значит устать. Даже Арнольд, который обычно его не трогал, и тот вставил словечко. А отец сказал — что ж, если он так устал, что не может играть в теннис, есть дело полегче — пускай прополет клумбы у матери в саду, но сперва поглядим, останутся ли у него на это силы, когда он вытрет посуду, которую вымоет тетя Клара.

И мама опять засмеялась.

Она сказала — не думает она, что он такой уж слабенький, хотя, конечно, чересчур тощий, не мешает нарастить на эти кости немного мяса. Так что будь умницей и доешь обед. В конце концов, тетя Клара немало потрудилась, пока его для тебя готовила.

Но он больше не мог есть, только постарался сохранить мир и, вытирая тарелки, ни разу не возразил на дурацкую тети-кларину болтовню.

Потом надо было пойти переодеться в теннисный костюм, но, один у себя в комнате, он повалился на кровать и лежал не шевелясь, закрыв глаза и старался ни о чем не думать, обо всем забыть, может быть, все еще уладится, почему же он так устал, забыть бы, ни о чем не думать, глаза закрыты, но с закрытыми глазами все видится еще отчетливей. И он открыл глаза и уставился на письменный стол, где лежали раскрытые учебники…

о-о… имущественные контракты нарушают… УГОЛОВНОЕ ПРАВО о нет. Так и напечатано, если девушке не исполнилось шестнадцати, тюрьма, каторжные работы, МОГУТ ЗАСАДИТЬ ЗА РЕШЕТКУ на многие годы. О как подумаешь. Нет нет ради бога. И ведь он ничего не сделал, ничего. Но вдруг ОНА скажет, что он. Вдруг, да, вдруг она была с тем малым или с кем-то из жокеев, а обвинит его. Вдруг у нее должен быть да вдруг она — уже. Ох нет НЕТ! А он ничего не сделал ничего. Только они сколько дней просиживали тут сколько дней только вдвоем. Вдруг она скажет он пришел к ней в архив и запер дверь и ох нет нет. Вдруг она скажет ЗАПЕР ЕЕ ТАМ? Что тогда сказать?

— О-о,— простонал он.

Нечаянно вырвалось вслух.

— Генри! — голос матери.

— Да, мама?

— Тебе что, нездоровится?

— Нет, все в порядке.

— Тогда чего ты охаешь?

Послышались ее шаги на веранде, и она распахнула дверь, не спросила, можно ли войти.

Разве ты не идешь играть в теннис, спросила она, увидав, что он лежит на кровати. А она нарядилась для крокета, в шляпе, все как полагается, отец подвезет ее, сам он едет играть в шары. Она уже в перчатках, но снимает одну, трогает ладонью его лоб.

По-моему, никакого жара у тебя нет, говорит она. И если тебя не мутит, возьми-ка себя в руки и…

бывало, тебя мутит и позывает на рвоту, но мама уж непременно придет и придержит тебе голову, и тогда ты не против, пускай мутит

— Мне плохо, мама,— сказал он. Весь как-то передернулся и продолжал: — То есть нет, все в порядке, мама. Просто я хотел бы немного отдохнуть.

И попозже отправился на корт, уже не чувствуя такой усталости, даже радуясь, ведь теперь наверняка все обойдется, на тебе светлые фланелевые брюки, и блейзер школьных цветов, и ракетка под мышкой, и чувствуешь себя таким франтом.

допустим он скажет родителям. Теперь. Пускай знают, скажет, он ничего такого не делал. И ТОГДА. Но, конечно, все обойдется, так зачем говорить? А как насчет того, что он ее запер? Об этом говорить незачем. Если ОНА скажет, что ж, она вечно врет. И разве она не заслужила? Ведь он для нее же старался, старался уберечь ее от беды, ЗАПЕР НА КЛЮЧ о-о

…И его бросило в пот…

а теперь пожалуй ЗАПРУТ ЕГО САМОГО. Пять лет. О нет нет. Лучше сказать отцу с матерью. Но вдруг они ему не поверят, вдруг подумают, он и правда сделал ТАКОЕ и знает за собой вину и струсил и потому лжет? Вдруг отец пойдет и поговорит с отцом девчонки о нет нет. И вдруг спросят ее и она скажет о нет. Ведь если мать с отцом подумают он и правда виноват что они сделают? Выпорют так, как никогда еще не пороли. Это уж наверняка. А еще что? В тот раз, когда он подглядывал в замочную скважину, мама сказала, будь он немного постарше, ЕГО БЫ ЗАСАДИЛИ В ТЮРЬМУ до конца жизни о нет не надо господи не попусти. Но никто не скажет и конечно ничего не случится.

…Он завернул за угол церкви и увидел — в конце аллеи уже полно народу. Он опоздал, и старый мистер Барнет, старейшина клуба, стоя рядом со своей супругой, уже заканчивает обычную речь по случаю открытия сезона. Итак, говорит он, по субботам днем, а в будни по вечерам, закончив дневные труды, мы встречаемся здесь, в тени духовного дома нашего. Но раз в неделю мы здесь не встречаемся. Нет, в тот день мы встречаемся в другом месте, корты же наши пустуют… но, должен сказать, к стыду и позору нашему, не так обстоит дело в иных теннисных клубах, тех, что под опекой других христианских общин нашего города.

Тут милейший старик (все так о нем отзываются; у него румяные щеки и длинная седая борода, а брюки держатся не только на поясе, но и на подтяжках) взял жену за руку и повел к ближайшему корту. Она кинула ему мяч подачей снизу, и он успешно отбил, но по следующему, совсем легкому, промахнулся, причем явно нарочно, и все восторженно ахнули и зааплодировали.

Слава богу, с церемониями покончено и можно приступать к настоящей игре.

Генри подошел к толпе у доски объявлений, все искал по спискам, кому с кем играть. Была тут приставная лесенка, и Генри нашел свое имя, второе сверху. Он уже вызвал на поединок Питера Барнета, внука старейшины, но сегодня нечего было надеяться сыграть, слишком много собралось народу, места хватит только для смешанных пар. Два гейма ему все же отвели, и кто-то (оказалось, Питер) уже выкликал его имя. Но где же Мардж Хейз? А, вот и ты, Мардж. Значит, Генри с Мардж играют против него, Питера, и миссис Форстер на корте номер три. Да, прямо сейчас. Отлично, пошли. И они пошли на третий корт, но… вот те на! Тут только что встретились другие две пары. Получилась какая-то путаница, ну ладно, ничего, переждем.

И они сидят и ждут, Генри разговаривает с Мардж, она теперь учится в другом городе на бакалавра искусств и сейчас приехала домой только на каникулы. Она в голубом платье, под цвет ее голубым глазам, у нее чудесная белая-белая кожа и золотистые волосы (в школе ее прозвали Лютик), и она спрашивает, как Генри нравится его служба.

— Очень нравится,— отвечает он.

— Да, правда? Неужели? — говорит Мардж.

— А тебе нравится учиться на бакалавра искусств?

— Что ж, совсем неплохо,— говорит она,— очень полезная ступенька.

Иными словами, для нее это способ вырваться из захолустья, от нудного старичья, закисшего в здешнем болоте. Нет, мама с папой ничего, не чета прочим, а вообще — ну и публика! Нет, она не намерена тут застрять. Сперва устроится в Сиднее, а потом — голову на отсечение — поедет в Америку. Потому что здесь ну совсем ничего нет хорошего.

Вот будет забавно, если она вместо этого возьмет да и выйдет замуж, сказал Генри.

Какая чепуха! Нипочем она не сделает такой глупости. С какой стати в наше время выходить замуж? Совершенно незачем.

Генри спросил, в какую церковь она ходит в городе, и она сказала — извини, но ты меня просто смешишь. Ни в какую церковь она, конечно, не ходит, только раз заглянула в католический собор, просто захотелось послушать музыку. Пожалуй, и еще как-нибудь зайдет, потому что теперь она читала Джеймса Джойса. Нет, объяснять, что такое Джеймс Джойс, слишком долго, но Генри надо бы подыскать службу в столице и уже там сдавать экзамены на адвоката, потому что, если сидеть сиднем дома, вовек не наберешься никакого опыта, даже не почувствуешь, что значит жить.

И Генри сказал — он не совсем с нею согласен,— но мог бы слушать еще и еще, и досадно стало, когда Питер позвал их и сказал, что корт освободился. Так странно было ее слушать, будто кто-то повторяет вслух мысли, которые тебе и самому порой приходят в голову. Но услышать свои же мысли от такой вот Мардж! Ему и не снилось ничего подобного.

Но пришлось играть, и получилась боевая игра, упорная и трудная. Счет был равный, по пяти, одиннадцатый гейм — опять ничья.

А потом упали первые редкие крупные капли дождя.

Ну надо же!

Генри с Питером непременно хотели доиграть, но их партнерши и слышать ничего не желали. Их платья уже осыпаны были мокрыми пятнами, точно мелкой монетой.

Надо же!

Они бросились бежать, и со всех кортов к крыльцу воскресной школы сбегался народ, а дождь пошел сильней, крупные капли барабанили по крыше, точно град.

Вот невезение!

И навряд ли кто-нибудь заметил угрюмую тучу, которая медленно надвигалась против ветра с востока, хотя на западе в прозрачно-ясном небе еще сияло солнце.

Но ведь никогда не знаешь наверняка.

В это время года… не может быть.

Ну вот, слышите!

А солнце по-прежнему сияет. Представляете, в той стороне люди еще наслаждаются прекрасной погодой.

Да, но нам от этого не легче.

Надо надеяться, никто не забыл на корте мяч, ракетку или еще что-нибудь.

А все-таки можно перекусить, дамы позаботились, гремят посудой, разливают чай, обжигают пальцы, опять и опять поворачивая кран бачка, и зовут добровольцев раздавать подносы. Генри разносит чашки чая и тарелки с пирожками и сандвичами — досадно, приятней бы еще поговорить с Мардж. Но куда, спрашивается, она подевалась? Он с этим чаем во все углы заходил, а ее нигде не видно, разве что это она играет на эстраде «Забудьте ваши горести». Ему не видно, кто сидит за роялем, слишком много там столпилось охотников петь. Поднялся на эстраду — нет, играет не Мардж. И пока он стоял на краю эстрады, заглядывая через головы поющих, позади, в буфетной, поднялась какая-то суматоха, он пошел взглянуть, что стряслось, а в дверях навстречу — Мардж, чуть не сбила его с ног.

Лицо такое, сразу видно — взбешена, и кричит — мерзавцы! хамье неотесанное! — и еще всякое.

Ну, дамы окружили ее, стараются успокоить, расспрашивают — да что же такое случилось? И оказалось, самая дурацкая история, и притом ужасно вульгарная.

Видите ли, Мардж пошла в дамскую комнату, ну и, понимаете, пока она там была, кто-то снаружи запер дверь на задвижку, и она не могла выйти. Бедняжка оставалась там взаперти добрых полчаса.

Да кто же способен на такую ребяческую выходку?

Ну и достанется кому-то.

Но кто, по-вашему, мог это сделать?

Старик Барнет поговорил с Питером, и они подошли к Генри — пускай и он пойдет с ними, они спросят всех подряд, предложат виновнику честно сознаться.

Но ему не пришлось этим заниматься, так как Мардж наконец успокоилась, ей даже смешно стало, и она подошла и взяла его под руку, и он сразу много чего о себе возомнил. Ну и вот, она хочет, чтобы он проводил ее домой. А как же дождь? Ну, во всяком случае, выберемся из этой толчеи.

Вышли на веранду, и, стоя на верхней ступеньке, Мардж заявила — вот, не угодно ли. Что приходится терпеть, когда остаешься в таком заштатном городишке. И очень спокойно прибавила — она прекрасно понимает, кто это сделал. Называть не станет, но она заметила под дверью ноги в дешевых теннисных туфлях на черной подошве, и, кажется, носки тоже черные, а брюки внизу без отворотов. Значит, это какой-нибудь сорванец из бедняков, такие, недоучившись в школе, вынуждены идти работать, их, конечно, не следует пускать на корт, во всяком случае, не днем в субботу, даже если они и нашего прихода. Хотя, конечно, нельзя судить их строго, ведь их не учили вести себя прилично, а при социализме все станет по-другому — наверно, Генри тоже так думает?

Ну, право, он не знает.

Разве он не социалист?

Ну, трудно сказать. К сожалению, он в этом плохо разбирается.

Вот как? — удивилась Мардж. Неужели? Хотя верно, что́ он может знать, что вообще можно знать о себе и о жизни, когда прозябаешь в такой дыре?

И вдруг из-за угла воскресной школы вывернулась машина Барнетов, старики на заднем сиденье, Питер за рулем. И Мардж сказала — да, большое спасибо, она будет очень рада, если ее подвезут.

Пока она садилась в машину, миссис Барнет сказала — подумайте, какая неожиданность этот дождь, обычно все-таки можно предвидеть заранее. Мардж сказала — да, ужасно неприятно, правда? Обернулась к Генри и прибавила — конечно, они еще увидятся.

И он остался один, и хотя в доме еще пели и барабанили на рояле, расслышал, как зовут — нет ли желающих помочь с мытьем посуды. Но лило уже не так сильно, и он сунул ракетку под блейзер, застегнулся на все пуговицы, поднял воротник и зашагал по аллее. Его опять одолела усталость, до дому совсем близко, и то неизвестно, как дойти, еле волочишь ноги, а уж остаться и таскать ведра с горячей водой…

но она обещала, он заставил ее пообещать, о господи боже с каким трудом он добился этого обещания. Но она все-таки ОБЕЩАЛА. Сам он не всегда держал слово, нет, далеко не всегда, но иногда держал. Черри. Нет, он никогда про нее не сказал, ни единой душе не проговорился. Ни разу. Так может быть. Если она скажет ТЕПЕРЬ он скажет будь это правда почему она не рассказала ТОГДА? Почему, да потому, ох, потому, что он взял с нее слово. Плакала навзрыд, думал, выскочит, даст ему пощечину и побежит жаловаться шефу, но не думал, нет, нет. И ведь не так уж надолго он ее запер. Походил по конторе, посвистывал, руки в карманы, очень был доволен собой, пошел в кабинет шефа, поглядел из окна на тех парней и подумал, даже подмывало им крикнуть — эй вы, свиньи, ТЕПЕРЬ вы ей ничего плохого не сделаете. И внезапно подумал совсем другое, даже в дрожь бросило, подумал, вдруг она там задохнулась нет нет даже затошнило, но знал, знал так надо было о господи. И вовсе не выскочила и не дала пощечину нет нет. Лежала на полу и вся дрожала и плакала навзрыд. Никак не мог ее поднять и вывести оттуда. Сколько часов прошло, пока перестала плакать, и еще долгие часы он твердил прошу тебя. Прошу. Ну пожалуйста перестань. И обещай ну пожалуйста обещай что не скажешь. Стоял на коленях подле ее стула и держал ее за руку и гладил руку и дотянулся, погладил по голове и все повторял не скажешь. Дорогая

— Нет, нет, ради бога,— сказал он — и чуть не подскочил, услышав свой голос. Но, на счастье, улица пуста, кругом ни души…

о-о когда она улыбнулась и он сказал какая у нее милая улыбка, и она сказала смотри, мой платок совсем мокрый, и он достал свой, посмотрел — почти чистый. И сказал обещай, не выпуская ее руки, обещай, прошу тебя, ты ведь ОБЕЩАЕШЬ, правда? И она ответно сжала его руку и пообещала. И улыбнулась, она улыбалась и потом до конца дня было так чудесно нет, он был так счастлив НЕТ. И в тот вечер по учебнику уголовного права он дошел до этого. Если девушке не исполнилось о нет нет

…А дома никого, даже тетя Клара, видно, куда-то ушла. Блейзер промок, и его бьет дрожь, и он так устал, пришлось пойти и лечь. И после чая надо будет засесть за учебники, ведь экзамены уже на носу. И…

невидяще уставился на страницу, начал опять сначала, уставился, опять начал сначала, перевернул страницу, но вернулся к предыдущей, потому что ничего не понял, опять начал сначала, уставился но она обещала. Но потом он ушел от Стрикленда НЕ МОГ не уйти. Не сказал ей что уходит. Что она подумала? И вдруг она водила знакомство с жокеями и с тем малым Но вдруг она

9

бог свидетель на нем нет греха. Да, бог свидетель. Так почему его грызет тревога? Ведь если даже, Христос все искупил. Возлюбленный души моей. Хранят объятия. Все пролитые в мире слезы. Омыты кровью Агнца. Если грехи твои алы убелятся. Только против святого духа нет нет. Надо спросить преподобного отца, но нет нет не может быть. А ЕСЛИ? Никогда не простится, никогда. Никогда. Потому что с ним БЫВАЛО. Да! Часто. Не так уж долго, о не так. Но БЫВАЛО. А ЕСЛИ? Только однажды о только ОДНАЖДЫ и никогда НИКОГДА. Но этого не может быть, нет, не может быть, а все другие. Омыты кровью агнца. И перед богом он невинен. Так почему же? Но что подумают люди? И родители? И преподобный отец? И если сказать — да, запер ее там. Почему? Для ее же блага. Поверят? А если сказать — нет. Выставить ее лгуньей, солгать самому, взять грех на душу о быть может согрешить против о НЕТ

Стыд и срам, что в субботу среди дня погода испортилась, да еще воскресенье такое выдалось безоблачное, когда никто бы особенно не жалел, если б хоть весь день лил дождь. И сейчас чудесное весеннее утро, о лучшем и мечтать нечего, почти не угнетает, что опять настал понедельник.

Генри повернул за угол, на главную улицу, и оказалось, в двух шагах впереди шагает мистер К. П. Макдермот. Мистер Макдермот самый знаменитый адвокат в городе, говорят, он уже вполне мог бы стать судьей, если б захотел. Но Сид объяснил Генри, в чем загвоздка: если у юриста хорошая практика, ему невыгодно переходить в судьи, тут куда меньше денег заработаешь. Никакого сравнения. Конечно, для города большая честь, если его коренной житель вышел в судьи, а все-таки нашим горожанам очень повезло, что Макдермот при них остался. Его уже несколько раз избирали мэром, и хоть он не священник, но много лет читает проповеди в англиканской церкви (в нашей церкви это называется — местный проповедник, объясняла мама).

Так вот, шагает мистер К. П. Макдермот, крупнейший законник города, председатель Общества юристов, как известно Генри; на нем костюм в тоненькую полоску, похоже, новенький, с иголочки, в руках трость, и, однако, если не знать, кто он такой, подумаешь — самый обыкновенный прохожий. И Генри сказал себе — ладно, только подождите, быть может, настанет день. А вернее сказать, наверняка настанет день. Тогда и он будет вышагивать, как мистер Макдермот, и размахивать тростью. И да, конечно, какой-нибудь юнец, начинающий подручный адвоката, будет смотреть на него и с почтением, и с завистью. Но только, подумал Генри, он-то, в отличие от мистера Макдермота, сам станет высматривать такого юнца. И заговорит с ним по-доброму, хорошо понимая, как он робеет (но и как жаждет, чтобы его заметили), понимая, какого труда стоило начинающему достичь первой ступеньки в своей профессии, и он охотно скажет юноше два-три ободряющих слова.

И он шел за Макдермотом по пятам, упиваясь своими мечтами, а потом с дорожки, ведущей к мосту через реку, на главную улицу вышел здешний мировой судья. Приостановился, подождал Макдермота, и они пошли дальше вместе, и Генри, идя следом, урывками слышал их разговор (да, они условились встретиться и обсуждали одно дело: вот жалость, превосходный малый — и так сам себя загубил), и оттого, что он слышит этот разговор, он будто чудом вырос в собственных глазах. Но услыхал он не так уж много, совсем недолго ему было с ними по пути… а потом через улицу перешел Сид, Генри подождал его, и они вместе поднялись по лестнице.

Девушки уже отперли контору, стояли и, еще не сняв чехлы с пишущих машинок, болтали и поправляли прически. А Сид по обыкновению тотчас взялся за работу, захлопотал, выглянул из своей комнатки и спросил, кто там готов, ему надо кое-что продиктовать. И одна из девушек взбила напоследок кудряшки, взяла блокнот и карандаш и прошла к нему. А Генри открыл окно для другой, и она сказала — какой славный денек! Хоть убейте, не поверю, что в такой день хоть один человек на свете не почувствует себя счастливым. И Генри поглядел на нее и почувствовал — есть что-то такое в ее словах… и она ответила таким взглядом, что он поневоле отвел глаза. Потому что ее взгляд словно говорил — да, она и вправду кое-что открыла ему о себе, ну и пусть, не все ли равно? И он спрашивал себя…

о нет

…тут в дверь постучали, и он выглянул, и какой-то человек сказал, что ему надо видеть мистера Грэма,— человек маленького роста, в рабочей одежде, без пиджака, только жилет поверх рубашки, и к поясу прицеплен кожаный мешочек для денег.

Видите ли, сказал Генри, мистер Грэм еще не пришел.

Тогда человечек пошарил в кармане, достал листок синей бумаги, и Генри понял, что это такое, и спросил, можно ли ему посмотреть.

А это был исполнительный лист, который он сам посылал: истец Торговая компания Хантер Брос, ответчик Джеймс Уоткинс, чернорабочий; причитается 9 фунтов, 15 шиллингов и 9 пенсов плюс судебные издержки.

— Вы хотите уплатить? — спросил Генри.

И тот стал ругаться.

Он ругался громко, на всю контору. В соседней комнатке все стихло, Сид, истый джентльмен, сразу перестал диктовать. Конечно же, все трое прислушиваются, и Генри почувствовал себя еще более неловко от такой ужасной ругани.

— Пожалуйста, сюда,— сказал он, провел посетителя к себе и закрыл дверь.

И посетитель пошел выкладывать ему все подряд, хоть Генри и повторял ему снова и снова — пожалуйста, не надо так выражаться, это неприлично, девушкам в соседней комнате слышно.

Он из кожи вон лез, объяснял Уоткинс, выплачивал по нескольку монет, когда только удавалось выкроить хоть парочку. Черт подери, что еще человек может? А теперь ему присылают эту гнусную бумажонку!

Ну, видите ли, сказал Генри, в таких делах мы просто обязаны выполнять поручения наших клиентов. Подождите минутку, сказал он и стал перебирать бумаги в поисках нужного документа. Да, сказал он, вы, очевидно, оставили без внимания мое письмо с предупреждением, что вам будет вчинен иск.

Тьфу, пропасть, сказал Уоткинс, больно мудрено ты разговариваешь, приятель.

И Генри сказал — прошу прощения. Разрешите мне объяснить все по порядку, и можно будет обратиться к фирме Хантера за новыми распоряжениями.

Ну уж нет, этого он не желает, заявил Уоткинс. У него жена и полдюжины ребят, всех прокорми, да еще жена два месяца пролежала в больнице. Тут он увидел, какое у Генри стало лицо, и сказал — ладно, ваша братия, верно, дополна наслушалась басен про хворых жен да про кучу ребятни. Так вот, приятель, я тебе выложу чистую правду, только это между нами, ясно?

Около года назад он попал в переплет, сказал Уоткинс, и это его здорово подкосило. Он тогда работал возчиком, развозил молоко, и с деньгами было туго. Ну, и он сам не знает, как оно получилось… ему всегда разрешалось несколько монет оставить при себе, чтоб было чем дать сдачу, а иной раз среди дня случалось дома прилечь передохнуть, и кто-то из детишек, видно, добрался до сумки с деньгами, нашел себе игрушку. Коротко говоря, его уволили и засудили, и всего-то дали полгода условно, да вот беда, пропечатали о нем в газете. И он никак не мог найти другую работу. А пока он был без работы, жена и задолжала в магазине. Что ж ей еще оставалось, детишки бы вовсе изголодались, они и раньше-то жили впроголодь. Ну а сейчас он нанялся в одну пекарню, развозит хлеб, но, если сызнова потянут в суд, ему совсем лихо придется. И что жена хворала — это тоже чистая правда, не угоди она в больницу, он бы уже почти расплатился с долгом.

Генри откачнулся на стуле так, что передние ножки оторвались от пола, и сказал — понимаю. А потом подался вперед, с треском опустив стул на все четыре ножки, и спросил — сколько вы можете выплачивать каждую неделю, но только аккуратно?

Ну, много-то он не сможет. Но он ведь сказал, что все время старается, из кожи вон лезет. Так оно и есть. По соседству пустует клочок земли, он ее вскопал, всю зиму каждую свободную минутку там надрывался и растил раннюю картошку. Чтобы, значит, выручить деньжат и выплатить весь долг разом.

И Генри сказал, это обнадеживает, а когда Уоткинс рассчитывает получить за картошку деньги?

Тьфу ты, пропасть! — сказал Уоткинс и опять пошел ругаться на чем свет стоит. Вашей бражке хорошо, сидите в теплом местечке, хоть бы когда-никогда нос наружу высунули. Или, может, не знаешь, приятель, какие нынче шли дожди? Может, мне это в страшном сне привиделось? Только больно мокрый был сон.

Он надеялся, ростки взойдут, когда морозы кончатся, и с этим, правда, повезло, но, когда уж его участок зазеленел, тут и зарядили что ни день дожди. И на картошку напала чертова хвороба, а тут субботний ливень, а назавтра жарища, и теперь, считай, весь урожай псу под хвост. Если хотите знать, этим летом наверняка и заправские фермеры прогорят. Хотел бы он знать, как бы Генри на его месте выкрутился? Ваша бражка, кто круглый год штаны просиживает, так ли, эдак ли, а извернется, всегда будет сыта, а вот кто спину гнет и жратву растит, тем не хватает. Не худо бы для разнообразия, чтоб оно получилось наоборот, как по-вашему? Вот он, Уоткинс, совсем бы не прочь посидеть в тепле, и чтоб лодыри, которые только и знают целыми днями штаны просиживать, на него бы поработали.

Но, разумеется, это не имело никакого отношения к иску, который составил Генри, Уоткинс только зря тратил время. И потом, он должен бы понимать — если хочешь получить отсрочку для уплаты долга, не годится так разговаривать. И Генри сказал, что, право, не видит оснований обсуждать этот вопрос и, к сожалению, больше не располагает временем. Но он свяжется с фирмой Хантер и в следующий раз сообщит Уоткинсу, согласны ли те в какой-то мере пойти ему навстречу. Пока он ничего больше не может сказать, но завтра, безусловно, сумеет что-то к этому добавить.

Ладно, сказал Уоткинс, у него тоже нет больше времени, он оставил лошадь у дверей, и куча народу ждет, когда он им привезет хлеб.

Но все равно спасибо, приятель, сказал он и вынудил Генри обменяться с ним рукопожатием, и еще сказал — он так считает, Генри славный малый, хотя вообще-то он вовсе не любитель законников.

Избавясь от него, Генри подумал, пожалуй, стоит узнать, как отнесутся к этому Хантеры. Повернулся на стуле, взял телефонную трубку. И пока ждал, чтобы его соединили с бухгалтером, услыхал шаги шефа на лестнице, а потом его голос за дверью. Дверь отворилась, шеф сказал — Он говорит по телефону, но вы входите,— и в эту самую минуту в трубке отозвались. Он стоял лицом к стене и, лишь когда закончил разговор, увидел тех двоих, что вошли в комнату и уселись за его стол, по другую сторону. Один был ему незнаком, но другого он нередко встречал в суде, это был сыщик.

И вдруг в глазах потемнело, он больше ничего не видел, только оглушил протяжный, пронзительный звук, будто взвыла пожарная сирена.

10

стараешься пересчитать цвета, но они все время движутся, не разберешь, где кончается один и начинается другой. Считай по одному, считай и называй. Синий, зеленый, желтый, красный, да, но еще сколько в промежутках, даже не знаешь, как они называются. И все время движутся и перемешиваются. Большая красная клякса разрастается и заслоняет все остальное. Берегись, она надвигается на тебя. И теперь красное только по краям, красная рамка, а внутри лимонно-желтое. Но берегись, посередине черное пятнышко, оно разбухает и надвигается на тебя. Корчатся зеленые червячки, корчатся и пропадают. Стараешься выбрать один, присмотреться к нему, а он корчится и пропадает. Смотри, там еще один, но он корчится и пропадает.

…И мамин голос зовет — Генри, Генри.

Что ж, если ей нужен Генри.

— Да, мама.

— Вот выпей это.

— Да, мама.

И у губ край стакана, и вкус — такая мерзость. Он попытался проглотить, но не смог, все выплюнул.

И мама говорит — ох, Генри…

тонешь, бьешься, не уйти бы с головой, вода свищет, кипит, захлестывает уши. Тонешь, вода закупоривает ноздри о нет, нет. Размахиваешь руками, загребаешь, уходишь вглубь, бьешь ногами, надо продержаться, бьешься, стараешься не дышать, только гул в ушах, и ни проблеска, сплошная, непроглядная тьма. Тяжесть, и тишина, хотя еще слышится гул, тяжесть, и нечем дышать, ноздри закупорены, и жжет в груди, огонь, но загребаешь и ногами бьешь, не сдаешься, если даже нет нет. И все-таки тонешь, захватила и держит тяжесть, и разрываешься, растворяешься, умираешь нет НЕТ. И потом всплываешь, и плачешь, мокро, слезы ручьями, плачешь, потому что так легко лежать, и дышать, и покачиваться на плаву, чуть плещет вода, сияет свет, покачиваешься

…И слышны голоса, и мама говорит — да, доктор. Непременно, доктор, не забуду, сделаю. Но незачем открывать глаза и смотреть. Мама здесь, значит, все хорошо. И с нею, наверно, все хорошо, раз она здесь и разговаривает с доктором. Стало быть, не о чем беспокоиться…

э плакса, плакса, сбежал домой из школы, плакса, если младенчик держится за мамочкину юбку, нечего ходить в школу, еще напрудит в штаны. Плакса. Маме нужны очки и она не видела о-о вот я весь с башки до пят и у Силача язык чуть не пополам и кровь капает бежит струей и сам бежишь дома возле мамы не страшно. Ты никому не сказал, не сказал, нет, нет, но убежал домой, возле мамы не страшно и тогда с тобой не может случиться ничего плохого. И с мамой тоже, а было столько крови, кровь капала и текла, и вокруг коровы грязь вся в крови и сзади торчала еще одна нога нет нет. Потому что потому что, потому, и всё. Что — потому? Потому что я не мог удержаться. Но ты ДОЛЖЕН был удержаться, такой большой мальчик, ты уже не младенец, ты становишься взрослым. Подумать только, все эти годы я так старалась, столько для тебя сделала и не сумела воспитать тебя ЧИСТЫМ душой и телом. И Черри нет нет. Бедный малыш, и Черри в красной шляпке, а было красное потому, потому и потому о нет. И Черри сидела в машине позади и зазвонил колокол и опять зазвонил, и еще, и так было чудесно нет нет. Потому что, потому что Черри нет нет. Но мама всегда здесь, внутри клубка и видишь Быстроногого Оленя и мама говорит тебе пора спать нет нет. Заставила тебя нет не надо нет. Но когда тебя тошнило мама всегда приходила и придерживала тебе голову пока

…И мамин голос — проснулся, Генри?

— Да, мама.

И приходится мерить температуру.

— Градусник под язык,— говорит мама,— и смотри не раскуси его.

— Да, мама.

— Тебе получше?

— Да, мама.

И мать говорит — Эх ты, растяпа, надо же — взял и заболел.

И он сглотнул, хотел заговорить и раскусил, ох, но это же нечаянно. И мерзкий вкус во рту, и он старается выплюнуть, и мама говорит — ох, Генри…

дядю Боба не видно среди роз, но, когда выглянул, все лицо облеплено лепестками и ухмыляется, и снизу протянулась рука, а в ней стакан с пивом и пена через край. И цепляешься за мамину руку и прячешься за мамину юбку чтоб дядя Боб тебя не увидел. Если можно прибежать к маме или к отцу, ничего худого с тобой не случится. Но дядя Боб на заднем сиденье, держит Черри на коленях, и ее красная шляпка вовсе на нем, а не на Черри, и машина катится в провал, и дядя Боб обхватил Черри обеими руками, и оба смеются и подпрыгивают вверх-вниз, и ты говоришь — мама, правда, это гадко? Такой дряни туда и дорога. И звонил колокол, и мама поцеловала тебя на прощанье, и пришлось поехать, пришлось, а ты так хотел остаться дома и заботиться о ней. Но пришлось сидеть в машине с Черри и с дядей Бобом, и они смеялись, а ты плакал. Вниз, вниз, все темней и темней, тебя закрыли наглухо, не выбраться. И умереть, глаза засыпает землей, и нечем дышать. И в темноте слышно, Черри с дядей Бобом смеются и слышно — целуются. О нет нет. И хочешь только одного — остаться с мамой и заботиться о ней, а она будет заботиться о тебе, уютно, как птенчику в гнездышке, хоть ей иногда и приходится говорить отцу, чтоб он тебя выпорол. О-о. Гадкий, гадкий. Но ты ДОЛЖЕН удержаться. Дурные, грешные люди. Что будет с миром, если не станет таких хороших людей, как папа с мамой. Которые тебя любят. И отче наш иже ecu

…И он проснулся среди дня, шторы почти совсем спущены, но мама сидит и шьет, сидит у окна, чтоб светло было шить. И, видно, на дворе солнечно, и ветра нет, и слышны птичьи голоса. Наверно, в ветвях персикового дерева, что у самого окна, сидит дрозд. Будь хороший, будь хороший, будь хороший, повторяет он так громко, отчетливо. А потом тише и словно бы ласково — будешь хороший, мы знаем, знаем.

А он лежит, и смотрит, и молчит, пускай мама не знает, что он проснулся, смотрит, как опускаемся игла и проходит насквозь и опять поднимается и за нею тянется нитка. Изредка слышно, кончики пальцев царапнут по шелковистой ткани. Он смотрит, и вдруг мама говорит — ах, будь оно неладно! — и поднимает глаза от шитья и видит, что он открыл глаза и смотрит на нее.

— Ну как,— говорит мама,— получше тебе?

— Да, мама.

— Вот и хорошо,— говорит она.— Подожди минутку, скоро я тобой займусь.

— Да, хорошо, мама.

И она продолжает работать иглой, но быстрей прежнего, шьет и разговаривает.

Мистер Грэм звонит каждый день, справляется о здоровье Генри, говорит она. Это очень великодушно с его стороны, и он передал, пускай Генри не беспокоится, сколько бы времени он ни болел, место остается за ним, пока он не выздоровеет. Но, конечно, надо взять себя в руки и поскорей поправиться, чтобы мистеру Грэму не пришлось ждать слишком долго.

Он сказал, что ты очень хорошо работаешь, говорит мама, и нам с отцом было очень приятно это слышать.

И, кстати, она может кое-что рассказать ему про этого мистера Стрикленда. Стыд и срам. Представляешь, он присваивал то, что ему не принадлежало. Стали проверять его дела, и это вышло наружу, и он еще счастливо отделается, если его не засадят в тюрьму. В конце концов, кто прикарманивает чужие деньги, тот ничего другого и не заслуживает.

Нет, право, ты прекрасно поступил, что бросил ту контору и нашел себе другое место, сказала мама.

Будь хороший, будь хороший, будь хороший, повторял дрозд.

И Генри повернул голову на подушке и крепко зажмурился, но все равно просочились слезы. И мама услыхала, как он шмыгнул носом, и подняла глаза от шитья, и сказала — ну что ж, пора принять лекарство…

хорошим о да да, лучше быть хорошим, есть хорошие люди, как отец с матерью, и есть другие, дурные, грешные. Благочестие всегда вознаграждается, говорит мама. И честность лучшая политика. Да, и он молился, и господь бог услышал его молитву. Ради Христа. О да о благодарю тебя господи. Все слезы всех страждущих. Как отец милует сынов. Вы должны возродиться. И мистер Грэм сказал о благодарю тебя, господи. И поправишься вовремя, и выдержишь все экзамены, и потом будешь ходить с тростью, как мистер К. П. Макдермот, и все деньги отдавать матери, потому что она всегда говорит, отец мало зарабатывает, гораздо меньше, чем думают некоторые. О нет. И качаешься на волнах, качаешься

…Вернулся с работы Арнольд и зашел к нему и спросил — как себя чувствуешь, малыш? И отец и тетя Клара тоже пришли, и отец назвал его растяпой, но тетя Клара, хоть и застряла надолго и болтала без умолку, ни слова не сказала против него…

благодарю тебя, господи

…И мама пришла и спросила, не проголодался ли он и чего ему хочется вкусного?

Ну, копченой рыбы в доме нет, и все равно копченого ему пока нельзя. А вот яйцо в мешочек и подсушенный хлеб ему не повредят, и на закуску немножко рисового пудинга.

Когда она внесла поднос с едой, у него прямо слюнки потекли, и он сказал, что ужасно проголодался, и мама сказала — очень рада это слышать, только смотри ешь не спеша. Но он был зверски голоден, и в два счета на тарелках не осталось ни крошки, и он крикнул — а можно еще пудинга? Мама отозвалась — пускай подождет минутку, сейчас она посмотрит, и если он уже все съел, так надо надеяться, не глотал не жуя.

Но когда она вошла, он сказал, что больше ничего не хочет.

— Ты же просил еще,— сказала мама.

Но он сказал — кажется, его начнет тошнить, и тогда мама сказала, ну, если он все проглотил не жуя, так ему и надо.

Только напрасно она стояла сложа руки и собиралась еще ему выговаривать, потому что у него началась рвота.

И он ждал…

тебя тошнит но мама

…Его ужасно тошнило, но мама только держала таз и повторяла — о господи, хоть бы это стало ему уроком.

11

Обидно до смерти, что он не поправился вовремя и не смог сдавать экзамены. Но мама все повторяла — ничего, не огорчайся, в другой раз больше повезет. И заставила его высчитать по годам, пускай он сам скажет, сумеет ли стать дипломированным юристом к двадцати одному году.

Что ж, пожалуй, да, если усердно заниматься и если ко времени экзаменов ему немножко больше повезет.

Ну так стоит ли расстраиваться?

Он понял, что выздоровеет гораздо быстрей, если перестанет расстраиваться.

И сказал, что совсем он не расстраивается.

Тогда пускай встряхнется и приободрится и постарается не унывать.

Разве можно вешать нос, когда лето еще только начинается, а уже настала такая чудесная погода?

И, помимо всего прочего, давно пора ему вернуться на службу. Право же, он должен взять себя в руки. Надо пойти к мистеру Грэму и сказать, что он еще не совсем оправился, но хотел бы приступить к работе, для начала — неделю-другую на неполный день.

Да, вот так ему следует поступить, и она уверена, что он почувствует себя в тысячу раз лучше, чем сейчас, когда он целыми днями киснет и слоняется по дому. И только путается под ногами у тети Клары.

Ну разве он не согласен, разве мама не правильно рассуждает?

Нет, не согласен, сказал он.

Генри!

Куда это годится — грубо отвечать матери.

Ну, просто он чувствует, что пока еще не в силах работать.

Хорошо. Если он недостаточно окреп, пускай посидит дома еще неделю. Но если он и через неделю не возьмет себя в руки, придется ей поговорить с отцом.

И она сказала — помнится, он всегда был такой. Если приходилось пропускать уроки, после нипочем не желал возвращаться в школу. И она не могла понять, что это с ним, ведь с Арнольдом никаких таких забот не бывало. Ничего похожего.

Нет, она его не попрекает, не говорит, что он хуже брата, но уж так получается. Она и помыслить не может, что один из ее сыновей окажется никудышным лентяем, она вовсе не считает его таким, и ведь он всегда учился гораздо лучше Арнольда. Но не век же учиться в школе, а когда ее окончишь, каждый должен выбрать себе дорогу… взрослые сыновья должны найти себе дело и вносить в дом свою долю. Пусть не надеются, что отец будет без конца на них работать.

Вот и все, что она может сказать по этому поводу. А если он не возьмет себя в руки, пожалуй, придется ему от отца и еще кое-что услышать. И она только надеется, что отец не подкрепит свои слова палкой… неужели отцу придется высечь такого взрослого сына, это ж был бы немыслимый позор.

Хорошо, мама, сказал он. За неделю я все-таки наберусь сил.

И если она не против, может быть, они сыграют в теннис, хотя он еще и не в состоянии выйти на работу.

Ну, по ее мнению, если у него хватит сил играть в теннис, так и работать хватило бы. Но, раз уж она дала ему еще неделю, пускай получает удовольствие, однако ей было бы куда приятнее, чтоб он занялся хоть каким-то делом, а не киснул и не слонялся зря по дому. И пускай поостережется, как бы мистер Грэм не увидел его на корте, неудивительно, если мистер Грэм будет на этот счет того же мнения, что и она.

Он звонил и звонил по телефону, но все напрасно, ведь никто не мог с ним играть, пока не кончился рабочий день. Но Питер Барнет сказал — знаешь что, давай встретимся на кортах завтра с утра пораньше, до завтрака. В такое время там не будет ни души, выберем любой корт и хорошенько потренируемся для состязаний, на которых предстоит выступать, как только Генри опять будет в форме.

И Генри сказал — да, хорошо, он придет.

Но что-то скажет мама, если на службу он не идет, а вскакивает пораньше и до завтрака бежит играть в теннис?

Хотя незачем ничего говорить. Он встанет и уйдет задолго до того, как просыпается отец, и дома никто ничего не узнает. Может быть, он даже сумеет вернуться так, что никто не увидит, а после сделает вид, будто только что проснулся.

С вечера мать по обыкновению рано отослала его в постель, и, чтобы наверняка не проспать, он не спустил штору, конечно, солнечный свет его разбудит. Но очень долго не удавалось уснуть, а потом он опять и опять просыпался, хотя было еще совсем темно. И все время снились сны, вернее каждый раз, как он засыпал, ему виделся один и тот же сон. Все тот же давно знакомый сон, слишком часто снился и уже постыл и надоел. Нескончаемо долгий сон, от него всегда ужасно устаешь. Хотя как будто ничего особенного не снится, только шагаешь без счета милю за милей по сухому песку, а за плечами что-то вроде тяжеленной скатки. Тяжесть невозможная, еле-еле передвигаешь ноги. И это длится часами, тяжесть все непосильнее, чувство такое — вот-вот упадешь, и все же как-то ухитряешься переставлять ноги. И словно бы за эти долгие часы не продвинулся ни на шаг. Но все равно идешь, нога тонет, грузнет в песке, насилу вытягиваешь ее, переставляешь, и кажется, уже насквозь промок от пота, трещит каждая косточка, рвется каждая мышца, и все тело жжет как огнем.

И когда он проснулся, в лицо ему било солнце.

Поздновато, понял он, слышно, в кухне отец уже разводит огонь. Придется выждать, пока он выйдет в сад. И не надо было сговариваться с Питером насчет тенниса, кажется, так устал, что и с кровати встать нет сил, а не то что гоняться по корту за мячом.

Отец успел выгрести золу из печи, сходить во двор за щепками и, наверно, уже растопил плиту, слышно, как занялось и потрескивает дерево. Опять вышел с угольным ведерком, сейчас подбавит в огонь угля и пойдет задать корму курам.

Значит, надо скорей встать и, улучив минуту, улизнуть. Но Генри отвернулся к стене и закрыл глаза.

И снова его разбудил только знакомый звук: тетя Клара у себя подняла штору.

И пришлось сесть, потому что теперь вся подушка на солнце, голову напекло и уже невозможно терпеть. А когда сел, увидел за окном сад и в саду отца. Отец сидел на корточках, но ничего не делал. Просто сидел, почти скрытый кустом крыжовника, сидел совсем тихо и из-за куста смотрел в сторону дома.

И слышно было, как тетя Клара у себя шлепает босиком и одевается. А потом хлопнула ее дверь, и слышно стало, как она ходит по кухне.

И вдруг отец поднялся и пошел в глубь сада.

И Генри опять тихонько лег и укрылся с головой.

Позже, когда мама позвала и велела скорей вставать, он сказал, что у него нет сил встать и завтракать он не хочет.

12

Он лежал на покатом берегу, уткнувшись лицом в траву, нагишом под лучами солнца.

Отец с матерью всегда очень сердились, если он попадался им на глаза без рубашки. Отец всегда повторял, что непозволительно купаться без костюма, который закрывает человека от шеи до колен. И мать говорила — ну конечно, непозволительно. И она просто не понимает, как это люди не умеют вести себя прилично.

Он повернулся на спину, приподнялся на локте, ладонью заслонил глаза от солнца. Дальше и ниже, едва в десятке шагов от его ступней, вдоль берега течет река. Поодаль она зеленая, матовая и словно бы плотная, чуть ли не твердая, хотя верхний слой непрестанно скользит мимо. А вблизи вода теряет окраску, становится прозрачной, течение медлит, и поверху, то тут, то там, неуверенно закручиваются крохотные водоворотики. Слева и справа порой самыми кончиками ветвей касается воды плакучая ива, ветви тянет по течению, они резко высвобождаются, отдергиваются и опять опускаются в воду. Берег позади круто уходит вверх, весь в зарослях ежевики, длинные свисающие плети почти скрывают его убежище.

Когда мать спрашивает, как он себя чувствует, он всегда отвечает — ни капельки не лучше. Так безопаснее. А новый доктор сказал — ему полезны солнечные ванны, и усиленное питание, и нужен покой и отдых по меньшей мере на полгода. А в остальном предоставьте его самому себе. Пока он не чувствует себя лучше, ничего с ним не могут поделать.

И он усмехнулся и сказал — бедная мама. Сорвалось ненароком, вообще-то он по обыкновению ничего не собирался говорить вслух, хоть тут и некому услышать.

Никто не полезет сквозь заросли ежевики, а если кто-нибудь пойдет берегом, под ивами, надо думать, слышно будет еще издали. На другом берегу не видно никакого жилья, и, надо думать, едва ли с той стороны его кто-нибудь увидит.

Солнце стало чересчур припекать, и он сел, стряхнул со спины травинки и сучки, потом поднялся. Спереди он весь очень славно загорел, а дома, в спальне, изгибаясь, изворачиваясь перед зеркалом, убедился, что сзади загар еще темнее. Он вскинул руки вверх, присел, выпрямился, еще раз, еще, раз-два, раз-два. Наклон вперед, похлопать ладонями по бедрам, напрячь мышцы, снова расслабить.

Когда была зимняя ярмарка, тетя Клара повела его в балаган, где показывали татуированную женщину. Женщина была в юбке с прорезями, и она выставила огромные толстые ноги в прорези, так что всем видны были картинки на ногах. А потом повернулась спиной, и стали видны картинки по всей спине, такое на ней было платье, почти ничего не закрывало. И она сказала, она будет какому-нибудь почтенному человеку хорошей женой, потому что, если на него нападет бессонница, он может сидеть и разглядывать картинки. Но тетя Клара сказала, это отвратительно, и не стала смотреть. А потом та женщина сказала, если кому из мужчин угодно, пускай потрет ей спину и сам убедится, что картинки не стираются, и тогда тетя Клара за руку потащила Генри из балагана. Но он оглянулся и увидел, как один человек послюнил палец и хотел стереть картинку.

Бедная тетя Клара, сказал он.

Он вышагивал взад-вперед, стараясь поднимать колени повыше, левой, правой, левой, правой. Потом двинулся по кругу, быстрей, быстрей и под конец бегом.

Однажды в субботу, когда он был еще совсем маленький, отец повел его поглядеть, как одна дама полетит на воздушном шаре. Посреди выгона горел костер, а над костром плясал и вздрагивал воздушный шар. Вокруг костра стояли люди и натягивали привязанные к шару веревки. Они тянули из всех сил и кричали, что долго им шар не удержать. И все говорили, а где же та дама, может, она явится слишком поздно, но тут по дороге подкатил «форд», и шофер громко сигналил. У ворот из машины вышла дама, на ней было туго обтягивающее трико, точно на акробатах в цирке, и шляпа со страусовым пером, и она побежала на середину выгона к шару. И те люди еще сильней натянули веревки и закричали, но, когда она была уже рядом, им не удалось удержать шар, они выпустили веревки, и шар взвился вверх. И эта дама сдвинула шляпу на затылок, так что большущее перо легло ей на плечо, выставила одну ногу вперед, подбоченилась и стала кричать на тех людей и ругаться нехорошими словами. И отец потянул Генри за руку прочь, они пошли домой, и отец сказал, эта дама просто мошенница.

Бедный отец, сказал Генри.

В конце концов, может быть, утром он и не подглядывал.

Он перестал бегать, тяжело дыша, опустился на колени на самом краю берега и посмотрел в воду. По песчаному дну ползают крохотные детеныши-рачки. Два рака побольше, нацелив клешни, стараются обойти друг друга с тыла.

То были самые лучшие каникулы за всю его жизнь. Всей семьей сели в поезд, и он оказался рядом с какой-то старой дамой, а она разговаривала со своим соседом. За всю жизнь я только один раз была на скачках, рассказывала она, и выиграла десять фунтов. Все друзья стали мне говорить — иди домой, ты уже разбогатела. Но я не послушалась, нет, я осталась и проиграла все свои деньги, и пошел дождь и погубил прекрасное страусовое перо на моей шляпе. А со станции до фермы ехали в открытой коляске. И Арнольд смастерил лук и стрелы, и они ходили к оврагу и стреляли в трубастых голубей, у которых хвост веером. И мистер Джоунс прокатил его на лошади без седла, руки у него были волосатые, дочерна загорелые, а на ногах сапоги из жесткой кожи и подбиты серебряными гвоздями. И в ручье они увидали раков, и мистер Джоунс сказал — он зовет их ползунами, а маори их называют коура. И отец взял всех прокатиться в плоскодонке вверх по ручью, но угодил под нависшую ветку, и мама оказалась в воде.

Бедная мама, сказал он.

Но если отец не подсматривал, почему я на него подумал? — сказал он.

Не знаю, сказал он.

Сел на берегу и свесил ноги в воду, по воде пошла рябь, и раков не стало видно. А когда вода успокоилась, они уже исчезли.

Он соскользнул ниже, ноги коснулись дна, и он пошел вброд по ручью, потом поплыл вкруговую обратно к берегу. А потом, цепляясь за береговые травы, стал взбивать воду ногами.

Вылез на берег и стал на краю, ладонями стряхивая с себя воду. Так и стоял, подставляя солнцу то спину, то живот, пока совсем не обсох.

Ничего я не знаю, сказал он.

Пошел к своей одежде за носовым платком, достал его из кармана, вместе с платком достал письмо от Мардж и перечитал заново от начала до конца. Ее дядя, адвокат, готов взять его в свою контору, писала Мардж, и хочет, чтобы Генри приступил к работе после пасхальных каникул.

Часть вторая

13

Изредка он ненадолго засыпал и опять просыпался от холода. Скорчился в ледяной постели, ныли затекшие ноги, и он твердил себе, что надо встать, поискать, чем бы еще укрыться. И все же час за часом лежал не шевелясь, мучительно хотелось вытянуть ноги, но он знал, каково будет ступнями коснуться ледяного изножья кровати…

зачем ну зачем я здесь в холоде и в темноте? Холодная постель поворачивается к солнцу, холодный зародыш ждет часа родиться на свет. Зачем я зачем зачемяздесь

…уснул на рассвете, и разбудил ее голос; и все еще так холодно, что не шевельнешься, но, лежа лицом к стене, можно смотреть в щель между досками. Она стоит в саду, ниже по склону холма, в халате, наклонилась над грядками, так что космы падают на глаза, и разглядывает ростки. Его разбудили ее пронзительные крики, но сейчас она что-то бормочет себе под нос — и вот хватается обеими руками за волосы, вскидывает руки вверх и опять вопит, подняла голову, ему видно ее лицо и кривящийся в крике рот. А еще ниже по косогору, за уэйрой [6] и садовой оградой, полдюжины псов сидят и слушают, натянув цепи во всю длину, и вот один начинает лаять и рваться на цепи. Тогда поднимают лай и остальные, и наконец уже не отличишь лай от эха, что отдается через всю долину.

И, не в силах больше терпеть сводящую ноги судорогу, Дэйв переворачивается на спину, ступни касаются ледяного изножья кровати, и его передергивает. Он зевает, потягивается, но еще весь закоченел и дрожит; поворачивает голову, а на второй кровати, опираясь спиной о сложенную вдвое подушку, сидит Джонни и свертывает самокрутку.

— Утречко прямо как на Северном полюсе,— говорит Джонни.

В эту пору — и такой мороз, думает Дэйв, а ведь считанные недели остались до рождества.

— Да,— говорит он,— ночью было очень холодно.

Опять поджал ноги и смотрит на Джонни, тот, уже дымя самокруткой, поднялся и стоит возле кровати, ступни и пальцы грязноваты, из-под фланелевой рубахи торчат длинные тощие ноги. Он выбрался из одеяла, в которое кутался, ложась на матрас, отбросил самое верхнее одеяло, и оказалось, там лишним слоем для тепла были разложены его штаны и все прочее, даже носки, и конечно, все это он теперь наденет теплое. Дэйв смотрит и думает — вот и видно, какой я безнадежный болван…

зачем ох ну зачем я здесь, здесь только и есть что маори и никакой пастушки, нет нет. Потерян я и гибну здесь. (Что значит «здесь» для бездельника, перекати-поля?) Но всегда остается скука. Plus ça change… [7]

Когда он сел на кровати и начал обуваться, на пол упала книга, Джонни подобрал ее.

— Шекспир, «Зимняя сказка»,— прочитал он вслух. Раскрыл и на первом листе прочел: — Генри Грифитс. Ты что, перекупил ее у кого-то, Дэйв?

Да нет. Не перекупил.

— Дэвид — мое второе имя,— сказал он.

Джонни подождал, пока он совсем собрался, и только тогда сказал:

— Миссис Макгрегор говорила, тебя зовут мистер Спенсер.

Дэйв зевнул.

— Да, Джонни, верно. Только я сам себе опостылел. Захотелось все переменить. Но ты уж будь другом, Джонни, никому не говори. Когда-нибудь я тебе все расскажу.

Джонни вышел, не сказал больше ни слова, и через минуту сквозь щель между досками Дэйв увидел, как он враскачку шагает в своих грубых башмаках по дорожке к уэйре. Жена хозяина все еще стояла там и все еще что-то бормотала, но, когда Джонни подошел, закричала ему — смотри! Он чиркнул спичкой и, снова дымя самокруткой, молча смотрит, лицо точно коричневая маска, усталое, иссечено морщинами, под глазами мешки.

— А говорит, есть бог! — кричит она.— Какой тут может быть бог?

Нет, ты скажи! — кричит она, вытянула руку, наставила на Джонни указательный палец.

Но Джонни молчит, только сунул руки в карманы, скрестил ноги, выпустил струю дыма, смешанное с дымом дыхание на холоде превращается в пар.

— Смотри! — кричит она и показывает на землю.

Вот что наделал бог. Послал семена, потом послал дождь, и они проросли, а теперь послал мороз и убил их.

А говорят, есть бог!

Бог! Бог!

И опять залаяли псы, и уже не разобрать, что она говорит, но она снова подняла голову, на запрокинутом лице презрительно кривятся губы, а потом она плюнула, плевок взлетел вверх и шлепнулся ей на лицо, она яростно затрясла головой и утерлась полой халата.

Джонни прошел по дорожке к скамье, приставленной к торцу уэйры. Перевернул стоявшее вверх дном ведро, оно загремело, и псы умолкли и смотрели вслед, пока он не скрылся из виду, потом снова сели, глядят на хозяйку.

И Дэйв, лежа на кровати, тоже смотрит сквозь щель в стене лачуги. Совсем неуютно лежать и смотреть, он застыл, закоченел, но вставать так неохота, начнешь двигаться — согреешься, но сперва накинется колючий холод, так неохота заново родиться на свет…

зачемзачемъя о зачем

…Солнце уже заглядывает в долину. Свет пятнами ложится на лес, что карабкается по откосу за речкой, и освещенные деревья вновь стали тускло-желтыми. (Дэйв удивлялся, что леса здесь не очень зеленые, и ему объяснили: в это время года они цветут, и желтизна — от пыльцы.) У него на глазах пятна света ширятся, соединяются, окрашивая деревья в желтый цвет; вот иней по эту сторону речки начал таять, и трава, там, где ее не затеняют старые пни, стала зеленая. Еще минуту спустя солнечный свет перекинулся через дорогу и почти достиг уэйры. Он добрался до собачьих конур — и один пес зевает навстречу солнечным лучам, два чешутся, один лежит на боку, другой свернулся клубком и вылизывается, а последний растянулся на брюхе, уткнув морду в передние лапы. Потом загремели цепи, и вот все псы на ногах, все смотрят в одну сторону и тихонько помахивают хвостами. Хозяйки сейчас не видно, однако она еще в саду, Дэйву слышно — бормочет что-то, а из-за угла уэйры вышел хозяин, наверно, ищет ее. Застегивает пояс с ножом в ножнах, и на поясе болтается цепочка с точилом для ножа. С плеч хозяина свисает на спину старое одеяло, Дэйв знает — оно связано вокруг шеи обрывком бечевки да еще скреплено булавками; от шляпы, поля которой спереди отрезаны, он кажется еще выше ростом. Шляпа точно шлем, и хозяин напоминает воина с какой-нибудь старинной картины. Пожалуй, с картинки из Библии, думает Дэйв, такая у него темная кожа, крупный орлиный нос и длинная черная борода, в которой еще не слишком заметна проседь.

Хозяин позвал жену, она не откликнулась (а уж наверно, услыхала, понимает Дэйв, потому что бормотанье смолкло), и он скрывается из виду, уходит по той же дорожке, по которой ушел с ведром Джонни; собаки медленно поворачивают головы, смотрят ему вслед, чуть заметно помахивают хвостами, но хлопнула отворенная калитка — и псы разом подняли лай, рвутся с цепей, натягивая их до отказа, встают на дыбки. Вот опять появился старик — вышел из загона, идет к собакам, спустил их с цепи, и они прыгают вокруг него, скачут, взвиваются в воздух, лижут ему руки и пытаются лизнуть в лицо. Потом принимаются бегать широкими кругами, гоняются друг за дружкой, и тявкают, и визжат, и щелкают зубами, играючи валят друг друга наземь. А потом хозяин скрывается из виду — и псы затихают, сидят порознь, тужатся, сгорбясь, занятые каждый своим делом, но при этом неотрывно следят — далеко ли уходит хозяин. И каждый старается поскорей покончить с неотложным, лишь наспех, для порядка, откидывает задними лапами землю и с лаем мчится прочь, спеша обогнать хозяина.

Еще несколько минут — и опять стукнула калитка, по дорожке приближается Джонни с молоком, позади него откуда ни возьмись хозяйка — спрашивает, не знает ли он, куда подевался тот старый дурак. Джонни не знает, видел только, что хозяин ушел по дороге и прихватил с собой собак. Так почему он не сказал ей, куда пошел? Да ведь он же звал, думает Дэйв, чего ж ты не откликнулась? — а она продолжает: я, мол, слыхала, он крикнул, но только один раз, да и то не в полный голос. И, все еще донимая Джонни жалобами, идет за ним и скрывается за углом уэйры…

о зачем

…И теперь весь мир, видный в щель между досками, опустел, но как бы чего-то ждет. Только лес на восточной стороне косогора, уже сплошь освещенный солнцем, кажется, живет своей особой жизнью — оттуда, где он граничит с небом, то и дело взмывает ввысь птица, прочертит круг, черная на голубом, и опять канет в чащу. А все остальное пустынно и ждет, ведь уже не видно ни собак, ни хозяина и хозяйки, ни Джонни. Ждет трава, зеленая теперь и в тех местах, куда раньше падали тени, только влажная от растаявшего под солнцем инея. Ждут пни и иссохшие мертвые деревья у речки, даже зимородок, что прежде скрывался внизу на самом берегу, а теперь взлетел на сук мертвого дерева, сидит неподвижно и ждет.

Весь мир опустел и ждет, ни звука, ни движения, только взлетают над зарослями птицы. Дэйв смотрит, и странное чувство овладевает им, словно что-то притягивает, словно все настойчивей влечет его в этот замерший в ожидании мир,— пусть заросли упорствуют в своей отдельной, особенной жизни, но расчищенная земля опустела и ждет, она бессильна зажить по-своему и зависит теперь от новой, непостижимой связи с жизнью людей и их животных. Дэйв никак не может подобрать слова для своего ощущения, но ясно чувствует эту странную властную тягу и вместе — как бы утрату, будто теряет понапрасну время, упускает случай…

— Надо вставать,— говорит он вслух.

И все равно лежит, зажмурясь, и думает — вечно я на шаг отстаю. Почти всю ночь от холода не мог уснуть и не мог сообразить, чем бы согреться, пока не увидел, как встает Джонни. А потом Джонни вышел в мир, который ждет снаружи, зная, чем он с этим миром связан, едва ли он понимает и осмысливает эту связь — и однако знает ее, вот и пошел доить корову. И жена хозяина уже там, в том мире, и проклинает мороз, который погубил ее рассаду. А потом и хозяин вышел, и собаки ощущали ту же тягу, им пришлось подождать, но и они больше не ждут, они вместе с хозяином уже где-то там, в пути, скрываются среди папоротников, проверяют, не обмануло ли чутье (и не ошибаются), вновь выбегают, уносятся вперед и, поджав хвосты, возвращаются, когда хозяин велит им идти следом, и с высунутых языков каплет слюна.

И Дэйв ощущает утрату, будто теряет понапрасну время, теряет случай. Словно всю свою жизнь он говорил нет…

о зачем

…Лишь слой мертвого дерева толщиной в каких-нибудь полтора дюйма отделяет его от залитого солнцем мира, такого близкого, рукой подать, и все же, кажется, бесконечно далекого,— и откуда взялась мысль, что он, Дэйв, неведомо как заплутался в какой-то пещере и уже никогда не найдет выхода?

— Разве только беда в том, что я просто лентяй,— говорит он вслух.— По крайней мере так, уж наверно, сказала бы мама.

Но, открыв глаза, он чуть не ахнул от изумления: мир по ту сторону щели уже не кажется пустынным и выжидающим. Потому что за собачьими конурами пасется корова, которую подоил Джонни. Видно, как она шарит языком, нащупывая пучки травы, и слышно, как отрывает их. Только дня два назад она казалась косматой, неряшливой в сбившейся комьями зимней шерсти; а потом чуть ли не за одну ночь преобразилась, шелковистая шкура так и лоснится. Вспомнилось, как удивительно и приятно было гладить ее огромный гладкий выпуклый бок. И сейчас от одного ее вида опять вернулось это ощущение, стало удивительно и приятно, и внезапно охватила такая острая радость, что даже в дрожь бросило. Он отшвырнул одеяла, слишком много времени он потерял понапрасну — и ни сам он, ни мир за стеной не могут больше ждать ни секунды.

После ночных заморозков дорожка скользкая, и подошвы старых городских башмаков, в которых он вышел на работу, так и разъезжаются. Неподалеку от уэйры он поскользнулся и с размаху уселся наземь; а она стоит тут же за дверью, слушает, что говорят по телефону, и, прикрыв трубку ладонью, спрашивает — больно ушиб задницу? Нет, ничего, только штаны сзади в грязи и намокли, и он подходит к очагу, чтобы обсушиться. Джонни сидит на диване, просматривает картинки в «Уикли ньюс», старается бесшумно перелистывать страницы, чтобы не мешать ей слушать, что говорят по телефону. И, кроме слабого шороха голосов в трубке, только и слышно, как медленно лопаются пузыри в овсяной каше на огне. Дэйв стоит, заложив руки за спину, проверяя, как сохнут сзади штаны, и не сводит с нее глаз — трубка прижата к уху, губы слегка шевелятся, то ли повторяют услышанное, то ли складывают слова, которыми она хотела бы перебить говорящих; выражение лица поминутно меняется в лад услышанному, свободная рука теребит фартук — то собирает в складки, то вновь отпускает. Она мала ростом, с трудом достает до трубки, но все время тянется к ней, хоть и не произносит ни слова. Дэйв следит за нею и думает — вот будет денек, когда она наконец не вытерпит и вмешается и скажет что-нибудь вслух!

Итак, холодное утро в самом начале лета; сложенная из горбыля уэйра в узкой долине, одна сторона которой еще покрыта лесом, а на другой только трава да редкие кусты; два работника ждут завтрака, а жена хозяина подслушивает чужой разговор, телефон-то общий. В распахнутую парадную дверь заглянуло солнце, и Джонни на диване им наслаждается; а огонь на глиняном поду очага припекает Дэйву ноги, от боков и свода несет жаром. Да еще духовка, да еще, кроме эмалевой кастрюли с кашей, кипятится чайник, они подвешены над огнем на цепях, спущенных с дымохода и закрепленных железной крестовиной. Обстановка в кухне — диван, два стула и два ящика, поставленных на попа, а кроме того, стол, буфет полированного дерева, украшенный круглыми ручками и завитушками, вот и вся мебель; но в придачу по стенам кнопками прикреплены веера пушистых перистых трав и поверху каймой, словно фриз, тонкие мелколистные плети вьюнка рамарама, в них кое-где виднеются чуть поблекшие гроздья прошлогодних ягод. А на дверцу буфета кнопками прилажена большая цветная олеография — бульдог. Выпученными глазищами он следит за каждым, куда ни пойдешь по кухне, будто бросает вызов — попробуй тронь хоть пальцем британский флаг, который я стерегу. А над буфетом — Седрик. В резной деревянной раме, под выпуклым овальным стеклом, волосы приглажены, подобающая случаю улыбка; наверно, в ту пору ему было лет пятнадцать, прикинул Дэйв. Фотограф постарался, раскрасил портрет: губы красные, глаза голубые, щеки розовые, волосы желтые.

Кто-то из говоривших по телефону дал отбой, голоса смолкли; она послушала еще мгновение, потом повесила трубку, и Дэйву пришлось посторониться, пропустить ее к очагу.

— Тебе в такую рань подыматься нечего,— говорит она; поворошила жар в очаге и закрыла заслонку.

Но нет, Дэйв не согласен, чтобы она его баловала.

— В наших местах не избалуешься,— говорит она, и Дэйв даже подскочил от неожиданного прикосновения: она ладонью проверила, высохли ли сзади его штаны. Принялась мешать кашу и спрашивает, почему этого не сделал он, пока она занята была телефоном.

Но ответа ждать не стала, скривила губы — углы опустились — и закричала — тут все забалованные! Вон миссис Эндерсон сейчас ездила в город — известно тебе, что она уезжала?

Дэйв говорит — понятия не имел. И Джонни, не дожидаясь вопроса, говорит, что тоже про это не знал.

— Откуда у Эндерсонихи деньги? — продолжает она.— Такой расход, в такую даль ради каких-то двух дней. Это ж надо, жена уехала, бросила мужа, когда стрижка овец в самом разгаре. И теперь находит время, всю округу по телефону обзванивает. А чего ради? Только знай болтает — мол, погодите, у меня для вас сюрприз, всех вас удивлю, а чем — по телефону сказать нельзя.

Никудышная баба! — кричит она.

Наклоняется, заглядывает в духовку, потом плюет в огонь.

Хлеб поспел, и, разостлав на столе чистое полотенце, она вынимает из духовки огромный каравай — высокий, круглый, с поперечной вмятиной, чтоб сподручней было переломить пополам. Подвесила кастрюлю над огнем, сунула жариться сало, заварила чай и раскладывает по мискам овсяную кашу. И Дэйву велено налить в кашу побольше сливок и съесть все до донышка. Он еще не обзавелся настоящим аппетитом, как положено тому, кто работает на земле, а пора бы научиться есть досыта, напрасно он думает, что она у себя в доме потерпит городские жалкие аппетиты. И хорошо ли он спал?

— Да, спасибо, миссис Макгрегор,— говорит Дэйв,— хотя, правда, ночью несколько раз просыпался.

— Что такое!

Он проснулся — и не сошел вниз, не сказал ей, что мерзнет!

Никудышный парень! Все вы никудышные!

— Надо полагать, он больно о себе заботится,— говорит она.— Лежит в теплой постели и не подумает, каково бедным росточкам под открытым небом помирать от холода.

Она даже прослезилась при мысли о рассаде, которую можно было укрыть и спасти от гибели, если б он поменьше заботился о себе. Пришлось ей вместо носового платка утирать слезы углом фартука. От этого у Дэйва стало прескверно на душе — и ничуть не полегчало, когда она прошла мимо него поглядеть на портрет Седрика, приговаривая — вот кто всегда был хорошим мальчиком, а потом как плохо поступил — укатил в город, бросил ее управляться тут с оравой никудышных лодырей.

Работа! Она только и знает, что работает! Но тут потянуло пригорелым салом, и, прибавив «стервецы вы все трое», она кидается назад к печи.

Дэйв и Джонни едят яичницу с салом, а она взялась за бумагу и карандаш — пора уже готовиться к стряпне для окаянных стригалей, пускай Джонни съездит за кой-какими припасами в лавку. Да, а как же с лошадью? И пошла толковать про лошадь. Та сейчас на косогоре (это она сказала, наклонясь над огнем и глядя вверх, в дымоход), сам покуда не взял лошадь, а вдруг да она ему понадобится. Ну и ладно, Джонни обойдется без лошади, пускай с ним пойдет Дэйв, вдвоем они донесут все, что надо. Но нет, Дэйву нельзя в лавку, вчера сам велел ему пойти к Эндерсонам — подсобить им покончить со сбором скота. Стало быть, если самому понадобится лошадь, надо будет Джонни притащить, сколько сможет донести, она в списке отметит, что всего нужней, а уж завтра он отправится за остальным. Поминутно вставая проверить, чего ей не хватает, она составила наконец список: рис ячневая крупа чечевица сахар чай какао кокосовые орехи изюм финики смородина кэрри инжир тминное семя лимонная цедра сливы сало соль и мука. Тем временем Джонни с Дэйвом позавтракали; допивая вторую чашку чая, Джонни просматривает список и выслушивает ее объяснения — какого именно сорта ей нужно то, пятое и десятое. Да, и пока она не забыла — пускай он непременно спросит почту, может, пришло письмо от Седрика.

Но, конечно, все зависит от того, возьмет ли он лошадь, так какого беса этот дурень — ее муженек — не вернулся к завтраку? Тут ей почудился собачий лай, она хотела выглянуть за дверь; но Джонни оставил на диване раскрытый журнал, и она наклоняется над фотографиями самолета, который взорвался и сгорел.

— Так им и надо,— говорит она.— Вы поглядите, нет, вы только поглядите на рассаду. Вдруг бы взять и катать ее по воздуху. Или, к примеру, столы и кресла — вдруг бы они стали в гостиницах летать по воздуху. Не может такого быть! Ну и, стало быть, так им и надо!

Но тут и впрямь со двора послышался лай, и она вышла на порог и закричала — если он не придет сейчас же завтракать, пускай подбирает свой завтрак в саду, потому как она все вышвырнет вон. Хозяин не ответил, но почти тотчас вошел, шляпу он снял, но все равно в дверях пригнулся, чтоб не удариться о притолоку. Не обращая внимания на женино брюзжанье, поздоровался с Дэйвом, развязал и скинул с плеч одеяло и садится к столу, пропахший овцами и потом и одеждой, что развешана по всей уэйре и пропиталась дымом очага. Он все улыбается Дэйву, в курчавой бороде и усах просвечивают желтые зубы, руку он запустил под фланелевую рубашку и с наждачным скрипом почесывает ногтями волосатую грудь. Нравится ли Дэйву жить на ферме, спрашивает он, и хороший ли завтрак состряпала Дэйву хозяйка, и хорошо ли он спал? Но где там расслышать, что отвечает Дэйв, и хозяин говорит — ну-ну, Фэнни, потише, не шуми, Фэн!

Ах, негодяй! Еще хочет, чтоб она не шумела! Нужна ему лошадь или не нужна, сколько раз спрашивать?

Да, лошадь ему нужна. Если Джонни уже позавтракал, пускай пойдет запряжет, надо подвезти столбы к тому месту, где последний оползень подмял ограду.

Ну вот! Видали такого старого дурака! У него недели, да что недели — месяцы были на то, чтоб починить ограду, а он пальцем не шевельнул. Дождался, когда уж стрижка на носу. Ладно, хочет чинить сейчас — пускай чинит один. Потому как хочет взять лошадь — пускай берет, а вот Джонни ей самой нужен.

И хозяин говорит — пускай она даст ему поесть и прикусит язык.

И она замолчала, держит на весу тарелку яичницы с салом, хотя по лицу ясно — не то чтобы не хватает охоты высказаться, просто дыхание перехватило. И тарелка в руке ходит вправо-влево, будто хозяйка никак не решит, швырнуть ли ее супругу в лицо или выкинуть во двор; а муж молча смотрел на нее, потом поднялся и вытащил нож из ножен, но спокойно, не торопясь. Взял точило и, все глядя на жену, принялся медленно точить нож… а тарелка все ходила ходуном и наконец с маху с грохотом опустилась на стол.

И тут она как заорет!

И Дэйв, оцепенело наблюдавший все это (ничего подобного прежде не бывало), почувствовал — Джонни стиснул его руку выше локтя, и не успел он сообразить, что к чему, а оба они уже за дверью; Джонни подхватил со скамьи у стены уэйры переметную суму, и, не обменявшись ни словом, они шагают к калитке и дальше к дороге.

Пока не отшагаешь изрядно по дороге, если оглянуться, еще видна уэйра в четырехугольнике сада, отделенного оградой от загона; и Дэйв опять и опять оборачивается, несколько раз даже останавливается, а потом бегом догоняет Джонни. Такие потрясающие страсти пылают там, в деревянном домишке, а ведь кажется он просто ничтожным — приземистый, прилепившийся на косогоре, на выровненной и расчищенной площадке в несколько жалких квадратных ярдов. Выше лачуги, где ночуют Дэйв и Джонни, склон становится круче, и чем дальше, тем круче, до самого верха, где он упирается в небо. (А лошадь, все же заметил Дэйв, несмотря на охватившее его смятение, пасется на макушке отрога, выступающего чуть сбоку длинного крутого склона,— пожалуй, хозяйка и вправду могла увидеть ее в трубу дымохода, только пересеченную железной перекладиной над очагом.) Одному богу известно, что может случиться, думает Дэйв. А Джонни попросту ушел и оставил их на произвол судьбы; а он, Дэйв? Быть может, раз в жизни надо было предотвратить убийство, а он покорно позволил себя увести. И, в очередной раз догнав Джонни, он готов что-то сказать, но Джонни, шагая враскачку на удивление скорым шагом, поднял голову от списка и спрашивает:

— А рис тебе по вкусу?

Да, что ж, Дэйв не против риса, смотря как его стряпают.

Мать готовила замечательный рисовый пудинг с финиками, а вот вареный рис в дни стирки ему совсем не нравился — тогда у матери и без стряпни хлопот по горло. Она варила обыкновенную рисовую кашу, хотя и это не так плохо, если налить побольше светлой патоки.

А вот Джонни терпеть не может рис, ему рисовая каша осточертела. На военных кораблях ее называют «китайский свадебный пирог».

Нет, говорит он, он никогда не служил в военном флоте. Только на грузовых судах.

Дэйв говорит — интересно, пускай Джонни когда-нибудь расскажет про свои плаванья. Но господи помилуй, Джонни, вдруг он ее прикончит?

— Нет,— говорит Джонни.— Ничего он ей худого не сделает.

Нет?

— Им это удовольствие — поскандалить,— говорит Джонни.— Им это первейшее удовольствие.

Он искоса глянул на Дэйва, и на мгновенье лицо его преображает самая настоящая улыбка.

— Как так? — не понял Дэйв.

— Если ей неохота затевать ссору, так сам всегда готов,— говорит Джонни.— Бывает, она в распрекрасном настроении, ну, хоть собралась что-нибудь испечь, а сам полеживает на диване с газетой. И вдруг поднимет голову и скажет — а ну, Фэнни, подбавь соли… ну-ка, Фэн, подбавь малость соли. И, ясное дело, она спросит, что он в этом смыслит, а под конец, бывает, она возьмет и швырнет тесто в огонь.

— Понимаю,— говорит Дэйв.

— И потом,— говорит Джонни,— если не остаться и не смотреть, они скорей угомонятся.

Он опять заглянул в список и спрашивает:

— А ячневая каша тебе по вкусу?

— Предпочитаю ячменное пиво,— говорит Дэйв.

Джонни надолго погрузился в раздумье, потом говорит:

— Которые пьют, на них проклятье.

— Ну, Джонни, уж наверно, ты не прочь опрокинуть стаканчик. Неужели ты заядлый трезвенник?

Джонни снова поразмыслил. Промочить горло не прочь, говорит он. И чуть погодя повторяет — верно, не прочь.

И Дэйв призадумался — что бы еще сказать, ведь Джонни с его привычкой нараспев изрекать такое, чего никак не ждешь, поистине загадочная личность. Но теперь они огибают выемку, пробитую речкой в холме, который вспучился со дна долины; а за поворотом голоса, доносящиеся сзади, из долины, стали почти неслышны; и все вокруг переменилось, дорога свернула в одну сторону, речка — в другую, огибая и замыкая длинную узкую полосу ровной земли. Здесь живет семейство Поруа. Чуть подальше у дороги прислонены к забору мешки с удобрением, а еще немного дальше вот она, миссис Поруа, идет к ним по вспаханному полю. Идет по борозде, с мешком семенной картошки за спиной, поминутно закидывает назад руку, достает картофелину и, низко наклоняясь, другой рукой опускает в борозду. И Дэйв и Джонни заглядывали в вырез ее платья, когда она наклонялась, но тут она заслышала их, быстро выпрямилась и с улыбкой крикнула — доброе утро! Она совсем молодая, на щеках яркий румянец, спутанные кудри падают на глаза, она отвела их рукой.

— У вас поутру были заморозки? — спрашивает она.

Да, были.

— Поздний иней, а? Плохо дело.— Она показывает в сторону, где только-только проклюнулись ростки самой ранней картошки. Их, конечно, прихватило, но они оправятся, счастье еще, что не взошли позже, тогда бы им, слабеньким, крышка.

Дэйв спрашивает, как дела у Рэнджи, и она говорит — он чувствует себя очень даже неплохо. Вы его увидите, когда пойдете мимо, говорит она, и если Джонни будет в лавке, не возьмет ли для нее полсотни сигарет и два фунта печенья, любой сорт, только сладкое. Дети все время просят сладкого печенья. Но ей надо поскорей посадить картошку, потому как Джерри скоро вернется с плугом.

Почти у того места, где речка опять сходится с дорогой, они увидели Рэнджи. Дом Поруа — квадратный ящик — стоит едва в десятке шагов от дороги, изъеденные непогодой доски не крашены годами, растрескались и покоробились на солнце, подгнили от сырости. Спереди кирпичная труба, но многие кирпичи с ее верхушки отвалились. Позади дома на берегу речки растут деревья тотара, под ними виднеется медный котел и корыто, лениво расхаживают несколько уток и индюк, но спереди никакой защиты от солнца, в саду полно сорняков, но весело пылает алая герань; а на калитке можно разобрать слово ЗАЧЕМЯТУ. Но, должно быть, написано это давным-давно, буквы едва можно разобрать. Рэнджи в неизменных черных очках сидел на крыльце, грелся на солнце, а теперь, опираясь на палку, медленно идет к калитке.

Сегодня он чувствует себя очень даже неплохо, говорит Рэнджи.

Лицо его обтянуто серой тонкой пленкой кожи, липкой от пота, розовые пальцы, лежащие сверху на краю калитки, почти прозрачны. Да, говорит он, сегодня очень даже неплохо. Становится тепло, теперь я скоро избавлюсь от кашля. И хозяюшка моя так думает. Пока он это говорит, в дверях появляется девчурка, за нею два маленьких мальчугана. Они идут по дорожке — очень робко, очень медленно, прячась за спиной девочки, идущей впереди, но ни на минуту не останавливаются — и вот дошли, уцепились за отцовскую штанину и все трое уставились на Дэйва, ведь они еще не привыкли к нему.

Но Дэйву и Джонни пора идти. Да, худо, что ночью подморозило.

Для стрижки плохо, не повезло мистеру Эндерсону.

Да, совсем плохо.

Нет, в лавке ему ничего не надо. Когда Джерри приедет со своей тележкой, он, кроме плуга, еще кой-чего подвезет.

И когда они переходят мост там, где речка круто сворачивает, Джонни говорит — а ведь Рэнджи еще и двадцати одного не исполнилось. Я его помню просто маорийским мальчонкой. Он часто играл с Седриком.

Тут им стало полегче идти, потому что от моста дорога поднялась на плоскогорье, под ногами голая пемза, и как только они сюда поднялись, вид опять переменился. По левую руку все еще тянется долина, в нее вклинились отроги склона и сходят на нет, скрываются в болоте, лежащем ниже дороги. Это и есть земля семейства Поруа, говорит Джонни. Тут уцелели только немногие клочки леса; остальное когда-то было расчищено и засеяно травой, но потом сызнова заросло папоротником и пахучим низкорослым «чайным деревом» — манукой; а теперь кое-где пробился и молодой лесок; лишь изредка, где почва получше, еще удержалась трава. Но по другую сторону дороги простирается пемзовое плоскогорье, глубоко внизу на нем местами проглядывает речка; там и сям пятнышками белеют овцы Макгрегора, но плоскогорье стелется как раз на уровне человеческого роста, и трудно определить, какие овцы пасутся по эту сторону речки, а какие — по другую. А бок долины за плоскогорьем много дальше и опускается ниже.

Солнце уже поднялось высоко, разогрело белую пемзу, и на дороге стало очень жарко. Далеко впереди над горами сошлись гурьбой несколько облаков и, кажется, замерли на месте, а все небо голубое, но с каким-то жестким белесоватым оттенком, он сулит попозже днем настоящее пекло. Воздух каменно неподвижен, и почему-то каждый раз удивляешься, когда вдруг обдаст сильным, жарким, пряным ароматом чайного дерева.

— Тебе разве не приятней в наших краях, чем служить в городе? — спрашивает Джонни.

— В такой день приятней,— отвечает Дэйв.

— А какая у тебя была работа в городе?

— Я же тебе говорил, Джонни. Я служил в конторе.

— Да, верно. Надо думать, Рэнджи не захворал бы, живи он за городом, на свежем воздухе,— замечает Джонни. И продолжает: — А ты бывал когда в этих миссиях?

— Боже упаси! И не думал! — отвечает Дэйв.

И Джонни, помедлив, спрашивает:

— А что ты делал после работы?

— Ну… читал книги,— отвечает Дэйв.

— А ты читал «Багряных всадников»?

— «Не засиживайся на месте, Ласситер»,— с усмешкой цитирует Дэйв.

Джонни отводит глаза и опять улыбается. Ему нравится эта книжка, даже очень, он столько раз ее перечитывал. А Дэйв читал продолжение?

— Нет, не читал. Понимаешь, Джонни, я больше читал старые книги.

— Вроде Библии? — говорит Джонни.

— Ну да, пожалуй,— говорит Дэйв.— Но Библии я еще мальчишкой начитался. Это вроде как тебе рис надоел, Джонни. Я ею сыт по горло.

И Джонни спрашивает: — Так ты что ж, все свободное время читал старые книги?

— Нет. Нет, не все время. Я много ходил по улицам. Понимаешь, просто глядел, что делается вокруг.

И опять Джонни отозвался не сразу — ну, на улицах много чего делается.

И теперь уже Дэйва почему-то потянуло искоса поглядеть на Джонни.

Но Джонни опять изучает список. Даже удивительно, говорит он, на ферме вроде кормишься от земли, а все равно сколько приходится покупать съестного.

— Молоко, масло, яйца, мясо, овощи,— говорит Дэйв.— По-моему, можно бы этим и обойтись.

— И еще всякие фрукты,— говорит Джонни.— И угри из ручья.— Подумал минуту-другую и прибавил: — Грибы. И можно держать свиней.

— Или охотиться на них,— говорит Дэйв.

— Да, верно. Вот маори же охотятся. И еще водятся кролики. И козы. И мед, утки, индюшки, и можно растить пшеницу и печь хлеб. И в речке живут маленькие рачки.

— Коура? Ползуны? Ими сыт не будешь,— говорит Дэйв.

— А знаешь что? — говорит Джонни.— У нас дома отродясь ничего своего не ели, матери всякую мелочь приходилось покупать в лавке. Это было в Лондоне. Мы жили в Бетнел-Грин. Есть такое место в Лондоне.

— Знаю,— сказал Дэйв.— Мои тоже перебрались из тех мест, только очень давно.

И тут невдалеке они увидали Джерри, он шагал за лошадью и тележкой, сразу бросилась в глаза его желтая с голубым футболка. И когда подошел поближе, стало слышно — он распевает «Нет, нет, ни за что на свете», слова выговаривает отчетливо, но мотив перекроил на свой лад, до неузнаваемости.

— Ну и жара!

Джерри хлопнул себя по тому месту, где футболка обтянула его до отказа.

— В такую жарищу плохо, когда много жиру. Отдать бы половину Рэнджи.

И он подергал штаны, но не удалось подтянуть их ни на волос повыше; потом, свертывая самокрутку, посмотрел в дальний конец плоскогорья и спрашивает:

— А у мистера Эндерсона все еще стригут?

По ту сторону долины горная гряда круто сворачивает, и теперь видно долину Эндерсонов. В устье, где в нее вливается пемзовое плоскогорье, она широкая, а дальше края ее становятся выше, круче и резко сближаются. Видно, как сбегает по ней речка, извиваясь на пемзовом ложе; и в конце плоскогорья видна выкрашенная красным стригальня и светло-зеленые, в нежной молодой листве, ивы, дающие тень загонам. В загонах теснятся овцы, а рядом усеянный белыми пятнышками выгон, похоже, там и овцы, и ягнята; они до того белые, что нетрудно догадаться — их уже остригли.

— Худо им пришлось нынче ночью,— глядя в ту сторону, замечает Джерри.

Джонни говорит — уж наверно, мистер Эндерсон загнал их в сарай.

— Это да. Им главное — чтоб было тепло. Если кормить досыта, и холод не страшен.— Джерри даже передернуло — не хотел бы он, чтоб его без шерсти выставили на мороз. Но ему пора к Рэнджи, сажать оставшуюся картошку.

Он заговорил с лошадью, и она подалась вперед, так что еще и шагнуть не успела, а цепи уже натянулись; тележка двинулась, плуг задребезжал, и послышался плеск — в грузе оказался еще и бочонок. Но через несколько шагов Джерри остановился.

— Когда, по-вашему, мистер Эндерсон с этим покончит? — спросил он.

Джонни ответил.

— Ладно,— сказал Джерри, и плуг опять задребезжал.

Джонни с Дэйвом пошли своей дорогой, и Джонни говорит:

— Они уже готовятся к рождеству.

— Пиво,— говорит Дэйв.— Я заметил, пахнет.

— Да,— говорит Джонни.— В этом году Седрик не сможет побывать в веселой компании. То-то его мамаша порадуется.

— Но разве Седрик на рождество не приедет домой?

— Навряд ли он приедет.

Слушай, а что он такое, этот Седрик?

— Он честный,— говорит Джонни.

— Вот как?

— Он славный парень, сказал Джонни.— Отцу с матерью не нравилось, что он бывал у Рэнджи.

— Потому что там пьют?

— Просто они не хотят, чтоб он знался с маори,— сказал Джонни.

Дэйв хотел бы расспрашивать еще, но они дошли до развилки, откуда ведет дорога к ферме Эндерсонов, и Джонни на ходу кинул — до свиданья, мистер — и чуть заметно улыбнулся.

С покатого берега виден напротив, за речкой, дом Эндерсонов, живые изгороди и деревья, насаженные для защиты от солнца, фруктовый сад и ульи в саду. Дом построен на уступе плоскогорья, оно здесь образует как бы широкую террасу, еще один такой уступ — ниже, ближе к речке. Дорога косо спускается по пемзовому склону к мосту, перекинутому чуть дальше, чем сливаются речки из обеих долин. И, спускаясь к мосту, Дэйв вспоминает, что рассказывала ему хозяйка про Эндерсонов. Поначалу были два брата Эндерсоны; жили они ближе к началу долины, в уэйре, сложенной из камня, работали до седьмого пота — валили лес, выжигали кустарник, словом, все как положено; через несколько лет они неплохо расчистили свою землю, и тут грянула война. Один из братьев пошел воевать, другой остался; тот, что ушел, познакомился в Англии с девушкой, она должна была приехать, как только он построит приличный дом. Брат остался и помогал строить дом, а потом, говорят, уехал, думал обосноваться где-нибудь еще. Но едва он собрал свои пожитки и отбыл, та девушка из Англии прислала телеграмму, что не приедет; и несколько лет мистер Эндерсон одиноко жил в своем новом доме, удобном, обставленном разными разностями, со всякими техническими новинками. А потом та девица написала, что все-таки приедет — если он еще не против ее принять. И мистер Эндерсон ездил по всей округе и рассказывал всем и каждому, какое ему выпало счастье — даже не верится! Многие за него радовались, ведь было общепризнано, что человек он достойный, но кое-кто полагал, что напрасно он унижается: раз уж она с ним обошлась не по-хорошему, послал бы ее подальше. Так ли, эдак ли, но вот уже несколько лет они женаты, а детей нет как нет.

Все еще припоминая эти рассказы, Дэйв взошел на мост, приостановился, поглядел на воду — прозрачную, чистую, потому что больше недели не было дождя; поглядел вниз по течению, там речка течет под сводом нависших ветвей; по берегам растут ивы, лучи солнца пронизывают листву, и она кажется прозрачной, а кое-где на водной ряби сверкают солнечные пятна. В глубине мало что разглядишь, а там, где вода зыбится, скорее всего, скрываются коряги, но о них можно только догадываться. Однако надо идти, дорога взбирается по склону, потом идет вдоль живой изгороди, и вот наконец калитка. Дэйв подумал — может быть, мистер Эндерсон уже ушел к стригальне, но, думая так, тронул калитку, щелкнула новомодная патентованная задвижка, и тотчас наперебой залаяли собаки. Стало быть, мистер Эндерсон еще не ушел; и, входя во двор, Дэйв думает — да, будьте уверены, делу своему я выучусь.

Он проходит обратно огородом, где привязана коза — любимица миссис Эндерсон, и на заднем крыльце видит мистера Эндерсона, он стоит подбочась, явно чем-то очень озабоченный. Из дверей выглядывает миссис Эндерсон с полотенцем в руках, перетирает тарелки. На щеках ее горят красные пятна, она что-то быстро говорила, но, увидев Дэйва, умолкла на полуслове. У ног мистера Эндерсона играл прищепкой для белья черный котенок; заслышав нерешительные шаги Дэйва, он поглядел на гостя, поспешно схватил прищепку в зубы и мимо миссис Эндерсон умчался в кухню. Все трое улыбнулись, миссис Эндерсон промолвила — милый крошка. Мистер Эндерсон крикнул собакам лежать смирно, они напоследок взлаяли еще раз-другой, и лай сменяется негромким ворчаньем.

— Правда, крошка очень мил? — говорит миссис Эндерсон.— Но мой муж не любит кошек.

— Нет, дорогая, я никогда этого не говорил,— возражает Эндерсон.— Ты ведь знаешь, я этого не говорил.

— Что ж, спросим мнение Дэвида. Как вы думаете, Дэвид? Мой муж признает только холощеных котов, а по-моему, стыд и срам так обращаться с животными.

— Н-ну, миссис Эндерсон…

— А я думаю, дорогая, сейчас вовсе незачем это обсуждать,— говорит мистер Эндерсон.

Слышно, как котенок со стуком катает по полу кухни прищепку, миссис Эндерсон заглянула туда и сказала — наконец-то чайник вскипел; и крикнула из кухни, раз уж Дэвид пришел, пускай он отнесет чай стригалям.

Мистер Эндерсон говорит — ладно, пускай.

— Моя женушка поднялась ни свет ни заря, у нее сегодня стирка,— объясняет он Дэвиду.— Я только дождусь, запущу ей выжималку и тоже пойду в стригальню.

Он скрестил руки на груди, прислонился к цистерне с водой и заводит разговор с Дэйвом; на нем твидовые, залатанные и подшитые кожей, брюки для верховой езды, серая фланелевая рубашка без ворота, поверх нее подтяжки. Из дырки в тулье шляпы выбился клок густых и жестких рыжеватых волос.

Как Дэйву нравится жить на ферме? Сильно ли подморозило утром там у них, наверху?

Несколько минут спустя вышла миссис Эндерсон с котелком чаю и с корзинкой. На котелок нахлобучен опрятный стеганый чехол для тепла, под сандвичами и пышками в корзинке подостлана вышитая салфетка. Все выглядит очень изысканно, думает Дэйв. А у миссис Эндерсон темные глаза, головка вся в кудрях, такая аккуратненькая, и зеленый фартук, расшитый большими красными маками, выглядит довольно кокетливо.

— Пожалуйста, Дэйв, поторопитесь,— говорит она, ведь она точно знает, что стригали не любят пить остывший чай.

И Дэйв заторопился, а мистер Эндерсон кричит вдогонку, чтоб подождал его у стригальни, он скоро подоспеет; дорога повела Дэйва по плоскогорью, потом свернула к речке и стригальне. Подходя ближе, он услышал, как работает движок — хлопает и пыхтит, потом зажужжали ручные машинки; когда он подошел совсем близко, эти звуки разом оборвались, и послышались голоса. Он поднимается по ступенькам, и стригали выходят ему навстречу.

— Наконец-то дождались!

И Джек, высунув голову из ворота свитера, который он еще толком не натянул, орет во все горло:

— Идите сюда, получайте! — Потом с усмешкой обернулся: — Прошу прощенья, оказывается, все общество уже тут… А ну, Берт, малец, тащи сюда кружки!

Их четверо: два стригаля — Джек Дэйли и Лен Ричардс да Уолли и Берт Филинсы, этим еще и двадцати нету, Уолли — старший. Джек — смуглый, сухощавый и жилистый непоседа — уже обзавелся своим участком повыше в горах; он вдруг открывается перед тобой, если подняться мимо фермы Макгрегоров дорогой, петляющей по долине и дальше через лес. Дэйву говорили, что Джек — самый удачливый во всей округе. А оба паренька — сыновья его ближайшего соседа.

— Ну-с,— интересуется Джек, разливая чай по кружкам,— как тебе нравится работать на старика Ваксу?

Ничего, все хорошо.

— Тащи сюда сахар, Берт, миляга,— говорит Джек.— А как ты ладишь со старухой, Дэйв? И еще ложку, Берт. А как насчет Джонни?

Джонни Дэйву очень по душе.

— По-твоему, у него все винтики целы? — спрашивает Джек.

— Еще как целы,— сказал Лен Ричардс.— Джонни малый не промах.

У Лена участок возле речки, неподалеку от лавки, куда ездил за покупками Джонни; Лен малость оброс жирком, лицо красное, волосы прилипли к потному лбу, и когда он растянулся возле пресса для шерсти, через дырку в свитере выглянул пупок.

— Ну, не знаю,— сказал Джек.

— Помнишь, что я тебе говорил? — сказал Уолли.

— Брось, Уолли,— сказал Джек,— чушь все это.

— Ничего не чушь,— возразил Уолли,— я сам видел.

Лен спросил, о чем речь.

— Да ну,— сказал Джек,— Уолли наболтал, будто раз ночью видал Джонни в загоне со старой овцой, а ноги овцы засунуты ему в карманы.

— Брось ты! — засмеялся Лен.

— Зато, сдается, ты-то сам понимаешь, что к чему,— сказал Джек.— И вот Уолли тоже… такое у меня подозрение, что вы с ним парочка поганцев.

Лен заметно покраснел. Поднес к губам кружку, повернулся боком, и пупка не стало видно.

— Не похабничай, Джек Дэйли,— сказал он,— не то сам схлопочешь тычка.

Уолли хихикнул.

— Ну-ну, Лен, миляга, не кипятись,— ухмыльнулся Джек.

И хлопнул Лена с размаху по ляжке, да так, что тот подскочил и пролил чай; не вдруг улеглась суматоха.

— Между прочим,— заметил Джек,— спорим, про это и в Библии говорится. Ввек никому не придумать такого, чего бы не было в Священном писании.

— А чем Седрик занимается в городе? — поинтересовался Лен.

— Говорят, работает у своего дядюшки,— сказал Джек,— обучается на хлебопека. Только знаете что? Миссис Эндерсон тут как-то повстречалась с его теткой, а та вроде и не знает, что Седрик ушел с отцовой фермы.

— Иди ты! — сказал Лен.

— Я-то не знаю,— сказал Джек.— Похоже, зря болтают. Только дурак всякому слову верит. Может, она не ту тетку встретила, а может, не хотела рассказывать, как оно есть.

— Погодите-ка,— вмешался Уолли.— А по-моему, Седрик ходил к Рэнджи, накачался пивом, потом пошел домой и полез на старика с топором, они и взбеленились — и добились, засадили его в психушку.

— Ай да умник.— Джек через плечо ткнул большим пальцем в сторону Уолли, усмехнулся остальным.— Черт возьми, и трепло же ты, Уолли. И потом, случись что-нибудь такое, Джонни бы знал.

— А Джонни не скажет,— заметил Лен.

— Ну, не знаю,— сказал Джек. И спросил Дэйва, как он думает, рассказал бы Джонни или нет.

Но Дэйв сказал — не знает, ему не хотелось в это встревать.

— Кому еще чаю? — спросил Джек.— Что ж, если бедняга Седрик загремел в психушку, там у него никаких забот, ему хлопотать не об чем.

— Но и не развлечешься,— сказал Лен.

— Ну, не знаю,— сказал Джек.— Только дурак не сумеет позабавиться в одиночку.

— Дудки,— сказал Лен.— Чтоб развлечься, нужны двое… разве что понадеешься на миссис Ладошку.

— Снова-здорово,— сказал Джек.— Вечно ты только об одном и думаешь. И потом, такое развлечение может худо обернуться.

— Особенно для женатого,— сказал Лен.

— Говори за себя, Лен, миляга,— сказал Джек.— Да еще за старика Ваксу и за беднягу Энди, если угодно. А вот мы с Айдой ни дать ни взять два голубка. И подарим королевству еще ребятишек… кстати, не забыть бы мне на всякий случай занять у Энди бензину. Когда я прошлый раз отвозил женушку, бензин на полдороге кончился. Хорошо, нашелся добрый человек, взял нас на буксир, а то пришлось бы мне устроить ее на заднем сиденье и самому стать акушером.

Он порылся в корзинке и сказал — угощайтесь, ребята, тут только и осталось что сандвич да две пышки. Вынул салфетку, положил на пол — и заметил, что на ней отпечатались его грязные пальцы.

— А, чтоб меня,— сказал он.

Облизнул большой палец и попытался стереть пятна, но стало много хуже.

— Видали,— сказал он.— Вот чертовщина!

— Да ну, подумаешь,— сказал Лен.— Мы не на дамском чаепитии.

Джек оставил попытки поправить беду и принялся разглядывать вышивку.

— Айда тоже умеет делать шикарные вещички,— сказал он.— И хорошенькие, не хуже этой. Только не для каких-то грязных стригалей. Наверно, дело в том, что у Энди жена англичанка. Ничего, научится уму-разуму. Вон Уоллина мамаша, та уже отучилась от английских привычек.

— Как не отучиться, когда у ней семеро ребят,— сказал Лен.

— Отличное дело рожать ребят, Лен,— сказал Джек.— Я сам не прочь этим заняться наравне с Айдой.

Все, смеясь, уставились на него, а он лег на пол, растянулся на спине, заложил руки под голову и закрыл глаза.

— Спорим, этого нет в Священном писании,— сказал Лен.

Джек приподнял голову.

— Верно, нету — такая незадача.

И все затихли — развалились, разлеглись и отдыхали, обливаясь потом после чая, отяжелев от еды, закрыв глаза, оттягивали минуту, когда надо будет опять закрутиться в работе, вдыхали жаркий воздух и едкий запах аммиака, которым тянуло из-под сарая, где всю ночь были заперты овцы. А овцы в закутах, дожидаясь своей очереди за двустворчатыми дверьми, совсем затихли, будто их тут и нету; лишь изредка слышно, они потолкаются, пофыркают, пожуют — и снова затихнут. И еще в липкой жаре слышно жужжание мясных мух; и железо крыши потрескивает, все сильней накаляясь на солнце.

А потом Джек сел и объявил — хватит лодырничать, работа не ждет.

Он с усмешкой замахнулся, готовясь еще разок изо всей силы хлопнуть Лена, тот отодвинул ногу, и в дырке свитера опять проглянул его пупок.

— Пошли, парни,— сказал Джек,— людям охота есть и одеваться в шерстяное, им без нас не обойтись.

— Встаю,— отозвался Лен, закрыл глаза и захрапел.

— Что скажешь о наших краях, Дэйв? — спросил Джек, глядя на горы.— Только и есть что чертов папоротник да крестовник, а? Знаешь, Энди думает, когда-нибудь правительство возьмет и прикроет все горные фермы. Ну, не знаю. Тут наш дом. Не так-то просто им будет нас отсюда выставить.

— Черт с ним, с правительством,— сказал Лен.

Уолли сказал — кто там идет с лошадью по дороге, не Джерри ли?

— Может, они ждут, чтоб мы закончили,— сказал Джек.

Уолли сказал, на месте мистера Эндерсона он нипочем бы не пускал в свою стригальню черномазых с их паршивыми овцами.

— Полегче, Уолли,— сказал Джек.— В конце концов, прежде это была ихняя страна.

— Ха! Прежде! — фыркнул Уолли.— Скажи лучше — и теперь ихняя. Ты погляди на участок Рэнджи. Половина леса не сведена, а остальное заросло всякой дрянью, и семена крестовника несет на нашу землю. Почему бы мне не получить там участок и не обработать толком? Как молодому парню обзавестись своим домом? А поглядите на старика Ваксу, он только дурака валяет, а разыгрывает из себя овцевода. Бросает деньги на ветер и живет тем, что еле наскребет, потому что он сам полукровка.

— Вот это речь! — сказал Джек.— Выдай нам еще одну, Уолли. Или, может, Берт выскажется?

Он дотянулся до парнишки и взъерошил ему волосы.

Младший брат еще не вымолвил ни слова. Рослый, неуклюжий, светлые кудрявые волосы, пухлые губы, добродушные голубые глаза; а старший брат, Уолли, невысок, прямые темные волосы подстрижены коротко, под Майка Флинна, только на лоб падает челка. Губы тонкие, злые, быстрые темные глаза мгновенно тебя оценивают — и отнюдь не доброжелательно.

— Берт, миляга,— продолжал Джек,— там шерсть валяется, ты еще не подобрал. Подбери-ка сейчас, будь умницей.

И с невозмутимым добродушием Берт ответил:

— Сам подбери.

Джек встал, еще минуту помедлил, зевая и потягиваясь, потом сказал:

— Ладно, парни, встряхнитесь — и за дело. Пошевеливайтесь.

И кинулся в стригальню, к движку. Слышно было, как он, покряхтывая, крутит рукоятку, и вот машина заработала. Лен выругался, но тоже поднялся и, лишь на считанные мгновения отстав от Джека, ринулся в свой закут и после короткой суматохи, спиной распахнув створки, выволок оттуда овцу, она мягко скользила по полу шерстистым задом.

Дэйв стоит и смотрит, а машинки в руках Джека и Лена жужжат и верещат, но там, где они прошли, полосы шерсти отваливаются с овцы, чистые, мягкие, поблескивают жиром. Подбегает Берт, подхватывает отрезанную полосу, относит к столу, расправляет там, отделяет лишние куски, потом складывает полосы и передает Уолли, под пресс, Дэйв мог бы стоять и смотреть весь день напролет, но в стригальне вдруг потемнело, и он поднял голову — в дверях стоит мистер Эндерсон.

— Ну, как дела?

Джек и Лен достригли каждый свою овцу, поговорить с хозяином — все-таки передышка. Эндерсон говорит, чтоб собрать остальных овец, ему в помощь не нужны двое, пускай Уолли с Бертом бросят жребий и сами решают, кому остаться.

— Пойдет Берт,— говорит Уолли.— Мистер Эндерсон, а может, вы мне позволите самому нескольких остричь?

Что ж, говорит Эндерсон, это как посмотрят Джек и Лен. Если они не против малость потерять в заработке, что ж, он-то не возражает. Только лучше возьми валухов.

— Положитесь на меня,— говорит Джек.— Вымя он овцам не отстрижет, я уж присмотрю… А как платят, Энди?

— В последнее время совсем недурно.

— Вон как? Ладно, напомните мне, и я спрошу у вас адрес.

Они с Леном опять взялись за овец; Уолли стал щеткой сметать случайные клочки шерсти с доски, а остальные трое вышли под жаркое солнце.

Мистер Эндерсон привел с собой двух сук, Берт и Уолли пришли со своей, так что Берт заодно мог прихватить и собаку Джека. Дэйв и Эндерсон ждали, пока Берт сходил в загон за привязанным под ивами псом. И покуда ждали, Эндерсон ступил на подножку машины Лена и заглянул внутрь.

— Что вы думаете об этих «шевроле», Дэйв? — спрашивает он.— По-вашему, хорошая машина?

Но Дэйв ничего не смыслит в автомобилях.

— Как! Молодому человеку, горожанину, это неинтересно? Наверно, такие в городе наперечет,— говорит Эндерсон.— Хотя, по правде, я и сам не любитель.

К хозяйству у него свой подход, говорит он: первым долгом наводишь полный порядок на участке, потом строишь овчарню, потом жилье для себя, а уж после этого, если хватит средств, обзаводись всем прочим. Хотя чудаки вроде Лена Ричардса, кто делает все наоборот, очень кстати. Даешь им стричь овец в твоей стригальне, а они зато подвезут тебя в город во время распродажи.

И Дэйв думает — любопытно, а чем старик Вакса, его хозяин, может отплатить Эндерсону за то, что и его овец пускают в стригальню; но тут из загона большими прыжками, на радостях, что получил свободу, вылетел пес Джека, и обе суки тоже ему возрадовались. Однако вернулся Берт, и, едва суки поняли, в какую сторону направляется хозяин, их уже ничто не может отвлечь. Они бегут вперед, но пес Джека, которого это не слишком занимает (пожалуй, еще и разочарованный равнодушием обеих сук), остается позади, с тремя мужчинами.

Идти по долине жарко, тем более что это хоть и некрутой, но подъем, хотя не в такой жаркий день, возможно, его и не заметишь. Постепенно долина сужается, дорога виляет, огибая выступы отрогов, а в одном месте речка омывает подножье утеса. Утес стоит поперек дороги, и ее отвели к речке, к мосту из двух бревен, скрепленных частыми поперечинами. А за мостом надо пересечь лес, поднявшийся на узкой полоске ровной земли. Это молодой лесок, больше все тотара, деревья стоят редко, и под ними просторно — скот выел траву и мелкий подлесок, поясняет мистер Эндерсон. Лишь немногие деревья пришлось убрать, чтобы проложить дорогу, кроны остальных сходятся в вышине, и после яркого света здесь сумеречно, после нестерпимого зноя — прохладно и очень тихо. Совсем не то, что на открытой местности, невольно думает Дэйв, да еще так удивительно вдруг заметить — меж стволов мелькнуло и скрылось что-то живое… удивительное чувство, даже когда поймешь, что это всего лишь бродит здесь, в странном потаенном мире, и виляет хвостом одна из Эндерсоновых сук.

Но когда лес позади, лучше снова идти тем берегом, туда и привела дорога, опять перемахнув через речку. И как ни странно, спокойней опять очутиться под открытым небом, хоть солнце палит так, что каждый вдох точно глоток огня. А потом долина вновь расширяется, и перед глазами огромная чаша, горные кряжи расходятся в стороны, врезаясь в небо острыми зубцами, и вдали опять сходятся, замыкают долину в кольцо. И все эти сотни акров освоенной земли, что ни шаг вздыбленной, что ни шаг бросающей тебе вызов, расчищены от леса, лишь уцелели клочки в немногих тупичках, в самой глубине расщелин между отрогами.

Эндерсон остановился, присел на корточки.

— Берт! — позвал он. Берт, который все время молча шел на десяток шагов впереди и поминутно спотыкался в своих тяжеленных башмаках, обернулся на зов. Эндерсон показал пальцем куда-то вперед и вверх: — По-твоему, там овцы, Берт?

Да, Берту тоже так кажется. Вроде три штуки. Нет, пожалуй, две, думается мистеру Эндерсону. Ну ничего, не так трудно будет их забрать, лишь бы не ушли далеко с этого места. Но вот, не угодно ли, как Лен с Уолли аккуратно сгоняли вчера отару с этого выгона.

Дэйву не удалось разглядеть овец. Стало досадно, он хотел спросить, куда точно надо смотреть (просто чтоб испытать остроту зрения), но Эндерсон уже поднялся и, снова пускаясь в путь, спрашивает, какого Дэйв мнения о Джеке.

— Вообще-то он хороший малый,— продолжает Эндерсон.— Жаль только, совсем помешался на религии. Хотя, надо сказать, обычно он свои проповеди читает только с кафедры.

— А что, он и правда проповедует?

— Каждое воскресенье — в так называемой церкви, что за его участком. Берт,— говорит Эндерсон погромче,— это верно, что Джек каждое воскресенье читает проповеди?

Берт сказал — да, верно, почти каждое, только раз в месяц приезжает священник из города.

— Ну,— говорит Дэйв,— признаться, меня и самого воспитывали в таком духе.

— И меня,— говорит мистер Эндерсон.— По крайней мере старались. Посылали в воскресную школу, только я из нее мало что вынес, хотя, думаю, это на пользу, если там ребятишки учатся прилично себя вести. А больше в ней ничего нет хорошего.

— Н-ну, это не так просто,— говорит Дэйв.

Но дорога кончилась, надо пройти в ворота. Сразу за воротами оказалась узкая площадка, вырезанная в горном склоне, и Эндерсон поясняет, здесь они с братом поставили хижину, когда только принялись осваивать участок. А дальше, ближе к речке, выровнена площадь побольше, здесь наполовину вросли в землю огромные бревна — целые поваленные стволы, и вокруг полно обрубков, щепы, всякого древесного мусора. Смола и соки давным-давно высохли, сердцевина иссушена и обесцвечена солнцем, и если пнуть ногою громадный обрубок, он отвечает на диво чистым и ясным звуком, почти звенит. Конечно, тут и была лесопилка. Зашагали дальше, по колее, по которой вывозили бревна, и Эндерсон сказал — бог ты мой, целая вечность прошла с тех пор. Видел бы ты это место, когда тут стоял лес, Дэйв, нипочем бы его не признал.

В ту пору здесь только и жили мы с братом да Вакса со своей миссис, продолжает он. И еще Седрик, тогда совсем мальчонка. Бедняга Седрик, ему бы лучше и вовсе на свет не родиться. Его матери, верно, тогда уже подкатывало под пятьдесят. По крайней мере мы так считали.

— А откуда они приехали? — любопытствует Дэйв.

— Болтали, будто сам когда-то был старшим пастухом на какой-то большой ферме. А она там служила в доме кухаркой. Они поженились и решили обзавестись своим хозяйством.

— И много в мистере Макгрегоре маорийской крови?

— У Ваксы Макгрегора? — переспрашивает Эндерсон.— Ну, сам знаешь, как это бывает… сплетен ходит бессчетно, да не всему стоит верить. Можно подумать, что он наполовину шотландец, а только я сомневаюсь. Сомнительно мне, чтоб в нем была хоть капля английской крови, стоит только поглядеть на его нос. Нет, толком не знаю, а болтают, будто его отец был китобой, застрял в этих краях и связался с маорийской шлюхой. Отчасти он маори, это точно, как-то он просил меня засвидетельствовать одну бумагу, и она была насчет маорийской земли. И ведь вот смех, его жена тоже ни с какого боку не англичанка. Говорят, ее отец с матерью были австрийцы, приехали сюда работать на каучуковых плантациях. И на всякий случай, если ты еще не знаешь, имей в виду — она католичка.

Дэйв пробует со всем этим освоиться, но тут они упираются в огромный оползень, он громоздится, преграждая дорогу, и спадает дальше, в речку. Это чудовищная каша из глыб уже закаменевшей, высохшей и растрескавшейся на солнце глины вперемешку со старыми бревнами, вывороченным с корнями папоротником и чайным деревом; они карабкаются через завал, и Эндерсон говорит — ну вот, не угодно ли. Сами видите, что получается, когда в таких вот местах вырубаешь лес.

Он приостановился, подергал застрявший в завале обломок чайного дерева, совсем высохший, смугло-темный от солнца.

— Да, тут хозяйничаешь, мягко выражаясь, на куче мусора,— говорит он.— Ну вот, извольте, Уолли полжизни отдал бы, чтоб отхватить кусок от участка Рэнджи. И скажу по справедливости, Уолли себе жилы рвет. А что толку, если тут вечно оползни? Вот у Рэнджи земля никуда не сползает, а только и кормит горсточку паршивых овец.

Когда перебрались через завал на дорогу, Эндерсон снял шляпу, почесал заросший густым жестким волосом затылок.

— Впрочем, не знаю,— продолжает он.— Сказать по совести, маори таковы, какими их сделали мы, белые, а все равно, с какой стати нам брать на себя всю работу, а они пальцем не шевельнут и живут в свое удовольствие. Хотя, по совести, про Рэнджи этого не скажешь.

Ну, не знаю — заключает он.

Дальше шли молча — и вот оказались напротив длинного отрога, он привел бы на самый гребень горной гряды, вычерченной в небе там, где она изгибается, замыкая долину. Но прежде, чем достичь подъема, надо перейти речку, и это, оказывается, совсем просто, хотя Эндерсон замечает — поглядел бы Дэйв на эту речку после хорошего ливня. Ровная полоса между речкой и отрогом заболочена, но и ее нетрудно пересечь, ступая с бревна на бревно и прыгая с кочки на кочку, были бы ноги сухие; а там, где начался подъем, идти и вовсе легко, надо только ступать по самому гребню узкой гряды. Одной стороной она почти отвесно обрывается в болото, которое они только что перешли; Эндерсон остановился передохнуть, опершись рукой о колено, глянул вниз и говорит — подумать только, на что он однажды убил время — пробовал засеять этот откос травой. Дэйву откос показался совсем голым, даже папоротника нигде не видно, лишь торчат считанные пучки «зуба» — так здесь называют ядовитый кустарник туту.

— Вот наживешь горбом ферму, а она и ухнет в болото, либо речка ее унесет,— говорит Эндерсон.— Джек все твердит, мол, эта страна — наш дом. Говорят, иные люди покидают свой дом, а в здешних краях чаще твой дом тебя покидает. Веришь ли, когда я был на войне, мне показали такие места — там фермеру земля служит по тысяче лет!

А все-таки Джек верно говорит, докончил он, когда они двинулись дальше.

Откос становится с каждым шагом круче, да еще жара, и уже не хватает дыхания на разговоры. Все три собаки сбились вместе и, тяжело дыша, высунув мокрые языки, идут по пятам за Эндерсоном — только диву даешься, как тот, поднимая ногу, не стукнет которую-нибудь каблуком по носу. А когда остановишься для минутной передышки, обдает душным запахом трав и кустарника, земли и овечьего помета; и, поглядев назад, изумляешься: стоит подняться чуть выше, всякий раз неузнаваемо меняется долина. До чего красиво. Колея от лесопилки уходит к дороге, дорога — к стригальне, потом, побелев от пемзы, убегает к дому, красная крыша его виднеется меж деревьев. А вдалеке за плоскогорьем изламывается прямыми углами чуть заметная белая ниточка — та дорога, по которой пришли в здешние места они с Джонни. И всё окружают горы, то зеленеющие молодой травкой, то бурые под прошлогодним папоротником, иссеченные шрамами оползней, в грудах поваленных деревьев, мертвые, почерневшие после пожаров; горы огромны, но в таком отдалении складки их кажутся сглаженными, правильными, законченными, чудится даже, будто перед тобой какая-то модель, едва ли не игрушка, которую можно подержать на ладони.

Мистер Эндерсон оглянулся, поглядел в ту же сторону, что и Дэйв.

— Да,— сказал он,— Джек верно говорит.

На самой вершине остановились перекусить. Здесь дул ветерок, и стало гораздо легче дышать. Эндерсон и Дэйв сели, прислонясь спиной к толстому искривленному стволу поваленного дерева рата, в тени его корней, которые, должно быть, уже многие годы, извиваясь, торчали кверху. Но перед тем как усесться, мистер Эндерсон снял заплечный мешок с едой — там были сандвичи, булочки из муки грубого помола, ломти холодной баранины, бананы и печенье. И вместительный термос с чаем и две алюминиевые кружки.

— Давайте-ка, вы оба,— зовет Эндерсон,— угощайтесь. Поди сюда, Берт.

Берту, который уже сидел поодаль на корточках, на солнцепеке, пришлось подняться. Он подошел, взял сандвич и немного мяса и вернулся на прежнее место.

— Попробуй булочку, Дэйв,— говорит мистер Эндерсон.— Что скажешь, каково стряпает моя женушка?

И вот они жуют и смотрят мимо Берта на открывающуюся даль. Долина отсюда уже не видна: гребень горы только снизу казался острым, как лезвие ножа, а взойдя на самый верх, они очутились на довольно широкой и ровной площадке. И отсюда виднеется вдали другая длинная гряда, а за нею — гребень следующей, и дальше — край еще одной, и еще, каменная волна за волной до самого горизонта в такой дали, что можно лишь гадать, сколько до него миль. На ближней гряде не осталось леса, и едва ли теперь на ней хоть что-нибудь вырастет, говорит Эндерсон, потому что это сырая, теневая сторона хребта, чуть не всю почву снесло оползнями, и остались голые каменные стены. Но следующая гряда — лесистая, отсюда кажется темной; а дальше всего понемногу, и наконец вдали горы уже как в тумане, цвета не различить. Эндерсон отвел глаза от этих далей и сказал Дэйву, что кусок леса, уходящий за ближний гребень, принадлежит старику Ваксе, а чуть подальше к нему углом примыкает участок Джека.

— Да ты ешь, угощайся,— докончил он.

И Дэйв угощается и говорит, что миссис Эндерсон, без сомнения, великая мастерица вкусно готовить; а Берт, покончив с очередной порцией еды, ждет, покуда позовут и предложат взять еще. Обе суки растянулись на брюхе у самых ног Эндерсона, куда уже не достает тень, и не сводят глаз с хозяина, дожидаясь, чтоб он бросил им кусок. Когда с ними заговаривает Дэйв, они отворачиваются, словно в смущении, даже когда он бросает им корку, принимают подачку без видимого интереса, и что-то не заметно, чтоб они были благодарны. Пес Джека улегся поближе к Берту, усердно выкусывает из шерсти запутавшиеся в ней цепкие семена травы бидди-бид и, похоже, никакой едой не интересуется.

Когда поели, Эндерсон отвинтил колпачок термоса и вынул пробку. Налил чай в кружки Дэйву и Берту, а сам пьет из колпачка.

— Вы поосторожней, кружки горячие,— предупреждает он.— Их жена купила. Был у меня, знаете, дядюшка, участвовал в бурской войне, так он рассказывал, у них один полк назывался в честь принцессы, уж не помню, как ее-то звали, и она всем солдатам подарила по алюминиевой кружке. Так дядюшка рассказывал, эти кружки все в два счета побросали, куда ни ступишь, они под ногами валяются.

Чай без молока, горячий и очень сладкий.

— Дядюшка вступил в шотландский полк,— продолжает мистер Эндерсон.— и пришлось ему ходить в юбке. Он рассказывал, хуже нет — носить юбку в таком климате. Жара, пот, песок липнет к ногам, в сухой день после самого короткого перехода так разъест в паху, хоть криком кричи.

Эндерсон смеется.

— Знаете, одно моей женушке не по вкусу в наших краях — это как мужчины одеваются. Она говорит, на нас смотреть противно. Я ей говорю — а ты бы меня нарядила в этакий бурнус до пят и еще дай посох с крючком наверху. Нет, я что хочу сказать, одеваемся мы правильно. Когда управляешься с овцами, штаны нужны поплотнее, ведь у овец в шерсти полно колючек бидди-бида, а в них, говорят, какое-то вещество, от него царапины гноятся. И я считаю, без фланелевого белья тоже не обойтись, а то вспотел и сразу простынешь. Как скажешь, Берт?

Да, Берт тоже так думает.

— Вот приезжая молодежь, новички — эти пробуют щеголять в коротких штанах да в бумажных безрукавках,— говорит Эндерсон,— да, только они быстро умнеют.

Несколько минут все молчат, от жары и сытости клонит в сон; Дэйв следил глазами за мясной мухой, которая с жужжаньем вилась над собакой, пока та не ляскнула зубами; потом за синицей, она подлетела совсем близко, храбро уселась бочком на один из торчащих у него над головою корней.

— Как насчет тех двух овец, Берт? — говорит Эндерсон. И показал пальцем: — По-моему, они вон там, недалеко.

Берт идет в ту сторону, прихватив пса. Он скрылся из виду, но слышно — затрещала изгородь, пес Джека залаял. Суки навострили уши, перестали шумно дышать, вывалив языки, однако остались у ног хозяина. Потом Берт вернулся и хотел было сесть на прежнее место, но Эндерсон вложил термос в мешок с едой, встал и приладил мешок за спину. Немало отшагали дальше по гребню, и только тогда Эндерсон спросил:

— Сколько их там, Берт?

Оказалось, три. Стало быть, Берт не ошибся, и мистер Эндерсон признается, что глаза у него уже не прежние. Старость подходит.

Миновали отрог, по которому тоже можно было бы сюда подняться, и опять перед ними открылась долина, взгляд скользит по громадной стене, казалось, она спускается оттуда, где они стоят, почти отвесно. И Эндерсон говорит — ладно, Берт, посмотрим, как они бегают. Полагается приказать собакам — голос! — и, хлопая в ладоши, понукать их криком — о-го-го! Эндерсону же довольно хлопнуть в ладоши и произнести: голос! — этого хватает. И каждый раз собаки вскидывают к нему головы, будто пытаются сказать — только вели, и мы будем лаять, пока не упадем замертво.

И повсюду овцы приходят в движение. Немногих заметили и прежде, но, пока они не зашевелились, нельзя было даже вообразить, какое их множество. Они выходят из своих укрытий, из кустов и зарослей папоротника, и, возможно решив, что предоставлены самим себе, начинают бестолково метаться, блеяньем зовут друг друга; потом, сбившись в кучу, застывают… но вот тронулась одна, потом другая — и всюду, куда ни глянь, то шагом, то бегом движутся вереницы, но все стремятся вниз, к долине.

— Когда я выгнал их сюда в конце лета, они были еще ягнятами,— говорит мистер Эндерсон.— А теперь уже годовички. Вон сколько шерсти и мяса, костей и потрохов. Уж не знаю, долго ли еще удастся все это сбывать. И почти все уходит из нашей страны за море. И не уверяйте меня, будто это можно возместить суперфосфатом.

Ладно, Берт, говорит он, ты сам знаешь, что надо делать.

И шагает с Дэйвом дальше по гребню горы, а Берт, кликнув пса, поворачивает обратно; Дэйв несколько раз оглянулся и наконец увидел, что Берт свернул в сторону и спускается по отрогу, который они недавно миновали.

— Он всегда такой, ни слова не вымолвит? — спрашивает Дэйв.

— Ну, нет,— говорит Эндерсон.— Попробуй когда-нибудь с ним потолковать. Спроси про охоту на диких свиней или как поймать голубя, тут ему есть что порассказать.

Да, продолжает он, Берта с Джонни не сравнить. Тот знает одно — набить брюхо. А уже сколько лет он тут прожил. Впрочем, не знаю, никак я не разберусь, что он такое, этот Джонни. Можно подумать, совсем безмозглый. Один раз я взял его сюда с собой сгонять овец — и закаялся. Что бы он ни сделал, все вкривь и вкось. Будто пес, который сбился со следа. Говорят, он был раньше матросом. Не пойму, чего ради он остался работать на старика Ваксу — если это можно назвать работой. Я точно знаю, корову он доит вдвое дольше любого работника, а кроме этого, пожалуй, только и умеет корчевать кустарник. И то можно биться об заклад, что он, половины дела не сделавши, угодит себе топором по ноге или еще что-нибудь такое учинит. Ну, не знаю. Некоторые говорят, как-то он забрал в руки старика Ваксу и его миссис, вроде они ему не платили, много задолжали. По-моему, зря болтают, у Ваксы всегда в кармане деньги водятся. Одно никак в толк не возьму, для чего ему нанимать работника. Седрик с Джонни вдвоем никогда не делали больше того, с чем он и один запросто справится… хотя, конечно, он что ни делает — все из рук вон. Я так думаю, ему охота разыгрывать важную птицу. Наверно, маорийская кровь сказывается.

И опять Дэйв пробует освоиться с услышанным. А в то же время надо следить за каждым шагом, потому что склоны здесь почти отвесны и от проволочной ограды до обрыва всего какой-нибудь ярд. К ограде жмется, натягивая проволоку и нависая над обрывом, сплошная стена папоротника. Высокая, поверх нее не заглянешь, а кое-где выгнулась и нависает над гребнем утеса. И приходится ползти на четвереньках, одной рукой держишься за проволоку, а другой и даже головой расталкиваешь эту преграду. Правда, Эндерсон ползет первым, прокладывает дорогу, Дэйву за ним много легче, а Дэйв в свой черед облегчает дело собакам; но высохший, жесткий папоротник того гляди порежет, как ножом, а если стряхнешь спелые семена, бурая пыльца забивается в нос, и начинаешь чихать; и весь взмок от жары, и рубашка липнет к спине.

Но вот наконец миновали окаянное место, и, дожидаясь, пока Дэйв проползет следом, Эндерсон говорит — знай он, что сосед повернет верхний край внутрь, он навряд ли устраивал бы эту изгородь. Вот погляди, показал он на стену папоротника. Овцам через нее вовек не пройти. Одна беда, что и не видно за ней ничего.

Конечно, если какой охотник на диких свиней чиркнет спичкой, прости-прощай папоротник, и изгородь тоже.

А теперь вот что надо сделать, Дэйв, продолжает он. Мы идем вон к тому отрогу, видишь? Так ты обожди немного, а потом шагай туда. Держи прямиком на гребень и увидишь меня по ту сторону, а Берта вон там, по левую руку. Собаки с тобой не будет, но это ничего — крикнешь погромче, и овцы побегут как миленькие. А если что не заладится, я уж сумею послать к тебе одну суку.

Только дождись, пока я доберусь вон туда,— и он показал пальцем.

Дожидаясь, Дэйв присел на корточки и подумал — я тут как на галерке. И охватывает волнение. Сидишь у мира на макушке, под тобой необъятная ширь, и, однако, все кажется таким крохотным, будто уместится у тебя на ладони. Волнует — и не оттого только, что завораживает взгляд, а еще и оттого, что есть там люди, кто тоже тебя завораживает.

А там Эндерсон, в такой дали совсем крохотный, шагает быстро и вот остановился у стены папоротника, кричит — о-го-го! Овцы сбиваются в кучу, бегут, и Эндерсон посылает за ними одну из собак.

Уже под вечер овец согнали к воротам, откуда начинается дорога. Жара спала, но все (даже Берт, отметил про себя Дэйв) явно выбились из сил. Даже овцы, задыхающиеся, присмиревшие, идут по колее, опасливо поглядывая на людей и собак, и, похоже, вконец выбились из сил. Эндерсон остановился, по обыкновению опустился на корточки, велит и Дэйву остаться с ним; а Берт идет через стадо, растревожил его, несколько овец даже попытались кинуться в стороны; но верные собаки, хоть и разгоряченные и усталые, остаются начеку; полулежа возле хозяина, одна справа, другая слева, они сторожко следят за порядком — и ни одна овца не удрала.

Берт немного отогнал стадо от ворот, растворил их пошире и в сопровождении Джекова пса зашагал по дороге. Овцы замялись было в воротах, но Эндерсон поднялся, топнул ногой, один только раз крикнул — ого! Сейчас же единственный раз громко гавкнула собака — и первые несколько овец выходят из ворот, а за ними тотчас хлынуло все стадо.

Дэйв затворил тяжелые ворота, Эндерсон запер их, и оба идут за овцами. Кажется, обеим собакам полегчало, будто они знают, что скоро уже все это кончится. Одна легла в траву на обочине дороги; перекатывается с боку на бок, изо всех сил прижимаясь к земле, пробует таким способом избавиться от запутавшихся в шерсти колючек бидди-бида. Другая с плеском забралась по брюхо в речку, и слышно, как громко и жадно она лакает.

Дэйв отчаянно устал, прихрамывает (один башмак натер ногу); он подмечает каждую мелочь и, однако, все еще полон тем, что пережил за день в горах. Да, поистине это было как в театре и так же волновало. Опять и опять, спускаясь по острому гребню того отрога, он останавливался и, затаив дыхание, следил, как на противоположном склоне движутся к овцам два черных пятнышка. То были две собаки Эндерсона, сейчас они вымотались и все-таки явно готовы, если надо, снова делать свое дело. И опять ему слышится голос Эндерсона, очень далекий и слабый — и все же отчетливый, странно звучный, отдающийся эхом: гони их, голос, Белл, о-го-го, гони их, быстрей, Белл, БЫСТРЕЙ, Белл, быстрей, Лэсси, чертова поганка, вплотную держись, ВПЛОТНУЮ! А потом он длинно, переливчато свистит, или свистит по-другому — и два черных пятнышка бросаются вправо, влево и почти всегда делают именно то, что надо. А в другой стороне с одним только Джековым псом действует Берт. И между ними осторожно спускается по склону Дэйв, все ближе к паре овец, никак не желающих двинуться с места, снова карабкается вверх, переводит дух, выискивая камень, которым можно запустить в упрямицу, застрявшую намного ниже, так что не доберешься. И все овцы (да, насколько можно судить, все) под этим нажимом медленно, но верно сходят в долину за ушедшими далеко вперед вожаками и уже струятся потоком вдоль извилистой узкоколейки. Три загонщика спускаются все ниже, постепенно сближаются, и наконец отрог Дэйва сходит на нет, речки, бегущие по лощинам с обеих сторон, сливаются в одну, и вот три загонщика опять встретились, да так удачно подгадали, чуть не минута в минуту.

И, сызнова переживая все это, Дэйв слышит свой голос (надо же что-то сказать Эндерсону) — а на вашей земле есть пещеры?

Нет, пещер нету, по крайней мере настоящих. Их больше в тех краях, где известняк или, может, риолит. Но и тут под иными утесами хватает выбоин. Овцы вечно забираются туда, трутся боками о стенки, так что, будь здесь горные породы помягче, ты бы не поверил, насколько шире через годик-другой стала бы от этого каждая дыра.

Эндерсон смеется.

— Помню, когда мы сводили лес, мы на самом верху нашли чудную дыру,— говорит он.— Будто ее кто нарочно вырубил в отвесной скале — квадратная, вроде комода, и вышиной человеку по грудь. И дождь внутрь не заливал, а внутри одна пыль. На ощупь мягкая, сухая — отродясь такой не видал. Будто тысячи лет пролежала нетронутая. Я так думаю, до нас ни одна душа туда не заглядывала. Брат и говорит — если с фермой нам не повезет, давай купим скелет, уложим его на бок, рукой подопрем черепушку, а потом проложим дорогу и станем водить туристов, по пять монет с носа, пускай любуются на самую настоящую древность.

И Эндерсон снова смеется.

— Помню, кстати,— продолжает он,— говорят, в лесу за участком старика Ваксы есть большая пещера. Я так думаю, Седрик на нее наткнулся, когда рыскал по окрестностям. Только сам я тебя туда не поведу.— И прибавляет: — Спроси Джонни.

А потом говорит:

— Холодновато стало, чувствуешь?

Они прошли дорогой через лесок, там было прохладно, но приятно, и оказались в самой узкой части долины, куда не заглядывает солнце. На синем небе по-прежнему ни облачка, но оно уже не кажется низким, давящим. Уже не пышет жаром, напротив, в нем ощущаешь неизмеримые леденящие дали.

— В том-то и горе,— говорит мистер Эндерсон.— Слишком короткое здесь лето. Бывают морозы до самого рождества, а если совсем не повезет, так и в середине февраля заморозки. Говорят, когда лето короткое, все растет быстрей, но что толку, ведь того гляди подморозит. Я хочу сказать, туго приходится, если хочешь вырастить картошку или еще что-нибудь такое, что боится холодов. Джек говорит, тут наш родной дом, но, бывает, подумаешь совсем другое. Белым вовсе не следовало бы селиться на этой земле… а вот маори, пожалуй, по берегам рек устроились неплохо. Они тут обжились, это верно. А белый — временный жилец, вроде арендатора, бьется, надрывается — и все впустую. Только и остается спасовать и начать все сызнова в другом месте либо тянуть лямку, покуда не выгонят.

— Да,— говорит Дэйв,— понимаю.

И опять он старается все это осмыслить, хотел бы задать кучу вопросов, да не знает, с чего начать. Но до стригальни уже рукой подать, Берт распахивает ворота загонов, и через минуту-другую туда протискиваются овцы.

Движок не включен, из стригальни слышатся голоса; но, поднявшись по ступеням, никого еще не видишь, стригали собрались за перегородкой, возле машины.

Эй, оболтусы!

Да, они уже с полчаса как кончили стрижку. Но такое уж невезенье, малыш Инки им подгадил.

Все трое сидят на полу возле движка, кругом разложены инструменты, руки черны от мазута и машинного масла, даже на лицах грязные пятна.

— Я так думаю, это неисправен клапан,— говорит Уолли.

— Жаль, нельзя, по обычаю, обвинить правительство,— замечает Лен.

— Гляньте сами, Энди,— говорит Джек и продолжает объяснять; мистер Эндерсон нагнулся, приглядываясь; и Дэйв сообразил, что малышом Инки почему-то называют мотор. Прислушиваясь, он подошел к окну, протер глазок в грязном, затянутом паутиной стекле и поглядел на загон. Уже остриженные овцы стали какие-то корявые. Между остатками короткой шерсти розовеет кожа, но все равно по сравнению с только что пригнанными густо обросшими годовичками они кажутся белоснежными. Головы и шеи годовичков покрыты цепкими семенами бидди-бида, у некоторых от этого шерсть над глазами нависла сплошняком, и они ничего не видят.

— Как там, наверху, сильно разросся бидди-бид? — спрашивает Джек.

— Проходу от него нет.

— Тьфу ты, пропасть!

Эндерсон уже думал, совсем плохо дело, и тут ему показалось, вроде он исправил мотор. Осторожно, на пробу, запустили машину, и теперь она загудела ровно, как полагается.

Ура!

Молодец старина Энди. И малыш Инки молодец.

Ну и точка.

На сегодня всё, они заторопились с приборкой. Джек велит Берту взяться за щетку и поживей подмести, мистер Эндерсон помогает Уолли зашить туго набитый тюк, уже заложенный под пресс; Джек и Лен разбирают свои машинки, чистят и смазывают; и, конечно, Дэйв стоит тут же и смотрит, смущенный собственной никчемностью — рад бы хоть чем-то, хоть как-то помочь, да не умеет.

Наконец они вышли, нагруженные всяким инструментом, который надо снести в дом, Эндерсон закрыл за собой дверь и поглядел на небо.

— А что, ребята,— говорит он,— вроде дождь собирается?

— Дождь!

— И не думайте.

— Ничего похожего.

— Ну, ручаться ни за что нельзя. А как насчет заморозков?

Теперь, когда вышли из стригальни и ощутили в воздухе холодок, да еще припомнили прошлую ночь… ну, насчет заморозков — кто его знает.

А ведь это задача. Если подморозит, остриженных сегодня овец надо бы загнать под стригальню. Но десять против одного, что пойдет теплый дождь, и тогда под стригальней надо укрыть нестриженых, годовичков, чтоб не намокла шерсть. Иначе завтра невозможно будет стричь, разве что опять выглянет солнце и они немного обсохнут.

— Не стоит рисковать, Энди,— сказал Джек.— Мы вам поможем загнать их под крышу.

Он говорит о тех, которых сегодня стригли.

Инструменты сложили тут же на землю. Все взобрались на косогор, к загонам, захлопали ворота, послышались громкие, непонятные Дэйву команды, поднялась туча пыли, залаяли собаки, люди кричали и хлопали пустыми мешками — и вскоре тесно сбившихся в кучи овец медленно втиснули в пространство под огромным сараем.

Ну, вот и все.

— Теперь вам ничего не страшно, ни мороз, ни рождество Христово, Энди,— сказал Джек, когда с этой суетой покончили.

Лен сказал — ради всего святого, давайте все пошевеливайтесь, страх подумать, который час. Если он так опоздает, что жене придется доить вторую корову, она уж такой скандал закатит…

Они свалили инструменты в его «шевроле», кое-как все набились в машину, и Джек спросил — а на черта Лену канителиться с коровами? Вот и старик Вакса, и Энди отказались от этой мороки. Не можешь жить барином — держи овечью ферму, но тогда коровы только помеха. Или уж занимайся одними коровами. Вот моя женушка, она вроде меня, совсем не против дойки. Она там сейчас, лапочка, без меня доит десяток!

И он послал воздушный поцелуй в сторону своего дома.

А помощников у нее всего-то две девчонки да мой малец, продолжал Джек. Настоящий работник растет, весь в меня.

Вот так-то: за троими следи, одного нянчи, еще один скоро народится, да коров подои, о прочих заботах уж не говорю. Нет, ребята, вы не знаете, что за штука жизнь.

— Зато ты узнаешь, если родится двойня,— говорит Лен.— Бьюсь об заклад, ты ради этого и старался.

— Верно, старался, и Айда тоже. Первое удовольствие. А вот тебе, Лен, думаю, трудненько упросить свою миссис, чтоб дала тебе постараться.

Лен, нажимая на педаль, оглянулся, лицо у него стало еще красней, чем всегда.

— Ну-ну, спокойно,— говорит Эндерсон.

Мотор заурчал, Лен рванул машину с места, но сразу замедлил ход: сзади послышался яростный лай, похоже, всерьез перегрызлись собаки. Все оглянулись, высунув головы из машины, засвистели, закричали. Две Эндерсоновы суки набросились на суку Уолли, а пес Джека глядит на них, виляет хвостом и усмехается, но при этом вид у него какой-то глуповато-смущенный.

— Возьми-ка ее лучше в машину, Уолли,— говорит Джек.— Если она и поцарапает малость краску, Лен не осерчает.

Он распахнул дверцу, Уолли свистнул, и его собака исхитрилась увернуться от своих врагинь и прыгнула в машину.

Уолли обозвал ее поганой шлюхой, но, когда поехали дальше, ласково затеребил ее уши.

— Бывает, кобель укусит кобеля, а вот суку никогда не укусит,— говорит он.

— Зато сука его укусит,— говорит Джек.— Такая ихняя природа, Уолли.

Лен сказал — уж наверно, найдутся кобели, которые кусают сук.

— Спорим, разве что какие-нибудь беспородные дворняги,— говорит Джек.

Нет, Лен с этим не согласен.

Эндерсон сказал — пожалуй, только щенята кусаются без разбору. И спросил Уолли, откуда у него собака, но тут Лен сказал — смотрите-ка!

Все посмотрели — и увидали старика Ваксу. Едет верхом им навстречу, сидит очень прямо, свесил длинные ноги, лошадь под ним кажется совсем маленькой. На нем шляпа с отрезанными спереди полями, на плечи опять наброшено одеяло. И шестерка собак с ним. Все собаки сбились в кучу и оглушительно лают, а Вакса поставил лошадь боком поперек дороги и поднял руку, обратив ладонь к встречной машине. Седоки заулыбались, Джек сказал — вот что значит хорошие манеры. Лен остановил машину, и все стараются состроить серьезные физиономии.

— Добрый день вам всем,— говорит старик.

И все они, глядя снизу вверх из машины, дружно отзываются:

— Добрый вам день, мистер Макгрегор.

И потом молча выслушивают неторопливые замечания старика. Он поглядел вокруг и говорит — погода хороша. Самая подходящая для стрижки. А у них подмораживало? Он видал возле дома мистера Эндерсона несколько валухов, похоже, они отменно откормлены. Старик нагнулся, вгляделся в Дэйва и улыбнулся ему, показывая желтые зубы. Ну как, успешно Дэйв помогал сгонять овец? Миссис Макгрегор надеется, что он сегодня поужинает с аппетитом.

— Видите ли,— говорит Эндерсон,— его ждет к ужину моя жена.

Старик помахал рукой.

— Очень хорошо, пусть наш молодой человек живет в свое удовольствие. А как у вас со стрижкой, Ричардс?

Наконец-то он перешел к делу:

— Когда вы кончаете стрижку, Эндерсон?

Выслушал ответ. Уже вскорости, на днях.

Что ж, он не станет их больше задерживать. Всего доброго всем.

Лен, ругаясь, дал газ. Треклятый старик. Мог бы обо всем спросить Дэйва. Или позвонил бы по телефону. А меня жена ждет и чертовы коровы.

— Спокойней, Лен,— говорит Джек,— ты ж его знаешь. А вот Дэйв с ним ладит — лучше некуда. Ты поосторожней, Дэйв. Я так думаю, теперь, потерявши Седрика, он ищет замену.

Дэйв хотел спросить, о чем это Джек. Но Лен погнал вовсю, потом резко затормозил, и машина, подскочив, остановилась у ворот. Пассажиры вылезли, скорей похватали свой инструмент и прочие пожитки, чтоб не задерживать Лена. И Эндерсон спрашивает Берта — может, он не против пойти вперед и подоить корову.

Доедайте же клубнику, мистер Дэйли, вон несколько штук осталось. Нет, спасибо, отвечает Джек, я НДОБЛ. Это значит — наелся до отвала, боюсь лопнуть, миссис Эндерсон. Он откачнулся назад вместе со стулом и расстегнул верхнюю пуговицу штанов. Прибавил — прошу прощенья — и вежливо прикрыл рот ладонью.

Уолли? Тогда Дэвид? Ну, Берт?

Берт поглядел на ягоды, но, как юноша воспитанный, покраснел и застенчиво взглянул на мистера Эндерсона.

— Нет,— говорит Эндерсон,— не хочу, ешь ты, Берт.

Стол загодя отодвинули от стены, чтобы за ним уместились Уолли с Бертом. Мистер Эндерсон и Джек уселись по другую сторону, миссис Эндерсон и Дэйв — в торцах. Братья после мытья смочили волосы и причесались, поверх фланелевых рубашек надели чистые свитеры; Джек ограничился душем. Черные волосы его стоят дыбом и торчат надо лбом, и выглядит он в точности как в стригальне за работой, только башмаки скинул и остался в одних носках. Свитер весь в дырах, рукава отрезаны по самые плечи; на тощих загорелых руках бугрятся железные мускулы.

— Дешево брали клубнику, миссис Эндерсон? — спрашивает он.

— Дешево, как же! Эта чуть не первая на рынке. Но мне непременно надо было для джема, вот я и взяла, раз уж приехала в город. Я люблю своими глазами посмотреть, что покупаю, но, когда живешь далеко от всего, это не так просто, правда?

— На вкус она очень даже хороша,— говорит Джек.— Ваш Энди большой мастер стряпать, миссис Эндерсон, но, покуда вы были в отъезде, он к клубнике не притронулся.

— Боюсь, она не такая душистая, как в Англии,— говорит миссис Эндерсон.

— Это дождливая пора виновата, дорогая. Вот увидишь, кончатся дожди, и ягода станет душистая.

— Да, а химические удобрения?

— Ну, в Англии тоже без них не обходится.

Миссис Эндерсон пожимает плечами, словно говоря (так подумалось Дэйву) — надоели эти споры и стоит ли толковать о таких, в сущности, пустяках? На ней тот же зеленый фартук, расшитый красными маками, но Дэйв заметил — платье другое. Стоит ей приподнять руки, свободные рукава соскальзывают выше локтя, а руки тоненькие и очень белые. И она накрасила губы, и на щеках все еще румянец, но сейчас он кажется не совсем естественным.

И мистер Эндерсон тоже привел себя в порядок. Принял ванну, переждав, пока вымоются все остальные, даже пришедший после дойки Берт. Жена, видно, недовольна, у нее уже готов ужин, и она ждет, пока сам не выйдет к столу, хоть он и крикнул ей, чтоб не дожидалась, а подавала остальным. Но вышел он в светло-лиловых, безупречно отглаженных брюках, в яркой рубашке и фасонистом джемпере, на ногах домашние туфли, густые волосы гладко причесаны.

Все время, пока сидели за ужином, звонил телефон, и вот раздаются три условных коротких звонка.

— Лен, Лен, Лен,— говорит Джек.— Бьюсь об заклад, Уолли, это ваш старикан. Он просил меня узнать у Лена насчет удобрений. Он думает, Лен собирается на станцию узнавать про свои — привезли уже или нет. А я забыл. Вы сколько вносите, Энди?

Эндерсон ответил, и Джек подсчитал — столько-то на акр. Чтоб мне провалиться, Энди, говорит он, не стану я вносить такую прорву.

— Я думаю, это значит, что вы очень разумный человек, мистер Дэйли,— говорит миссис Эндерсон.

— Не вижу в них пользы,— говорит Джек.— На моей земле столько ни к чему. Мы на удобрения не жадны, миссис Эндерсон, вот если держать коров — другое дело. Говорят, кто завел молочную ферму, проси у соседей в долг чего угодно, только щепоткой суперфосфата вовек не разживешься. Вот над чем они трясутся. Все равно как попросить у человека — одолжи, мол, жену.

Миссис Эндерсон весело посмеялась шутке. Хотя, сказала она, иные жены были бы не прочь, чтоб их взяли взаймы.

Тут всем явно стало неловко, чуть помолчали, потом Джек спросил — вроде там дали отбой?

Он еще дальше откачнулся со своим стулом и снял телефонную трубку. Послушал немного, потом сказал — брось, Лен, брехня это все… Кто?.. Какой там Уолли, это я, Джек!

Все сидят молча, не мешают Джеку слушать, миссис Эндерсон знаками попросила у Берта и Уолли чашки и налила им еще чаю.

— Ладно, Лен,— говорит Джек,— да смотри поосторожнее с посудой, тарелки стоят недешево. А ты еще не отключился, Чарли?.. Ну да, оба мальчика сущие ангелы… Да, Чарли, хорошо. Вот что, соедини-ка меня с моей женушкой, мне лень вставать со стула.

Он усмехнулся и наскоро сообщил Берту с Уолли, что их папаша про них спрашивал.

— Привет, Айда, лапочка моя…

И пошел так нежно ворковать, что все засмущались и сидят с дурацким видом и, ненароком встретясь друг с другом глазами, стараются улыбкой прикрыть, что чувствуют.

— Сладенькая моя,— говорит Джек,— скучно тебе спать одной?.. Мне-то? Ну, Энди меня уложит в одну постель с Бертом. Слушай, а вдруг да мы с ним все перепутаем и начнем обниматься — ты не против?.. Ладно, не буду… Завтра нет… может, послезавтра… Ага, до скорого, моя лапочка, и поцелуй малыша…

Он повесил трубку, и тогда мистер Эндерсон спросил:

— Кстати, Джек, покуда я не забыл,— каков общий счет? Подождите-ка…— Он поднялся, взял с каминной полки блокнот. И, записывая цифры, говорит: — Знаете, читал я одну книгу…— Минуту-другую смотрит в потолок.— Нет, название забыл, но постойте… Автора зовут Томас Харди. Да, точно, Томас Харди. В общем, там был один парень, стригаль, и девчонка по часам засекала, сколько времени он тратит на овцу. Так, хотите верьте, хотите нет, выходило по двадцать минут. Но девчонка ему захлопала и сказала — он поставил рекорд.

И Эндерсон смеется.

— Ну да,— говорит Джек.— Двадцать минут!

Остальные тоже смотрят с любопытством.

— А ты уверен, что двадцать? — переспрашивает миссис Эндерсон.— Мне кажется, ты не очень хорошо помнишь эту книгу.

— А что, может, ты ее читала, милочка?

Нет, про эту она не помнит, но вообще-то она читала многие книги Томаса Харди.

И Дэйв говорит (сперва покашляв, словно чувствовал — надо как-то извиниться, что встреваешь в разговор):

— А может быть, это «Вдали от шумной толпы»?

— Да-да! Верно! — Эндерсон наклонился, поглядел на Дэйва, повторил название романа.

И Дэйв продолжает:

— Того стригаля зовут Габриел Оук, девушку — Бэтшеба, а вот ее фамилию не помню.

— Верно, Габриел Оук! — говорит Эндерсон.— Так сколько времени у него уходило на овцу?

Но этого Дэйв не помнит.

— Ну, если и не двадцать минут, так вроде того,— говорит Эндерсон.— Во всяком случае, много; помню, меня насмешило, что про это сказано — рекорд.

— Да,— говорит миссис Эндерсон,— но не забудь, в те времена не было специальных машинок.

— Знаю, дорогая, но хороший стригаль и простыми ножницами так же скоро управляется.

— Неужели? — Миссис Эндерсон очень удивилась.

— Почти так же, миссис Эндерсон,— подтверждает Джек.

— Ну, я, конечно, в этом не разбираюсь, я и не думала с вами спорить. Но позвольте тогда спросить моего супруга, зачем он тратил столько денег на всю эту механику?

— Чтоб людям тратить поменьше сил, миссис Эндерсон,— говорит Джек.

— Понимаю. И, видно, все вы жаждете меня убедить, что истинный новозеландец запросто острижет овцу за… за сколько? За четверть часа?

Четверть часа!!

Джек так стукнул кулаком по столу, что посуда задребезжала; Берт — и тот улыбнулся.

— Меньше чем за три минуты, миссис Эндерсон,— говорит Джек.

— Да неужели!

— Верно вам говорю.

Ну, во всяком случае, миссис Эндерсон не раз слышала — некоторые стригали кромсают овцу чуть не на части.

Да, признаться, бывает, что и порежут.

Тогда в чем смысл этой новомодной погони за скоростью?

— Надо ж нам соблюдать свой интерес, миссис Эндерсон,— говорит Джек.

— Да, все очень сложно получается, правда?

— А каково городским придется, ежели мы им не наготовим мяса и шерсти? — резковато спрашивает Джек.

— Да, а что скотоводы получают взамен?

— А вы почитайте «Каталог для фермера»,— говорит Джек.— Сотни страниц, и почти на каждой что-нибудь такое, что очень даже сгодится и самому, и жене с детишками, были бы деньги. Можно читать хоть три часа кряду.— Он, Джек, только этот каталог и читает, кроме «Уикли ньюс», ну и, конечно, каждую субботу непременно что-нибудь из Библии. Без этого никак нельзя, надо ж выбрать текст для проповеди.

Но миссис Эндерсон прекрасно может обойтись почти без всего, что предлагает «Каталог для фермера». Есть одно исключение — автомобиль. Но муж всегда говорит, что не может себе позволить такой расход.

На минуту-другую все замолчали, потом Эндерсон встал и сказал — пойдет принесет лампу.

Джек с миссис Эндерсон еще о чем-то заговорили, но Дэйву вдруг все становится неинтересно. На дворе еще не совсем стемнело, да и в кухне не так уж темно, из окна видны круто встающие горы, но подробностей не различить, просто высятся исполинские расплывчатые тени. А над ними уже проглядывают в вышине звезды, мерцают в холодном, пустынном, недосягаемом небе. Дэйв почувствовал — невыносимо! Слишком необъятна леденящая пустота, невозможно жить в таком безжалостном, враждебном мире. В кухне тепло, а его пробирает дрожь. Словно та беспредельная пустынность неведомо как просочилась сквозь стены, и чувствуешь — жилища, построенные людьми, слишком ненадежная защита.

Но тут, пока миссис Эндерсон с Джеком все еще о чем-то разговаривали, вернулся Эндерсон с лампой, чиркнул сразу двумя спичками, с шипеньем вспыхнуло пламя — такое яркое, что в первую минуту резнуло глаза. Но при свете все стало по-другому. За окном теперь ничего не разглядишь — взгляд упирается в блестящий черный прямоугольник. Может быть, за ним все и остается, как было, но это уже не тревожит. И Дэйв снова прислушивается к разговору, и ему кажется — голос миссис Эндерсон теперь звучит мягче, дружелюбнее.

— Видите ли, мистер Дэйли,— говорит она,— дело не только в том, что фермер может купить, дело в том, что за жизнь у него на ферме. Согласитесь, очень скучная и однообразная это жизнь — каждая семья на своем клочке, словно взаперти, а соседи за тридевять земель.

— Ну, это как посмотреть,— возразил Джек.— На первых порах люди тут жили вовсе врозь, каждая семья сама по себе. И приходилось им стараться, самим себя развлекать, кто как умел. Хотя не знаю, может, если вы к такой жизни сызмальства не привычны, тогда оно по-другому.

— Да, правда,— сказала миссис Эндерсон,— но…

Но тут откуда-то галопом примчался котенок, да с таким шумом, что все обернулись к нему. Он остановился посреди кухни, широко раскрыл глаза и заморгал от яркого света; мистер Эндерсон протянул руку, котенок выгнул спину и медленно, бочком отступил; потом так же осторожно, бочком стал наступать, подкрадываться к Эндерсону — и вдруг прыгнул, вцепился когтями ему в штанину и повис.

— О-о!

Миссис Эндерсон поспешно наклонилась, подхватила зверька, стала гладить и ласкать почти грубо от избытка нежности.

Бедный милый невинный крошка. А жестокие люди только и думают, как бы лишить его всех радостей жизни.

— Зато от них тогда меньше пачкотни в доме, говорит Джек.

— Эх вы, мужчины! Вам бы только резать да кромсать. Мой муж вечно в огороде что-нибудь подрезает — не бобы, так помидоры. Только я пока не замечала, чтоб от этого хоть что-нибудь лучше росло.

Все хохочут, а ее темные глаза заблестели ярче прежнего и еще ярче разгорелся румянец.

— А как насчет маленьких баранчиков, миссис Эндерсон? — спрашивает Джек.— По-вашему, их тоже не надо холостить?

И тут вмешивается мистер Эндерсон:

— Все вы охотники поболтать. А кто поможет мне перемыть посуду?

Вызвались все, но миссис Эндерсон вышла за дверь положить мясо в кладовку и, возвратясь, говорит — очень похолодало, надо затопить камин в комнате. Может быть, Берт позаботится? Ну а как же, это он в два счета; и вот уже весело трещат вспыхнувшие поленья, и тогда миссис Эндерсон берет свое вязанье и зовет Джека посидеть у огонька и побеседовать.

Мистер Эндерсон остается у мойки, Уолли и Дэйв вооружились посудными полотенцами. Дэйв хочет, пока не кончился этот день, разрешить хотя бы одну загадку и спрашивает Эндерсона, почему движок зовут «малыш Инки».

Да, это и правда чудно́.

В войну многие лягушатники, ну, то есть французские солдаты, носили с собой коробочки — совсем маленькие, вполовину спичечного коробка. И в такой коробочке — крохотное распятие. А сверху надпись, мелко-мелко, еле разглядишь, одно только слово, и похоже, ИНКИ.

Ну и вот, продолжает Эндерсон, я никак не мог понять, почему они зовутся «Инки», но мы, австралийцы, так их и называли — малыш Инки. Знаете, я все собирался спросить, почему бы это, да так и не собрался.

У Дэйва чуть не сорвалось с языка объяснение, но он спохватился. Придется объяснять, написано — Иисус из Назарета, но ведь не король, а царь иудейский, не та буква, и тогда слово за слово…

— А почему же вы свою машину так прозвали, мистер Эндерсон? — спрашивает он.

— Да вот,— Эндерсон смеется,— наверно, это как-то застряло у меня в голове, и потом, бывало, как услышу «Христос», всякий раз вспоминаю про малыша Инки. Один раз движок здорово забарахлил, и все ругались на чем свет стоит и поминали имя божие всуе, а я и скажи вслух — малыш Инки! Так мы его и окрестили.

Дэйв подавлен — вот что получается, когда начинаешь задавать вопросы. Но Эндерсон вытащил пробку и, протирая раковину тряпкой, глянул через плечо.

— Уолли,— говорит он,— ты не знаешь, где Седрикова пещера?

Нет, Уолли не знает. Но довольно ясно представляет, в какой она стороне.

И хочет объяснить, но Эндерсон говорит — погоди-ка, пойдем в комнату — и с лампой идет первым. А там все трое сидят перед пылающим камином, при одном его свете миссис Эндерсон и вяжет. Она поглощена работой, а Джек сидя уснул, голова свесилась набок; и видно, что Берт тоже совсем засыпает.

От света лампы они встрепенулись, отодвинулись со своими стульями, освобождая место вошедшим; сел и Дэйв, но сказал, что ему надо бы домой.

Миссис Эндерсон предложила ему остаться переночевать — уж наверно, незачем тащиться в такую даль в темноте. Кто там у вас доит корову? — спрашивает она.

Джонни доит.

Тогда почему бы не остаться? Есть свободная кровать, одеял сколько угодно. А утром он уйдет когда захочет.

Тут заговорил Уолли, начинает объяснять мистеру Эндерсону, где, по его мнению, находится Седрикова пещера.

Пещера? Какая такая пещера? Пещера Седрика?! О чем вы говорите? Миссис Эндерсон ни о чем таком не слыхивала.

И Уолли стал объяснять.

— Ну,— говорит миссис Эндерсон,— жаль, что вы все там не поселились. Я уверена, там гораздо лучше, чем в этой ужасной уэйре у Макгрегоров.

Больше говорить не о чем. У всех слипаются глаза, одна миссис Эндерсон по-прежнему бодра, оживлена, ловкие пальцы ее неутомимо трудятся над вязаньем. Дэйв отвернулся и зевнул и пробует издали разглядеть названия книг на полках; миссис Эндерсон говорит — пожалуйста, пусть берет почитать любую ее книгу.

Джек вдруг всхрапнул так громко, что сам проснулся. Встал, зевая и потягиваясь, протирает глаза кулаками.

Внесли и зажгли свечи, и все отправились спать, только миссис Эндерсон сказала — нет, она еще не ложится.

В комнате, где предстоит ночевать Дэйву, две раскладушки; пока Эндерсон закрывал дверь в соседнюю комнату, Дэйв успел бросить туда беглый взгляд. Это спальня миссис Эндерсон — такую увидишь разве только в кино. Но он очень устал и, когда лег и начал согреваться, чувствуя, что на улице и впрямь подмораживает, даже не заметил, как из ванной вышел Эндерсон, бросил прямо на пол свою рабочую одежду и улегся на второй раскладушке.

Едва начало светать, по крыше забарабанил дождь и разбудил их. Стало душно и тепло; Эндерсон сел на раскладушке, извернулся, поглядел в окно, сбросил на пол пару одеял.

— Слишком поздно,— пробормотал он.— Уже слишком поздно.

И опять зарылся в постель.

Больше в доме не слышалось ни звука.

Засыпая снова, Дэйв попытался вспомнить, что ему раньше приснилось — кто-то ему снился, но кто же…

А, да, вспомнил. Седрик.

14

Джонни что-то говорит ему, но он не слушает. Словно бы еще не кончилась суматоха и гонка последних двух недель, а главное, все время доносится шум из стригальни и говор, люди сели передохнуть. И однако все идет как-то по-другому. И прежде всего он сам что-то уж очень разговорился.

А если честно, надо признаться, ничего такого я не говорил. Почти ничего.

— Вы меня не слушаете, мистер,— упрекает Джонни.

— Извини, Джонни. Так что ты говоришь?

Джонни лежит на боку, подперев голову рукой, и этим напоминает Дэйву рассказ Эндерсона про скелет в пещере.

— О чем ты думаешь? — спрашивает он Дэйва.

— Ни о чем. Скажи, Джонни, у вас тут каждый год такая кутерьма во время стрижки?

— Кутерьма всегда,— отвечает Джонни.

Да, так оно и шло целых две недели, думает Дэйв. Все наперекос. Джек и Лен не работали на Макгрегора много лет, он не считает их хорошими стригалями. Но когда обычные два стригаля приехали на своей машине в условленный день, ему не удалось собрать первую партию овец. И они уехали, сказав старику, чтобы вызвал их по телефону, когда у него будет все готово. А когда он позвонил, оказалось, они заняты в другом месте. Он попробовал сговориться с Джеком и Леном — не вышло; а покуда он дожидался тех двоих, Эндерсон пустил к себе в стригальню маори с их овцами — и они еще не кончили к тому времени, когда освободились стригали. Это означало новую задержку, овец согнали, опять выпустили, заново согнали, и пришлось второй раз выпустить. И взбешенная хозяйка с утра до ночи пилила старика за дурость.

А когда уж начали стричь, пошла отчаянная спешка, чтоб закончить до рождества. Дэйв и Джонни вскакивали еще до рассвета, только и успевали выпить чашку чая с ломтем хлеба и отправлялись с хозяином собирать очередную партию овец; и, наскоро перекусив тем, что взяли с собой, гнали их вниз по дороге прямиком в стригальню. Крутились без роздыха весь день, а вечером приводили домой уже остриженных овец.

Жизнь протекала наполовину в стригальне, наполовину в горах; спозаранку, по утренней прохладе, овцы полны бодрости и почти всегда, едва заслышав собачий лай, кидаются не в ту сторону, куда надо. И сгонять их не так-то просто, как у Эндерсона — там гораздо просторней и по большей части, как полагается, расчищено от кустарника и папоротника; а тут, холодным ранним утром, все ветки и листья отяжелели от росы, продираешься сквозь них — и обдает крупными ледяными каплями, даже дух захватывает. Во многих местах изгороди повалились, это тоже немалая помеха. И к тому времени, как возвращаешься к уэйре, чувство такое, точно наработался на целый день, а ведь на самом деле еще все впереди. Да в придачу хозяйка беспрестанно осыпает бранью мужа и ворчит из-за лишней стряпни, ведь кроме своих надо кормить и стригалей.

Но теперь с этим покончено — верней, должно бы кончиться, думает Дэйв, но нет, внутри у тебя все продолжается. Пока этим занят, внутри мало что происходит, слишком много у тебя дела. Работаешь от рассвета и дотемна и, когда уж с работой покончено, только и жаждешь уснуть, еле хватает сил дождаться ужина, прежде чем свалишься в постель. Но так не может длиться вечно, никаких человеческих сил не хватит.

— Эй, мистер,— говорит Джонни.

— Что тебе, Джонни?

— Опять ты задумался, Дэйв.

— Нет,— говорит Дэйв.— Нет, Джонни. Пожалуй, я уже много лет ни о чем не думаю. По-настоящему — не думаю.

И сразу жалеет — не надо бы говорить это вслух… хотя с Джонни почему-то все не так страшно.

А Джонни рассказывает об одном человеке, с которым когда-то вместе работал. Тот всегда мыслями целился в него, в Джонни! Это было невыносимо. Джонни пытался отбить его мысли, сам целился в него, но не получалось. Работа была такая — они чистили рыбу, и Джонни хотелось свой нож всадить в того человека.

— Боже милостивый, неужели так было худо?

— Да, вот так было худо,— говорит Джонни.

И улыбается странной своей едва заметной улыбкой.

— Рождество,— говорит он.— В этот день родился Иисус Христос.

— В общем, да.

— Вроде в этот день так же грешно работать, как в воскресенье.

— Я в этом мало понимаю, Джонни.

— Так сказано в Библии.

— Ну, нет,— говорит Дэйв.— Нет. А может, и так. Да,— говорит он, зевая,— да, я хотел сказать, все верно.

— Пора вставать,— говорит Джонни,— но, раз нынче рождество, я полежу подольше, имею полное право.

Дэйв перекатился на бок, смотрит в щель между досками. А там все как всегда. Пять собак забились в темные конуры, их не видно, но понятно, что они там,— внутрь каждой конуры петлей уходит цепь; только одна собака вылезла, лежит на животе, вытянулась, совсем прямая от носа до кончика хвоста, лапы, точно никчемные палки, торчат в стороны под прямым углом. Лежит и не шевелится, издали не разберешь, живая она или мертвая. А за конурами в одиночестве расхаживает белый петух, когда он выпрямляется, гребень спадает набок, а когда петух клюет что-то в земле, гребень встает торчком. Петух копается в земле, что-то гортанно изрекает, и на голос сбегаются пять черных кур. Но, похоже, зря он их всполошил — клюнув разок-другой, куры решают, что это напрасный труд; а петух, видно, разобиделся, круто поворачивается на одной ноге, топорщит крыло, и куры с испуганным кудахтаньем от него удирают.

А меж тем где-то ближе к речке призывно кричит перепелка — мисс Верк, мисс Верк, мисс Верко-о! А за речкой, темнея под зловеще нависшими тучами, все так же взбирается по крутому отрогу лес и, еще не достигнув вершины, скрывается в тучах. Туча недвижима и, кажется, застыла тут навеки; но порой от нее отделяются клочья и валятся в долину, цепляются за кроны деревьев, там и сям повисают, вытягиваются, меняют очертания, становятся все тоньше, тоньше — и наконец истаивают, исчезают, так и не докатившись до речки.

— Похоже, дрянь денек выдался, Джонни,— говорит Дэйв и, зевая и потягиваясь, откидывается на спину.— Будет дождь.

Джонни сказал — да, просвета не видать. Если будет дождь, надо пойти подоить. Но не шевельнулся, и скоро они услыхали голос хозяйки. Дэйв опять повернулся, поглядел в щель — вот она, подле уэйры, совсем одетая, в чистом фартуке и в кои-то веки не растрепанная — волосы аккуратно зачесаны назад.

— Где молоко? — громко спрашивает она. Не получив ответа, крикнула раз, другой и наконец заорала во все горло: — Джонни!!!

Но Джонни лежит, не отзываясь, только вполголоса повторяет Дэйву — мало ли что она велит, а я не пойду. Не обязан, потому как нынче рождество.

Видя, что она идет к ним по тропинке, Дэйв опять откинулся в постели, и вот она уже на пороге, ругается на чем свет стоит. Ругается без передышки, до того, что в углах губ выступила слюна… и вдруг наклонилась и сдернула с Джонни одеяло. Это уж лишнее, потому что Джонни лежит на спине, а фланелевая рубаха вздернулась до пояса, и тут он, чье лицо всегда было неподвижной, неизменной маской, переменился в лице; а хозяйкино лицо, вечно багровое, побагровело, кажется, еще сильней. И пошло-поехало, хозяйка пытается снова набросить на Джонни одеяло, а он одеяло отпихивает, хочет выбраться из постели.

И Джонни взял верх — вскочил, подхватил штаны с башмаками и вылетел за дверь.

Дэйв лежит и смотрит на нее и дышит так, словно и сам участвовал в потасовке, но надо, надо сдержаться, дышать потише, и он со страхом думает — а вдруг она услышит, как громко стучит-колотится у него в груди.

Но у нее глаза полны слез, она села в изножье Джонниной койки, отвернулась и утирает их углом фартука. И вот заговорила, уже спокойно, только глаза немного покраснели да пальцы нащупывают выбившиеся пряди волос и старательно заправляют в прическу.

Господь бог дал нам землю, чтоб жить на ней, украсил ее цветами и птицами, а мы никак не научимся жить на этой земле и не обижать друг друга. Нет, мы не умеем быть добрыми. Только и знаем, что друг друга мучить. Если господь пошлет нам смерть, это будет по заслугам. Так нам и надо, всем до единого.

И придет день, истребит нас господь. Подождите — и увидите, все станется, как я говорю.

Потому что не сможет господь бог вечно смотреть на такой грешный люд. И нельзя его за это упрекать. Скоро, скоро истощится его терпенье. Потому он и посылает мороз среди лета, а потом посылает дождь, долгий-долгий дождь, и у всех овец начинается копытная гниль… подумать только, бедным овечкам мученье ступать больными ногами, оттого что люди грешны и не умеют жить в мире друг с другом.

Дьяволы, вот они кто. Все люди дьяволы. Да, да, да, дьяволы.

У нее есть книга, прежде она эту книгу Дэйву не показывала, но дала бы почитать, только чтоб он не запачкал ее грязными руками. Красивая книга, и в ней есть премилые картинки. Она купила эту книгу у одного человека, он как-то прикатил к ним по дороге на велосипеде. Он сказал — не продает он эту книгу, отдаст задаром, но пускай она, если хочет, даст ему немного денег на благое дело — нести людям слово божье. И эта книга открыла ей глаза, да, вот именно. Подумать только, прежде она ходила в католическую церковь и знать не знала, что католические священники — сущие дьяволы, хуже всех нас. И еще в этой книге есть разные полезные советы, к примеру, там сказано, готовить в алюминиевой кастрюле вредно, отравишься, и даже можно заполучить рак.

Ох, она совсем забыла, нынче рождество. И пусть люди говорят что хотят, но в церкви, куда она ходила, когда была маленькая, зажгут, бывало, все свечи, и тогда там такая красота. И цветы кладут на алтарь, тоже очень красиво. Она любила смотреть на цветы; сидит, бывало, рядом с мамой и все делает в точности как мама — то станет на колени, то поднимется; и когда прозвонит колокольчик и мама ударит себя в грудь — вот так,— она делает то же самое.

О, она прекрасно все помнит.

Бедная моя мама, я была такой несносной девчонкой, просто не знаю, как она меня терпела. Она меня оставляла присматривать за Питером, за моим младшим братишкой. А потом он вырос и пошел в матросы, и я по сей день не знаю, что с ним сталось.

Дуреха я, не обращай на меня внимания.

И опять ей пришлось отвернуться и утереть глаза фартуком.

— Видел бы ты меня в ту пору,— продолжает она.— У меня были длинные-длинные волосы, и каждое утро мама заплетала мне две длинные косы, да так туго, что я плакала. Мама помогала отцу собирать смолу, помогала отыскивать сосну каури, счищала все, что налипло, ведь за чистую смолу каури платят дороже. Вот ей и приходилось оставлять маленького Питера на мое попечение. Один раз я влезла на стул и достала из буфета жестяную банку. Я хотела покормить Питера с ложечки тем, что в жестянке,— раз уж надо сидеть дома и нянчить его, буду ему мамой. Он не хотел есть, и я крепко держала его, он кричал и сучил ногами, а я все старалась сунуть ему в рот полную ложку и наконец добилась своего. Мама услыхала крик, прибежала. А знаешь, что было в той жестянке? Стиральная сода.

Вот ужас, правда?

Пришлось везти братишку в двуколке за много-много миль к доктору. Он всю дорогу криком кричал и после чуть не умер. Ох, это было ужасно, и ее уж так ругали, она плакала неделю за неделей, глаза совсем опухли, она чуть не ослепла. Говорили, она нарочно так сделала, но это неправда. Она только хотела накормить братишку обедом, а он не хотел есть, вот она и решила, надо его заставить. Она только и старалась его накормить. А когда он закапризничал, стал отпихивать ложку, она вроде даже обрадовалась — пускай ему будет больно, но для его же пользы она заставит его пообедать.

Наверно, беда в том, что я была несносной девчонкой, заключает она.

— Ну,— говорит она еще,— а это тебе подарок к рождеству.

И достает из кармана фартука небольшой пакетик, и еще один кладет на подушку Джонни.

В щель между досками Дэйв смотрит, как она уходит по дорожке. Она прихрамывает: от одной туфли отлетел каблук. Грубый чулок на одной ноге перекрутился и сполз до самой щиколотки. Совсем маленькая, старая, но в бедрах широка, и на каждом шагу колышутся тяжелые ягодицы. Сутулая старушонка, в плечах гораздо уже, чем в бедрах. Шеи почти не видать, голова клонится книзу. Широкие крепкие запястья, большие веснушчатые руки — бесформенные, изуродованы долгими годами тяжелой работы. Вот она повернулась боком, согнулась — выдергивает с грядки сорную траву, виден длинный нос, выпяченная губа. О волосах сказать нечего, непонятно, какого они цвета, прямые, редкие — просто волосы.

Просто старуха, думает Дэйв. Как ей, в сущности, выглядеть?

Зачем она, зачемъя

И он задремал, приложив к носу подаренный пакетик, угадывая на ощупь и по запаху, что внутри кусок туалетного мыла.

Он проснулся, когда вошел Джонни — вошел, окинул взглядом свою постель, будто знал, чего ищет; схватил пакетик, разорвал обертку и поднял мыло в яркой бумажке на ладони.

— Она всегда мне дарит кусок,— говорит он.— А я их берегу. Целую кучу накопил. Вот уж всласть искупаюсь, когда покончу со здешней работой, а? Первым долгом отмоюсь дочиста.

Дэйв не ответил, и Джонни спрашивает:

— А ты разве не любишь быть чистым?

— И да, и нет, Джонни. Ведь не успеешь оглянуться — опять вымазался. Друзья не больно смотрят, чистый ты или грязноват, верно?

Джонни задумался, сказал не сразу:

— Не нравится мне, когда ты так говоришь.

— Ладно, Джонни, не обижайся. Ей-богу, я бы сегодня весь день провалялся в постели.— Его одолевает зевота.— Одна беда, в желудке пусто, а пузырь чуть не лопается.

Он зашел за угол хижины и немало времени потратил на это дело, тем более что трудновато было начать; все еще зевал, смотрел под ноги сонными глазами, чувствовал, как ему легчает, и думал:

о господи уж этот Джонни он вызывает во мне дух противоречия. Он точно зеркало смотришься и видишь такое чего в себе видеть больше не желаешь

— О господи,— сказал он вслух.

Сказал так громко, что Джонни услышал.

Джонни скинул штаны и снова улегся в постель. Лежит лицом к стене. И заявил — не желает он разговаривать с Дэйвом, если Дэйв поминает имя божие всуе, да еще на рождество.

— Скажи миссис Макгрегор, не стану я завтракать. Скажи, я сегодня больше не встану.

И закрой за собой дверь.

А теперь, похоже, погода переменилась, и дождя все-таки не будет.

Туча поднялась выше гор, и от нее уже не отрываются клочья и не валятся в долину. Стало душно и тепло, и, наверно, духота еще сгустится, а впрочем, если б ушла та туча, может, еще и выдастся отличный летний денек. Тут Дэйв нахмурился — он наступил на половину шмеля как раз вовремя, чтобы прекратить мучения, она еще дергалась. Рядом лежат другие куски, они уже не шевелятся. Значит, старуха охотилась с большими ножницами на пчел и резала их, сидящих на цветах, пополам — она уверяет, будто от пчел один вред.

Надеюсь, день и правда будет погожий, думает Дэйв. Надеюсь. Тогда Джонни, наверно, встанет.

В кухне старуха, наклонясь над очагом, разбивает яйца о край сковороды; Дэйв стал благодарить ее за подарок, но его перебил хозяин, окликнул из-за тонкой переборки в дальнем конце уэйры.

Не пройдет ли молодой человек к нему?

— Ладно, пройди туда,— говорит старуха.

Дэйв повернулся, откинул занавеску в дверном проеме, а за ней можно сделать разве что один шаг, в этом закутке только и помещается кровать. Старик полулежит на своей половине кровати, сунул за спину несколько подушек; за очками в стальной оправе глаза смеются, и на губах неизменная усмешка; он отложил газету.

— Ну-ну, вот и рождество,— говорит он.— Садитесь, располагайтесь поудобнее. Не стесняйтесь, будьте как дома.

Поздравляю с рождеством! — он словно приветствует целую толпу гостей, так это прозвучало.

И похлопал ладонью по краю кровати.

Рождество бывает только раз в году.

Он говорит и все усмехается. Неделями Дэйв пытался понять эту странную усмешку — и сейчас, кажется, додумался, в чем секрет.

Старик очень одинок.

Но сейчас он доволен, что Дэйв сидит рядом, опять взял газету, нашел нужное место, сложил газету кверху заметкой, которую собирался прочесть, и отметил ее толстенным большим пальцем.

— Опять в порту с рабочими заваруха,— говорит он.— Вот послушай-ка.

Сперва он прочел заметку про себя, губы его шевелились; потом перечитал вслух, с запинками и странными ударениями.

— Теперь тебе понятно? — говорит он. И вдруг орет: — Шайка подлых разгильдяев! Не желают работать. Это им не по нраву. Вроде моего парня. Никакого самолюбия.

Вот послушай еще.

А за переборкой все время хихикала старуха и теперь говорит мужу — хватит болтать чепуху, отпусти молодого человека, пускай идет завтракать. Он было попросил — обожди минутку, Фэнни,— но она откинула занавеску и посторонилась, пропуская Дэйва.

И не воображай, что будешь все утро валяться в постели, говорит она. Ей надо снять простыни.

А где Джонни?

Ну, Джонни тоже не вставал.

Еще один лодырь никудышный!

— Я отнесу ему завтрак, миссис Макгрегор,— говорит Дэйв.

Что-о! Еще не хватало Дэйву нянчиться с этим лодырем!

Ничего подобного Дэйв не сделает. Нянчиться с этаким! Знает она, каков этот Джонни, когда начнет валять дурака. Не станет она терпеть его фокусы. Сама снесет ему завтрак — когда выберет время. И он поест как миленький. Она за-ста-вит его поесть — или пускай убирается куда подальше и сыщет себе другой кусок хлеба.

— Хорошо, довольно, миссис Макгрегор,— холодно говорит Дэйв. И, кажется, от его ледяного тона в лице ее на мгновение мелькнул испуг.

— Всем наплевать, чего я только не терплю! — орет она.— Всем на меня плевать!

Но тут же снова успокоилась и даже хохотнула.

— Надо же, нет, надо же, этот фрукт кого-то там ругает лодырями. Много он понимает, каково людям работать в городе? Там не посидишь дома только потому, что дождик пошел. Нет уж! Там не станешь лежать в постели и дожидаться, пока на овцах шерсть отрастет. Я-то знаю. Вон что город сделал с моим несчастным отцом.

И она рассказала Дэйву, что случилось с ее отцом.

Конечно же, она не осуждает свою несчастную мать — та из сил выбивалась ради них всех. Семья-то росла, мать и говорит — если не переселиться с плантаций каури, ее дети будут расти сущими дикарями. Вот они и стали жить в городе, и вышло очень плохо, потому что отец никак не мог найти работу, и под конец пришлось ему наняться в холодильник.

Это ж надо! Подумать только — весь день работать на морозе. Мало того, что господь бог посылает нам морозы, так еще орава балбесов своими руками мороз устраивает! Ну и конечно, отец захворал и слег, и несчастной маме пришлось за ним, лежачим, ходить, как за маленьким.

— Больше трех лет мать с ним маялась! — кричит старуха.— А он таял на глазах, стал скелет скелетом.

И денег — только те гроши, что моя несчастная мать заработает. А я из всех ребят старшая, значит, пришлось бросить школу и тоже работать. А я тогда была еще кроха, от земли не видать.

Но она все прекрасно помнит, будто только вчера это было.

Было время, мама каждый день брала меня с собой на работу в один дом. В приморский пансион, люди туда приезжали отдыхать, а вся работа по дому лежала только на нас с мамой да на самой хозяйке. Такой большой был дом, столько разного дела, приходилось бегать бегом, иначе никак не управишься. И вот, помню, раз — постояльцы уже обедали, но надо еще перемыть гору посуды — села моя мама в кухне на табуретку и говорит, устала, мол, до смерти, ничего больше не могу. Хоть убейте, не могу. И знаете, что ей сказала та дубина хозяйка? Заплачу, говорит, вдвое! И знаете, что ответила моя несчастная мама? Ладно, говорит, я уже не устала.

А теперь мать уже сколько лет в могиле. Она была хорошей матерью.

Лучшей матерью, чем я, говорит миссис Макгрегор.

Дура я, дура, говорит она, словно оправдываясь, что опять ей понадобился угол фартука.

Ну почему господь бог дает нам жизнь, чтоб вот так мучиться? И почему он так скверно все устроил?

Спасибо еще, она родилась под счастливой звездой, пока она росла, мать не спускала с нее глаз. Ведь чего только ей не говорили некоторые постояльцы в том пансионе! Чего только не старались от нее добиться! И старики туда же!

Да, мерзкие старики, могли бы уж на старости поумнеть. Один, бывало, улучит минутку и нашептывает мне всякое. Мол, хочу тебе поднести подарочек, приходи на пляж, когда стемнеет, и я тебе кой-что покажу. Конечно, я не пошла. Так и не увидала его распрекрасного подарочка, а почем знать, как бы оно обернулось, если б мама за мной не приглядывала?

Да, она всем нам была самой лучшей матерью. И на ночь всегда рассказывала нам сказки. Рассказывала, в какие игры играла у себя на родине, в Далмации, когда была маленькая. И как там дети играли на рождество, когда земля вся под снегом. Она не растила нас темными, несмышлеными. Не то что этот старый дурень.

— А знаешь? — Она захихикала.— Знаешь, что он раз у меня спросил? Слушай, говорит, кто такой был Христос?

Угораздило ж меня выйти за такую дубину. И мы ведь обвенчались в церкви!

Она хихикает, а за перегородкой заскрипела кровать — хозяин повернулся, потом зашелестел газетными листами. Не зная, куда девать глаза, Дэйв уставился на бульдога, прилепленного кнопками к дверце буфета.

— И угадай, что он спросил, когда я ему объяснила? Нипочем не угадаешь. Он спросил, кто такой был Иисус.

Вот дубина.

Но что ж, как постелешь, так и поспишь. И уж это на всю жизнь.

И надо же, сколько лет я проторчала в этой дыре, и никаких соседей поблизости, одни грязные маори. А у меня сын подрастал. Могла я, по-твоему, удержать его подальше от этого Рэнджи? Никак не могла. Могла заставить его учиться в школе? Нет! Бывало, ускачет он на своей лошадке, но ведь в школу ехать надо мимо Рэнджи… тогда, правда, это был дом Рэнджиного дядьки. Другой дороги нету. А тот ублюдок его уже дожидается. Понимаешь, тому ведь тоже полагалось ходить в школу. И если мой Седрик решит вправду поехать в школу, тот влезет позади него на лошадь — и туда же. Ну что я могла поделать? Учитель посылал мне записки, а я их не получала, потому как, если он, бывало, даст записку Седрику, мой сынок ее порвет. А если почтой пошлет, Седрик узнает почерк на конверте, за почтой-то он ходил. И пришлось учителю самому сюда добраться, чтоб рассказать, что там мой сорвиголова набедокурил. Я чуть не померла со стыда.

Дэйв давно допил чай и теперь выпрямился на стуле, скрестил руки на груди и терпеливо слушает.

— Да, миссис Макгрегор,— говорит он.— Но, бьюсь об заклад, Седрику и Рэнджи иногда бывало очень весело.

Что такое!

Дэйву хорошо рассуждать. Он-то милый, спокойный, воспитанный молодой человек. Хорошо ему рассуждать, а она какого позора натерпелась. Весело им было — ничего себе веселье! Этот Рэнджи такой, что и рассказать неприлично.

Но это всем известно, так уж она и Дэйву расскажет.

Да, это было, когда миссис Эндерсон только-только приехала из Англии. Она тогда ходила ко мне в гости и меня к себе приглашала. Сказала, ничего худого в этом нет. Сказала, маори не похожи на белых, они не такие, только она-то считает — они лучше белых! Слыхали вы, чтоб женщина несла этакий вздор? А этот Рэнджи, и его дядя с теткой, и его сестра Мьюриэл и двоюродная сестра Клодия — все спят в одной комнате. И на всех только две кровати! А Рэнджи уже не маленький, ему шестнадцать, и Клодии столько же. И миссис Эндерсон мне толкует, что в этом нет ничего худого! Думаете, она не знала, куда девать глаза со стыда, когда я ей выложила, что мне в точности известно — Клодия ждет ребенка? Дудки, она сказала — мол, постараюсь, может, сумею помочь им пожениться.

Старуха так расхохоталась, что не могла продолжать, и Дэйв сказал — по его мнению, со стороны миссис Эндерсон это было очень великодушно.

— Ну да! Много ты понимаешь! Совсем как она. Хуже нет — мешаться в дела маори. Лучше с ними не вязаться… только этот Рэнджи нипочем не желал отстать от моего сына.

— Но ведь они поженились? — спрашивает Дэйв.

— В том доме при дороге живет не Клодия,— говорит старуха.— Это Эйлин.

И объясняет — когда насчет Клодии дело вышло наружу, все оказалось хуже, чем думали: на пять миль выше по реке жила другая девчонка, Эйлин, и уже твердо сговорено было, что Рэнджи на ней женится. И этой Эйлин осталось ждать еще меньше времени, чем Клодии. Хорош щелчок по носу нашей миссис Эндерсон, она же всем и каждому толковала, что там нет ничего худого!

Ну надо же, сижу и рассказываю тебе всякие гадости. Самые гадкие гадости. А у меня работы по горло. Да еще нынче рождество. Но разве мужчине понять, каково это — быть матерью? Каково было мне узнать, что Рэнджи таскает моего Седрика за пять миль к этой Эйлин. Да, и они оба не возвращались домой по нескольку дней кряду.

Дэйв, говорит она, а что бы твоя мама подумала, если бы ты этакое вытворял? Ну, за тобой-то, конечно, ничего похожего не водилось. По тебе сразу видно, какая мать тебя воспитывала.

Ты мне скажи, ведь у тебя хорошая мать?

И вдруг бульдог с олеографии посмотрел так нахально, что Дэйв почувствовал — напрасно он старается выдержать этот взгляд. А вышло это потому, что выглянуло солнце, хлынул в окна уэйры яркий свет, разом затрещала, накаляясь, железная крыша, чуть не оглушила. Оба вскрикнули, хозяйка вскочила.

У нее работы по горло, нельзя терять ни минуты. Эй, там, мистер бездельник, хватит разлеживаться в постели, ей надо снять простыни. Но первым долгом она пойдет вправит мозги Джонни. Мало она намучилась, пока старалась научить уму-разуму родного сына, так еще Джонни свалился ей на шею.

Она подхватила тарелку Джонни, на которой обмякла в застывшем жиру яичница с ветчиной, и Дэйв подумал — опасно дольше мозолить ей глаза. Но не успела она дойти до двери, как прозвонил телефон, она сняла трубку, готовая подслушивать, и Дэйв тихонько встал. Протянул руку за тарелкой, старуха сперва не отдавала, но уступила, боясь нашуметь; и он шагнул за дверь как раз вовремя: за переборкой заскрипела кровать и послышался голос самого:

— Ты еще не ушел?

Ничего я тут не могу ни сказать, ни поделать, думает Дэйв. Только и остается сидеть и слушать.

— Расскажи я все про себя, ты б со мной больше и толковать не стал,— говорит Джонни.

Дэйв растянулся на спине, заложил руки под голову. Стоит ему повернуться на бок и посмотреть в щель, Джонни обижается, что он не слушает. А повернуться на другой бок и видеть лицо Джонни просто не под силу. И вовсе не хочется, чтоб он перехватил твой взгляд, когда ты косишься на бутылку,— она стоит на полу, задвинутая далеко под Джоннину койку. Судя по запаху, это виски.

— Нет, Джонни,— говорит Дэйв,— ты глубоко ошибаешься.

Джонни сел в постели, тарелку держит на коленях, но еще ни куска не проглотил. На щеках у него разводы, будто улитка проползла,— следы высохших слез. Изредка он еще шмыгает носом и проводит под ним ладонью. На измятой, скомканной глине усталого коричневого лица будто нарисованы красные пятна, за опухшими веками совсем не заметны глаза.

— Вот плачу, что теперь станешь обо мне думать? — говорит он.

— Не такой я строгий судья,— говорит Дэйв.— Во всяком случае, не по этой части.

— В Библии сказано, сам Иисус плакал,— говорит Джонни.

— А один раз я видел слезы у полицейского,— продолжает он.— На улице девочку переехало. Я тогда не заплакал, а потом уж так стало ее жалко.

Да, а все мои беды пошли от одной девочки.

Смотришь в раскрытую дверь на ствол молодой магнолии. Под деревом, похоже, тенисто и прохладно, но блики солнечного света на земле не колеблются и не гаснут. Вот какой оказался день — ни ветерка и ни облачка.

— Она была почти мне ровесница,— говорит Джонни.— А с виду и того не дашь, потому что уж очень крохотная.

— Это мне напоминает моего невежу-дядюшку,— откликается Дэйв.— Он всегда говорил, если ты большой, стало быть, взрослый. Он говорил, это как с молодой картошкой.

— У меня был день рожденья,— продолжает Джонни.— Пятнадцать сравнялось. А было мне тогда худо, никак не мог найти работу. Ну, мать попросила мясника, и он меня взял помогать по утрам, до того как он откроет лавку. Надо было мыть пол и отчищать колоду. Видел бы ты, как я до рассвета шагал на работу, всей теплой одежки — шарф на шее. А жалованья — два шиллинга в неделю и обрезки… мясные обрезки. Милая моя мама им радовалась, было из чего сварить суп.

— Джонни,— предлагает Дэйв,— давай пойдем за речку, через лес, на ту гору?

— Нет,— говорит Джонни.

Я не стал больше ходить в воскресную школу, говорит он. Раз уж вырос, надо зарабатывать. Но мне всегда нравилось, когда поют, вот я и ходил слушать ПВД — то бишь «Приятный воскресный день». А она была там у них первая певица. Мне нравилось, как она пела. И хотелось с ней заговорить, только смелости не хватало.

Мне и теперь смелости не хватает,— сказал он.

Замечаешь — почти все птицы уже свили гнезда, и птичье пение теперь редко услышишь. Ясно, семейные заботы, надо растить потомство. Но чудится — слышно, как льется с чистого неба солнечный свет. Судя по звукам, что доносятся от уэйры, хозяйка там стирает — слишком занята, не до разговоров. Лохань стоит на скамье у другого конца уэйры, можно выйти так, что старуха не заметит. На ней шляпа с большими полями, чтоб солнцем не напекло, руки по локоть в мыльной пене. А где сам? Да, после недавних заморозков на днях прошел теплый дождь, и теперь в саду все неистово цветет. Какие краски! Точно картинка на обертке душистого мыла. Нечего и пробовать назвать все цветы по именам. Тут у нее есть все, что только значится в «Каталоге фермера». И даже больше. За калитку, на выгон, мимо мешков с цементом, они так долго оставались под дождями, что обратились в камень. До чего жаркое солнце! Собаки уже признали тебя за своего и не лают, куры сбегаются со всех сторон в надежде поживиться. Перед этим петухом чувствуешь себя ничтожеством, будто он больше человек, чем ты.

— Я и не думал, что она когда-нибудь на меня поглядит,— говорит Джонни.— Всегда, бывало, жду за дверью, а она с другими девчонками проходит мимо. Они ходили взявшись под ручку, и я ревновал. Раз я пошел за ними, хотел узнать, где она живет, оказалось — это лавка, и в окне выставлены сласти. Догнать бы ее и заговорить, а оказалось, одна из тех девчонок ее сестра.

— Все равно надо было, Джонни.

— Смелости не хватало,— говорит Джонни.

Зато я был хитрый. Надумал ходить на работу не коротким путем, а по улице. В комнате наверху горит свеча, я стал на другой стороне и гляжу в окно, чуть на работу не опоздал. После первого раза подолгу стоял, пока в лавке газ не зажгут, стал каждое утро на работу опаздывать. Но мне уж было все равно, зато я видел ее за окном лавки. А если еще дольше постоять, бывало, дождусь — она отворит дверь и вытряхивает коврик.

Зеленой травы почти уже не осталось, только крестовник, но овцы и его съедят. Старухины грядки на треугольном клочке земли огорожены развалюхами — сараями и загончиком, где Джонни доит корову. И канавки подведены. Старуха бродит повсюду с ведром. Собирает коровьи лепехи, конский навоз. В развалюхах лопатой разравнивает пласты истоптанного овечьего помета. Подбирает пропитанную кровью землю из-под станка, где забивают скот. От навоза буйно разрастаются сорняки. Невелика важность. Зато какое удовольствие пропалывать грядку моркови. Ай да морковка! Только от удобрений она растет двухвостая и трехвостая.

— Все это очень романтично, Джонни,— говорит Дэйв.

— Гадай хоть до завтра, все равно не догадаешься, что я сделал,— говорит Джонни,— Я стал подниматься ни свет ни заря и всю свою работу успевал переделать, когда она еще спала. А потом свободен, иду восвояси и по дороге могу стоять перед ее домом сколько вздумается. И один раз утром, когда она вытряхивала коврик, подошел к ней и говорю — хочу, мол, купить леденцов. Я всегда их любил.

Это я в первый раз с ней заговорил. Стою и весь дрожу.

Правда, была зима.

Не надо гнать лошадь тех маори, старуха услышит и начнет скандалить. Лошадь паслась у дороги и забрела сюда. Хозяин сказал — нарочно подстроено. Старуха сказала — если эта кляча не уберется, выпалю в нее из ружья. Она бьет из ружья ястребов, и если завидит на своей земле чужого гуся или козу — тоже пристрелит, и Джонни говорил, она заставляет его зарывать трупы, а если кто начинает разыскивать пропажу, отчаянно трусит. Ладно, не тронем эту лошадь, пускай пасется.

— Да,— говорит Джонни,— не заговори я с ней в тот первый раз, не засадили бы меня в Борстл.

Болотный мох называется сфагнум. Торговцы цветами его покупают. А вода в речке спала, ведь уже несколько дней нет дождя. И она прозрачная, хоть и кажется бурой, потому что дно бурое, покрыто бурым илом, под водой он больше похож на звериную шкуру. Он тянется между бревнами, есть огромные, их снесло половодьем, нагромоздило друг на друга, получились запруды. Маори идут вброд навстречу течению, шарят палками под краями запруды и выбрасывают на берег угрей. И берут с собой котелок для смолы каури. А по застрявшим бревнам нетрудно перейти на другой берег, идешь по траве — и на каждом шагу из-под ног скачут и взлетают всякие насекомые. И, кувыркаясь, снижается голубь-трубач. Слышно, как он щелкает клювом в каких-нибудь двух футах от тебя.

— Да,— говорит Джонни,— поймали меня. В то утро я попросил ее погасить газ, и она погасила. Очень я тогда удивился. Не думал, что и ее так же разобрало, как меня. А про полицейского забыл. Он всегда проходил по улице, а тут видит, дверь открыта и в лавке темно. Мы его и не заметили, пока он не посветил фонариком.

Очень мне тогда было жалко маму мою, говорит Джонни.

Что ты теперь станешь обо мне думать? — говорит он.

— И надолго тебя посадили, Джонни?

— Почти два года продержали. Засадили в тюрьму. А там столько дурного творилось, я за весь свой век столько не нагрешил. И после отец не пустил меня на порог, но мама была добрая. Она упросила старшого из Армии спасения пристроить меня матросом, и, пока тот корабль готовился к плаванью, мама все время плакала. Но она взяла у одной подруги денег взаймы и испекла мне на дорогу очень славный пирог. Я два раза ходил на том корабле, но только подручным кочегара. Вот я и нанялся на место получше, на другом корабле, и много плавал, а потом пришел новый боцман, и попал я в беду. Он узнал, что я сидел в тюрьме, и хотел от меня кой-чего, а я не поддался, вот и попал в беду. Я пожаловался помощнику капитана, а он меня и слушать не стал.

Идти в зарослях чайного дерева было ничуть не прохладнее, да еще в гору. Жаркий воздух недвижен, насыщен пряным ароматом и словно загустел. Мелкие цветы роняют лепестки; свежие семенные коробочки, ярко-красные, раздвоенные, похожи на жокейскую шапочку, посередине торчит тонкое перышко; у старых перышко давно отпало, но и они еще не раскрылись. Так же как в сосновых шишках, семена в них могут сохраняться годами.

— Ну и вот, один раз в здешнем порту решил я уйти с корабля,— говорит Джонни.— Двинулся поездом в глубь страны, потом стал ходить искать работу. Лето было хорошее, если и на ночь нет крыши над головой — не беда. Только плохо начинать день, если проснулся поутру, а чашки чая и той не выпить. Ну и вид у меня не больно приличный, умыться нечем — ни мыла, ни воды нету, правда, осколок зеркала при себе, гляжусь, когда причесываюсь.

Знаешь, Дэйв, у меня как волосы отрастут, такие они длинные, шелковистые, тебе даже приятно было б их погладить.

Бывало, наймусь на какую-нибудь ферму и рад бы там остаться, да только, если в доме есть молоденькая девчонка, я там нипочем не задерживался. Бывало, фермер с хозяйкой уедут на весь день в город, а я остаюсь один с девчонкой. Нет, ни разу ничего такого не случилось, но поглядел бы ты на меня. Бывало, сразу, хочешь не хочешь, ухожу от дома подальше, а за оградой, чем бы работать, только и делаю, что молюсь.

Теперь подъем по-настоящему крут, и начинается лес. Остановились передохнуть, меж деревьями видно — по ту сторону долины, над горным гребнем, скользит темное пятнышко. Похоже на ястреба, но ведь ястреба отсюда не разглядишь.

— Нет, никогда ничего такого не случалось,— говорит Джонни.— Только всякий раз, бывало, бросаю хорошее место, иду в ближний поселок и давай пить, покуда не пропью все заработанное до последнего гроша. Вот я и обрадовался, когда пришел сюда, потому как здесь был один Седрик, никакого мне соблазна. И он был мне по душе. Покуда не вырос, такой славный был мальчонка. И я думал, помогу матери вырастить его хорошим парнем.

Но до чего ж мне одиноко бывало в эти годы. Не думал я, что так долго тут проживу. Иной раз думаю — вот бы пошел, нанялся матросом, а наутро бы проснуться, глядь — а я опять в Лондоне.

До чего хотелось увидать уличные фонари.

И рыбные лавки тоже.

От милой моей мамы письма стали совсем редко приходить. Она писала, что глаза слабеют, нужны ей новые очки. И ей уже скоро семьдесят. И хотела бы, чтоб я вернулся домой, рада бы меня повидать, но, если у меня хорошая работа и живется сытно, пускай я лучше не приезжаю.

Вот так я и живу. Погляди на меня. Никогда я досыта не ем, и знала бы моя мама, до чего одиноко бывает в такой богом забытой дыре.

Чем выше поднимаешься, тем гуще лес. Вдали уже ничего не видно, кроны деревьев смыкаются над головой, зато не надо больше продираться сквозь кустарник. Тут растет папоротник, но, слава тебе господи, уже нет колючих лиан. И на гребне слишком сухо для древовидных папоротников пунга. Внизу они разрастаются огромные, широченные, размах с тележное колесо. Черный ствол, а на нем зеленое колесо. Этакая нахальная силища, и чудится в них что-то злобное — может быть, как раз потому, что уж очень они самоуверенно-спокойны, ни звука, ни движения. А лианы свисают точно канаты, лохмотьями свисают мхи, висячая бахрома в процеженном зеленью солнечном свете. И душный запах трухи и перегноя, из которых вымахивают полные жизни деревья.

— Покуда Седрик был маленький, мне не так тошно было,— говорит Джонни.— Он меня очень даже любил. Всегда ему было любопытно глядеть, как я работаю. А потом стал уходить один. И я уж, не хуже его матери, тоже не знал, где он бродит и что выделывает. Пробовали мы его удержать, чтоб не бегал к Рэнджи, да ничего хорошего из этого не получилось. Потому что, бывало, думаем, опять его туда понесло, ан нет. Иной раз уйдет в лес, и до самой ночи его нет как нет. Сперва мы думали, может, он заблудился.

Иной раз они меня уговаривали — поди, мол, поищи его,— только я не любил ходить один. Спрашиваю Седрика, не страшно, мол, тебе в лесу одному. Нет, говорит, не страшно. Мать его спрашивает — что, мол, ты там делаешь целый день, а он говорит — ничего я не делаю.

Разложение порождает жизнь, а жизнь кончается разложением. И безмолвие этой жизни ничем не отличается от безмолвия смерти.

— Но я его поймал,— говорит Джонни.— Только уж гораздо позже.

Поехал я верхом в лавку, знаешь поворот на большаке, там и река поворачивает. У самой воды есть такой песчаный бережок. Красивое местечко, по обе стороны растут ивы, с большака тоже не видать, густой ежевичник закрывает. Но я-то был верхом, с седла больше видно. И меня вроде как подтолкнуло, поглядел, а на бережку кто-то есть, и похоже, они совсем нагишом. Я сперва подумал, детишки из школы шли, только, думаю, не время, уроки еще не кончились. Спешился, привязал лошадь к изгороди и тихонько пролез между кольями. А потом пришлось обходить кусты ежевики, а под конец ползком пробираться, чтоб они меня не увидали.

И знаешь, Дэйв, кто это был?

— Угу,— бурчит Дэйв.

— И он все с себя скинул,— говорит Джонни.— Совсем был нагишом.

— Угу.

— Но это еще не все,— говорит Джонни.— Он бегал по бережку и махал руками. Прямо как помешанный. Потом два раза перекувырнулся, сел на траву и хохочет, ну чистый бесенок. И я сперва подумал, он сам с собой хохочет, ан нет. Слышу, кто-то еще смеется. Там была какая-то шлюшка, и она встала и тоже давай кувыркаться. А потом села рядом с Седриком, и давай оба хохотать.

— Угу.

— Мне не видно было, где она раньше сидела,— говорит Джонни.— Она была полукровка, ее отец работал в артели, они прокладывали железную дорогу, эта семья тут больше не живет.

Меня прямо ошарашило, что она все с себя скинула. Осталась нагишом, как Седрик.

— Угу.

— Я не знал, как лучше поступить,— говорит Джонни.— Ну и остался, глядел, думаю, если станут делать худое, выскочу и помешаю, покуда не поздно.

А они ничего такого не делали. Смотрю, просто сидят и разговаривают и кидают камешки в воду, очень я тогда удивился. А потом оба улеглись рядом на спину.

Разлеглись оба вот так на солнышке, противно смотреть. Ну, мне надоело ждать, встал и пошел к ним, решил, и отругаю ж я сейчас мальчишку. Но они меня услыхали, и не успел я слова сказать, а он, чертенок, побежал к воде и нырнул. Я кричу — вернись, а он уплыл за ивы, его уже и не видать.

Он-то был отличный пловец, а меня сроду никто не учил плавать.

А та шлюшка знаешь что сделала? Бросилась к иве, забралась на ветку и сидит. Я говорю, слезай, мол, и оденься, не то расскажу все твоему отцу, он тебя за такие проделки выдерет. А она в ответ ни слова, сидит и ногами болтает. Но я там под ивой не остался, потому как знаешь что она сделала? Хотела меня полить.

— Угу.

Как обойти этот утес? Отрог чем дальше, тем круче, гребень совсем узкий, шли точно по лезвию ножа — и вдруг он уперся в стену. Может, вскарабкаться по толстому стволу дерева до нижних ветвей, а там, пожалуй, сумеешь дотянуться до другой ветви, поближе к вершине скалы? И перепрыгнуть на нее? Но очень уж рискованно. Оставим такие подвиги разным седрикам, дай им бог здоровья. Но ты ведь однажды уже потерпел здесь неудачу — и второй неудачи не хочется, верно?

— Мистеру Макгрегору я ни словечка не сказал,— продолжает Джонни,— а вот Седрика и правда отругал. Сказал ему разное, что запомнил из Библии, и сказал — я, мол, всегда старался подавать хороший пример.

А вот трещина довольно широкая, можно зацепиться обеими руками. И торчит небольшой выступ, хоть не всей ступней, а на пальцы стать можно. Но вдруг камень вывaлитcя? Ладно, попробуем удержаться сразу и на том и на другом. А выше, кажется, станет полегче, вон до самой трещины спускается сверху корень толщиной в руку.

— Знаешь,— говорит Джонни,— я, как стал работать на здешней ферме, с тех пор ни капли спиртного в рот не беру.

Лежишь на животе, стараешься отдышаться и чувствуешь, как по тебе струится пот. А там, далеко внизу, долина, и за остроконечными макушками деревьев виден чей-то дом. Вроде и чужой, и вроде очень знакомый, утираешь ладонью пот, заливающий глаза, стараешься разглядеть получше. Смотришь, а там как раз налетел ветерок, колыхнул на веревке сохнущее белье. А больше там никакого движения, только над крышей дома дрожит раскаленный воздух.

— Теперь я посплю, ты не против? — говорит Джонни.— Может, тогда мне станет получше.

Но есть же кто-то там, внизу. Что за люди могут жить в таком месте?

— Я не хочу тебя гнать,— говорит Джонни.— Но может, отнесешь тарелку, а то вдруг сама за ней придет.

Пока обедают, она бесконечно ругает себя: никудышная стряпуха! Все не так, как надо. Картошка у нее чересчур разварена и расквасилась, фасоль старая и жесткая, баранья нога пережарена и пересушена, в мятный соус бухнула слишком много сахару. И отродясь она еще не готовила такого дрянного пудинга. Вода просочилась внутрь, салфетка была дырявая, а она и не заметила. И луковый соус подгорел. Даже не понять, как Дэйв усидел за столом и умудрился хоть что-то съесть. И может, даже лучше, что Джонни не пришел к обеду, все равно ничего нельзя в рот взять.

— Но как это ты меня перехитрил, а? — говорит она.— Как это я поддалась — не пошла и не вытащила его сюда?

У Дэйва шея в поту, он взмок под тонкой хлопчатобумажной рубашкой, нет, миссис Макгрегор, говорит он, не надо второй порции пудинга. Все очень вкусно, но еще хоть глоток — и он лопнет. Он просто не в силах больше есть.

Просто надо расстегнуть верхнюю пуговицу на брюках, говорит она.

Но я знаю, в чем беда. Я знаю, тебе просто не понравился мой пудинг.

Надо было тебе пойти к миссис Эндерсон, она ж тебя приглашала. Она-то накормила б тебя распрекрасным обедом. Со всеми своими выкрутасами!

Дэйв говорит, он сегодня еще успеет надоесть Эндерсонам. Ведь он обещал прийти к ним вечером, у них будут гости.

От раскаленной солнцем крыши в комнату пышет зноем, в очаге еще дотлевают уголья, и старику в парадных фланелевых брюках по случаю праздника, похоже, еще жарче, чем Дэйву. Но он говорит — да, он не прочь съесть еще порцию пудинга. Пудинг тебе удался, Фэн! А тесто штука хорошая, без него от человека останутся кожа да кости.

— Много ты понимаешь в еде,— отвечает она.— Если б я для одного тебя стряпала, мне было б без разницы, удался обед или не удался.

Вон как тебя в пот бросило, говорит она. Тьфу, старый вонючка. А еще приходится с тобой спать.

Ел бы поменьше мяса!

— Ну-ну, потише, Фэн,— говорит старик.

Она готова огрызнуться, но вдруг залаяли собаки — и сразу же успокоились. Для миссис Дэйли еще рано, говорит она. Нет, это, наверно, паршивцы черномазые пришли за своими паршивыми угрями. На закуску к своему паршивому пиву.

Дэйв, говорит она, не давай миссис Эндерсон тебя напоить на своей вечеринке. С этими ее городскими друзьями-приятелями!

— Как скажешь, Дэйв,— говорит старик,— едят в городе такое отличное мясо?

— Нет,— говорит Дэйв,— я такого никогда не пробовал.

— То-то.— Старик поднимается, берет с буфета щипцы и кулек орехов.— Выходит, городским достается второй сорт? — говорит он с явным удовольствием.

А хозяйка перехватывает взгляд Дэйва, устремленный на щипцы. Ну и форма у щипцов: женские ножки в туфельках на высоком каблуке.

— Да-да,— говорит она.— Паршивый старый козел выложил за эти щипцы тридцать пять шиллингов. Только в один прекрасный день он их хватится. Возьму и кину их в речку.

— Понимаешь, Дэйв,— говорит старик,— наша страна держится на фермерах. Для экспорта нужно все самое лучшее. Нам надо продавать больше, чем мы покупаем. Не то страна обеднеет! Это хорошая политика. Но не худо фермеру и самому съесть кой-что хорошее со своей собственной земли.

Он еще не договорил, а старуха вся побагровела, еле сдерживается.

Чушь собачья!

Он не хуже знает, чушь это, не едят фермеры самолучшее мясо!

Взять хоть Джека Дэйли, говорит она. Джек забивает старых овец, их мясом разве что собак кормить. Только его-то собаки мяса не видят. Одни обрезки да отходы. Вот Джековы голодные псы и рвут наших овец.

Джеку надо большую семью прокормить, говорит старик. И еще ссуду выплачивать. Ясно, он бьется изо всех сил. Джеку Дэйли надо как-то сводить концы с концами — и всей стране тоже.

А что скажет Дэйв? Пробовал он разбираться в политике?

Вот в чем была беда с Седриком. Его это не занимало. Он даже газет никогда не читал.

Тут старуха потянулась за тарелками, со стуком поставила одну на другую.

Политика!

Они-то празднуют, сидят сиднем и толкуют про свою политику.

А женщина работай без роздыха, никаких тебе праздников. Попробовали б эти трепачи, каково живется в юбке, враз бы узнали, почем фунт лиха.

А она если станет рассиживаться, старая миссис Дэйли прикатит на своей кобыле и застанет ее еще в фартуке. Да, и она не успеет снять белье, оно там сушится на веревке.

И пусть они ей скажут, что толку в ихней политике, стал ли от политики мир хоть на столечко лучше.

Может, это политика подала им на стол обед?

Может, политика дала им крышу над головой и укрыла от непогоды?

Раз они оба так здорово разбираются в политике, шли бы в парламент.

Стали бы заседать в парламенте да проголосовали бы, чтоб часы перевести назад, на ферме и так встаешь ни свет ни заря, не к чему людям подниматься еще на полчаса раньше. Она-то свои часы не переводит, и никто ее вовек не заставит, пускай хоть за решетку сажают.

Вдруг опять залаяли собаки, да так, будто разом стали палить полдюжины ружей. Тут старухина злость приняла другой оборот: ругая себя копухой и неумехой, она второпях с грохотом пошвыряла немытую посуду в лохань. Не зная, куда бы убрать все это с глаз долой, выбежала с лоханью на задворки. И тотчас вбежала обратно, роняя прищепки, спотыкаясь, потому что поверх охапки белья не видела толком, куда ступить, и заорала на старика, чтоб отдернул занавеску и впустил ее туда.

Собаки оглушительно лают, кто басом, кто визгливо, и так разъярились, что Дэйв про себя взмолился — поскорей бы старик их унял. А того, хоть он по-прежнему достает с буфета и щелкает орех за орехом, явно клонит в сон, и ему лень подняться. Дэйв облокотился на стол, у него тоже слипаются глаза, и от жары невтерпеж, и он думает — пора уносить ноги. Но стоит глянуть за окно — и слепит солнечный свет, и остаешься сидеть, как сидел. Слышно, как ворчит старуха, уронив шпильку, но за неистовым собачьим лаем так никто и не услыхал миссис Дэйли, пока она не появилась в дверях.

Старик заулыбался, поздравляет ее с рождеством и при этом, похоже, не заметил, что шляпа на ней сидит криво и она прижимает к груди сломанный и порванный зонтик.

— Входите, садитесь,— приглашает он.

Старая миссис Дэйли, женщина крупная, весьма внушительного вида, на ней костюм в обтяжку, под мышками расплываются влажные пятна. В первую минуту кажется, она разобидится на старика, не так надо принимать столь важную даму. Но поглядела на Дэйва, и лицо ее прояснилось, и она входит со словами:

— Вот так встреча!

Она сразу его узнала, говорит она.

Да, она знает, кто он такой — сын Джона Грифитса. Она его знала еще вот таким крошкой, наверно, почти уже двадцать лет назад, но, хоть бы и сорок прошло, все равно бы узнала. Ведь он — вылитая мать. Мириам… как бишь ее девичья фамилия? Она вышла за Джона Грифитса, истинный джентльмен и христианин, убежденный трезвенник, всегда ратовал за трезвость, ни денег, ни времени на это не жалел.

— Когда-то я учила твою маму и тетю Клару Священному писанию. И не уверяй меня, что они ни разу тебе про меня не рассказывали.

Тут из-за стариковой занавески выходит хозяйка — опрятная, причесанная, с бусами на шее; собаки угомонились, и в комнате стало удивительно тихо, потому что миссис Дэйли тоже на минуту замолчала. Подняла зонтик, затрясла им, сломанный конец бессильно мотался — жалостней не выглядела бы даже мертвая птичка.

Вот, не угодно ли!

Вот вам ваша Зачемяту. Погодите, сейчас я вам все объясню.

Но бог милостив, говорит она. Да, бог милостив, на счастье я взяла с собой зонтик, думала уберечься от загара.

И опять помолчала, словно еще не настала самая благоприятная минута для ее рассказа.

— Да,— говорит она и оглядывает хозяйку с головы до пят.— Да, мне нравится ваше платье. Наверно, вы знали, что я вас навещу.

Вот это уже слишком.

Да разве не может женщина на рождество принарядиться, коли пожелает? И не слышать ни от кого непрошеных замечаний? Имеет женщина право раз в жизни отдохнуть? Или только и знай не снимай фартука, сбивайся с ног, стряпай да стирай на ораву лодырей, а они все ее труды ни в грош не ставят?

И с какой стати люди заявляются в гости с утра пораньше, не успеваешь по дому управиться?

— Прошу прощенья, миссис Макгрегор,— говорит миссис Дэйли.— Но вы посмотрите на часы… по-моему, вы на полчаса опоздали, даже больше.

И опять у старухи столько всякого рвется с языка, что она вовсе ни слова не может вымолвить.

— Я к вам заглянула, только чтоб поздравить с праздником,— продолжает миссис Дэйли.— Я думала, вам не понравится, если я проеду мимо и только с дороги вам покричу.

— Да вы будьте как дома,— вмешивается сам.— Располагайтесь. Фэн, предложи гостье чаю.

Спасибо, от чашечки чаю она не откажется, говорит миссис Дэйли. Правда, чудно, чай горячий, а выпьешь — и становится прохладнее.

Подумать только, продолжает она, этот зонтик стоил мне двадцать пять шиллингов. И смотрите, что с ним сталось.

Но он спас ей жизнь, так что, считайте, стократ себя окупил.

Новость пропадает втуне. Хозяйка не слушает, ворчит, что растопка никуда не годится. А старик поинтересовался — не видела ли миссис Дэйли, как там в порту, бастовать не кончили?

Да, она видела, по-прежнему бастуют, но она не так уж осуждает рабочих. Во всем виноваты агитаторы. Если б у правительства хватило ума, их всех засадили бы за решетку и не выпускали до самой смерти. А уж если само правительство мямлит, так выдайте их нашим женщинам, они этим смутьянам покажут.

Мы их так проучим — долго будут помнить, как по-вашему, миссис Макгрегор?

Сама миссис Дэйли вот как бы поступила. Надо построить на всех конуры вроде собачьих и заставить негодяев весь день трудиться ради хлеба насущного, а каждый вечер сажать на цепь. Лучшего они не заслуживают. Это им ни капельки не повредит, скорее, пойдет на пользу. Так ли, эдак ли, раз фермерам не хватает рабочих рук, надо же что-то делать. Фермерам было бы куда спокойней, если бы правительство ввозило порядочных иностранных работников откуда-нибудь подальше… останься новозеландцы без работы, был бы им хороший урок, надолго бы запомнили. Раз уж нельзя иначе, она, миссис Дэйли, вот бы как поступила. Ввозила бы пигмеев из Африки. Про пигмеев она читала в «Вестнике миссионера» — самый подходящий народ. В хороших конурках им бы жилось куда лучше теперешнего, разве нет? И притом от них была бы польза.

Но миссис Макгрегор, расставляя на столе все, что надо для чаепития, наконец-то прислушалась к гостье — и не согласна.

— Ну, миссис Дэйли, уж от вас-то я никак этого не ожидала: неужто ввозить в нашу страну еще чернокожих? Нам и со своими хватает мороки.

— Да, правда,— говорит миссис Дэйли.— Но это потому, что своих мы распустили.

Она расположилась на диване совсем по-домашнему, даже достала из сумки вязанье. И, кончая ряд, каждый раз наклоняется вбок и спицей чешет голову под шляпой.

— Никакой бы мороки не было, если бы с самого начала запретили здешним маори владеть землей,— говорит она.— У кого сосед маори, тому это очень даже понятно.

Слыхала миссис Макгрегор, что тут на днях было? Миссис Хиггинс, которая живет выше по реке, подала на соседей в суд. Они полукровки, живут рядом с той семейкой, откуда Рэнджи заполучил свою Эйлин. Ну и вот, они повадились ходить короткой дорогой через лес на ее земле. И своих дворняг с собой таскают. Миссис Хиггинс видит, объявления, что посторонним хода нет, не действуют, взяла взаймы фотоаппарат и села сторожить, снимок будет уликой. Только собралась щелкнуть затвором, один повернулся к ней задом, спустил штаны и нагнулся прямо перед аппаратом. Миссис Хиггинс все равно его сфотографировала, показала снимок в суде, а судья ее отчитал и велел сейчас же отдать все снимки, и негативы тоже, не то она сама пойдет под суд. И что хуже всего — она проиграла дело.

Да, согласитесь, миссис Макгрегор, вам очень повезло, что все эти годы у вас под боком Зачемяту. Уж наверно, вам не приходится терпеть этакую мерзость.

Слава богу, не приходится.

Но, знаете ли, не всем так везет, как вам, говорит миссис Дэйли.

Куда это я зонтик положила?

Теперь хозяйке не терпится услышать, что же стряслось с зонтиком, как поглядела она на него — бедненький, сломанный,— у нее прямо дух захватило. И миссис Дэйли начинает рассказывать.

Ехала она мимо халупы этих маори (хоть бы кто догадался как-нибудь ночью ее подпалить!), а там ни души не видать. Даже их шелудивый пес не выскочил и не облаял ее, не бросил для разнообразия охоту на блох. Похоже, все там заснули, а может, перемерли (ах, жалость какая!). Она уже почти доехала до лощины, и вдруг из-за угла вылетает их жеребец; она придержала свою кобылку, хотела его пропустить, не понравилось ей, как он свирепо закосил глазом и как фыркнул. Только напрасно придержала, хоть этот зверюга и проскочил мимо, но сразу повернул обратно, она бы в жизни не поверила, что лошадь может так крутануться. Она и ахнуть не успела, а он уже на ее кобылке.

Представляете, миссис Макгрегор? Я сижу на своей Молли, а этот зверюга передними ногами стиснул мои бока! И его копыта у меня на коленях, не угодно ли!

Каково почтенной, уважающей себя женщине очутиться в таком положении, продолжает миссис Дэйли. И кругом ни души, правда, она отчасти даже порадовалась, что никто ее не видит, но ведь и помощи ждать неоткуда, надо самой себя выручать. Сперва она пыталась спихнуть его копыта с колен зонтиком. Но господи, какая тяжесть! И зонтик сломался. Тогда она обернулась и стала его лупить по башке. А ему хоть бы что. И все время она пинала Молли каблуками, но та ни с места, знай наслаждается, потаскуха!

Ох, я в таком отчаянии была, миссис Макгрегор! Стать бы на колени и молиться, да где там! Не выдержала, завопила. И слезы из глаз, давит меня эта скотина тяжеленная.

Но надо ж было отбиваться, не то насмерть задавит, и она как-то извернулась и ткнула жеребца прямо в глаз обломанным концом зонтика. Фокус удался. Пришел черед жеребцу завопить, верней сказать, он взревел от боли, так ему и надо. А потом я и Молли хватила зонтиком, и она соизволила тронуться.

— Минутку, миссис Макгрегор, минутку! — говорит миссис Дэйли.— Это еще не все.

Потому что хозяйка ужасно разволновалась, слушая, побагровела и наконец вскочила; чайник на огне уже вскипел, фыркает, плюется, а она заметалась по комнате, суется во все углы, будто потеряла что-то позарез нужное.

— Минутку, миссис Макгрегор,— повторяет гостья.— Это еще не все.

И продолжает рассказ.

Она слишком занята была своей лошадью, бессовестным ее поведением, и лишь краем глаза уловила движение, но готова поклясться — над берегом выглянула чья-то мерзкая рожа и уставилась на нее. Не разобрала, был это Рэнджи, Джерри, Эйлин или еще кто, но с ума сойти можно! Чтоб кто-то все время тут был — и не пришел ей на помощь, а только пялил глаза!

— Меня прямо ошарашило, миссис Макгрегор,— говорит она.— Мне показалось… знаете, кто это был?

Но похоже, никто не слушает, а умолкла — и кипящий чайник забулькал громко, на весь дом. Из угла, который хозяйка обшаривала последним, она достает коробку с патронами, все изумленно смотрят, а она заряжает ружье. И кинулась с ним к порогу, самую малость не добежала. Кажется, не успела еще вскинуть приклад к плечу (целясь куда-то за дверь, наобум, подумалось Дэйву), грянул выстрел, оглушил, задребезжала посуда на столе, от гор донеслось первое эхо. Миг — и все повторилось, она выпалила из второго ствола.

Миссис Дэйли на минуту опустила вязанье, старик минуту помедлил, зажав щипцами очередной орех,— и вот опять хрустнула скорлупа, а миссис Дэйли засмеялась и говорит:

— Ох, мистер Макгрегор, как вы меня напугали!

Хорошо еще, что мы привыкли к землетрясениям, прибавляет она, не то и вы бы нас напугали, миссис Макгрегор.

— Дождутся они у меня,— отвечает та.

Уж эта Зачемяту!

Скоро она им покажет, что к чему, век будут помнить.

Но сейчас хватит с нее, не желает она больше про них слышать. Да что ж она делает? Совсем голову потеряла! Миссис Дэйли, бедняжка, чего только не натерпелась, а ей чашки чая до сих пор не дали. Ладно, первым долгом заварю чай, а потом позвоню Джеку. Скажу, пускай приезжает за матерью на машине. Не отпустим мы вас одну в этакую даль, нет уж.

Она заваривает чай, достает бисквит, а миссис Дэйли, явно довольная, что ради нее так хлопочут, вяжет с невероятной быстротой, только спицы мелькают, даже некогда ими голову почесать.

— Мне еще никто не растолковал, с какой стати сын Джона Грифитса у вас тут батрачит,— говорит она.

Но хозяйка не отвечает, она дозванивается к жене Джека. А едва кончила разговор, миссис Дэйли заводит свое:

— Да, пока не забыла, послушайте про моего сынка, миссис Макгрегор.

Она самая счастливая женщина на свете, бог дал ей двух замечательных сыновей! Милые мошенники, другой такой парочки не сыскать! Вон как Джек обработал свою землю, честь ему и слава, ведь верно, миссис Макгрегор? Но надо признать, Бен добьется большего. Недели не проходит, чтоб она не получила от него письмеца со всеми новостями, уж он не позабудет свою мамочку, хоть она и застряла тут, на краю света. А на нынешнее рождество ему выплатили шикарную премию, шеф сказал — сколько лет он ведет фирму, не было у него служащего надежней Бена.

— Одно меня малость тревожит, миссис Макгрегор,— продолжает она.— Бен отступился от нашей церкви, говорит, у нас неправильно толкуют насчет второго пришествия. Перешел к «Плимутским братьям». Говорит, шеф дал ему одну книгу, и там все разъясняется по Священному писанию, и он увидел свет. И еще шеф целый вечер с ним беседовал у себя в кабинете, и потом Бен вот так порешил.

Но это ж не то что стать католиком или в какую другую непонятную веру переметнуться — как по-вашему, миссис Макгрегор?

Вместо ответа хозяйка ткнула пальцем в Дэйва:

— Его звать не так, как вы сказали.

— Вот еще новости!

Нет, миссис Дэйли уверена, ничего она не ошиблась. Он же весь в мать, как две капли воды, а мать вышла за Джона Грифитса, стало быть, и он Грифитс, хоть и не похож на отца. Как бишь его звать… а, Гарольд.

— Нет у нас на ферме никакого Гарольда! — орет хозяйка.

— Верно,— говорит миссис Дэйли,— верно, их было двое. Ясно, Гарольдом звать брата. А тебя как звать, скажи, пожалуйста?

Дэйв хочет ответить — Дэйвом, но, сам не зная как, чужим голосом произносит — Генри. И под их изумленные возгласы доканчивает — а моего брата зовут Арнольд.

— Ну, разница невелика,— говорит миссис Дэйли.— Так я и знала.

Но хозяйка свирепо, с досадой и подозрением уставилась на Дэйва и требует ответа — с какой радости он им соврал, что его звать Дэйв Спенсер.

Миссис Дэйли так и подскочила.

Ну конечно же, Мириам Спенсер! Как же она запамятовала! Мириам была куда красивее своей сестрицы (а твоя тетушка Клара замуж не вышла?). Очень хорошенькой была в юности его мать, и отец был на редкость для мужчины хорош собой.

Как сейчас вижу, стоит твой отец с оркестром. Голос у него был редкостный, и в петлице всегда белый цветок. И он не признавал табака, и спиртного в рот не брал. Помню, раз он прочел лекцию в Женском клубе и сказал, если б женщины пожелали, они всех мужчин на свете сделали бы порядочными и добродетельными, пусть только женщины проведут черту, которую не посмеет переступить, за которую не посмеет шагнуть к ним ни один грязный тип, чье дыхание отравлено табачным дымом.

Но и шутник же, назвался Дэйвом Спенсером! А скажи-ка, Генри, чего ради ты взялся тут работать на ферме? Разве отец не позаботился дать тебе приличное образование? Уж наверно, позаботился.

Можете мне поверить, миссис Макгрегор, его отец работы не боялся, совсем как мои ребята. Начинал агентом по продаже недвижимости, а городок-то рос, и мы так думали, он даже в те времена греб денежки лопатой. Мы все говорили, если так дальше пойдет, ему еще до старости можно будет уйти на покой.

Но хозяйка, все еще свирепо глядя на Дэйва, требует ответа, с какой радости он соврал, не назвал им свое настоящее имя.

— Дэвид — мое второе имя, миссис Макгрегор,— говорит Дэйв,— И я только наполовину Грифитс. А вторая моя половина — Спенсер, и мне всегда больше нравилась вторая половина.

Миссис Дэйли это насмешило.

— Ты Генри Грифитс,— говорит она,— и не дури нам головы. Я тебя еще вон таким знала. И не толкуй мне, что ты не Генри Грифитс, а кто-то там еще. Ты Грифитс — и Грифитсом останешься.

Но ты ничего постыдного не натворил, а, Генри? Я знала одного, который попробовал скрыть свое настоящее имя, так тот был непутевый и влип в скверную историю.

Но я думаю, вам нечего беспокоиться, миссис Макгрегор. Я думаю, можете на меня положиться, верно вам говорю. Он себя и свою родню не опозорит, не так его воспитывали. Просто мне охота знать, с чего это его занесло сюда в работники, надо полагать, отец его выучил для чего-нибудь получше.

— Ну, к нам-то он пришел по объявлению, когда Седрик уехал, сам дал объявление в газете,— говорит хозяйка.— Он и не прикидывался, будто знает фермерскую работу, только сказал — служил в конторе, а захотелось чего другого. Мы и решили, возьмем его на пробу, и оказалось, он малый неплохой. Делает, что надо, и не ворчит. Только не нравится мне, если с кем говоришь, а он глаза отводит. Почем тогда знать, что он тебя не обманывает? А потом еще оказывается, он тебе и свое настоящее имя не назвал,— как это понимать?

Вот про ее Седрика никто ничего такого сказать не мог. Он-то всегда смотрел прямо в лицо. И никогда не дерзил.

— Да, это самое мне и показалось,— говорит миссис Дэйли.— Показалось, это он глядит на меня. Там, на дороге, полутора часов не прошло.

Вот что совсем ошарашило хозяйку, думает Дэйв. Никогда еще он ее такой не видел. Она собрала чашки с блюдцами, сунула в лохань, тут же про это забыла и с досадой ищет взглядом, куда же они подевались.

И вдруг под загаром и веснушками лицо ее побелело, она ухватилась за край стола и говорит дрожащим, неузнаваемым голосом:

— Я думала, может, ради рождества он приедет навестить мать.

— Насчет этого не знаю,— говорит миссис Дэйли.— Только знаю, это был вылитый Седрик.

И объясняет, как было дело.

К тому времени, как она кончила, хозяйка совсем пришла в себя.

Вот так выдумки!

Вот так басня!

При чем тут Седрик!

— Разве я вам не говорила? Он теперь живет у тетки. Работает в ихней пекарне.

— Тогда почему он вам писем не пишет, миссис Макгрегор? — спрашивает миссис Дэйли.

Она, миссис Дэйли, как-то разговаривала со старшей дочкой Ричардсов, которая служит на почте, и та сказала — от Седрика ни разу не было писем, ни единого письмеца с тех самых пор, как он пропал.

— Тогда эту девчонку надо гнать с почты.— Хозяйка возмущена.— Какое у нее право болтать! Она ж считается на государственной службе.

— Ладно, ладно,— говорит миссис Дэйли.— Ну а как же миссис Эндерсон? Вроде она в прошлый раз в городе повстречала вашу сестру, и сестрица ваша сама сказала…

Тут старуха плюнула в огонь и заявляет — не желает она слышать про то, что наболтала миссис Эндерсон.

— Пускай лучше расскажет, чего ради она таскается в город.

— Говорят, она ездит советоваться с доктором,— объясняет миссис Дэйли.— Говорят, ей раз в месяц вовсе худо, и тогда ее муженек сидит дома, стряпня, стирка — все на нем. Он полдня за дверь нос высунуть не может. Потом она уезжает, а когда воротится, опять здоровехонька, до следующего раза. Только, по-моему, что-то тут нечисто. Почему бы ей не лечиться у нашего доктора? У нас новый доктор, молодой,— он меня уже лечил, говорила я вам? Да как хорошо вылечил, спасибо ему. Вот попробуйте с ним посоветоваться, миссис Макгрегор. Я так думаю, вы им будете очень даже довольны.

— Ну и что с того, что Седрик писем не пишет? — говорит хозяйка.— Письма — это еще не все. Вон сидит молодой человек. Он уже сколько времени у нас работает, а хоть раз писал матери? Написал хоть строчку?

Дэйву без того жарко, но он почувствовал, что пот струится с него ручьями, пока удалось выговорить:

— Нет, миссис Макгрегор, по правде сказать, я не писал.

Вот то-то!

И странным образом на этом все успокоилось. Без сомнения, и жара помогла. В щипцах у старика зажат орех, но руки его ослабли, голова отяжелела и свешивается все ниже, он клюет носом, и на глазах у Дэйва крупная капля пота скатилась со стариковской брови и расплющилась о стол между локтями. И миссис Дэйли, уронив вязанье на колени, расстегнула пуговицы жакета; потом сдвинула шляпу со лба, откинулась на спинку дивана, вытянула ноги и закрыла глаза. Чувствуется, что снаружи такое же пекло, как в доме, все замерло в тишине и неподвижности… но взглянешь — что-то проплывает в воздухе, возможно, древесное семечко или паутинка; а вслушаешься — и уловишь, гомонят тысячи крылатых созданий, мухи, пчелы и невесть кто еще, поодаль трещат и стрекочут цикады, слабо доносятся сверху, из лесу, птичьи голоса. Но здесь, в уэйре, средоточие тишины, подумалось Дэйву, потому что хозяйка вышла в сад, а миссис Дэйли спит или кажется спящей, и старик тоже окончательно уснул, положив голову на стол.

Наконец-то у нас мир и покой, вот бы всегда так, думает Дэйв. Когда-нибудь, конечно, все мы обретем покой… и тут, оглушительно всхрапнув, проснулась миссис Дэйли и старика разбудила.

Но прежде, чем кто-нибудь успел слово сказать, залаяли собаки и стало слышно — едет автомобиль.

— Вот и они,— говорит миссис Дэйли.— Но знаете, мистер Макгрегор, если вы всегда во сне так храпите, мне очень жаль бедняжку миссис Макгрегор. Вы меня до смерти напугали.

— Женушка мне всегда говорит, что я храплю,— говорит старик.— Я ей толкую, я же, мол, не нарочно, но она не верит.

— Слушайте,— говорит миссис Дэйли.

Как будто еще очень издалека слышна машина и ребячьи крики.

— Не годится говорить такое даме,— укоряет миссис Дэйли.— Что станет с миром, если мы, порядочные женщины, выпустим мужчин из рук и позволим говорить, что им вздумается? И поступать, как им вздумается?

Но тут машина, непрестанно надрывно сигналя, миновала крутой поворот, скрытый в выемке меж холмов, и вылетела на дорогу совсем близко; треск, гром, крики (не говоря уже о собачьем лае) слились в оглушительный шум, а через минуту еще и хозяйка откуда-то из сада завопила приветственно. Остальные выходят из дому, и миссис Дэйли поясняет — это Бобби сигналил, отец позволяет ему баловаться, и непонятно, почему Айда не вмешивается.

Изрядно помятый, покрытый ржавчиной «форд» остановился, а гудок все не смолкает. Но Джек вылез, подхватил малыша, который уселся на баранке, и гудок наконец умолк. Джек обернулся и расплылся в улыбке.

— Привет, ма! — кричит он.— Видать, ты еще цела.

По случаю праздника он приоделся — выходные брюки, пиджак, жилет,— но густые волосы, как всегда, встрепаны. Макгрегоры и Дэйв двинулись к дороге, и Джек повторяет — вылезай, Айда, вылезай, лапочка. Двум девчушкам, чуть побольше Бобби, в блестящих соломенных шляпках с лентами и с крохотными кожаными сумочками в руках, тоже пришлось выбраться из машины, а их мамаша еще сидит с младенцем на руках и, похоже, не желает шевельнуться.

Остальные сгрудились вокруг машины, все говорят разом; детям велено поздороваться с миссис Макгрегор и с бабушкой; и хозяйка говорит — ну конечно, пускай миссис Дэйли выйдет осмотрит ее сад и выпьет чаю.

— Она трусит,— говорит Джек.— Она так считает, мне пора нынче свезти ее в город, а я считаю, она проходит еще недельку. Ты бы с ней потолковала, ма.

Его мать перехватила младенца, а он, помогая жене выйти из машины, обращается к Дэйву:

— Здорово, приятель! Как тебе нравится моя женушка?

Айда в очках, щеки до того румяные, точно красным лаком покрыты; туфли на высоком каблуке, маленькая круглая шляпка с вуалеткой. Джек обнял ее, запустив руку под широкую, скрывающую беременность блузу с вышитым аистом, и легонько хлопает по спине.

— Скажи-ка, Дэйв, каков был рождественский обед?

Миссис Дэйли-старшая встрепенулась. Она не успела спросить об этом миссис Макгрегор.

— У нас была индейка,— говорит Джек.— А ну, Бобби, скажи бабушке, что папочка сделал с индейкой. И что сделала мамочка.

— У нас был гусь,— говорит миссис Дэйли-старшая.— А у вас, миссис Макгрегор?

— Меня не спрашивайте,— сказала хозяйка и заторопилась впереди всех в дом, чтоб не видели ее пристыженного лица.

Старая миссис Дэйли засмеялась:

— Только не уверяйте меня, будто вы не сготовили пудинг.

Джек говорит — ему не терпится услышать от матери про ее приключение с жеребцом, и пока он слушает эту повесть, хозяйка разворошила жар в очаге и дала детям по ломтю пудинга; всех насмешил Бобби, он заявил — да, ему очень нравится пирог,— дотянулся и обеими руками схватил большой неразрезанный кусок. Мать велит ему все положить обратно — она-то старалась научить его вести себя прилично, а теперь что скажут люди? Хозяйка говорит — пускай берет, раз ему хочется, а Джек говорит — сразу видно, малец с понятием.

Такой парень в жизни не пропадет, говорит Джек. Еще до моих лет не дожив, сможет сидеть сложа руки. Деньги сами к нему потекут, вот увидите.

Тут миссис Дэйли показывает ему зонтик, и он хмурится.

— Мы заставим их за это заплатить, ма,— говорит он.— Ну а с жеребцом просто случайность. В конце концов, это ж естественно.

Мое правило — живи и жить давай другим, говорит он.

— Тебе хорошо рассуждать,— возражает миссис Дэйли,— тогда не ты сидел на кобыле.

— Верно, ма. Но ты ж осталась цела, так чего расстраиваться?

В конце концов, многим маломощным хозяевам приходится пускать свою животину пастись где попало, если кормить нечем. Вот научились бы маори чтить Священное писание, было б от них меньше неприятностей.

Они все еще пили чай, и вдруг старшая миссис Дэйли заявляет — отличная собралась компания, только двоих не хватает.

— Где, скажите на милость, ваш Джонни? — спрашивает она.

И прибавляет — мол, совсем забыла сказать кое о чем, про что услышала на днях, и просто понять не может, как раньше не слыхала. Оказывается, этот Джонни завзятый пьянчуга. И надо же, сколько лет это скрывал! Но одна женщина (она живет ниже по реке, а ее муж служит на Железной дороге) минувшим летом пошла собирать ежевику. И воротилась домой почитай ни с чем, перепуганная до полусмерти. Из-за этого самого Джонни. Он был с бутылкой, и это бы еще ладно, бывает, только вытворял он невесть что, всякий бы напугался. Рубаху скинул, голый до пояса, размахивает бутылкой и вроде как пляшет.

Вы только представьте, миссис Макгрегор, на что он был похож, да еще в своих башмачищах! Понятно, бедная женщина со страху разроняла всю ягоду, сколько насобирала, и воротилась ни с чем. Нет, миссис Макгрегор, на вашем месте я бы глядела за ним в оба. И…

— Ну-ну,— говорит Джек,— будет тебе, ма. Не забывай, что сказано в Священном писании.

— А еще, я считаю, тут за столом не хватает Седрика,— продолжает миссис Дэйли.— Но ведь он всегда был непоседа, перекати-поле, верно я говорю, миссис Макгрегор? И знаете что? Не пойму я, отчего бы вам не сделать еще один большой его портрет. Я хочу сказать — новый. Вот к нам бродячие фотографы раза два в год уж непременно заглядывают, а Седрик в последний раз, как я его видела, совсем был не такой, как на этом портрете. По-моему, вам бы нужно хорошее фото на память, вдруг вы больше его не увидите, а он ведь у вас единственный. Сто лет дома не был, а уж раз и нынче не явился, так, может, и вовсе не вернется, ничего удивительного. Хотя, если б и вернулся, будь он мой сын, я знаю, что бы я сделала — стребовала бы с докторов, пускай удостоверят, что он не в своем уме. Может, большого толку от этого и не будет, да хоть у вас на душе полегчает. По крайности будете знать, на каком вы свете. И…

— Ну-ну, ма,— говорит Джек.— А кстати, сколько времени?

Миссис Дэйли заявляет — к часам миссис Макгрегор у нее нет никакого доверия. Джек говорит — что бы там чьи часы ни показывали, а нам пора.

— Пошли, Айда, лапочка,— говорит он.— Дай я возьму тебя под ручку, и пойдем полюбуемся на цветы миссис Макгрегор.

Дэйв со стариком остались одни, и на лице старика заиграла обычная его усмешка, глаза блеснули.

— Да,— говорит он,— рано или поздно молодой парень вроде тебя непременно даст себя окрутить. Как все мы, грешные.

Его прерывает визгливый хохот старшей миссис Дэйли. Она наткнулась на немытую хозяйкину посуду и созывает всех полюбоваться.

Старик не обращает внимания на крики. Открыл очечник и потянулся за газетой.

А ну, что там насчет забастовки портовиков?

Луна еще не поднялась над горами, но по белой пемзовой дороге можно уже идти не вслепую; а там, где пемза твердая, шаги отдаются звонко, хотя звук почему-то больше ощущаешь, чем слышишь. Лесистая сторона долины сплошь черна, только на самом гребне макушки деревьев тронуты светом, и небо над ними так сияет — ни одной звезды не разглядеть. А на расчищенном склоне трава побелена луной, будто заиндевела, и еще того белей рассыпанные по ней пятнышки — это, как всегда в лунные ночи, пасутся овцы. Пока Дэйв не дошел почти до лощины, он, оборачиваясь, видит свет в окне Макгрегоров, и словно бы оттуда еще доносятся в чутком воздухе летней ночи голоса. И хоть он опаздывает к Эндерсонам, но опять и опять останавливается. Больше из-за Джонни. Там, наверху, в их лачуге, Джонни одиноко лежит в темноте лицом к стене; Дэйв повторяет себе, что ничем он тут не может помочь, и все равно будто какая-то сила тянет его вернуться.

Но вот дорога сворачивает в обход лощины, и все становится по-другому. Голосов больше не слышно, и очень темно, высокий, крутой откос заслонил сторону долины, освещенную луной. Откос тоже эхом откликается шагам, кажется, и от него исходит таинственный гул. Днем Дэйв замечал — тут много росянки, мелкого растеньица, которое питается насекомыми; а сейчас все усеяно светляками, слабое сияние еле различимо, будто сквозь туман. Кажется, будто вступил в иной, незнакомый мир, думает Дэйв. Остановишься — и разом смолкнет откос, шагнешь — и вновь отзывается эхо, будто всегда радо с тобой поговорить, но только на языке, который ты разучился понимать. А внизу шумно бежит речка, и оттуда тянет холодом; и где-то в лесу ухает филин. Дэйв остановился еще раз — и уж больше не останавливался. В таком странном мире, подумал он, надо либо идти вперед, либо повернуть обратно. Так ли, эдак ли, а уносить ноги… или уж надо быть таким вот Седриком.

Седрик, боже милостивый! — сказал он, ему ответило эхо, он вздрогнул и ускорил шаг.

Когда обогнешь лощину, не так уж далеко до участка Поруа. Опять засиял лунный свет, и дорога уходит от речки ему навстречу. Днем здесь больше солнца, и пемза дороги рассыпалась в пыль, ноги тонут в ней, шагов совсем не слышно; и оттого, как только различаешь впереди тусклый свет, уже можно расслышать и пение, и звон гитары.

Судя по звукам, в доме Поруа вечеринка с пивом, а через несколько минут видишь и подтверждение: вблизи ворот грузовик и две легковушки; одна из них только наполовину свернула с дороги, это отличная закрытая машина, лунный свет поблескивает на покатом ветровом стекле. Но и теперь, совсем близко, шум сборища почти не становится громче, потому что дом закупорен наглухо, похоже, окна изнутри завешены одеялами. Только догадываешься, что там, в доме, светло.

Но пение слышно, и гитару слышно, и притопывают в такт; Дэйв стоит в тени большой машины и слушает. Какая-то народная песня, он не знает ее названия, нежная и печальная; и поют ее маори так, что еще пронзительней печаль, но ничуть не меньше нежность. Хотя, может быть, это еще и потому, что сам ты неприкаянный, да притом в такую вот ночь, думает Дэйв. Он уже готов уйти, но вдруг дверь настежь, и он — в полосе света. Он заторопился, хочет ускользнуть, но поздно — едва шевельнулся, с порога кто-то кричит:

— Haere mai! [8]

И еще голоса подхватывают:

— Haere mai! Haere mai!

И голос Джерри произносит негромко:

— Эй, Седрик!

— Привет,— говорит Дэйв.— Джерри, ты? Это не Седрик.

— Это не Седрик,— повторяют несколько голосов.

— Это я, Дэйв. Весело празднуете?

Похоже, его не поняли, и Джерри идет к нему по дорожке и, подойдя ближе, говорит:

— Дэйв! Здравствуй, друг!

И через плечо объясняет что-то по-маорийски.

— Сейчас я его приведу,— заключает он.

Первым делом надо выпить пива, Дэйв, говорит он затем.

О-о, пиво — он протяжно вздыхает.— Пива хоть залейся.

Дэйв говорит — ему нельзя задерживаться. Я иду к Эндерсонам, говорит он. Я уже и так опоздал.

— Зайди, малый,— говорит Джерри.— Зайди, выпей кружечку. Полезно промочить горло. А я свезу тебя к Эндерсонам на грузовике.

Он отворяет калитку, выходит к дороге, любуется большой закрытой машиной.

— Что скажешь об этом «паккарде», Дэйв? Хороша машина. Силища.

Отступил на шаг, обеими руками уперся в машину, крикнул, пытаясь ее покачнуть. Потом обошел «паккард» кругом, но приостанавливается, пинком пробует каждую тугую шину.

— Умеешь править таким красавцем, Дэйв?

— Нет.

— Хотел бы я им править,— говорит Джерри.— А правлю старым грузовиком. Или закладываю лошадь в тележку и ею правлю. Может, тележкой я правлю лучше.

Ладно, говорит он. Пошли в дом.

В доме опять завели песню — и не замолчали, когда вошли Джерри с Дэйвом. Тут полно народу, десятка полтора, почти все сидят на полу. Жарко до того, что даже в ушах зазвенело. И накурено, дым спиралями поднимается к потолку и свисает оттуда жгутами и клочьями; и густо пахнет странной смесью, сразу и не разберешь,— пивом, керосиновой лампой, жареной рыбой и человеческим телом. На полу валяются газетные листы, в которые завернута была рыба.

На Дэйва, похоже, не обратили внимания, и все-таки он оробел; и, не зная, что сказать, спрашивает:

— А угри вам попались, Джерри?

— Угрей нет.— Джерри усмехается.— Маори избаловались, рыбу покупают в лавке.

При этом тусклом свете он кажется великаном. Взбитые кверху волосы вздымаются черной копной и спутанными прядями падают на плоское лицо с широким приплюснутым носом. И улыбка широчайшая, обнажает великолепные зубы, украшенные золотыми коронками. Просто не верится, что он, как все говорят, двоюродный брат Рэнджи, у Рэнджи тонкое лицо, нос орлиный, как у старика — хозяина Дэйва, но тонкий, точеный, и губы тоже тонкие. Глядя на Джерри, поневоле вспоминаешь виденного на зимней ярмарке орангутана с острова Борнео, он сидел на корточках в клетке и грыз большущую кость. Рэнджи с виду человек как человек, только цвет кожи не тот. Вот он, Рэнджи, сидит на полу, прислонясь спиной к стене, и пытается привлечь внимание Дэйва — показывает на него пальцем, другой рукой поднимает полпинты и делает вид, что пьет. На нем, как всегда, темные очки, рядом его маленькая дочка, повалилась головой ему в колени и спит.

— Ладно, Рэнджи,— говорит Дэйв,— я выпью.

Рэнджи освобождает для него место на полу, рядом с собою, и Дэйв подходит к нему; но, подвигаясь, Рэнджи разбудил девочку, она выпрямилась, трет глаза. Увидела Дэйва, опустила голову, тесней прижалась к отцу.

— Соня,— говорит Дэйв.

— Нехорошая девочка,— говорит Рэнджи.

— В котором часу она обычно ложится? — спрашивает Дэйв.

— Она нехорошая,— говорит Рэнджи.— Не хочет ложиться. Я ее укладываю, а она не спит. До часу ночи не спит, до двух, до трех.

Вряд ли она сегодня вечером могла уснуть, подумал Дэйв; но поглядел вокруг и подумал — а впрочем, могла бы. Вон в дальнем углу поперек кровати разметались несколько детишек, и два мальчугана, похоже, спят крепким сном.

А Джерри уже несет Дэйву пиво, целую пинту, и себе полпинты.

— Тебе полагается пинта, Дэйв,— говорит он.— Мы уже выпили по одной. Не больше. А полпинты лучше влезает в карман пальто, верно?

О чем это он, спрашивает Дэйв, и Джерри смеется. Когда он работал на железной дороге, у него было право дарового проезда, и каждую субботу он ездил в город. Поезд подходил к тому часу, когда работа кончалась, только и успеешь накинуть пальто поверх комбинезона. А в город поезд прибывает за двадцать минут до того, как пивные закрываются. Ну а в пивных всегда народу битком, и слишком дорого надо платить за дрянное пиво (хотя это пиво совсем не плохое, а, Дэйв? — усмехается Джерри), вот он и отыгрывался: всякий раз, как улучит минуту, совал в карман полпинты.

Но пора выпить, а вокруг еще поют. Джерри повернулся, оглядел поющих, потом приподнял кружку в сторону Дэйва и пьет.

— Твое здоровье, Дэйв,— говорит он.

И почти все поглядели на Дэйва, кивнули ему и выпили, хотя кое-кто при этом ухитрился не прерывать песню. И то ли виновато само пиво, то ли в него что-то подмешали, но Дэйв сразу ожил. До чего же мне хорошо, думает он и уверенней глядит вокруг, почти уже не робея, всматривается в лица.

Молодых здесь почти нет. По-настоящему молодых. Один только гитарист, паренек лет восемнадцати, и выглядит он заправским франтом. Даже шляпу не снял, широкополую шляпу, темно-красную, с красной же лентой, но посветлее. И за ленту заткнуто зеленое перо. На нем широкие в бедрах брюки и двубортный жилет. Узкая куртка в обтяжку, рукава светлее, чем остальная ткань, от хлястика на спине она кажется еще у́же. Подобный наряд большая редкость, такое только и увидишь изредка на каком-нибудь молодом маори и поневоле подумаешь, где он умудрился это раздобыть. Да еще гитара. Роскошный инструмент — лакированное дерево отделано перламутром, ленты, пышный бант,— и до чего же нежно обращается с нею владелец. И вот странно, он словно совсем не чувствует жары, ничуть не вспотел.

— Жарко, Рэнджи,— говорит Дэйв.

— Да, славно.

Рэнджи любит жаркую погоду. Теперь, когда настала жара, кашель почти совсем его отпустил. Он очень неплохо себя чувствует, только устает немножко. В следующий раз, когда Джерри пойдет охотиться на диких свиней, он тоже пойдет. Давно уже он не охотился на свиней.

— И ты иди с нами, Дэйв,— говорит он.— Мы возьмем собак, и я научу тебя убивать дикую свинью просто ножом. Когда-то я научил Седрика.

А-а, теперь кажется, давно-давно это было.

— Рэнджи,— просит Дэйв,— расскажи мне про Седрика.

Но тем временем Джерри выходил за дверь и теперь вносит новый бочонок, и его встречают восторженными криками. Надо расшатать и вынуть затычку из опустошенного бочонка и загнать ее заново. Это хитрая задача, и все затихают, а Джерри, уложив бочонок боком на полу, трижды осторожно постукивает молотком. И потом — хлоп! Затычка ловко вбита на место точь-в-точь как надо, ни струйки пива не выплеснулось, и радостные крики приветствуют это чудо.

Джерри воздвиг бочонок на столе и льет пиво в большой эмалированный кувшин.

— Пены-то, пены! — говорит он.

Но тут же подставляет кувшин так, чтобы пиво текло по стенке, и это помогает. С полным кувшином Джерри первым делом направляется к маленькой, иссохшей древней старушке, сидящей неподалеку от Дэйва. Она почти произведение искусства, думает Дэйв. Будто взята из какого-нибудь музея и ожила. Сидит, курит трубку, прилипшую к изгибу толстой нижней губы, и время от времени метко сплевывает на пол перед собой. По лицу никак не скажешь, что это женщина. Но и не то чтобы мужское лицо… существо без пола. Чувствуется, она живет на свете давным-давно и за долгий свой век обратилась в человека иной, невиданной и неведомой породы.

— Очень старая дама,— говорит Дэйв.

— Да, очень старая.

Это миссис Параи,— поясняет Рэнджи.— Она живет в селении выше в горах. Не выучила ни единого английского слова, и никто не знает, сколько ей лет, говорят, за сто.

Вон посмотри. Видишь, около нее Джерри? Она ему прапрабабка. Он привез ее сюда, прокатил в большой машине.

А меж тем гитарист допил пиво и снова заиграл. Играет что-то томное, мечтательное и при этом раскачивается, голова свесилась на грудь, глаза полузакрыты, коленки сгибаются то так, то эдак, и мелодию один за другим подхватывают все новые голоса, в каком-то особенном, своеобразном согласии. Пошла танцевать Эйлин, жена Рэнджи, сперва совсем одна. Шелковисто-блестящие волосы ее зачесаны наверх и открывают лоб, болтается на шее длинная нитка тяжелых бус. На облегающем платье красного шелка, почти у подола, большая прореха. Танец ее — странная смесь. Она закатывает глаза, трясет животом, одной рукой словно бы подкидывает невидимый пои [9], а другой рукой посылает воздушные поцелуи, словно какая-нибудь эстрадная певичка; и ноги ее, не слишком устойчивые в туфлях на высоких каблуках, тоже напоминают об эстрадной певичке, правда второсортной. Когда она покрепче топает ножкой, чувствуешь — весь пол дрожит.

— Она любит танцевать шимми,— говорит Рэнджи.

— Понятно,— говорит Дэйв.— Значит, вот как вы называете этот танец?

— Что ж, она ведь женщина,— говорит Рэнджи.

Они смотрят, а гитарист играет быстрей, быстрей, и вдруг с изумлением понимаешь, что и мелодия уже другая, куда веселее. Теперь уже многие танцуют вместе с Эйлин, и пол ходит ходуном. Даже худые щеки Рэнджи вздрагивают; а праправнук миссис Параи весь трясется, как студень. Здесь в хижине он самый толстый и тяжеловесный. На нем красный с желтым свитер, который надо, пожалуй, измерять квадратными метрами; он не пел, он словно и не замечает никого — сидит и читает газету. А для удобства прислонил газетные листы к своей соседке. Вероятно, это его жена, думает Дэйв, по крайней мере на руке у нее обручальное кольцо. Сидит она спокойно, не шевелясь и, видно, ничуть не против газетного листа, закрывающего ей пол-лица. Она очень толстая, посмотришь — жена как жена, прямые волосы разделены посередине пробором, полукругами закрывают уши и длинными косами спадают спереди по плечам.

— Пей,— говорит Рэнджи.

— Твое здоровье, Рэнджи, а теперь мне надо идти.

Он объясняет, почему спешит, и Рэнджи спрашивает — стало быть, у Эндерсонов сегодня тоже гости?

— Да. К ним приедут друзья из города.

— Что маори, что пакеха — все одинаковы,— говорит Рэнджи.— И те и другие — люди.

— Ты прав, Рэнджи,— говорит Дэйв.

Кому знать, как не тебе, раз ты приятель Седрика, прибавляет он.

— Седрик мне друг,— говорит Рэнджи.

И рассказывает — однажды они с Седриком целый день трудились, большими буквами вырезывали свои имена в коре дерева, выбрали самое большое дерево на весь лес. Рэнджи, Седрик, Друзья — вот что они вырезали. А потом подумали — так не годится. Это дерево слишком большое. Пожалуй, скоро его срубят. И они вырезали ту же надпись на молодом дереве, таком тонком, что надо было обойти его вокруг, чтобы дочитать до конца. Рэнджи, Седрик, Друзья. А после подумали — так тоже не годится. Дерево растет, сказал Рэнджи, и кора отваливается, нарастет новая кора, и никто не узнает, что мы тут написали.

Пришлось им поразмыслить, и они додумались — надо найти хороший твердый камень. Тогда надпись останется на веки вечные.

— Но ты сам знаешь, Дэйв, здешний камень слишком мягкий. Он выветривается. Искали мы, искали, никак не могли найти, что надо. Все время искали, но без толку. Рэнджи, Седрик, Друзья — так эти слова и не высечены в камне.

И вдруг Дэйв вспомнил, о чем давно хотел спросить у Джерри.

— А пещера Седрика? — спрашивает он.

Кажется, Рэнджи как-то странно на него посмотрел, а впрочем, за темными очками не разберешь.

— Понимаешь, что я хочу сказать, Рэнджи? Можно сделать надпись в пещере, ветер туда не достанет. И надпись сохранится навсегда.

— Эй-и!

Только это и вырвалось у Рэнджи, и он замолк надолго. Дэйву не разглядеть его глаз за темными стеклами, и он подумал о старой миссис Параи. Встретив ее взгляд, чувствуешь — совсем неважно, что она не носит темные очки. Все равно смотришь в черную-черную ночь, древнюю и загадочную. Непроницаемую. Этот народ словно та сторона долины за стеной, которую не освещает луна… сторона, покрытая лесом.

— Завтра мы идем в кино,— говорит Рэнджи.

Или послезавтра, или еще через день.

— Хорошая картина?

Рэнджи думает, хорошая. Боевая, говорит он. Те, которые про любовь, мне не нравятся.

А может, подождем и посмотрим бега. Только это очень дорого. Пожалуй, подождем овечьей ярмарки. Развлечемся.

Сегодня я слышал, стреляли из ружья.

— Да,— говорит Дэйв.— Это просто так.

Миссис Дэйли приезжала. Старая миссис Дэйли.

Да. Рэнджи знает, она проезжала мимо. Он видел следы подков на дороге и узнал ее кобылу.

А что еще он знает? — подумал Дэйв. Не разберешь. И как он мог отличить следы кобылы от следов того жеребца? Хотя кобыла, наверно, подкована, а жеребец, наверно, нет.

И опять перед ними стоит Джерри с кувшином.

— Нет, Джерри, спасибо,— говорит Дэйв и встает. И при этом думает — у Эндерсонов будет ничуть не приятней, чем здесь. С таким же успехом можно бы и остаться.

— Выпей еще пива, Дэйв,— говорит Джерри,— и я тебя отвезу. Жалко, что ты уходишь.

А Рэнджи уже протянул руку на прощанье и в то же время заговорил с Джерри. Дэйв не понимает, о чем они, только уловил несколько раз повторенное «такси» и подумал — может, это связано с будущим походом в кино.

Но вот они поговорили, Джерри обращается к Дэйву — ладно, поехали,— и голос его прозвучал как-то по-другому. Будто он на что-то решился.

Дэйву давно уже отчаянно хотелось глотнуть свежего воздуха, и теперь он разочарован: небо затянули тучи, стало гораздо темнее, и не угадаешь, в какой стороне луна. Небо нависло совсем низко, стало душно, сыро и неуютно, почти как было в доме. Его взяла досада.

— Послушай, Джерри,— говорит он,— спасибо тебе, я и так обойдусь.

Но Джерри уже сидит в кабине грузовика и запускает двигатель.

— Залезай, приятель,— говорит он.

Несколько минут он дает мотору работать вхолостую, потом спрашивает — а ты умеешь водить машину?

Дай ей горючего. Вот так. Дай ей напиться.

И, вылезая из кабины, говорит:

— Когда увидишь меня, включи фары, Дэйв. Да смотри, чтоб мотор не заглох.

Еще не очень понимая, что к чему, Дэйв послушно передвигается на место водителя и вдруг видит — ожила, тронулась крытая легковая машина. Джерри повернул ее, проехал немного по дороге, потом вылез и вернулся к грузовику.

— Вот и ладно, Дэйв,— сказал он, дотянулся и выключил мотор.

Они забрались в ту машину, и Джерри сперва просто сидел и восхищался.

— Ай-я-яй!

Увлекшись, он с размаху стукнул Дэйва по ляжке. Потом включил дворники, и они заскользили по ветровому стеклу, словно бы в такт едва доносящимся из дома переборам гитары.

— До чего же мне хотелось хоть разок на ней прокатиться, Дэйв,— говорит он.— Тебя отвезти — святое дело. И никто не узнает.

Он включил сцепление.

— Какой у нее ход мягкий, а, Дэйв? Идет будто по шелку. Вот здорово! Будто доброе пиво в пересохшую глотку. А силища!

Лишь изредка на несколько ярдов он включает полную скорость, а больше ведет машину не быстро… и порой снимает руки с баранки, запрокидывает голову и радостно смеется и повторяет — ай-я-яй!

Дэйв говорит — вовсе незачем переезжать Эндерсонов овраг, но Джерри не согласен. Нет уж, он хочет испытать тормоза.

Силища!

Подкатили к Эндерсоновым воротам, и Дэйв подождал, пока Джерри развернется. Это оказалось не так просто, мешает чья-то машина, припаркованная у самых ворот, но Джерри справился.

— Теперь хорошо, Джерри,— говорит Дэйв.— Я тебе очень благодарен, только смотри возвращайся без происшествий.

Но Джерри хочет еще пожать ему руку.

— Нет-нет, Дэйв,— говорит он.— Это тебе огромное спасибо.

И желаю тебе хорошенько повеселиться, дружище, прибавляет он.

Похоже, во всем доме темно, свет горит только в кухне, и Дэйв идет к черному ходу; странно, и собаки не залаяли. Он приостановился, почесал костяшками пальцев голову козы, любимицы миссис Эндерсон, коза, привязанная в нескольких шагах от огорода, встает на дыбки, требует, чтобы ее приласкали… и опять он удивился, что в доме так тихо. Похоже, у них далеко не так весело, как у Поруа. Но тут из дверей окликает мистер Эндерсон:

— Это ты, дорогая?

— Нет, это я, Дэйв.

И мистер Эндерсон говорит — он очень рад, и не повстречались ли Дэйву миссис Эндерсон и ее гости?

— Знаешь, как они со мной поступили, Дэйв? Пошли все прогуляться, а меня оставили готовить обед. Я все приготовил, а они не вернулись. Только после я хватился, что они увели собак. Сколько раз я пытался втолковать жене, что овчарки-пастухи не забава. Спрашивается, что она станет делать, если они погонятся за овцой? Я бы их обеих излупил до полусмерти за то, что с ней пошли. Хотя, наверно, сам виноват, зря завел сук. Хороший пес от хозяина не отойдет, а вот суки все ненадежны, по опыту знаю.

Да ты входи, Дэйв, говорит он. Ну и жара!

В доме жара почти такая же, как у Поруа. В печи все еще пылает огонь; кипит чайник, струя пара бьет до середины кухни, но кастрюли уже на полке; дверца духовки открыта, видна втиснутая на сковороду пара уток очень аппетитного цвета. Эндерсон опустился на колени, ткнул вилкой одну утку, повернул ее — видно, как податливо мягкое мясо.

— Что скажешь о моей стряпне, Дэйв? Видишь, какая нежная утятина? Нежная как Христов поцелуй, говаривали мы в школьные годы. А что ты скажешь о любви честной женщины, Дэйв?

По-твоему, моя жена и ее городские гости не оставят по дороге все ворота нараспашку? Как ты полагаешь, Дэйв?

Я проголодался. А ты? Если я не ошибаюсь, у миссис Макгрегор тебя сегодня недурно накормили. Но, может быть, от выпивки не откажешься? Наши гости не будут в обиде, если ты выпьешь чего-нибудь по своему вкусу.

На полу картонные коробки с пивом в бутылках; и на столе множество бутылок. Дэйв читает наклейки: виски, джин, сидр, грушевая наливка, имбирный эль — чего тут только нет.

— Если вы не возражаете, я остаюсь верен пиву.

Правильно, Дэйв, и я разопью с тобой бутылочку.

Потом Эндерсон спросил, не машину ли он слышал на дороге. Дэйв рассказывает, как провел время у Рэнджи, и Эндерсон очень удивлен, что Дэйва зазвали в дом и предложили выпить.

— Я такой чести ни разу не удостоился,— говорит он.

Его это ничуть не огорчает. Ему интересны нравы маори, но уж не настолько интересны… хотя кое-что занятное он может порассказать. И насколько он знает, компания Рэнджи не заводила дружбы ни с кем в округе, кроме Седрика.

— Одного не пойму — как это Джерри подвез тебя в той машине,— сказал он.

Дэйв стал объяснять все по порядку, а старик слушал вполуха и вдруг перебил возгласом:

— Слава богу, вот и жена!

Во дворе запели, засмеялись и собаки залаяли.

— Подожди минуту, я посажу этих зверей на цепь,— говорит мистер Эндерсон. И с порога опять спрашивает: — Это ты, дорогая?

— Конечно, я! Кто же еще?

И тотчас входят трое, обняв друг друга за талии.

— Дэвид!

А миссис Эндерсон его ждала гораздо, гораздо раньше. И вот, познакомьтесь, это ее друзья Бреннаны… но посмотрите, нет, вы только посмотрите, как тут нахозяйничал ее супруг.

— Перестань меня тискать, Фред. Пусти, свинтус! Анна, скажи ему!

Они разняли руки, и миссис Эндерсон кинулась снимать кастрюли с полки.

О-о! А ведь она ясно сказала, горошек и картофель надо остудить!

— Что за спешка? — говорит Фред Бреннан.— Чего волноваться? Вечер только начался.

Вот об этих утках я и мечтал. Представляете, Дэйв? Две русские утки с грибами, виноградом и апельсиновой коркой, приготовленные в австралийском бургундском и апельсиновом соке.— Он вдруг расхохотался.— Имейте в виду, и утки и грибы выращены здесь, хотя и заморской породы.

— А ты вполне уверен насчет грибов, Фред, милый? — спрашивает Анна Бреннан.

Дэйв полюбопытствовал, откуда в такое время года взялись грибы.

— Об этом спросите мою жену,— говорит Фред.

Но Анна кончила причесываться и заявляет — она не намерена ничего такого обсуждать, покуда кто-нибудь не даст ей выпить.

— Прекрасная мысль,— говорит Фред.

Допивайте свое пиво, Дэвид, и возьмите виски.

Нет, Дэйв предпочитает держаться пива.

Что-о!

Поглядите-ка на эту бутылку — видали этикетку? Настоящее ирландское. Так и написано. Если он станет пить виски любой другой марки, жена с ним разведется.

Вот что значит патриотизм.

— Дэйв,— продолжает он,— мы с женой — прямые потомки ирландских королей и королев. В наших жилах течет королевская кровь. Только, наверно, где-то что-то пошло наперекос: насколько я сумел выяснить, ближайшая родня моей жены — простое ирландское мужичье.

— В этом виноваты англичане, мой милый,— говорит Анна.— И передай мне джин, и, пожалуйста, помалкивай насчет моей родни, и чьей-либо другой тоже… в том числе и насчет твоей собственной.

— Это я должен бы с ней развестись,— усмехается Фред.— Дэвид, что бы вы сказали жене, если она сидит в постели со стаканчиком джина в руке, причем с утра пораньше, когда еще толком и не рассвело?

— Ну-ну,— вмешалась миссис Эндерсон.— Не выдавайте семейные секреты.

— Не волнуйся, Бетти, милочка,— говорит миссис Бреннан.— Пускай болтает, а потом я развлеку вас кой-какими его грешками.

А я-то хороша, предоставила тебе все хлопоты, Бетти, а сама стою и напиваюсь.

— Не стой,— говорит миссис Эндерсон.— Сядь.

Хотя скоро перейдем в другую комнату, прибавляет она.

Фред Бреннан опять расхохотался:

— По всем правилам хорошего тона!

Дэйв, ради всего святого, выпейте!

Ну а вы, мистер Эндерсон? Энди?

И мистер Эндерсон, который только что вернулся со двора и мыл руки над раковиной, отвечает — если Дэйв составит компанию, они вдвоем разопьют еще бутылочку пива. Тут вышло некоторое замешательство — оказалось, он мыл руки над салатом, который готовила его жена.

Миссис Эндерсон рассердилась всерьез.

Но миссис Бреннан очень мила.

— Ничего, Энди, дорогой,— говорит она.— В конце концов все на свете уходит в помойку.

В большую помойку, прибавляет она.

— В божью помойку,— говорит Фред Бреннан.

И мистер Эндерсон, краснея, говорит, что Анна очень добра. И вы сегодня прехорошенькая, надеюсь, ваш супруг не рассердится на меня за такие слова.

Она и правда прехорошенькая, думает Дэйв. Волосы темные, такие же, как у миссис Эндерсон, а глаза голубые; гибкая ладная фигурка, быстрота и живость в каждом движении. А муж ее худощав, на лице прорезались глубокие морщины, но никакого загара, чувствуется, что он горожанин и едва ли не всю жизнь просидел в четырех стенах. С виду очень немолод, но кажется, таким родился и в том же неизменном возрасте останется до самой смерти. А когда он смеется, видны длинные лошадиные зубы, и смех тоже похож на конское ржание.

Миссис Эндерсон насмешило, что ее супруг рассыпался перед Анной в комплиментах. Потом он обернулся к ней:

— Далеко вы ездили, моя дорогая? Я уж не чаял тебя дождаться.

— Такой чудесный вечер!

Хотите верьте, хотите не верьте, но они, все четверо, были тут же, за фермой. Да, повыше в горах. И вот странно, раньше она никогда там не бывала, даже средь бела дня.

— Ну,— говорит Эндерсон,— я не раз предлагал тебя туда сводить.

— Но какой вечер! — говорит миссис Эндерсон.— А луна!

Будто ты опять в Англии, хоть и Южный Крест в небе, и созвездие Ориона вверх ногами. Она и не представляла, как далеко оттуда видно, даже город можно разглядеть. Жаль, раньше не знала. Тогда она не чувствовала бы себя, как иногда бывало, отрезанной от всего на свете.

— Я готова была там оставаться до самого утра,— говорит она.

— И пришлось бы остаться, если б набежали тучи, пока ты не спустилась,— замечает мистер Эндерсон.

Чепуха!

Ну, Эндерсон не уверен, что это чепуха. Однажды, много лет назад, он присел там, наверху, перекусить, глянул вниз и вдруг подумал — а куда девалась Нелли, кобыла? За полчаса перед тем, поднимаясь в гору, он прошел мимо нее.

— Так вот,— говорит он,— у меня глаза на лоб полезли. Понимаете, смотрю, поблизости прямо из земли торчит одна Неллина голова.

Понимаете, там была промоина, а отверстие сверху сплошь заросло бидди-бидом. Пришлось пойти домой за лопатой и прокопать косой спуск в эту дыру. Потом он обвязал шею кобылы веревкой и вытащил ее. А потом спустился, осмотрел дыру, и оказалось, внутри она огромная, могла бы сожрать дюжину лошадей, а то и больше.

— Но мы-то никуда не провалились,— с досадой говорит миссис Эндерсон.

— А вот Дэйв сидел и ждал тебя,— говорит Эндерсон.— И знаешь, Джерри привез его сюда в роскошном «паккарде».

Кто такой Джерри? Здешний черномазый, поясняет он Анне Бреннан.

— А, маори! — говорит Анна.— Я люблю маори. Жаль, нас тут не было. Мы бы его пригласили в компанию.

— Ну, нет, Анна, нет уж! — восклицает миссис Эндерсон.— Бывало, мне тоже приходили такие мысли, но я быстро научилась уму-разуму.

Да, надо было поселиться в Новой Зеландии, чтобы понять: чем больше делаешь для людей, все равно — белых или коричневых, тем сильней они тебя ненавидят.

О, Бетти!

Миссис Бреннан поражена. Бетти всегда помогала уйме новозеландцев, и все они души в ней не чают. Да и Рон тоже.

Рон!

А куда он девался?

— Надеюсь, от козы он придет целый и невредимый,— говорит Фред Бреннан.

Да, верно. Когда они пошли в дом, он беседовал с козой.

Миссис Бреннан рассмеялась, и ее муж тоже засмеялся, потому что она сказала — она надеется, что цела останется коза… скажем так, эта встреча не повредит ее целомудрию.

— Что вы такое говорите? — вмешалась миссис Эндерсон, а мистер Эндерсон сказал, пожалуй, он выйдет и посмотрит, где там Рон, но в эту минуту за дверью слышится голос:

— Что я там делал? Созерцал трагедию, которую вы держите в саду на привязи.

И величественно входит Рон, неслышно ступая босыми ногами, с пригоршней зеленого горошка — на ходу он лущит стручки и кидает горошины в рот. Очень высокий, он словно не успел возмужать и раздаться в ширину. Просто остался долговязым. Это тем сильней бросается в глаза, что, если не считать зеленого с алыми бутонами венка, сидящего набекрень на пышных кудрях, точно у античного божества, он совершенно голый.

Миссис Бреннан поперхнулась глотком джина с имбирным элем. Очень ловко это у нее получилось, подумал Дэйв. Миссис Эндерсон, без того разгоряченная недавней тирадой о здешних нравах, запрокинула голову и смеется, но при этом багрово покраснела. Ее муж тоже сильно покраснел и словно окаменел на минуту. Но вот поднялся и заглядывает в сушилку для белья. Фред Бреннан тоже засмеялся было, но тотчас морщинистое лицо его застыло в привычном спокойствии.

— Поосторожней, Бракенфилд,— говорит он.

Рон остановился подле Анны Бреннан, которая все еще захлебывается кашлем, похлопал ее по спине и величественно посмотрел на Дэйва.

— По-моему, я вас прежде не встречал, молодой человек,— изрекает он.

Во плоти не встречал.

Но тут рядом возник мистер Эндерсон с чистым полотенцем, вынутым из сушилки.

— Напрасно беспокоились,— говорит Рон.— Руки я могу вытереть и кухонной тряпкой.

Он снял венок, надевает его на голову Анны Бреннан, и вот тут-то венок выглядит восхитительно.

— Что вы все пьете? — осведомляется Рон.

Подошел к столу, налил себе виски, подбавил джину, затем персиковой настойки.

Ох, Рон!

Он поднял стакан, а меж тем Эндерсон подошел и опоясывает его полотенцем.

— Дорогая, ты не найдешь мне булавку? — обращается он к жене.

Лицо у него такое серьезное и смущенное, что несколько минут все хохочут до упаду.

— Не беспокойтесь,— говорит Рон,— обойдусь без булавки.

Он втянул живот и скрутил вместе концы полотенца; и когда опять вздохнул свободно, полотенце осталось на месте. Рон снова взял стакан и, держа его перед грудью, благосклонно улыбается Эндерсону.

— Вот так,— говорит он.

— Ну? Теперь ты доволен? — спрашивает мужа миссис Эндерсон.

Анна, спрашивает она, хотела бы ты выйти замуж за святошу?

— Зачем так зло, Бетти,— говорит Фред Бреннан.— Надо ж было кому-то привести этого Бракенфилда в приличный вид.

Миссис Эндерсон говорит — все готово, пойдемте в комнату. Но ее муж спрашивает — а зачем? С какой стати все переносить туда? И тот стол мал, мы за ним не поместимся. Да, но там можно сидеть в креслах, а тарелки держать на коленях. Мистеру Эндерсону эта затея совсем не понравилась. Это годится для пикника, но у них ведь не пикник. Почему не пикник, возражает миссис Эндерсон. Некоторым людям было бы полезно хотя бы отчасти смотреть на жизнь как на пикник. Уж эта благонравная обывательщина. А впрочем, пускай решают гости.

— Я за то, чтобы ужинать здесь,— говорит Фред Бреннан.

И его жена вторит:

— Да, Бетти, так тебе меньше хлопот.

Но миссис Эндерсон явно разобиделась, и муж подошел к ней, обнял, на мгновение прильнув головой к ее плечу.

— Пусть будет пикник,— говорит он.

— Ах, отстань!

Какая чепуха!

Миссис Эндерсон засмеялась. Но на щеках ее горят красные пятна, и глаза блестят. Она отбросила волосы со лба, повернулась боком к кухонному столику, чтобы удобней падал свет, заколыхались свободные, до локтя рукава платья вокруг тонких белых рук, белые длинные пальцы скрываются в широкой миске, искусно завершая сотворение салата.

Теперь хлопочут все. Фред Бреннан занялся утками, мистер Эндерсон расчистил и накрывает стол, Анна Бреннан и Рон Бракенфилд ему помогали, но чаще оказывались друг у друга на дороге и наконец, столкнувшись, не разошлись, а закружились в танце. Миссис Эндерсон вдруг ахнула — что ты делаешь, Эндрю, ты накрываешь на пять человек, а нас шестеро. Но Дэйв уже поужинал, дорогая. Чепуха! Очень глупо с его стороны. Да и когда это было, поужинает еще раз. Должен же он отведать утку, так приготовленной утки он в жизни не пробовал. Конечно, нет. А салат Бетти? В него входит семнадцать разных разностей! Нет, восемнадцать!

— Моя жена великая мастерица по части салатов, Дэйв,— говорит мистер Эндерсон.

Только после такого салата едва ли человек станет целый день трудиться.

— И его не осудят,— говорит Рон.— То же самое могу сказать о нашем Бреннане. Перед вами парочка завзятых паразитов.

Или, скажем, любителей пикников, если мистеру Бреннану не нравится наименование паразита.

— Попробуйте, легко ли работать страховым агентом, Бракенфилд,— говорит Фред Бреннан.

— Нет, сэр. И торговать золотыми слитками по пенни штука тоже не собираюсь. Оставьте меня в моем уютном уголке.

— Слава богу, есть на свете государственная служба,— говорит Анна.

— А когда нельзя поживиться за счет друзей, могу питаться консервами,— продолжает Рон.— Пить эрзац-пиво из жестянки и слушать эрзац-песни с проигрывателя… и если бы мне еще заполучить эрзац-женщину, это был бы рай земной.

Ох, Рон!

Тут мистер Эндерсон отодвинул стол от стены и принимается разделывать первую утку. Мы с женой просим гостей к столу, говорит он. И все наспех, как попало усаживаются — все, кроме Рона. Он бродит вокруг и шарит по углам.

Не видал ли кто его трубки?

— Не обращайте на него внимания,— говорит Фред Бреннан.

— Пожалуйста, Рон, очень прошу, сядьте,— говорит миссис Эндерсон.

— Нагишом он может есть, а вот без трубки не может,— говорит Анна Бреннан.

— Не обращайте внимания,— говорит Фред.

Рон с горестным видом остановился посреди кухни.

— Валяйте ешьте,— говорит он.— Обо мне не думайте.— И проходит в соседнюю комнату; и пока они восклицают, что утка — мечта, просто чудо, и салат тоже, слышно, как он там натыкается в темноте на мебель.

— Дэйв,— говорит Фред Бреннан,— расскажите, каково работается на ферме.

— Да,— подхватывает миссис Эндерсон,— расскажите нам про Макгрегоров. Дэвид.

Дэйв начал было рассказывать про злоключения миссис Дэйли на кобыле, но тут вернулся Рон. Очень довольный, он засовывает трубку за обвязанное вокруг бедер полотенце. Почти уже обогнул стол, но опять отошел за какими-то бутылками.

— Пусть у вас болят животы! — провозглашает он.

Сел наконец рядом с Анной Бреннан, по другую его руку, в торце стола, оказалась миссис Эндерсон — и он окинул каждую взглядом.

— Справа не по карману, слева Анна,— говорит он.

Ох, Рон!

— Помолчите, Бракенфилд,— говорит Фред.— Не перебивайте, юный Дэйв повествует нам, как ему живется на ферме.

— Это что,— говорит Рон.— Вот я вам расскажу, как ему жилось в большом городе. Да-да, я видел, как он там преуспевал. Назову вам одно имя, Мардж Хейз.

— Ну да, верно.— Дэйв краснеет.

— А вы, наверно, сын ее учителя музыки? — спрашивает он.

— Нет, отнюдь,— говорит Рон,— но он мой отец.

Ох, Рон!

— Это все мне? — спрашивает Рон, глядя на свою тарелку.— Что ж, сейчас вы полюбуетесь паразитом в действии.

— Продолжайте, Дэйв,— говорит Фред Бреннан.

И Дэйв рассказывает, что пережила миссис Дэйли, едучи на своей кобыле. И Рон говорит — понятно, стало быть, нынче разыгралась комедия. Недурной рассказец. Дикий маорийский жеребец воспылал страстью к полудохлой и, уж конечно, хромой кляче пакеха — и заполучил в объятия попа в юбке. Вообразил, что у нее груди висят до колен… и, уж конечно, она заправляет какой-нибудь захудалой здешней молельней.

Характерная картинка для положения в стране.

— Кстати, о том, как мыслят маори,— говорит мистер Эндерсон.— Помню, много лет назад они просили у меня позволения брать воду из бочага. Я сказал — ладно, но веревок у меня мало, пускай принесут свою, иначе им не достать до воды. На другой день я ходил в горы и сверху вижу — они пригнали овец в загоны. Потом пошли и заглянули в бочаг, а потом в колодец, они у меня рядом, и один опять зашагал по дороге. Я подумал — ну, ясно, кретины безмозглые забыли про веревку. А тот, на дороге, прошел всего ничего, там поблизости растет дикий лен, и он, понятно, срезал пучок. Ну, ясно вам? Мне сколько раз не хватало веревок, и хоть бы разок я додумался до этого льна.

— А почему это, собственно, «кстати»? — интересуется миссис Эндерсон.

— Нет-нет, Бетти,— говорит Фред Бреннан.— Мы с женой хотим изучить все до мелочей. Это пригодится, когда мы сами заведем ферму.

— Вот, не угодно ли, каков романтик мой супруг,— говорит Анна.

— Я романтик, дорогая. А попробовала бы ты уламывать людей застраховаться.

Рон говорит — прекрасная мысль сбежать, если жить по-старому опостылело, было бы куда.

— А почему бы не в глушь, на землю? — возражает Фред.— Вот вам пример — наш юный Дэйв.

Рон говорит — да, но поспрашивайте провинциалов, фермеров — они все тоже хотят бежать. Куда? В город? Может, по мнению мистера Бреннана, горожанам и земледельцам надо поменяться местами?

Вздор!

— Ладно,— говорит Рон.— А вы поглядите кругом, поспрашивайте людей. Только не сверстников, спросите молодых.

— Таких, как Седрик,— вставила миссис Эндерсон.

Гости посмотрели на нее.

Седрик? Кто это — Седрик?

Миссис Эндерсон вздохнула.

— Скажите им вы, Дэвид.

— Не могу,— говорит Дэйв.— Для меня Седрик загадка.

— В наше время это редкость,— замечает Рон.

— И однако Дэйв прав,— говорит миссис Эндерсон.

— О господи, да объясните, кто он такой,— говорит миссис Бреннан.— Послушать Дэвида, так подумаешь, это маорийский пророк.

— Нет,— говорит миссис Эндерсон,— просто сын Макгрегоров.

Ей вовек не забыть первой встречи с ним, говорит она. Он ей слова не сказал, только смотрел во все глаза. Уставился на нее и смотрит. Она почувствовала себя чуть ли не каким-то лесным зверем, но на зверя похож был, конечно, сам Седрик.

— Седрик просто дубина неотесанная,— вмешивается мистер Эндерсон.

Один-единственный раз я добился, чтоб он на меня поработал, говорит Эндерсон. Он помог мне собрать сено. Так вот, он приходил и уходил и за все время, пока работал, ни словечка не вымолвил. Но когда ни повернусь в его сторону, он таращит на меня глаза, в точности как описывает моя женушка.

— Ну и как же Дэйв ладит с этим диким сыном природы? — интересуется Фред Бреннан.

— С ним не надо ладить,— поясняет миссис Эндерсон.— Седрик исчез… давно, уже несколько месяцев.

— Понятно,— говорит Рон.— Он крупно выиграл на скачках и стал совладельцем галантерейного магазина. Или живет на свой выигрыш и заочно обучается профессии букмекера.

Нет, говорит миссис Эндерсон. Если бы вы хоть раз видели Седрика, вам бы ничего подобного и в голову не пришло. Но хотела бы она знать, чего ради старики уверяют, будто Седрик живет у их городских родичей, ведь она точно знает, что это неправда. Конечно, его могли посадить в сумасшедший дом, это вполне возможно. Однако у нее такое чувство, что он бродит где-то по округе, хотя это очень странно, ведь никто из ее знакомых его не видел и ничего про него не слыхал. Только ей в точности известно, что в городе у родных его нет.

Будто сквозь землю провалился, говорит она.

— А может быть, так и есть,— говорит Анна.— Может, он свалился в какую-нибудь яму, вот как лошадь Энди.

Нет, возражает мистер Эндерсон. Он уверен, Седрик знает наперечет все ямы и провалы. А если и не все, такой ловкач нипочем не ступит на нетвердую почву.

— Я знаю, в чем дело,— говорит Рон.— Родной папаша его прикончил. Старик сам учится заочно. На курсах для взрослых. Изучил Данте, архитектуру, Декарта, современную психологию и международные отношения. Вся беда в современной психологии. Он открыл, что сын желает отцу смерти. Ну и опередил его.

Ох, Рон!

— Дэйв,— говорит мистер Эндерсон,— ты никогда не спрашивал Джонни про пещеру Седрика?

— Господи,— вздыхает Анна Бреннан,— не хватало еще какого-то Джонни!

Не желает она слушать про Джонни, разве что он маори — и милый маори.

— Я знаю,— говорит Рон.— Лишь бы нашлась пещера, Седрик в ней поселится. Очень многим хотелось бы сбежать из дому и жить в пещерах. Вот поступайте на заочные курсы для взрослых и почитайте о современной психологии.

— А пещера в известняке? — интересуется Анна.

Тогда Седрик может устроить там разве что нору, говорит она. Сидеть там не на чем, кроме известняка, а он страшно холодный и сырой, вода сочится. Больше всего ненавижу сидеть на мокром.

— Здравомыслящая женщина,— говорит Рон.

Он снял венок с Анны и надел на голову миссис Эндерсон. Ей тоже венок очень идет, подумал Дэйв, но Рон тотчас вернул венок на прежнее место. И спрашивает:

— А сама идея пещеры? Что вы о ней думаете?

— Думаю о мокром известняке,— говорит Анна.

Рон рассуждает очень интересно. Однако она мыслит более по Аристотелю, чем по Платону. Возможно, по милости своего католического воспитания. Но можно это истолковать и по-другому. Что скажете насчет Платоновой пещеры? И насчет пещер (гм-гм) новейших психологов?

—....., — говорит Рон.

— Ну-ну, не возмущайтесь. Представьте себе клубок — или пещеру. Вы внутри, вам уютно… как птенчику в гнездышке. Как будто вы еще и на свет не родились.

Но прошу прощенья, я вижу, все слишком мало пьют.

Дэйв хочет сказать — да, в этой теории что-то есть, но не успевает, мистер Эндерсон говорит — для него это слишком мудрено.

— А правда, Дэйв,— говорит он,— ты не спрашивал Джонни?

— Нет, не спрашивал. Забыл.

— Кстати, о пещерах,— говорит Эндерсон.

И начинает рассказывать что-то длинное (Дэйв догадывается — это про выбоину в скале и про скелет), но жена перебивает:

— Благодарю покорно, хватит на сегодня о пещерах.

И незачем Рону пить без разбору то одно, то другое. Она и не знала, что у него такие декадентские вкусы.

— Надо быть современным человеком,— говорит Рон.— Сейчас я себя чувствую вполне современным, могу даже отправиться куда-нибудь поразвлечься.

— Мечты, мечты,— говорит миссис Эндерсон.— Когда торчишь в такой дыре, что и нос высунуть некуда.

— Дорогая,— вставляет Эндерсон,— разве Дэйв не сказал тебе? У Рэнджи сегодня гости.

Рэнджи!

Еще один! Но на сей раз миссис Бреннан твердо уверена — это маори, и притом милый. И пока она не убедится собственными глазами в обратном, она уверена, что и Джерри очень милый.

— Джерри! — восклицает миссис Эндерсон.— Да он сущий дикарь с Борнео.

— Кстати, о том, как мыслят маори,— говорит мистер Эндерсон.— Помню, еще малышом я заплатил шесть пенсов, чтоб поглядеть в балагане на дикаря с Борнео. И сразу об этом пожалел, даже малышу ясно было, что это чистейшее жульство. Дикарь скрежетал зубами, и тряс клетку, и тянул руки, будто хотел вцепиться в тебя когтями. Но у клетки прутья были только с трех сторон, а когда он сел и принялся грызть кость, он спиной оперся на брезентовую стенку балагана. Я вышел, и со мной вышел один маори. И знаете, что он сделал? Обошел балаган и шагнул туда сзади. Поглядел на зрителей и усмехнулся. И знаете, что он сказал? Теперь я — дикарь с Борнео.

Все засмеялись, кроме миссис Эндерсон, ничего смешного тут нет, говорит она. Иногда она совершенно не понимает жителей колоний. Они бывают такими жестокими.

Миссис Бреннан сказала — очень забавная история; а Рон промолвил задумчиво — да, маори не проведешь…

Миссис Эндерсон взмолилась — неужели никто не придумает, куда бы податься? Джерри и Рэнджи с их танцульками мне ни к чему, знаю я их. Но, пожалуйста, свезите меня еще куда-нибудь, даю слово, если там покусятся на мою добродетель, я и глазом не моргну.

— Брось, Бетти,— говорит Анна.— Вот уж на что я давным-давно перестала надеяться.

Фред Бреннан долго роется в карманах и наконец извлекает на свет карточку. Минуту внимания! Если вы все не против, можно съездить в гольф-клуб.

— Чудесно! — Миссис Эндерсон уже на ногах.— Едем скорей! Надо же хоть раз! Пожалуй, будет очень забавно. И ну ее, посуду, оставим немытую.

Мистер Эндерсон говорит — посуду он вымоет, и Дэйв вызывается ему помочь. Они оба вовсе не жаждут ехать на танцы, и супругам Бреннан не удастся их уговорить. Что ж, ладно, если Энди не едет, Бетти потом у них переночует. Но и думать нечего, чтоб они уехали и всю немытую посуду бросили на Энди! Разве мало того, что он приготовил уток! Нет, надо по справедливости. Пока Бетти соберется, они сами перемоют посуду, и Рон поможет. Только, может быть, он все-таки оденется — если не забыл еще, где кинул штаны и рубашку.

И вот они хлопочут, а миссис Эндерсон зажгла свечу и уходит в спальню. Потом зовет — Эндрю!

Потом Эндерсон возвращается, зажигает еще свечу и просит Дэйва пойти с ним и посветить. Они идут через двор к сараю, там Эндерсону приходится переворошить кучу всякого хлама, и наконец он добрался до большущего сундука в углу. Но он не открыл сундук, а сел на него, глядит снизу вверх на Дэйва, и при свете свечи Дэйв видит, какое несчастное у него лицо. И в то же время думает — не мешало бы мистеру Эндерсону подстричь брови, да и волосы в ноздрях и в ушах тоже.

— Дэйв,— говорит Эндерсон,— строго между нами — какого ты мнения об этой публике?

Дэйв смущен, непонятно, что тут отвечать.

— Думаю, люди такого сорта тебе знакомы,— говорит Эндерсон.

Дэйв говорит — да нет, не очень.

— Слыхал я, какие у них порядки,— продолжает Эндерсон.— Моя матушка выразилась бы — беспорядки. Ну, не знаю… как говорится, все люди разные, всякой твари по паре. Надо судить по справедливости. Все мы не без греха, и у этой компании тоже есть свои достоинства.

Через двор донесся взрыв веселого смеха, Эндерсон прислушался, и лицо его стало не таким несчастным. Посмеяться не грех, разве я против, говорит он.

Встал с сундука, откинул крышку и вдруг спрашивает:

— А почему ты не хочешь поехать на танцы, Дэйв?

— Ну, в общем-то, из-за Джонни.

При чем тут Джонни?

Джонни весь день пролежал в постели и ничего не ел. Нет, он не болен. Дэйв думает, просто ему очень одиноко.

Придерживая крышку сундука (в нос Дэйву бьет запах нафталина), мистер Эндерсон оборачивается.

— То-то и оно,— говорит он.— У всех одно и то же. Мне и самому бывает одиноко, и, думаю, моей жене тоже. Только, думаю, женатым людям это не годится. Когда женатому одиноко, это еще горше.

Ладно, Дэйв, подойди поближе, посвети мне.

Он откинул крышку сундука, снял лист оберточной бумаги.

— А все-таки почему бы вам самому не поехать на танцы? — спрашивает Дэйв.

Но мистер Эндерсон что-то ищет среди разноцветных вещичек, которыми набит сундук, под корявыми пальцами натруженных рук то и дело скрипит шелк.

— Жена сказала, ей нужна ночная рубашка,— говорит он.— Я знаю, которую надо, только жена давно уж ее не доставала.

Ну-ка, это что?

Он встряхивает что-то длинное, лимонного цвета, без рукавов, только с бретельками.

— Не то,— говорит он.— Хотя цвет такой же.

Смял ткань в комок и прижал к щеке.

— Попробуй, Дэйв,— говорит он.— До чего мягкая.

Если я не найду, она нипочем не останется там на ночь, говорит он. С таким же успехом я могу поехать на эту танцульку, и пускай они потом привезут нас обратно.

Но если я не найду, она придет и отыщет эту штуку сама.

Похоже, он говорит сам с собой, и ему все равно, слышит ли Дэйв.

— Ага.— Он погружает руки в глубь сундука.— Вот это больше похоже на правду. Оно самое и есть. Тоже хорошенькая вещичка.

Ладно, говорит он и опускает крышку. Я не поеду на танцульку, и она останется там до утра. Пошли, Дэйв.

В кухне уже на скорую руку перемыли посуду и собрались ехать; но миссис Эндерсон все старается сообразить, не забыла ли чего. Да, надо еще налить молока и заквасить простоквашу. Впрочем, это можно и потом. Или Эндрю потрудится. И Рон (он успел облачиться в мешковатый твидовый костюм и кажется массивней, но не таким высоким, как раньше) говорит — зачем утруждать супруга лишними хлопотами?

— Подумаешь, какой труд,— говорит Анна.

Но Фред что-то сообразил и громко хохочет.

— Ладно,— говорит Анна,— когда ляжем спать, кто-нибудь из вас объяснит мне, в чем тут соль.

— Да поедем же наконец,— говорит миссис Эндерсон.

У ворот трое садятся в машину, а Рон стоит в свете фар и сюсюкает, как пай-мальчик. Спасибо за приятный вечер, мистер Эндерсон, было так весело, можно я к вам опять приеду в гости?

— А трубку не забыл? — окликает Анна.

Лицо у Рона стало испуганное, он сует руку в карман и тотчас опять расплывается в ребяческой добродушной улыбке.

— Мистер Эндерсон,— начинает он сызнова.

Ох, Рон!

Фред Бреннан сигналит. Машина трогается с места, Рон, посторонясь, влезает в нее уже на ходу.

Дэйв и мистер Эндерсон стоят и молча смотрят вслед. Слышно, как застучали под колесами доски моста, потом фары высветили пемзу лощины, машина на малой скорости взобралась на плоскогорье, наверху звук переменился и почти сразу истаял вдалеке. Они по-прежнему стоят и слушают, и вот закашляла овца, и тотчас благодарно вспоминается все привычное, дневное. Но вчерашний день словно отступил далеко в прошлое, и так же невообразимо далеко до завтра. А сейчас все окутала хмурая ночь, и кажется, совсем рядом подстерегает сама судьба и вот-вот обрушит на тебя роковой удар. И бросило в дрожь от нежданных слов Эндерсона:

— А пожалуй, очень подходящая ночь для убийства, верно, Дэйв?

Может, останешься переночевать, Дэйв? Не оставляй человека одного как перст.

Нет, Дэйв просит прощенья, но он никак не может.

Голос Эндерсона прозвучал так, что ему стало тревожно, но ведь и о Джонни надо подумать.

— Ладно, Дэйв,— говорит мистер Эндерсон, похоже, он опять овладел собой.

Ничего, мне не впервой, говорит он.

Этот Рон, говорит он еще. Заметил ты, как он надел на жену Бреннана ту зеленую штуку?

Да, Дэйв заметил.

— Спокойной ночи, Дэйв.

Но не успел Дэйв отойти подальше, как Эндерсон крикнул вдогонку:

— Когда-нибудь я сделаю такую же для миссис Эндерсон.

Подходя к хижине, Дэйв понял — у Джонни зажжена свеча. Светится хорошо ему знакомая щель в стене. Но дверь оказалась закрыта, Дэйв подергал — она не отворилась.

— Уйдите, оставьте меня в покое,— доносится голос Джонни.

— Это я,— говорит Дэйв, и тогда Джонни говорит — сейчас он откроет.

— Я не знал, что это ты, Дэйв. Извини, пожалуйста.

Он вынул клин из-под двери, распахнул ее, и Дэйв широко раскрывает глаза. На полу между их койками стоит таз, через край густо идет мыльная пена; воды совсем не видно, одна пена, и Джонни стоит намыленный, только вокруг бедер обмотано полотенце.

— Ты-то можешь смотреть, как я моюсь, Дэйв, я не против,— говорит он.

Опять сунул клин под дверь, чтоб она не открылась, и объясняет — старики опять поругались, и хозяин в пижаме и в резиновых сапогах заявился к Джонни. Отчитал Джонни — чего, мол, целый день валялся в постели, а потом сказал, что поспит сегодня в кровати Дэйва.

— Не так-то просто было его выставить,— говорит Джонни.— И в свою кровать он не вернулся, слышно было, вышел за ворота.

Я рад, что ты пришел домой, Дэйв, говорит Джонни.

— Джонни,— говорит Дэйв,— у тебя в волосах полно мыла.

Джонни старательно потер голову полотенцем и сказал — завтра сполоснет волосы чистой водой.

— Я и не думал, что так здорово можно вымыться в холодной воде,— говорит он.— Теперь я чистенький. Слишком много взял мыла, зато приятно пахнет.

Смотри, Дэйв,— он ткнул пальцем в тоненький обмылок, лежащий на яркой обертке.

Я извел почти весь кусок, говорит он, застенчиво глядя вбок, и улыбается своей странной чуть заметной улыбкой. Как же мне не быть чистым.

Ох, Дэйв, смотри, натекло под твою койку. Это я нечаянно насвинячил.

Дэйв сказал — пустяки. Сбросил башмаки, носки, брюки и, не сняв рубашки, забрался в постель.

— Я рад, что ты чувствуешь себя получше, Джонни,— говорит он.

— Да,— говорит Джонни,— мне и правда лучше.

Надевает чистое белье, ложится в постель и спрашивает, как Дэйв провел день.

Да так, ничего особенного.

Ходил к Эндерсонам.

И Дэйв зевает.

— Но знаешь, Джонни, я заглянул в Зачемяту, и Джерри подвез меня оттуда в большой машине, в машине Параи. А когда я сейчас возвращался, слышно было — там еще веселятся вовсю, а этой машины я не видел… правда, вместо нее стояло такси. Я подумал, вдруг Джерри с той машиной заехал в болото, и пошел для верности постучал. Ну и вот, Джерри открыл, похоже, он изрядно напился. Увидал меня и сразу захлопнул дверь — перед самым моим носом.

Не понимаю, с чего это он? Ведь к Эндерсонам он меня повез по-приятельски, все было хорошо.

Джонни минуту раздумывает, потом говорит — маори все такие, их не поймешь.

Может, это потому, что там был хозяин.

— Какой хозяин?

— Наш, мистер Макгрегор,— поясняет Джонни.— Я ему сказал, что ты ушел со двора.

— Ну и что, Джонни? — Дэйв опять зевает.

Джонни говорит — пускай Дэйв даст слово, что никогда никому не проговорится.

— Ладно, Джонни. Только рассказывай скорей, я совсем засыпаю.

— Не след бы рассказывать. Да еще я так хорошо вымылся.

— Тогда не рассказывай.

— Говорят, хозяин любит выпить,— говорит Джонни.— Насчет этого не знаю, никогда не видал, но один раз я его видел под чайными деревьями с Мюриэл. Это сестра Рэнджи, она больше тут не живет. И знаешь, что он делал?

Дэйв, пожалуй, догадывается.

— Он хотел такое — и сказать нельзя,— продолжает Джонни,— но я не стал ждать, что будет, подумал, вдруг он меня увидит. Я испугался.

Дэйв промолчал, и Джонни чуть погодя продолжает:

— Я думал, «зачемяту» — такое маорийское название. Оказывается, нет. Мне Седрик объяснил. Это значит «зачем-я-тут». Понимаешь?

Дэйв еще не совсем заснул, но начинает тихонько похрапывать — пускай Джонни думает, что он уже спит…

…распростерта на земле овца, похоже, толстый шерстяной коврик, там, где ребра не развалились, бугор. Жадно клюет коршунье, из шерсти торчат кости. Это не баран, а овца. Да, овца, вот совсем рядом крохотный шерстяной коврик тянется к тому месту, где было молоко. Молока больше нету, бедняга. Ты был слишком мал, не то сказал бы — черт с ней, с мамочкой. И стал бы есть траву. Сынок, вышлю тебе пять фунтов — но не на этой неделе. А где ж был заботливый пастух?.. Не смеши меня, не то я… В кустах, занимался таким, что и сказать нельзя. Вот о подобных делах я думать больше не желаю. Так-то. И чего ради я теряю время? Время! Что такое время? Ну и денек! А небо! Какая-то не такая синева, и солнца не видно. Полуночная синева. В платье такого цвета ходила Мардж. Будто в двенадцать дня настала полночь. И ни ветерка. Словно близится буря, или землетрясение, или конец света. Куда, к черту, девалось солнце? Неважно, все равно я вижу. Да, вижу, вижу, лес взбирается по горному склону все выше, выше и уходит за гребень. Все выше. Вот куда мне надо, в этот синий лес и дальше, за перевал, в эту синеву. Навсегда. Потому что в прошлый раз слишком недалеко ушел. Похоже, как будто…

…и ничего с собой не возьму. Ничего! Ни единой мелочи. Наг пришел я и наг уйду. Из ЭТОГО мира. Великое возвращение к великой матери. Мать-земля. Природа. Деметра. Могу питаться корнями папоротников — как бишь их называют маори? Говорят, можно прокормиться травой. И еще угри, и раки. Могу ловить в силки голубей, а покуда научусь, можно присмотреться, какие ягоды они едят. И есть эти ягоды. Ручаюсь, так и живет Седрик. Или жил. Любопытно, бреется ли он? Причесывается? Джонни говорит, у него все зубы целы. Поразительно.

…но зачем я теряю время? Да, а как быть с огнем? Ну, это просто, тереть камень о камень. Как бильярдные шары. Нет, я имел в виду палки. И совсем я не теряю время, ведь я тут, под деревьями. В синеве, в синем свете полуночного солнца, а был он зеленым. Да нет же, не может это быть СОЛНЕЧНЫЙ свет, раз солнца нету. Нет, нет, и не пробуй понять, не то разболится голова. А от головной боли надо уберечься. Нет, еще до заката надо найти какое-то убежище (но, разумеется, это смешно). Ладно, ладно. Во всяком случае, я не желаю ночевать в лесу. Надо отыскать небольшую прогалину, устроенную самой природой, по одну сторону ручеек, по другую утес. И в нем выбоина, там можно спать. Или пещера. У матери-земли пещер сколько угодно…

А-а!

Значит, за мной гоняется Мардж, вон что! Что ж, от нее можно этого ждать. Не обращай внимания, будто и не знаешь, что она здесь. Посмотрим, что она станет делать. Впрочем, знаю — то же, что делаю я. Или хочу сделать. Сделает что угодно, и не раз. Немного надоедает, чтобы не сказать — изматывает, но ты же знаешь женщин. И нельзя избежать. Или можно? Ладно, пускай явится, пускай явится. Ко всему готовая или нет. Хороша же она будет, если заведется младенчик, а кругом никаких докторов. Единственная повитуха — мать-природа, ну, и ваш покорный слуга. Разве что она окажется бесплодной. Но если так, жалко. Не будет сыновей и дочерей, новых прекрасных мужчин и женщин. Неоскверненных. Мои дети всецело преданы папе Дэйву, но не слишком обожают маму Мардж. Папины мальчики и девочки. Может, поменять имя, назваться Быстроногим Оленем? Обнесем наше жилище крепкой оградой, на случай, если нас обнаружат и нападут. Устроим вылазку и украдем у миссис Дэйли парочку пиг-дрыг-меев. Сторожить ворота. Или, может, приспособить гориллу? С каким-нибудь лесным телескопом, его изобретет один из моих сыновей. Хотя от всяких изобретений добра не жди. Вспомни Джерри. Надо подумать…

…и мне от нее не скрыться, пока я торчу возле этой горы. Лес слишком редкий, подлеска мало. Нет, не буду останавливаться. НЕ ДАМ ЕЙ МЕНЯ догнать. Знаю я, что получится. Ей-богу, с ЭТИМ я справлюсь. Не только с Мардж, не обязательно. Вот, предположим, милая девушка, получила такое воспитание, как Мардж, и дает мне уроки по части этого самого (да не будь же таким болваном!). Месяцы, годы, нет уж, хватит месяцев. Но я знаю, что получится. Милый, я у-ве-ре-на, нам надо вернуться. Ты ужасно милый, но ведь нельзя, чтобы нас застали врасплох ночью в лесу, правда, мое сокровище?

…как поступает Седрик? А Джонни? Слушай! Нет. И провались в тартарары миссис Ладошка. И вся пятерня. А Энди Эндерсон? Вот где черт ногу сломит. У Седрика хватит ума…

…а, ладно, ладно, пусть она явится. Если ее сюда заполучить, ей уже не найти дорогу назад, самой — не найти. Так и поступим, и никуда она не денется. Райская жизнь. Смастерю ей венок из вьюнка, из плетей мики-мика. Он же рамарама. Она ляжет на мох, и я ее осыплю розовыми лепестками. Она будет вся в лепестках, как в тот день дядя Боб, только в тысячу раз лучше. Дети в лесу. Во тьме. Нас откопают, застывших друг у друга в объятьях. Через тысячу лет. Ископаемые…

…и я проделал долгий путь, и она не ближе прежнего. Но она упорствует. Всегда будет упорствовать. НЕ МОГУ от нее избавиться, если бы и хотел. А хочу ли? Да. Нет. Да. Нет. Петляя меж деревьев, то прячась за стволами, то выходя, сквозь синеву. Преисподняя. Эвридика, и я должен буду свистеть. Но она подойдет поближе, только если я остановлюсь и обернусь. Так что же пошло наперекос?

…конечно, не становишься моложе. Взять, к примеру, миссис Макгрегор и старика. Мардж через пятьдесят лет. Старая ведьма. Жена как жена. Сидит на корточках, щурится на тебя сквозь спутанные космы — кому охота с такой развлекаться. Зубы гнилые. Груди болтаются до пояса. Воспоминания. Сожаления. Горечь. Хриплый отрывистый смех. Ха, ха, ха! Когда-то я ездил в автомобиле, по ветровому стеклу ходил взад-вперед дворник. Я скопил денег и приобрел холодильник. Ха, ха, ха! Плевать на красивых сыновей и дочек, таких прямодушных, таких преданных. Преданных старому папаше Дэйву с его серебряной бородой и сердцем из чистого… Пожалеть ее мальчиков и девочек. Жалеть ее за сумасбродство. Ты был избавлен от ужасов, которые достались на ее долю. Но она помнит и истязает себя раскаянием. В наше время в нашем поколении душа человеческая жаждет мучений. И хор ответствует: Да будет так, о господи!

ПРОСТО НЕ ВЕРИТСЯ

…вот она, пещера. Пустая и ждет…

…этот Рон. Прекрасная мысль сбежать, было бы куда. Разве вопрос только в месте — куда? Если так, Рон ошибается. Будь он сейчас со мной, он признал бы ошибку. Вот, смотрите! Мечта сбылась. Вот оно, передо мной, и гораздо лучше, чем мне мечталось. Счастливая страна, не ведающая ни дождя, ни снега. Ни холодного ветра. Журчанье ручья — моя виола, лесная земляника — моя фиалка. Или златоцветник. И когда устану от вечного полдня, лягу на ложе из мха, затененное завесой лиан. Паршивый книжный червяк. Но я знаю, что надо сделать прежде всего. Раздеться догола. Ничего нельзя брать с собой. Ровно ничего. Ни еды, ни питья. Никакой пищи, ни семян, ни лопаты, ни башмаков с носками, ничего из одежды. Все это осталось позади и забыто. И ни единой книги. Главное — никаких книг. А всю одежду сжечь. Или зарыть в землю. Но сперва удостовериться…

теперь же

и вниду в царствие мое

и Мардж! Смотри! Так я и знал. Притом выглядит она прелестно. Еще совсем юная, свежая — бутон в росе. Или едва расцвела. Персик, персик с ложбинкой, точно ягодицы. Приходи же, дорогая, дальше нам идти незачем. Странствия окончены, теперь я могу тебя подождать. Дай мне руку, но ни слова. Пожалуйста, ни слова! Я размышляю. Не дрожи, дорогая, я с тобой. Ты в безопасности…

но бедная моя голова! Что-то неладно, а что — не знаю. ГОВОРЯТ ТЕБЕ, НИ СЛОВА! Ты только все мне испохабишь. Ну, что там еще?

а, да, МОЯ ГОЛОВА! И то, что в ней. Вот именно. Воспоминания обо всем, что я когда-либо чувствовал. Надо было сбросить не только одежду, но и голову. Но как?

вопрос

понимаю

ВОПРОС НЕ В ТОМ — КУДА

послушай, Мардж, оденься. Нет, не спорь. Поскорей, девчонка! Я сбил тебя с пути (нет, безмозглая твоя башка, НЕ НАОБОРОТ). Мы заблудились. Но поторопись, еще не все потеряно. Глупая девочка, просто это шумит…

…Шумит и трещит автомобиль. Сквозь щель брызнул свет фар, засигналил гудок. Потом машина проехала, треск замер вдали, и собаки опять успокоились.

— Это миссис Дэйли,— говорит Джонни.— Наверно, Джек повез ее в больницу, рожать еще одного младенца.

Доведись мне рожать, не хотел бы я, чтоб меня везли в такой разбитой телеге, говорит он.

Это он тебя разбудил, Дэйв?

Дэйв говорит — он вроде спал только наполовину.

— А мне приснился сон,— говорит Джонни.

Только не помню, что снилось. Хотел бы я вспомнить — говорят, если приснится, что идешь на похороны, знаешь, что это значит?

Дэйв?

— Угу,— пробурчал Дэйв.

— Это совсем не значит, что ты помрешь. Это значит, помрет кто-то другой и оставит тебе кучу денег.

Только, думаю, навряд ли мне кто-нибудь когда-нибудь оставит…

Седрику это подходит. Седрик есть Седрик. Насчет этого не сомневаюсь. Но я-то не Дэйв, не совсем Дэйв. Что же это значит? Это значит — я тот, кем был раньше. Генри. Но я и тот, кем стал. Дэйв. Седрику не пришлось забывать какого-то там Генри. Или СТАРАТЬСЯ забыть. А мне приходится. Раньше я был Генри, теперь я Дэйв. Но я только СТАРАЮСЬ быть Дэйвом…

…если вопрос в том, где находишься, я — не настоящий я. Надо быть тем самым собой в том самом месте. Как Седрик. Настоящее место — не настоящее, если ты сам не тот. А надо БЫТЬ НАСТОЯЩИМ собой. Пока не сумеешь забыть, не станешь собой настоящим. А я не сумел забыть — и ведь знал, что не сумею. Всегда буду помнить. И значит, для меня, для МОЕГО «я» вопрос не в том, где

нет, вопрос в том. В том. Это вопрос. Вопрос в

15

Если овец не вывести в путь на рассвете, к ярмарке опоздаешь. Когда хозяин зашел к Дэйву с Джонни и разбудил их, им показалось, еще стоит глубокая ночь. И Джонни, зажигая свечу, говорит уже в который раз — незачем Дэйву идти, если не хочется.

Но все решено еще с вечера. Старику довольно и одного помощника, и он сказал, пускай лучше с ним пойдет Джонни; а, стало быть, Дэйву придется жечь сушняк: тот кустарник, что Джонни срубил минувшей зимой, можно было спалить и раньше, но, пока держалась погода, старик со дня на день откладывал. Все отлично высохло, и старик рассчитал, что пал выйдет превосходный, как никогда. Но он дожидался ветра, чтоб подул в ту сторону, куда надо. С неделю назад шел дождь, но не сильный; и с тех пор хозяйка без конца пристает к самому — пускай покончит с палом до осени, старый дурак, и ругательски его ругает — мол, вечно он все делает не так. Но он пропускает брань мимо ушей. Ведь надо было собрать и пересчитать овец, отделить тех, от которых он хотел избавиться, рассортировать их и отмыть и отлучить ягнят, какие имеются. А накануне опять небо хмурилось, грозя дождем, но к вечеру прояснилось. И старик решил — с палом преспокойно можно и обождать. Да и не надеялся он, что Дэйв, совсем неопытный, в одиночку справится с такой работой. Нет, пускай делает что заблагорассудится. Хочет — идет с отарой, не хочет — пускай остается дома с хозяйкой и денек отдохнет. И Дэйв сказал — с удовольствием пойдет с ними.

И вот они в пути.

На выгоне в предутренний час, когда совсем еще темно и звездно, овцы оказались на редкость оживленными и подвижными, только их было не разглядеть. А к тому времени, как две собаки, которых взял с собою старик, сбили их в кучу и загнали на скотный двор, звезды начали бледнеть. Теперь овец стало видно, и пока старик верхом поднялся немного по склону и оглядел выгон, проверяя, не осталось ли в дальнем углу отбившихся, остальные притихли — слышалось лишь тяжелое дыхание, но блеять и топтаться на месте все принимались, только если одна из собак подходила слишком близко.

Потом старик вернулся и велел Дэйву с Джонни отправиться вперед: он подождет, пока они будут примерно у лощины, и тогда пустит овец. Дэйву надо ждать у развилки, где отходит дорога к Эндерсонам, чтоб овцы не свернули туда, сказал он, а Джонни пускай двинется дальше вперед большаком. Они тронулись, и так завыли и начали рваться с цепи оставленные дома собаки, что Дэйв подивился своему спокойствию — неужели у него каменное сердце?

— Джонни,— говорит он,— а не жалко будет тебе совсем уйти отсюда?

— Похоже, я нынче и уйду,— говорит Джонни.

— Ты это серьезно? — спрашивает Дэйв.

Но он уже понял. Накануне Джонни поздно лег спать, потому что старательно начищал лучшую пару башмаков; потом достал из чемодана аккуратно сложенный костюм, прошелся по нему щеткой и вывесил готовенький к утру. Заодно с костюмом развесил белую рубашку, крахмальный воротничок и галстук; потом сходил в дом, принес горячей воды и побрился. Лег было в постель, но пришлось опять зажечь свет и поискать запонки, а попутно он наткнулся на кепку, про которую сперва забыл. И теперь в лихо заломленной кепке, так что надо лбом виднеются волосы, при своей походке вразвалочку он ни дать ни взять моряк, только-только сошедший с корабля. Если б его не знать, можно бы подумать, что он подвыпил. Когда одевались, Дэйву пришлось помочь ему просунуть запонки в тугие петли воротничка — и в первом утреннем свете Дэйва поразило, как переменился облик Джонни от этого крахмального воротничка. Не то чтобы лицо казалось еще изможденней, чем прежде, но в нем появилось что-то беспутное.

— Джонни, а ты не изжаришься в таком наряде?

Джонни ответил — идучи в город, он предпочитает выглядеть прилично.

— И давай-ка прибавим шагу, Дэйв,— говорит он.

Овцы уже догоняют, вытягиваясь вереницей, потому что передовые идут очень быстро, словно стараются улучить минуту и опередить людей. Джонни говорит — он догонит Дэйва, пускай тот не останавливается; в узкой лощине он обернулся, снял кепку и, размахивая ею, закричал на овец; и они чуть было не остановились. Сбились в кучу, начали расходиться вширь, перегораживая дорогу; но задние напирают все сильней, не дают совсем остановиться, поневоле приходится переступать — понемножку, дюйм за дюймом,— и наконец Джонни бросил свой пост, повернулся и побежал за Дэйвом. Вдвоем они изловчились первыми достичь Зачемяту, а овцы опять стали догонять, вытягиваясь вереницей за вожаками; но тут из лощины выехал хозяин и тотчас послал вперед собак направлять передовых овец.

— Ну, теперь все в порядке,— говорит Джонни.— Попыхтели, можно малость притормозить.

Да, говорит он, уходить будет жалко.

— И мне тоже,— говорит Дэйв.

Уже самое настоящее утро. Но еще основательно пробирает холодок, и, покуда солнце не поднимется из-за гор, теплее не станет. Чувство такое, словно взошел на вершину мира, думает Дэйв. И спрашивает себя — что может быть лучше? С папоротника и кустов обочь дороги каплет роса, а больше ни звука, тишина. Нет солнца, значит, нет и теней, и каждое отдельно растущее дерево отчетливо, будто вырезано в прозрачном воздухе, каждое предстает таким, как оно есть. Никакой скрытности, никаких уверток. Он идет в этом странном, полном обаяния мире и жадно оглядывается, торопясь впитать в себя все до последней малости. Он нетерпеливо жаждет упиться этим миром, все увидеть, все ощутить. Нет, это не просто множество деревьев взбирается выше и выше в гору по ту сторону речки — после прожитых здесь месяцев все по-другому. Даже, пока их не осветило солнце, иные деревья памятны, их узнаешь в лицо — и узнаешь с таким внезапным жарким волнением, что дух захватывает. Дэйв знает, если б в эти минуты ему пришлось заговорить, голос был бы нетвердый и чужой.

Но Джонни говорит — что же это Дэйв его не слушает?

— Ведь верно, Дэйв? Ведь обидно, что на картофель миссис Поруа напала такая порча?

И теперь уже другими глазами смотрит Дэйв на картофельное поле. Зелени еще много, не все листья опали, но местами даже стебли сгнили и повалились, покрывая землю черной неряшливой циновкой, насквозь промокшей от росы. Если приглядеться повнимательней, замечаешь — там уже копошатся две-три мухи; и, похоже, запахло гнилью.

— Неужели не видишь? — спрашивает Джонни.

— Да, теперь вижу,— говорит Дэйв.

Но смотрит он на Зачемяту. В доме кто-то уже на ногах, вон из трубы поднимается тонкая прямая струйка дыма; в недвижном воздухе она не шелохнется, будто твердая. Издали видно — калитка распахнута, и Джонни говорит — когда пойдем мимо, лучше ее закрыть. Но тут отворилась дверь, и, едва заметив их, миссис Поруа подошла по дорожке, сама затворила калитку, облокотилась на нее, улыбнулась им с Джонни и приветливо окликнула. Оба приостановились, Дэйв спрашивает, как себя чувствует Рэнджи, и она отвечает — нынче утром совсем неплохо. Это очень кстати, потому что они собираются съездить в город, и детишек тоже возьмут. Мы там будем раньше вас, говорит она.

Только им ведь задерживаться нельзя, и ей тоже надо бежать готовить завтрак.

Дэйв говорит — ему так жалко, что на ее картофель напала порча.

Да. Плохо дело. Все дождь виноват, сырость, солнца-то не было. Но ничего, если сейчас постоит хорошая погода, все обойдется.

— То дождь есть, то его нет,— говорит она и смеется.— Ничего с этим не поделаешь.— И кричит уже вдогонку: — Пока дойдете до города, у вас ноги заболят. Мистер Макгрегор умный, он-то едет верхом.

Молча они взобрались на пемзовое плоскогорье, отсюда открылась вся долина, распахнулась даль и ширь. И утро словно бы стало еще свежей и милее. С дюжину куропаток вперевалку побежали впереди по дороге, дергая головами, потом, громко хлопая крыльями, взлетели. Плавно перелетели через болото в кусты на другой стороне, и оттуда послышались их крики: «Мисс Верк, мисс Верк!» За плоскогорьем, пониже, бесшумно замахал зубчатыми крыльями ястреб, но, едва он взмыл ввысь, крылья замерли, и, вычерчивая в воздухе огромную дугу, он скользнул прочь от людей. Дэйв опять и опять оглядывался на него, но вскоре птица почти слилась с темным фоном леса, и ее уже трудно стало различить. Дэйв оглянулся в последний раз, и сердце его так и подпрыгнуло: деревья наверху, на самом гребне, вдруг вспыхнули в солнечных лучах. Он поглядел на горы впереди, их тоже обвело каймой яркого света.

— Вот и солнце, Джонни,— говорит он.

Джонни говорит — да, а знает ли Дэйв, чем займутся в городе Рэнджи, Эйлин и ихние малыши? Станут кататься на карусели. Как сядут, так и пойдут кружиться весь день напролет, даже позавтракать не слезут.

— А откуда у них деньги? — любопытствует Дэйв.— Или они платят камушками?

— Иногда у них есть деньги, а иногда нету,— говорит Джонни.— О деньгах они не беспокоятся.

Не то что мы, говорит он.

Однако надо прибавить шагу. Почти уже дошли до поворота к Эндерсонам, и опять за ними вереницей потянулись овцы. Правда, стало видно и старика Макгрегора, он поднялся с косогора вровень с ними, словно вырос из-под земли; Дэйв и Джонни слышат, как он что-то говорит одной из собак, и она уже мчится вперед и ведет за собою неутомимых, решительных вожаков отары. Дэйв приостановился, выжидая, Джонни шагает дальше, а старик ловко удерживает овец всех вместе, не дает уклониться с дороги, пока не миновали поворот к Эндерсонам; тогда он отзывает собаку, пускай овцы идут, как идется.

Для поездки в город хозяин почистился и приоделся не хуже Джонни. Черный в крапинку твидовый костюм, поперек жилета часовая цепочка, широкополая фетровая шляпа с круглой тульей без вмятины. Башмаки начищены, через плечо школьная сумка с перевязью наискось по груди. Он улыбается Дэйву, показывая желтые зубы, и говорит — приятно иметь такого попутчика.

А не заметил Дэйв, не опередил ли их Дэйли?

Дожидаясь у поворота к Эндерсонам, Дэйв и впрямь заметил, что еще раньше по дороге проходили овцы. Накануне вечером Джек согнал с гор большую отару и, проходя ферму Макгрегоров, сказал, что дойдет до Эндерсонов и там переночует. С ним был Уолли. А мистер Эндерсон в этом году овец не продает.

Старик говорит, у Дэйва приметливый глаз, с такой приметливостью он еще станет фермером. Жаль, о родном сыне этого не скажешь. Что ж, покуда движемся хорошо. А вот начнет припекать, овцы живо устанут, тогда будет мученье их погонять. Так что лучше сейчас не давать им идти слишком быстро.

— Нету у меня собаки-вожака, вот в чем беда,— говорит он.

Был у него прежде пес-вожак по кличке Джо, говорит он, да на большой дороге попал под машину, и с тех пор никак не удастся купить другого, запрашивают втридорога. А когда покупаешь щенков, они обычно вырастают вроде вот этого Джока. Дэйв, верно, приметил, Джоку вечно охота забежать вперед отары и погнать ее обратно. Такой уж у него нрав, говорит старик. А работы не по нраву от собаки не дождешься, дохлое дело. Правда, бывает, получаешь хорошего загонщика, вроде вот этого Джимми. Несколько лет назад старик стал покупать щенков, надеялся заполучить то, что надо, но не повезло. Теперь жене приходится кормить полдюжины собак, не диво, что, бывает, она его бранит.

И все время он усмехается странной своей усмешкой.

Дэйв вдруг ощутил, как солнце греет лицо, и тут-то начался длинный спуск, ведущий к реке, в главную долину. Дорога прорезана в пемзе, словно между крутыми берегами, они поросли ядовитым «зубом», и всякий раз, как старик не успевает увернуться, с веток его обдает росой, точно холодным душем. А откосы с обеих сторон поднимаются выше, выше, сдвигаются, замыкают тебя между двух стен. После первой ласки солнечных лучей здесь пронизывает холодом, топот овечьих копыт отдается гулким эхом, тяжелое дыхание отары — неумолчным шипящим шумом. По нему чувствуешь, овцам невтерпеж, им бы тоже выбраться отсюда поскорей; они рвутся под уклон быстрей, быстрей, и вот вожаки уже огибают поворот, за которым выход из этой громадной расселины; в спешке, возбужденные, они скачут, прыгают и так быстро скрываются из глаз, что только и успеваешь подумать — слава богу, там, впереди, Джонни.

Задолго до того, как Дэйв и старик достигли поворота, выбежали и скрылись последние овцы, и в ущелье вдруг стало очень тихо и еще холодней прежнего. Но хозяин не заторопился, и Дэйв не понял почему, пока они сами не подошли к повороту. Он думал, овцы сразу выбегут на большую дорогу, но нет. Чуть ниже вдоль дороги вместо сведенного кустарника растет трава, и овцы замешкались, чтобы хоть малость полакомиться. А Дэйв, заслонив глаза ладонью от солнца, думает — жалко, что они должны кормиться наспех, когда вокруг все так мирно и спокойно. Ярко освещенные верхушки ив вдоль реки сверкают несчетными зелеными искрами, а за ними вздымаются вдали крутые темные склоны поросших кустарником гор. По низким ровным берегам протянулись длинные тени ив, но за краем тени сырая трава поблескивает молочной белизной; а совсем рядом солнце и роса, будто сговорясь, высветили тысячи паутинок. В воздухе по-прежнему ни дуновения, а подальше, у поворота, где надо будет выйти на большую дорогу, на столбике ограды сидит Джонни — сидит не шелохнется, сперва Дэйв даже не заметил его и подумал, куда же он девался.

Хозяин уже несколько минут что-то высматривал в долине и теперь показывает вперед. Далеко на дороге виднеется облачко пыли.

— Я так думаю, это Дэйли,— говорит он. Глянул на часы и кричит Джонни, чтоб пошевеливался.

Дэйли нас опередил, говорит он, но еще вопрос, кому дадут лучшую цену.

До рынка не так уж далеко, но, пока они туда добрались, солнце выпило всю утреннюю свежесть. Тени быстро сжимаются в коротенький обрубок, трава мигом высыхает и уже не блестит. Она кажется тусклой, безжизненной. И овцы идут теперь гораздо медленнее. Торговля еще не начиналась, поблизости ни души, но скат некрашеной крыши, обращенный к солнцу, уже исходит жаром. Солнце обрушилось на голову, на плечи, тень стремительно тает, и Дэйву вдруг стало тошно, подступило отчаяние. Скоро совсем некуда будет податься, негде спрятаться от палящего солнца, а если б и нашлось убежище, тебе все равно не свернуть с этой пыльной дороги, надо шагать и шагать миля за милей.

— О господи, Джонни,— говорит он,— в такой день я не прочь бы поменяться с Седриком.

Но передовым овцам вздумалось свернуть на боковую дорогу, ведущую к железнодорожной станции, что виднеется в просвете между ивами, за мостом, переброшенным через реку. Старик послал пса Джока погнать овец обратно, прошло несколько минут, покуда пес управился с задачей. Когда все уладилось, Дэйв увидал, что вперед, к голове отары, пробиваются все те же четыре овцы. Он уже узнает их и, припомнив слова старика о собаках, думает — наверно, эта четверка — прирожденные вожаки, такой у них нрав. Позади поднятая отарой пыль так и висит в недвижном воздухе, и чувствуешь — воздух поистине тяжел, под стать ему и небо должно бы не сиять чистейшей синевой, а потемнеть и налиться тяжестью туч. Хозяин весь в пыли, хотя, стараясь ее избежать, ехал по самому краю дороги. Покачиваясь то вправо, то влево в лад медлительному шагу лошади, он стянул с себя пиджак и перекинул через руку. У Джонни взмокшие волосы под козырьком кепки прилипли к потному лбу, и Дэйв с досадой говорит — взял бы пример с хозяина и скинул пиджак. И на черта нужен этот дурацкий воротничок?

— Не твое дело,— слышит он в ответ.

— Ладно, Джонни, а вот с погодой творится что-то не то, как по-твоему?

— Погода как погода,— говорит Джонни. Совсем неплохо, когда светит солнышко. Дэйв весь свой век живет в Новой Зеландии, вот и избаловался. Вырос бы где-нибудь в Лондоне, так научился бы ценить солнечный денек.

— Ладно, Джонни,— говорит Дэйв.— А все-таки слишком жарко, ведь еще рано. Не удивлюсь, если откуда-нибудь надвинется буря.

— Ничего похожего,— говорит Джонни.— Отродясь не слыхал, чтоб пошел дождь, когда в небесах ни облачка.

— Ладно, Джонни, ладно,— говорит Дэйв.

И думает — это все жара, Джонни тоже из-за нее злится. Однако уступать неохота. Дэйв и сам зол, и его подмывает доказать Джонни — дождь непременно будет. Почему-то это страшно важно, и хорошо бы спросить мнение хозяина. Но смешно же оборачиваться и кричать — мол, как по-вашему, мистер Макгрегор, не собирается ли дождь? Попробуем поддеть Джонни иначе.

— Да, Джонни,— говорит он,— насчет такой погодки у Седрика мозги всех лучше сработали, это точно.

Но и Джонни тоже настроился на ссору. Он смеется — холодно, враждебно (никогда еще Дэйв не слышал, чтобы Джонни смеялся).

Попробовал бы Дэйв ради хлеба насущного поработать в пекарне, это пойдет ему очень даже на пользу. Да, вот поди попробуй, чем зря языком трепать.

— А сам ты, видно, уже пробовал,— говорит Дэйв.

Нет, сам не пробовал. Но знает, каково это. Известно Дэйву, что пекари работают нагишом, такая там жарища? Джонни помнит, раз на рождество его корабль возвратился из плаванья в Англию, а там всюду лежал снег. И как-то вечером на улице началась драка: пекарь стал гнать безработного парня, тот сидел на решетке подвального окна и грелся, там из подвала шел теплый воздух. Пекарь выбежал на улицу и стал ругаться и грозил какой-то длиннющей скалкой. И когда его спросили, чем он ему мешает, сидя тут, он заявил — с него вши валятся в тесто. И пошла драка, вся улица ввязалась. Но пока еще не разодрались вовсю, Джонни залез на решетку, заглянул внутрь и увидал — в пекарне все работают нагишом.

— Так что придерживай язык, Дэйв,— заключил он.

И Дэйв говорит — занятная история, но Джонни знает не хуже него, Дэйва: ни к каким пекарням Седрик даже близко не подходил.

— Так что теперь уже я тебе посоветую — придержи язык, Джонни.

Во-первых, ты выглядишь дурак дураком. Было б у меня зеркало, я бы тебе показал.

Нет, извини, это я зря сболтнул. Ну а если Седрик и впрямь сбежал в лес? И теперь уже навсегда? Кто его осудит? Только не я. Так чего ради врать дальше?

Джонни призадумался, отвечает не сразу:

— Я не вру, Дэйв. Но с чего ты взял, что Седрик ушел в лес? Почему бы он ушел?..

…почему ПО ЧЕМУ?

потому что ПОТОМУ! Мать сейчас сказала бы говори по-людски, ты уже не маленький…

— Почему, Джонни? — переспрашивает он.— Почему? С таким же успехом можешь спросить, почему человеку иногда приходит охота удавиться. Почему? Потому. Вот так.

Из-за всего на свете.

Джонни слушает терпеливо, внимательно; теперь он совсем не злится и не обижается.

— Не понимаю я тебя, Дэйв,— говорит он.

Опять призадумался и продолжает:

— Если Седрик ушел в лес и там остался, где он жил бы так долго? И откуда ему взять еду?

— Ты разве не помнишь, Джонни? Помнишь, один раз ты мне объяснял, сколько всего съедобного можно найти, когда живешь на природе.

— Так я ведь говорил про ферму,— возражает Джонни.— А не про то, чтоб жить в лесу. И потом, надо же где-то спать.

— Но ты, бывало, и сам ночевал под открытым небом,— говорит Дэйв.— Я помню, ты рассказывал. А Седрик разве не может? И потом, у него ведь там пещера? Да, Джонни, где-то она есть, пещера, верно? Вот про нее я и хотел тебя спросить.

Тут он ахнул: Джонни исчез! Сзади кричит старик — что там у вас стряслось? А Джонни стал как вкопанный посреди дороги, и его не видно за сплошной массой громоздящихся друг на друга овец.

Джонни! О господи!

И Джонни вновь возник перед глазами, сдвинул кепку еще дальше на затылок и, теребя воротничок, заявляет — да, теперь ему и правда жарко. А кто, интересно, сказал Дэйву?

— Про пещеру Седрика? — спрашивает Дэйв. А не все ли равно кто? Но может быть, в воскресенье после обеда пойдем погуляем по лесу и Джонни покажет ему эту самую пещеру? Хорошо, если Седрик сейчас там, очень хочется с ним поболтать.

— Ну, допустим, он сейчас там — а ты скажешь Макгрегорам?

— Да ты что, Джонни!

Никогда в жизни я такого не сделаю.

— Его там нету,— говорит Джонни. И прибавляет погромче: — Но поделом бы ему там сидеть.

— Ладно, ладно, Джонни. Не к чему горячиться, тебе в воротничке и так жарко. И незачем хозяину слышать, о чем у нас речь.

Тут Джонни просит прощенья. Нет, конечно, он не хотел, чтоб хозяин его услыхал, но Дэйву надо бы понимать — если кто нагрешил, тому по справедливости положена кара.

— Смотря какая и за что,— говорит Дэйв.— Да и кто из нас без греха.

— Незачем нам грешить,— говорит Джонни.— Мы и не грешили бы, если бы все, как положено, следовали путем, который указал нам Христос.

Дэйв возражает — многого хочешь, и припахивает протестантской ересью. Но у него нет ни малейшей охоты препираться на этот счет с Джонни. Нет уж! Он хочет знать другое — при чем тут, что Седрику поделом бы сидеть в пещере, хоть на самом деле его там и нет.

— Меня-то засадили в тюрьму,— говорит Джонни.— Так почему не засадить Седрика, ему тоже не худо бы получить хороший урок.

Я хочу сказать, его полезно засадить в пещеру.

Дэйв опять призадумался.

— Что-то я тебя не пойму, Джонни,— говорит он.— Только, похоже, ты предаешься слишком свирепым, мстительным мыслям. Могу понять, что…

…а он разве не желал ей добра, когда запер ее в архиве, заботился о ее нравственности…

— Сперва я про это не думал,— говорит Джонни.

— Да,— говорит Дэйв.— Это мне тоже понятно.

Но сразу спохватывается.

— Ты говоришь загадками, Джонни. Почему бы не сказать мне во напрямик?

Джонни полагает, что говорить не следует. Ни разу никому слова не сказал. Даже не представляет, что с ним сделают мистер и миссис Макгрегор, если узнают, что он проговорился. А Дэйв никогда не передавал им, что ему говорит Джонни? Обещает он, что не скажет? Ни единой живой душе? Никогда? Даже под пыткой?

— Сперва я про это не думал,— говорит он.— Один раз Седрик не пришел домой ночевать, и мы все подумали, наверно, он опять отправился с Рэнджи вверх по реке навестить Эйлин. Его мать была вне себя. Сказала, надо смотреть в оба, не то Седрик что-нибудь натворит и его запрут, может, в тюрьму, а может, в сумасшедший дом. И еще сказала, если с ее сыном такое случится, она до самой смерти не сможет показаться на люди, не сможет смотреть соседям в глаза. Он уже и так ее опозорил! Нет у ней больше сил терпеть. И еще сказала, жаль, нет на ферме такого места, чтоб самим запереть его подальше от греха. Тогда бы у ней на душе полегчало. Ведь какой ни есть, хуже некуда, а все равно он ей сын, и, если придут и его заберут, сердце у ней разорвется. У ней только и есть в жизни что сынок, сказала она. И пошла вовсю ругать хозяина, чего он сидит и молчит.

И я тоже молчал — говорит Джонни.— Я думал, ну, опять они поругались, не впервой. И понимаешь, Дэйв, она тогда гладила, а потом замахнулась на старика утюгом, ну я и ушел оттуда и лег было спать. Я эти ее слова запомнил, хотя всерьез не принял, потому что Седрик, как всегда, явился домой и его здорово отругали. И все пошло по-старому до следующего раза, когда он не явился ночевать. А потом Рэнджи с Эйлин поженились, и миссис Макгрегор обрадовалась, думала, теперь Седрик будет дома. А он, наоборот, еще чаще пропадал. Тогда она совсем взбеленилась, потому что узнала — он не только у Рэнджи пропадает, а когда спрашивала, где он был, он не отвечал.

А помнишь, Дэйв, я тебе рассказывал, чем он занимался на берегу?

Дэйв помнит.

— В общем,— продолжает Джонни,— она, верно, поговорила со стариком Ваксой насчет того, что сказала в тот вечер, и в один прекрасный день из города прикатил грузовик с цементом. Я так и понял, что они это обговорили, потому как она не стала спрашивать, для чего ему цемент. А знаешь, для чего, Дэйв? У меня тогда глаза на лоб полезли. Цемент был для той пещеры, я про нее слыхал, но не знал, где она. А хозяин знал.

— Где же она? — спрашивает Дэйв.

Джонни замялся. Отвечает не сразу — повыше на горе, в лесу. Она совсем маленькая.

Что ж, хочет Дэйв слушать дальше или нет?

— Стали мы укладывать по нескольку мешков цемента на тележку и возить вверх по оврагу,— рассказывает Джонни.— Хозяин срезал ветви, кидал в разных местах в речку, чтоб легче переправляться на другой берег. А когда подъем стал слишком крутой, пришлось таскать мешки на спине, сам я не таскал, мне такая тяжесть не под силу, но ты же знаешь, хозяин, хоть и старый, а силищи ему не занимать. И сила ему очень понадобилась, ведь кроме цемента пришлось таскать и столбы, и наши инструменты, и еще всякую всячину. Всего тяжелей были столбы, пришлось носить на плечах вдвоем по одной штуке.

Будь у меня сердце слабое, не знаю, что бы со мной стало.

— Но, Джонни, неужели Седрик не знал, что происходит? — удивляется Дэйв.

— Нет, наверно, не знал.

Мы ведь не сразу все сделали, продолжает Джонни. Работали урывками несколько месяцев, а Седрик нечасто бывал дома. Цемент он не мог не видеть, но я не слыхал, чтоб он хоть раз спросил, для чего это. Ему не больно интересно было, какие там работы ведутся на ферме.

Да ты хочешь слушать дальше, Дэйв?

— Да, Джонни, конечно. Только еще один вопрос — как тебе хозяин объяснил, что он собирается делать?

— Я как раз хотел тебе про это сказать. Он так напрямик и выложил — хочу, мол, устроить так, чтоб из этой пещеры никто не мог выбраться. И я понял, это он про Седрика. Меня даже страх взял, но я вовсе не чувствовал, что поступаю неправильно. Наоборот, поневоле стало приятно. Ведь это Седрик поступал неправильно, а отец старается ему помешать, и я подумал — правильно делаю, что ему помогаю. И хозяин, видно, думал, что я вовек не проговорюсь, он даже не просил меня держать язык за зубами.

А я вот тебе рассказываю, Дэйв.

— А старик не говорил, как залучит Седрика в пещеру? — интересуется Дэйв.

— Я его спросил, да он вроде как отшутился,— говорит Джонни.— Мол, как-нибудь вечерком этого паршивца, его сыночка, ждет сюрприз, отец выставит бутылку виски и угостит его. А потом предложит чашку чая, подсыплет добрую порцию снотворного, которое принимает миссис Макгрегор, и, надо думать, малый живехонько отключится.

Но, понятно, до этого не дошло, продолжает Джонни. И я был рад, что не дошло. Но я и огорчился, Дэйв. Я здорово разозлился, когда Седрик вдруг исчез и уж больше не возвращался. Все наши труды пропали даром. А видел бы ты, что мы сработали! Почти все закончили. Выдолбили в скале перед входом узкую глубокую щель, залили цементом и укрепили в нем столбы, с промежутками в несколько дюймов и разной высоты, чтоб доходили до верхнего края пещеры. Только один столб посередке не вставили, дожидались, пока Седрик будет внутри.

— И надолго бы он там остался? — спрашивает Дэйв.— На всю жизнь, что ли?

Ну, нет, Джонни так не думает. Это уж мистер и миссис Макгрегор сами бы решили. А им было бы много мороки, ведь пришлось бы носить Седрику еду.

— Хотя это, наверно, была бы моя работа. И я забыл сказать, мы там внутри все для него устроили очень славно и уютно. Поставили бочку с водой, и хозяин сколотил что-то вроде качалки, а спинку и сиденье сделал из мешковины. И постель сделал хорошую, матрац набил сухим папоротником. Я тогда подумал, я сам не прочь бы спать на таком, только вот, когда стемнеет, слишком одиноко и тоскливо будет там одному.

— По моему, Седрик не против одиночества,— говорит Дэйв.

Послушай, Джонни. А может, Седрик знал, что происходит? Вдруг он бродил поблизости и ждал, пока вы для него все приспособите так славно и уютно,— понимаешь? А потом вошел туда и устроился как дома.

Джонни минуту помолчал и вдруг как вскрикнет:

— Я вспомнил, Дэйв, теперь я вспомнил!

Да, правильно, Дэйв, надо говорить потише. Но я вспомнил — один раз нам показалось, что до нас там кто-то был. Мы долбили в скале щель для столбов, и хозяин оставил лом торчком в трещине, он сказал — хорошо помнит, как оставил, а когда мы пришли в следующий раз, лом валялся на земле. Я думал, может, он просто упал, а хозяин начал работать и говорит — в прошлый раз он, помнится, не раскачивал большую глыбу, а теперь ее раскачали. Мы подумали, может, туда приходили маори, поискали следов, но не нашли, и я, помню, еще пошутил — может, говорю, добрые феи решили нам помочь.

Да, хотел бы я, чтоб были на свете добрые феи.

Дэйв, а вдруг это был Седрик? Только ума не приложу, с чего бы он захотел жить в пещере. Если ему так уж этого хотелось, незачем было нам трудиться.

Может, ты все верно угадал, Дэйв? Тогда как по-твоему, что я должен делать? Как ты скажешь?

— Ничего,— говорит Дэйв.— Ничего не надо делать.

— Ну, нет. Я знаю, что надо делать. Да, знаю. Я должен сказать хозяину.

Настал черед Дэйва застыть на месте, но тотчас он бегом догоняет Джонни и хватает за руку повыше локтя.

— Послушай.— И он изо всей силы стискивает руку Джонни.— Скажи только слово хозяину, и знаешь, что я сделаю? Разобью твою дурацкую башку.

Я не шучу, говорит он, выпуская руку Джонни.

Джонни обернулся и смотрит на Дэйва, опять он раскрыл рот от удивления и в то же время откачнулся, заморгал, словно уже ждет первого удара.

— Послушай, Джонни…— говорит Дэйв.

Но вдруг позади загромыхало, и сквозь пыль долетает крик хозяина — эй вы, там, поосторожней! Протяжно, надрывно сигналя, мимо мчится огромный грузовик и скрывается в туче пыли, но Дэйв с Джонни успели заметить — он битком набит овцами. Через минуту следом мчится еще один грузовик, а за ними и того быстрей проносится большая, роскошная легковая машина.

Джонни говорит — их счастье, что движение на дороге не началось раньше. Теперь пойдет все хуже и хуже. Их счастье, что сейчас можно остановиться и выпить чаю.

— Вон где мы всегда останавливаемся, Дэйв,— говорит он и показывает вперед.

Река еще раньше отошла к другой стороне долины, но чуть дальше снова подступает к самой дороге, затем образует петлю и опять подходит вплотную. Пространство, окруженное петлей, от дороги не отгорожено, и, когда хозяин послал собаку, овцы послушно и с охотой свернули туда, на травку. Дожидаясь хозяина, прежде чем пройти на этот луг вслед за отарой, Дэйв опять стискивает руку Джонни и говорит — помни!

Хозяин спешился, охлопал себя, пытаясь хоть немного отряхнуться от пыли. И говорит — во-он там славное тенистое местечко и есть довольно большой камень, они свободно усядутся втроем. Местечко оказалось на самом краю высокого берега, футах в десяти над водой. Ивы, похоже, корнями впились в речное дно, а стволы встают из воды тесно, словно огромный частокол. В вышине широко раскинутые ветви почти достигают тех, что растут на другом берегу, но не смыкаются с ними, и солнечный свет не только пробивается яркими пятнами сквозь листву, но и тянется сверкающей дорожкой по воде, искрится на зыблющемся стрежне реки. Какая прохлада, глаз не нарадуется, думает Дэйв. И старается не смотреть на дорогу, где проносятся, вздымая пыль, еще и еще машины, и на горный склон за дорогой, там травянистые клочки среди кустов уже побурели, иссохшие, выжженные солнцем. Выше травы совсем нет, только кустарник, а еще выше не выдерживает и он — до самого неба торчат крутые голые скалы.

Но хозяин, доставая из школьной сумки сандвичи, показывает именно в ту сторону.

— Разобрался ли Дэйв, где что? — спрашивает он.— Видел Дэйв когда-нибудь вон ту ограду на самом гребне, ее хорошо видно против неба?

Дэйв растерян.

— Это ограда Эндерсоновой земли, дальний ее угол,— говорит старик. А теперь пускай Дэйв глянет правее, там в гребне выемка. Видно ему, за выемкой начинается лес? Это уже его, Макгрегоровы, владения.

Он открывает термос, чтобы чай немного остыл. Смотрит на часы и говорит — меньше чем через десять минут надо двигаться.

— Догоним мы Дэйли, как считаете?

Нет, Дэйв и Джонни думают, навряд ли. На прямых участках дороги они замечали далеко впереди пыль, да только тех, кто ее поднял, уже не догнать.

— Но если бы Джек тоже останавливался здесь на отдых, разве мы бы его не заметили? — спрашивает Дэйв.

— Не похоже на Дэйли, чтоб он стал отдыхать,— говорит хозяин с обычной своей усмешкой.

Этот малый не пожалеет ни человека, ни скотину. Он такой — ума на грош, а дурью богат. К живности никакого уважения. Собак загоняет до того, что они с ног валятся, а держит впроголодь. И работники от него бегут, потому как спину гнуть заставляет до седьмого пота, а платит мало. Бестолковая политика. Если он и с моим парнем так обращался, понятно, того потянуло в город, раскатывать на машинах со всякими лодырями и транжирами. Хотя все равно это не оправдание. Если фермер обращается со своим сыном как положено, а сын бросает дом и землю и уходит, нет ему никакого оправдания.

Ни Дэйв, ни Джонни не нашлись что ответить, и старик молча жует, потом вдруг вспоминает про чай.

— Вы оба ступайте вперед,— говорит он и дает Дэйву чай в колпачке от термоса. Кинул собакам по хлебной корке, подозвал их, поочередно поднял и осмотрел у каждой лапы. Овцы, разбредясь по лугу, щиплют траву, старик несколько минут присматривается, потом говорит — покуда не видать, чтоб хоть одна отбилась от стада. А не заметили Джонни и Дэйв, может, есть такие, которые поранили ноги?

Нет, они таких не замечали.

И тотчас хозяину почудилось, одна овца прихрамывает. Он подходит и минуту-другую для проверки гоняет ее взад-вперед. Но трудно сказать наверняка. Джонни и Дэйв не углядели никакой хромоты, а ему кажется — немножко есть, самая малость. Для сравнения он расшевелил еще нескольких овец и все же не успокоился. Ладно, он за старушкой последит. Если она начнет отставать от других, так доедет до места у него поперек седла. А теперь пора им обоим выйти на дорогу, сейчас он погонит за ними овец.

Города не видно, пока не подойдешь к нему почти вплотную, потому что вблизи него долина уже не долина, а тесное ущелье, на дне его течет река. Дорога поднимается по косогору вырубленным узким уступом, высоко в скале над ущельем выпирают каменные глыбы. Круча уходит к реке почти отвесно, внизу вода пенится среди валунов, а иные мягко огибает, неожиданно гладкая, подобно жидкому стеклу; за рекой виднеется другая лощина, там уклон не так крут, и по нему проложена железная дорога. А в самой высокой своей точке дорога выравнивается, огибает тот выступ горы, который внизу дугой обходит река, за этим изгибом виден мост и за ним город, дорога спускается к нему почти напрямик. Теперь нам все время идти только вниз, Дэйв, говорит Джонни, завидев мост. Ты рад?

— Мало сказать — рад,— отвечает Дэйв. Оборачивается и видит то, что замечал и раньше: три из четырех передовых овец уже не ведут отару, они отстали, исчезли в сплошной шерстистой массе, которая сбивается все плотнее, замедляя ход в нависшем удушливом облаке пыли. Но последняя из четверки, поджарая и притом немолодая, по-прежнему идет впереди. Одни выдерживают, другие сдаются — значит, и у овец это от природы, думает Дэйв. И дает себе слово проследить, дойдет ли она первой на рынок.

— Красивый городок, как по-твоему? — спросил между тем Джонни.

И правда, сверху город выглядит славно. Много деревьев, крыши, в большинстве красные или зеленые, пестреют под солнцем, напоминая площадку, выложенную разноцветными изразцами, между которыми пробилась трава. И все это широкой дугой окаймляет вереница ив, выдавая, где течет река. Наверно, внизу, на улицах, жара еще нестерпимей, чем в горах, но благодаря деревьям кажется, будто там прохладно.

— Да, Джонни,— говорит Дэйв,— но подожди, каково-то будет внизу.

— Все равно там красиво,— говорит Джонни.

Их нагоняет еще одна машина, нетерпеливо сигналит. Но дорога тут слишком узкая, беспокоиться незачем. Ради собственной безопасности автомобиль поневоле притормаживает, а овцы жмутся к сторонке, пропуская его; похоже, эта большая машина — та самая, что раньше прокатила им навстречу; но, поглощенные овцами, Дэйв и Джонни сперва не замечают, что им кто-то машет. Рядом с шофером, держа на коленях дочурку, сидит Рэнджи в темных очках; его жена в красном шелковом платье с Джерри и двумя меньшими мальчуганами уместились на заднем сиденье.

— Очень вы быстрые, насилу мы вас догнали! — окликает миссис Поруа; машина, набирая скорость, ринулась под гору, но она успела выглянуть и бросила им по яблоку.— Спорим, у вас уже ноги болят! — кричит она на прощанье.

И тотчас следом проносится еще машина, это едет жена Джека. Вуаль откинула с лица и приколола к тулье шляпы, согнулась за рулем на высоком сиденье старого «форда» и не глянет ни вправо, ни влево, похоже, слишком ей страшно вести машину. Рядом с нею старшая дочь с младенцем на руках, позади другая дочь держит на коленях ребенка чуть побольше, проезжая мимо, подняла его повыше — пускай поглядит на отару и пастухов. Тут же на заднем сиденье скорчил гримасу Бобби и кричит:

— А мой папа вас перегнал!

Они прокатили мимо, и Дэйв говорит — обратно никто нас не подвезет, безнадежно, вон сколько там народу — и Джек, и Уолли.

— Мы вернемся домой поездом, Дэйв,— успокаивает Джонни.

Дэйв оглянулся проверить, идет ли еще впереди та поджарая овца, оказалось, идет, и отара опять выровнялась,— и говорит, придется еще шагать от станции, разве что попадем на Рэнджи и он подкинет нас на своем тарантасе.

— Так ведь эти раньше чем за полночь домой не двинутся,— говорит Джонни.

— И нам раньше незачем,— возражает Дэйв.

Если уж больше нечем будет заняться, купим бутылку виски, посидим на берегу при лунном свете и разопьем ее.

— В этом городе сухой закон,— говорит Джонни.

Ну и что?

Дэйв готов биться об заклад, Джонни знает, где добыть сколько угодно спиртного, были бы деньги.

Джонни, помолчав, говорит — верно, Дэйв, я знаю такое место, но я ж тебе говорил — неохота мне к зелью прикасаться.

— Ладно, Джонни, ничего. После обсудим. Я еще про другое хотел спросить. Если уж приезжаешь в город, хорошо бы как следует поразвлечься, так вот…

Он замолчал, с сомнением смотрит на Джонни — лучше, пожалуй, придержать язык.

— Что «вот», Дэйв? — спрашивает Джонни.— Ты сказал «так вот».

Да нет, ничего, свои дела Дэйв сам устроит. Он постарался, чтоб в голосе его не прозвучало презрение, и в душе пожалел Джонни.

Может, про это после поговорим, повторяет он.

Спустились к мосту, овцы идут за ними по мосту послушно, не доставляя хлопот. И вот главная улица, по одну сторону выстроились в ряд магазины, на другой железнодорожная станция; и множество машин стоят и снуют взад-вперед. Деревья вдоль рельсов почернели от дыма и сажи, в их тени прямо на траве спят маори, другие сидят, едят что-то из бумажных пакетов и разговаривают. А на солнце такое пекло, что поневоле чудится пламя и запах серы. Жаркие лучи льются на голову, на плечи, пересекая дорогу, бьют тебя в лицо. Ноги тонут в плавящемся, полужидком, асфальте.

— Славная улочка, правда, Дэйв? — говорит Джонни.— По-настоящему ты ее увидишь после, с овцами разрешается идти только дорогой для скота.

Круто свернули, сзади хозяин с собаками держится теперь гораздо ближе, сбивает овец в плотную кучу; после раскаленного асфальта ступать по пыли проулка облегчение. Это самая старая часть города, поясняет Джонни; одноэтажные домики стоят чуть не у самого тротуара и отделены друг от друга лишь узкими проходами; много лет назад, пока не сведен был весь хороший лес, тут жили рабочие с лесопилки.

Опять повернули, пошли позади магазинов главной улицы, здесь дома, палисадники, деревья серы под слоем пыли, все ветхо и убого. Только в одном месте поднялся старый двухэтажный дом, навес веранды выдается вперед и затеняет тротуар. Наверно, тут был когда-то магазин, думает Дэйв, но теперь это больше похоже на меблированные комнаты. Это дом Дорри, говорит Джонни. Неужто Дэйв не слыхал про миссис Дори Фицджеральд? {1} Поглядеть на нее — подумаешь, что она из здешних старожилов, но, по слухам, она приехала из Англии, была там замужем за каким-то важным барином.

Она поставляет, что надо для банкетов, свадеб и прочего. И так приторговывает потихоньку. Сам понимаешь чем… запрещенным пойлом.

Было дело, нагрянула к ней полиция, а у нее как раз стирка. Они думали — на этот раз поймали ее, потому как узнали, что незадолго ночью проезжал со своим грузовиком один контрабандист. И рассчитали — уж наверно, она запаслась. А у ней полные лохани белья, и она говорит, никто ее не заставит бросить работу на полдороге. Пускай фараоны сами рыщут по всем углам. Хоть в комоде глядите, говорит, хоть в платяных шкафах, хоть под кроватями. Мол, что вы наверняка отыщете под кроватями, я знаю, а насчет чего другого сильно сомневаюсь.

И ровным счетом ничего они не нашли, Дэйв. А только полицейские за дверь, она зовет на подмогу одного своего постояльца — и что потом?

Из-под белья, из мыльной пены, вытаскивает бутылки.

— Что же она продает? — спрашивает Дэйв.

— Продает… да, говорят, всего понемножку. Но только знакомым. Говорят, ей надо знать покупателя.

— Так ты меня с ней познакомь, Джонни.

— Кто богатый, безо всяких хлопот достает, что хочет,— говорит Джонни.— В клубе, где собираются благородные господа, напитков сколько угодно, это не полагается, но полиция смотрит сквозь пальцы.

Строгости только для бедняков, говорит Джонни.

Дэйв говорит — ладно, а где он, этот клуб? Один приятель Эндерсонов, с которым он познакомился у них на вечере, наверняка член клуба.

А Джонни призадумался, потом говорит — неужели так будет всегда: богатым одно, а беднякам другое. Внезапно откуда-то у них перед носом вывернулся автомобиль, и старик сзади заорал, чтоб они оба не зевали.

— Мы уже почти на месте,— говорит Джонни.— Вон, видишь, Дэйв? Ох и рад же я. Устал до смерти.

Опять повернули, оставляя еще дальше позади главную улицу, и в конце короткой ровной дороги вот она, ярмарочная площадь, а за нею встают на речном берегу ивы. Над площадью висит пыль, полно народу и машин. У коновязей отмахиваются хвостами от мух лошади, блеют овцы, лают собаки. Дэйв оглянулся — та поджарая овца, задрав нос, по-прежнему храбро шагает впереди отары.

— Видишь карусель? — спрашивает Джонни.

Карусель стоит на открытом месте с края площади. Тут же балаганы с увеселениями и длинные дощатые столы на козлах, под парусиновыми навесами. Сбоку на пылающих кострах что-то кипит в медных котлах. В солнечных лучах карусель и разноцветные палатки празднично ярки, все так красочно, весело.

— Что-то я пока не вижу на карусели Рэнджи и Эйлин,— говорит Джонни.

Но не успел договорить, как машина свистнула (похоже на крик фазана, подумал Дэйв), заиграла музыка, карусель тронулась — и вот к ним приближается ярко-красное пятно. Джонни прищурился, всмотрелся…

— Вот она, Эйлин! Говорил я тебе, Дэйв.

— И «Град господень» играют,— говорит Дэйв.

Джонни послушал минуту и заволновался.

— Верно, Дэйв! Совсем как в церкви. Я помню эту музыку.

Еще как помню, говорит он.

Но они уже входят через распахнутые настежь ворота на рыночную площадь, хозяин отвечает на приветствия знакомых фермеров, а им с Джонни велит пройти влево. Там ждет сторож с собакой — отворил загон и машет им, чтоб подвели отару; у входа они сторонятся, прислоняются к ограде, а овцы послушно входят в загон.

Наконец-то доставили!

Они встают на узкий помост, идущий вдоль верхней перекладины ограды, и смотрят, как сторож перегоняет овец в следующий загон и при этом пересчитывает их. Сверху видны длинные ряды загонов, битком набитых овцами; в дальнем конце уже началась продажа. Там у ограды толпится народ, на помосте вровень с Дэйвом и Джонни стоит аукционист, до них доносится его скороговорка.

Джонни говорит — хозяину они уже не понадобятся, что Дэйв думает делать дальше? Хочет он поглядеть на распродажу? Дэйв думает — пожалуй, это любопытно, и Джонни говорит — ладно, он тоже посмотрит.

— Но только недолго, Дэйв,— говорит он.— Это быстро надоедает.

Хозяин увидал, что они уходят, и окликнул. Они славно поработали, говорит он с неизменной своей усмешкой. Из Дэйва еще получится отменный фермер-овцевод. И он, Макгрегор, надеется, что они сумеют поразвлечься, но при этом не впутаются в какую-нибудь скверную историю.

Распродажа идет в торжественной тишине, слышен только голос аукциониста. Прямо как в церкви, думает Дэйв. Мелкие фермеры почти все в лучших своих костюмах, лишь немногие в рабочей одежде и подтяжках, слушают и смотрят, словно и впрямь вершится некое священнодействие, на иссеченных морщинами загорелых и обветренных лицах благоговение. Даже когда аукционист сыплет шуточками, улыбкой и смешком, отвечают скупо. Нет, дело слишком серьезное. Люди объявляют цену, готовятся выложить свои кровные, и притом надеются, что аукционист не проведет их, суля чистую землю безо всяких сорняков, надеются, что овцы, на которых они смотрят сверху, здоровы и крепки не только с виду и им, покупателям, повезет и сделка вправду окажется выгодной. А овцы задыхаются под палящим солнцем; в битком набитых загонах негде лечь. А если которая-нибудь и ухитрится прилечь, Дэйв заметил — сторож поскорей рывком поднимает ее на ноги, пока другие не затоптали ее.

Все вышло, как предсказывал Джонни. Смотреть довольно скоро наскучило, а пока придет черед Макгрегора продавать, пришлось бы ждать часами. Они зашагали прочь, но вдруг Джонни дернул Дэйва за рукав и показывает — с самого края толпы прислонился к ограде какой-то человек, большие пальцы засунуты в кармашки жилета. Он с севера, поясняет Джонни. Из самых важных шишек на Северном острове. Говорят, он миллионер. Каждый год приезжает на ярмарку, скупает овец тысячами, а потом перепродает подальше.

— Последи-ка за ним,— говорит Джонни.

Этот человек и правда ни на кого не похож, и смотрит он в землю, будто распродажа ничуть его не занимает; но вот он мельком взглянул на аукциониста и шевельнул пальцами.

— Смотри! — говорит Джонни.— Это он набавил цену.

Похоже, так и есть. Дэйв присматривается еще минуту-другую — да, аукционист явно следит за этим человеком, как ни за кем другим в толпе.

— Хотел бы я, чтоб у меня было столько денег,— говорит Джонни.

— И я предпочел бы, чтоб эти деньги были у тебя, а не у него,— говорит Дэйв. Тут раздался фазаний клич карусели, и Дэйв прибавляет: — Просьба предъявить билеты. Пошли!

— С его деньгами я бы делал только добрые дела,— говорит Джонни.

За воротами их окликает Джек. На нем парадные фланелевые брюки, сидя в «форде», он натягивает чистую рубашку. Потом вылезает из машины, поправляет подтяжки, аккуратно складывает рабочие штаны. Хочу выглядеть прилично, говорит он. Уолли в обычной рабочей одежде сидит на подножке «форда». Из-под шляпы свесилась на лоб челка (он стрижется на манер Майка Флинна); он равнодушно глянул на Дэйва с Джонни и отвел глаза.

— Как доставили овец? — интересуется Джек.— Мы добрались неплохо. А что это вы удираете? Не хотите остаться и поглядеть, как я получу самую высокую цену?

И он надеется, что они не пойдут в ту грабиловку напротив. Тратить зря кровные денежки.

Его женушка сейчас в церкви, помогает готовить все к чаепитию, оно начнется после распродажи. Приглашаются все, милости просим. Будет и чай, и концерт, и молитвы. Приходите, вам обоим будет очень даже на пользу. И не говорите, что я вас не приглашал. Милости просим.

Но если не придете, будьте паиньками, продолжает он. Держитесь подальше от дурных женщин. Идем, Уолли, обидно будет мне, черт возьми, опоздать к поздравлениям.

У турникета Джонни заявляет, что на площадь развлекаться не пойдет. Не сейчас. Может быть, попозже.

— А не поесть ли нам? — предлагает Дэйв.— Я здорово проголодался.

— Нет,— говорит Джонни.— Но ты на меня не смотри, Дэйв. Иди знай. Если потом не встретимся здесь, я тебя отыщу в городе. Наверняка отыщу. Городок-то маленький.

И, уже уходя, обернулся и крикнул — я тебя разыщу, Дэйв.

Карусель остановилась, и Дэйв идет поговорить с семейством Поруа. Рэнджи и Эйлин сидят на деревянных лошадях, каждый держит впереди по мальчугану, а меньшая дочурка восседает в лодочке в форме дракона совсем одна.

— Прокатитесь,— предлагает Эйлин.— Садитесь с ней, составьте ей компанию.

Но Дэйв хлопает себя по животу.

— Тут пусто,— говорит он.— После прокачусь. А вам принести чего-нибудь поесть?

Нет, спасибо. Не надо. Они предостаточно захватили с собой и рыбки, и жареного картофеля. И несколько бутылок шипучки. Все там, в пакете. В драконе (ну и страшилище, настоящий танихва! [10]). И все под присмотром Поппи. Запасено вдоволь. Пускай Дэйв заберется в дракона и поест и через соломинку выпьет шипучки.

Дэйв говорит — нет, спасибо, может быть, после, и опять раздается свисток, и карусель пошла по новому кругу. У обоих мальчуганов вместо кнутов палочки, и они, проезжая мимо, всякий раз нахлестывают деревянных коней.

Перед входом в палатку Дэйв видит Джерри, его трудно не заметить, яркая футболка бросается в глаза. Пиджак перекинут через руку, под мышкой другой руки большая подушка, да не простая, а фигуристая: красная вельветовая лягушка. Сейчас он испытывает свою силу — зубами тянет шнур силомера. Лицо лоснится от пота, слипшиеся пряди волос падают на глаза. Его обступили зеваки, подбадривают. Дэйв не стал смотреть.

После, говорит он себе.

Он вошел в палатку, сел за столик. Карусель опять остановилась, издали слабо доносится скороговорка аукциониста. Добрая половина столиков свободна, и Дэйв говорит девушке-полукровке, подошедшей его обслужить, что, видно, посетителей у них не густо.

— Только до середины дня,— говорит девушка.— Потом набьется полно народу. Когда кончится распродажа.

Так, может, она тоже присядет и выпьет с ним чаю? Платит он.

Она не против.

Она приносит два пирожка и тарелку разноцветного печенья, садится, и Дэйв замечает, что на чулке у нее спущена петля, нога просвечивает выше колена.

Это как же случилось?

Она улыбается и одергивает юбку.

— Нынче утром лезла через забор,— говорит она.— А вы больно скорый.

И опять улыбнулась, блеснули ровные зубы.

Долго у них тут сегодня открыто? — интересуется Дэйв.

— О, мы закрываемся очень поздно. Хотя, может, все распродадим, тогда делать будет нечего.

И опять улыбнулась.

— Да, уж больно вы скорый,— повторяет она.

Дэйв тоже улыбнулся и подумал — она, видно, рада случаю. Пожалуй, слишком радуется, слишком многим случаям и слишком часто… надо быть поосторожнее.

— Ладно,— говорит он,— не стоит спешить, начнем сначала. Как тебя зовут?

Они улыбаются друг другу, и вдруг чья-то рука стискивает плечо Дэйва.

о НЕТ

Вскинув голову, Дэйв смотрит в лицо хозяина и, при всем своем смятении, замечает — на лице этом нет ни следа вечной усмешки.

Свободной рукой хозяин достает часы. Выйдем отсюда, говорит он.

Девушка вскочила, идет прочь.

— Где Джонни? — спрашивает хозяин. И, не дожидаясь ответа, показывает пальцем: — Смотри!

Над горами, примерно в стороне их фермы, громоздятся черные тучи.

Может, они надвинутся только через несколько часов. Но он-то знает, какая разыграется буря. Пожалуй, можно еще успеть вовремя спалить тот сушняк.

— Где Джонни? — снова спрашивает он.

Дэйв не знает. Где-то в городе.

— Я его вытащу,— говорит хозяин.— Сюда,— говорит он, обхватил Дэйва за плечо и ведет напрямик.— Дневной поезд уходит через десять минут,— говорит он.— Но я слышал, он никогда не отходит вовремя.

— Но, мистер Макгрегор…— И Дэйв умолкает, неизвестно, что тут возразишь.

Хозяин пропускает его слова мимо ушей. Они бегут бегом, потом приходится лезть через забор, дальше тропинка ведет вдоль живой изгороди. Неподалеку поднимается двухэтажный дом миссис Фицджеральд; дошли до калитки, старик остановился и велит Дэйву подождать. Закрывает за собой дощатую калитку, но она опять распахивается, и Дэйву видно, как он исчезает на дорожке, петляющей между фруктовыми деревьями и ведущей, похоже, к заднему крыльцу дома. Стараясь отдышаться, Дэйв слышит голос хозяина — тот говорит все громче, похоже, спорит, потом появляется снова — он тащит за руку Джонни. А Джонни упирается. Половина пуговиц у него расстегнута, и ему никак не удается продеть запонку в воротничок.

Вышли на дорогу, Дэйв помогает Джонни застегнуть воротничок; хозяин остановился, вынул часы и, стараясь перевести дух, говорит — даю вам полминуты. И опять побежали; когда пересекали главную улицу, раздался свисток кондуктора, а когда взлетели на платформу, поезд тронулся. Дэйв вскочил первым, обернулся и протянул руку Джонни; они захлопнули низкую дверцу, оперлись на нее, а хозяин бежит по платформе и выкрикивает последние наставления — как потолковей спалить сушняк,— бежит и кричит, пока они еще могут его слышать.

Подъем становится все круче, и, оглядываясь на город, можно различить вдали карусель. Она кружит, кружит, и с нею кружит ярко-красное пятнышко! Вот мелькнуло снова! И снова! Да, конечно, это Эйлин, ее красное платье. Дэйв уже заметил, она так и не зашила ту прореху.

А Джонни смотрит на рекламные щиты с объявлениями о новых фильмах. Кто-то говорил, фильмы бывают коротко, что ли, метражные, то ли малометражные — или это он спутал с малолитражными автомобилями?

Дождь так и не пошел. Было уже совсем поздно и темно, когда они спустились по длинному крутому косогору к самым Макгрегоровым задворкам, и Дэйв на ходу говорит — он до того устал, что готов тут же лечь и помереть. Или, может, плакать, пока не уснет.

— Не с чего тебе помирать, Дэйв,— говорит Джонни.— Хозяйка нас подбодрит, ужин мигом будет на столе. Нам сразу станет получше.

Хоть я и сам не прочь бы лечь в постель, говорит он.

Она засветила в кухне лампу и, едва они успели ополоснуться, заторопила к столу.

— Хорошо спалили? — спрашивает она. Со стороны показалось, вроде неплохо: она выходила к дороге, глядела на гору, и похоже, там горело вовсю..

Не успели они ответить, залаяли собаки, старуха выглянула за дверь и говорит — наверно, сам едет. На дворе тьма — хоть глаз выколи. За два шага ничего не видно, не разберешь, что где. И в небесах ни единой звездочки. Она ничуть не удивится, если все-таки хлынет дождь.

Но этот доехал домой, не промокнув, не придется мне укладывать его в постель с прострелом.

Слава тебе господи!

Она опять села к столу, придвинула им соль и перец и сказала — лицо у ней так и горит, наверно, смотреть страшно. И, обмахиваясь краем фартука, спрашивает — а в городе тоже такая жарища? А в горах ветра совсем не было? Тут внизу за весь день хоть бы разок подуло, она уж думала, задохнется насмерть.

Собаки убедились, что приехал хозяин, и умолкли, и вот слышны его шаги.

Он входит, широко ухмыляясь.

Так-с, очень приятно их всех видеть!

— Эй ты! — говорит она.

Только послушайте! Сейчас он начнет разговоры разговаривать!

Ах ты, старый никудышник!

Он и не поглядел на нее, и она стала накладывать ему еду.

По дороге он видел на горе остатки пала, говорит он. Хорошо сработано. Уморились?

Сам я не прочь улечься в постель, говорит он.

И хозяйка передразнивает — он, видите ли, не прочь улечься в постель.

— На вот, заткни пасть,— говорит она, подавая ему тарелку.

Больно ты собой доволен. Может, самую высокую цену дали?

— Нет,— говорит хозяин, но все равно ухмыляется.

— А, знаю,— говорит она.— Тебе заплатили дороже, чем Дэйли.

— Верно!

На шесть пенсов больше за фунт!

Выложив эту новость, он сел и принялся за еду и не вымолвил больше ни слова — что бы они там ни говорили, в душе они наверняка им восхищаются, он купается в лучах славы, и этого довольно. И он словно бы не замечает, что там еще тараторит старуха.

— Уж эти мужчины с их шестью пенсами,— говорит она.— Получат на шерсти лишнее пенни, полпенни, фартинг. Ну и что? Может, от этого с ними легче жить? Может, они на этом разбогатели? Все они когда-нибудь помрут, и что тогда? Им только и понадобится по два пенни — закрыть глаза. А они, покуда еще есть время, никак не научатся быть добрей друг к другу. Может, они воображают, что могут наедаться чаще трех раз в день? Или надевать больше чем один костюм зараз? Чего ради они жадничают, хотят ухватить побольше? Если господь бог в один прекрасный день сразит их всех насмерть, что ж, поделом. Да, так им и надо. И в один прекрасный день они дождутся…

Дэйв до того устал, что и сон не идет. Да еще Джонни храпит, обычно это не мешало, а вот сегодня мешает. В хижине словно с каждой минутой сгущается духота, сбрасываешь одеяло, лежишь в одной рубахе, но разницы не заметно. За день с тебя сошло семь потов, так еще и ночью купайся в поту, пропади оно все пропадом. Хотя, пожалуй, это естественно, ведь все, что случилось, не кончается. Опять крутится все одно и то же, снова и снова. И не дает уснуть…

если старик знал где найти Джонни значит эти двое связаны гораздо тесней чем можно было думать. И значит не следовало заговаривать о Седрике. Скажет Джонни старику? И если намерен сказать как ему помешаешь? И разве знаешь наверняка, что правильно угадал про Седрика? Да. Нет. Да. Возможно…

хоть рви на себе волосы! Вообрази, что делаешь обратную ошибку. Щадишь Джонни. Решаешь промолчать — боишься разогорчить его, натолкнуть на непохвальные мысли, вернее — на вовсе уж непохвальные поступки. А Джонни между тем устраивался по-своему. Далеко ли он зашел? До самого конца, судя по тому, каким крепким сном он спит…

а ладно

но каков был денек! Не поверишь, сколько у тебя сил, пока себя не испытаешь. Вы взяли по коробку спичек, каждый поджег большой сук чайного дерева и побежал с этим факелом по косогору. Вдоль сваленного то рядами, то кучами кустарника. Высоко громоздящегося, совсем сухого. Начали с самого верха и побежали вниз, начинать снизу чересчур опасно. Если налетит ветер или само пламя уж слишком разбушуется, оно в считанные мгновения взметнется до вершины, и тогда тебе крышка. И черт возьми, там, где кустарник срублен, земля совсем иссохла, растрескалась. Беда, если не остережешься и нога попадет в трещину. С неделю назад прошел дождь, но, видно, слабенький. А если улучишь секунду, можно глянуть вдаль, на лес. И вообразить, как Седрик…

…Сон. благодатный сон. Вспомни Шекспира [11]. Но какие могут быть злосчастья у обитателя лачуги и у батрака на ферме

а я батрак? Нет. Да. Нет. Возможно. Но настанет день

что? Вопрос в том… не желать несбыточного

не все ли равно, где. Принять. Но только чтобы делать свое

принять

и делать свое

делать

ДЕЛАТЬ

а теперь уснуть

…И даже когда Джонни зажег свечу и посмотрел на него, бледный, испуганный, Дэйв не мог понять, что это за шум. Но взгляды их встретились, и разом у обоих вырывается одно и то же слово, хотя они и не слышат друг друга, шум оглушает.

Дождь!

По железной крыше он бьет точно ружейными залпами. Конечно же, это из тех ливней, о каких иногда пишут в газетах.

Дэйв зевнул, а через минуту натянул на себя одеяло, повернулся на спину, заложил руки под голову.

По крайней мере стало прохладнее.

Но дышать легче не стало — хотя не все ли равно? Дэйв опять зевает, тянется к свече и хочет прямо пальцами задавить огонек. Но Джонни, который лежал на боку, подперев голову рукой, отодвигает от него свечу.

А, ладно.

И очень скоро они услышали другой звук — голос несущейся по земле воды. Похоже, совсем близко, со всех сторон… и вдруг Джонни вскрикнул и показывает пальцем. И Дэйв видит — вода бежит по полу их лачуги.

Джонни мигом вскочил, подхватил свой чемодан, поставил на койку — и вот он сидит, подобрал ноги, чтоб не мокли, открыл чемодан и проверяет, много ли бед натворила вода. И Дэйв видит — от воды ноги его почернели. Присмотрелся внимательней и кричит:

— Черт возьми, Джонни! Смотри! Водой смыло остатки нашего пала!

Джонни хватило беглого взгляда, и опять они уставились друг на друга. Потому что до сознания обоих дошел еще один звук. Глухие тяжкие удары, удары огромной силы. И Дэйв первым понимает, что это значит.

— Джонни! — кричит он.— Река сносит бревна!

Боже милостивый! — продолжает он. Настоящий потоп!

И ни на миг не стихает ружейная пальба по крыше.

Джонни, видно, совсем перепугался. Слез с койки, забрался с ногами на койку Дэйва, обеими руками ухватился за его локоть. А руки дрожат.

— Вода не поднимется выше,— кричит ему Дэйв.— Нас не затопит. Все обойдется.

Но у Джонни трясутся губы, он молча показывает вверх, в гору.

И тут они слышат еще один звук.

Оглушительный и в то же время словно бы мягкий, безмолвный, будто тяжкий вздох великана. Потом загудело, заскрипело, затрещало, и, кажется, сама земля качнулась и сдвинула лачугу с места.

Дэйв высвободился из рук Джонни и шагнул со свечой к двери. Мало что можно разглядеть, ясно одно — смотришь уже не мимо огромной магнолии на дом Макгрегоров, нет — перед глазами взгорбился холм земли, камня, глины, он влажно блестит, сочится водой, и кажется — он почти жидкий и словно живой: шевелится, перекашивается, скользит, оседает. При свече он огромен, как гора.

Дэйв разом и успокоился, и весь подобрался — он понял.

Был оползень, лишь чудом не задело их с Джонни. Но уэйру накрыло,— хотя через минуту-другую еще надо будет это проверить. А потом только одно: спуститься по дороге к Поруа, если дорогу не размыло, и дальше к Эндерсонам, к телефону, если возможно перебраться через речку.

Едва начинало светать, когда мистер Эндерсон, Дэйв и Джонни поднялись к углу усадьбы Макгрегоров. Дождь давно перестал, и они замечают — за последние полчаса уровень воды в речке почти не поднялся. Эндерсон засветил электрический фонарик; грязная, мутная вода, бурля, несется под мостом, до настила ей осталось меньше фута. Ощущая дрожь моста под ногами, они несколько минут стоят и смотрят, как мимо летят стойки снесенных заборов, и считают мертвых овец, но вот, то скрываясь в воде, то выныривая, мчится, будто метит прямо в мост, огромное бревно, и они кидаются бегом на другую сторону. Бревно все же промахнулось, а они поднялись повыше и стали ждать грузовика.

Миссис Эндерсон дала Дэйву и Джонни переодеться в сухое, и теперь на всех троих клеенчатые плащи. Эндерсон и Джонни вооружились лопатами. Дэйв — заступом. На своем грузовике уже выехал владелец лавки, с ним Лен Ричардс и еще несколько человек. Джек, Уолли и еще двое-трое должны приехать сверху в машине Джека, если не размыло дорогу.

Ждать пришлось недолго. В грузовике прибыли шестеро с кучей лопат, все в плащах. Никто не тратит слов понапрасну, но все с любопытством поглядывают на Дэйва и Джонни. К мосту по соседству с Поруа доезжают в считанные минуты, он оказался в целости и сохранности, ведь он стоит много выше, чем мост перед усадьбой Эндерсонов.

Рэнджи выходит на порог и машет им. Он в пальто и, видно, тоже собирался в дорогу, но машины не останавливаются. Миссис Поруа уже хлопочет на картофельном поле, она тоже помахала им. Проезжая мимо, они замечают — вода прошла по полю, немало клубней обнажила, смыв почву, немало, должно быть, унесла с собой.

Дорога размякла, кое-где широко разлились лужи, но лавочник как-то ухитрялся вести грузовик и остановился, лишь когда жидкая каша, снесенная оползнем, стала уж слишком глубока. Все выскочили из машины, и никто не удержался от крика.

— Видали вы такое!

— Всяко бывало, но чтоб до того худо — не припомнить.

— Только не в здешних местах.

— Ихнюю уэйру, наверно, смяло, как гармошку.

— А ведь сколько лет простояла.

— Сотни тонн на нее навалились. А то и побольше.

— Бедняга старик Вакса.

— И несчастная его старуха.

Дэйв прикинул — оползень шел полосой до полусотни ярдов в ширину. След поднимается по склону туда, где еще черно после вчерашнего пала. И вдруг он весь похолодел: их с Джонни лачуга тоже исчезла!

— Джонни! — говорит он.

Джонни, смотри! О господи!

Но Джонни низко пригнулся, его рвет.

Дэйв подходит, кладет ему руку на плечо; подошел и мистер Эндерсон.

— Послушайте, вы оба,— говорит он.— Возвращайтесь к нам. Отведи его, Дэйв. Тут довольно народу, управимся без вас.

Только вряд ли мы сможем много сделать, прибавляет он. Тут работы не на один день.

— А зачем их откапывать? — говорит кто-то.— Поставим большой крест, напишем имена и годы — и довольно.

Вот уже настоящее утро, небо хмурится, затянутое серыми, почти неподвижными тучами; Дэйв ведет Джонни, поддерживая его под локоть, и вдруг, подняв глаза, видит лошадь, на которой накануне ездил старик,— она пасется немного выше на холме.

Не успели отойти подальше, навстречу — Рэнджи, он нащупывает дорогу палкой. В руке у него ведро, и он объясняет, что идет доить корову; все трое приостановились, и Рэнджи посмотрел вдоль следа, оставленного оползнем.

— Ай-я-яй! — протянул он.

Они расстаются, но почти сразу Дэйв говорит — пускай Джонни пока идет дальше, он сейчас догонит.

И бежит обратно, окликает Рэнджи. Протянул руку и прижал палец к его губам.

— Ты скажешь Седрику, а, Рэнджи? — тихо спрашивает он.

Глаз Рэнджи не различить за темными очками, и лицо не дрогнуло; но пальцы, сжимавшие руку Дэйва, стискивают ее еще крепче.

— Может быть, мы с тобой никогда больше не встретимся, Рэнджи,— говорит Дэйв.

— Э-э!

Пожалуй, я скоро умру, Дэйв. Тогда моей жене нужен будет кто-то в мужья.

Дэйв несколько озадачен таким ответом, но не переспрашивает.

А Эйлин все еще ходит по картофельному полю, подбирает обнаженные ливнем клубни и складывает кучками.

— Тогда я смогу их накрыть, если солнце станет припекать,— поясняет она.

Ну и потоп! Что ж, идет ли дождь, не пойдет — нас он не спрашивает.

Она взмахнула рукой в сторону леса.

— Деревья-то никогда не смывает,— говорит она.

Но мистер и миссис Макгрегор!

Ай-я-яй!

Потом они вышли на пемзовое плоскогорье, и тут Джонни заговорил.

Теперь ему надо в город, купить кой-что из одежды, говорит он. И потолковать с поверенным хозяина. Потому как хозяин задолжал ему жалованье. А Дэйву он тоже задолжал?

Нет. То есть мелочь, сущие пустяки.

Что Дэйв намерен делать?

Ну, пожалуй, поспеет к почтовому поезду и отправится на север. Надо бы поехать домой, повидаться с матерью; и дома у него хватает хороших костюмов, мать их для него бережет.

Джонни широко раскрывает глаза.

— Первый раз слышу, что у тебя есть мать, Дэйв.

Ты никогда мне ничего про себя не рассказывал, Дэйв. Но я на тебя не в обиде. За всю мою жизнь никто не был со мной таким добрым, как ты, Дэйв.

А что Дэйв станет делать дальше?

Дэйв еще не знает. Возможно, вернется и так или иначе поможет. Ведь будет следствие. И похороны.

— Знаешь что, Дэйв? — вдруг с жаром говорит Джонни.— Знаешь что? Давай наймемся вместе на корабль — и поехали в Англию. Я буду так рад, если ты поедешь со мной, Дэйв.

Я тебя выучу матросской работе, уж я о тебе позабочусь, Дэйв. А когда вернемся на родину, я тебя познакомлю с моей доброй мамой.

Она уж так мне обрадуется!

Вот обидно, что я не разбогател. Ведь я прожил здесь столько лет.

Дэйв обещает подумать. Под конец, на случай, если они не увидятся раньше, они назначают день встречи в городе.

Часть третья

16

— Но что ты собираешься делать? — спрашивает мать.

— Не знаю, мама,— говорит Дэйв.— Пожалуй, надо бы немного поездить, поглядеть на белый свет.

Могу наняться матросом и этим заработаю, говорит он.

Мать совсем не против того, чтобы молодые люди путешествовали и повидали белый свет, прежде чем остепениться и обзавестись семьей. Это им очень, очень полезно. Учит ценить родину и родных. Но, может быть, лучше сначала завершить юридическое образование, сдать экзамены? Даже если он пока и не хочет стать адвокатом. Как бы он не пожалел, если потом передумает. Если он сначала сдаст экзамены, скорее всего, отец согласится ему помочь, ссудит несколько фунтов, пока сын путешествует. Но после своих странствий он ведь будет разумен и остепенится? Как Арнольд?

— Не знаю, мама,— говорит Дэйв.— Может быть, я и надумаю жениться. Хотя бы на Мардж Хейз. Может быть даже, я надумаю жениться на ней и не странствуя по свету.

Мать засмеялась.

— Сначала убедись, пойдет ли она за тебя. Ручаюсь, она будет рассчитывать, что у тебя достаточно денег, чтобы ее содержать. А кстати, не очень прилично заводить такой разговор, пока вы не обручились по всем правилам. Впрочем, она как будто приличная девушка и, говорят, умница, хотя твоя тетя Клара уверяет, что она легкомысленна. И прекрасно, если девушка хорошо играет на фортепьяно, но это еще не значит, что она понимает, как надо готовить обед и вести хозяйство. Прежде всего надо думать о самом важном, но современная молодежь, видно, так не считает.

Но главное — решил ли он, чем займется в будущем? Надо же окончательно выбрать. Принять решение, пока не поздно, пока он не стал перекати-полем. Хочет он вступить в отцовскую фирму?

— Нет,— говорит Дэйв.— Нет, мама. Но, конечно, я хочу найти себе какое-то дело.

Мать снова засмеялась.

Ну, разумеется, он должен что-то делать и зарабатывать свой хлеб. Не думает же он всю жизнь кормиться чужими трудами.

— Да, мама, я знаю,— говорит он.— Но я хотел бы делать что-то свое. Пожалуй, такое, чего, кроме меня, никто и не может.

Мать встает из-за стола, за которым они сидели после завтрака, когда отец уже ушел на работу. Тетя Клара еще раньше собрала посуду, слышно, как она хозяйничает в кухне.

— Бесполезно с тобой толковать,— говорит мать.— Все равно что горох об стену. И сейчас мне некогда. Но я не понимаю, почему ты так спешишь уже сегодня опять от нас уехать, ведь ты так редко бываешь дома. (Ни о чем другом не говоря, надо наконец подрезать всю живую изгородь.) Ты месяцами не пишешь нам ни строчки, а потом являешься безо всякого предупреждения, в каких-то грязных отрепьях и сообщаешь, что ты батрачил на ферме. Могу только надеяться, что это тебе пошло на пользу. В жизни своей не слышала, чтобы тяжелый труд кому-нибудь повредил.

Дэйв промолчал, мать наклонилась и заглядывает через его плечо в газету.

— Какой ужас этот оползень,— говорит она.— Погибли два человека и шесть собак. Это случилось недалеко от того места, где ты работал?

— Да,— говорит Дэйв,— совсем рядом.

— Что ж,— говорит мать,— если уж ты непременно должен ехать, до поезда еще есть немного времени, забеги к Арнольду.

Ты ведь даже не видел их малютку.

Но когда он сказал, что идет к Арнольду, мать сказала — еще минуту, пускай сначала зайдет к мяснику, возьмет для нее кое-что.

Но он опоздает на поезд.

Не опоздает! Это просто отговорка, он не желает оказать матери пустячную услугу.

Подходя по дорожке, он увидел на веранде жену брата, она высоко подняла ребенка, запрокинула голову и улыбается ему.

— Кто тебя любит? — спрашивает она.

Минуту-другую Дэйв стоял и смотрел на них.

Да.

Он тоже хочет что-то делать. Но по-своему. Что-то очень свое.

да

ДА

В ТО ЛЕТО

повесть

Перевод И. Гуровой

THAT SUMMER

Зимой я хорошую работу нашел, только все равно знал: долго я на этой ферме не задержусь, потянет куда-нибудь еще. Ну, до конца стрижки все-таки остался, и пока всю шерсть на станцию не доставили, по нескольку тюков за раз. Декабрь только начинался, наличных я поднакопил, дай, думаю, отведу душу в городе, давненько я по городским улицам не ходил. А поиздержусь, так, может, и там работу найду.

Старикан, фермер то есть, отпускать меня не хотел: так и эдак уламывал, чтоб я остался, а я ни в какую. Нет, я с ним ладил, и кормежка была приличная, только он и его хозяйка все время собачились, а народу на ферме — они да я. Спал я в кухне на продавленном диване, потому что в их домишке всего-то две комнаты было и до смерти мне надоело каждый вечер слушать, как они на сон грядущий ругаются. Старикан мне объяснил, что он бы давно приличный дом построил, но его хозяйка сразу на дыбы: дескать, тогда она тут уж навеки жить обречена. И ни в какую. Только жить-то они все равно тут жили.

До станции от них шесть миль, и, чтоб на поезд успеть, я с зарей встал и старикана не видел, но едва с крыльца сошел, как его хозяйка следом выбежала. В руке кошелек, какого я прежде у нее не замечал, а в нем — золотые соверены. Заставила меня взять один, но чтоб я его не разменивал, а хранил и всегда ее вспоминал. Я пошел по дороге, а она вдруг за мной — и поцеловала. А потом стояла там и махала мне вслед. Ну и видик у нее был! Волосы висят космами, а поверх ночной рубашки старый мужнин пиджак. Жалко мне стало, и даже уходить как-то расхотелось. Долина такая тихая, мирная, солнце встает в ясном небе, и только где-то овца блеет да собаки лают. Я их с цепи спускать не стал. Гляжу на склоны и думаю, до чего ж я хороший работник — вон сколько за зиму кустов и папоротников убрал. Только нет, думаю, пора подаваться куда-нибудь еще. Сколько раз я желал, чтоб не тянуло меня никуда, только что толку от пожеланий.

Ну, я и уехал. Только поезда немножко ждать пришлось, и тут со мной носильщик заговорил. Вечером он на танцах был и зевал во весь рот, да и умыться ему не помешало бы.

— Старик погулять тебя отпустил? — спрашивает.

— Нет,— говорю.— Совсем уезжаю.

— Это как же? — До него даже не сразу дошло.— Другой работы ведь не найдешь!

— Ничего,— говорю.— Как-нибудь.

Тут он давай рассказывать, что ему сестра написала: муж у нее без работы и дела в городе — хуже некуда. Только он еще не договорил, как подошел поезд и я влез в вагон. А поезд шел медленно, со всеми остановками, и у меня прямо скулы сводило, когда я около двух добрался наконец до города.

Сумку свою я на вокзале оставил, перекусил и пошел бродить по улицам, смотреть на витрины и на прохожих. Вот, думаю, устрою себе праздник. Может, девочку подцеплю, а о работе еще долго можно не думать. Я прикинул, не сходить ли в киношку, и решил — нет, лучше просто по улице пройтись. Времени впереди полно, чтобы все сделать, чего хочу, так куда торопиться? Ведь всегда все хуже получается, чем ждешь, а потому лучше заранее посмаковать да подольше. Я свернул в парк и сел на скамью. Думаю: пройдет мимо подходящая девочка, а я погляжу, посмотрит она на меня или нет. Идут — и все мимо. Ладно, говорю себе, если такая отошьет — не заплачу. И все-таки в душе надеюсь, что мне повезет. И скоро.

Перекусил еще раз и решил, что пора бы о ночлеге позаботиться. Пошел на вокзал, забрал сумку и отыскал меблирашки какой-то миссис Клегг, вроде бы подходящие. Дом двухэтажный, между мясной лавкой и кирпичным складом. Платишь за кровать, а ешь на стороне. Но на верхней площадке лестницы имелась газовая горелка, и миссис Клегг сказала, что одолжит мне запасной чайничек — захочу заварить себе чашку чаю, так пожалуйста! А я думаю — мне лучше и не требуется. Куплю парочку пышек да и проваляюсь в постели все утро, не до солнца же вскакивать, как на ферме!

Миссис Клегг очень даже к себе располагала, только один глаз у нее был стеклянный и с трещиной прямо посередке. Ну и казалось, будто она за тобой в щелку подглядывает. Муж у нее сидел без работы, потому она комнаты и начала сдавать. Только лишних-то комнат у нее всего три, сказала она, а с этого не очень разбогатеешь.

Застелила она мне кровать и повела вниз в кухню за чайничком, а там ее муж сидел и читал газету, а их дочка говорила попугайчику: «Красавчик, красавчик!», а он ей отвечал. А иногда в колокольчик звонил. Мистер Клегг сообщил мне, что был судовым коком, но никак вот ни на одно судно устроиться не может. И очень ему это тяжело, потому что любит он ходить в море. А я на него поглядел и думаю: разве на каботажной какой посудине, а то и вовсе на барже. С такой физией навряд ему что-нибудь получше перепадало. Да и рассуждал он, как самый отпетый красный. Ну, правда, он сказал, что таким стал только с тех пор, как его на пособие посадили.

Конечно, я таких разговорчиков успел понаслушаться и особого внимания не обращал. Миссис Клегг то и дело встревала, и они шпыняли друг друга, но все-таки полегче, чем старички на ферме. Тут девочка бросила говорить с попугайчиком и стала просить у матери денежку. Раз пятьдесят попросила, пока мать не ответила, чтоб она из головы выбросила — или она думает, что деньги на деревьях растут? Тут девочка стала спрашивать, растут денежки на деревьях или не растут. И когда она это в пятидесятый раз спросила, я тоже рот раскрыл и сказал, что мне надо идти.

Вышел-то я только купить кое-чего на случай, если захочу поваляться в постели, и сразу залег: от прогулочки по городу в хороших своих ботинках устал я так, словно на ферме два дня спину ломал. И думал: уж убаюкивать меня не надо будет, только комната моя оказалась прямо над кухней, и мне слышно было, как они там друг друга поедом едят, а потом девчонку отшлепали, и от ее воя у меня в голове трезвон поднялся. Уж слишком это было похоже на прежнее! И в первый раз стало мне как-то не очень хорошо, что я бросил работу и подался в город. Кой черт, думаю, тебя куда-то еще тянет, если лежишь ты сейчас в паршивых меблирашках, а надежное место — тю-тю! Кончал бы ты с этой тягой, одна у тебя из-за нее морока. Думаю так, думаю, а сам себя спрашиваю: сейчас встать и убраться отсюда или утра дождаться? А сам знаю: как ни решу, назад на ферму не вернусь. Решал я решал, да и заснул, наверное, потому что больше ничего не помню.

Только вышло так, что я остался у миссис Клегг. И надолго. Но об этом — своим порядком.

В то первое утро я лежал-полеживал и думал, что расчудеснее быть не может. Кровать отличная, особенно после того дивана на ферме, деньги мои при мне, а подвернется работа — за любую возьмусь. Только не сразу. Поразвлекаюсь пока, ничего не буду делать. Когда я услышал, как миссис Клегг гонит своего благоверного из дому, меня только смех разобрал: ну, думаю, надо послушать, но тут кто-то завозился на лестничной площадке. Наверху кроме моей были еще только две комнаты, но миссис Клегг не сказала, сданы они или нет. В то первое утро я никого не видел, потому что всякий раз, как я говорил себе, что пора бы встать, мне в голову лезло: а зачем? Чего уж лучше-то? Правда, разок я сел на кровати поглядеть в окно. Погода, вижу, хорошая, а больше смотреть не на что: задний двор мясника с одной стороны, стена склада — с другой, а между ними — стирка миссис Клегг на веревке.

Чай я пил поздно, все уже было прибрано, и в доме никого, кроме девочки, не оставалось, а она снаружи вешала клетку с попугайчиком на гвоздь в стене. Сама заморыш заморышем. Ноги как спички, а лицо совсем старушечье. Сказала мне, что зовут ее Фанни, и спросила, как меня зовут. Я сказал, чтоб называла меня Биллом, а она спрашивает:

— Деньги на деревьях растут, Билл, или не растут?

— Кто их знает,— говорю.— Может, и растут.

— А у нас есть дерево,— говорит.— Ты постереги дом, а я сбегаю посмотрю.

— Нет,— говорю.— Погоди до завтра, и мы вместе сходим. А сейчас,— говорю,— стереги дом, и хорошенько, чтоб в мою комнату никто не влез.

Вышел на улицу, и на тебе — мистер Клегг. Стоит в жилете поверх фланелевой рубахи, привалился к стене пивной и беседует с таксистами. Я купил газету, а один таксист меня спрашивает, не хочу ли я сделать двойную ставку. Ну, я поставил по полдоллара на каждую, хотя всех подходящих уже разобрали. С таксистами лучше по-хорошему: у них всегда есть адресок какого-нибудь дома, если сам ты им еще не обзавелся. Тут я подумал, надо бы угостить мистера Клегга, но с таксистами вокруг это бы накладно вышло. И отложил до другого раза. Тем более что не первым бы он был, да и не третьим.

Пока не подошло время перекусить, делать мне особо нечего было, и я пошел в парк почитать газету. Но только я не читал, а смотрел, как один старикан у фонтана умывался. Умываться он кончил и долго причесывался, глядясь в воду, а потом прошел мимо моей скамьи и спросил, нужна ли мне еще моя газета. Не нужна, говорю. И отдал ему. Тут парень на соседней скамье вскакивает и говорит, что зря я это, он сам хотел попросить у меня газету.

— Не повезло,— говорю.

А он объясняет, что у него в то воскресенье было свидание с одной девушкой, а она не пришла. Вот около этой скамьи и уговорились встретиться, и с тех пор он так тут и сидит в одно и то же время. Но, может, она дала объявление в газете. Я бы сказал ему, чтоб он не брал в голову, только вид у него был очень расстроенный, и я только спросил, не пойти ли нам перекусить: по его одежде судя, ему это кстати пришлось.

Угостил я его шиллинговым обедом, и умял он его лихо: подкрепиться ему давно требовалось, это я сразу увидел, но он так и не сказал, есть у него работа или нет. А просто расписывал мне эту свою девушку, которая его надула, и, чтоб заткнуть ему рот, я сказал, что мы пойдем в киношку. Но тут я дал промах: когда свет погас, рядом со мной села девушка, я к ней ногу придвинул, а она вроде не против. Я толкнул, и она толкнула, а потом я ее руку ухватил. Держу, а сам думаю, как бы мне этого парня, Сэма этого, стряхнуть, если она, когда свет зажгут, ничего себе окажется,— и даже не разобрал толком, что там в первой части программы было.

Ну, свет зажгли, и гляжу, она из себя даже очень ничего. Она по мне глазами шасть-шасть, и, может, я ей тоже пришелся, да только она сообразила, что я с Сэмом, а он выглядел не то чтоб очень. Я ему сую мою жестянку и говорю, чтоб пошел покурил, если ему хочется, а он отвечает, что нет, что он после покурит. А пока ему хотелось поговорить про свою девушку, что она похожа на актрису в этом фильме. Я озлился, но все-таки духу не хватило послать его куда подальше. Пока шел главный фильм, мы с моей соседкой взялись за прежнее, а Сэм этот такой чокнутый, что, ей-богу, и не заметил ничего. Но чуть зажгли свет, как она удрала, потому что вот тут Сэм и сказал, что сейчас, пожалуй, покурил бы. Ну, я дал ему мою жестянку и думаю: все. Как бы не так! Опять он про свою девку заводится. Но тут я сказал: да к черту все это, пойдем выпьем.

Ну, мы и пошли в пивную и к закрытию порядком нализались. А они тогда сказали, что можно подняться наверх. И уж там мы крепко заложили. Сэм говорил про свою девку, а я, как нализался, так ничего против уже не имел. И против того, чтоб за все платить, тоже не имел, хотя просвистел больше, чем собирался. А в десять мы взяли такси и поехали потанцевать в одно знакомое Сэму место. Заведение оказалось шикарное, всякие разноцветные ленточки, воздушные шарики, но Сэм выглядел бродяга бродягой, и оба мы уже крепко заложили, а потому нас туда не пустили. Мы поехали в другое местечко, попроще, и там никто ни слова не сказал, даже когда мы стали к чужим девушкам вязаться. Двоих увели наружу, только они заартачились, когда мы им юбки пивом облили,— ну и конец. Правда, мне до лампочки было, так я заложил, и ни на что другое все равно не годился. И не помню, как я добрался до дома миссис Клегг. Но утром я там проснулся.

День был воскресный, трезвонили колокола, но мне после вчерашнего ни до чего было, пока я не отхлебнул из бутылки, которую нашел в кармане штанов. Тут мне полегчало, и я посмотрел в окно: погода все еще была хорошая, а стирка миссис Клегг все еще висела на веревке. Я прикинул, не поехать ли на пляж пожариться на солнышке, но тут пришла Фанни и спросила, пойду я к дереву посмотреть, есть ли на нем деньги.

Наверху никого не было. Но миссис Клегг возилась на кухне, а ее муж вытащил стул на кирпичное крыльцо и читал газету. Мы с Фанни пошли к забору, где здорово воняло, потому что к той его стороне сваливались опилки из мясной лавки. На дереве деньги не висели, и Фанни скуксилась, но я сказал — может, сейчас не то время года. А Фанни говорит: надо в траве поискать, может, они поспели и упали вниз. И мы начали искать, а я уже в пальцах шестипенсовик зажал, но тут думаю, нет, пусть девочка порадуется. Подброшу ей шиллинг. Подбросил я шиллинг, гляжу — а это золотой, который мне старуха хозяйка на ферме подарила. Я было хотел на него наступить, но Фанни уже углядела. Понять она не поняла, но мне показать не захотела, и я только руку протянул, а она уже летит по кирпичным ступенькам вверх и верещит, что дерево у них денежное. Папаша поглядел поверх газеты и подставил ладонь, но миссис Клегг успела первой и сцапала. И пошло, и пошло. Они орут друг на друга, а Фанни ревет в голос и прыгает на кирпичах.

— Будет, Фанни,— говорю.— Поостерегись, а то ножонки у тебя как пить дать переломятся.

Я повел ее назад, мы еще поискали, и уж тут я позаботился, чтобы нашла она шестипенсовик. Папаша хотел его забрать, но миссис Клегг не позволила, и они опять разорались. А Фанни хотела пойти еще поискать, но папаша сказал, что он с нее всю шкуру спустит, если увидит ее под деревом.

Золотого мне жалко было, но я подумал: если миссис Клегг отложит его на новый глаз, то и ладно. А Фанни меня уже за руку тянула, чтоб я с ней поиграл в мячик, но тут вышла ее мамаша и начала полоть помидоры на грядке у забора, а я ей сказал, что окопаю их как следует, была бы лопата. Фанни пошла за лопатой, но тут явился мистер Клегг и сказал, что, пожалуй, сам покопает немножко.

— Ах, покопаешь! — говорит миссис Клегг, но он ничего не ответил.

А копать он принялся под деревом — покопает и бросит, покопает и бросит. Глядишь, еще неделя прошла, а он опять там возится.

Я пожалел, что не поехал на пляж: солнце вовсю печет, а в небе ни облачка. Весна была сухой, и все говорили: быть лету жарким. Кто-нибудь, уж конечно, своими ушами слышал, как один маори так предсказал. Но теперь ехать было уже поздно, и я пошел играть в мячик с Фанни, но мячик все время попадал по белью на веревке, и миссис Клегг на нас взъелась, а зря: не такое уж оно и чистое было. Ну, я сказал Фанни, что играть больше не могу, что у меня дела. А по правде сказать, я заметил в окошке ванной рядом с моей комнатой какую-то красотку: лицо утирает и за нами подглядывает. По лестнице я взлетел в три прыжка — идет она через площадку, а на самой только кимоно, что ли.

— Привет,— говорю, а она отвечает «здравствуйте», входит к себе и дверью хлопает. Ну да поближе выглядела она не такой уж красоткой, как в окошке,— пигалица, ну прямо кукла детская, совсем не в моем вкусе. Нужна она мне!

У меня засосало под ложечкой, я ушел и пообедал в заведении, где хозяин оказался далматинец. По воскресному времени там никого не было, и он захотел мне показать обоих своих маленьких сыновей, только младший так оробел, что спрятался за отцовскую ногу и только выглядывал из-за нее. А когда его хозяйка принесла жратву, он сказал, что она ни в какую не хочет учиться говорить по-английски. Пришлось ей только улыбаться, зато с малышами я поговорил. Отличные такие ребята, даже как-то жалко стало, что не я им отец.

— Моя жена все время вспоминает нашу родную страну,— говорит Дал.— Она думает, что я ее не увезу назад, если она научится говорить по-здешнему.

— А увезете? — спрашиваю.

— Увезу,— говорит.— Только прежде я должен много денег скопить. Моя жена хочет, чтобы мы сейчас же уехали, а я говорю — нет. Ей, конечно, тоскливо, что даже поговорить не с кем, но ей дела с мальчиками хватает, а скоро они уже смогут ходить с ней за покупками. Пока-то она не ходит, потому что языка не знает.

Ну, он язык знал, и мне нравилось его слушать, а жене я нет-нет да улыбался — вроде бы и она в разговоре участвует. Малыш, который не робел, сел на стул, ноги вытянул и слушал. Приятная такая семья, и я обещал, что еще приду, а когда вышел на улицу, так даже пожалел, что холостой хожу: вот я в городе совсем один и девать мне себя некуда. На ферме днем в воскресенье, если другого дела не находилось, я шел в лес стрелять голубей, и не было мне так одиноко, как сейчас в городе, где полно домов и людей. Поддаваться таким мыслям не след, а потому я вернулся к миссис Клегг, растянулся на кровати и взял почитать «Истинный случай из жизни». Я эти «Истинные случаи» иногда почитываю, хотя, конечно, чушь все это собачья и на настоящую жизнь совсем не похоже. Но тут только я начал, как прибежала Фанни, и я ее выгонять не стал, потому что хотел кое-что выяснить.

— Фанни,— говорю.— Кто тут еще кроме меня живет?

— Терри,— говорит.

— Терри? — говорю.— А я вроде бы даму видел.

— Это миссис Попай,— говорит.

— Ну и имечко! — говорю.

— Мистер Попай тут не живет,— говорит Фанни.— Потому что он моряк. Но он иногда приходит.

— Ага,— говорю. И кое-что я понял. Только дорасспросить мне ее не пришлось: явился мистер Клегг и спросил, не хочу ли я выпить. Он побрился и надел воротничок. Но без галстука.

— Я не прочь,— говорю.— Вы что, знаете где?

— Пошли,— говорит.— А ты убирайся отсюда.— Это он на Фанни.— Вы на ее ноги поглядите! — говорит.

— У меня красивые ноги,— говорит Фанни и задирает юбчонку на живот, чтобы мне виднее было.

— Конечно, красивые,— говорю.— Только поберегись, чтоб они не обломились.

Папаша отругал ее, чтоб она юбок не задирала, и мы ушли, а она осталась разговаривать с попугайчиком: он сам с собой в зеркале перечирикивался. Но всю дорогу мистер Клегг бубнил про ее ноги.

— Вы только на них поглядите! — говорит.— Вот вам еще одно доказательство, что рабочего человека со всех сторон утесняют!

— Да-да,— отвечаю. Но толковать про политику мне совсем не хотелось.

Мы пошли в пивную, где я накануне мистера Клегга видел, и вышибала у дверей велел нам идти наверх, а там уже порядочно всякого народа сидело, и мужчин и женщин. Только мы устроились, как бармена предупредили, и нас всех по какой-то лесенке погнали наверх. Но все обошлось, никого не изловили, и к тому времени, когда стемнело, мы уже хорошо заложили, и каждый раз платил я, потому что мистер Клегг даже вида не делал, что думает заплатить. И я уже подумывал, что, может, хватит, но тут подошел дружок мистера Клегга.

Тоже безработный кок, огромный детина, но одет, как кочегар, в комбинезоне, который еле у него на груди сходился. Майки под комбинезоном никакой, а грудь волосатая, и чуть он немножко заложил, как начал потеть, и видно было, как пот выступает каплями, ползет по волосам вниз и впитывается в штаны. Я поставил ему и мистеру Клеггу, он поставил нам, а потом я разговорился с барменом, а кок все ставил мистеру Клеггу. Толковали они о политике, и кок уже вовсе как большевик рассуждал, еще похлеще мистера Клегга. Тут к ним подсел какой-то верзила. Сидел в стороне и слушал, а теперь начал с того, что он вот ничего плохого в капитализме не усматривает. Тут кок совсем взъярился, уплатил за три виски на всех троих, и пошли они разговаривать и пить: всякий раз кок платил и обзывал мировых заправил всеми словами, какие знал. Мы с барменом только слушали, а когда кок спустил фунт, не меньше, он ушел с мистером Клеггом, а верзила подошел и спросил бармена, как фамилия кока. Но бармен сказал, что не знает.

— Да знаешь ты,— говорит он.

— Не знаю,— говорит бармен.

— Ты слышал, что он тут говорил?

— Конечно,— говорит бармен.

— Большевик он.

— Может быть,— говорит бармен.

— А по-твоему, чем капитализм плох? — спросил верзила, только бармен ничего не сказал. Ну, тот опять: — Как фамилия его дружка?

— Не знаю,— говорит бармен.

Ну, он заткнулся и пошел вниз, а бармен мне подмигнул и сказал, что он легавый. Только я не удивился, потому что сразу что-то в нем такое почувствовал. Тут он назад пришел, и с хозяином.

— Терри,— говорит хозяин,— ты знаешь имя этого дылды?

— Не знаю,— говорит бармен.

— Лучше скажи.

— Да не знаю я,— говорит бармен, и тут они оба так за него взялись, что мне до смерти захотелось обоих разукрасить.

Ну, хозяин увидел, что все без толку, и они ушли, а я пригласил бармена выпить. Видно было, что ему это недешево обошлось. Ну, выпили мы по рюмке джина. Только вокруг пусто было, и он предложил выпить по второй за счет заведения. Ему для кашля полезно, говорит. А кашлял он жуть. Раз начав, мы все продолжали и продолжали. Он был много меня старше, и лицо хмурое, морщинистое, как у солдат, которые в четырнадцатом в Европе воевали, но видно, что человек хороший.

— По твоему лицу не скажешь,— говорю.— А ведь сердце у тебя доброе, хоть об заклад побьюсь.

— А иди ты! — говорит.

— Об заклад побьюсь,— говорю. Но, конечно, я уже крепко заложил.— И вообще,— говорю,— фамилия твоя О’Коннор.

— Да,— говорит.

Ну, я хотел сказать ему, что я с самого начала думал, почему мне его лицо знакомо, и что теперь я вдруг вспомнил. Я тогда на одной ферме работал, а он туда привез выгуливать скаковую лошадь. Это давно было, но я знал, что не ошибаюсь. Только сказать ничего не успел, потому что ввалились люди и ему уже некогда стало. Он придвинул мне еще одну рюмку джина и только вид сделал, что пробил чек, но времени разговаривать у него не было. И я решил, что пойду, пока не переложил, как вчера. Сказал бармену «до свидания» и что мы еще увидимся, и, только уже когда старался шагать по тротуару прямо, чтобы разобраться, много я заложил или все-таки не очень, мне вспомнилось, как хозяин назвал его «Терри». Тут я встал как вкопанный и соображаю: тот он, про кого Фанни говорила, или не тот? Хотел было назад пойти узнать, но пошел прямо вперед, чтобы проверить, перебрал я или не перебрал. Шагал я прямо, но это еще ничего не значило, потому что иногда мозги отнимаются, а иногда — ноги, и это большая разница.

Я решил дать спиртному отдохнуть и всю следующую неделю ездил на пляж. Это же такое удовольствие, тем более что на улицах испечься можно было. Асфальт размягчился, по всей мостовой отпечатки шин, на тротуаре впереди словно вода разлита — так поневоле про пляж вспомнишь. А уж там было здорово. Доеду на трамвае до конца, а потом иду до одного тихого уголка, который сам отыскал.

Там редко кто бывал, но я без компании не оставался, потому что в первый же день еще утром в трамвае познакомился с одним парнем, с Тедом, который, как и я, развлекался. Я с ним встречался каждый день, захватывал пару бутылок пива, а он покупал пышки, и мне с ним приятно было. Говорил он мало, так что про него я почти ничего не узнал, хотя сдавалось мне, что ему пальца в рот не клади. Он был не долговязый, как я, а плотный, и лицо — как будто лепешка к голове прилеплена. Сам смуглый, а потому не обгорал, как я. Мы валяли дурака в воде, и если там никого, кроме нас, не было, так и без плавок обходились. А потом на берегу чего-нибудь затеем, на песке поваляемся, и когда дело доходило до пива и пышек, они очень кстати оказывались. К вечеру мы носами клевали. Отлично время проводили, а в трамвае на обратном пути еле сидеть могли от усталости: когда на солнце поваляешься, потом всегда так. Тед говорил: «Ну пока. До завтрего!» А у меня сил хватало, только чтобы подзакусить и в киношке посидеть. И если фильм был не очень, я там прямо и засыпал. Один раз сосед меня под ребра двинул: я храпеть принялся.

И вот так всю неделю. Иной раз я до того обгорал, что глаз сомкнуть не мог. В субботу решил, что пока хватит, но погода держалась, и я подумал: нет, еще один разок, а уж тогда все.

Тед был на месте, как всегда, но только с подружкой. Я не хотел мешать, но он меня позвал и познакомил нас, а она была красотка, фигурка стройная — умереть, хотя видно было, что характер у нее ой-ой-ой! И не молчала, как Тед, а трещала без умолку все время, пока мы шли по пляжу, о том, какая вода чудесная. И заставляла нас останавливаться, подбирать раковины и смотреть на дно луж — вдруг там что-нибудь такое? Но мы скоро разделись и бултыхнулись в воду и все утро дурака валяли лучше некуда. Мэвис — ее Мэвис звали — захватила с собой термос и кучу бутербродов и мне пару-другую скормила. Я, как всегда, привез пива, но Мэвис даже от глотка отказалась, потому что, говорит, от алкоголя одни несчастья. Тед сказал, что он, пожалуй, рискнет, и мы с ним вдвоем распили обе бутылки, а потом Тед раскинулся на спине, стащил с себя все, что мог, и сказал, что вот такая жизнь — по нему. Мэвис все на него поглядывала, и видно было, что она в него по уши втрескалась, но что-то вроде было не так: при всяком случае она его задирала.

— Да,— говорит,— полеживай себе на пляже хоть каждый день, а я должна в этот чертов магазин идти и работать.

— Брось, малыш,— говорит Тед.

— Слышите, Билл? — говорит она.— Когда мы с ним в первый раз уговорились встретиться, он приехал в такси пьяный, а в карманах ни гроша. Я таксисту пять шиллингов своих заплатила.

А Тед только перекатился на бок и вроде как обвился вокруг нее.

— Не подлизывайся,— говорит она.— Знаю я тебя!

— Ничего на свете нет лучше солнца,— говорит Тед.

— Он холода боится, Билл, как маленький,— говорит Мэвис.— Зимой я ему фуфайку связала, так он в ней спать ложился и в подштанниках. На что, скажите, годен мужик, если он в фуфайках спать ложится?

Тут Тед от нее откатился и лег на бок спиной к нам.

— Лучше на море погляди,— сказал он.

Но Мэвис уже завелась и все ему гадости говорила, а ведь понимала, что только злит его, об заклад побьюсь!

— Да,— говорит она.— Тебе-то хорошо, а ты бы попробовал, каково в этом чертовом магазине в такую жару! Мы, девочки, только и можем что чулки приспустить. А так — тюрьма тюрьмой! Только что на ночь домой отпускают!

— Переможешься, малыш,— говорит Тед.

— Слышите, Билл? — говорит Мэвис.— Сам в году больше трех месяцев не работает, так хотела бы я знать, что бы с ним без меня было?

— Ты за свои деньги свое получаешь, лапочка,— говорит Тед.

— Слышите, Билл? — говорит Мэвис.— Вон он как поет! После того как я связала ему фуфайку, а он в ней спать заваливался.

Тед встал и пошел посмотреть, удастся ли ему забросить камешек на обрыв или нет. А Мэвис все трещала, но я притворился, будто заснул, даже захрапел, и она замолчала. А я приоткрыл глаз — вижу, она плачет, но потом опять приоткрыл, а она читала «Истинный случай из жизни», но потом положила и растянулась на песке. Тед вернулся и тоже лег, а одной рукой обнял Мэвис, и, наверное, мы все заснули, потому что очень долго никто не шевелился и ничего не говорил.

Но когда мы сели и снова начали разговаривать, Мэвис, наверное, весь свой яд уже излила — Теда она больше не подкалывала, а смешила нас рассказами о покупательницах — что они говорят и как чудят — и что бы она купила, если бы выиграла в лотерею. А потом мы пошли еще раз купнуться, и Тед сказал, что мне не оплыть вокруг буйка, до которого от берега было-таки порядком. Ну, я пошел на спор, но, когда уцепился за буек отдохнуть, вижу — они оба уже на берегу и одеваются. Я поплыл назад изо всех сил, но к тому времени, когда почувствовал под ногами дно, они уже почти влезли на обрыв, и я услышал, как Тед честит Мэвис, чтоб она поторопилась. Я крикнул, чтоб они меня подождали, а Тэд крикнул, что подождут на остановке.

Ну, я торопиться не стал. Подождут на остановке — хорошо, не подождут — тоже хорошо. Конечно, Мэвис скоро опять начнет подковыривать Теда, а мне-то что за интерес это слушать? И только когда я совсем оделся, я обнаружил, что все мои деньги пропали.

Конечно, ничего хорошего, я даже ошалел. Но, думаю, ладно. Может, бедной Мэвис ее доля обломится. Но только если Тед такой, каким я его теперь вижу, так навряд ли. И, может, она даже ничего не знает. Да и что такое деньги? Я прожил в городе чуть больше недели, время провел отлично, пусть даже с девочками мне не повезло. К черту Теда вместе с Мэвис, думаю.

И все-таки обидно было. Думаю, обойду все магазины в городе и найду, где Мэвис работает… Только знал, что это я так. Тед, конечно, последняя сволочь, но она-то в него по уши втрескалась, так каково ей будет полицию на него наводить? И вообще, доказать я ничего не могу, а от полицейских лучше держаться подальше, что бы там ни было.

Денежки мои тю-тю, думаю, вот и весь разговор. Теперь надо искать работу.

Мне не впервой было без гроша сидеть, и я знал, что лучше всего сейчас лечь спать, а утром видно будет. Главное было — забыть и не думать. Денег на трамвай у меня не было. Тед даже мелочь из карманов вытряс, а потому я пошел назад в город пешком. Но шел я не торопясь, останавливался и смотрел на все, на что можно было посмотреть, только чтобы голову чем-нибудь занять.

Ну, и скоро я кое-чего придумал. Я прошел мимо дома, совсем спрятанного за деревьями, а прямо за оградой был хороший сад. Ну, я прошелся мимо раз-другой, а когда никого рядом не было, перепрыгнул за ограду и выдернул растеньице, которое смахивало на деревце. Завернул его в газету и прошел улицы три-четыре, как вдруг увидел: навстречу дамочка, и вроде подходящая.

— Извините меня,— говорю,— но, может, вы садоводством интересуетесь?

— Да,— отвечает,— интересуюсь.

— Ну, так я с парохода,— говорю.— И привез с Ямайки вот это.

— Ах,— говорит,— до чего же похоже на…— Уж не помню, на что.

— Названия,— говорю,— я не знаю. Только в наших краях я ничего на них похожего не видел, а цветы — красивей некуда.

А она спрашивает, какие у них лепестки — красные, длинные?

— Нет,— говорю,— цветы голубые и величиной с мою голову. Они и на Ямайке редкость,— говорю,— вот я и подумал, что здесь меньше пяти шиллингов взять за него никак нельзя.

Тут она говорит, что не хотела бы думать, что я ей сказки рассказываю.

— Да что вы, дамочка,— говорю,— разве я себе такое позволю?

Ну, мы еще потолковали, и под конец она взяла его за три с половиной шиллинга, а я как сунул наличность в карман, так не стал там зря прохлаждаться. Но на трамвай не сел, а пошел пешком и скоро торопиться перестал, так что до города добрался поздно и, хотя под ложечкой у меня сосало, пошел прямо домой и лег спать. Тут мне повезло, и я сразу заснул, а думать ни о чем не думал.

Утром проснулся рано и гляжу — погода все еще хорошая, хотя, конечно, она уже мне не показалась такой хорошей, как раньше. Перекусить мне было нечем, но чашку чая я себе заварил, а потом подумал, что надо бы пройтись по городу насчет работы. В библиотеке я просмотрел газету — ничего, а потом все утро обходил бюро по найму, я тоже без толку. И днем никакой разницы. Я опять перепробовал все бюро, а к часу, когда выходит вечерняя газета, зашагал туда, где первую страницу с объявлениями вывешивают. Толпа такая, что и не пробьешься, а когда я все-таки одним глазом поглядел, то решил, что для меня подходящего ничего нет. Тогда я зашел внутрь проглядеть подшивку, потому что даже не знал, как пришли лошади, на которых я у таксиста двойную ставку сделал,— я же всю неделю на пляж ездил, деньги у меня были, так я и не вспомнил ни разу. Так вот: мне достались номера первый и второй, и второй номер победителю всего голову проиграл. В первый раз я чуть было не выиграл, а потом разволновался: если я почти угадал, так уж теперь двух победителей выберу, и решил найти этого таксиста и опять поставить, чем три с половиной шиллинга разбивать, хотя живот у меня совсем подвело.

Сначала я еще немного поболтался по улицам: останавливался на перекрестках, скручивал себе сигареты, на прохожих смотрел, но только, конечно, меня скоро куда-нибудь еще тянуть начинало, особенно потому, что все куда-то спешат. Тогда я пошел на стоянку, но того таксиста там не было. Его приятели сказали, что он скоро подъедет, и я подождал немного, а его все нет, и я пошел в пивную, потому что хотел подзакусить со стойки. Вижу: мистер Клегг сидит с маленькой кружкой и тянет-потягивает, чтобы дольше хватило, но я спрятался за спины, чтоб он меня не заметил, и тоже взял кружечку. Закуску все не ставили, и пришлось мне прихлебывать пореже, зато, когда подносы все-таки вынесли, я уже на месте был и неплохо подзаправился. Бармен взял мою кружечку, чтобы еще налить, но я сказал:

— Погодите, а где Терри?

— Терри? — говорит.— Терри отсюда ушел.

— Ладно — говорю,— налейте. А где он теперь работает? — спрашиваю.

Бармен не знал, так что я допил свое пиво и вышел. Таксист был на стоянке, и я сделал двойную ставку, а он сказал, что мне повезло: сегодня я у него первый. Это было верно, и я выбрал хороший номер, но в последнюю минуту решил деньги пока придержать. Таксист не очень-то обрадовался, но все-таки сказал:

— Ладно, парень, о чем разговор!

А чем дальше заняться, я не знал. То ли выбросить шиллинг на киношку, то ли нет. Подумал-подумал и решил: пойду-ка я домой и лягу. Но Фанни как раз принесла попугайчика в дом и начала мне показывать, как он раскачивает шарик, подвешенный к верхним прутьям клетки. Шарик она купила на денежку с денежного дерева.

— Папаши дома нет, Билл,— говорит она.— Пойдем поглядим?

— Нет,— говорю,— как-нибудь потом.

Но она потянула меня за руку, и я пошел. Мы погуляли по месту, которое мистер Клегг все перекопал, но уронил я только трехпенсовик. Фанни просто заплясала и побежала показать матери, а я пошел наверх, и когда папаша вернулся, то услышал, как они скандалят. Попозже я посмотрел в окно, а он под деревом с лопатой.

Только что-то мне тоскливо стало валяться там одному. А чем заняться, я не знал и все думал, как у меня с работой получится. Начал читать «Невыдуманные истории про любовь», а потом бросил и просто полежал немного, но мне только хуже стало. Вскочил и начал ходить по комнате. Остановлюсь, сверну сигарету и слушаю, как они там внизу орут. Господи, думаю, хоть бы поговорить с кем! И свет погасил, и за ручку двери взялся, а сам повернулся — и хлоп на кровать. А потом опять вскочил, и все сызнова началось. Но когда я в последний раз на кровать хлопнулся, то, наверное, заснул, потому что проснулся, а сам лежу на кровати одетый и не соображу никак, где же это я. Мне сон приснился, и как будто я и не проснулся вовсе — нигде ни звука, как я ни прислушивался. Но тут кто-то закашлялся, и я все вспомнил, но тут мне снова начал сниться сон, и так я то засыпал, то просыпался, пока светать не начало. Ну а в последний раз я надолго заснул, и мне уже ничего не снилось.

Неважно, как ты провел ночь,— утром все кажется другим. Я не стал тянуть время, а сразу вскочил, чтобы ненароком опять не задуматься. Ну да думать мне все равно не пришлось бы. Только я начал застилать постель, как слышу, миссис Клегг поднялась по лестнице и давай кого-то ругмя ругать. И пошло, и пошло! Только провалиться мне на этом месте, если — отвечал ей не Терри О’Коннор! И по-моему, отделывал ее не хуже, чем она его.

— Дверь закройте! — Это он ей напоследок, а она в ответ:

— Сам закроешь!

Я вышел поглядеть — Терри сидит на кровати и читает газету.

— А! — говорю.— Вот вы, значит, где!

— Привет, малыш,— говорит он.

Я вошел, сел рядом с ним и сказал, что вроде бы слышал — он из пивной ушел.

— Верно,— говорит.

— Слушайте, Терри,— говорю,— а я вас знаю. Вы ферму мистера Флетчера помните?

— Конечно,— говорит.

— Ну,— говорю,— я помню, как вы туда лошадь привезли.

— Верно,— говорит. А потом сказал, что день вроде опять будет жаркий, бросил газету, потянулся, и мы начали разговаривать, и я спросил, что за дамочка в третьей комнате живет.

— Наша Мэгги,— говорит.

— Не на мой вкус,— говорю.

— Да,— говорит Терри,— и не на мой! — И он добавил, что не связался бы с ней, будь она с ног до головы брильянтами увешана.— Ну,— говорит,— пора, пожалуй, встать и озарить мир.

— Мне надо идти работу искать,— говорю. А Терри сказал, что ему тоже надо искать работу, и, пока он одевался, я перелистал газету, но с объявлениями о найме там было негусто. Но ушли мы вместе, и я подумал, как все-таки здорово, когда ты не один. Мы проходили мимо бутербродной, и Терри спросил, не хочу ли я перекусить.

— Да нет, не особенно,— говорю.— Ну, один, пожалуй, съем.

Ну, мы взяли кофе с бутербродами, и заплатил я, потому что девушка над душой стояла, а Терри ел себе и ел. А когда вышли, прямо наткнулись на таксиста, который ставки собирает.

— Привет, Терри! — говорит.— Как делишки?

— Лучше некуда,— говорит, и таксист вытащил свою таблицу. Но Терри сказал: не надо — его номер уже кто-то взял.

— Жаль,— говорит таксист, а я сказал Терри, какие два номера выбрал, а он сказал, что я как раз его номер выбрал и, значит, наверняка выиграю, это уж точно.

Так вот все хорошо получилось, и я поверил Терри, что мне повезет, и мы вместе обошли бюро, только без толку. И я спросил Терри, почему он в свой профсоюз не пойдет, а он сказал, что пользы никакой не будет.

— На последнем собрании,— говорит,— я сказал пару слов председателю, вот и граню мостовую. Ну, и этот легаш меня подвел.

— Черт,— говорю,— плохо дело.

Но Терри сказал, что надо просто из головы выкинуть, а я спросил, пойдет ли он к далматинцу перекусить. Мы пошли, а там народу невпроворот, но Дал сидел за кассой, и он меня припомнил.

— Вернулись,— говорит.— Это для меня хорошо.

— И для меня,— говорю,— потому что я хочу есть.

— Хорошо,— говорит он,— хорошо. Есть — это хорошо.

— Верно,— говорю.

Ну, мы съели обед из трех блюд, и вправду стало хорошо. А когда скрутили по сигарете, я сказал Терри, чтоб он обождал — мне надо поговорить с Далом. Терри сказал — ладно, и я ввалился прямо на кухню, и Далли не так чтобы очень обрадовался.

— Что надо? — спрашивает.

— Ну-у…— говорю, а сам вроде смущаюсь.

— Да побыстрее! — говорит.

— Ну,— говорю,— работы, думаю, у вас для меня не найдется?

— Нет,— говорит.— Работы у меня для тебя нет. И так уж лишним плачу. Для работы они не лишние, а как платить им, тут и выходит, что кое-кто лишний.

— Да,— говорю,— только я думал, может, кто уволится.

— Ты думаешь, кто-нибудь уйдет,— говорит он.— Только никто не уйдет. Уйти-то легко, только сейчас время такое, что прийти трудно. Вот никто и не уходит, хоть уйти и очень легко.

Тут его хозяйка всовывает голову в дверь, и он мне говорит, чтоб я обождал минутку. А чуть он вышел, повар, толстенький такой круглячок, и не ходит, а семенит, подкатился ко мне и спрашивает, нужна ли мне работа.

— Завтра приходи,— говорит.

Я спрашиваю, почему завтра, а он говорит, что тип, который у них в чулане посуду моет, завтра к доктору идет.

— А что у него? — спрашиваю.

— Сам знаешь,— отвечает.— Он мне утром показывал, смотреть страшно.

— Отлично,— говорю.— И спасибо.

Тут хозяин вернулся.

— А, ты здесь еще? — говорит.— Работы у меня для тебя нет.

— Ладно,— говорю.

— Можешь сейчас заплатить,— говорит он.— Один обед — один шиллинг.

— Нет,— говорю,— два обеда — два шиллинга, а заплачу я завтра.

Тут уж он и вовсе не обрадовался, но я вышел и позвал Терри, а Дал за нами на улицу вышел, но так ничего и не сказал. Мы с Терри пошли в порт, просто нам улицы надоели, а там на одном причале остановились поглядеть, как гуано разгружают.

— Вот попробуй,— говорит Терри.— За это добро платят надбавку.

— А ты? — спрашиваю.

— Нет,— говорит он.— Мне пыль противопоказана.

Я спросил одного человека, а он сказал, чтоб я пошел на судно и там спросил. Я пошел, но никак не мог найти того, у кого спросить. Заглянул в трюм, а грузчики лопатами эту дрянь в мешки ссыпают, только из-за пыли их толком и не разглядишь. Работают вроде в чем мать родила, все в поту, а пыль к поту липнет, и виден какой-то клубок тел, почти такого же цвета, что и гуано. Только потемнее там, где пот по коже стекал. Воняло, конечно, птичьим дерьмом, а чем оно еще пахнуть может? У меня в носу запершило, гляжу — а я весь уже в пылище этой с головы до ног. И ведь только посмотрел! Ну, я и вернулся к Терри. Сказал, что спросить было не у кого. Но работа вроде не сахар.

— Еще бы! — сказал Терри; мы прошли до конца причала и сели на краю, свесив ноги. И сидеть там было очень здорово. В первый раз за много дней ветер поднялся, и можно было сидеть на солнце и не жариться. По небу плыли большие пушистые облака, ветер дул навстречу отливу, поднимал волну, и я подумал, что жить все-таки хорошо и никто сытый спорить с этим не станет. Я прикинул, как думает Терри, но про такое не спрашивают, и я спросил только, может, он покурить хочет. Он свернул сигарету, но закашлялся, бросил ее, а я сказал, что простуда у него вроде никак не проходит.

— Это, собственно, не простуда,— говорит он.

— А? — говорю я.

— От войны осталось,— говорит он.

Я ничего говорить не стал, но подумал, что это подлость. Вроде бы Терри выглядел крепким и жилистым, но вот щеки у него провалились, да и морщины не очень его красили, а на костях — ничего, кроме кожи. Но когда все так подло, что тут скажешь? Только вот сидеть у конца причала мне вроде уже не так нравилось, и черт, я вдруг начал думать, что остался без гроша, а уж про это думать я не хотел.

— Пошли,— говорю. Я думал опять пройтись по бюро, но Терри сказал, что одного раза в день хватит, и мы заспорили, и я сказал, что все равно их обойду. А потом Терри пошел со мной, но ждал снаружи. И провалиться мне, если во втором же не оказалось предложения работы! На ферме, от города порядочно, и дорогу сам оплачиваешь, но я знал, что доберусь туда, если решу наняться. Только я никак не мог прямо сказать: «Беру!», а все потому, что думал про Терри, как он меня на улице ждет. И упросил регистраторшу, чтоб она на два часа это место для меня задержала. А Терри я ничего не сказал, а когда он перед третьим бюро остановился, вот тогда я сказал: нет, мне надо будет попозже еще раз зайти в то, где мы сейчас были. Ну, чтобы скоротать время, мы завернули в парк и легли на траву. Терри прикрыл лицо шляпой и заснул.

А мне спать не хотелось. Я все смотрел на Терри и думал, что с ним будет, и никак не мог понять, почему он больше с лошадьми не работает. Правда, вид у него теперь был больной, да и место свое он, по-моему, сам бросил. Меня, конечно, все это не касалось, только мне он показался приличным парнем, и компанию с ним водить было приятно. А, думаю, к черту все, меня это не касается! Но ничего так и не решил. А тут, пока я раздумывал, что со мной не так, подходит один тип и садится на траву рядом со мной.

— Друг,— говорит,— ты бы мне шиллинг не одолжил, а?

— Нет,— говорю.— А моего товарища ты не буди.

— Извини, друг,— говорит и пересел в сторонку.

Ну, я подумал, что ведет он себя по-хорошему, и подошел к нему.

— Я сам на мели,— говорю.— Но шиллинг наскребу.

— Ладно, друг. Чего там! — говорит он.

— Да нет,— говорю,— бери!

— Благослови тебя бог,— говорит.

— Не за что,— говорю.

Тут он начал трепаться и сказал, что чуть меня Биллом не назвал, потому что похож я на одного его дружка, которого Биллом зовут. И такую историю сплел! Билл этот, объяснил он, настоящий был друг и, когда им туго приходилось, всегда готов был деньги пополам делить. Правда, потом платил больше тот тип, который мне про все это толковал. Он сказал, что с радостью платил, хотя и прикинул, что в целом своих денег он выложил куда больше, чем Билл. А Билл и не спорил. Билл говорил, не принимай к сердцу, вот придет его корабль в порт, и он за все разочтется. Ну, а потом он бродил по фермам искал работу и вдруг прочел в газете, что Билл выиграл в лотерею. И тут он задумался. Он и раньше думал, как бы разойтись с Биллом, но так, чтобы того не подвести. И вот такой удобный случай. Ему тогда туго приходилось, а Билл обещал рассчитаться, когда его корабль придет в порт. Только он чувствовал, что наговорить человек может что угодно, но, когда у тебя в руках настоящие деньги, все по-другому оборачивается. А потому он придумал одну штуку: решил напоследок еще раз Биллу услужить. Послал ему письмо, что, дескать, он узнал про хорошую работу на юге и отправляется туда, а ему желает всего самого наилучшего. И про лотерею — ни гугу. Но только он отправил свое письмо, как приходит ему письмо от Билла — тот ему всего наилучшего желает, потому что решил навсегда уехать и отплывает в этот самый вечер. И о лотерее тоже ни гугу.

— Вот оно как,— говорит он.

— Да,— говорю.

— Человеку друг нужен, такой, чтоб на него положиться можно было,— говорит.

— Да,— говорю, а сам уже не слушаю, потому что Терри проснулся.

— Ну, мне пора,— говорю.

— Погоди, друг,— говорит он.

— Нет,— говорю.— Мне надо идти.

— Да ты послушай, друг,— говорит.

— Да не могу я,— отвечаю, и пошел к Терри, и мы вместе пошли в бюро, и, пока Терри ждал, я сказал регистраторше, что эта работа мне не годится. Вышел и говорю Терри, что сорвалось, а он сказал, что я невезучий.

— А, ладно! — говорю и хотел было свернуть в первую пивную, но Терри сказал, что знает другую, получше, и так оно и оказалось — в смысле подзакусить. Закуску только что выставили, и за цену маленькой кружки мы навернули сколько смогли. А потом выпили еще по кружечке, так что у меня ни шиша не осталось. Терри сказал: пошли, а делать нам было нечего, только по улицам болтаться. Постоим у магазина, и Терри всех разглядывает, кто входит, кто выходит, а потом к другому пойдем. И перед кинотеатрами останавливались — он мне показывал, кто из автомобилей вылезал.

— Видишь эту старуху герцогиню? — говорит.— Она хочет, чтоб на нее пялились, вон как перышки почистила! А утром проснется — куда все подевалось, и уж тут она не хочет, чтоб на нее смотрели.

— Еще бы! — говорю и даже не помню, что денег у меня ни шиша, а думаю, какой все-таки Терри чудной. Будто ему все до лампочки. Так мы и шутили всю дорогу до миссис Клегг.

Но когда поднялись по лестнице, тут уж не до смеха стало: все вещи Терри свалены в кучу перед дверью, а дверь заперта. И Терри разволновался и сказал, что выломает дверь. А я говорю: не надо, лучше перебирайся ко мне, а утром поговоришь с миссис Клегг. Ну, пока я нам чай готовил, он убрал вещи в мою комнату, а в постели мы удобно устроились, хотя и тесновато было.

Терри времени зря не терял и сразу как провалился, а я все не мог заснуть. Крути не крути, оба мы на мели, а я от работы отказался — вот и попробуй тут не думать! Да и ночь выдалась душная. Я заворочался и разбудил Терри. Попробовал лежать не шевелясь, так у меня судороги начались. Нет, думаю, так не пойдет. Выждал, пока Терри опять не захрапел, и выбрался на пол, а его не разбудил. Подошел к окошку, положил локти на подоконник — вон оно, денежное дерево Фанни, все лунным светом залито. И словно оно мне подсказало, как раздобыть деньжат еще до утра. Я оделся, забрал у Терри пару сандалий — и на улицу. А там тихо так, приятно и даже попрохладней. И где-то часы пробили час.

Я прогулялся до пригорода, а там не стал время зря тратить: забирался на одно заднее крыльцо за другим и брал деньги, оставленные на молоко. Были дома, где бидона не выставили или я его не нашел, а то вдруг собака начинала лаять, так что меня пот прошибал, но я только тогда кончил, когда десять шиллингов набрал. И вот тут длинная прогулка назад некстати оказалась — все-таки немножко меня грызло, что я деньги стащил. Но я подумал, что, уж если человеку туго приходится, тут не до нежностей. Да и нас ведь двое. Когда я вернулся, то еще в комнату не вошел, а сразу почувствовал, что Терри не спит. Ну, когда я забрался назад в постель, то сказал, что надо мне было одним делом заняться, и уже почти заснул, но тут Терри говорит, что на такие дела несколько часов, пожалуй, многовато.

— Ну не знаю,— отвечаю.— Говорят, собака и пять миль пробежит.

— Да,— говорит Терри.— И побольше.

Верьте не верьте, а утром я проснулся — на душе птички поют. И здорово, что есть с кем поговорить. Правда, вид у Терри был квёлый, и я сказал, чтоб он не вставал, а пока чайник закипал, сходил купил газету, и мы просмотрели объявления, но опять — ничего. Терри сел на кровати и, пока мы пили чай, читал всякие новости. А потом я ему сказал, что сейчас вернусь, спустился вниз — и прямо на кухню, а там миссис Клегг завтракать собирает.

— Миссис Клегг,— говорю.— Терри перебрался с вещами ко мне.

— Так пусть выбирается с ними обратно! — говорит она.

— Нет, они там останутся,— говорю.— А лишней кровати у вас, наверное, нет?

— А кто платить будет? — спрашивает она. А я отвечаю, что я.

— Ну, ладно, мистер,— говорит миссис Клегг.— Только за комнату доплачивать придется.

— Ладно,— говорю.— А как насчет кровати?

Ну, с этим мы разобрались: миссис Клегг сказала, чтоб мы взяли кровать Фанни, а Фанни и на полу поспит. И нам же удобнее, потому что это раскладушка и днем мы ее уберем, так что в комнате опять свободно будет. Но я сказал, а как же Фанни? Только Фанни запрыгала и закричала, что очень хочет спать на полу.

Ну, все уладилось, и я пошел наверх, а у Терри на кровати сидит миссис Попай в этом своем кимоно.

— Наша Мэгги пришла нас навестить,— говорит Терри.

— Вот и хорошо,— говорю.— Как поживаете, Мэгги?

— Я в форме,— говорит она и медленно так моргнула, ну точь-в-точь фарфоровая кукла.

— Знаем мы, для чего ты в форме! — говорит Терри.

— Правильно,— отвечает Мэгги и спрашивает, хорошо ли у нее сзади волосы лежат.

— Сучка,— сказал Терри и взял газету.

— Так с дамами не говорят,— сказала Мэгги.— А я ведь замужняя!

Ну, Терри сказал ей что-то не очень-то вежливое, только она не обиделась. С этой своей челкой она очень смахивала на дешевую куклу, но, когда хихикала, видно было, что зубы у нее кроличьи.

— Только подумать, мальчики, что вы тут вдвоем спите! — говорит.

— Правильно, Мэгги,— говорю я.

— Да,— говорит.— Двое всегда лучше одного, если вы тесноты не любите.

— Чего-то я вас, Мэгги, не понимаю,— сказал я, но тут Терри хлопнул ее по голове газетой.

— Пошла вон,— говорит.

Но Мэгги вроде не обиделась. Сказала нам «до скорого» и убралась в свою комнату, а я сказал Терри, что, пожалуй, я бы не прочь, хотя она и не в моем вкусе. А Терри сказал, что она такая же замужняя, как он сам, и вообще он бы с ней не связался, будь она с ног до головы брильянтами увешана.

Я подумал, что мне пора к Далу идти, и сказал Терри, что у меня дело в городе, но ему вставать не обязательно — как сам захочет, и рассказал, как я договорился с миссис Клегг.

— Жду тебя в двенадцать у Дала обедать,— говорю и дал ему полдоллара. А сам ушел, посвистывая, потому что хорошо жить, если есть у тебя товарищ вроде Терри, чтоб вместе время проводить. Но, может, мне и потому хорошо было, что я чувствовал, какой я отличный парень. Правда, если так, то это только одно мое воображение: делал-то я, что мне самому хотелось, для собственного удовольствия, хотя вроде бы и не прямо.

Ну, ладно, отправился я к Далу, а погода все еще лучше некуда,— и я все посвистываю и посвистываю. Дал стоит перед кассой, руки в карманах, и хмурится озабоченно.

— Привет,— говорю.— Это я. Как насчет работы?

Он, как меня увидел, хмуриться перестал, но спрашивает с подковыркой:

— А ты откуда узнал?

— Про что? — говорю, а сам глазами моргаю.

— Ладно,— говорит.— А что ты умеешь? Ты когда-нибудь такую работу делал?

— Само собой,— говорю.— Поварам помогал на фермах.

— Это,— говорит,— совсем другое.— Но все-таки повел меня в заднюю комнату и велел картошку чистить.

— Погодите,— говорю.— А плата какая? И часы? — спрашиваю.

Он поежился и сказал вместо ответа, что без фартука мне и начинать незачем. Но тут повар высунулся из кухни и говорит, что фартук он мне даст. Тогда Дал ответил, какие мои часы и сколько он мне будет платить, и я взялся за картошку. А когда начистил пару-другую бачков из-под бензина, время к двенадцати подошло и надо было раковину освобождать: сейчас народ валом повалит. Когда гудки загудели, я вышел, а Терри уже ждет. Ну, я объяснил ему, что и как, и сказал, чтоб он встретил меня, когда я кончу. Потом вернулся и опять за дело, но я еще толком не приспособился, а потому так до самого конца спины не разгибал, только два раза перекусил — это в плату входило.

Все-таки хорошо, когда работа есть. Вышел я и чувствую, что все отлично, а Терри меня ждет, и мы потратились на киношку, а потом пошли домой — обе кровати расстелены, и Терри комнату прибрал лучше некуда. Места повернуться, правда, не было, только мы и внимания не обращали, а выпили перед сном чаю, и я сказал: после первой моей получки будем пить пиво. Кажется, я тут же и заснул, только Терри меня несколько раз будил кашлем: открою глаза и вижу — в темноте кончик сигареты тлеет, и думаю, может ему так легче, но только кашлял он еще сильнее.

Ну и пошло: утром просыпаюсь, на душе отлично, ставлю чайник, иду покупаю Терри газету, а тут, глядишь, Мэгги заявится, сигарету клянчит, на кровать садится и трещит без умолку. Так бы с ними и остался, но надо к Далу идти, и в то утро, когда я отдал Терри последние полдоллара, мне стало не по себе: до получки еще далеко, а Терри так работы и не нашел. Просто бродил по городу весь день и заглядывал к Далу перекусить, а я и не винил его, что он не особенно ищет: с каждым днем выглядел он все хуже, а кашлял по ночам так просто страшно. Я подумал подстеречь Мэгги и перехватить у нее пару шиллингов, но не стал, потому что мне в голову еще одна штука пришла.

Встал я до света, Терри не разбудил и пошел — только в другой пригород. Добрался я туда, когда заря забрезжила, выбрал улицу, где на углу автобусная остановка, и вижу: газеты уже доставили. Ну, я собрал их, а когда начали ходить автобусы, встал с пачкой под мышкой на остановке и за пять минут почти все продал. Конечно, я понимал, что эта штука рискованнее той, тем более что многие были с улицы, где я поработал, и ругались, что им газету не доставили. А потому, когда автобус ушел, я следующего ждать не стал, а положил оставшиеся газеты в дверях магазина, кроме одной — ее я для Терри приберег, и пошел назад на своих двоих, потому что, думаю, не стоит, чтоб меня в автобусе видели. Шел я долго, все боковыми улочками, а потому дома только и успел наверх подняться, отдать Терри газету и полдоллара — и тут же к Далу. До вечера мне было как-то не по себе, и еще несколько дней. Но ничего не случилось, так уж мне повезло, и Терри ел каждый день — я еще полдоллара у Мэгги перехватил.

Но ко второй моей получке мне здорово надоело работать у Дала. Он только и смотрел, как бы из тебя побольше выжать. На горячую воду скупился, а вы попробуйте мыть посуду, когда раковина полна грязной воды и поверх жир плавает! И такого наглядишься, что потом кусок в рот не идет. Тыква никак не разварится, так повар вываливает ее на блюдо и пропускает сквозь пальцы, пока все комья не выберет. И времени нет даже пот отереть, не то чтоб сигарету выкурить. Я, правда, приспособился выходить через черный ход, будто у меня там дело, но только много так не находишься: если посуды не набралось, то картошку надо наперед начистить. Сваливаешь ее в машину и крутишь ручку, пока почти вся шкурка не слезет, и вовсю потеешь, в такую-то жару.

И с девочками поболтать времени у меня не было, и я очень жалел, потому что некоторые были — картинка и я бы не прочь такой свидание назначить. Ну, они тоже не прохлаждаться туда приходили, так что перекинешься шуткой — и все. Одна, правда, завела манеру щипать меня, только случай подвернись. Я не возражал, хотя, конечно, лучше бы я ее щипнул разок-другой, но только вдруг и повар туда же, а это — ах, извините! Он из этих оказался, а я таких старых тетушек уже навидался. Стоило хозяину выйти, и он уже вокруг меня вьется. Все уговаривал, чтоб я ему позволил как-нибудь мне услужить, и я ему целый узел стирки приволок, и свое белье, и Терри,— пусть, думаю, заткнется, а он, провалиться мне, не послал меня куда подальше, а взял да и перестирал все лучше некуда. И вот тогда-то и начал щипаться, а мне, после того как он белье перестирал, вроде неловко было сразу его на место поставить. Но работаю рядом с ним каждый день, и не нравится мне это, да и работа дрянь, вот и чувствую — тянет меня бросить все, и, значит, у Дала я долго не останусь.

Забыл упомянуть, только дело шло к рождеству и получка пришлась как раз накануне. Ну, вечерком мы с Терри попраздновали у нас в комнате. Мэгги позвали. И как она пиво тянула! А развеселились, то и мистера Клегга пригласили и даже миссис Клегг к нам заглянула и пропустила пару-другую стаканчиков. Так что в этот вечер всем нам было хорошо.

А когда я на следующий день кончил, Терри меня поджидал и сказал, что я выиграл двойную ставку — ну, у таксиста. Повезло, ничего не скажешь. Мы решили еще попраздновать, и в той же компании, и второй раз всем нам было хорошо. А на следующий день я решил кончать у Дала: с получкой и выигрышем нам пока хватало, хоть на два празднования я и поиздержался. А Терри спрашивает, почему бы мне не попытать счастья на скачках. И погода все стоит лучше некуда, ну, я и подумал, что отлично будет провести с Терри день на скачках, и наплел Далу, что должен к матери ехать, заболела она. Он меня в тот же вечер и отпустил, а когда повар узнал, так я еле его унял, чтобы он меня всего не обслюнил, и, хотите верьте, хотите нет, он сбегал и купил мне букет цветов. Я подумал, он слышал, как я про больную мамашу плел, и так ему и сказал, а он, провалиться мне, в голос заплакал. Он мне цветы купил, говорит, и ни для кого другого.

День, когда мы с Терри поехали на скачки, был лучше некуда. Хоть дождей давно не выпадало, каждый новый день наступал лучше предыдущего, если, конечно, вам жара не мешает. Миссис Клегг я уплатил вперед — так, на всякий случай, и мы поехали в трамвае. Народу туда двинулась тьма-тьмущая, все прифрантились, не то что когда домой поперли. Правда, тогда я про это не думал. Мы же с Терри, как все, на целый день выбрались! Знаете, наверное, какое это чувство. Вид у Терри был хороший, он почти не кашлял и здорово так острил про людей вокруг. Прямо ухватил бы его и начал в воздух подбрасывать! До того мне хорошо было, ну прямо не знаю.

Но чуть мы добрались до ипподрома — трава там так повыгорела, что даже лошадей стало жалко,— и стало ясно, что для Терри скачки не баловство, а серьезное дело. Пока он стоял перед тотализатором и решал, какие ставки сделать, чуть я рот открывал, он мне его сразу затыкал и говорил, чтобы я к нему не приставал.

— Ладно,— говорю,— поставь десять шиллингов, и идем к загородке, посмотрим лошадей.

— Нет,— говорит,— иди один.

— Нет,— говорю,— вместе пойдем.

— Нет,— говорит он.

Ладно, говорю, и дал ему пару фунтов. А когда он отошел от кассы, мы нашли хорошее место, и скоро начался заезд. Было на что посмотреть: на повороте цвета жокейские так здорово видны, а они летят, точно птицы, и я только жалел, что Терри не сказал, на кого мы поставили,— да и то не очень, так мне было хорошо. И всего-то десять шиллингов. Нет, я просто так в азарт вошел, а вот Терри и бровью не повел, даже когда они вылетели на прямую. Конечно, я думал, он скажет, выиграли мы или нет, когда они пришли к финишу, но он ничего не сказал, и я решил, что мы нагрелись. Он подождал, пока не вывесили результаты, а потом мы спустились к загородке поглядеть, как выведут лошадей для следующего заезда, и я забыл про все — такие отличные были лошади. На парочку я бы поставил, будь я один, но тут думаю: нет, Терри в этом лучше разбирается, так пусть он. Но когда настал перерыв и мы пошли к тотализатору, тут выяснилось, что Терри четыре ставки сделал — и все мимо.

Черт, говорю, четыре! Но сразу понял, что зря сказал: Терри начал писать в своей карточке, словно ничего не слышал. Ну, я сказал, чего уж там! И дал ему еще два фунта.

И провалиться мне, если на этот раз Терри не угадал. Только мне пришлось пожалеть, что я разинул пасть: он всего десять шиллингов поставил, а платили много. Но мы все равно пошли выпить пива по этому случаю, и до того я на себя озлился, что решил из своих за пиво заплатить. Ну, перед следующим заездом он поставил все, но ему не повезло, а уж дальше так и пошло. Я только смеялся, хотя не очень приятно было смотреть, как люди от кассы отходят, деньги по карманам рассовывают и ухмыляются. Конечно, на их месте и я бы то же делал, а все равно думается: до чего же деньги человека меняют!

Перед последним заездом Терри опять не повезло, и я ему отдал мой последний фунт. То есть что последний, я не сказал, но он все равно брать не хотел, но я его заставил, потому что злился на себя, зачем я пасть разинул.

— Лучше бросим,— говорит он.

— Нет,— говорю.— Давай в последний раз!

— Нет,— говорит Терри,— лучше не надо.

— А, давай же,— говорю,— бери!

Ну, Терри поставил фунт, но на прежнее место мы не вернулись. Терри сказал, что устал, а если встать сбоку от окошек, в которых выигрыши выплачивают, так финиш оттуда очень хорошо виден. Ну, мы влезли на скамью под деревьями и все шутили, как мы первыми к окошку встанем.

Но я за лошадьми почти не следил, а все смотрел на парня, который уже ошивался под окошком. Совсем замухрышка, хотя разоделся в лучший костюм. Сначала я думал, что он нализался: ест бутерброд, а у него все изо рта назад вываливается. Я сказал Терри, чтоб он поглядел, но тут лошади вышли на прямую, а когда я оглянулся, тип этот уже к нам шел.

— Кто первый? — спрашивает, а изо рта у него хлеб непрожеванный валится.

— Чайник первый,— говорит Терри. И, ей-богу, этот тип хлопнулся бы на землю, если бы не уцепился за наши ноги. Ну, мы спрыгнули со скамьи, усадили его, а он еле отдышался.

— Я знал, что он выдержит,— говорит.— Я видел, как он ноги поднимал на разминке,— говорит и показывает нам с Терри пачку билетов.— Я на него десять фунтов поставил,— говорит,— а платить будут десять к одному.

— Может, и так,— отвечает Терри, и тут вывесили цифры. И правда, за Чайника платят десять к одному.

— Десять билетов,— говорит этот тип.— Все мои деньги. Меня уволили,— говорит,— а у меня на руках мать. Только мне понравилось, как он на разминке ноги поднимал!

Ну, мы познакомились, и он сказал, что зовут его Редж, и Терри начал его вроде как обхаживать, а мне, чувствую, что-то не по себе становится. Только я сегодня уже один раз пасть разинул, а потому теперь промолчал.

Терри сказал, что мы проводим Реджа к окошку и надо встать там первыми. Ну, мы и встали — Терри, я, а Редж между нами, и Терри про скаковых лошадей так и сыплет. Прежде он никогда столько не разговаривал, хотя я заметил, что про то, как Редж должен сто фунтов получить, он ни словом не обмолвился.

Ну, окошки открылись, Редж свои деньги взял, и Терри повел нас к калитке, где, он сказал, всегда можно поймать такси. И правда, нам сразу повезло. Редж, чуть увидел пивную, захотел туда нас повести, но Терри сказал, что это он берет на себя, и мы подъехали к самой большой пивной в городе. Редж заплатил таксисту, а внутри было много народу, но Терри протолкался к стойке, и Редж давай нас угощать — бармен еле поспевал наливать, и, хотя до закрытия времени оставалось мало, мы успели порядком заложить.

Но и пока нас не выставили, я не очень-то веселился, потому что Терри один говорил и с этим Реджем ну прямо побратался. Тут мне всякое в голову полезло, хотя честно скажу: что к чему было, я не очень-то понял. Но мешать им я не хотел и, когда мы вышли на улицу, сказал, что иду домой.

— Нет,— говорит Терри,— прежде поешь.

А я отвечаю, что спать хочу.

— Навернуть ты хочешь, и как следует,— говорит Терри.

— Нет,— говорю.— До свидания! — И пошел. Я думал, Терри заспорит, а он больше ни слова не сказал.

Уходить мне не очень-то хотелось, но такое уж настроение у меня было. На углу я обернулся: Терри с Реджем все еще стояли там и вроде говорил один Терри. Мне скверно стало, хоть я толком не разобрался, в чем, собственно, дело. Терри подбирается к его ста фунтам, говорю себе, а сам не верю. Нет, думаю, Терри — он хороший человек и на такое не пойдет. Только что я знаю-то про Терри? Он ведь не из тех, кто про себя рассказывает, и хоть видно, что он все-время о чем-то думает, только как отгадать — о чем? Нет, Терри на такое не пойдет, говорю я себе, а сам чувствую: без толку себя уговариваю. От человека всего ждать можно, думаю, а особенно, если тут деньги замешаны. И я вспомнил, как на скачках думал, что деньги людей меняют.

Но чего я, собственно, на стенку лезу? Терри пусть что хочет делает, я-то кто такой, чтоб ему указывать? Он в таком же положении, как и я, а когда человеку совсем туго приходится, ему не до нежностей. Я ведь это самое себе говорил, когда деньги из молочных бидонов выуживал, так в чем разница? И тут я подумал, что, может, злюсь потому, что приревновал его к Реджу. Я ведь думал, что Терри из тех, кто друга никогда не подведет, и деньги там или не деньги, а только мне очень не понравилось, как он Реджа обхаживает.

Только уговаривать себя — пользы мало, а уж тем более стоять там и следить за ними. Ну, я и завернул за угол — в киношку пойду, думаю, но тут же вспомнил, что в кармане у меня одна мелочь, и давай снова ломать голову. А, черт, говорю я себе, пойду подкреплюсь.

Ну и свернул в закусочную, и, провалиться мне, там Мэгги сидит!

— Привет, Мэгги,— говорю.— Что это ты одна? — И тоже взял себе пирог, как она ела.

— Будто ты не знаешь? — говорит и моргает, как кукла.

— Нет, Мэгги,— говорю,— ничего я не знаю.

— А иди ты! — говорит.

Ну, я ей сказал, чтоб она глупостей не говорила, точно дура моргающая. Я хотел сказать «кукла», но она все равно заткнулась. Ну, тут я начал к ней подъезжать и вижу: она как раз в таком настрое. Я положил ладонь ей на ногу под столиком, а она не вскинулась и без глупостей обошлась, будто и не заметила ничего, а потому, когда мы кончили пирог, я ее спросил, что она думает делать вечером.

— Ничего,— говорит.

— Так, может, сходим куда-нибудь? — говорю.

— Нет,— говорит.— Мне нельзя. Муж вот-вот из плавания придет, и я должна быть умницей.

— К празднику, значит, приберегаешь? — говорю.

— Точно,— отвечает.— Морякам приходится приберегать. Вот и мне тоже.

— А они что — приберегают? — спрашиваю.

— Этого я уж не знаю,— говорит.

— Ну а ты-то сама? — спрашиваю.

— Всяко бывает,— отвечает она.— Это уж как получится. Ну а ты,— говорит,— как?

— Приберегать и надоесть может, Мэгги,— говорю.

— Я знаю,— говорит.— Господи! — говорит.

— Пошли, Мэгги,— говорю и заплатил за нас обоих, так что в кармане у меня совсем пусто стало, но мне уже не до размышлений было: а вдруг выйдет у меня с Мэгги?

— В кино сходить не хочешь? — спросила она.

— Нет,— говорю.— Давай лучше погуляем.

Мы и пошли по улице, а Мэгги сразу серьезная сделалась, я ее такой еще не видел. Словно ничего вокруг не замечала. Я ей так и сказал, а мы все идем и за углы поворачиваем. Но только за какой угол завернуть, она выбирала, а я особого внимания не обращал, а потом гляжу — да мы совсем рядом с домом миссис Клегг! Но Мэгги сказала — нет, пойдем дальше, прежде чем я рот успел открыть. Ну мы и пошли, только я уже понял, чего у нее на уме, и стал, так сказать, примечать, потому больше не удивился, когда мы опять перед домом оказались.

Тут Мэгги говорит: пошли наверх, и бежит впереди, так что я по лестнице еле за ней поспеваю. А на площадке я пошел прямо к ней в комнату, и она закрыла дверь. Гляжу на нее и вижу, как она дышит, и понимаю, что ей с собой не совладать, так что и у меня сердце заколотилось.

— Ты полегче, Мэгги,— говорю. И мы сели на край кровати, а она вся дрожит, но я сказал, чтоб она полегче, и обнял ее за плечи, а она ко мне прижалась, и я ладонью ее по грудям погладил. Только провалиться мне, у нее там всего ничего, будто доску глажу. А я все не знал, про что говорить, ну и сказал про это, а она так и вскипела.

— Держи свои замечания при себе! — говорит. Вскочила и смотрит на меня, а сама красная и взъерошенная.

— Да ну тебя. Мэгги,— говорю.— Иди сюда.

А она стоит и стоит, и я уже задумался, что дальше делать, но только она все за меня уже решила.

— Ты полегче, Мэгги,— говорю я.— Черт! — говорю, но она будто не слышит. А потому я откинулся на спину, пусть, думаю, она пары поспустит. И к лучшему вышло, что я притормозил-то, потому что тут мы слышим, кто-то по лестнице поднимается, и, когда дверь открылась, мы уже сидели на краю кровати, хотя, наверное, оба были красные и взъерошенные, куда деваться-то?

Только оказалось, что это Берт, морячок Мэгги. Дюжий такой детина, но не англичанин, а новозеландец.

— Привет,— говорит он, но видно, что я ему тут вовсе ни к чему, хотя, конечно, Мэгги взвилась и на нем повисла.

— А ты хорошо выглядишь, Берт! — говорит она, а он ответил, что у него все в ажуре, и давай объяснять ей, что в порт они пришли под вечер и он отпуск на берег получил. Но тут она его перебила.

— Берт,— говорит Мэгги,— это Билл.

— Здорово, Билл,— сказал он, и я слез с кровати, но он руки не протянул и вообще ничего, а только продолжал говорить с Мэгги, и я понял, что ей не по себе оттого, как он ко всему этому отнесся.

И для меня ничего тут хорошего не было, так что я подумал: лучше смотаться, и сказал, что мне пора, а Мэгги ответила: «Бывай, Билл!», и я ушел к себе. А Терри не вернулся, и я немножко посидел подумал. Надо было себя в руки взять: сначала Редж на скачках, а теперь вот с Мэгги — ну все наперекосяк пошло. А последние недели такие были хорошие!

Только что толку было там рассиживаться! Лучше уж по улицам пройтись. Но я еще не решил, идти ли, как у Мэгги за дверью поднялся шум, и я свою дверь приоткрыл, чтоб лучше слышать. Только сначала ничего разобрать толком было нельзя, а когда они начали орать во весь голос, мне расхотелось слушать. Особенно потому, что они меня приплели, и вроде дело приняло скверный оборот. И чем дальше, тем хуже. «Ты с ним…» «Да нет же!» — вот так опять и опять, громче и громче, а уж когда началось «Пусти меня!» и «Мне больно!», я понял, что совсем у них до серьезного дошло. Он ее сейчас измордует, подумал я, и еще подумал, что мне пора на улицу смываться. Ведь я-то что мог сделать? Терри всегда говорил, что Мэгги вовсе не замужем, но а вдруг? Нет, сказал я себе, туда я не сунусь. Конечно, Мэгги мне было жалко, но я подумал, что раз все из-за меня, так я только хуже сделаю, если туда сунусь. Ну, вышел я на улицу, а они так орут, что и там слышно, и тут Мэгги как завопит! Черт, думаю. Но я знал, что вмешиваться нельзя, и пошел бродить по улицам, как раньше с Мэгги.

И домой я долго не возвращался. Хотел прийти, чтобы Терри там уже наверняка был, а потому шлялся по улицам до полуночи, и мне полегчало, потому что на улицах есть на что посмотреть, чтоб ни о чем не думать, когда все наперекосяк пошло. Вон сколько еще людей в мире есть, говоришь себе, и начинаешь прикидывать, какие они и как живут. А потом думаешь: наверное, если б можно было проверить, то оказалось бы, что разницы особой нет. Так вот я решил, хотя, конечно, может, и неправильно.

Ходил я, ходил, а потом решил посидеть где-нибудь на набережной. Сижу и гляжу на какие-то белые пятна, которые на волнах покачиваются. Чайки, что ли? И я задумался, почему чайки никогда не сидят на проводах, как всякие другие птицы. А потом решил, что лапы у них, наверное, для этого не годятся. И тут мне вспомнились голуби, которых я стрелял в зарослях на ферме, и обозвал себя дураком за то, что меня в город потянуло. Ничего в городе хорошего нет, сказал я себе. Человек сам ничего сделать не может, а только все им помыкают. Тут я встал и зашагал назад по длинному проспекту, а сам думал, что завтра с утра пойду узнаю насчет работы на ферме. Но тут я вспомнил, как я с Мэгги чуть не влип, а потом у меня все из головы вылетело, потому что я опять начал думать про Терри.

Но тут меня опять ошарашило: я поднялся к нам в комнату, а Терри не вернулся, и меня будто всего выпотрошило. Такая тоска навалилась! Но я подумал: держи голову выше, ерунда все это. Я прислушался, но в комнате у Мэгги было тихо, и мне сразу легче стало. Милые бранятся, думаю. Всего, думаю, им наилучшего. И лег. Боялся, мысли разные полезут, но только я сразу заснул. Против всяких ожиданий.

Проснулся я поздно поутру, а Терри, гляжу, все нет. И очень мне скверно стало, но я подумал: а, ладно, никуда он не денется! Но все равно мне не по себе было. В голову всякая дрянь лезла, мало ли что могло случиться. И у Мэгги тихо, ну, я тоже встревожился, хотя и сказал себе, что, конечно, они еще спят. Или Берт на свое судно вернулся.

Ну, выпил я чашку чаю, а что дальше делать, не знаю. Уйти боюсь — как бы мне с Терри не разминуться, а тут сидеть, так я же скоро на стенку полезу. Ну, я решил, что пойду, а ему записку оставлю. Так и сделал, а на улице нагнал миссис Клегг — идет и катит перед собой детскую коляску. Я пошел рядом и гляжу в коляску, а там полным-полно всякой кухонной посуды и еще инструменты лежат. Ее благоверного.

— Да никак вы свое хозяйство распродаете,— говорю.

— Пока еще нет,— отвечает.— А все эта погода,— говорит.— Человек совсем расслабляется.

— На меня она лень нагоняет,— говорю.— Дождик полил бы, что ли.

— А знаете,— говорит она.— Он ее в первый раз так.

— Мистер Попай? — спрашиваю.

— Если б не деньги, я бы ее сразу вышвырнула,— говорит она.

— Да? — говорю.

Тут она остановилась перед лавкой закладчика. Я эту лавку и раньше замечал.

— Мне сюда,— говорит и вкатывает коляску в дверь.

Дела, видно, плохи, думаю, и тут я повернул за угол, а навстречу мне Терри.

— Привет, малыш,— сказал он. А я не выдержал и тут же выложил, как рад его видеть.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю.

— Отлично,— говорит, но выглядел он не так чтоб очень.

— Ты завтракал? — спрашиваю.

— Нет,— говорит.— Я ничего не ел.

— Пошли,— говорю.

Когда мы проходили мимо лавки закладчика, я увидел, что миссис Клегг еще там, и поторопил Терри, а как только мы вошли в дом, сказал ему, чтоб он наверх шел, и шмыгнул на кухню. Только ничего съестного не нашел. На попугайчика и то не хватило бы. Но Терри сказал, что ничего, он все равно про еду и думать не может. А потому я заварил ему чаю, и он выпил, снял пиджак и лег. Мне все время хотелось спросить его, есть у него деньги или нет, но как-то не получалось.

Все равно я рад был, что он вернулся, только, пока я прикидывал, на какие еще штуки пуститься, чтоб раздобыть наличных, он заснул. И я решил погулять по улицам: может, меня и осенит. Но внизу в двери стучали два типа. Я сразу сообразил, кто они такие, и провалиться мне, они меня ищут! Им, говорят, надо задать мне несколько вопросов. Я говорю: спрашивайте, но сам порядком перетрухнул.

Лучше вам пойти в участок, говорят.

— Ладно,— говорю.— Но в чем дело-то?

А они отвечают, что я скоро узнаю.

— Хорошо,— говорю.— Вот только поднимусь наверх, друга предупрежу.

Но потом подумал, зачем будить Терри, пусть выспится. Я же скоро вернусь, думаю. Ну и сказал им, что наверх не пойду.

Они шагали справа и слева от меня, а когда я с ними заговаривал, ничего не отвечали. Между собой иногда перешучивались, словно меня между ними и нет вовсе, и такое у меня было чувство, будто ведут меня по улице как дикого зверя. Некоторые прохожие распознавали в них легашей, и я чувствовал, что они оборачиваются и глядят нам вслед. Ну, то да это, и, когда мы добрались до участка, на душе у меня было очень скверно.

Там мне лучше не стало: уж очень большое помещение, где себя никак уютно не почувствуешь. Мы лезли и лезли по лестнице, а потом они завели меня в комнату, и мы все сели вокруг стола.

— Ты покушался на женщину,— сказал один.

— Еще чего,— говорю.— Да неужто?

По моим словам догадаться, что я чувствую, было никак нельзя.

— Запираться бессмысленно,— говорит тот же самый и смотрит в какие-то бумаги. Это, говорит, очень серьезное… ну, там что-то такое. Однако, говорит, мы просто хотим задать вам несколько вопросов.

— Ладно,— говорю.— Только сначала объясните, о чем речь. А тогда я вам все расскажу.

Оказывается, накапала на меня Мэгги. Я и сам уже сообразил, но как все получилось, не знал. Думаете, они мне объяснили? Куда там! Сначала ходили вокруг да около, намекали, да с такими подробностями, что я было решил, уж не подглядывал ли кто.

— В том, что произошло, никаких сомнений нет,— твердил один, и они так на меня давили, что я сказал:

— Ну ладно, я скажу вам, как все было.

И рассказал, но только про то, что Берт ее под конец избил, говорить не стал.

А они опять все сначала!

— Вы признаете, что наложили на нее руку? — спрашивает тот, который почти один и говорил.

— Да,— говорю.— Только она не возражала.

— Нет, возражала,— говорит он.

— Ну,— говорю,— может, сначала немножко, но уж потом — нет.

— Нет? — говорит.— Тогда каким же образом ее муж когда вошел, то увидел, что она изо всех сил отбивается, чтобы спастись?

Это было уже что-то новенькое. Что Мэгги им такое наговорила, они мне не сказали.

— Вранье,— говорю.

— Она вся в синяках,— отвечает он.

Тогда я объяснил, как ее Берт отделал, но они сказали, что я это только сейчас придумал, а то почему я им раньше про это ничего не говорил? И сказали, что ложью я себе только наврежу.

Ну, я попробовал объяснить, но без толку, они твердили свое: я признался, что наложил на нее руку, а она возражала. А потом мне надоело спорить и стало все равно, верят они мне или нет. Хотя я сразу встрепенулся, когда они сказали, что сожалеют, но должны будут привлечь меня к суду.

Меня это прямо ошарашило: до этой минуты мне и в голову не приходило, что все это всерьез, а про суд и говорить нечего. Ну и конечно, я испугался за Терри. И не знал, что говорить, а они сказали, что мне еще повезло — обвинение могло быть куда серьезнее. А так как я чистосердечно признался и особенно не запирался, скорее всего приговорят меня условно.

Я еще был так ошарашен, что сказать ничего не мог, но только подумал, что «условно» — это еще не так скверно, и, может, мне легче стало бы, если бы я за Терри не тревожился. Но все равно я не понимал, как они могут что-нибудь доказать, но они сказали, что и доказывать ничего не надо, поскольку я во всем признался. А под конец они сказали, что для меня будет лучше, если они все изложат письменно. Мы еще поспорили, но тут мне все до того обрыдло, что я подумал — пусть пишут, хуже не будет, и повторил сначала, а один из них записывал. И я признал, что наложил на нее руку, и признал, что отпустил ее, когда услышал, как Берт поднимается по лестнице, но я ничего больше не признал и хотел, чтоб он записал, как Берт ее измордовал, но они сказали, что это к делу не относится, и к тому же я ведь своими глазами не видел, чтобы он ее бил. Потом дали мне подписать, и я почувствовал, что они вроде как рады, что обстряпали дельце. Но мне так все обрыдло, что я и думать про это не захотел.

Но только они меня не отпустили. Нет, говорят, они попробуют устроить, чтобы дело сегодня же рассмотрели в полицейском суде, но, может, придется подождать до завтрашнего утра. Тогда я спросил, можно, я своего друга извещу, чтоб он пришел меня повидать, а они сказали: можно, и они приглядят, чтобы Терри это передали. Тут я спросил у них, который час, и вдруг оказалось, что мы тут не один час сидим: гудки в двенадцать давно прогудели, а я даже не заметил.

— Я еще одно хочу признать,— говорю.— У меня живот подвело.

— Это мы устроим,— сказал один, и они отвели меня вниз и передали фараону, а он записал мою фамилию в книгу и сказал, чтоб я отдал ему все мои деньги, только тут у него ничего не вышло, потому что у меня ни гроша не было. Тогда он забрал мой ремень — наверное, чтоб я не повесился,— отвел куда-то по коридору и запер в камере. Я сел, чтобы все время штаны не поддергивать, и начал думать, что вот в первый раз угодил в участок, но тут вошел фараон с подносом, а на нем — целый обед. Настоящий хороший обед — два блюда и порции большие. Я бы все умял и даже больше, но тут я подумал: черт, а со жратвой-то у меня куда лучше, чем у бедняги Терри. Да и вообще, я же не знаю, разжился он чем-нибудь у Реджа или нет. Только мне стало муторно, что Терри сидит голодный, а потому я вырвал пару страниц из ковбойского романчика, который лежал на скамье, сгреб половину с каждой тарелки, завернул и сунул в карман. Все, конечно, здорово перемешалось, но я подумал, если Терри есть хочет, то и так съест.

Ну, когда я подзакусил, мне стало много легче. Я разлегся на скамье — кроме нее, в камере ничего не было — и подумал, что не будь у человека друзей и всякого такого прочего, так в полицию попасть, может, не так уж и плохо, сколько забот сразу с плеч долой!

Наверное, я заснул, потому что словно и минуты не прошло, как фараон отпер дверь и велел мне идти за ним. А в конце коридора, гляжу, меня Терри ждет. До чего же я обрадовался морщинистой его солдатской физии! Дальше некуда. А он мне тоже улыбнулся, а фараон сказал, что мы можем сесть там на скамью, и я спросил Терри, как он себя чувствует, а он сказал, что хорошо.

— Только вид у тебя не очень хороший,— говорю, но он сказал, чтоб я о нем не беспокоился.

— А я попался,— говорю и все ему рассказал, а он давай хохотать, когда я дошел до того, как у нас с Мэгги чуть было все не вышло.

— Но что ты успел?

— А вот,— говорю. И показал.— Да только ничего даже не нащупал,— говорю.

— Еще бы! — говорит он.— Ну а дальше?

Я ему рассказал до конца, а тогда он здорово обругал Мэгги.

— Но ты не беспокойся,— говорит.— Никакого дела не будет.

— Они его в суд хотят передать,— говорю.

— Не беспокойся,— говорит он.

— Мне адвокат понадобится,— говорю.

— Не понадобится,— говорит он.— Слушай, малыш,— говорит,— ты не беспокойся, потому что я тебе обещаю: никакого суда не будет.

— Ладно, Терри,— говорю.— Но это ты точно?

— Будь уверен,— говорит.

— Ну хорошо,— сказал я. И очень ободрился, потому что хоть и не знал, как он думает это устроить, но чувствовал, что могу на него до конца положиться. Даже сам удивился, потому что накануне совсем другое чувствовал.

— Когда дело будут слушать? — спросил Терри, а потом сказал, что есть одна зацепка — ему надо разыскать Мэгги, а если до утра ее не разыщет, то дело могут передать в уголовный суд, а это значит, что меня до разбирательства оставят за решеткой, если только за меня не внесут залога.

— А ты кого-нибудь знаешь? — спросил я, а он сказал, что да, что, может, ему удастся все уладить.

— Ладно,— говорю,— я на тебя полагаюсь. А как у тебя с наличными, Терри? — спрашиваю.

— Обойдусь,— говорит он.

— Да есть они у тебя? — спрашиваю.

— Пара-другая шиллингов,— говорит он.

— Ну а Редж? — говорю. Не сумел удержаться, но, конечно, покраснел.

— С Реджем я встречаться не собираюсь,— сказал он вроде как с досадой, и я не знал, радоваться или жалеть. Все-таки у Реджа можно было бы и призанять.

— Я буду за тебя тревожиться, Терри,— говорю.

— Ни к чему,— говорит он, и я замолчал, потому что вижу, он злиться начинает.

Тогда я сказал: ладно, и попросил его не шевелиться, а сам сунул ему сверток в карман, так, что фараон ничего не заметил. О чем больше говорить, я не знал, и мы просто сидели и молчали. И я бы так хоть до ночи просидел, но фараон сказал, что раз мы обо всем переговорили, так мне пора. Ну, мы пожали друг другу руки, и Терри сказал, что наврет что-нибудь миссис Клегг, если она спросит. Тут мы пожелали друг другу всего наилучшего, и я пошел в камеру. Фараон меня запер, а я только думал, что все будет хорошо.

Днем ничего не произошло. Я опять прилег на скамью и, наверное, заснул, потому что только и помню, как фараон принес еще поднос. И не хуже, чем первый. И я даже подумал: понятно, почему в суде столько дел, раз за решеткой так кормят.

Когда он пришел за подносом, то принес мне одеяло на ночь, и я почитал немножко про ковбоев, а потом решил лечь и хорошо выспался бы, но только кто-то начал кричать в коридоре, и я проснулся. По голосу судя, старуху забрали, пьяную. И потом она меня все время будила, но когда я проснулся на рассвете, все было тихо.

Проснулся я и по-прежнему чувствую, что все будет хорошо, и просто дождаться не мог, чтоб меня в суд повезли,— поскорее, думаю, все кончилось бы. На завтрак дали яичницу с грудинкой, а потом все двери в коридоре отперли и нас собрали в том конце, где мы с Терри разговаривали. Я даже не думал, что такая компания соберется, хотя женщина была одна, и даже не верилось, что это она ночью орала, такой у нее был приличный вид. Словно мать кого-нибудь навестить пришла. Ну да это факт известный: люди, когда трезвые, на себя пьяных не похожи.

Стоим, а нас легаши в штатском окружили, и один в форме выкликает наши фамилии и причину ареста. Для чего, я так и не разобрал, но подумал — чтоб хорошенько к нам приглядеться, а вдруг кто-нибудь тут по другому делу разыскивается. Я, правда, покраснел, когда услышал, за что меня забрали. Паршивые такие словечки, можете мне поверить, и я подумал: черт, почему им это так называть понадобилось? А, ладно, думаю, сами эти легаши, конечно, много чего делали такого, про что не рады были бы услышать, а особенно в таких паршивых словах.

Только сделать я ничего не мог и стоял с остальными, пока они не кончили и не развели нас обратно по камерам. И я уж совсем на стенку лез, так мне надоело там одному сидеть, когда за мной пришли те два легаша, которые меня забрали. Пора ехать в суд, говорят. И спрашивают, есть ли у меня адвокат.

— Нет,— говорю.— Мне никакие адвокаты не нужны.

— Ладно,— говорит один,— только потом не жалуйся, что тебя не предупреждали.

Тут они меня повели, и до полицейского суда идти было недалеко, а я только пожалел, что не дальше. День выдался самый что ни на есть летний (хотя такой же, как все прошлые недели), и шли мы через площадь, всю в деревьях и цветах. Трава от солнца пожухла, но все равно там было красиво и прохладно: ведь поглядишь на струю из шланга — и сразу тебе прохладнее становится. И смотреть, как ребятишки в школу прямиком бегут, тоже приятно было, но я подумал, не веди меня пара легашей в суд, так я, наверное, ничего этого не заметил бы.

Ну да, как я сказал, идти недалеко было, а в приемной суда нам долго пришлось дожидаться моей очереди. Сначала разбирались дорожные происшествия, а потом, после пары-другой пьянчуг, судья задал жару одному старикану, на которого, по правде говоря, смотреть было довольно противно, за то, что он хотел с собой покончить. Повязка на шее его не то чтоб красила, и вид у него был такой скверный, что ни у кого, кроме судьи, наверное, духу не хватило бы так его отчитывать. Но судья, конечно, думал, что обошелся с ним мягко, потому что отпустил, а не засадил за решетку.

Тут после старика подошла моя очередь, меня посадили рядом с легашом, а я все Терри высматривал. Народу собралось немного, и я сразу увидел, что его нет. Потом мне велели встать, пока они сообщали судье обвинения, и тут привели Мэгги. Она только раз на меня посмотрела, а потом все время отводила глаза. И вы даже не поверите, чтоб можно было так гладко врать, а уж понавешивала она на меня всякого. Сама расфуфырилась, и поначалу вроде все это ей очень нравилось. Но под конец что-то с ней случилось: не ответила на вопрос, вся побелела и уцепилась за перила перед собой. А судья сказал, чтоб она успокоилась, и посмотрел на меня так, будто думал, что с меня глаз спускать нельзя или что я вот сейчас на нее брошусь. Только мне все равно было, потому что я как раз увидел Терри. Он стоял впереди всех и ухмылялся до ушей, а когда увидел, что я на него смотрю, подмигнул и кивнул в сторону Мэгги. Мне, конечно, сразу стало легче, что он тут, только в голове у меня все перемешалось и подмигнуть ему в ответ я не сумел.

Мэгги опять замолола языком, а я смотрел на нее. Когда она кончила, к перилам подошел легаш и прочел вслух то, что они написали. Тут заговорили про Берта, что его судно ушло, но судья сказал, что Берт тут ни при чем, ввиду того, что я признал в моих показаниях. А потом забубнил, что он намерен постановить и что будет, если я признаю себя виновным и если не признаю. Только я почти ничего из его слов не разобрал, потому что до меня дошло, как я попался, когда подписал эти самые показания. Тут я все понял, можете мне поверить, и совсем взбесился. Не судью слушаю, а пялюсь на этих двух легашей и думаю: а, черт! Только вот это: черт, черт, черт!

Но я понимал, что волю своим чувствам давать нельзя. И сказал себе: держись! И им сказал: не виновен, а когда судья спросил меня про залог, я ответил, что никакого залога не хочу. Я на Терри посмотрел, но он покачал головой. И я вспомнил, как он сказал, что дело может дойти до уголовного суда, и в глубине души я твердо верил, что Терри меня не подведет, пусть все обернется куда хуже, чем я думал.

Но все равно трудно было справляться со своими чувствами, когда легаши вели меня назад в участок. Ведь я все думал, какую они со мной подлую штуку сыграли. Но промолчал, а спросил только, что будет дальше.

— Не торопись,— сказал один.— Мы за тобой приглядим.

— Да,— говорю,— я на это и рассчитываю.

Только я мог бы свою насмешку при себе оставить: чтобы пронять легаша, язык нужен поострее моего.

В участке опять было ничего — из-за жратвы. Когда фараон пришел за подносом, я спросил, что будет дальше: мне он с самого начала показался приличным человеком, так оно и вышло — он задержался и много мне всякого рассказал и объяснил.

— Тебя туда увезут,— говорит.— Может, на такси, а может, в «черной Марии».

А когда я спросил, как там, он сказал, что толком не знает, но думает, что, пока меня не приговорили, обходиться со мной будут нормально.

— Ну, меня не приговорят,— сказал я, но он только пожелал мне удачи и пожал руку.

«Черная Мария» приехала за мной только под вечер. И сопровождающие больше на солдат смахивали, чем на полицию, а со мной туда еще одного типа запихнули, и даже повернуться негде было, потому что весь фургон они заставили ящиками со всякой всячиной для тюрьмы, и меня посадили прямо позади шофера, где было окошечко, и я видел, по каким мы улицам едем. И нас не прямо в тюрьму повезли, а покатили по проспекту и остановились перед мясной лавкой и загрузили в фургон ящики с мясом, только, на мой взгляд, годилось оно больше для собак. Но пока мы ждали, я поглядывал в окошечко, и, провалиться мне, вдруг прямо на меня Мэгги идет! И остановилась, чтобы через улицу перейти, посмотрела налево, направо — ну прямо в окошечко заглянула! На самом-то деле она, наверное, ничего увидеть не могла и глядела всего секунду, но мне как-то не по себе стало.

Правда, больше мы никуда не заезжали и покатили прямо в тюрьму. А она далеко за городом, и только прибыли на место, как нас поставили выгружать ящики. Потом отвели внутрь, записали фамилии, намазали пальцы какой-то черной дрянью, сняли отпечатки и отослали в большой зал, сплошь в металлических дверях по стенам, где нас обоих заперли, но поодиночке.

Вот так. Только я успел выглянуть сквозь решетку и увидеть, что смотреть там не на что — бетонная стена да полоска неба над ней,— как мне принесли горбушку хлеба и кружку чая. После участка мне это не слишком-то понравилось. Потом зажгли свет, и, чтоб не думать, я взял детективный журнальчик, который там валялся. Но рассказы все были про всяких уголовников и, по-моему, сплошное вранье, а на настоящую жизнь и не похоже вовсе. Я бросил журнальчик и начал ходить по камере. Только я вам сразу скажу: там во всех дверях глазки, чтоб подглядывать. Наружу не посмотришь, но, если не зевать, всегда можно заметить, если кто к глазку с той стороны прилип. И в первую ночь я как раз на дверь уставился, когда кто-то подошел и открыл глазок, а я сразу спросил, нельзя ли мне немножко вазелина геморрой смазать. И легавый у глазка сказал, что выяснит.

Конечно, я больше к случаю придрался, чтоб с кем-то поговорить, но геморрой у меня и правда разболелся. А пока я ждал, то подумал, не почитать ли обрывок Библии, и, черт меня подери, сразу наткнулся на историю про Иосифа и его разноцветную одежду. Отличная, кстати, история, очень она мне понравилась, но я еще не кончил, как свет погас, а я остался в темноте, и вазелина мне, вижу, не дождаться. Ну, я подумал, что пора ложиться, а все, кто по соседству был заперт, то же самое вроде бы подумали, потому что я услышал, как их кровати скрипят.

Может, из-за этого скрипа, но только я не заснул. Скрипят и скрипят, так что я подумал: наверное, они все, как и я, тут в первый раз. И тут я задумался, отчего человек сходит на эту дорожку и попадает за решетку. Ведь все они там, за железными дверьми, были же когда-то, как и я, просто ребятишками. И я начал вспоминать, как я был малышом. И вспомнил, как зарабатывал пинка, потому что залезал в бочку с гнилыми фруктами — стояла такая у ворот рынка в городишке, где мы жили. И еще я вспомнил, как папаша возвращался домой пьяный, а мы, ребятишки, выйдем утром, а он валяется на грядке с луком чуть не нагишом. И много всякого мне вспоминалось, так что про Терри с Мэгги я почти не думал. Никак у меня из головы не шли все, кто был там заперт вместе со мной, потому что их кровати до утра скрипели.

Я обрадовался, когда рассвело, потому что, я уж говорил, какую бы ты ночь ни провел, утром все по-другому выглядит. Тут, слышу, начали двери отпирать, встал и натянул штаны, а когда все двери отопрут, положено из камеры выйти и ждать снаружи, пока мимо целая процессия проходит. Сначала выливаешь горшок в жбан, потом берешь с подноса миски с овсянкой и тушенкой, а под конец кружку тебе дополна наливают чаем из другого жбана. Только в первое утро я и глотка не съел: может, по-их-нему это и овсянка, но только не на вкус. Да и чай по вкусу не очень-то узнаешь, но я не буду подробно про тюрьму рассказывать. Почти ко всему привыкаешь быстро, а если не ешь, то у тебя живот подводит, а потому лучше все-таки есть — и скоро ты уже всю миску выскребаешь. И может, в первое утро у меня кусок в горло не лез потому, что я все думал: а вдруг они меня и на весь день одного запрут? И еще я начал опять беспокоиться за Терри. Очень меня грызло, как у него с наличными, и я только одного хотел: чтоб они отдали мне его письмо, если он напишет. Но вышло, что я зря терзался.

Скоро двери опять отперли, и нас вывели во двор посреди бетонных стен, и я обрадовался, потому что все-таки компания, хотя надзиратель и орал, чтобы про свои дела мы никому ни гугу. Но и без этого у всех хватало про что потолковать, только на солнце стало так жарко, что мы все набились под навес, устроились на асфальте, и пошли разговоры, такие же, какие ведут ребята, которые заросли расчищают или шоссе чинят за пособие по безработице. Ведь все были в нормальной одежде и, как я понял, тоже ждали суда, хотя некоторые были из приговоренных — их переодели, чтоб в фургоне в город отвезти, в больницу.

Ну да я уже говорил, что про тюрьму распространяться не стану: пробыл-то я в ней только пару-другую недель, а про все и не расскажешь.

Ни в первый день, ни во второй письма я от Терри не получил и уже почувствовал, что еще немного, и мне так скверно станет, как еще не бывало. А тут еще по ночам не сплю, все слушаю, как кровати скрипят, и уж бояться начал, что совсем свихнусь и не миновать мне сумасшедшего дома. Но тут пришло письмо. Как гора с плеч! Терри писал, держись, носа не вешай и в голову ничего не бери, потому что он все уже устроил, хотя с залогом ничего не вышло, но еще пробует, и, может, тут ему тоже повезет. А под конец добавил, чтоб я не беспокоился, если он больше писать не будет, потому что все устроено как надо («как надо» он подчеркнул), и о нем я чтоб не беспокоился, у него все будет отлично.

Ну, пока мне полегчало, я сел писать ответ: какой он замечательный друг и как я ему благодарен. А в письмо я вложил записочку для Фанни. Сказал ей, что вот я уехал на пару недель и поручаю ей приглядывать за Терри. «Уговори мамашу, чтоб она ему иногда давала поесть». И добавил еще про денежное дерево — будто я наверняка знаю, что оно любит маленьких девочек, которые помогают другим людям. Особого толка я, правда, не ждал, но почему не попробовать? И еще я приписал в конце вопрос, научила ли она попугайчика новым штукам.

И опять на меня находить начало только через несколько дней, как я отослал письмо. Потому что Терри больше не писал, и хоть он предупреждал, что так может быть, но я не понимал почему. А когда лежал ночью и не спал, тут мне начинало лезть в голову, что, может, он только притворялся, будто мне помогает, а сам ничего и не делал. Я никому про свое дело не рассказывал, но от других про их дела наслушался, и все в одно слово твердили: если подписал, что признаешь что-нибудь, тут тебе и конец. Уж тогда не выпутаешься, говорили. И так были уверены, что им все досконально известно, что меня начал разбирать страх. Лежу по ночам, не сплю и думаю про Терри всякие подлости. Он же меня засадить решил, думаю. Ведь только я один свидетель, как он с Реджем ушел, когда тот свои сто фунтов получил. Стоило мне начать, и я десятки способов придумал, какими он мог у Реджа эти сто фунтов забрать. И говорю себе: он же давно от миссис Клегг съехал, так где же я его отыщу? Вот упекут меня на пять лет, думаю. И сразу меня холодный пот прошибает.

Конечно, думал я так больше по ночам. Днем-то мне чудилось, что просто я заснул, сам того не заметив, и все это мне снилось. Во двор выйду, а сам думаю: все хорошо будет, и сразу на душе легко станет, если, конечно, кто-нибудь не ляпнет такое, от чего меня опять тревога разберет. А они начинали толковать про адвокатов, и каждый своего нахваливал. А у меня адвоката вовсе нет. Закон целиком против меня, а я ничего не делаю — поверил Терри, и конец! И спрашиваю себя, а что Терри-то может один против закона, чего я сам не смог бы? А потом думаю: если я что-нибудь начну, так могу вовсе испортить все, что Терри устроил, о чем он писал! Такое вот чувство меня мучило: куда ни кинь, все клин выходит. И иногда у меня в голове такое кружение начиналось, что я чувствовал — не миновать мне сумасшедшего дома.

В жизни не знал, что время может так тянуться, как в те недели. Некоторые дни до того длинными казались, что я думал, им конца не будет, а ночи — и того хуже. И все-таки вроде бы совсем скоро по утрам начали по нескольку человек в суд увозить. Тут я вроде бы очухался, и мне сразу легче стало. Чувствую, чем бы ни кончилось, разницы для меня никакой. Когда меня спросили, может, я хочу, чтоб меня адвокат защищал — за казенный счет, если у меня нет денег ему заплатить, я все-таки ответил, что мне адвокат не нужен. Просто я уже дошел. Хуже, чем есть, быть не может, думаю, и, если Терри меня надул, пусть так и будет. И все-таки, хоть я себя и убедил, будто мне все равно, как дело ни обернется,— все-таки меня пот прошибал при мысли, что, может быть, сейчас с Терри делается. Пусть, думаю, он и подлец, но он же больной! Я же его сам себе в товарищи выбрал, и нам хорошо вместе было. И чуть подумаю, что ему есть нечего, так меня сразу тревога грызть начинает.

Как только начал фургон по утрам приезжать, все разом переменилось. Одних увезут, а остальные гадают, когда до них самих очередь дойдет, и от этого просто хоть на стенку лезь! Нам, конечно, очень хотелось узнать, что и как, но это не очень получалось. Одних оправдывали, и назад они не возвращались, а те, кого признали виновными, все больше прикидывали, какой срок получат, ну а в такое время расспрашивать человека как-то неловко. А если разбирательство продолжалось, им так скверно было, что они вообще ничего не отвечали.

Ну, пришло утро, когда меня вызвали. Велели побриться и привести себя в приличный вид. И пока я ждал, чтобы меня вывели во двор, так весь просто трясся, но в фургоне еще с двумя ребятами я себя полегче почувствовал. Каждому дали по хлебной горбушке и по фляжке с чаем, чтоб днем перекусить. И мне опять повезло — я рядом с окошком сидел, и очень приятно было смотреть, где мы едем.

Ну, много мы увидеть не успели, потому что фургон подали прямо к дверям и нас сразу заперли в камере, всех троих вместе. А зал суда был прямо наверху — все время подошвы шаркали. Остальных двоих привезли выслушать приговор, и их скоро увели, а я остался один и, чтоб успокоиться, начал расхаживать по камере — жутко грязной, я таких еще не видел. Все стены были разрисованы теми, кто тут ждал, и что ни рисунок — либо человек в петле болтается, либо на спине лежит, а его ножами кромсают. А снизу подпись: «Не давай показаний легашу!» Или: «Это подлюга легаш. Получай!» И всякие слова про легашей, какие вы только знаете.

Ну, скоро одного привели назад, и я так и не узнал, сколько ему дали, только он очень переживал. Сел, зажал голову в ладонях и молчит. Я очень жалел, что он не захотел со мной разговаривать,— очень тяжело было сидеть там и смотреть на него. Мне говорили, что у него есть жена и куча детей. Только терпеть мне пришлось недолго, потому что вернулся второй и вызвали меня. Но я еще к двери не подошел, как первый вскочил и сунул мне лапу.

— Желаю тебе удачи, малыш,— говорит. Вот так вдруг. У меня даже глаза защипало.

Ну, надзиратель повел меня по коридору к узкой лестнице и велел сесть и ждать, а там уже какой-то парень ждал. Провалиться мне — гляжу, а это Тед, ну, тот, который мои деньги на пляже прикарманил.

— Вот черт! — говорю, и мне было показалось, что он хочет притвориться, будто в первый раз меня видит.

— О своих делах не говорить! — сказал надзиратель.

— Ладно,— отвечаю и спросил Теда, как у него дела, хотя, конечно, глупый был вопрос.

— Не очень,— говорит.

— Я вам для вашего же добра советую,— говорит надзиратель.

— Да ладно,— говорю, и сказал Теду, что рад его видеть. Тоже, конечно, глупо вышло, потому что я ничего добавить не успел, как за ним по лестнице спустился еще один надзиратель, и получилось, будто я ехидничаю, что он меня обокрал. А я ничего такого не хотел. Просто увидел знакомого, ну и думал сказать ему по-дружески пару слов.

И пока я ждал там один, то задумался над тем, что сталось с Мэвис, с его девушкой, но тут он сошел вниз, и я ничего не сказал, уж очень у него вид был ошарашенный. Лицо белое как мел. Надзиратель повел его по коридору, и Тед, когда проходил мимо меня, сказал что-то, но вроде он сам с собой разговаривал. А я подумал, почему это я его в тюрьме ни разу не видел, а потом решил, что, наверное, его выпустили под залог, но тут пришла моя очередь подняться по лестнице.

Смотрю — а я в загородочке, где должен был стоять, пока шел разбор моего дела. Стоять там было довольно противно: зал полон народу, всяких людей, которые пришли поглазеть, а еще присяжные, и все судейские, и адвокаты. Но потом я все-таки поглядел в зал, нет ли там Терри. Только скоро опять отвернулся: уж очень много их прямо мне в лицо смотрели, да так, словно никогда никого на меня похожего прежде не видели.

Про присяжных я ни про кого сказать не мог, что знал его раньше, и мне пришлось порядком прождать, пока их всех вызвали. Я думал, суд так никогда и не начнется, но потом прочли обвинение и спросили, признаю я себя виновным или нет. Потом встал какой-то судейский и объяснил, какие против меня есть показания, а потом судья чего-то наговорил, только понять его никакой возможности не было. Тут выкликнули Мэгги, и она вошла, вся расфуфыренная. Ей велели поклясться на Библии, и адвокат спросил, как ее фамилия и имя и еще всякое про то, как мы жили у миссис Клегг. Потом он попросил ее рассказать про вечер такого-то дня и назвал число. Уж не знаю, как его кто запомнил. Я, например, напрочь забыл. И Мэгги рассказала, что я зашел в закусочную и заговорил с ней и как потом мы поднялись к ней в комнату.

— Вы пригласили его в свою комнату? — спрашивает адвокат, а Мэгги отвечает, что не помнит.

— Но я ничего против не имела,— сказал она, и адвокат сказал:

— О! — А потом спросил: — И что же произошло!

— Ничего не произошло,— говорит Мэгги.

— Вы должны сказать суду, что он с вами сделал,— говорит он.

— Ничего он не сделал,— отвечает Мэгги, и адвокат опять — «о!».

— Послушайте,— говорит он потом.— Мы понимаем ваши чувства! — И обводит взглядом всех в зале.— Но вы обязаны сказать суду.

Тут Мэгги давай краснеть, но повторяет, что я ей ничего не сделал. Всех это прямо ошарашило. Так тихо стало, что слышно было только, как люди дышат, а когда адвокат высморкался, все даже подскочили, но тут тишине пришел конец. Все заговорили, так что судья велел им замолчать.

Адвокат еще сильнее Мэгги покраснел, и совсем разъярился, можете мне поверить, но тут влез судья и начал спрашивать Мэгги, а она все одно твердит: нет и нет. Тогда судья сказал что-то адвокату, и тот опять давай задавать ей вопросы. Это вот я делал, спрашивает, и то ведь делал? Мэгги даже растерялась, но стоит на своем: нет и нет.

Ну, под конец судья опять влез, но я не все разобрал, что он говорил, да и никто не разобрал, но только сказал он что-то про напрасную трату времени, а адвокат сказал что-то про то, как я признал все и подписал. Но судья сказал, что только поэтому он передавать дело на рассмотрение присяжных не будет. И потом много еще чего добавил, только я мало что разобрал, но главное понял: привлекать меня не будут.

Едва он договорил, как надзиратель — он на ступеньках сидел, что его из зала видно не было,— велел мне спуститься и еще на ступеньках хвать меня за руку и говорит, что такого везучего человека он в жизни не видывал.

— А на будущее поберегись, парень,— говорит, а я иду по коридору словно в тумане. Надзиратели подходят, жмут мне руку, а у меня коленки подгибаются, я даже сел.

Ну, когда я вышел на улицу, меня еще трясло, но вдохнул пару раз побольше свежего воздуха, и мне полегчало. Да и всякому отдышаться захотелось бы, если бы их судья отпустил на все четыре стороны.

Но я-то, конечно, думал про Терри и сразу побежал к главному входу в суд. Там стояли люди и разговаривали. Некоторые меня узнали, и я заметил, что смотрят они на меня совсем по-другому, не так, как через загородочку, но мне было не до них, потому что я про Терри думал. Заглянул в зал, а там вообще никого, и я припустил к дому миссис Клегг.

Попугайчик висел у дверей, но внутри внизу все было тихо. Я поскакал вверх по лестнице через три ступеньки, но в моей с Терри комнате было пусто: кровать застелена, раскладушка вовсе убрана, и никаких вещей, а в воздухе карболкой попахивает. Сам не знаю зачем, я пошел к комнате Мэгги и открыл дверь, а там на кровати какой-то старикан валяется в одной рубашке.

— Извините,— говорю.— А Терри где? — спрашиваю, а он вместо ответа запустил в меня огрызком яблока. Ну, я захлопнул дверь и крикнул, что извиняюсь, а потом посмотрел в окно из нашей комнаты и вижу: миссис Клегг стоит у конца бельевой веревки, и я тут же к ней.

— Здравствуйте,— говорю и сразу спрашиваю: — А Терри где?

Но она нагнулась и сунула в рот прищепку, так что мне пришлось подождать, пока она всю стирку не развесила.

— В больнице он,— сказала она тогда и спрашивает: — А вы где пропадали?

Ну, я посмотрел ей прямо в глаза, только вот в стеклянный вперился.

— Уезжал,— говорю.

— Видите? — говорит и в простыню тычет.— Это он кровью закашлялся.

— Давно? — спрашиваю. А она отвечает, что два дня назад. Я повернулся, чтоб уйти, но миссис Клегг меня окликнула.

— За комнату заплатить надо, мистер,— говорит.

— Ладно,— отвечаю,— я скоро вернусь.

Бегу в больницу, и опять я как в тумане, только скверно мне.

В больнице они целую историю устроили, никак меня к Терри не пускали.

— Вы родственник? — допытываются.

— Нет,— отвечаю.— Просто я ему друг.

А тип за барьером так на меня посмотрел, будто слышать этого слова не может.

— Приходите,— говорит,— в часы посещений.— И назвал мне номер палаты и сказал, чтоб я спросил у сестры.

Сестра оказалась ничего, улыбнулась мне и повела на веранду, а там эта солдатская физия сидит, откинувшись на кучу подушек. Он мне во весь рот улыбнулся, но вид у него был хуже некуда.

— Привет, Терри,— говорю, а он говорит: «Привет, малыш», а больше нам и сказать вроде нечего. Я просто сел, взял его за руку, а больные на соседних кроватях посмотрели на нас, посмотрели да и отвернулись. Очень это с их стороны прилично, думаю.

— Тебе вроде бы не очень,— сказал я потом, но Терри, как всегда, ответил, что он себя нормально чувствует.

— Я хочу отсюда выбраться,— говорит.

— Может, полежишь, пока тебе худо? — говорю.

— Да не худо мне! — говорит.— Слушай, малыш,— говорит,— меня завтра вон туда переведут.— Приподнялся на подушках повыше и посмотрел через перила на малюсенькие домики в стороне.— Оттуда уйти проще простого,— говорит он.

— Но ходить-то ты можешь, Терри? — спрашиваю.

— Могу,— говорит.— Жду тебя завтра днем. Насильно они меня держать не будут,— говорит.

— Ладно, Терри,— ответил я, но думаю: это надо обмозговать.

— Так ты все сделаешь? — спрашивает он.

— Попробую,— ответил я.— А наличность у тебя есть?

— Нет,— говорит.

— Неважно,— говорю.— Я все сделаю.

— Значит, тебя отпустили? — говорит.

— А как ты это устроил, Терри? — спрашиваю.

— Как видишь, устроил,— отвечает, а больше ничего не объяснил.— Забудь! — только и сказал.

Ну, тут пришла сестра и сказала, что мне пора идти. Я сказал Терри «пока», догнал сестру и начал ее расспрашивать, а она сказала, что Терри в плохом состоянии.

— Что значит «в плохом»? — спрашиваю, но она сказала, чтоб я у доктора спросил, если сумею его найти.

Ну, мне повезло, потому что на лестнице я остановил молодого типа в белом халате, а он и оказался тот самый доктор.

— Он в очень плохом состоянии,— говорит этот самый доктор.

— Худо,— говорю.— Но он поправится?

— Об этом и думать нечего,— говорит.

— Ну а долго он еще протянет? — спрашиваю.

— Трудно сказать,— говорит.— Тут ничего не угадаешь.— И убежал вверх по лестнице.

И трудно сказать, как я себя чувствовал, когда вышел из больницы. Опять у меня коленки подгибаться стали, и я сел на скамейку под козырьком на автобусной остановке и, помню, в таком тумане был, что ни о чем не думал — даже о Терри. И ничего не замечал. Люди мимо шли или заворачивали под козырек, садились на скамейку, разговаривали, а я вроде не видел и не слышал.

Немного я очухался, когда меня стала обнюхивать какая-то собачонка.

— Здорово, пес! — сказал я, а он стоит передо мной и хвостом виляет. А потом у него слюни потекли.— Живот подвело? — спрашиваю, и тут вспомнил про горбушку у себя в кармане и вытащил ее, а он уже всем задом виляет. Не знаю, который час был, наверное, к четырем дело шло, но есть мне не хотелось. Только хлеб мне вкусным показался, и я отламывал кусочки и давал псу, а когда давать больше было нечего, он лег на брюхо, лапы вытянул и хвостом вымел под козырьком чистое место.

А я, поев, решил, что нужно что-то делать, сказал псу еще пару слов, пошел дальше и выбрал случай позвонить из пивной. Нашел в книге телефон священника, который один раз в тюрьму приходил. Трубку он сам снял и сказал, что помнит меня, а когда он наговорился вдоволь, я сказал, что у меня нет денег и мне нужна работа.

— Позвоните вот но такому номеру,— говорит он.— И помните,— говорит он,— каждый из нас может споткнуться, если мы будем полагаться только на собственные силы.

— Верно,— говорю я.

— До свидания,— говорит он.— Да будет над вами милость господня, да ниспошлет он вам силу,— говорит.

— Да,— говорю,— добрый вам день и большое спасибо.

Тогда я позвонил по другому номеру, но какая-то девушка сказала, что этого типа сейчас тут нет, и велела позвонить ему домой вот по такому-то номеру. Я позвонил и нарвался на его хозяйку. А она сказала, что его нет дома, но он будет вечером и, чем звонить, пусть я просто приду.

Я сказал, что так и сделаю, и вошел в бар, но закуску еще не ставили, и я вышел на улицу и подождал, а потом вернулся и наметил прилично одетого типа, который там один пил. Прямо подошел к нему и спросил, не поставит ли он мне кружечку.

— Конечно,— отвечает.— Только, может, лучше большую? — И сказал бармену, чтоб тот налил.

— Дела плохи? — спрашивает.

— Хуже некуда,— говорю, и он начал толковать про экономическую депрессию, а я пью полегонечку, пока не вынесли закуску. Тут мы оба к стойке подошли, и я за пару минут навернул, сколько смог, а он заметил и давай блюда подвигать так, что самые большие куски против меня оказывались.

— Ешьте,— говорит.

Но тут ввалились его дружки. Все тоже франты, и он начал с ними трепаться, а про меня вроде забыл. Я стою, допиваю кружку, и провалиться мне, если они не начали толковать о судебных разбирательствах. Словно они адвокаты. Ну, я немножко занервничал, а вдруг, думаю, они про мое дело заговорят, а потому, когда они заказали себе по второй и мой тип повернулся ко мне спросить, не хочу ли я еще кружку, я сказал: нет, спасибо, и ушел.

Тут я подумал, что надо бы на ночь как-нибудь устроиться. В такую хорошую погоду я бы свободно в парке переночевал, но нужно было о Терри позаботиться, и я подумал: чего откладывать? Пойду и попробую договориться с миссис Клегг.

Но там я сразу налетел на Фанни, и она потащила меня к денежному дереву — еле-еле уговорил ее немножко обождать.

— Ты же обещал, Билл,— говорит.

— Да,— говорю.— А ты за Терри присматривала?

— Ага,— говорит.— Он ведь болел.

— Ты хорошая девочка, Фанни,— говорю и очень обрадовался, что Терри без присмотра не оставался, и с налету посулил ей купить еще одного попугайчика, сколько ни зарекался сначала подумать, а уже потом обещать.

Ну, вошел я на кухню, а миссис Клегг и ее благоверный пьют чай после обеда. Мне тоже чашку налили, я сел, и у нас начался длинный разговор, только говорил больше мистер Клегг — про политику, и ругмя ругал правительство. А сам все время в газету заглядывает, так что меня дрожь пробрала, как бы он на мою фамилию не наткнулся.

— Если лучше не станет,— говорит он,— это им дорого обойдется!

— Может, и так,— говорю.

— Да,— говорит он.— Дайте зиме наступить, тут и начнется.

Ну как в воду глядел, хоть тогда я и понятия не имел.

Потом он ушел, и мы с миссис Клегг остались одни, но уломать ее было трудно.

— Я о деньгах должна думать,— говорит она.

— Это конечно,— отвечаю.— Но у вас же две комнаты пустуют,— говорю.— Кто же будет комнаты снимать, если за пару шиллингов можно устроиться в сарае или в прачечной? Вот и пустили бы нас с Терри.

— А как не заплатите? — говорит она.

— Заплачу,— говорю.— Да вы послушайте,— говорю.— У меня же есть руки. Я могу работать. Не сегодня заплачу, так завтра!

Ну, в конце концов она согласилась, когда я обещал, что завтра с утра дам ей десять шиллингов.

Ну, хоть одной заботой меньше! А тут я поглядел на часы и решил, что пора идти к типу, про которого мне священник сказал.

Шел я туда долго, а дом оказался шикарный — особняк посреди сада. А, ладно, думаю, не съест же он меня! И позвонил в дверь. Но открыла его хозяйка и проводила в большую комнату, ну прямо-таки гимнастический зал! В углу брусья стоят и еще какие-то штуки, а футбольные мячи, мотоциклетные шлемы и клюшки для гольфа уложены кучами. По стенам картинки и подписи из Библии.

Она меня усадила, а потом сказала, что ей очень жаль, но ее муж ушел.

— Он так занят,— говорит она, а потом спросила, бывал ли я тут раньше.

— Нет,— говорю.

— Ну,— говорит,— мой муж очень занятой человек. Мне кажется, вы не захотите еще приходить отнимать у него время,— говорит.

Ну, я ее спросил, о чем это она.

— Мой муж так заботится о своих мальчиках,— говорит она.— Но если он все это не оставит, то заболеет. Я убеждена,— говорит.

Я сказал, что очень сожалею, но на самом-то деле я так только из вежливости сказал, потому что мне ее жалко стало. Вид у нее очень больной был. Я таких черных кругов под глазами ни у кого не видел, да и вообще она мне чокнутой показалась, уж очень волосы у нее во все стороны торчали.

— Я только хотел узнать, не нашел бы он мне работы,— говорю. И объяснил, как меня к нему священник послал.

— Да-да,— говорит она.— Он многих присылает.— А потом улыбнулась и сказала, что, конечно, это не моя вина.

— А вы не могли бы устроиться куда-нибудь на ферму? — спрашивает.

— Да,— говорю,— я бы с удовольствием, но только сейчас у меня за душой ни гроша нет.

— А если я дам вам фунт,— говорит,— вы обещаете, что не потратите его впустую, а особенно на спиртное?

— Да,— отвечаю.— Это я вам обещаю.

— И постараетесь найти место на ферме? — спрашивает.

— Да,— говорю.— Обязательно.

— Ну хорошо,— говорит она.— Здесь даже больше фунта.

Тут она встала и взяла с каминной полки тридцать шиллингов. Но только мне не отдала, пока мы не вышли на веранду, а там сказала, что еще хочет меня об одном попросить.

— Обещайте мне,— говорит,— больше моему мужу не звонить.

— Хорошо,— говорю.— Обещаю.

— Бедняжка,— говорит она.— Он себя просто убивает.

— Вам бы надо повезти его куда-нибудь отдохнуть,— говорю.

Она сказала, что это с моей стороны очень мило, и я пошел к калитке, а сам думаю, что все-таки она немножко чокнутая. И в руке тридцать шиллингов зажимаю.

Ну, когда я до кровати добрался, час был уже поздний, а утром просыпаюсь и чувствую, нет у меня никаких сил. Еще один день, думаю, глаза зажмурил и попробовал опять заснуть — так мне не хотелось ничего начинать. Но, конечно, без толку. Себя же не обманешь! Я знал, что тянуть нечего, спрыгнул с кровати, встряхнулся и увидел в окошко стирку миссис Клегг на веревке, ну точь-в-точь как в первый мой день здесь. И погода такая же жаркая, и хоть не поклянусь, но мне померещилось, будто я унюхал, как воняют опилки во дворе мясника. И такое меня странное чувство вдруг охватило. Словно опять то утро, а я все сначала начинаю, и ничего этого не было.

Вот не случилось бы этого ничего, думаю. Но тут я сообразил, что не одно, так другое бы случилось, так какая разница? И все-таки чувствовал, что разница есть.

Я спустился вниз, забрал у миссис Клегг мои с Терри вещи, опять взял чайничек. А она сразу повеселела, чуть я ей дал полфунта. Договорился с ней о раскладушке и сказал, что привезу своего друга домой попозже. Но о том, как буду его кормить, если он встать не сможет, я говорить не стал. Решил, что лучше этого пока не касаться.

Тут я выпил чаю и ушел, а сам чувствую, что жизнь не так уж и плоха, хотя меня очень тянуло бросить все и прямо отправиться к Терри. Но я заглянул в телефонную книгу, узнал, когда там разрешаются посещения, и отложил до второй половины дня.

А пока пошел посмотреть газету в библиотеке, только без толку. И я не пошел в бюро по найму, а решил попробовать получить пособие по безработице. Выстоял в очереди к окошку, а потом тип в нем мне сразу заявил, что раз я холост, то они ничего для меня сделать не могут — только направить в трудовой лагерь расчищать заросли.

— Да,— говорю.— Но у меня друг болен.

— Нас это не касается,— говорит.

— Да,— говорю,— но я и сам болел.

— Что с вами такое? — спрашивает. А я не знал, что сказать, и сказал, что переутомил сердце.

— Кто ваш врач? — спрашивает он.

— Ну,— говорю,— тут я к врачам не ходил.— И объяснил ему, что работал на ферме, но должен был уйти из-за сердца.

— Хорошо,— говорит.— Проверим, как у вас со здоровьем.

Записал что-то на бланке, а потом дал мне направление и объяснил, куда идти.

— Если пойдете сейчас,— говорит,— может, еще успеете сегодня.

Что мне оставалось делать? Я на сердце сослался, но только я чувствовал себя совсем здоровым. Но, думаю, почему бы не пойти не попробовать? Ну и пошел по адресу. Оказалась какая-то развалюха на задворках, а внутри — большая темная комната и на деревянных скамьях люди сидят. Много людей. И вид у них не очень-то бодрый. Почти все старики, и видно, что пришлось им немало хлебнуть всякого на своем веку.

А пока я стоял, дверь в дальнем конце комнаты открылась, и оттуда вышел старикан, на ходу штаны застегивая. Потом вышел молодой тип и выкрикнул номер, и кто-то встал со скамьи и вошел, а он взял мою бумажку и дал мне картонку с номером.

— Садитесь и ждите своей очереди,— сказал он.

Ну, я пошел и сел на заднюю скамью, а мой сосед сразу пустился в разговоры.

— Ждите своей очереди,— говорит.— Верно сказано. Вот я всю свою жизнь и жду.

— Ничего хорошего,— говорю.

— Вот так-то: ждите,— говорит.— Можно здесь, а можно домой пойти и там ждать, разницы никакой. Все одно собственных похорон ждем.

— Да уж, ничего хорошего,— говорю.

— Ждите,— говорит.— Ждите, пока пушки не загремят. Ты жди, парень,— говорит.— Увидишь, что в самый раз родился.

Но я успел таких разговоров наслушаться, а потому спросил, долго ли тут ждать надо.

— А это уж как выйдет,— говорит.— Заранее не угадаешь. Может, завтра велят прийти, если он не кончит к тому времени, когда ему пообедать захочется. И обедает-то небось по-настоящему!

— Наверное,— говорю. А потом сказал, что выйду подышать, а он сказал, чтобы я недолго, а то и опоздать могу.

— Тут ведь не угадаешь,— говорит.

Я все равно вышел, а через дорогу там стоянка для машин и к стене велосипеды прислонены. И провалиться мне, если меня не осенило!

Я вспрыгнул на велосипед и укатил, а потом свернул на улицу, которую проложили прямо через парк, и давай во всю мочь крутить педали вверх по склону. Наверху я совсем язык высунул, повернул и покатил вниз. Прислонил велосипед у двери и заглянул внутрь, а там, может, всего один номер и вызвали, а народу даже больше стало — еще какие-то подошли. Ну, я опять прокатился вверх по холму, и так раз за разом, пока не прикинул, что пора кончать, и до того вымотался, что еле через дорогу перешел поставить велосипед на прежнее место.

Ну, рассчитал я правильно: только-только успел поостыть и задышать поспокойнее, как меня вызвали, а лекарь, не успел я войти, уже спрашивает, на что я жалуюсь.

У меня плохое сердце, говорю. А он сует крючки в уши и давай меня выслушивать. Долго выслушивал, а потом отступил на шаг и смотрит на меня.

— Кто ваш лечащий врач? — спрашивает.

— Вы,— говорю.

— У вас как будто все в порядке,— говорит он.

— Чувствую я себя скверно,— говорю.

А он давай опять меня слушать.

— Дышите нормально,— говорит.

— Так я же стараюсь,— говорю.

Ну, он сел и начал писать, а сам мне говорит, чтобы утром я шел опять в управление.

— Следующий,— говорит он, и парень, который вызывал, выставил меня вон, и я ушел, так и не разобрав, как оно получилось.

Только все уже позади было, а тут загудели гудки, и я решил потратить шиллинг на обед. Подлость, конечно, если подумать, что нас с Терри впереди ждало, но, с другой стороны, подкрепить свои силы мне тоже не мешало. Я рискнул пойти к Далу, и, как обычно, в это время он стоял за кассой и словно бы обрадовался, когда увидел меня.

— Вашей мамаше получше? — спрашивает.

А я уже забыл, что ему тогда наврал, и не сразу понял.

— Совсем выздоровела,— говорю.

— Хорошо,— говорит он.— И для вас хорошо, и для меня, раз вы опять пришли у меня пообедать.

— Да,— говорю, и тут только до меня дошло, что так он, наверное, всем клиентам говорит — и вам хорошо, и мне хорошо. И еще я подумал, раз сам он ничего не сказал, про работу его спрашивать не стоит.

Я поел и медленно пошел в больницу. Посетителей еще не пускали, но я обогнул главный корпус, заглянул в полдесятка домиков и отыскал Терри. Он был там совсем один, но рядом стояла еще кровать, и он сказал, что утром к нему положат второго. Только он сразу же добавил, что его-то здесь завтра не будет.

— Я ничем не болен,— сказал он.

— А ты идти сможешь? — спрашиваю я.

— Смогу,— говорит.

— А ты пробовал? — говорю.

— Слушай, малыш,— говорит он,— я ничем не болен, а просто немножко подустал.

— Ладно,— говорю. Что толку было доказывать, что выглядит он хуже некуда? Я же знал, что только разозлю его.

— Я еще мальчишкой терпеть не мог, когда меня в школе оставляли,— сказал он.

— Да,— говорю.— Я тоже.

— А как миссис Клегг к этому отнеслась? — спросил он.

— По-хорошему,— говорю.— Она же очень приличная женщина,— говорю.

— Неплохая,— сказал Терри.

— Слушай,— говорю я.— У меня наличных хватит на такси. Так давай сейчас?

— Нет,— говорит.— Я не хочу лишнего шума. А наличность побереги.— говорит он.

Ну, я сказал: ладно, а он заговорил про лошадей, а я слушал, какие будут побеждать на осенних скачках, а сам думал, лучше бы он мне про Мэгги объяснил, потому что это дело никак у меня из ума не шло. Но Терри все еще говорил про лошадей, когда зазвонили, и сестра сказала, что посетителям пора уходить. А Терри шепнул, чтоб я пришел за ним в девять, когда погасят свет.

— Если ты с той стороны на холм поднимешься, тебя никто не увидит,— сказал он.

Я подумал, что это он хорошо придумал, а потому попрощался и пошел по траве по склону вниз, чтоб в темноте легче было отыскать дорогу. И убедился, что это будет легче легкого, потому что почти до самого низа я оборачивался и махал Терри.

И вообще вышло очень удачно, потому что внизу шла починка мостовой, и безработные на пособии, которые ее ремонтировали, как раз на сегодня кончили и запирали свои лопаты, а тачки все в одно место свезли. И мне пришло в голову, что тачка нам может очень даже пригодиться.

Ну, я шлялся по улицам, пока не подошло время, когда в пивных закуску выставляют, а потом зашел к миссис Клегг и попросил у нее немножко топленого сала — вдруг, думаю, тачка скрипеть начнет? И я сдернул одеяло с моей раскладушки, сложил и перекинул через руку, хотя не думал, что Терри оно в такую теплую ночь понадобится.

Время тянулось до того медленно, что я не выдержал и пошел выпить чашку кофе в закусочной, и ко мне за столик подсела старая баба в пляжных сандалиях. Ну, из тех, которые заходят в пивные с сумками для покупок и держат их открытыми. Она все норовила положить ладонь мне на локоть, ну, я и взял ей чашку кофе, а она говорит: хорошо бы прокатиться в такси.

— Извините,— говорю,— ничего не получится.— А сам подумал, что дело до крайности дошло и я бы, пожалуй, поехал, если бы она платила.

В девять я уже был на улице под больничным холмом. Вокруг — ни души, и я перепробовал все тачки, пока не выбрал самую легкую. Потом смазал ее, подкатил к забору, перелез и пошел вверх по склону, а Терри уже меня высматривал и чиркнул спичкой, чтоб я его домик не спутал.

И все сошло отлично, хотя нам немножко не по себе было: а вдруг какой-нибудь тип в другом домике зазвонит в свой колокольчик — и пиши пропало! Терри добился, чтоб его одежду при нем оставили, и она лежала в тумбочке. Стоять он не мог, но я его одел, а он положил на видное место записку, которую уже приготовил. Потом я посадил его на закорки и понес вниз — совсем нетрудно это было, такой он оказался легкий.

— Нас такси дожидается,— говорю. И он сказал «а!», но, когда увидел тачку, сказал, что это я здорово придумал.

Одеяло ему не понадобилось, но он на него сел, и поначалу было легко, потому что мы еще спускались с холма, но вот когда надо было катить тачку вверх по склону, пришлось мне останавливаться, чтоб перевести дух, а Терри шутил, что у меня бензину маловато, и говорил: держи хвост пистолетом, лошадка. Иногда навстречу попадались прохожие, но ни одного полицейского мы не видели, а чуть замечали, что кто-то навстречу идет, я останавливался передохнуть, Терри вылезал и присаживался на на борт тачки, чтоб особого внимания к себе не привлекать.

Только нам надо было переехать через проспект, и я очень тревожился. Но мы остановились у края тротуара, Терри вылез, я его подхватил, и очень медленно мы перешли на ту сторону. Я прислонил его к загородке, на которой он мог полуприсесть, пока я бегал за тачкой. Ну а пустая тачка — кто на нее обратит внимание? И нам повезло, что полицейским мы на глаза не попались.

Мы добрались до дома миссис Клегг, я опять посадил Терри на закорки и втащил его вверх по лестнице, но, правда, когда уложил его на кровать, сам просто рухнул — у меня уже никаких сил не осталось.

Может, мне помогла отдышаться шуточка насчет моего плохого сердца, а отдышаться мне надо было, потому что Терри остался лежать, как я его свалил на постель, и я подумал, что наверняка он выглядит хуже, чем я, пусть вся работа досталась на мою долю. Ну, я перегнул его подушку пополам, подложил свою, раздел его и вдруг в первый раз заметил, что на шее у него шнурок с какой-то медалькой. А на медальке надпись: «Я католик, в случае необходимости пошлите за католическим священником».

А я и не знал ничего, но я спросил у него, может, он хочет, чтоб я сходил за священником.

— Как хочешь,— сказал он и опять закрыл глаза, и мне пришлось самому его поворачивать то так, то эдак, пока я не устроил его поудобнее.

— Ну как ты? — спрашиваю.

— Отлично, малыш,— говорит он, и я погасил свет, а сам пошел откатить тачку на место, хоть мне и хотелось отложить это дело до утра.

Ох, до чего же вымотанным я себя почувствовал на следующее утро! Просто головы от подушки отлепить не мог, а веки точно клеем залило. Но у Терри глаза были широко открыты, а как бы скверно ему ни было, они у него всегда блестели и смотрели весело и зорко, как у птицы.

Я сперва просто лежал, старался одолеть эту чертову усталость, а потом мы с Терри начали перешучиваться: дескать, вот сейчас позвоним, и нам завтрак подадут прямо в постель, и тут я вскочил совсем даже бодро.

— А ты сегодня не вставай,— говорю я ему.

— Хорошо, встану завтра,— говорит он.

Ну, я заварил две чашки чаю, а Терри спрашивает, как насчет газетки. Я вышел, купил ему газету, а заодно булку и четверть фунта масла, только он сказал, что завтракать не хочет, но все-таки немножко поел. А пока он ел, я попросил его проглядеть объявления про работу, но он сказал, что ничего подходящего нет.

Ну, я привел себя в порядок и сказал ему, что пойду, но днем обязательно забегу, и отдал ему весь табак, который у меня оставался. И он сидел с газетой, будто у него никаких забот нет. Только выглядел он хуже некуда.

А я прямо пошел в бюро по безработице и встал в очередь, а когда подошел к окошечку, тип за ним проглядел мои бумаги и послал меня за барьер, к какому-то другому типу. А тот сказал, что расчищать заросли они меня не пошлют, но трудоустроят на полтора дня в неделю и получать я буду четырнадцать шиллингов. Отлично, думаю, и за комнату платить хватит, и кое-что сверх останется, но, когда я заполнил все бумаги, он сказал, что мне придется обождать две недели. Я было заспорил, да что толку? Он сказал, что меня никто не заставляет соглашаться. Сделать я ничего не мог, но ушел злой, потому что мне надо было ждать две недели.

А в карманах у меня — бумажка десятишиллинговая и мелочи чуть-чуть, а потому я пошел на набережную посидеть и подумать, что делать дальше. Хотя больше смотрел на всякие суда там, на суету у причалов, и о себе в голову ну ничего не шло. И я уже собрался встать, чтоб опять шляться по улицам, но тут подошел какой-то молодой парень и сел рядом со мной. Мы разговорились, и он сказал, что работы сейчас у него нет, но что он скоро опять на ферму устроится. Он там прежде работал, говорит, так фермер ему письмо прислал — зовет назад, если он согласен поднять двадцать пять акров целины, а потом арендовать этот участок за сходную плату. Он мне все это рассказал, и выходило очень неплохо, если, конечно, не было тут какой-нибудь хитрости. А потому я ему сказал, что много работал на фермах.

— Так, может,— говорит он,— вместе поедем, а? Будем товарищами.

Он мне понравился, и я с ходу ответил — по рукам, и как подумал, что опять буду на земле работать, так во мне все взыграло. Но тут я вспомнил и сказал, чтоб он обождал: так прямо я решить не могу.

— Где мне тебя вечером найти? — спрашиваю.

— Ну,— отвечает,— только пораньше.— И объяснил, что ночует на путях в вагонах, но туда надо пораньше залезать, не то удобных мест не останется. Так что мы уговорились встретиться еще засветло.

— А ешь ты где? — спрашиваю.

Он сказал, что на причалах толкается,— всегда найдется морячок, который тебя прилично накормит.

— Я как раз туда шел,— говорит.— Пошли вместе?

— Давай,— говорю, и мы уже на причал спустились, как тут я опять вспомнил остановился и сказал, что передумал. Он, наверное, решил, что я чокнутый, и даже не обернулся. И, думаю, сообразил, что на условленное место я не приду.

Но я все это выкинул из головы, пошел по улице и потратил мелочь на пару пирожков — уговорил буфетчицу смазать их для вкуса томатным соусом. Выхожу — и натыкаюсь на Мэгги. Она вся покраснела, но остановилась и сказала, что очень хотела меня увидеть.

— Ну, как ты вообще? — спрашиваю.

— Чувствую себя очень хорошо,— говорит.

— А на скамье свидетелей ты вроде не так уж себя хорошо чувствовала,— говорю.

А она отвела глаза и сказала, что ей очень жалко и она давно хотела передо мной извиниться.

— Он меня чуть до смерти не убил,— говорит.

— Да уж! — говорю.

— Совсем взъярился,— говорит.— Я бежать — и прямо на полицейского наткнулась, а он меня остановил, ну, я и говорю: ко мне один тип приставал.

— Жаль, жаль,— говорю.

— Да пойми ты, Билл, я сама не знала, что бормочу,— говорит она.— А он в меня вцепился, повел в участок, а там эти два жутких типа.

— Легаши,— сказал я.

— Ну да,— говорит она.— Все допрашивали, допрашивали, вот и пришлось сказать, что это ты.

— Ну уж и пришлось! — говорю.

— Да, пришлось,— говорит она и опять вся покраснела.— Не то Берту плохо было бы. А Берт — он ничего,— говорит.— Мне Берт нравится. И он мне много хорошего сделал.

Ну, я сказал что потому-то он, наверное, и мордует ее.

— А что я могу, Билл, если он мне нравится? — говорит она.

— Ладно, Мэгги,— говорю.— Забыли. Ты же все поправила.

— Так пришлось,— говорит.— Терри сказал, что засадит меня, если я буду против тебя показывать.— Терри у меня из головы вылетел.

— Я что-то не понимаю, Мэгги,— говорю я.

— Врешь,— говорит.— Так я и поверю, что ты не знаешь!

— Да ладно, Мэгги,— говорю.

— Конечно, знаешь! — говорит она.

— Хватит, Мэгги,— говорю и чувствую, что злюсь.

— Хорошо,— говорит она.— Но все равно ты меня не обманешь.

Ну, я не разобрал, к чему она клонит, и подумал, что пирожки совсем остынут. А потом сказал, что мне пора, а Мэгги спросила про Терри, и я ей рассказал как обстоят дела.

— Бедный Терри! — говорит.— Надо будет к нему заглянуть. Мы с Бертом придем,— говорит она.— Пива захватим.

— Пиво ему, может, вредно, Мэгги,— говорю.

— Да ну тебя, Билл,— говорит.— Пиво всегда и всем полезно.

— Ладно, Мэгги,— говорю,— может, еще встретимся.

Сказал ей «пока» и побежал домой. Терри дремал, но лежал поверх одеяла. Сказал, что под одеялом слишком жарко. А вид у него был такой, словно ему очень жарко, и я встревожился, потому что не знал, будет ли ему от пирожка толк. Но он съел, и еще хлеба с маслом поел, а потом выпил две чашки чаю.

Я боялся опять его одного оставить, и ему не хотелось, чтоб я уходил. Велел мне достать колоду карт из его чемодана, и мы стали играть в покер на спички. Немножко поиграли, и он сказал, что хочет еще подремать, а потому лег поудобнее, а я его накрыл своей курткой, чтоб он не простудился,— он сначала сказал «нет», а потом позволил.

Только ушел я ненадолго, потому что, пока я ходил по улицам, мне ничего в голову не лезло. Под конец я совсем ошалел и решил спустить чуть не все последние мои десять шиллингов. Прошел по дешевым лавочкам в переулках, купил баранью отбивную и всякой всячины. И кое-чего вкусненького для Терри. А когда ввалился к миссис Клегг с охапкой пакетов, она не так чтоб очень обрадовалась, но я сказал, что это и ей, а не только для нас с Терри, и под конец она сказала, что ладно, что она надеется, что Терри скоро встанет.

Я решил, что это я очень ловко придумал, и почистил овощи, а потом поднялся наверх, растянулся на раскладушке, и мы с Терри начали разговаривать. И пока ждали, чтоб миссис Клегг меня позвала, все шутили, что нам тут живется не хуже, чем в самом шикарном отеле.

Ну, только мы кончили есть, как слышим — на лестнице какой-то шум и вроде бы кто-то упал. Я выглянул, а это Берт и Мэгги — Берт поскользнулся на ступеньке, а теперь старался встать и к груди бутылки прижимает. Я спустился, забрал у него пиво, Мэгги сзади его подпирает, и мы поднялись на площадку. Там он сразу твердо зашагал. Конечно, он уже пропустил пару-другую, и Мэгги тоже, но, в общем-то, особо пьяны они не были. Бутылок приволокли много, и я встревожился, потому что Терри, думаю, пиво, наверное, вредно. Только что я мог сделать? Он, чуть их увидел, сразу повеселел. И тут же сказал, что у него в горле совсем пересохло.

Я смотрел, как он пьет, и мне скверно было, а потом сам отхлебнул и начал по-другому думать. Вроде бы вспомнил, что мне этот молодой врач толковал в больнице, и спросил себя: да кто я такой, чтоб лишать человека радости в таком вот мире? Только вспоминать было хуже некуда, и я сказал себе, что чем скорее я налижусь, тем мне спокойней будет. И правда, скоро я уже говорил себе, что приятно видеть, как у Терри щеки порозовели.

Так что вечерок мы провели весело, хоть по мне было бы лучше, если бы эта парочка убралась пораньше. Вчетвером пиво мы вылакали довольно скоро, и Берт сразу помрачнел и начал цепляться к Мэгги — ну совсем как Тэд с Мэвис, только наоборот. Да и Мэгги тоже была хороша: он ей слово — она ему два, и Берт совсем разозлился.

— Ну, теперь,— говорит он,— я тебя как следует распишу, дай только начать!

— Лучше не начинай,— говорит Мэгги, а Берт говорит: ах, лучше?

— Только попробуй,— говорит Мэгги,— и я тебя засажу.

Тут, наверное, Берт начал бы, но Терри его схватил за локти.

— Без рук,— говорит Терри.

— Да,— говорю я.— Хватит с нас судов.

Только Мэгги уже остановиться не могла.

— И вообще,— говорит,— надоело мне в юбках путаться.

— Мэгги, заткнись! — сказал Терри. Ну как отрезал.

— Не заткнусь,— говорит она.— Плевать мне,— говорит.— Я вас обоих засажу.

Тут Берт хотел дать ей раза, но мы с Терри в него вцепились, и Мэгги уже с лестницы сбежала, когда он вырвался.

Мы с Терри легли поудобнее, и так хорошо было лежать в тишине после всего этого шума. А мне говорить не хотелось, потому что вдруг до меня доперло насчет Мэгги. Лежал я, вспоминал, одно к другому прибавлял. А потом задремал, потому что подумал: прибавлять только на бумаге легко, а в уме даже два и два складываешь — и все равно ошибка выходит.

Я мог бы еще много чего рассказать, но что толку? Терри после этой вечерушки не полегчало, а только все хуже и хуже становилось. А я ничего ни сказать, ни сделать не мог, хотя еда у него всегда была, если ему только есть хотелось.

Я погляжу, а он лежит в кровати.

— Терри,— скажу.

— Что, малыш? — он скажет.

— Ничего,— говорю.

А потом опять скажу:

— Терри.

А он не ответит, а вроде чуть улыбнется.

— Терри,— скажу.

А больше так ничего и не смог сказать, только «Терри».

Я хотел сказать что-то, только не знал что и не мог сказать.

— Терри,— говорю.

А он вроде как улыбнется. А иногда я брал его руку и сжимал крепко-крепко. А он не отнимал и чуть-чуть улыбался.

— Терри,— скажу.

— Слышу, малыш,— отвечает.

Иногда я не выдерживал, убегал, а его одного оставлял.

А как-то вечером вернулся, поглядел на него и понял — все.

— Терри,— говорю, а он не ответил.

— Терри,— сказал я, и сказал, что сбегаю за священником.

А он вроде бы ответил: «Веселей, малыш», и я убежал. Не попрощался даже.

Я отыскал католическую церковь, и священник обещал прийти. Я подождал, проводил его до дверей миссис Клегг и сказал, чтоб он поднялся наверх. А сам пошел по улице, и таксист, у которого я выиграл двойную ставку, был на стоянке.

— Хочешь поставить? — спрашивает.

— Нет,— говорю. И всего-то у меня была пара шиллингов, но я спросил его, не знает ли он каких-нибудь хороших девочек.

Он ухмыльнулся до ушей, отложил газету и сказал:

— Влезай-ка.— А потом сказал: — Ну ты даешь!

А вечер был теплый и хороший, словно нарочно, чтоб в такси кататься. И я еще, помню, подумал: хоть бы дождь пошел, что ли…

ОДНОГО РАЗА ДОСТАТОЧНО

БОЛЕЕ ЧЕМ ДОСТАТОЧНО

воспоминания

Перевод И. Бернштейн

ONCE IS ENOUGH

A memoir

London

1973

©Cole-Catley, 1973

MORE THAN ENOUGH

A memoir

London

1975

©Cole-Catley, 1975

Одного раза достаточно

Выше до крыши, а с крыши — ух!

Великолепно здесь, в глуши, в кольце подступающих гор, среди которых вьется и петляет Уайтаки! В моем распоряжении удобный коттедж поблизости от дома, и я пишу по утрам на солнечной веранде. Вот она, моя Новая Зеландия!

Из письма друга

I

Эти строки, которые Д. умудрился втиснуть на узкой свободной полоске внизу письма, меня разволновали. Лично я, когда сидел у себя за письменным столом, моей Новой Зеландией любоваться не мог. Вместо этого, наоборот… но неважно. И пойти прогуляться, чтобы улеглось раздражение, мне тоже было некуда. Машинально я включил приемник, и надо же было, чтобы по радио как раз выступал известный литературный делец и хлопотун, который так любит нараспев перебирать писательские имена и питает нездоровый интерес к тому, что ему не по вкусу. Я снова сел за стол и вскрыл второе письмо, от издателя, он сообщал, что к настоящему времени новозеландская публика заплатила за мою последнюю книгу что-то около 500 фунтов, из которых мне причиталось фунтов 251 [12]. Это уже было выше моих сил — в тот момент, во всяком случае. Рабочий день был окончательно сорван, и я употребил его остаток на подготовку в дорогу — у меня был билет на вечерний поезд.

Во Фрэнктоне, где я пересел на рейсовый автобус, уже закрывались магазины, а в Гамильтоне улицы были запружены движением и вдоль тротуаров стояли припаркованные автомобили. Местные жители, как я слышал, хвастаются, что в их городе машин больше, чем в любом американском городе таких же размеров. Правда, нет ли, не знаю. Жирность молока и деньги — вот две сути, одна материальная, другая абстрактная, жизни и в большом городе, и в сельском районе. Когда я был ребенком, в Гамильтоне, где мы в ту пору жили, одной секте принадлежал большой участок земли в самом центре города. На этом участке стояла и церковь, но вскоре владельцы участка сообразили, что земля под церковью пропадает зря, церковь в два счета поставили на катки и передвинули чуть не на милю от центра. Правда, теперь, когда суперфосфат рассыпают самолетами, есть надежда, что какой-нибудь вдохновенный поэт напишет такие стихи, которые научат людей видеть в земле не источник дохода, а прекрасную Данаю, принимающую дождь с небес, этого deus ex machina [13], который оплодотворит истощенную почву и дарует ей сказочное плодородие. Будем надеяться; но до той поры не станем бросать камень в тех из нас, кому пока в это что-то не верится.

На Кембриджской дороге было холодно и тихо, во всем чувствовалась поздняя осень с характерными для здешних мест длинными космами слоистого тумана и стелющимися дымами из труб. Вдали за выгоном, в просвете между оградами, мелькнул уголок молочной фермы, когда-то принадлежавшей моему дяде. По праздникам мы всей семьей ездили к нему, набиваясь вшестером в повозку. Если дело было летом, тетя, дядина жена, накрывала к обеду в саду на длинном дощатом столе под развесистой старой сливой. Подавали обычно жареную курицу в хлебном соусе, с горошком и молодым картофелем и фруктовый салат со взбитыми сливками. После обеда взрослые надевали широкополые шляпы от солнца и играли в крокет, со стуком катая по жаркой площадке красивые разноцветные шары, а мы, старшие дети, отправлялись осматривать ферму: раскаленный, источающий странные запахи птичий двор, по которому расхаживали куры, наседки с цыплятами, а среди всех — петух в ярком красно-зелено-бронзовом оперении, а за оградой — ровный выгон, он тянулся до оврага, по дну которого бежал ручей, там можно было купаться и лежать на берегу под ивами, там росли папоротники, жесткие травы, тое-тое и чайное дерево и было много птиц. Дядя мой, высокий чернобородый красавец мужчина, выходец из Корнуолла, к нам в город и зимой и летом приезжал в черном тесном костюме и в черном котелке с очень узкими полями Он был неизменно бодр, весел и жизнерадостен, несмотря на почти полную глухоту, и имел на редкость покладистый характер — помню, я еще в детстве со смущением замечал, как командует и помыкает им жена. Тетя всем своим видом показывала, что мужчины — существа низменные и грубые, только и годятся, что работать на ферме, а в доме от них одни неудобства; я же был еще слишком юн, мне и в голову не приходило, что дядя мог бы облегчить положение, если бы взял кое в чем пример со своего петуха. После войны, когда цены на землю были особенно высоки, дядя продал ферму. Все тогда так ловчили, и в результате вдруг, можно сказать — в одночасье, население, кормящееся на землях Уайкато, практически удвоилось: одни покупали фермы и поселялись на земле, другие переезжали в города и пригороды и существовали на проценты, выплачиваемые покупателями. Прожив несколько лет в пригородной скуке, которую не могли развеять ни кегельбан, ни газеты, ни кино, ни романы из библиотеки, ни радиопередачи, мой дядя умер посреди асфальтовой пустыни у себя в доме, заваленном чуть не до потолка всевозможным дорогостоящим барахлом, которое приобретала, разумеется, тетушка. Это было чудовищно — казалось, что попал в жилище первобытного дикаря, чья слабость к разноцветным бусам дошла до катастрофической крайности.

А может быть, мне только показалось, будто я увидел уголок дядиной фермы. Немудрено, ведь чуть не сорок лет прошло. Дневной свет угасал, еще через несколько минут окончательно стемнело, а память и воображение продолжали работать, обгоняя рейсовый автобус. Кембридж, парк Домэйн, окруженный вековыми английскими деревьями, пруд в овраге, не слишком живописный, но с лебедями; в отдалении — холмы. Дорога долго идет берегом реки Уайкато, а потом сворачивает в широкую и почему-то не населенную долину Хинуэра — легко верится, что когда-то река текла по ней и впадала в залив Хаураки, она и теперь потекла бы этим путем, стоит только немного повыше поднять уровень воды в озере Карапиро. Выбравшись из долины, автобус снова едет по плоскогорью, но вскоре дорога начинает забирать вверх к перевалу через Каймаи. Подростком я изъездил эти места на велосипеде. Сначала я долго хранил верность дядиной ферме и каждый свободный от школы день проводил у него, добираясь иногда на попутной телеге, а нет, так и пешком, за шесть или семь миль. И всегда без охоты возвращался домой, а родителям говорил, что вырасту и непременно буду фермером. Но когда я перешел в классы верхней ступени, субботы у меня оказались заняты школьными матчами и состязаниями, а по воскресеньям я тоже не мог ездить на ферму, так как должен был ходить в церковь и в воскресную школу. И постепенно мои поездки к дяде прекратились. Теперь в выходные дни я предпочитал с кем-нибудь из товарищей доехать до Те-Ароха, откуда можно было взобраться на гору, или же мы ехали на велосипедах в противоположную сторону, перебирались через реку Уайпа и, запрятав велосипеды в кустах, карабкались на вершину Пиронджа. Помню, один раз мы проезжали на велосипедах мимо дядиной фермы, но даже не задержались, чтобы бросить на нее взгляд. В те дни замысел плотины еще только рождался, мы отыскали заводь с отлогим песчаным бережком, где можно было купаться, а дальше, всего в нескольких ярдах, мимо, бешено бурля, неслась река, не дай бог — затянет. Я до страсти увлекся этими поездками. Меня манили возвышенные, отдаленные места, и я, бывало, просто задыхался от бешенства и отчаяния, если запланированное путешествие срывалось из-за дурной погоды или родительского запрета. Рискуя получить от отца трепку за строптивость, я отказывался от других развлечений, которые мне предлагались взамен запрещенного. Разумеется, такое поведение объяснялось переходным возрастом. Сам того не сознавая, я, как из кокона, рвался в это время на волю из отчего дома и родного городка и неведомо для самого себя искал что-то или кого-то, какую-то точку, которую, наверное, готово было угадать мое нутро, но совершенно не знали еще ни сердце, ни голова. Удивительно, что мне ничего не подсказало мое страстное стремление в горы. Неподалеку от Таумарунуи, меньше чем в ста милях, мой младший дядя расчистил себе участок земли и устроил овцеводческую ферму. Он был всего пятнадцатью годами старше меня, гостил у нас редко и всегда привозил в мешке половину бараньей туши, разделанную надвое. Прочую его поклажу составляла котомка пикау, закинутая на плечи, и моя мать баранину, правда, принять не отказывалась, но ругала его за то, что он осмелился появиться среди порядочных людей в таком виде — как настоящий бродяга. Этот мой дядя был небольшого роста, широкоплечий, узкобедрый, у него была нежная кожа, четкие черты лица и голубые скандинавские глаза, зоркие, всматривающиеся. Он отличался немногословием и, как и другой мой дядя, хотя и не связанный с ним кровным родством, плохо слышал. Однажды, уезжая, он захватил с собой на ферму моего брата, тот прогостил у него несколько недель и по возвращении совершенно очаровал меня рассказами о жизни у дяди. И однако же, когда в другой раз дядя пригласил с собой меня, я отказался. Одна из моих сестер к этому времени побывала у другого нашего родственника в Кинг-кантри, еще дальше в горах, она прожила там чуть не полгода, присылала домой восторженные письма, писала, что не хочет возвращаться, и вкладывала в конверты фотографии, от которых у меня начинали течь слюнки и зависть точила сердце — и все-таки я еще не понимал, что мне нужно, и не воспользовался дядиным приглашением. Как-то во время одинокой велосипедной поездки я мог по пути в Таранаки через долину Авакино заехать к нему и даже погостить дня два — мог бы, но не заехал. В конце-то концов я все же открыл для себя дядину ферму, я об этом еще расскажу, но почему это открытие все время откладывалось и состоялось так поздно, остается для меня и по сей день неразгаданной тайной.

Между тем телесный я, я Калибан, ехавший в автобусе, нагнал меня, витающего в мыслях, меня Ариеля. Автобус постоянно переключал скорости, петлял по серпантину на склонах Каймаи, пассажиров на сиденьях мотало из стороны в сторону, в воздухе чувствовался горный холодок. Особенно я любил мальчишкой подыматься на гору Те-Ароха. Она как бы выдвинута на равнину и стоит почти отдельно от хребта Каймаи, и с ее вершины открывался весь известный мне в ту пору мир. Я любовался, замирая от восторга, широко изогнутым заливом Пленти, рассматривал места, где еще никогда не бывал,— круглую гору у входа в бухту Тауранга, длинный песчаный остров Матакана, теперь-то он зарос соснами, заменяющими новозеландцам островерхие ели. А если повернуться в другую сторону, открывался вид на равнину Хаураки, за ней — долина реки Уайкато и плоскогорье, можно различить крохотные домишки и фермы, над ними вдали встает гора Пиронджа, с ее вершины виден западный берег и Тасманово море. Если смотреть на север, вдоль полуострова Коромандель, то можно разглядеть пролив и даже остров Уайхека, а обратив взгляд на юг, по хребту Каймаи, видишь, где он расширяется, образуя плато Мамаку — как бы первую ступень гигантской лестницы, ведущей на крышу острова. До смертного моего часа ко мне будет опять и опять возвращаться эта картина и вставать передо мной во всей своей яркой достоверности, вызванная в памяти чем-то услышанным или увиденным,— толчок может дать любое из пяти чувств. Внизу, у подножия Те-Ароха, бил горячий источник — запах, питье, купанье. Повыше рос цепкий лозняк, мы всегда выбирали самые прямые и гладкие ветки и срезали себе по трости; еще выше распевали новозеландские певчие вороны — мне эту птицу не посчастливилось увидеть ни разу в жизни, и слышал я ее только в юности на вершине Те-Ароха. Со мной был приятель, он пожаловался, что вид с горы напоминает ему о матери. Меня и теперь берет оторопь, когда я думаю об этом разговоре. Он был удивительный мальчик, совершенно лишенный инстинкта борьбы с окружением,— влияние среды преследовало его и на вершине Те-Ароха. Мать его умерла, и он, глядя сверху вниз, представил себе, как она взирает на него и все его поступки, и от ее глаз ему не спрятаться, не укрыться. Никакие мысли о всевидящем божьем оке не производили на меня такого отталкивающего действия. Про себя молясь, чтобы моя мать жила вечно, я стал во всю глотку выкрикивать все гадкие слова и ругательства, какие только знал,— а если его мать слышит, то так ей и надо. Приятель обиделся и всю обратную дорогу не хотел со мной разговаривать, я же считал, что из-за него испорчен такой замечательный день, и не мог ему этого простить. И еще я не мог ему простить своих проклятий на вершине горы, потому что для меня там был как бы мой тайный рай, где не достигают человека дурные порывы. Должно быть, я все же смутно сознавал, что на самом деле сержусь не на него, а на себя. Дело в том, что я во время восхождения на Те-Ароха тайно воображал себя Христианином, совершающим Путь паломника, особенно в густом лесу, примерно на трети пути вверх по склону. Начинали мы подъем со скалистого отрога, который назывался Лысая скала. Здесь было еще не интересно — слишком близко от обыкновенного мира, о котором напоминали крыши города. Но как только Лысая скала оставалась внизу, сразу начинало работать воображение и по спине бежали мурашки. Сначала гребень, по которому вела тропа, уходил даже немного вниз, и знакомый мир скрывался из глаз, а вместо него по склону тянулось редколесье, где, по моим представлениям, могли скрываться разве что львы или, скажем, тигры. Но потом тропа снова забирала вверх, и начинались настоящие дебри, которые вполне могли служить укрытием и вечным обиталищем самого Аполлиона. Меня охватывал тайный страх. Кажется, будь я один, повернул бы назад. Но стоило войти в этот тенистый мир гибких стволов, опахалоподобных папоротников и цепких лиан — и страх исчезал. Я уже не торопился, как на Лысой скале, поскорее идти дальше, мне хотелось задержаться, помедлить. Жалко было покидать этот особенный, восхитительный мир, который, может быть, и Аполлионов, но и мой тоже. В меня словно дьявол вселялся. Хотелось прыгать, носиться взад-вперед, трогать и обнимать древесные стволы, брать в горсть и нюхать прошлогоднюю палую листву, слушать пение птиц и журчание ручьев, находить кабаньи следы… Что губы у меня лукаво изгибались, не сомневаюсь, а может быть, и уши слегка вырастали. Я жил в эти минуты чистой жизнью ощущений, не ведая стыда и упиваясь чудесной свободой. Но вскоре какое-то слово, мелькнувшая мысль возвращали меня на Путь паломника. (Помню, товарищу не терпелось возобновить подъем, и он подгонял меня строками из «Экцельсиор» [14].) Да и сам я в глубине души не забывал о том, что впереди, на вершине, меня ждет рай…

Становилось теплее, автобус катил с выключенным мотором вниз по отлогому восточному склону хребта, а я мысленно все еще резвился в лесу на горе. Приближались огни Тауранги, но я не стремился догнать свой автобус. Там, где находился я, покуда я жив, все останется неизменным: в самую черную из ночей там будет светло, но не от уличных фонарей; в свете моего воображения я всегда буду видеть гибкие стволы, опахалоподобные папоротники, цепкие лианы. А фонари Тауранги могут высветить для меня только пригородные сады с гипсовыми зайчиками и гномиками.

II

К катеру, перевозившему через бухту, я опоздал, идти в обход пешком как-то не хотелось, денег на такси не было, да и потом, я уже настроился прокатиться на катере пораньше с утра. Конечно, вокзал — не самое приятное место для ночлега, но где еще вот так же резко пахнет шпалами и паровозом, где еще бывает такой особенный, ни с чем не сравнимый воздух?.. Я вспоминаю, как первый раз ехал на поезде, в вагоне с двумя рядами сидений вдоль стен; не менее отчетливо вспоминается мне иногда, как я тянусь вверх, достаю носом до столешницы, заглядываю за край и вижу руки матери, раскатывающие скалкой тесто,— и то и другое события произошли, по-видимому, в одно время. Мне было сказано, что я увижу море, и я все время старался глядеть в окно, чтобы не пропустить, когда оно покажется; тем не менее я заметил, что газета, которую читает отец, развернута нарочно во всю ширь и загораживает от пассажиров напротив маму, кормящую грудью маленькую сестрицу; заметил и то, что сидящих напротив мамино занятие живо интересует. Как интересно мне было наблюдать чужие интересы! На меня никто не обращал внимания, и я, никем не замеченный, с любопытством смотрел, чем заняты другие люди. Это было настоящее открытие, и оно очень расширило мой детский кругозор; вот, наверно, почему, собираясь в поездку по железной дороге, я всегда каких только не предвкушаю находок и приключений…

Но в тот вечер, сунув под голову рюкзак и растянувшись на скамье в темном зале ожидания, я уже совсем было уснул, как вдруг дверь тихо отворилась. Когда я пришел на вокзал, в зале ожидания свет не горел и никого не было, я даже опасался, что его заперли. И вот теперь кто-то вошел, явно не железнодорожник, и дай бог, чтобы не полицейский, чтобы это был просто человек, которому тоже негде переночевать. Я затаился. Чиркнула спичка, и, лишь только вспыхнул огонек, я вскрикнул: вошедший оказался моим старым знакомым по имени Джимми. Я не видел его несколько лет и теперь опять перестал видеть, потому что спичка догорела.

Познакомились мы во время войны, когда из-за мобилизации найти на ночь пристанище было очень трудно. Вокзалы в крупных городах превратились в бесплатные ночлежки для всех желающих, и власти ничего не могли с этим поделать. Я тоже иногда ночевал на Фрэнктонском вокзале, когда ехал к родным в Кинг-кантри. Зимой в зале ожидания топилась печь, все собирались поближе к теплу, но позже ночью неизменно заходили двое полицейских — и не с дружеским визитом, а посмотреть, не появились ли среди нас новые лица, и задать кое-какие вопросы. Конечно, у кого имелись железнодорожные билеты, с того спрос один (если, понятно, не показывать всегда тот же старый билет), а вот безбилетникам было труднее. Среди ночующих на вокзале были и такие, кто приходил просто ради компании; но часть действительно не имела другого крова. Однажды ночью Джимми устроил целое представление. Он долго изводил полицейских разными хитрыми отговорками, отказываясь по их требованию открыть чемодан, когда же наконец подчинился, в чемодане ничего не обнаружилось, кроме маленького кусочка пемзы — он объяснил, что оттирает ею табачную желтизну с пальцев. В этом весь Джимми. Веселый, остроумный, быстрый на выдумку, похожий на простодушных чаплиновских героев, он принадлежал, казалось бы, к социальному отребью, однако воплощал в себе те человеческие свойства, которые тем реже и незаметнее в обществе, чем ближе к его процветающему средоточию. Глядя на него, я вспоминал одиноких — а может быть, и не таких уж одиноких — старушек, которые стирают исподнее в общественных уборных, днем спят в кинотеатрах, отыскивают пищу в отбросах и лунными вечерами, сидя на скамейках вдоль набережной, вяжут и кормят уличных собак, покуда на веревочках, привязанных к парапету, сушится на ветру их бельишко. Я не очень удивился, узнав, что когда-то Джимми выступал комиком в варьете. Должно быть, неоценимую пользу ему приносило его своеобразное телосложение — он был низенький и круглый как шар, без шеи и с такими коротышками ногами, что в сидячем положении колени у него почти не выдавались. Когда говорящее кино положило конец его театральной карьере, Джимми женился на блондинке-таперше, и на пару они открыли галантерейную лавочку, но коммерцию погубила жена, которая всю выручку упорно считала чистым доходом. Тогда Джимми снова стал разъезжать по стране и с тех пор так и перебирался понемногу с места на место, нанимаясь главным образом в повара, однако не брезгуя и никакой другой работой, но чтобы не надо было чересчур ломать спину и хватило на пивко человеку с умеренными потребностями. А жене предоставил растить детей — впрочем, когда я услышал от него, что детей у него десятеро, я как-то немного усомнился: для человека, живущего большей частью вне дома, все же многовато. И однако же оказалось, что это не преувеличение. Удивительно было и то, что, как выяснилось, все его семейство жило в старом дачном доме над морем в нескольких милях от того места, где жил я; но совсем уж я изумился, когда молодой солдат, с которым я разговорился в автобусе, оказался старшим сыном Джимми. Меня растрогало его сходство с отцом — я имею в виду сходство характеров: парень два года прослужил на Среднем Востоке, житуха была презанятная, но чтобы он лично, сам, живого человека ухлопал — строго между нами, конечно, но чего не было, того не было…

На этот раз встреча у нас с Джимми получилась довольно странная. Пока горела спичка, я успел разглядеть, как он переменился с виду: не узнать его, конечно, было нельзя, но за эти годы он поседел и заметно усох, то есть как бы похудел до естественных размеров. И потом, в темноте, за разговором, я представлял его то прежним, то словно в несколько раз уменьшенным — голос Джимми блуждал сам по себе, переходя от одного его образа к другому. Так это все получалось странно, что я почти ничего не запомнил из его рассказа. Кажется, он пробирался в Уакатане, где должен был получить работу на бумажной фабрике; при этом он очень устал, ехал целый день, и хотел спать — предыдущую ночь всю пропьянствовал с ребятами, они устраивали ему отходную. Но если даже он и рассказал мне, откуда едет и кто были эти ребята,— я не запомнил. Когда я проснулся, уже рассвело, и Джимми, к моему удивлению, в зале не оказалось. Помнится, он говорил, что едет в Уакатане вдвоем с водителем какого-то грузовика, так что ему, наверно, понадобилось подняться до света. Но, с другой стороны, видел-то я его, только пока горела спичка,— так, может, он мне просто приснился? Горелых спичек со вчерашнего дня на полу было набросано много, но вот бутылки с пивом, о которую я споткнулся, встав, накануне вечером здесь, безусловно, не было. Добрый Джимми оставил свою визитную карточку.

Утро для поездки через гавань на катере выдалось самое подходящее. Я сидел на носу, в отдалении от всех пассажиров, и вода рябила солнцем и слепила мне глаза. В ясном утреннем воздухе величаво красовалась гора, словно драгоценность в прозрачном хрустальном ларце, хранимая на века точно такой, как сейчас, и божественно равнодушная к колыханию вод у ее подножия, к толчее от прилива у входа в гавань и в эстуарий. Сам городок расположен на длинной песчаной косе, которая подходит к горе, сужаясь чуть не до двухсот метров. Склоны густо засажены соснами, теперь, против света, они казались одной черной массой, а вот те, что растут плотными рядами на острове Матакана, купались в лучах солнца, и, проплывая мимо, я, казалось, успевал различить каждую, прежде чем они отходили на задний план и терялись в бесконечности. Но сильнее всего манила взор сама гора, спокойная и недвижная. Удивительно ли, размышлял я, что именно с горы была произнесена знаменитая проповедь?.. Впрочем, эта христианская мысль не помешала мне испытать раздражение, когда рядом со мной вдруг уселся пожилой господин, по виду — служащий. Лицо у него было приятное и доброе, может быть, только чуть-чуть праведно-ожесточенное, но что-то в его озабоченном взгляде вызвало у меня опасение, что сейчас я услышу грустную историю. (Почему мне вдруг представился образ птицы такахе, норторниса? Если б эта птица была вымершей, мы бы разглядывали ее чучело и не испытывали мук ответственности, какие внушают нам живые представители этой птичьей породы.) Но потом мое внимание привлекли его слова — он говорил, что если я впервые здесь, то он может меня заверить: за свою жизнь он повидал много живописных пейзажей, но в сравнение с Маунт-Маунгануи не идет ничто. А когда так говорят, я неизменно вспоминаю сиднейского трамвайного кондуктора, который точно такими же словами хвалил мне Сидней двадцать пять лет тому назад. Тогда тоже выдалось превосходное утро, и я поехал на трамвае посмотреть Провал — но, когда я подошел к краю обрыва, там уже толпился народ, я заглянул вниз и увидел там человека, лежавшего на плоском камне. Руки и ноги у него были широко раскинуты, как у старой, разорванной куклы, из нее даже высыпались опилки, вернее, вытекли большой красной лужей, глянцево сверкавшей в лучах яркого солнца. Короткая заметка в вечерних газетах сообщала, что это был молодой художник, он недавно женился. Не помню его имени и не видел его картин — кроме той единственной, но ее едва ли когда-нибудь забуду. Тем временем, вполуха, я слушал грустную историю. Речь шла о жене старика. Он ездил вчера в Таурангу к ней в больницу и ночевал у знакомых. Доктор сказал, что надежды нет. Это для него страшный удар, и такой неожиданный. Я сказал, что мне очень жаль, и он снял очки и стал протирать стекла мягким носовым платком, а на пристани, когда я, сойдя с катера, попытался бессердечно улизнуть, он взялся за мою руку и спросил, не иду ли я в его сторону; он живет неподалеку, и, может быть, я выпью у него чашку чаю? Я понес его чемодан, и мы медленно пошли по песчаной дорожке, он волочил ноги, вздыхая, рассказывал, как во время войны за хорошую цену продал дело и поселился в Маунгануи, чтобы здесь дожить до конца дней. Они с женой всегда считали, что он уйдет первым, и много лет назад она уговорила его выправить очень дорогую страховку жизни. Теперь вот все эти суммы, которые он с таким трудом вносил, пойдут прахом, ведь страховкой сможет воспользоваться только дочь, а она удачно вышла замуж и в деньгах не нуждается. Дальше делать взносы он считает бессмысленным и думает, как вернуть полис, хотя, конечно, полную цену ему все равно не возвратят. Но когда мы остановились перед его домом, который оказался оштукатуренным сарайчиком, для отвода глаз украшенным балюстрадой с испанскими галеонами, и я стал извиняться, чтобы все же уйти, а он по-прежнему держался за мой локоть, появилась соседка, дородная дама с крокетным молотком в руке, и справилась о его жене. Она сказала, что собиралась на площадку, но теперь задержится и приготовит ему завтрак. Пусть он немедленно идет к ней. А я очень обрадовался, что меня она в свое приглашение не включила, хотя оно прозвучало до того по-командирски, что я бы так и так все равно отказался. Старик разочарованно выпустил мой локоть, мы распрощались, и он заставил меня взять у него номер журнала, который он брал в дорогу и, право же, весь уже прочитал. Но когда он по-стариковски побрел к своей двери, у меня защемило сердце: он очень напомнил мне моего отца.

Двадцать минут ходьбы по берегу океана, потом поворот в дюны, и здесь стоит дом моей старой приятельницы К., удивительно похожий на сбывшийся детский рисунок, но только в натуральную величину: дверь, окошки, труба на крыше, приятно смотреть. Низенькая, ладная, босая — как раз такой и представляешь себе обитательницу нарисованного домика,— К. сидит на своем пороге и читает книгу. Это, как я вижу, «Вечеринка с коктейлями» мистера Элиота. Но о книге она разговаривать не хочет, а вместо этого возмущенно рассказывает, что опять нынче утром эта несчастная газетенка пишет о том, как много маорийцев среди узников городской тюрьмы, а ведь не сообщает же, как мало их зато в городской психбольнице, до отказа забитой белыми. Если индивидуум испытывает стресс от невозможности сыграть предназначенную ему роль в обществе и не может из него вырваться, задает вопрос К., и если этот стресс становится ему не под силу, в каком из названных учреждений он найдет лучшее прибежище? Я вполне с нею согласен. Но в эту минуту до К. доходит, что она очень удивлена моему появлению и хочет знать, откуда я взялся.

Да вот, отвечаю я, приехал полюбоваться моей Новой Зеландией. К. понимает, что я не имею в виду Маунгануи, и смотрит на меня с сомнением.

Неужели ты решил вернуться в Кинг-кантри? — недоумевает она.

Да нет, не вернуться, отвечаю, просто проехаться по старым местам. К. качает головой: может быть, не стоит? Не похоже ли это на ностальгию? Пусть мертвые погребают своих мертвецов.

Я согласен. Но перед глазами у меня все еще тот старик с шаркающей неверной походкой, и я говорю ей, что, когда доходит до дела, мне довольно трудно быть Христианином. К. отвечает, что тут мне мог бы принести пользу Гроддек. Познай магию своей личности.

Я опять же согласен. Никакой такой магии личности я у себя не знаю. И у других, кстати сказать, тоже. Но тут мне вспоминается Джимми, и я ото всей души соглашаюсь с К.

Но, К., говорю, пожалуйста, можно мне?.. Я уговариваю ее вернуться к Элиоту, пока сам я пойду в дом и приготовлю чай.

К. — англичанка, выросла в доме приходского священника, воспитывалась в закрытой школе для девочек, так что в кухне у нее, как и следовало ожидать, кавардак. Но из знакомства с К. я почерпнул такой урок: дом вверх дном — это признак жизни, а те, кто постоянно заняты приведением своего дома в порядок, предвосхищают приход смерти. Среди прочего непотребства К. не позаботилась подобрать с пола кровавые ошметки печенки, которыми кормила кошек, и навстречу мне в воздух со зловещим гудением поднимается туча мух — на какой-то миг мне кажется, что я нахожусь на подмостках, где идет пьеса Жан-Поля Сартра. Пока греется чайник, я с удовлетворением замечаю, что К. побывала на море во время отлива и набрала съедобных моллюсков пиппи, теперь, лежа в миске с водой, они нахально повысовывались из своих раковин, привлеченные просыпанной в воду мукой, и вода над ними вся так и кипит от подводных фонтанчиков, которые они выпускают, отцеживая муку; мне кажется, что я смотрю на распустившийся в море сад карликовых кактусов, колышущихся под дыханием несуществующего ветра,— новый и небывалый японский подводный сад, жаль только, красок у цветов нет… Но я размечтался, а чайник тем временем перекипел, и К. окликает меня и спрашивает, не распаялся ли он у меня, добавляя мне в утешение, что на этой неделе у нее это уже один раз случилось. К счастью, чайник целехонек.

Мы относим чай на подносе по ступеням в сад, где так приятно валяться на траве головой в тени и любоваться ослепительными треугольниками моря между дюнами. И снова, в сотый раз, я удивляюсь, как это К. удается каждый год добиваться таких результатов в своем саду на чистом песке? Ну понятно, скажем, спаржа, дыни, огурцы, кабачки и тыква. Но у нее чего только нет! Тут, конечно, помогают посадки люпина, и кучи компоста у нее по всему участку, но чуть копнешь, а под ними уже песок, разве чуть потемнее обычного, но все же настоящий песок! Что позволяет К. творить эти ежегодные садоводческие чудеса? Подозреваю, что своим искусством она обязана длинному ряду предков — крепких английских деревенских сквайров со светло-голубыми глазами. Но если это сказать К., она останется совершенно равнодушной. Наверно, заподозрит меня в снобизме. А ведь, если на то пошло, она покинула Англию, потому что там не хватало свободной почвы для ее корней,— и как хорошо принялись ее корни на этом песчаном и бедном участке новозеландской почвы! Она осталась англичанкой, да еще какой. И стала новозеландкой, и тоже очень ярко выраженной. Я вот уж на что новозеландец, но где мне сравниться с нею в непринужденности, в полнейшем неведении притворства, в сочувствии любому поведению, продиктованному внутренней потребностью, в великолепнейшем отсутствии самолюбия и в невосприимчивости ко всякому нечистому и коммерческому влиянию… Мне очень жаль, но я и как садовник не могу идти с ней в сравнение.

Кстати, насчет Элиота, говорит К., но я перебиваю и советую посмотреть, кто это сюда идет по дюнам?

Я приветственно машу рукой, но Майкл не отвечает, на таком расстоянии он еще не обращает на нас внимания. Он шагает медленными, большими шагами и внимательно оглядывается вокруг себя — не попадется ли какое-нибудь растение, прежде им не замеченное? При таком зрении это мудрено, однако он не отрывает глаз от земли. Вид у него фантастический. Волосы не стриженные, смуглая, загорелая кожа обнажена; на нем одни только рваные штаны, сползающие много ниже пояса, и не менее драный пиджачишко, распахнутый на голой груди. Подходя к саду К., он убыстряет шаги и стоя здоровается. Манеры у него изысканные, я чувствую смущение, когда он говорит мне: «Добро пожаловать снова в Маунт-Маунгануи!» Худощавое, тонкое лицо аскета, впалые щеки и грудь, если бы не холодная голубизна глубоко сидящих глаз, не вяжущаяся с темным загаром, его можно было принять за индуса из какой-нибудь нищенствующей религиозной секты. Оттого, наверно, что он меня смутил, я сразу начинаю над ним подтрунивать. Я отлично знаю, что он не пьет ничего, кроме чистой воды, и очень мало ест, всего раз в сутки (и никогда — в гостях), однако же предлагаю ему чай. Или, может, бутылочку пива? Майкл отвечает: «Нет, благодарю» (отчетливо, как маори, выговаривая гласные). Но он с удовольствием выпьет кружку воды. Я приношу воду и предлагаю ему сигарету, от которой он, разумеется, отказывается и благодарит меня за воду, он находит, что вода восхитительная. Этим он мне отомстил: я пугаюсь, уж не испорчен ли у меня вкус, ведь мне здешняя вода кажется никуда не годной. Но К. наша пикировка надоела, она приносит из дому какой-то, по виду ядовитый, гриб. Вот нашла недавно, не скажет ли Майкл, что это такое? Он сразу же увлеченно пускается рассуждать о пластинчатых грибах, не упуская ни малейшей подробности: размер, форма, цвет, внутреннее устройство, способ размножения, быстрота роста, съедобность, коммерческое использование; приводит примеры, которые наблюдал сам, называет имена авторитетов, истинных и ниспровергнутых, и, постепенно расширяя подход, охватывает тему грибов и лишайников в совокупности. К. слушает и понимает, я, по-моему, тоже, то есть понимаю, что Майклу иногда надо выговориться. Он живет один в домишке на крохотном клочке земли и платит за жилье хотя и не много, но все-таки больше, чем ему по карману. Мы с ним почти ровесники, в первый раз я увидел его в Оклендской библиотеке больше двадцати лет назад. В то время я, страстно мечтая выяснить, что же это за штука — жизнь, и надеясь разведать ее тайны по книгам, проводил в городской библиотеке каждый вечер; обычно я заставал там и Майкла, хотя и не обращал на него особого внимания — я слишком жадно читал книги, продираясь сквозь страницы, как сквозь ограду, за которой как раз и спрятано то, к чему я стремлюсь. Что читал Майкл, не знаю. Мы ни разу даже не разговорились, и меня ничуть не удивляет, что он меня не помнит, хотя сам я помню его очень хорошо. У нас у обоих свои четкие интересы в жизни, но его интерес в том, что касается людей, скорее отрицательный; мой интерес шире, зато его глубже; и теперь, слушая его рассуждения о грибах и лишайниках, я сознаю, что он их не только знает, но и чувствует, и чувство это даже слегка эстетическое; объяснения его наглядны, прилагательное «красивый» то и дело слетает с его уст, напоминая о том, что Майкл приходится родным племянником единственной в Новой Зеландии художнице изобразительного толка, приобретшей широкую известность [15]. И еще мне приходит в голову, что его развитие можно представить на графике в виде прямой восходящей линии, тогда как мое удастся начертить разве что в трех измерениях, в виде спирали. Я не делал в молодости попыток подружиться с Майклом еще и потому, что он уж очень странно выглядел, молчаливо отойдя от тех стандартов, которые я считал нормальными и неизбежными, хотя и неприятными, тогда я еще был неспособен оценить его несгибаемое одинокое достоинство: дружки, с которыми я водился, были все, как и я, шумливыми юнцами, занятыми собственным устройством в той или иной колее жизни, когда отрывались от своих сексуальных неудач и экспериментов; все они, насколько мне известно, впоследствии многого в жизни добились, а одного так я недавно встретил даже в котелке. Теперь ни с кем из них встретиться и поговорить меня не тянет; а вот быть с Майклом и слушать его я рад хоть целый день. Верхний конец его прямой восходящей линии как бы сблизился с верхушкой моей спирали.

Похоже, грибы и лишайники, а также вдохновенье Майкла неисчерпаемы. Но тут К. вставляет замечание о моллюсках, и он, сделав вираж, пускается рассказывать про наутилусов, которые носятся по морям в своей плавучей раковине, хотя на самом деле они скорее маленькие осьминожки, и он так ярко описывает, каким способом они размножаются, что ясный солнечный день для меня слегка меркнет. По некоторым теориям, истинными представителями вида являются женские особи, а самцы — более позднее и в каком-то смысле лишнее образование, они могут в конце концов снова стать ненужными. Вон в Руакуро проводятся опыты по искусственному осеменению: одного быка хватает на сотни и сотни коров, хотя природа продолжает поставлять их в более или менее равных количествах. А что, если это всерьез распространится на род людской? «Лишняя» мужская особь сыграла преимущественную роль в строительстве цивилизации и все-таки она в конце концов окажется ненужной. Не могу об этом спокойно думать и гоню неприятные мысли, но, конечно, если в составе будущего матриархального совета мира будут заседать такие симпатичные люди, как К., все еще может оказаться не так плохо. Да и потом, хотя действительно набежали облачка, но все-таки день такой прекрасный, разве можно в такой день впадать в уныние от того, что вздумает брякнуть Майкл? Небо по-прежнему удивительно синее, но ветер с моря усиливается, и протяжный гул прибоя слышен даже здесь, в дюнах. В вышине над дюнами взлетают чайки и ныряют вниз, я представляю себе их стоящими на песке у воды, все как одна клювом против ветра, иначе он им взъерошит перья вокруг шеи наподобие жабо, а это им неприятно, и к тому же с таким парусом при сильном порыве может занести, куда и не чаял. В одном из маленьких треугольных просветов между дюнами мне виден у горизонта краешек острова Мотити, на котором мы с К. давно хотели побывать, чтобы посмотреть ломовых лошадей, которых там выращивают… Помню, как это было, когда одного жеребца привезли на ферму к моему дяде. Накануне я до глубокой ночи читал Плутарха, и у меня было полное впечатление, что в этом прекрасном коне на самом деле живет божество, хотя я, конечно, слегка спутал его с конем из «Иова», с тем, что при трубном звуке издает «гу! гу!» и храпение ноздрей его — ужас [16]. Наша кобыла Эми, хотя я ее нежно любил, рядом с этим дивным созданием казалась жалкой никудышкой. А ведь в ней тоже был огонь, я даже гордился ею, она выказывала столько своенравия, что в помощь ее животной природе требовалось немало человеческой изобретательности. Потом, принимая от дяди чек, хозяин жеребца сказал: «Да, мистер Сарджесон, это была редкостная работа!» — и дядя, восхищенный не меньше меня, выразил полнейшее удовлетворение. Только через несколько месяцев, после того как мы все это время оберегали Эми, памятуя о ее положении, а она на пахотных работах вдруг возьми и поведи себя самым неподобающим образом, к нам в душу закралось сомнение. Я разговаривал с ней нежным голосом, называл ее «божественной арабкой», задавал ей шуточные вопросы, как там дела с жеребенком и кто он будет, мальчик или девочка? А она знай себе помалкивала и отворачивалась, и нижняя губа у нее вздрагивала, словно я разволновал и расстроил бедную Эми своими неделикатными расспросами. Но со временем все разъяснилось: жеребенка не было. На следующий сезон я спросил у дяди, привезут ли снова для Эми жеребца, но он ответил «нет», обойдется она без такого дорогого удовольствия.

Каким образом, я прослушал, но Майкл уже перешел к слову божьему. Он большой знаток Священного писания, из тех протестантов, с которыми можно обсуждать божественные тексты, чего с католиками, как правило, делать не стоит,— неправда, будто бы читать Библию им запрещено, но это и не поощряется, и большинство ее не раскрывают; зато они досконально разбираются в тонкостях церковной доктрины, а в этом как раз обычно не смыслят протестанты, редко встретишь протестанта, даже среди священников, который мог бы внятно объяснить суть доктрины непорочного зачатия; с другой стороны, премудрых католиков подчас полезно осадить напоминанием, что аще не будете как дети, то… Обсуждать библейские темы с Майклом для меня — одно удовольствие: он взыскует духа и духом он жив; он все знает и о темных местах, и о неразрешимых противоречиях, и о лакунах, но не позволяет всему этому посягать на свое душевное равновесие. Почему учеников двенадцать? — задает он вопрос как раз в эту минуту. Есть ли тут связь с двенадцатью знаками зодиака? К. задумывается над значением их имен, и мы с ней наперегонки начинаем их перебирать. Майкл конечно, помнит всех, но по своей доброте предоставляет нам довести это состязание до конца, и выигрывает К.: она вспоминает Фаддея. Майкл говорит, что имена — это очень важно. Вот, например Иаков. Это последователь, он держал своего брата Исава за пятку, а пятка — часть тела, связывающая человека с землей, точка, в которой материя покидает землю, чтобы стать одухотворенной; имя Иаков всегда напоминает нам о власти земли, человек, названный Иаковом, будет, скорее всего, близок к природе, наверно, он окажется деловым, ответственным, твердо стоящим на земле, не то что какой-нибудь летун и суетливый верхогляд. Характерно, что среди апостолов два Иакова, их, наверно, можно представить себе как две надежные и крепкие ноги, на которых покоится все тело. Позднее Иаков видоизменяется в Джеймса. Но с ним происходят и другие перемены — например, Яго Диего Хэмиш. К. прерывает его и говорит, что близкие к природе Яковы ей по душе, она и сама как-то один раз, живя в большом городе, не выдержала и спросила в магазине яблок, это в начале декабря месяца, и потом, сидя в парке, долго не могла прийти в себя от досады на собственную глупость и даже не посмотрела на молодого человека, который старался привлечь ее внимание самым непристойным образом; он тоже был жертвой большого города, но ей, его сестре по несчастью, было в эту минуту просто не до него. Да, говорю я, и все-таки это мило с твоей стороны, К., что ты чувствовала себя его сестрой по несчастью, такие юноши напоминают единственную жену мсье Верду, которую он не смог убить: глядя на них, все время хочется набить побольше добра к себе в чемодан — одну вещь запихнешь, и сразу тянет засунуть еще что-нибудь — и так до бесконечности, покуда не отступишься или пока чемодан не лопнет. Это природная жизненная сила, которую нельзя ни убить, ни обвести ограждающим кругом, особенно в городе. Может быть, тот молодой человек хотел бы переиначить принятую легенду: Ева соблазнила Адама яблоком, но, если райский сад был тропический, вполне возможно, что она сама была соблазнена, скажем, бананом — помнится, на этом основании кто-то построил целую теорию. Этот молодой человек — Исав, обездоленный, лишенный первородного права и стремящийся вернуть себе хоть что-нибудь. О том, как уродует человеческую природу большой холодный торговый город, можно прочитать у Диккенса. Да, да, возьми, например, начало «Дэвида Копперфилда», где Дэвид блуждает один по Лондону. А еще лучше — прочитай между строк. Знаешь ли, рассказываю я, самым образованным и тонким знатоком Диккенса, какого я встречал, был один пожилой господин, удивительно занятный, обаятельный, любезный и начитанный, который раз в неделю наряжался с величайшим тщанием и шел бродить по улицам в поисках эротических приключений. Брюки в полоску, галстук бабочкой, котелок, пенсне, на руках — желтые перчатки, под мышкой — трость с золотым набалдашником. Мне иногда дозволялось сопровождать его на этих прогулках, и, когда я пригляделся и разобрался, оказалось, что столько народу, притом самого разного, заняты тем же. Встречались представители всех слоев общества, всех профессий и призваний. Что же, это жизнь, природная сила на городской манер, и нечего тут пугаться, наоборот, сам поневоле взбадриваешься. Удивительна эта неисчерпаемая сила и отвага в человеческой натуре. Неправда, что жажда риска и приключений умерла — просто в городских условиях она приобретает эротическую направленность. Если отвлечься от непристойности и, допустим, даже безнравственности его поведения, говорю я К., ты представь себе, как, должно быть, билось у этого молодого человека сердце — кто знает, не сильнее ли, чем у самого храброго альпиниста?

Наступает долгое молчание, и я вдруг ощущаю тревогу — не из-за того, что сейчас говорил, но я так надолго прервал Майкла, и мне кажется, что у него немного обиженный вид. Ты прости меня, Майкл, говорю я ему, и его лицо сразу оживает пониманием, сочувствием и любезностью. Я очень интересно рассуждал, говорит он, однако дело уже к вечеру, а ему предстоит еще довольно долгий путь. Он вежливо прощается с нами, и сразу же длинные ноги на полном ходу выносят его из сада, но потом мы видим, как он в дюнах замедляет шаги и начинает снова искать вокруг себя признаки жизни, до сих пор ускользавшие от его наблюдения. А мы с К. бросаем монетку — готовить еду выпало мне. К. говорит, что умирает с голоду и не может ждать ни минуты. Придется, отвечаю, все же подождать минут двадцать. Думаешь, я не умираю с голоду? Моллюсков она набрала, а вот есть ли в доме рис? У нее в доме нет. Зато есть у меня в рюкзаке. А масло есть? Тоже нет. Но мой рюкзак как волшебный кувшин бедной вдовы из сказки. Хорошо, пусть она только принесет мне с огорода один стручок острого и два сладкого перца и два больших зубчика чеснока. Сам бегу на кухню и включаю все горелки на максимум. Потом заглядываю в кладовку и издаю радостный вопль: там оказалась миска с супом. Входит К. и уверяет, что суп доисторический, но я не обращаю внимания, добавляю воды (дай бог, чтобы не слишком), переливаю в кастрюлю и ставлю разогреться. Растительное и сливочное масло, соль и нарезанный чеснок идут в глубокую чугунную сковороду. Отмеряю шесть столовых ложек рису, из чревоугодия добавляю еще две. Промываю рис в десяти водах, ненадолго оставляю, чтоб подсох, затем засыпаю на сковороду. Одной рукой, не переставая, помешиваю, другой разоряю подводный сад — сливаю с моллюсков воду, высыпаю их со стуком в жаровню и засовываю в духовку. На мгновение отвлекаюсь, чтобы сказать К., что я, конечно, несносен и сознаю это, но пусть она все-таки нарежет перец. Когда рис приобретает темно-золотистый оттенок, выливаю на сковороду суп и продолжаю мешать, а сам заглядываю в духовку: раковины уже раскрылись. Не подаст ли мне К. нарезанный перец? И пусть достанет жаровню и выберет раковины. Кладу нарезанный перец, рис густеет, и я не могу отойти от плиты, но мне пришла в голову блестящая мысль, и я прошу К. сходить и достать из моего рюкзака баночку консервированных мидий. К. негодует. Это разложенчество, она не хочет есть консервы. Но я говорю, что мне подарили эту банку в прошлом году, надо же их употребить, а то испортятся. Не будь пуританкой, К., уговариваю я, такова жизнь, которой мы живем. Она почти со слезами приносит банку, вскрывает — аромат несказанный, целое море гастрономических восторгов; мы чуть не падаем; из-под крышки поднимается фосфорический парок, и в голову лезут мысли о крысином яде. К. готова вышвырнуть банку со всем содержимым в окно, но я успеваю перехватить и вытряхиваю мидий в помойное ведро. В утешение прошу К. достать и открыть бутылку пива — подарок Джимми. Впитает ли рис всю жидкость? Я немного волнуюсь, но потом страх проходит, и я наверху блаженства. Кладу в рис печеных моллюсков и еще раз говорю К., что сознаю, до чего я несносен. Надо выставить на стол две глубокие тарелки, две вилки и два стакана. Кушанье божественно загустевает. Самое оно! Я пробую. К. тоже пробует. Каждая рисинка целенькая и сама по себе, врассыпку. А какой аромат. Амброзия. Мы пьем пиво, и я раскладываю варево по тарелкам. Вступает в действие механизм одухотворения материей…

III

В первом утреннем автобусе я оказался единственным пассажиром. Я сижу бок о бок с водителем, и постепенно наше затянувшееся молчание начинает меня угнетать. В нем, похоже, содержится малоприятный намек на то, что сидеть-то я, конечно, сижу рядом, но отношения между нами сугубо деловые — а может быть, просто и он, и я с утра пораньше немного не в духе. Но вот из залива Пленти встало солнце, по-видимому нарочно, чтобы нас обоих ослепить, мой водитель надевает темные очки — и вдруг, ни слова не говоря, достает из кармана, не глядя, вторую пару и протягивает мне, от этого доброго жеста у меня возникло такое чувство, будто я принят в местную человеческую семью,— впрочем, через минуту оказалось, что я слишком увлекся: за поворотом мы останавливаемся, в автобус влезает маленький кареглазый шотландец в пальто, он здоровается с водителем, называет его по имени и устраивается на сиденье рядом со мною. Что я не смог по-настоящему принять участия в их разговоре, было естественно, и я не обиделся, но мне неприятно было чувствовать, что я мешаю. Я предложил шотландцу поменяться местами, но он мне ответил: «Сидишь, парень? И сиди. И сиди».— «Да ладно,— сказал водитель,— он вроде ничего малыш». Так что я оказался не только чужаком, но еще и маленьким мальчиком, хотя был явно самым старшим из троих. Они словно угадали каким-то таинственным способом роль, обычно выпадающую на мою долю; еще немного пороются в памяти, и глядишь, посыплются вопросы, к которым я так привык: почему я не пишу детективов, приключенческих повестей, рассказов о любви? Почему не публикую в газетах и журналах очерки-описания своих путешествий? Почему не пишу о людях, живущих в государственных домах? Почему я пишу бессюжетные вещи? Почему не пишу о приличных людях? Почему не отношусь к своему сочинительству как к обыкновенному хобби? Почему не устроюсь на работу? Неужели я не понимаю, что должен, как все, зарабатывать на жизнь? Разве мне не надоело вести нищенский образ жизни, как будто бы у нас по-прежнему депрессия? Почему я уклоняюсь от ответственности? Почему бы мне, при моем уме, не пойти учителем в школу или заняться бизнесом? Не пора ли наконец вырасти и стать взрослым? Не пора ли очнуться? Сколько можно жить вымыслами? Может быть, настало время принять мир таким, какой он есть? Почему бы не жить как все: ночью спать, днем работать? Почему у меня огород так неаккуратно выглядит, при том что я трачу на него столько времени? Неужели я не могу научиться вести себя как человек? Почему я вожу компанию со всякой голытьбой, у которой нет ни гроша за душой, как и у меня самого? Почему живу в Новой Зеландии, если решил сделать себе имя? Что же, выходит, мне никакие законы не писаны? Почему я ссылаюсь на Библию, раз я перестал ходить в церковь и отпал от религии? Почему я постоянно шучу? Почему к серьезным вопросам отношусь так легкомысленно? Ведь я же опозорил себя, разве я этого не понимаю? Что дает мне право считать себя умнее других? Откуда во мне такая бездна невежества? Зачем я так разбазариваю время? Почему никуда не хожу, не общаюсь с людьми? Почему я перестал интересоваться политикой? И неужели мне не стыдно, что я пустил по ветру собственную жизнь? Но все это я готов был стерпеть, если бы не сидел так неудобно. Сначала я попробовал откинуться назад, чтобы не мешать их беседе, потом нагнулся и стал перевязывать шнурки, предоставляя ей литься надо мною, в конце концов сел, скрестив руки и подавшись корпусом вперед. Все было неудобно. Но затруднение испытывал не я один: им тоже, раз я сидел между ними, приходилось как-то устраиваться, чтобы вести разговор сквозь меня, или у меня за спиной, или над моей головой. Совсем уж игнорировать мое присутствие они тоже не могли. Я пробовал не слушать, что они говорят, а вместо этого изо всех сил старался сосредоточить внимание на незнакомых пейзажах за окном, что, полагаю, удалось бы мне лучше, если бы они хоть немного больше отличались от других участков земной поверхности; правда, меня несколько удивил густой оттенок зелени на лугах, у меня мелькнула даже мысль, что фермеры в этих краях научились наконец вносить в почву поташ, но тут я вспомнил про солнцезащитные очки и поспешил их снять. Больше я надевать их не стал — благословенный край господень, или молочная ферма Империи, но я хотел смотреть на Новую Зеландию не через зеленые очки.

Вскоре я ощутил, что настроение у меня значительно улучшилось — при том, что местоположение осталось прежним. Меня живо заинтересовал рассказ шотландца об одной местной девушке, которую они оба знали. Слышал ли водитель, что вчера была ее свадьба, а вышла она вовсе не за того, с кем несколько лет водила дружбу? Шофер ни о чем таком понятия не имел и страшно удивился. А в чем же причина? Шотландец сказал, что не знает. И никто не знает. Никто в толк не возьмет. Оба помолчали, дивясь необъяснимому. А я чувствовал, как у меня учащенно забилось сердце, до того мне не терпелось услышать разгадку; словно все не связанные между собой обрывки скучной мертвой материи в моей памяти вдруг ожили и взошли паром, не хватает только искры, чтобы они, воспламенясь, соединились в новое занимательное единство; и тогда оно останется у меня еще более ярким воспоминанием, чем даже небо, перечеркнутое кривым хвостом кометы Галлея, на которое я с таким страхом и замиранием смотрел, когда был совсем еще маленьким мальчиком… Водитель прикинул и сказал, что человек, за которого вышла их знакомая, лет на пятнадцать, а то и на все двадцать старше ее. Маленький шотландец кивнул: да, никак не меньше пятнадцати. (Однажды ночью на ферму к моему дяде явился дальний сосед, из окна мансарды, где я спал, мне видна была его тень, падавшая за порог. Нас разбудил загодя лай собак, дядя засветил свечу и крикнул ночному гостю, чтобы тот входил. Из-за своей глухоты дядя всегда разговаривал очень громко, так что я поневоле слышал каждое слово. Но человека этого я так никогда и не видел, только тень. Он всего неделю как женился, и вот жена оставила его и уехала к родителям, наговорила им, что будто бы он ее обижал, и теперь ему стало известно, что папаша и два брата с ружьями собрались по его душу. Как считает дядя, что ему делать? Мне пятьдесят пять лет, сказал он, вы вот, Сарджи, старый холостяк, ну скажите сами, стоило ли жениться, чтобы нарваться на такое? Эта Грейси, ее бросил рыжий такой парень с лесопилки, ну, я на ней и женился. Она сказала, что выйдет за меня и будет вести у меня хозяйство. Я подкупил мебели, кровать и все такое, обставил для нее свободную комнату. Она меня за это поцеловала, говорит, я всегда мечтала об отдельной комнате, а я говорю, надеюсь, тут тебе будет хорошо и уютно. И ни разу к ней не заходил, это дело, я считаю, не по мне, я уж не в том возрасте, а вы как, Сарджи? Почему же она врет, будто я ее обижал, ведь я мог бы, если бы захотел. Ей-богу, не понимаю, а еще жена, как же так?..) Помнит ли водитель, спросил маленький шотландец, как этот человек, за которого она теперь вышла, разорился и потерял собственную ферму во время депрессии — люди еще говорили, что его жена только рада, она у него была городская; но Боб не согласился уехать, из-за этого они и расстались, и жена потом выправила развод, так он слышал от людей; но старина Боб занялся контрактами по перевозкам и разбогател. Сколько у него грузовиков на ходу? Больше дюжины, он слышал. Водитель сомневался, чтобы так много, но все-таки у него с делами порядок, это точно, два вездехода он гоняет и еще большой грузовик. Неплохой парень — старина Боб, надежный. А вот про молодого-то, Гарри, этого не скажешь, поговаривают, что папаша слишком близко подпускал его к деньгам, вот он чуть не сызмальства и пристрастился к выпивке, да и к бабам, ежели, конечно, не врут люди; помнишь, как он загулял тогда с учительницей? Ее потом прогнали, а против него возбудили дело. Но чтобы бросить хорошую деваху?.. Или это она ему дала отставку? По-твоему, как? Шотландец не знал; девушка она хорошая, а вот старина Боб — темная лошадка… (Его все звали Сэм Молчун, второго такого работяги не было во всем районе, люди шутили, что ему разговаривать некогда. Он вкалывал на родительской ферме да еще выполнял разные работы у соседей: был случай, когда за одну ночь, при лунном свете, вспахал два акра моему дяде. В конце концов, подкопив, купил участок, двести акров нерасчищенной, холмистой и овражной, вздыбленной земли, и стал приводить ее в божеский вид и одновременно строить себе дом да еще продолжал помогать родителям и делать всякую случайную работу; люди смеялись, что он вообще не ложится спать: подремлет несколько минут стоя, как лошадь, и ладно. Роста он был небольшого, могучим сложением не отличался, откуда бралось столько энергии, непонятно. Всех страшно удивило, когда стало известно, что одна девушка, про которую говорили: девка что надо, подала на него бумаги на установление отцовства. Его никогда с ней не видели, но рассудили так, что, выходит, он на всякую мужскую работу умел выискать время. Еще больше удивило всех, когда он женился и притом совсем на другой, про которую говорили не девка что надо, а просто — хорошая девушка, и она переехала к нему на продуваемое ветрами взгорье в еще не достроенный дом. Я один раз был там: поднялся к ним на гору и передал просьбу дяди, чтобы он прихватил дрель и пришел помог дяде в одном деле. Хозяйка, миловидная и тоненькая, переполошилась, пригласила меня почаевничать, а сама, извинившись, вышла и вернулась в нарядном платье, застелила стол вышитой крахмальной скатертью и заварила чай в серебряном чайнике, который специально достала из буфета. Потом она вынула огромную губку и позвала мужа из-за дома, где он копал глубокую выгребную яму. Он немедленно безропотно явился, весь взмокший от пота, в облепленных глиной сапогах, но, увидев накрытый стол, все-таки выразил удивление. За чаепитием жена только и делала, что наполняла его чашку — крохотную и полупрозрачную, как скорлупка, с неудобными волнистыми краями, которую она вместе с чайником извлекла из буфета. Сэм согласился прийти и сделать для дяди что нужно — то были чуть ли не единственные его слова за столом, он еще только заметил, что цены на семена клевера, он слышал, поднялись; между тем как его жена разговаривала со мной про роман Этель Дэлл «Путь орла», который она как раз дочитала. А всего через несколько дней, примерно тогда, когда Сэм пришел работать к моему дяде, стало известно, что еще одна местная девица, про которую говорили: девка очень даже что надо, тоже подала на него на установление отцовства…) Пока я прислушивался к разговору шотландца с водителем, пейзаж за окнами автобуса переменился: это была уже не молочная ферма Империи, а карнавальная декорация для любовно-сексуальной драмы. Весной в погожие дни порывы ветра сдували с сосен по обе стороны дороги желтые облачка неукротимой пыльцы — и теперь, высовываясь из окна и задирая голову, я видел высоко в ветвях ряды молодых красновато-глянцевых шишек — доказательство того, что природа не склонна к экономии. На лугу в разрыве между придорожными соснами я заметил двух сражающихся баранов, они разошлись в стороны, как профессиональные бойцы, и бросились друг на друга с могучей грацией и яростью атлетов на древнегреческом фризе; сшиблись лбами с таким стуком, что эхо прокатилось, смотреть было страшно, словно удар пришелся прямо по твоей голове, грозя увечьем, сотрясением мозга, по меньшей мере — отчаянной головной болью. И действительно, летучий материал так давил на мое воображение, покуда я ждал последнего завершающего слова, которое должно было придать всему единство, чтобы я мог сделать из этого новый рассказ, что голова у меня и в самом деле мучительно разболелась. (Приезд и отъезд быстрых автомобилей, разговор шепотом в телефонную трубку, вести, письма, встречи, внезапные уходы, неожиданные совпадения, укоры, слезы, взаимные упреки, приступы ярости и неприязни, снова мир, посещение аптеки, пуговицы, кнопки, стоны, поспешность; любовь в коровнике, в заброшенной каменоломне, в дюнах, за живой изгородью, в машине, в номере гостиницы, на берегу реки, в стогу сена, за закрытой дверью в ванной; посещения аптеки, врача, обрывки разговоров, как пушинки в воздухе, цепляющиеся, садящиеся на нервные окончания. Неправда! Я могу доказать! Местная одалиска: две заостренные выпуклости в обтяжку, в коросте, как ошпаренные; все нарывы пройдут, шкатулка с сувенирами, резная, из камфарного дерева, подарок от тети Фло,— и, пока отец просматривал красочные каталоги и объявления в «Имперских коммерческих связях», присланных бесплатно министром торговли, а мама сидела и вязала, дожидаясь, чтобы по радио передали по заявкам слушателей ее любимую песню «Когда вернется Робин», она считала салфетки, полотенца, наволочки и накидки, простыни, одно покрывало на кровать, болотно-зеленое, с кружевами, оборками, рюшами, аппликациями, тамбурный шов, фестоны, мережка, один чайный сервиз, расписанный от руки, один экземпляр «Унесенных ветром», обернутый в папиросную бумагу, суперобложка чистенькая, нетронутая…) Но, увы, разъясняющее слово так и не было сказано, а может, и было, да и у меня не хватило сообразительности его угадать; вот и еще один рассказ, которого я не напишу — не было все освещающей вспышки, летучий материал уже снова сгущался в груды хлама, раздельные, не связанные между собой, лишенные жизни; когда-нибудь этот рассказ, без сомнения, будет напечатан в журнале (ведь его уже столько раз в нем печатали), но, как ни хотелось мне его очеловечить, выходит, что эта задача достанется другому писателю. Да я и вообще-то давно уже не пишу рассказов…

Водитель сгружал посылки, и газеты, и фасованный хлеб в мешках, они лежали грудой на другом сиденье позади него, и туда же он бросал порожние мешки из-под хлеба, которые дожидались его в придорожных ящиках. Из большого дома под черепичной крышей с окнами в частых свинцовых переплетах, с нарядным садом, где, как на цветной фотографии, картинно цвели все мыслимые осенние цветы, прибежал мальчик с пустым мешком — пожалуйста, если можно, пусть водитель минутку подождет, его мама собралась ехать в город, она сейчас выйдет. Мальчик вежливый, самоуверенный, весело улыбающийся; да, мистер Макглэшан, спасибо, я живу хорошо, ответил он шотландцу; и — нет, на это он не особенно надеется, в ответ на вопрос водителя, не думает ли он играть в национальной сборной, когда вырастет. Темноглазый румяный парнишка, одет в новенькую синюю фланелевую рубашку — тоже словно сошел с цветной фотографии, так и представляешь себе, что на завтрак он без понуканий съедает овсяную кашу, слушая при этом, как дяденька по радио не велит перебегать через улицу, лазить на телеграфные столбы и садиться в машины к незнакомым людям. На аллее перед домом стоит большой обтекаемый автомобиль, мотор включен, выхлопная труба сзади дымит и подрагивает, точно хвост гигантского свирепого насекомого из Диснейленда. А разве твой папаша сегодня не едет в город? — спрашивает водитель автобуса. Нет, ему нужно в Окленд встречать дядю Чарли, который прилетает по воздуху из Австралии. Хорошо бы твоя мама немного поторопилась и прилетела по воздуху ко мне в автобус, говорит водитель, а сам откидывается на спинку сиденья — видно, он не надеется скоро тронуться в путь. На расстоянии не определишь, настоящие ли свинцовые переплеты на окнах или подделка (полоски резины, наклеенные на стекло, издалека очень похожи, пока резина не начинает портиться и отваливаться), но по крайней мере нет фигурных решеток на подоконниках, кусты живой изгороди не выстрижены в виде неизбежных конусов, пирамид, урн, чайников, петухов и павлинов; на карнизе над крыльцом не красуется семейство сов: папа, мама и детка-совенок; и в саду все-таки все растет по-настоящему, а не из горшков, зарытых в клумбы; и ни улыбчивых гномиков верхом на мухоморах, ни черной кошки с котятами, хищно следящей с веранды за белой крольчихой с крольчатами,— всего того, что ожидал бы увидеть, подходя к калитке… Я с удивлением почувствовал почти симпатию к обитателям большого дома; но тут шотландец шепнул мне, что папаша этого мальца, если пожелает, купит с потрохами и меня, и его, шотландца, заплатит наличными и даже не заметит, что в кармане полегчало. Я сразу же взвился: такого оскорбления своей гордости и достоинству я перенести не мог. Ну уж нет, братец, громким голосом твердо сказал я, тебя он, может, и купит с потрохами, а меня нет! Этим я привлек к себе всеобщее внимание и немедленно почувствовал, что мне хочется провалиться сквозь землю. Я опять съежился, обхватил себя руками и подался вперед, глядя прямо перед собой на дорогу; но теперь я уже был не бедный бродяжка, до которого никому нет дела, лишь бы не мешал; теперь я стал загадочной личностью — может быть, конечно, просто самодовольный псих, но, может, кто знает, несмотря на непрезентабельную наружность, обладатель сказочного богатства и веса в обществе. Водитель выпрямил спину и окликнул мальчика, который уже шел обратно к дому, неся мешок с хлебом: «Эй, скажи матери, чтобы поторапливалась!» И погудел, но не очень настойчиво. А, черт, пробормотал он, набраться бы смелости… Маленький шотландец заметил, что есть люди, которые не считаются с другими людьми. Ему, например, обязательно надо поспеть на автобус в Роторуа, а мистер куда едет? Но водитель взглянул на часы и заверил его, что нет причины беспокоиться. Тебе надо в Роторуа, Мак? Поспеешь. Тут в дверях большого дома наконец появилась хозяйка, и я чуть не вскрикнул: я представлял ее себе совсем не такой. Я думал, выйдет богатая фермерша, крепкая, закаленная жена преуспевающего агрария (корсет, двубортный костюм с коротким жакетом в талию, высокие каблуки, искусственная лиса на плечах и шляпка под цвет либо костюма, либо туфель). Как я не догадался по виду дома и сада? Даже на расстоянии было видно, что она, по крайней мере наполовину, маори. Нас заставило дожидаться не высокомерное нахальство, а восхитительное непринужденное равнодушие. По аллее, не спеша, шла женщина-гора на высоких каблуках, помахивая сюрреалистической плетеной сумкой, и даже еще задержалась, чтобы сорвать большую желтую хризантему; шляпки на ней вообще не было, а красный двубортный жакет весь распирало, и лиса пряталась за плечами, очевидно, чтобы укусить себя за хвост. Но все это было совершенно неважно: она вошла в автобус с улыбкой еще более солнечной, чем желтая хризантема у нее в руке…

Маленький шотландец несколько раз назвал меня «мистером», и я уже сердился на него и на себя за то, что он так неправильно истолковал мои раздраженные слова, но когда мы перешли в другой автобус, он, к моему удивлению, с улыбкой спросил у меня, можно ли ему сесть со мной рядом. Сделай милость, ответил я, только не говори мне «мистер», зови меня Фрэнк. Он дружелюбно ухмыльнулся, но у меня возникло ощущение, будто он прикоснулся при этом к полям своей шляпы. Я не успел оглянуться, как он уже снова величал меня «мистером». По-видимому, в его понимании мы с ним не были просто двумя представителями человеческого рода, которые случайно оказались рядом и ударяются друг о друга на ухабах, связанные между собой не больше, чем две коробки с товарами на полке в магазине,— может быть, мои слова, о которых я так сожалел, пробудили в нем атавистическое воспоминание прежних времен, когда люди не стремились жить разобщенно; может быть, в его отношении ко мне и не было ничего корыстного, и напрасно я сердился: называя меня «мистер», он, возможно, хотел подчеркнуть, что ни ему от меня, ни мне от него ничего не нужно, что он сожалеет о своем замечании и, как Санчо Панса, следуя за мной, приносит мне этим дань уважения, которого я, однако, вовсе не заслуживаю. Все это были, конечно, одни предположения, и я решил проверить, прав я или нет. Новый обтекаемый автобус, блестя металлическими частями, проезжал по местности, напоминавшей мне Уайкато времен моего детства,— слишком мало деревьев и слишком много травы, но первоначальное, природное варварство все же не так сильно угнетает человеческую душу. А что думал на этот счет мой сосед-шотландец? За выгонами виднелась головокружительно высокая вышка радиотрансляции — новейшее чудо и при этом прозаический, очень подходящий символ. Мне было видно, как все пассажиры в автобусе, словно на параде, повернули головы, равняясь на этот атрибут новой власти. (Правда, были два исключения: впереди шотландца сидела молодая женщина и, забыв обо всем на свете, упоенно читала какую-то романтическую историю в дамском журнале, совершенно не замечая, как ведет себя ее сынок — а он стоял задом наперед коленями на сиденье и, азартно поблескивая из-под белой кепочки ирландскими глазенками, норовил засунуть руку поглубже в мягкое нутро сквозь разрез в клеенчатой обивке, вытащить побольше пакли и бросить на пол мне под ноги; как раз когда мы проезжали радиовышку, у него произошла заминка: очередная горсть пакли никак не выдиралась. Он вдруг поднял голову, посмотрел на меня и спросил, сильный ли я. Я отрицательно покачал головой. Ну да, презрительно усмехнулся он, так я и поверил. И, к вящему моему изумлению, поинтересовался, слабо ли мне побить коммуниста. Потрясенный, я вытаращил глаза, а он сумел все же вырвать паклю и швырнуть мне в лицо. Ну-ну, укоризненно сказал я мальчишке. Так мы и ехали: дитятко потрошило наш общий мир на колесах, а мамочка грезила о любви и роскоши и ничего не замечала — неплохая иллюстрация к современному положению человечества, я был рад, что сумел оценить ее.) Шотландец, не взглянув на радиовышку, наклонил голову к моему уху, и говорил, по-видимому опасаясь, чтобы не услышали другие: по его мнению, фермы чересчур велики, человек, у которого большая ферма, начинает себя считать большим человеком; но ведь по-настоящему большой человек не вкалывает с рассвета дотемна, у него есть время и на то, чтобы получать от жизни удовольствие. Вот, например… Но я перебил его и сказал, что знал когда-то давно цифры: в Дании на одного человека приходилось в среднем шесть коров, а в Новой Зеландии отношение было один к тридцати шести. Вот, вот, он и говорит, другая система, там человек работает умеренно всю жизнь, а здесь надрывается, покуда силы есть, а потом совсем бросает — и на отдых. У него на глазах несколько семейств в округе продали свои фермы и перебрались в город. Но у него лично как раз наоборот, он сейчас уже словно бы на отдыхе, потому что у него теперь ферма — всего пятнадцать акров, плодовый сад, коровы, на прожитье хватит, обычно он еще кукурузы немного сеет; и больше ему ничего от жизни не надо; но тут важно иметь характер подходящий, чтоб довольствоваться малым, и жену с такими же наклонностями. Я спросил, а кем же он был раньше? Догадайтесь, ответил он, вам в армии служить не приходилось? Эти его слова насчет армии подсказали мне, ведь всегда очень трудно представить себе, как человек выглядел в обмундировании; но было что-то в облике маленького шотландца, в развороте его плеч, в том, как он ставил ноги по земле, когда мы пересаживались с автобуса на автобус, какой он был бравый, несмотря на возраст, и, наверно, что-то во взгляде его карих глаз, которые казались необыкновенно глубокими и многоопытными… Я — нет, ответил я, а вот вы служили на флоте. (А ведь не было у него ни голубых глаз, ни рыжей шевелюры и нежной румяной кожи, и звали его вовсе не Джок.) Верно. Но это когда еще было, давным-давно, после военного флота он ходил матросом на торговых судах и где только не пробовал поселиться, в разных заморских странах, а потом жена, она скопила немного денег, и уговорила осесть на земле: она выросла на ферме, ей не по душе была жизнь на трамвайных путях. Я поинтересовался, в каких заморских странах он делал попытки поселиться? Например, на Кубе, ответил он. Что я скажу насчет Кубы? А насчет Аляски? Я заметил, что это в разных концах света. Вот то-то. Маленький шотландец уже успел чудесным образом преобразиться и перестал быть безымянным соседом по автобусу, которого я час назад еще вообще не знал, теперь эта трансформация перешла в следующую, угрожающую стадию: тихим доверительным шепотом, словно бормоча себе под нос, он завел сбивчивый, несвязный монолог — то ли повествовал о своих приключениях, то ли вдруг вздумал поделиться со мной миром собственных фантазий… Но если так, почему он выбрал именно меня? Я словно сидел позади человека, листающего видовой журнал «Весь мир», и прочитывал у него из-за спины то тут, то там какую-нибудь интересную подпись под фотографией: «Моя жизнь среди эскимосов» (один раз он шесть часов кряду просидел на нартах, запряженных собаками, и примерз — когда встал, то всю кожу с зада ободрал, до сих пор шрамы остались, может показать); «Моя жизнь на яхте американского миллионера» (как-то вблизи Мадагаскара он стоял ночью у штурвала, а внизу в каюте поднялся истошный крик, и кончилось дело тем, что одна из приятельниц хозяина выскочила в бешенстве на палубу и швырнула в море все свои жемчужные ожерелья и брильянтовые перстни); «Моя жизнь в Гаване» (он служил сторожем в христианском общежитии для матросов, и оказалось, что испаночка, работавшая на кухне,— его единокровная сестра: его папаша был матросом, в Барселоне удрал с корабля и женился, а потом перевез семью в Глазго, но жена не выдержала холодного климата и в конце концов сбежала в Америку, оставив троих детей). Но из-за того, что все это рассказывалось шепотом, слушать было трудно, и я сделал попытку вернуть его на землю, на ту землю, что проплывала за окнами автобуса, и задал ему вопрос, не ждут ли его такие же удивительные приключения в Роторуа. Как сказать, во всяком случае, он намерен там поразвлечься и отдохнуть в свое удовольствие; нынче утром, он еще не встал, как вдруг телефонный звонок, междугородная, звонит знакомый, большой человек, владелец санатория на берегу одного из озер, когда-то мой собеседник у него работал, когда еще не осел на земле. Спрашивает, не приедет ли он покрасить весь корпус, снаружи и изнутри? И плата за время и труд будет, само собой, по принятым ставкам. Он уже там не раз малярничал. Ну, он чашку чаю на ходу проглотил и бегом к автобусу, успел только черкнуть пару слов своему мальчишке, тот еще из коровника не вернулся, но коровы почти ни одна не доятся, поэтому мальчишке он велел оставить все ворота открытыми и ехать за ним следом дневным автобусом. А из Роторуа отобьет телеграмму жене, чтобы она приезжала и захватила с собой замужнюю дочку, у которой сейчас гостит, с обеими девочками, и еще одну телеграмму — сыну, пусть тоже едет вместе с женой и детьми, он болеет, на пособии, ему полезно будет пожить на берегу озера; вполне может статься, что и невесткина родня с ними увяжется, оно и ладно, чем больше народу, тем веселее, места хватит всем, поживут на курорте по дешевке — почему бы и мне не поехать? Дом там большой, работы недели на три с лишним, и мне все будут очень рады. Это была обратная метаморфоза, возврат на местную землю, но он словно принес из своих скитаний по свету нечто, чему я не находил определения, однако, безусловно, человечное и доброе. Может быть, он и фантазировал, но ему это во вред не пошло, а вот насчет той молодой женщины, что читала дамский журнал, я бы этого с уверенностью сказать не мог; глядя за окно на убегающие квадраты пашен, сужающиеся в треугольники по мере того, как дорога забирала в гору, я видел купы «капустных» пальм, заслоняющих синюю бескрайнюю ленту моря; что молочная ферма Империи вдруг пропала с глаз, это бы еще ладно, но сменивший ее сказочный тропический пейзаж с пальмами — уж не придумал ли я его ненароком?

Впрочем, когда мы очутились на плоскогорье, мне уже было не до шотландца с его рассказами. Куда там! Вдоль шоссе в неглубокой необитаемой низине росли на свободе древесный папоротник и чайное дерево манука, достигая высоты столбов, поддерживающих на своих стесанных верхушках одинокий телефонный провод. Эти столбы, серые от старости, в оранжево-зеленых пятнах лишайника, покосившиеся в разные стороны, были для меня знакомыми дорожными указателями, оповещавшими о том, что я еду в правильном направлении. Но, предвкушая торжество прибытия к назначенной цели, я в то же время предавался воспоминаниям, и эти воспоминания походили на недавний монолог маленького шотландца — такие же невообразимо обильные, путаные и на поверхностный взгляд несвязные. Обрывки случайно подслушанного телефонного разговора двадцатилетней давности тесно переплетались с рассказом Майкла о том, что лишайники на самом деле те же водоросли; и одновременно я снова был мальчишкой, готовым заплакать над птичьим гнездом: я его разорил и теперь никак не мог, трудясь обеими руками, снова свить, как было, все эти прутики, травинки, мох, лишайник, папоротник, конский волос, перышки и клочки шерсти; а ведь у птицы нет рук. Так мы проехали долину. Еще добрая сотня миль отделяла меня от цели, а я уже начал жалеть, что выбрал этот маршрут. На что бы ни падал взгляд — деревья, прогалины, расчищенные от кустарника, очерк дальних холмов на горизонте, одинокий древесный папоротник в овраге, выработки пемзы, даже маори в драной футболке, работающий на грейдере,— все казалось обидной карикатурой, неубедительной подделкой под настоящее; то, что глазу ребенка представлялось свежим и удивительным в своей яркой неповторимости, теперь разворачивалось за окном автобуса досадно однообразной бесконечной чередой. В сердцах я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, будто меня укачало. За оставшиеся сто миль я хотел привести свои обильные, путаные и несвязные воспоминания хоть в какой-то порядок — как когда-то хотел свить обратно разоренное птичье гнездо.

IV

В Роторуа я простился с маленьким шотландцем, а он в последний раз назвал меня «мистером» и действительно прикоснулся на этот раз к полям шляпы (наверно, отдавал честь по привычке со времени своей военно-морской службы, но мне приятнее было думать, что это пережиток более древней эпохи), и мне стало грустно: я долго стоял и смотрел ему вслед, покуда он не скрылся за углом. Он удивил меня, повторив свое приглашение; я объяснил, что, к сожалению, моя поездка вся расписана по часам и я не могу уже ничего изменить. Но хоть мне и не терпелось поскорее попасть в Кинг-кантри и оставить позади все преграды, меня все-таки в глубине души тянуло и за ним. Раньше я бы без колебаний уступил этому порыву и очертя голову поехал вместе с ним, таким живым, жизнерадостным человеком. Я ехал взглянуть на мою Новую Зеландию и оказался перед выбором между живыми и умершими. Но правильно ли я выбрал, коль скоро мне так грустно? Вопрос этот смущал меня — впрочем, недолго. У кассы в автовокзале я с облегчением обнаружил, что у меня не хватит денег на билет: я имел в виду занять у К. — и забыл. Я поскорее побежал на почту (где, по моим расчетам, маленький шотландец в это время отправлял телеграммы родне), по дороге рассуждая сам с собой на ту тему, что свобода выбора — это, конечно, хорошо, но и необходимость, направляющая нас в верную сторону, тоже вещь неплохая. Я снова вознесся, если не на самую вершину счастья, то по крайней мере на тысячу футов над уровнем моря, которого я сейчас, впервые за целый год, не считая краткого пребывания в Уайкато, не видел ни справа, ни слева, ни сзади, ни впереди. Воздух здесь был чистый, бодрящий и солнечный, словно огромная прозрачная оболочка, заметная лишь там, где она переходила в бескрайнюю синюю ограду неба, отдельные дымки термальных источников только еще очищали ее окуриванием. Я шагал легко, радостно, словно немного навеселе, мне неважно было, что шумная, предприимчивая улица могла бы потягаться с главной улицей Гамильтона… Когда на почте маленького шотландца не оказалось, я ничуть не пал духом, я не сомневался, что найду его где-нибудь в городе, в пивной или за покупкой краски; все это я изложил на открытке и отправил К. с просьбой ради бога выслать мне два-три фунта… Только спустя несколько часов, засыпая в траве на берегу озера, обессиленный переживаниями и долгой ходьбой, я оставил всякую надежду отыскать своего недавнего спутника…

Денег у меня в кармане хватало только на билет до Уайкато. По счастью, народу в обратном автобусе оказалось мало, и я смог улечься на заднем сиденье, под голову сунул рюкзак и закрыл глаза. Я никогда здесь прежде не ездил, но мне не хотелось смотреть в окно. И все равно через час стемнеет. Из всей моей затеи ничего не вышло, говорил я себе. Эта поездка оказалась ошибкой. Я так и не добрался до тех мест, которые вправе считать своей Новой Зеландией. Да и какая разница? Дяди моего здешнего уже нет в живых, на минуту мне показалось, будто нечто родственное ему по духу, если не по облику, воплотилось в образе маленького шотландца; но я его упустил, это послужит мне уроком. А ехать так далеко, чтобы только, может быть, увидеть из автобуса вдали среди холмов краешек дядиной фермы, принадлежащей теперь чужим людям,— не смешно ли? К. сказала: предоставь мертвым… Да разве она одна? А ведь мне очень хотелось подняться на эту обдуваемую ветрами крышу моего мира (на которую я так и не долез), потому что я тридцать лет любовался ею из дядиного дома. Хорошо еще, что никто не просит подвинуться и я могу лежать на заднем сиденье хоть до самого Гамильтона, задавая себе мысленно заслуженную трепку. Впрочем, я недооценил плоскогорье Мамаку. Водитель гнал полупустой автобус вверх по склону на фантастической скорости, в ушах у меня гудело, и при каждом глотке слюны раздавался щелчок — давление воздуха на минуту уравновешивалось. Я ни за что не хотел открывать глаза, но сделалось слишком холодно, пришлось встать и достать пальто из сетки над головой — одного взгляда, брошенного при этом за окно, оказалось довольно, чтобы я замер, зачарованный: в легком сумеречном полусвете тянулся безжизненный ровный ландшафт, лишь кое-где темнеющий узловатыми, искореженными ветром одинокими деревьями, похожий на пустынную поверхность иной планеты; я против воли глядел не отрываясь, хоть и твердил себе, что больше не могу,— казалось, я вижу точный символ своей внутренней опустошенности. Сам не знаю, как мой взгляд в конце концов наткнулся на высокий, распушенный силуэт дерева, четко выступающий над близким горизонтом…

Впервые я отправился в Кинг-кантри вечером на пасху после пикника, организованного воскресной школой. Дядя приехал встречать меня на железнодорожную станцию верхом и со второй кобылой в поводу, но поезд сильно опоздал, и мы трусили в гору на ферму черной, грязной ночью — резкий ветер дул в лицо, и я вообще ничего не видел, когда мы выехали из-под света пристанционных фонарей. Дорогу пересекла разлившаяся река; чтобы перебраться через нее, мы спустились, как мне показалось, в глубокую пропасть, и я сначала должен был откинуться в седле назад, чтобы не перелететь через голову кобылы, шлепавшей по невидимой воде, и сразу же затем вдруг податься вперед, чтобы не соскользнуть ей на хвост. После этого мы ехали в темноте еще долго-долго, и каждую минуту я ожидал какого-нибудь подвоха; замерзший, мокрый и голодный, я от души сожалел, что не остался со своими товарищами — юными христианами петь гимны и рассуждать о том, как нам за одно поколение обратить весь мир в христианство. Наконец я с удивлением увидел свет в окнах дядиного дома — ведь у нас все считали, что дядя живет в полном одиночестве. В кухне оказался Альф, худощавый немолодой человек, у которого была копна волос и длинные отвислые усы,— он босиком проворно хлопотал возле печки и, знакомясь, не протянул мне для пожатия руку, зато помог снять промокшее пальто и удобно усадил у огня; в тусклом свете керосиновой лампы я не сразу заметил, что вместо правой руки из рукава его толстого свитера торчит железный крюк; глаза мои тут же скользнули ко второму рукаву: от всей левой руки у него был только один длинный палец. На плите в обрезанной жестянке из-под керосина с проволочной дужкой варилась картошка, вскоре Альф поднялся, подцепил дужку своим крюком и вывернул в мойку сушиться. Из духовки он вытащил зажаренную баранью ногу, и, пока дядя огромными кусками нарезал мясо, Альф приготовил подливу и размял картошку в пюре. Я не мог оторвать от него глаз: меня ужасал его крюк и изуродованная рука, но бесконечно восхищала его ловкость. Потом, пока мы с дядей сидели и разговаривали, Альф перемыл посуду и ушел спать, а я сидел, сытый и довольный тем, что, проявив чудеса героизма, сквозь тьму и непогоду, о которых напоминал неумолчный шум ветра и дождя, добрался-таки до этого уютного пристанища, стал снова воображать себя Беньяновским паломником — моим фантазиям нисколько не мешало, что дядина кухня не походила ни на тот рай, которого достиг герой Беньяна, ни на мой личный рай на вершине горы Те-Ароха. Я рассказал дяде про пикник, устроенный нашей воскресной школой, и про наши возвышенные рассуждения, но он слушал меня молча, и я, чувствуя его несогласие, стал настырно убеждать его в моей правоте, покуда он наконец не проговорил, зевая, что, конечно, если кому охота ходить в церковь, в этом худа нет, лишь бы к другим в печенки не лезли. Как вот я считаю, на Марсе есть христианство? И если нет, надо ли будет туда послать миссионеров? Вопрос этот меня позабавил, но взяла досада на то, что я не знал на него ответа; в то же время у меня хватило ума воспринять его как предостережение, и, поскольку любопытство насчет Альфа разбирало меня ничуть не меньше, чем жажда распространять христианскую веру, я уже готов был переменить тему, но дядя сказал, что пора спать. А утром, когда я встал, Альфа в доме не оказалось; он просто один здешний человек, объяснил за завтраком дядя, захочет — явится, надумает — уйдет; по всей округе у него живут взрослые дети, и где-то есть жена, которую он не терпит; дядя ему всегда рад, он работает за харчи, умеет делать всякую работу и на ферме, и по хозяйству в доме; руку он себе искалечил много лет назад на лесопилке, а потом, позже, ему оторвало вторую, но все равно никто сноровистее его не вроет в землю столб, если понадобится… Тут я перебил его и сказал, что не представляю себе, как ему не противно видеть этот крюк, а он посмотрел на меня исподлобья, и я почувствовал, что он меня осуждает. Мы все так или иначе искалечены, тихо заметил дядя. Я получил еще одно предостережение; пристыженный его глубокими, брошенными как бы вскользь словами, я молча доел завтрак и вышел за порог, чтобы в первый раз осмотреться. Но и здесь меня ожидал прием более чем сдержанный: со всех сторон, вблизи и в отдалении, вздымались холмы, одетые непроницаемым безмолвием, утро было ясное после вчерашнего дождя, но холодное и серое, солнце еще не взошло над холмами, и лес, до сих пор не сведенный кое-где на склонах, казался таким немыслимо темным и грозным, что при воспоминании о вчерашней поездке у меня захолонуло сердце. Прежде я наезжал в лесные края только мельком и через несколько часов уже возвращался из этого незнакомого возвышенного мира обратно. Неужели теперь мне предстоит целую неделю прожить на высокогорье, где, куда ни глянь, не видно другого жилища и не с кем словом перемолвиться, кроме неверующего дяди и человека с железным крюком вместо руки? Я стоял и лихорадочно соображал, какой бы предлог придумать, чтобы немедленно уехать домой, но в это время из дома вышел дядя с полотенцем в руке: я указал на дальний перевал и спросил, что это за дерево там растет, чуть в стороне и выше всех остальных, вырисовываясь на фоне неба, точно огромное перо? Жимолость, ответил дядя.

Для меня это было открытием. До сих пор жимолость в моем представлении была связана с одной старой дамой, которую навещала моя мать, когда мы гостили в Уайкато на ферме у другого дяди; нам, детям, внушали, что старушка эта англичанка и хорошего рода, поэтому с ней надо особенно строго соблюдать приличия — если у нас на ногах не было чулок и башмаков, мы должны были сидеть в повозке и не имели права войти с мамой к ней в дом; она как-то сказала мне, что я должен сдать экзамен на стипендию и поехать учиться в Оксфорд, тогда я потом смогу стать премьер-министром Великобритании, и еще она всегда говорила, что не мешает жимолости разрастаться вокруг веранды, потому что это напоминает ей родные края. Теперь же я с удивлением узнал, что существует другой сорт жимолости — высокое дерево, и оно растет на холмах у нас в стране. Я вспомнил о склонах горы Те-Ароха, заросших густым лесом, под своды которого я не решался войти, мне всегда нужен был спутник, чтобы вторгнуться в этот неведомый и грозный мир и убедиться, насколько он на самом деле прекрасен; теперь у меня тоже был спутник — мой дядя; открытие жимолости-дерева каким-то таинственным образом прояснило мне истинную сущность того паломничества, которое я так упорно рисовал в своем воображении… Конечно, я не мог вдруг взять и вырваться из того подражательно английского мира, какой представлял собой городок, где я родился и вырос, я даже не мог по-настоящему разграничить эти два мира, у них было слишком много очевидных точек соприкосновения и общих участков (ведь, в конце-то концов, дядино дерево носило имя, которым мамина старенькая приятельница называла кустарник своей родины; и в комнате с открытым окном, где мы проводили вечера, я с удивлением и стыдом увидел на полках многие книги, про которые учил в школе, но сам их не читал, и сдавал экзамены, нахватавшись сведений о докторе Джонсоне и его круге из учебников, тогда как дядя, окончивший всего только школу первой ступени и получивший образование слесаря, несколько раз прочел от корки до корки босуэлловскую «Жизнь Джонсона»), тем не менее я с этих пор убедился в существовании другого, совершенно особого мира, и, когда несколько лет спустя сосед выжигал лес у себя на участке и по недосмотру спалил то дерево-жимолость на вершине холма, я даже не расстроился, я, можно сказать, почти и не заметил его исчезновения, потому что все мое внимание постепенно сосредоточилось на дяде, и он стал для меня вечным и неизменным символом моего нового мира, а также моим добрым другом и руководителем. Теперь я стремился как можно чаще и дольше гостить у него на ферме, привыкая к такой жизни, которая почти вся состояла из работы, покуда хватало дневного света, но работа эта была всегда на совесть, не впопыхах, не спустя рукава; она диктовалась погодой и временем года, но не зависела от дней недели и времени суток; она давала зримые плоды и вносила в жизнь смысл, помимо заработанных денег,— и постепенно у меня крепло намерение перенять дядин образ жизни, приспособив его к моим задачам… А теперь я понимаю, что и образ смерти моего дяди тоже достоин подражания: он не слег в постель и умер так, как хотел,— стоя; а где-то на плоскогорье Мамаку, если зрение меня не обманывает, и сегодня стоит одно дерево-жимолость, возносясь высоко-высоко и символизируя для меня не Новую Зеландию как она есть, а Новую Зеландию, какой она достойна стать.

Более чем достаточно

(фрагменты)

I

Разговор начистоту

В начале зимы 1931 года, когда мне было уже под тридцать, я покинул ферму своего дяди-овцевода, где провел почти двадцать месяцев, пока писал первый роман. Писал я часа по два, по три с утра, когда голова свежа и силы на подъеме, и за все это время дядя не попрекнул меня ни единым словом. Наоборот, он всегда очень нерешительно, с извинениями, обращался ко мне за помощью, прерывая мои литературные занятия, если на ферме возникало неотложное дело и без второй пары рук было никак не обойтись.

А я, хоть и не признавался дяде, в глубине души часто радовался этим помехам. Я поставил перед собой цель написать роман, однако сначала мне пришлось перебороть в себе природную неусидчивость, нелюбовь к размеренному труду, эту инертную силу, которую не так-то просто оказалось преодолеть. До этого я уже пописывал рассказы, но служил в государственном учреждении, так что взяться за большой литературный труд у меня, естественно, не оставалось ни сил, ни времени; на ферме же и того и другого было вдоволь, но выяснилось, что сами по себе силы и время еще ничего не решают; в те дни, когда работа у меня никак не ладилась, я был рад отложить свои муки и сомнения ради хозяйственных нужд моего дяди.

А кроме того, мне просто нравилось быть с дядей, теперь, живя с ним на ферме, я тянулся к нему ничуть не меньше, чем в прежние времена, когда мальчишкой наезжал, бывало, к нему в гости на несколько дней. Жили мы с ним дружно и привольно, нисколько друг друга не стесняя, а вот работа над романом шла у меня со страшной натугой. (Прототипом героини была девушка, с которой я вместе учился в школе, она была красивая и талантливая, и все ею восхищались, не только я. Что сталось с нею впоследствии, я не знал, пустился фантазировать и в конце концов решил, что напишу роман об ее воображаемой судьбе, а из реальной жизни возьму только фон — маленький городок, где мы с ней оба выросли.) При кратких наездах к дяде на ферму я, понятно, не мог наблюдать весь годичный овцеводческий круговорот. Зато теперь я даже оказался отчасти его участником. Окот, обрубание хвостов ягнятам, холощение, выстригание свалявшейся шерсти на брюхе, потом — общая стрижка овец, отбраковка на мясо, потом каждое животное купают в специальном растворе от насекомых и так далее и тому подобное, покуда к овцам не выпустят баранов, и вот уже с новым окотом все повторяется сначала. А помимо всего этого — разные попутные работы: вспахать и разборонить участок земли под турнепс и кормовую капусту и произвести сев до начала сенокоса; вылавливать из реки старые бревна, которые потом на санях, запряженных лошадью, доставляются к задней двери и идут зимой на дрова; пришлось как-то разгораживать надвое большой выпас на склоне холма, с этой целью мы с дядей повалили могучую красавицу тотару, и она пошла на слеги и стойки для забора. (А сцены, которые я тщился изобразить на бумаге, персонажи, в которых мечтал вдохнуть жизнь,— как далеко это все было от действительности, открывавшейся за моим окном.)

Я любил работу на ферме и не менее сильно любил дядю, он представлялся мне неотделимой частью деревенской жизни, так же как его кошки и собаки, овцы и крупная скотина, козы и кролики, гуси, птицы, деревья, пашни и травянистые луга, мне даже начинало иногда казаться, что здесь, на природе, трудно провести четкую грань между животными и людьми, между растениями и минералами. Помню, я как-то заметил, что птицы и звери, если бы только умели говорить, уж наверно высказались бы неодобрительно о том, какие мы никудышные и жалкие в своей затрапезной рабочей одежке, не то что они, облаченные в природный наряд, ловко пригнанный, изящно сидящий и всегда до мелочи продуманный и удобный. И даже скинь мы покров одежды, это делу не поможет, скорее наоборот: больно признавать, но стоит нас обнажить, и сразу же становится очевидно, что большинство из нас принадлежит к разряду досадных ошибок природы.

Я был благодарен дяде особенно еще за то, что, наставляя меня в овцеводческом искусстве, он никогда не раздражался из-за моих промахов и не считал, что дело можно делать только на его манер, и никак иначе. И у него не было ужасной привычки стоять над душой — убедившись, что работа мне по плечу, он уже не следил за тем, как я с ней справляюсь. Я был добросовестным, старательным учеником, ведь его интересы и хозяйственные нужды я принимал так близко к сердцу! И не припомню нареканий — я старался, чтобы он был мною доволен, и он это понимал.

Так бы мы и жили с дядей душа в душу, и ни малейшая тень не упала бы меж нами, если бы в одно прекрасное утро не зашла речь о пчелах, которых он держал раньше, а теперь вынужден был это занятие бросить, у него на них совершенно не оставалось времени. Я ведь сам вижу, сколько дел на ферме, и это еще не считая работы по дому. Он, конечно, не жалуется, и соседи в случае чего всегда ему помогали (как теперь помогаю я) — либо сами, либо присылали одного из сыновей. Но если говорить о пчелах, то все дело в том, что на них можно заработать деньги.

После разговора о пчелах я день и ночь ломал голову над тем, что хотел дядя мне сказать. В моем мозгу роились мысли, которых он, может быть, вовсе и не имел в виду. Но с другой стороны… Вот он упомянул о деньгах, а я знал, что дядя всю жизнь в деньгах испытывал недостаток, хотя в прежние годы, когда бы я ни приезжал к нему в гости, о деньгах вообще речи не было. Велика ли важность, сколько их в кармане или на банковском счету, когда сенокос на носу, а погода того и гляди испортится. Или когда надо успеть выжечь папоротник на делянке, пока не пошли дожди. Или загнать всех овец и отобрать партию для продажи на овечьей ярмарке. Еще только занимается день, а мы с дядей уже гоним овец по дороге, чтобы вовремя поспеть на ярмарку. И как славно в конце трудового дня ощутить усталость во всем теле: сознание хорошо выполненной работы вполне вознаграждало меня, и дядю, я уверен, тоже, хотя для него это все и повторялось из года в год. Что, думалось мне, может быть лучше такой жизни: наломаешь спину, натрудишь ум, а потом отдых, восстановление сил — и снова за работу? Иначе говоря, такой жизни, когда существуешь просто изо дня в день, ощущая постоянную связь с элементарными силами природы и человеческой истории? В эти дни я сознавал (и понимал, что дядя думает так же): никакие деньги не могут дать человеку подобного удовлетворения, подлинного и чистого, сродни тому, что доступно ощутить лишь детям (но и они впоследствии забывают это ощущение, сгибаясь под мертвящим психологическим грузом, который преграждает доступ к целительной памяти).

Но, конечно, обойтись совсем без денег дядя не мог. Правда, налоги с него причитались очень небольшие, однако земля, частью собственная, а частью арендованная, была заложена, и стадо тоже. Дядя не любил рассказывать о своих трудностях, денежных и прочих, меня всегда смешило, когда какой-нибудь заезжий горожанин спрашивал, сколько у него овец, а он обычно отвечал: тысяча и одна. Он мне объяснял потом, что задавать такой вопрос — все равно что интересоваться, сколько денег у человека в банке.

Позже мне пришло в голову, что, заговорив о пчелах, дядя выразил озабоченность вовсе не своим финансовым положением, а моим; возможно, он хотел подать мне мысль, что, если я захочу остаться на ферме и после того, как закончу роман, пчеловодство — наилучший выход для человека, отважившегося на литературную карьеру. Я как-то взял у дяди из шкафа и с интересом прочитал одну книгу о пчелах, это было практическое руководство, и мы с ним неоднократно обсуждали эту тему, потому что я еще в детстве увлекался началом «Четвертой георгики» Вергилия, а позднее попал под обаяние этих романтиков науки, Фабра и Метерлинка. Мы с дядей и сами тоже умели наблюдать и делать выводы. Однако дальше энтомологических разговоров у нас дело не шло, и я, продолжая втайне терзаться сомнениями, да еще измотанный ежедневным упорным трудом над романом, в конце концов совсем утратил душевное равновесие и сделал ошибку: решился на то, что, сам же я знал, ни мне, ни дяде совершенно несвойственно, на так называемый разговор начистоту.

Живя у дяди на ферме, я совсем ничего не знал о том, что делается в мире, и, как выяснилось, напрасно. Газеты мы получали нерегулярно. Они скапливались вместе с остальной нашей почтой в деревенском магазине милях в трех от фермы, а мы туда, случалось, не заглядывали по две-три недели. Иногда почту для нас прихватывали соседи, но если это был кто-то из жившего поблизости семейства маори, то последнюю милю наши письма и газеты преодолевали, добираясь к нам, за несколько дней, а то и недель. Меня это нисколько не огорчало — я с радостью распрощался с современным миром. Правда, у дяди имелось такое сомнительное сокровище, как допотопный радиоприемник, но он до того плохо принимал, что обычно ничего, кроме оглушительных электрических разрядов и атмосферных помех, не было слышно; иной раз мы даже не знали, какой сегодня день недели, настолько мы были оторваны от жизни. Бывало, я проверял по телефону, и оказывалось, что мы отстали на сутки или двое; и это было очень странно, ведь время на ферме, казалось бы, мчалось с молниеносной быстротой. Наверно, фантазировал я, здесь двойное противоречие: время несется так быстро, что догоняет само себя и словно бы останавливается.

А нелегко мне дался этот разговор начистоту с дядей главным образом потому, что я был твердо убежден: если тебе посчастливилось иметь крышу над головой, да еще замечательного дядю, на которого ты рад работать «за харчи», значит, нет причины беспокоиться из-за каких-то нескольких фунтов и шиллингов, которые были у тебя в кармане, когда ты приехал из города, а теперь уже все вышли. Мне сильно повезло, что я не пристрастился всерьез ни к курению, ни к вину, я с радостью удостоверился, живя на ферме, что легко могу обойтись и без того и без другого, а при случае, если подвернется, выкурить сигарету или выпить кружку пива безо всяких неприятных последствий. Иногда у меня, правда, мелькала мысль, что дядя мог бы подкинуть мне немного на карманные расходы. Но он не подкидывал. У меня был сравнительно приличный костюм, он висел в длинном бумажном мешке за шкафом с полными карманами нафталина; была и так кое-какая одежка для ежедневной носки, по мере того как она снашивалась, рвалась или безнадежно грязнилась, я доставал что-нибудь на замену из вороха ношеных вещей, которые присылали дяде сестры и невестки. («Я подумала, может быть, эти носки и штаны пригодятся для работы на ферме».) Из груды старых сапог я всегда мог подобрать пару более или менее по ноге, чтобы не жали. Кроме этих предметов насущной необходимости, мое имущество составляли несколько сот книг, запас бумаги и пишущая машинка, единственным, что мне за два года пришлось прикупить, была зубная щетка, а вместо зубного порошка я пользовался смесью соли с содой, которые брал у дяди.

Надо полагать, разговор начистоту между мною и дядей и конец золотого века моей у него жизни так или иначе назревали, но я хочу показать, что жил я в полнейшем неведении о бедственном состоянии его дел, хотя самого дядю последние несколько месяцев одолевали серьезные заботы. Он должен был принять решение, как ему быть дальше, если он хочет впредь заниматься овцеводством. И если это решение найдено не будет, похоже, что ему придется бросить свою ферму и уйти и, будучи уже далеко не молодым человеком, все начать заново. Из-за неосведомленности и безразличия к событиям в мире я совершенно не обратил внимания на то, что по всему земному шару уже свирепствовала так называемая Великая депрессия. Я считал, что разбираюсь в таких вопросах (ведь я читал Маркса и Энгельса), для значительной части человечества они уже были разрешены большевистской революцией, а в скором времени и остальные люди возьмутся за ум и последуют ее обнадеживающему примеру. Ну а пока меня лично все это не касается — пищи вокруг сколько угодно (она либо ходит на четырех ногах по окрестным холмам, либо произрастает под рукой в огороде), я ем три раза в день, у меня есть одежда от непогоды и крыша над головой, под которой я сплю сном праведника после дневных трудов. И дядя тоже. И, значит, у него, как и у меня, нет причины для беспокойства.

Но наш разговор начистоту открыл мне глаза. Дядя уже несколько недель размышлял о том, чтобы совсем прекратить продажу шерсти, пока не подымутся цены,— может быть, даже на годы. Посыплются письма из Посреднического банка овцеводов, должником которого он является, сначала вежливые, увещевательные, а постепенно все более резкие и даже угрожающие (через все это он уже когда-то прошел), но он решил твердо: на этот раз он не уступит, как бы ни обернулось дело. Цены упали страшно низко, и конца этому не видно, а он не намерен отдавать шерсть за бесценок, это просто надругательство над его трудом. Он будет стричь овец, тюковать шерсть, тюки складывать в сарай, забьет там, конечно, все пространство, так что не повернешься, но все равно пусть они лежат и накапливаются из года в год, покуда ситуация на рынке не улучшится. Да, он знает, что скажут агенты по продаже и банки (добрые, милые банки!): что от времени пострадает качество шерсти, что волосяной жир стечет и просалит мешковину, тюки потеряют товарный вид, сразу будет видно, что шерсть старая, от прежних стрижек, и потом за нее, даже при благоприятной конъюнктуре, хорошую цену получить не удастся. (А у него на «просаленную мешковину» был приготовлен ответ: раз или два в году штабеля надо будет разваливать и тюки переворачивать, не жалея труда и времени на эту скучную работу.)

Выслушав дядю, я попробовал возразить, что-де все это — дело будущего, еще, может быть, его опасения не оправдаются, и тут-то меня ждал удар: дядя сказал, что, если в ближайшее время у кого-нибудь из соседей не найдется для него работы — по слесарной части, скажем, горячую воду провести кому-то, да и просто расчистить от кустарника участок под выпас он тоже не откажется, если на то пошло,— так вот, если никакого заработка не подвернется, похоже, что ему не на что будет купить даже коробок спичек.

Я поразился, но поверил. Мне вспомнилось (и от этого воспоминания стало стыдно), как десять лет назад, провожая меня на ферму к дяде, моя мать строго-настрого велела мне не возвращаться от него без денег (помнится, речь шла о двадцати фунтах) для его матери (моей бабки), которая, дожив до глубокой старости, ослепла. Когда дядя обзаводился фермой, бабушка помогла ему деньгами, и он до сих пор их ей не вернул и проценты давно не платит. А бабушке теперь эти деньги очень нужны, утверждала моя мать. Так я и должен был сказать дяде, четко и ясно. Если же он не поднатужится и не вернет бабушке долг, тогда уж мать сама ему напишет и не постесняется высказать все, что по этому поводу думает. Я не забыл ее поручения, но все время откладывал и передал, только когда уже собрался уезжать. Он выслушал меня довольно мрачно, но сказал, что даст мне чек. Увидев проставленную там цифру (всего пять фунтов), я смущенно пролепетал, что, мол, не знаю, как отнесется к ней мама. Но он велел, чтобы я передал ей чек, и все.

Словом, я совершенно не представлял себе истинного, зловещего положения вещей. Существование дядиной фермы я воспринимал как должное, она была для меня реальностью и даром небес; при этом я закрывал глаза на реальность другого рода, скорее дьявольского, чем небесного происхождения, хотя именно от нее зависело, сможет ли дядя до конца своих дней прожить на этой ферме, созданной его собственными руками. Он держался замкнуто, но в глубине души сознавал с горечью, что за семнадцать лет так и не сумел освободиться от бремени долгов. Да и откуда было взяться чувству надежности, уверенности, если его ферма и три соседние стояли как форпосты против армии несведенных лесов и на месте заброшенных хозяйств поблизости тоже уже подымались густые заросли — все это зеленое воинство упорно шло на них в наступление, чтобы вернуть культурные земли под владычество девственной природы.

Дядино упорное молчание удивительно не вязалось с его любовью к веселой и остроумной шутке. В мои обязанности входило каждые несколько дней отправляться к соседям — старому маори и его сварливой жене далматинке,— которые снабжали нас молоком. Я много лет допытывался у дяди, почему он сам не обзаведется коровой для домашних нужд, и он всегда рассказывал мне в ответ, что поначалу завел было у себя корову, но не выдержал, ведь два раза в сутки требовалось его личное присутствие, а он привык считать, что после джентльмена самый свободный человек — это фермер-овцевод: можно спать ложиться и вставать когда хочешь, а вздумаешь поехать отдохнуть на полмесяца — пожалуйста, только открой ворота между выгонами, поручи собак кому-нибудь из соседей, кого они знают и будут слушаться, да посули пятачок соседскому мальчишке, чтобы наведывался в дом и кормил кошек.

Я разделял дядины взгляды на преимущества овцеводства (если отвлечься, понятно, от денежных прибылей) и в своей последующей жизни немало перенял от него. Дядин труд сам служил ему наградой: ему бы только удержать ферму в своих руках, и тогда — никаких проблем, никакой неопределенности в будущем и нет вопроса, чем заняться. Слова «скука» просто не существовало в его лексиконе. День посвящался работе, не помню, чтобы когда-нибудь, не считая перерывов на еду, я видел его за таким легким занятием, как чтение. Если уж непогода совсем не позволяла работать под открытым небом, у него под крышей дел набиралось выше головы. Сам он был обучен слесарному ремеслу, двое его братьев были плотниками, а еще один брат у них был маляр и обойщик (он же при случае писал вывески, но не знал грамоты, был такой случай, когда за ним вовремя не присмотрели и он вывел по фасаду всему городу на обозрение саженными буквами: МОГОЗИН). Дядя владел и ремеслами братьев и, когда ему приходилось сидеть в доме, проводил время за верстаком. А кроме всевозможных дел на ферме были еще хлопоты по хозяйству; однако из общения с дядей я вынес такой урок: без труда, конечно, ничего не достигнешь, но если для труда по обязанности и могут быть какие-то нормы и ограничения, там, где работаешь от души, по своей воле, ни пределов, ни ограничений не существует. И если говорят, что ты «хозяин собственного времени», под этим подразумевается, что ты сам устанавливаешь свою дисциплину и работа, как это ни парадоксально, тем для тебя приятнее и необременительнее, чем строже ты с себя спрашиваешь.

Когда во время нашего разговора начистоту я почувствовал, что пора наконец перейти к пчелам, дядя словно того только и ждал. Он вдруг впал в необыкновенное красноречие, совсем ему несвойственное, так что я от удивления даже не сразу понял, о чем он мне с такой горячностью толкует. Он мне поможет, говорил дядя. Сколотит для меня ульи. Он со знанием дела рассуждал о разных конструкциях ульев, и о том, где их лучше устанавливать, чтобы поближе к медоносам, растущим прямо за домом, и как учитывать освещенность и затененность, и как закрывать ульи от дождя и загораживать от ветра. Не переставая говорить и не вставая с самодельного кресла, он пошарил в груде книг и газет на полу, нашел и протянул мне вырезку. В наступившем молчании я при свете гудящей керосиновой лампы прочел о тяжелом положении английских издателей: в связи с депрессией увидеть свет сможет лишь малая толика из общего количества присылаемых рукописей, в особенности романов. И не приходится рассчитывать, что первый роман, пусть даже хороший первый роман, принесет автору хоть какой-то заработок сверх тех двадцати пяти фунтов, которые принято выплачивать в качестве аванса.

Все это мне и так было хорошо известно. Но снова нахлынули мысли, которые я пытался описать выше. И защемило сердце. Я ведь любил дядю и часто досадовал на то, что он отгородился стеной молчания и даже самым добрым чувствам к нему не пробиться (хоть я и подозревал, что если бы это и удалось когда-нибудь, то привело бы только к беде). Но вот оказывается, что он остро нуждается в сочувствии, в человеческой близости! Я, конечно, понимал, что ему совсем не обязательно, чтобы это было именно мое общество, моя близость, но мысль, что дядя достиг того возраста, когда ему нужно, чтобы с ним кто-то был, причиняла мне мучительную боль. Как же он будет дальше жить один? Все было слишком сложно и запутанно. Может быть, в тот вечер одно слово «пчелы» решило мою судьбу. Какой-то миг мы с дядей держали в руках другое будущее для меня, гораздо теснее сплетенное с дядиным. Подержали — и упустили.

А вскоре острый момент прошел. Я сказал себе, что, хоть дядя — человек умный и сочувствует моим литературным устремлениям, все же он едва ли меня поймет, вздумай я сейчас пуститься в подробные объяснения. Для него писательство, как и чтение,— это не работа, и переубедить его, сдвинуть с этой позиции мне вряд ли удастся. Он считал, что писательство — дар и, если у человека этот дар есть, слова сами льются из-под пера, не доставляя ни малейших затруднений, взять хоть Конан Дойла или, еще того лучше, Чарлза Диккенса, ведь он едва поспевал записывать то, что приходило в голову. А посмотри, что получалось. Сколько смеху, сколько всего! Дядя был горячий поклонник Диккенса и хорошо помнил его книги, он часто читал мне вслух особенно полюбившиеся страницы и при этом, добрая душа, поглядывал на меня с сочувствием. Как я догадывался, он думал в эти минуты, что я — жертва самообмана. Разве смогу я хоть когда-нибудь в жизни писать так же замечательно, как Диккенс? И разве то, что я напишу о своей жизни и о своих скитаниях, может оказаться так же интересно для читателей? Не хвастаясь, но и не жалуясь, могу сказать, что дядя, даже приоткрыв передо мной тайну своего одиночества, о моем одиночестве, скорее всего, не догадывался. Едва ли он сознавал, что мое намерение научиться писать и употребить это умение на то, чтобы создавать книги, интересные для других людей, ничуть не слабее его решимости расчистить свои земли и стать настоящим овцеводом (а впоследствии — не потерять ферму). И что моя задача — такая же трудная и требует от меня таких же больших и неотступных усилий. Даже в некотором отношении она еще труднее. Ведь и я мог стать фермером-овцеводом, если бы захотел, мог бы и пасечником стать, как мне казалось. Именно в этом все и дело: то, к чему стремился дядя, было доступно многим; я же в запале юношеского эгоизма поставил перед собой цель сделать то, что другие сделать не смогут, эта работа будет моей, и только моей, помеченная печатью моей индивидуальности. Ну а пока я еще только начинаю, причем начинаю позже, чем начинали другие. До сих пор я еще не создал ничего такого, чем имел бы право гордиться перед людьми. А дядя уже своего достиг, он был владельцем фермы. У него была крыша над головой и земля — плацдарм для дальнейших операций, мне на такие блага надеяться не приходилось — если, конечно, я не отложу своих писаний и не займусь, покуда суд да дело, пчеловодством.

Результатом нашего разговора начистоту было то, что я осознал для себя необходимость в ближайшем будущем расстаться с дядей, как осознал и то, что мне столь же необходимо еще несколько недель не сниматься с места, а за это время докончить работу над романом, нанести последние штрихи и отправить рукопись в лондонское издательство.

Каковы же были соображения, побудившие меня уехать?

Я помнил, что у дяди скоро не будет денег даже на коробок спичек. (Хотя на мой вопрос, можно ли мне пожить у него, пока я не кончу работу над романом, он ответил, что я могу оставаться на ферме сколько захочу.) Но кроме того, я еще почувствовал, что моя любовь к сельской жизни и сельским трудам противоречит тому существованию, которое я прочил себе как писатель. И о пчелах не могло быть и речи — я заранее представлял себе, как увлекусь пчеловодством, а тут еще и овцы, и всякая другая живность, и пастбища, и кустарники, все растительное царство, да очертания холмов и дальних гор у горизонта… Я представлял себе, как будет течь моя жизнь, все быстрее и быстрее замелькают годы, наладится, если повезет, обеспеченное, беззаботное существование, и можно будет поддерживать его, не нервничая, не скучая, чувствуя себя частью всего, что вокруг, растворясь в нем… По сей день я не убежден, добрые то были соблазны или недобрые. Наверное, весь секрет в этом растворении, в ощущении себя частью того, что вокруг. Я был еще в том возрасте, когда, наоборот, думаешь, как определиться, найти себя. Я страшно хотел сохранить и утвердить свою индивидуальность, не утратить четких контуров своего «я». И потом еще — силы. По опыту своих сельских трудов я знал, что силы человеческие не безграничны, и безошибочно выбрал для литературных занятий утренние часы, когда лезвие моих сил еще не затупилось. А что бы я мог написать, если бы принужден был откладывать до вечера, когда все силы уже истрачены на другую работу, тем более привлекательную для меня еще и тем, что я ее исполнял бок о бок с дядей? На то, чтобы писать, тоже нужно много сил, и эта работа не всегда была так уж заманчива — не только потому, что трудна, но еще и по той неоспоримой причине, что здесь любую встречающуюся трудность приходится преодолевать в одиночку, наедине с самим собой.

II

Где жить?

С погодой мне повезло — было холодное ясное утро, когда я, при свечах простившись с дядей, отправился за несколько миль на станцию, чтобы сесть там в проходивший с юга на север почтовый поезд. Через плечо в мешке из-под сахара, стянутом веревкой, так что получилась удобная котомка, какую маори называют пикау, я нес кое-что из одежды, а также пишущую машинку и несколько книг. Самому себе я казался похожим на литературного героя — юношу, который отправился странствовать в поисках удачи. Но ведь я уже был не юноша в это время, не то что раньше, когда исходил сотни миль по дорогам Европы. Да и портативный патефон «Хиз мастерс войс» у меня в руке не очень-то походил на скрипку или гитару, с которыми, как мне известно, путешествовали герои литературных произведений.

Дяде я сказал, что свои планы решил пока держать про себя. Если повезет и я упаду на ноги, как кошка, я вскоре сообщу ему о себе добрые вести. Но на самом деле я за этой шуткой прятал глубокую грусть, которую испытывал при прощании с дядей. Думаю, что и с ним творилось примерно то же, но мы были близки еще и в том, что оба старались не показывать своих чувств. Я сказал, что очень скоро, самое позднее — к рождеству, приеду его навестить, я пожелал ему победы в его «шерстяной» войне и еще раз поблагодарил его за те два фунта денег, которые он дал мне на билет и путевые расходы.

Но хоть я и не рассказал дяде, что именно я намерен делать в мире (где, согласно сведениям из газет, число безработных день ото дня возрастало), на самом деле у меня и вправду был некий план, как устроиться, чтобы иметь возможность писать и при этом не умереть с голоду. Прежде всего я заеду в свой родной город Гамильтон и попытаюсь продать за пять фунтов патефон сестре. (Сестра и в самом деле дружески пошла мне навстречу, а потом я взял у нее патефон обратно, на время, но, когда она попросила его вернуть, выяснилось, что я его еще не выкупил из заклада, куда в качестве крайней меры случалось попадать даже моей драгоценной пишущей машинке.) А эти деньги мне понадобятся, чтобы устроиться жить на северном взморье под Оклендом в дощатом домишке-будочке, который вместе с клочком земли принадлежал моему отцу.

Эта будочка была мне хорошо знакома, отец приобрел ее лет восемь или девять назад. На последнем курсе в Юридической школе я бросил работу, которая у меня была в Гамильтоне, и перебрался в Окленд, чтобы заниматься не отрываясь и успешно сдать выпускные экзамены на адвоката, и, хотя за стол и квартиру надо было платить совсем немного, мне скоро пришло в голову, что моих сбережений хватит надольше, если я поселюсь (бесплатно) в отцовском летнем домике. Так я и сделал, а отца в известность не поставил, опасаясь его строгости в вопросе о квартирной плате. Летний домик был действительно однокомнатной будочкой в тихом переулке, который дальним концом упирался в топкие мангровые заросли, тянущиеся по берегу внутренней Оклендской гавани. Будочка была ветхая — доски, которыми обшиты стены, отставали, бревна пола были источены жучками,— кажется, рассыплется, как карточный домик, при первом же порыве ветра, если бы не защита высокой и густо разросшейся живой изгороди. Ближайшая водопроводная колонка — на углу улицы, дальше трубы еще не проложили, так что каждый день приходилось таскать воду ведром. Но внутри имелась необходимая утварь, много старой посуды, постели и даже сложенная палатка, чтобы увеличивать за счет нее вместимость домика, когда летом съезжались люди. Был, по счастью, и газ проведен для готовки и освещения. Участок почти весь зарос колким быльем, в пору колошения травы подымались выше человеческого роста, и кроме живой изгороди, скрывающей будочку от соседских глаз, здесь еще росли три сосны, одна из них очень старая и развесистая. До пляжа и моря было с четверть мили.

Здесь я и был намерен обосноваться (ключ всегда хранился у соседей, а они не усомнились бы в моих полномочиях), не поставив в известность родителей. А затем зарегистрироваться безработным, что обещало мне, как я прочел в газетах, участие в общественных работах — меня должны были включить в бригаду рабочих, занятых расчисткой заброшенных дорог, и, как человек бессемейный, я буду занят этой деятельностью по полтора рабочих дня в неделю. (Платили же за это, как я вскоре убедился на своем опыте, в разное время по-разному, в зависимости от политической ситуации, и от количества работающих, и от сумм, выделяемых правительством. Больше семнадцати шиллингов я не получал ни разу, но помнятся мне скудные недели, когда мой заработок падал и до девяти шиллингов. Женатым мужчинам предоставлялась возможность работать дольше, а те, у кого были маленькие дети, получали право чуть ли не на полную рабочую неделю, хотя предельный заработок оставался крайне низким. Такая система общественных работ продержалась в первозданном виде до 1935 года, когда после выборов у власти оказалось лейбористское правительство и была начата разработка законов о широком социальном обеспечении, которые и вошли наконец в силу в 1938-м, после того как лейбористы и на следующих выборах опять получили большинство.) С того самого вечера, когда дядя упомянул о коробке спичек, покупка которого вскоре должна была стать ему не по карману, я вынашивал свой план; а начал с того, что занялся чтением газет, чтобы узнать из них практические возможности, которые давало мне мое безработное положение. Оказалось, что на общественные работы записываются самые разные люди, квалифицированные специалисты — чиновники, священники, архитекторы, юристы, журналисты, университетские профессора, врачи. И я решил: коль скоро открываются возможности, надо их использовать. (Так думал я тогда, и откуда мне было знать, что в Америке основатель миллионного состояния семьи Кеннеди в это самое время играл на бирже на понижение, тоже оборачивая себе на пользу обстоятельства — чужие беды, банкротства, отчаяние, голод, самоубийства и так далее и тому подобное?) Если я буду жить бесплатно в летнем домике, работать несколько часов в неделю и получать за это пособие, условия для литературного труда у меня будут даже лучше, чем на дядиной ферме. Лучше, в частности, еще и потому, говорил я себе, что я буду сам себе хозяин: когда захочу — сяду писать, надоест — брошу и не надо мне будет сообразовываться с нуждами и требованиями другого человека; и каждую неделю я буду получать определенную сумму. Разумеется, это были обычные сладкие мечтания о жизни на свободе, без какой-либо ответственности, отвращающей молодые души, о жизни по своим собственным законам и ради своих личных целей. Удивительно то, что у меня эти сладкие мечтания на какое-то время действительно сбылись.

Книги мои, упакованные в ящики, остались пока у дяди, готовые к отправке по первому моему знаку, я только прихватил с собой три тома «Истории» Маколея, изданные в серии «Библиотека для всех». Зарегистрировавшись безработным, я узнал, что приступить к делу смогу лишь через две недели, и решил пока устроить себе читальные каникулы. Я ненадолго выбегал за продуктами да бродил иногда у берега, чтобы дать роздых перетруженным глазам, а в основном сидел дома, с вечера заворачивался от холода в одеяло и всю ночь напролет читал при свече, экономя шиллинги, начисляемые газовым счетчиком. Крыша надо мною была, по счастью, не худая, а вот прогнившие стены безбожно пропускали прямо-таки ледяную стужу (летом же, как я знал по опыту прошлых приездов, они не ограждали от солнечных лучей, и будочка еще до полудня превращалась в раскаленную топку). Но я забывал обо всем, упиваясь живым и красочным повествованием Маколея. Если я не всегда с полным доверием относился к его односторонним оценкам событий XVII века, зато радовался возможности обогатить мои познания в английской парламентской истории, которую изучал в Юридической школе.

На девятый или десятый день, когда запас чтения у меня уже близился к концу, я сидел на бревне, подпирающем стену моего жилища, и ко мне подошел пожилой священник. Низкорослый и худощавый, с неспешной походкой, он в своем пасторском облачении казался важным лицом, мудрецом и книжником, не то что я, одетый в какое-то тряпье и в парусиновых тапочках на босу ногу. Только глаза под нависшими старческими веками глядели молодо и любознательно. Это был, догадался я, местный пастор. Мы обменялись замечаниями о погоде — похолодало, и ветер свежеет, похоже, что к дождю,— а потом он сказал, что у меня, по-видимому, перерыв? Я немного удивил его, ответив, что да, у меня перерыв, но не в работе, а в чтении, я сейчас не работаю, а только читаю. Он было опешил, но вскоре уже оживленно рассказывал мне, что восхищается стилем Маколея, хотя и не разделяет его политических убеждений; он бы лично, если бы занялся на старости лет XVII веком, обратился бы снова к Юму, он как раз недавно купил у букиниста его трехтомную «Историю»; но, пожалуй, история в собственном смысле слова его не так интересует, как античная литература, например трагедии Софокла: время-то у него на исходе. Я сказал, что никогда не держал в руках «Истории» Юма. Но тут он удивил меня совсем уже дурацким вопросом: зачем я читаю? Он полагает, что у меня есть в жизни какое-то дело? Я приготовился ответить, но он разразился длинным монологом. Книги. В этой стране не место тем, кто читает книги. Неужели я не понимаю? Речь, конечно, не о тех книгах, которые выставлены в витринах, это — одно из следствий Демократии.

Америка. Наверно, Маколей и его виги немало способствовали ее подъему. Особенно памятен для меня этот разговор тем, что я услышал из уст моего собеседника имя, которое мне до тех пор не встречалось: Токвиль. Но книги — латинские, греческие. Ни греки, ни римляне в глаза не видели Океании. Они были плохими мореплавателями, особенно римляне. Тут все дело в количестве. Количество помешало бы древним полюбить Океанию. Это не подлежит сомнению. Количество грандиозное. И качество — качество тоже не подлежит сомнению. Вот в чем суть. С этими словами (которые я нашел очень остроумными и поспешил выразить восхищение) он вдруг улыбнулся, открыто посмотрел мне в глаза и, встав, позвал пройтись с ним вдоль берега. Он шел по песку в толстых ботинках, высоко поднимая ноги, словно перешагивая невидимые преграды, а когда мы, свернув в переулок, остановились у его калитки, он пригласил меня проводить его до крыльца. Жены, он полагает, дома нет, однако ручаться нельзя. На веранде он попросил меня подождать. Было слышно, как он роется среди каких-то вещей в доме и при этом разговаривает, но сам с собой, насколько я мог разобрать. А потом он снова вышел на веранду, улыбаясь и обтирая рукавом пыль с трех толстых томов в кожаных переплетах. Он подарил мне «Историю» Юма, и за это я ему по сей день благодарен — особенно еще и потому, что у Юма я неожиданно нашел предисловие: «Моя жизнь». С тех пор, стоит мне только открыть томик Юма в начале, я живо припоминаю описанную выше встречу. Вот отрывок из этого предисловия, долго служивший мне руководством в жизни:

«Весной 1775 года я заболел расстройством кишечника, которому поначалу не придал значения, но которое со временем, как я и подозревал, обрело характер неисцелимый и смертельный. Теперь, как я полагаю, осталось уже недолго. Болезнь причиняет мне совсем мало страданий; и что особенно странно, хотя телесные мои силы на исходе, духом я остаюсь неизменно бодр, и если бы мне сейчас пришлось выбирать, какой период моей жизни я хотел бы пережить вторично, я бы, наверно, указал именно на последний. Я сохраняю прежнее рвение к занятиям и прежнюю склонность к веселому обществу. К тому же я полагаю, что смерть человека шестидесяти лет урезает лишь несколько лет мучений и немощи, и, даже различая признаки того, что моя литературная слава наконец готовится воссиять ярким светом, я сознаю, что радоваться этому мне пришлось бы недолго. Трудно быть более, нежели я в настоящее время, отрешенным от жизни».

Больше мы с этим человеком ни разу не разговаривали, хотя время от времени он встречался мне на улице (все так же высоко переступая невидимые преграды), и казалось, вот-вот, еще взгляд, и он меня признает. Через несколько лет он умер, и потом я из разных источников слышал о нем рассказы. У него были «сложности с женой», которую он намного превосходил годами; перед тем как жениться, он бродяжничал, промышлял добычей окаменелой смолы и пристрастился к бутылке, но был «спасен» англиканским епископом. Говорили также, как обычно в таких случаях, об его «оксфордском образовании» и о «связях в обществе» — недаром же он получил пасторский сан. Но я верил, что благодаря одному разговору на пляже знаю о нем больше, чем рассказывали в городе. Он был книжником вопреки обстоятельствам, и это делало ему честь, но я тоже считал возможным гордиться своим намерением писать книги, которые будут когда-нибудь выставляться в витринах. Я не сомневался, что он знал классиков и классические языки, но я лично сам задумал стать «классиком» сегодняшнего дня.

Но вот я отложил Маколея — настало время начинать работу в дорожной бригаде. Нас было в общей сложности человек двадцать пять. Работы иногда происходили за много миль от дома, поскольку район наш занимает большую территорию вдоль побережья, а денег на автобус у меня не было, и обычно я туда и обратно шел пешком. Все это мне очень нравилось, но надо было позаботиться о таком устройстве жизни, чтобы регулярно писать, да еще кормиться на какие-то несколько шиллингов в неделю. Тут-то мне пришлись кстати дядины уроки по домашнему хозяйству. (Помню, я один раз пожаловался ему, что у нас кончилась ячневая крупа, и он самым суровым тоном ответил: «А мне-то ты зачем об этом говоришь?» — то есть почему я должен об этом помнить! Возьми и запиши. С тех пор я, всю жизнь сам занимаясь хозяйством, обязательно все записываю и составляю списки того, что мне нужно.) Настроение у меня было приподнятое еще и потому, что я ожидал известий от лондонского издателя, которому отослал свою рукопись; что бы там кто ни говорил, а я выполнил поставленную перед собой задачу — написал роман в семьдесят тысяч слов с лишком. Но я отлично сознавал, что для достижения моей цели мне необходима строжайшая самодисциплина — каждый божий день я должен садиться перед чистым листом бумаги, который через несколько часов, когда я встану из-за стола, будет исписан словами и предложениями, представляющими интерес для других людей, для тех, кто станут моими доброжелательными и умными читателями.

Роман, который я сумел дописать до конца, был для меня, по сравнению с прежними, более короткими сочинениями, бесспорно, шагом вперед: я доказал себе, что способен воображать — сочинять и комбинировать; и сырой жизненный материал, с которым я имел дело, начинал у меня блестеть и переливаться. От «копирования» реальности, так меня сковывавшего, я теперь отказался, думалось мне, навсегда. Раньше я работал, как бы оглядываясь назад, стараясь описать прошлое людей, которых знал лично (может быть, в качестве объяснения их теперешнего состояния). Я думал, что чем больше фактов мне о людях известно, тем лучше.

Теперь же я нуждался только в легком намеке, а остальное предоставлял дорисовывать приведенной в действие фантазии. Один день я набрасывал только ключевые слова, а на другой перечитывал их и, давая волю воображению, компоновал и добавлял живые и яркие вымышленные подробности. Главное — это терпение и строгая логика, неотвратимо ведущая от одного к другому. И так надо усидчиво трудиться день за днем, час за часом, покуда не ляжет на стол добротно сработанная вещь — книга, сочинение, плод вымысла.

Именно этими правилами, хотя еще и не сформулированными, я тогда руководствовался, работая над романом. Я подолгу увлеченно составлял и переиначивал предложение за предложением, как ребенок, сооружающий песочные замки на морском берегу; в те дни, когда дело шло особенно гладко, я был наверху блаженства, в моей взрослой жизни ничто не дарило мне такого восторга, как литературное творчество, хотя с ним было связано и немало мучений.

Однако теперь я с грустью вспоминаю, что, несмотря на строгую трудовую дисциплину, я в ожидании ответа от лондонского издателя за несколько недель ничего мало-мальски путного не написал. Почему-то я решил (аргументов сейчас не припомню), что следующий роман напишу в форме дневника. Правда, много позже я убедился, что задачи, вытекающие из такого замысла, мне действительно по плечу, однако тогда я еще понятия не имел, в каком виде предавать бумаге то, что приходило в голову, а может быть, главная трудность была в сюжете. Центральной фигурой должен был послужить мой дядя, и я ошибочно решил, что раз наша совместная жизнь еще свежа в моей памяти, значит, самое время пустить ее на создание литературного произведения. С грустью также должен признаться, что, отказавшись наконец от этого замысла, я чуть не заболел от беспомощности и досады и потом но меньшей мере десять лет не брался вплотную за новый роман. Делал походя какие-то попытки и тут же бросал, сам с тревогой отлично сознавая, что причина неудач и срывов как раз в несерьезности этих попыток. Правда, я время от времени обращался к сочинению коротких рассказов, в более легковесной манере, чем те, что я писал, работая государственным служащим в Веллингтоне, пока не порвал со столичной жизнью и не перебрался на ферму к дяде. Издатели, которым я посылал свои новые сочинения, публиковать их отказывались. Но одно все-таки увидело свет в иллюстрированном австралийском журнале для женщин. Этот рассказ в переделанном виде я впоследствии неоднократно переименовывал: сначала он назывался «Такова жизнь», потом — «Три женщины» и наконец — «Трое мужчин». Много позже, когда готовился отдельный сборник моих рассказов, я вспомнил про него и включил в книгу под последним названием. Раньше я как-то раз продал в одну газету путевой очерк о своих блужданиях по Европе, но за вымышленную историю мне еще никогда никто не платил.

Любопытно, что, несмотря на бесчисленные издательские отказы, к которым я вполне привык, несмотря на то что, придирчиво перечитывая каждую написанную мною страницу, я всякий раз находил, что еще не достиг того уровня, к которому стремился, я тем не менее за четыре года ни на миг не усомнился в том, что смогу, если буду настойчив, рано или поздно создать доброкачественное произведение, помеченное знаком моей индивидуальности. Между тем дело еще затруднилось, потому что долго вести совершенно замкнутую жизнь в родительском летнем домике мне не пришлось. Я не очень общителен по характеру, но люди меня интересуют, особенно представители менее привилегированных групп, поэтому я вскоре познакомился и подружился со многими из моих безработных товарищей по бригаде. Они меня затаскивали к себе в гости и считали, что и я, само собой разумеется, буду рад видеть их у себя в будочке. Иногда они приносили с собой домашнее пиво и, к некоторому моему смущению, обращались со мной как с таким же безработным, как они сами, считая, что мне тоже некуда время девать, что я всегда готов за компанию раздавить бутылочку, послушать и порассказать пару-тройку сальных анекдотов и посудачить про политику и безработицу. Сделать с этим я ничего не мог, я вскоре убедился, что на плату, получаемую на общественных работах, сыт не будешь (тем более когда у человека семья), если только не подкармливаться с собственного, тщательно ухоженного огорода. Необработанные участки земли были нарасхват, и я легко сообразил, что у меня, так сказать, под ногами — неиспользованный источник дохода. Во-первых, можно срубить сосны, которые растут возле дома, распилить и продать на дрова, а потом весь участок (почти четверть акра) вскопать и снимать с него урожаи овощей для собственного потребления и на продажу. Хорошо бы еще, прикинул я, посадить фруктовые деревья, лимоны, грейпфруты, яблоки и персики и, конечно, виноград. Это обрадует родителей и смягчит их гнев, когда они узнают о моем вторжении. Но пока что я был не намерен их уведомлять, чтобы не наткнуться с их стороны на резкое и решительное «нет».

Я позаимствовал у соседей два топора и поперечную пилу и на пару с одним безработным развозчиком молока свалил все три сосны. Здесь как нельзя более кстати пришелся опыт, приобретенный на дядиной ферме: через несколько недель мы уже продавали наколотые сосновые дрова по шиллингу и шесть пенсов мешок и сами же развозили их покупателям на тачке (которую тоже взяли на время у соседей). Но потом мой товарищ снова получил работу, а я, уже в одиночку, сгреб сосновые прутья и щепу в огромную кучу, сжег и самостоятельно вскопал огород. Почва после осенних и зимних дождей оказалась рыхлой, так что дело у меня пошло быстро (хотя сначала пришлось разделаться с разросшимися кустами элеагнуса — вырубил их секачом, а потом сжег на груде выполотых сорняков). Копал я с удовольствием, я вообще люблю земляные работы, и задолго до сроков весеннего сева и посадки фруктовых саженцев моя избушка уже стояла, неприкрытая, одинокая и ободранная, посреди ровно вскопанного участка, радуя предвкушениями мой глаз будущего огородника. И тогда я набрался храбрости и написал отцу письмо, в котором открылся ему, что поселился в его летнем домике — для того якобы, чтобы осуществить там нововведения, которые, я уверен, должны его очень обрадовать. Я намекал, что неплохо было бы отцу финансировать покупку фруктовых деревьев и быстрорастущих саженцев, которыми можно будет обсадить участок для защиты от сильных ветров, а то как бы первый же приличный ураган не снес с оголенного домика крышу или не развалил его хрупкие, источенные жучком стены. Ответ от отца пришел так быстро, что я даже испугался. Они с матерью рады, что я, наконец, занялся полезным делом, что я, как видно, решил не тратить попусту свою молодую жизнь; может быть, даст бог, я… Они посылают в письме два фунта и доверяют мне приобрести на них саженцы фруктовых деревьев и кустов. Вот когда я с тоской подумал, что, пожалуй, перестарался: летом отец приедет в отпуск, увидит плоды моих трудов и, наверно, захочет строиться, чтобы у них был дом как дом, где можно поселиться после выхода на пенсию.

В самый разгар моих борений, протекавших одновременно на всех фронтах, я наконец получил ответ из лондонского издательства: мистер Джонатан Кейп (у которого в это время внутренним рецензентом работал Эдвард Гарнетт) сообщал мне, что рукопись моя его заинтересовала, однако ничего определенного он пока сказать не может, а хочет предварительно выяснить, не соглашусь ли я внести кое-какие улучшения — например, проповедь, сочиненная мною по образцу многих слышанных в детстве, по его мнению, чересчур длинна и только утомит читателя. Если я согласен переработать роман с учетом его замечаний, он будет рад рассмотреть его вторично. Боюсь, что я на его предложение отреагировал точно так же, как и сотни других начинающих авторов, которые хоть и уверены в скором широком признании своих талантов, однако же в первый раз слышат доброе слово о том, что вышло из-под их пера: я бросился перечитывать роман и убедился, что не только мистер Кейп (и, конечно, мистер Гарнетт) совершенно правы в своих замечаниях, но еще и я сам обнаружил у себя недостатки, которых они загадочным образом почему-то не заметили и которые я теперь немедленно устраню, пройдясь легким пером по рукописи и возвратив ее им в возможно короткие сроки в сильно переработанном и начисто перепечатанном виде — вот когда они наконец будут иметь возможность по заслугам оценить мою работу.

И я, право же, нисколько не преувеличиваю, когда говорю, что я, не прекращая работы на участке (и в дорожно-ремонтной бригаде, понятное дело), да еще отвлекаясь на какие-то минимальные домашние хлопоты, чтобы есть и восстанавливать силы, сумел отредактировать и перепечатать и выслать по почте свой роман — двести двадцать с чем-то страниц — за какие-то две недели. Авиапочты через океан тогда не существовало, бандероль шла в Англию пароходом до Ванкувера, потом поездом до Атлантического побережья и снова пароходом, в общей сложности не меньше тридцати дней. Но как бы то ни было, я свое дело сделал; и следующие три месяца или около того, пока я в радостном предвкушении дожидался ответа, не было, я думаю, никого бодрее и благодушнее меня. Я возвратился к книгам и саду и, заглушая в душе слабое подспудное беспокойство, говорил себе, что мой будущий роман, в форме дневника, теперь тоже, безусловно, будет иметь успех. Да и как мне было не радоваться жизни? Среди товарищей по бригаде у меня появлялось все больше и больше друзей, они помогали мне сажать и сеять, по теплой и влажной погоде цитрусовые вскоре пошли в рост, на персиках, а следом и на яблоньках появились зеленые листочки и даже несколько цветков, хотя, конечно, самым первым принялся виноград, на шоколадно-коричневой перекопанной земле то здесь, то там проступали пятна различных оттенков, и вот уже все-все, что я посадил и посеял: картофель, ранний горошек (который рос и плодоносил на новой почве с таким азартом, будто стремился завоевать сельскохозяйственный приз за самый богатый урожай), потом фасоль, а дальше помидоры, тыквы, кабачки, салат, дыни (тучнеющие на грядках, удобренных золой сосновой щепы) и наконец, самыми последними, кукуруза и сладкий картофель кумара — все растения словно сговорились оправдать самые радужные рекомендации, полученные в питомниках или напечатанные на пакетиках с семенами. В то лето был щедрый урожай, хватило и на пропитание, и чтобы запастись на зиму, и чтобы поделиться с другими.

Это был мой первый опыт садоводства и огородничества, и он принес столько удовлетворения, что с тех пор вот уже тридцать лет я сам выращиваю для себя все, что мне требуется, да еще нередко реализую или раздариваю излишки. С той поры я завел также привычку консервировать в больших количествах помидоры в банках и закладывать на зиму сладкий картофель в ящики с сухим песком. Выращивать и снимать богатые, избыточные урожаи меня побуждало то, что я почти все время был фантастически беден (понятно, по меркам обеспеченной публики, среди которой вырос), однако имел много друзей, и они оказывали мне всяческие услуги, я же только и мог отблагодарить их фруктами и овощами. А мои сельскохозяйственные успехи, я думаю, объясняются тем, что я постоянно, из года в год, учился, каждый сезон оба проклятия здешних мест: бури и засухи — ставили меня перед новыми трудностями. Много лет всю воду для поливки я таскал ведрами, денег на покупку шланга у меня не было, пока, в конце концов, однажды поутру я не обнаружил у себя на участке неизвестно откуда взявшийся шланг — думаю, украденный для меня кем-то из заботливых друзей. Рыхлая почва быстро истощалась, в нее нужно было постоянно вносить компост, которого, как знает каждый огородник, никогда вдоволь не наберешься, он имеет огорчительное свойство таять в земле, точно иней под лучами солнца. В первые годы моего огородничества, когда мне приходилось жить на пределе сил и вдобавок к деньгам, получаемым на общественных работах, добывать пропитание с огорода, я вскапывал еще и часть пустыря, примыкавшего к моему участку сзади. Я предпринял было попытку засеять и полосу с наружной стороны вдоль забора, выходившего на нашу тихую улочку, но получил от городских властей предписание этого не делать. А запасы навоза я регулярно пополнял после того, как у моего дома останавливалась тележка молочника или фургон пекаря.

Вскоре к нам в бригаду поступил еще один человек, этот никогда мне не помогал, ведь у него было свое занятие, которому он уделял все свободное время. Это был мой собственный двоюродный брат, моложе меня несколькими годами, единственный сын владельца магазина в городе, неоднократно избиравшегося в различные органы городского управления. Мы недурно ладили с этим мальчиком, когда я учился в школе, он держался со мной дружески, был веселый и покладистый. Но позже оказалось, что у нас мало общего, и мы, не ссорясь, разошлись — его совсем не интересовали книги, кроме тех, из которых он мог пополнить свои и без того богатейшие познания в кораблях всех видов и предназначений. И все-таки я ему немного завидовал: замкнутый и флегматичный, хотя порой и неожиданно сообразительный, он должен был, как единственный ребенок своих родителей, когда-нибудь унаследовать отцовское дело, а между тем мать с отцом на него никогда не давили, проявляя, как мне представлялось, чудеса терпимости и добродушия (а ведь его мать была родной младшей сестрой моего строгого и непримиримого отца!). Их словно и не беспокоило, что сыну совершенно незнакомо честолюбие — ни прямое, ни навыворот, ни по мелочам, ни в серьезных делах. Они бы, наверно, с удовольствием, захоти он только, купили ему яхту, хоть целый парусник, но он предпочел гребную лодку с наборной обшивкой, довольно тяжелую, нечто вроде ялика средней руки. На этой лодке он выходил во внешнюю гавань и очень успешно рыбачил, особенно осенью, когда прибрежные воды бывают сильно прогреты.

Мы оба очень удивились, когда оказались вместе на общественных работах. Я многие месяцы избегал встречи с ним и его родителями, хотя жили они тут же в пригороде, на одной из приморских улиц, как полагалось обеспеченным людям. Он рассказал, что по совету родителей зарегистрировался безработным, ведь он, теоретически говоря, нигде не работает, так почему бы и ему не воспользоваться возможностью разжиться парой шиллингов на карманные расходы? Несколько последующих лет, пока продолжалась депрессия, он брал меня с собой на рыбалку, обогащая меня новым драгоценным опытом. Многое зависело от прилива и погоды, но в те дни, когда прилив был не слишком высокий и не слишком низкий, нормальный, а утро обещало хорошую погоду, он на рассвете стучался в дверь моей будочки, и у меня почти никогда не хватало духу сказать ему «нет». (А ведь надо было ухаживать за садом и огородом, предстояло перетаскать, может быть, сто ведер воды для поливки, и по дому кое-какие хлопоты были, а потом надо было садиться писать, и по возможности раньше, покуда полуденные лучи солнца не раскалят мою будочку, как печную топку, и всякое усилие, и умственное, и физическое, станет одинаково невозможно. От жары я тупел, соловел; бывало, зайдет кто-нибудь, а я растянулся на земле в тени за домом и сплю. Меня будил раскатистый хохот, похожий на гогот птицы киви, но я не обижался, ведь это не со зла, а по неведению. Смех, да и только! Вот, оказывается, на что я трачу время! Везет же некоторым, неплохая у них житуха! Я не спорил, но, дожидаясь, пока разговор перейдет на другие, более приятные и менее бесчеловечные, темы, вспоминал свои итальянские впечатления: в полдень, бывало, видишь, как какой-нибудь работяга — подметальщик улиц прислонил к стене свою тачку, уселся в ее тени и ест хлеб с колбасой, запивая красным вином из бутылки, а потом, глядишь, он уже спит, подложив под голову сложенную куртку и закрыв лицо широкополой шляпой. И никто, между прочим, над ним, помнится, не смеялся, разве только у туристов-американцев, наводивших на него камеры, слегка поблескивали глаза.)

Но не было у меня сил ответить брату отказом, когда по утреннему небу лениво плыли лишь два-три пушистых облачка и предстояло идти на веслах три мили по зеркальной глади пролива к острову-вулкану, то ли потухшему, то ли просто так притихшему до времени, на котором стоит маяк, угрюмым предостережением вздымающийся среди острых лавовых скал,— что-то такое из «Графа Монте-Кристо», если не тот самый Фарос, прославленный среди греков и римлян, на который когда-то пробралась, пустившись на хитрость с коврами, царица из рода Птолемеев — «любовный пыл цыганки охладить». На то, чтобы догрести до маяка, где, если позволяла погода, мы причаливали и собирали среди скал устриц (незаконно) и мидий (которые брать разрешалось), у нас всегда уходило много времени, так как, едва выйдя на глубокую воду, мы сразу же разделяли обязанности: один продолжал легонько подгребать веслами, чтобы лодка все же продвигалась вперед и чтобы ее не сносило приливным течением, а другой тем временем наживлял приманку на крючки и спускал за борт специальную длинную снасть с двумя камнями на концах и с двумя же поплавками — запаянными банками из-под керосина. От этой снасти тянулись до самого дна штук тридцать лесок, каждая с двумя наживленными крючками и грузилами. Когда за борт переваливался второй камень и вторая банка из-под керосина оставалась покачиваться на воде, так мирно и словно безобидно (на самом-то деле ставить на фарватере глубоководную снасть не позволялось), мы, не забывая весь остаток дня держать на счастье скрещенные пальцы, покуда на обратном пути не удостоверимся, что рыбацкая удача нас не обманула, и гребя по очереди, плыли к скалам собирать устриц и мидий, если, конечно, по всем признакам можно было надеяться на хорошую погоду. Покончив со сборами, мы уплывали дальше по шхерам в бухточку, где был отлогий песчаный берег, и там в тени от скал и кустов ели бутерброды, запивая жидким толокняным киселем, да еще разводили костер (что тоже запрещалось) и жарили мидий и устриц, чтобы не проголодаться на обратном пути, ибо восвояси мы попадали в лучшем случае под вечер.

Но и в рыболовстве мы не полагались только на наш плавучий снаряд — после привала снова выгребали на глубокую воду, ставили лодку на якорек и принимались удить. Наживляли мякотью мидий (мы загодя разбивали раковины камнем на берегу), нацепляли моллюска целиком за край — брат хорошо изучил повадки морского окуня: старый обжора не польстится на маленький лакомый кусочек, ему подавай щедрый разлапистый ломоть во всю пасть, и тогда он теряет осторожность, а затем и жизнь. В особо удачные дни, когда мы успевали приступить к ужению до того, как начинался отлив и лодка, словно в неуверенности, потягивала якорь то в одну, то в другую сторону, бывало, оглянуться не успеешь, а уже по сланям прыгает большой разноцветный окунь, зевая от удушья на воздухе и быстро теряя под лучами солнца ослепительную окраску. Но вот подходит время возвращаться с уловом, добытым удочками и плавучим снарядом, и мы расстаемся с окружившим нас птичьим царством — тут и мелкие пингвины, то всплывающие из глубины на поверхность, то снова ныряющие и пропадающие из глаз; и малые качурки, действительно совсем маленькие, как будто только-только вылупившиеся на свет божий, и с виду похожие на поплавки из сажи; и чайки разных видов — одна крупная, с черной спиной как-то попыталась цапнуть с крючка наживку в ту секунду, пока он не ушел вслед за грузилом на дно, и запуталась в наших лесках, я подтащил ее к борту, поднял за лапы, и брат стал ее распутывать, а тем временем прожорливая птица, так и вися вниз головой, начала хватать и заглатывать нашу наживку, отщипнув попутно и кусок кожи у брата на руке, когда он вздумал было ей в этом помешать. Пора было подымать оставленный на глубокой воде плавучий снаряд, а потом, переплыв фарватер, грести к дому, если только вдалеке не показывалась баржа, везущая груз арбузов для продажи на городской пристани,— в этом случае мы старались промедлить, и шкипер, проплывая мимо, бросал для нас за борт арбуз, зеленый мяч тут же всплывал и преспокойно покачивался в ожидании, когда его спасут из пучины.

Загрузив на борт весь улов — штук шестьдесят рыбин, если день был удачный, почти все — морские окуни, хотя мы всегда радовались и желтоперке, она хороша для наживки, бывало, что брату удавалось острожкой подцепить и королевскую рыбу (которая, на мой взгляд, та же желтоперка, только выросшая до противоестественных размеров); ну а порой попадались и разные дива, вроде ската или рыбы-молота,— мы со всем этим богатством, если позволяла погода, приставали в сторонке от городского пляжа, вытаскивали лодку на песок между валунами, где при отливе оставались лужи, в них мы рыбу чистили, потрошили, а потом нанизывали на веревочку в куканы штук по пять-шесть, в зависимости от размера. Подготовившись так, мы снова отгребали и подходили уже к городской пристани, где дожидались наши знакомые покупатели, которым мы сбывали улов по шиллингу-полтора за рыбину, в крайнем случае совсем уж огромный окунь шел за два. Чтобы распродать весь товар, приходилось некоторое время разъезжать с рыбой взад-вперед вдоль берега, что строго запрещалось. Иногда случались накладки: например, сбываешь кому-то из местных по дешевке, за шесть пенсов, последний кукан, а это наблюдают приезжие, которые полчаса назад заплатили за рыбешку помельче ровно, как говорится, втридорога. Часть рыбы оставляли для себя и для безработных товарищей. Лет шесть я с радостью пользовался этой прибавкой к столу, да еще получал свою долю дохода от нашей рыбной торговли.

Все эти годы я сочетал работы в дорожной бригаде, сад и огород, а также рыбалку и надеялся, что такой образ жизни даст мне возможность скрыть мою истинную цель и в то же время способствовать ее достижению. Со временем я познакомился и с другими новозеландцами, которые ставили перед собой цели — иногда скрытно, иногда явно,— сходные с моей. Их, как и меня, бессильны были расхолодить неблагоприятные обстоятельства.

Рукопись переработанного мною романа, которую я с таким замиранием сердца, но твердо уповая на успех, отправил в Лондон, попала к мистеру Джонатану Кейпу сразу же после крупного политического и финансового кризиса в августе 1931 года, когда лейбористское правительство Макдональда ушло в отставку; и, хотя вернули мне ее с вежливыми извинениями и ссылками на трудное положение, по девственной чистоте моих тщательно перепечатанных страниц можно было понять, что, кроме меня, их никто не касался. Поэтому, пережив краткую боль разочарования, я тут же снова воспрянул духом — как только отправил рукопись с глаз долой, адресовав ее другому лондонскому издательству. И так повторялось несколько лет подряд — мне возвращали рукопись, а я сразу же слал ее обратно в Лондон, следующему издателю. Но при этом у меня хватало смысла задуматься вот о чем: если деловые столичные издатели испытывают сомнения по поводу моей работы, за которую сам я готов ручаться головой, то как же я могу надеяться на успех нового своего романа, в форме дневника, где я не уверен ни в одной странице? Прав я был или нет, но, как я уже упоминал, этот случай с романом побудил меня вновь обратиться к рассказу. И кроме того, я сел писать первую в моей жизни пьесу — о ней рассказ впереди. Откуда у меня бралась энергия для стольких разнообразных занятий, как мне на все хватало времени — не знаю, но думаю, что я слишком щедро использовал резервы своего организма, что и привело меня через несколько лет к таким неприятным последствиям, как туберкулез. Помнится, как раз в это время я стал внушать себе, что мне никогда не устроиться на такую работу, где можно было бы получать нормальное, регулярное жалованье. У меня нет времени нормально, регулярно ходить на работу. А вскоре еще и туберкулез объявился, как нельзя более кстати, и он же потом послужил мне надежной ширмой от мобилизации, за что я ему благодарен от всей души, иначе пришлось бы задыхаться в поминутно расписанном быте казарм.

Среди моих знакомых, у которых тоже имелась высокая цель в жизни, первым упомяну одного моего товарища по общественным работам, которого я буду звать Икс. Был он красивый, крепкий, рослый парень, чьи черты лица, темные глаза и волосы говорили о хорватском, или, как называли новозеландцы прежних поколений, австрийском, происхождении (теперь их зовут «далли» от «далматинец»). Едва ли он сумел получить хорошее, систематическое образование, но голова у него была по-настоящему светлая. Убежденный марксист, он читал горы соответствующей литературы: во-первых, он, как и я, изучал теорию по фундаментальным трудам, а во-вторых, он принимал участие в текущей, как он выражался, политической борьбе и читал работы журналистов, например книгу Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», и уйму всяких брошюр, докладов, рабочих газет — все, что давало возможность «быть в курсе». Узнав, что я пишу, он в один прекрасный вечер пришел ко мне в гости и стал разъяснять, как мне наилучшим образом использовать мои таланты: а именно помогая рабочим в их борьбе. Сначала я возражал, говоря, что рабочих, в том смысле, какой вкладывает в это понятие он, трудно организовать и вообще даже определить в такой стране, как наша,— не индустриальной, но и отнюдь не крестьянской. Я считал, что принесу пользу, если смогу в художественных произведениях правдиво изобразить отдельных новозеландцев, в той или иной мере типичных для нашего общества, и через их судьбу убедительно продемонстрировать всем необходимость революционных перемен. Я доказывал также, что насильственный переворот, осуществленный на одном острове, с водружением красного знамени над зданием муниципалитета и портом, все равно обречен на провал: американцы сразу же направят сюда пару военных кораблей. Икс был человек умный и признавал за мной некоторую долю правоты, однако стоял на том, что необходимо каждый день, повсеместно и неотступно, не оглядываясь на местные условия, вести текущую политическую борьбу; писатели же и прочие интеллигенты всех мастей могут тоже внести свой вклад, если не хотят оказаться пешками и лакеями реакционеров, которых вокруг пруд пруди. Он был так красноречив, что я в конце концов пошел на уступки и согласился, не оставляя поглощавшей меня литературной работы, вступить в контакт с группой молодых людей, которая недавно преобразовалась в отделение Лиги коммунистической молодежи, и ей нужен был кто-нибудь, кто мог бы писать агитационные тексты для местного распространения.

Я убедился, что мне есть чему поучиться у этих ребят, знакомство с ними доставило мне много удовольствия. Были они, как и я, из жителей городских окраин и пригородов — две сестры, в услужении в богатых домах, молодой продавец из бакалейного магазина, безработный коммивояжер-галантерейщик, еще один безработный — сын плотника, горячего сторонника тред-юнионизма… В выходные дни на людных пляжах устраивались демонстрации с красными знаменами и лозунгами о тяжелом положении безработных. А иногда мы собирались на пикник где-нибудь либо у моря, либо, наоборот, вдали от берега на лесной поляне — приглашали с военно-морской базы матросов, про которых было известно, что они «с нами», и мы разыгрывали символическую лотерею. Помню, один раз призом служил огромный общий торт, его испек сочувствующий подручный пекаря, а продукты мы все, кто сколько мог, натаскали сами, но наш кондитер еще позаботился, чтобы свою солидную лепту внесли его хозяева — разумеется, неведомо для себя, так что торт в итоге получился воистину грандиозный. Не скрою, впрочем, я часто пропускал митинги и иные мероприятия, за что мне неизменно попадало, а мои ссылки на нехватку времени, на то, что у меня пропасть дел или, скажем, что я нечаянно заснул от усталости и проспал,— все это встречалось дружным смехом. Однако мой литературный вклад ценился высоко, одна из моих листовок была воспроизведена в солидной центральной газете под красивым жирным заголовком: «Злокачественная опухоль коммунизма проникает в новозеландские школы» — и тем самым получила широкое распространение, о каком мы не могли и мечтать. Интересно, что хотя мы в каждой листовке нападали на какую-то черту капиталистического общества — его недемократичность, защиту интересов меньшинства в ущерб большинству,— однако, только когда мы сочинили текст, обращенный к местной учащейся молодежи, и распространили листовки среди старшеклассников, произошел чуть ли не взрыв. В местной школе высшей ступени был девиз: per angusta ad augusta [17], и в нашей листовке сначала говорилось о том, чтобы ребята не верили лжи, которую им внушают «добропорядочные господа» — священники, торгующие духовным опиумом, врачи-шарлатаны, прикидывающиеся учеными, и юристы, прихвостни богачей,— а затем провозглашалось, что единственное славное место, на какое могут рассчитывать выпускники,— это государственные дорожные бригады, в составе которых они будут расчищать заросшие травами дороги. И это уже было тяжкое преступление: мы не должны были тревожить юные и невинные (читай: неосведомленные) души!

Назавтра с утра пораньше были подняты на ноги не только газетные репортеры, но и верные стражи порядка, в чем я убедился, как только пришел в торговый центр города, надеясь шиллинга за полтора сбыть знакомому зеленщику две дюжины пучков моего лучшего салата. В дверях магазина я столкнулся с переодетым полицейским, который как раз наводил справки, мы взаимно вежливо извинились и разошлись, ему даже в голову не пришло поинтересоваться моей личностью, хотя, видит бог, одетый в рабочие тряпки, я должен бы всякому с первого взгляда внушать подозрение. Я поспешил домой в весьма взбудораженных чувствах, ведь в руке легавый (а что это за человек, было ясно сразу) держал нашу последнюю листовку! Стало быть, надо незамедлительно предупредить товарища, с которым мы вместе над ней работали: сам я сочинил текст и отпечатал его на своей пишущей машинке, а вот размножил на стеклографе в двухстах экземплярах как раз этот товарищ. Но прежде всего надо спрятать машинку. По счастью, дядя с тетей были в это время в отъезде, я завернул ее и побежал к их дому в надежде, что двоюродный брат позволит мне временно запрятать ее где-нибудь у них. Но мне повезло еще больше: брат, который не разделял моих политических пристрастий, хотя и держался без враждебности, уплыл на лодке; где лежит ключ, я знал, поэтому я без чьей-либо помощи вошел в дом и пристроил тючок в самом, на мой взгляд, надежном месте: на дне большого гардероба в спальне братниных родителей. Меня очень позабавило тогда, да и сейчас смешно вспомнить, что преступное орудие было спрятано в доме почтенного буржуа, которого неизменно выбирали в разные муниципальные органы и в конце концов даже сделали председателем одного из них и о котором ни вслух, ни шепотом никто не скажет и слова нарекания.

Возвращаясь, я, по счастью, встретил Икса, как всегда катившего на велосипеде, и он успокоил меня, сообщив, что наш товарищ, о котором я говорил выше, уже принял соответствующие меры, завернул стеклограф в вощеную бумагу и подвесил на самую верхушку высокой сосны. Икс сказал, что мы молодцы, но это все только начало, сушить весла не время, от нас требуется гораздо больше. А через несколько дней, не успели отзвучать у меня в памяти его поощрительные слова, будоража душу и лишая покоя, как Икса самого арестовали во время уличной демонстрации безработных, на которую, помнится, не было получено разрешения властей. Что тут поднялось! Мы устроили демонстрацию протеста — вечером того дня, когда магазины открыты допоздна, мы собрались на углу двух улиц под приглядом местного полисмена, и вскоре нас окружили люди, останавливавшиеся послушать грубоватое, но впечатляющее выступление нашего оратора, старого партийца, который приехал из центра оказать нам поддержку, зная по собственному опыту, каково человеку в полицейском застенке.

Но что мне особенно запомнилось в этом деле, так это беспомощность и некомпетентность полицейских и газетчиков. Меня, например, так никто и не допросил, а владельца стеклографа хоть и схватили в бригаде во время работы (что было со стороны властей ошибкой, поскольку он пользовался у безработных дорожников не только молчаливой, но и вполне открытой, даже воинственной поддержкой), однако он без особого труда убедил полицейских в своей совершенной невиновности. А газетчики перепечатали полностью текст нашей листовки и тем распространили нашу пропаганду по всей стране (пытаясь рассмотреть и опровергнуть все по пунктам), да еще при этом уверяли читателей, что изучили положение на месте и убедились: никакой организации молодых коммунистов на северном побережье Окленда не существует.

В заключение добавлю, что более десяти лет после этих событий я с большой радостью замечал, как растет поддержка левому движению со стороны средней буржуазии, среди которой я жил. Во время Сталинградской битвы, в самые страшные дни, когда гитлеровцы грозили прорвать советский фронт, левые группы, объединившись, получили разрешение организовать митинг в здании кинотеатра, и там была единогласно принята резолюция в поддержку русского героизма и в пользу более тесного сотрудничества с великой народной Республикой. Но увы! Прошло еще несколько лет, и нашим внутренним политическим баталиям пришел конец — началась «холодная война». Теперь то и дело слышишь, что для всеобщего благоденствия на земном шаре только и надо раз навсегда разделаться с красными (понимай под этим все разновидности обществ, где верят в социальную и экономическую справедливость). А ведь, помнится, эти же самые люди, насмерть перепуганные наступлением гитлеровской Германии, трепетали и молили бога, чтобы русские ради их спасения положили под Сталинградом десятки тысяч своих солдат. Не могу назвать за всю жизнь больше ничего, от чего бы так же сильно пошатнулась моя вера в человечество (не в отдельную личность, а в массу), как это вероломство — или, в самом лучшем случае, невежество. Я согласен с Платоном: все неверные мысли и неверные поступки проистекают от невежества.

Не припомню сейчас, кто свел меня в середине тридцатых годов с Рексом Фэйрберном, тогда уже не безработным, а состоявшим на службе в фермерской организации. И каким образом попался мне на глаза номер левого журнала «Туморроу», издававшегося в Крайстчерче, я тоже сейчас уже не могу сказать. Помню только, что и то и другое произошло года через три после того, как я сблизился с Иксом и Лигой коммунистической молодежи, которая, кстати сказать, в конце концов изгнала меня из своих рядов, когда выяснилось, что мне за тридцать и я уже по возрасту для нее не гожусь; пришлось меня исключить: выходить из Лиги по собственному желанию никто не имел права. Не обошлось при этом и без взаимных обид, поскольку мне перестала нравиться пропаганда, которую я должен был сочинять, и нагоняла скуку однообразная политическая «литература», поставляемая Иксом. Я запальчиво доказывал, что литературой можно называть только такие тексты, в которых обыденный жизненный материал предстает в таинственно преображенном виде, и это славное название нельзя распространять на сочинения, которые сегодня злободневны, а завтра уже годятся разве что на завертку, а то и просто идут из корзины для бумаг прямо в печь. Я понимал, что это мне даром не пройдет, и действительно, Икс обвинил меня в до-Марксовой онтологической ереси. Беда была в том, что мне гораздо больше по душе пришелся журнал «Туморроу». Я прочел нескольких авторов, которые в нем печатались, в особенности Фэйрберна, его прозу и стихи, и убедился, что огромная разница, существующая между высоким качеством английских публикаций и теми беспомощными писаниями, которые считаются нормой у нас на родине, вовсе не так уж фатально неизбежна. Меня восхищали (и вызывали зависть) не столько мысли Фэйрберна, хотя они были свежими и яркими, сколько сама его непринужденная и пластичная манера. Мои собственные попытки выразить то, что я считал нужным, были всегда такими натужными, а тут человек пишет — как дышит, все у него выходит само собой, как сердце стучит. Еще больше я восхитился, когда познакомился с ним самим и оказалось, что он и в жизни человек совершенно раскрепощенный, естественный. Вдобавок я позавидовал его росту: в нем было дюйма на два или на три больше шести футов, да он еще считался в семье коротышкой, его два брата были и того выше, а я связывал высокий рост с уравновешенностью, спокойствием, добротой и щедростью, то есть другими сторонами все той же непринужденности, о которой писано выше.

Фэйрберн оказался почти на три года моложе меня. Он тоже в юности путешествовал по Европе, но я часами просиживал в библиотеке Британского музея, побывал во всех театрах, куда только мог раздобыть дешевый билет, исходил улицы Лондона, бродил по Сомерсету, Дэвону и Корнуоллу, а потом перебрался в Париж и оттуда пешком пришел в Италию. Фэйрберн же вместо всего этого поселился в Челси и вел там богемную жизнь, потом женился на девушке из Новой Зеландии, студентке художественного училища Слейда, жил с ней в совершенной бедности за городом, пока наконец с женой, дочерью и еще не рожденным сыном не возвратился на родину поэтом в плаще и сандалиях (как выразился позднее один новозеландский журналист) и не поступил на работу в Дугласовскую организацию социального кредита. Он горячо поддерживал идею социального кредита, но в моих глазах он прежде всего поэт. Увы, время и место не благоприятствовали поэзии. За всю жизнь меня только один раз молодой переселенец из Германии спросил, не знаком ли я с «мистером Фэйрберном, поэтом». А для всех он был просто Рекс Фэйрберн, чудаковатый автор писем о Дугласовской системе, которые он публиковал в газетах; талантливый журналист, погубивший свой талант на скучной работе в фермерском журнале; гостеприимный отец все растущего семейства, у которого очаровательная худенькая жена и полон дом детей; веселый собутыльник и душа общества, всегда готовый сочинить эпиграмму или устроить какой-нибудь розыгрыш в добром старом духе; превосходный оратор, выступавший с лекциями в Ассоциации просвещения рабочих, чьи шуточные попутные замечания (например: «Возникает вопрос: а не хочет ли автор „Пса небес“ [18] всучить господу богу щенка по сходной цене?») стоят десяти тонн академической зауми. Ни один мудрец не носил тогу своей учености так незаметно, как он, и не был столь снисходителен к необразованным — на две головы возвышаясь над человеком, задавшим какой-нибудь неинтересный, примитивный вопрос, он казался воплощением снисходительности и доброты. Неучи не понимали, что своей культурой он во многом обязан чтению. Он разбирался во всех тонкостях Дугласовской системы кредита, это правда; но он также читал Маркса и в противовес ему — «Критику чистого разума», знал вдоль и поперек всего Шекспира, читал, разумеется, уйму поэтов и романистов, но был хорошо знаком и с писаниями философов и теологов. А для меня это значило, что с ним, как с человеком необыкновенно образованным, всегда можно было поговорить на любую интересующую меня тему — а это, как я знал по горькому опыту, было у нас в стране большой редкостью.

Со временем я угадал в Фэйрберне богатый дар веры и скрытую тоску из-за того, что жизнь не предлагает ему идеи, в которую он мог бы всей душой поверить. Взамен этого на долю его как представителя своего времени и поколения только и оставалась одна Дугласовская теория кредита — эклектическая идеология, открытая для универсальной религии будущего, но покамест беспомощно барахтающаяся в хаотической действительности XX века. Оттого что взглядов своих он придерживался с чисто религиозной истовостью, бремя это становилось ему невмоготу, и он поддавался порокам того общества, в котором ему выпал жестокий жребий существовать. Судил о вещах пристрастно, искал козлов отпущения, все больше забрасывал книги, так щедро питавшие его ум в молодости, зато увлекался модернистскими сочинениями, подчас тенденциозно переиначивающими тех же классиков, неактуальных в наше время, с его точки зрения, и потому ненужных. Но все равно, несмотря на эти позднейшие наслоения, для меня Фэйрберн по-прежнему, как и при нашем первом знакомстве, остается одним из самых замечательных людей, рожденных в Южном полушарии. И как ни трудно мне порой было в моей бедности писать задуманные прозаические произведения, я понимал, что ему приходится гораздо труднее — я чтил в нем поэта, высшее существо, над которым, вообще над поэтами и артистами в моем представлении, стоят уже только святые, заслужившие это звание, говоря словами самого Фэйрберна, «бесстрашием души, глядящей в очи жизни». В доказательство того, что себя я ставил гораздо ниже и его нужду считал важнее своей, я с удовольствием приведу такой факт: у меня была возможность получить от друга, женщины, материальную помощь, а я убедил ее вместо меня помочь Фэйр-берну, чтобы он мог спокойно писать стихи. Впрочем, ни я, ни моя благотворительница не осудили его, когда выяснилось, что все деньги пошли на покупку стиральной машины для его жены,— разве мог я его за это осудить, когда мне и самому случалось, оказавшись гостем у них в доме, в качестве своей посильной лепты отстирать у них тазик-другой детских пеленок?

По воле случая или под влиянием Фэйрберна, а может быть, тут сочеталось и то и другое, не знаю, но примерно тогда же, когда мы познакомились, мне впервые попал в руки номер журнала «Туморроу», и я почти сразу же написал вещь, решительно отличающуюся, как я сам понимал, от всего выходившего из-под моего пера до сих пор, но, что любопытно, отличающуюся и от всего, что мне случалось читать. После многолетних неудачных опытов в большой форме и в малой — в жанре романа, рассказа, драмы, очерка, стихотворения — я словно бы продвинулся, сам или поневоле, в сторону коротких, ясных фраз, с помощью которых неожиданно и довольно ярко выражалось вполне обычное общечеловеческое содержание. Я отказался до поры до времени от всякого изыска, от сложности, от замысловатой орнаментальности, хотя еще недавно мне представлялось, что именно такой стиль необходим для передачи моих мыслей и самая его сложность свидетельствует о том, насколько они важны. Особенно меня обрадовало, что, несмотря на простоту фраз, в пределах всего одной страницы удавалось достигнуть неожиданной суммарной полноты, намного превосходящей содержание составных частей. Хорошо помню тот день, когда я это открыл. Было воскресенье, за каких-то несколько часов после обеда я сумел необыкновенно для себя быстро и легко написать «Беседы с дядюшкой» — пятьсот с чем-то слов. У меня в это время находился товарищ по дорожной бригаде, одинокий и малообщительный человек, значительно старше меня, у которого за вычетом квартирной платы не оставалось денег на покупку газеты и поэтому читать газету он приходил ко мне. Я прервал его чтение, громко крича, что открыл новый метод письма. В ответ он зашуршал газетой, откашлялся, но, так ничего и не сказав, стал читать дальше. Был он симпатичный человек и хороший товарищ, по происхождению англичанин; его отец, деревенский врач в Девоншире, определил сына на «Конвей» учиться на торгового моряка, но парень, пройдя курс подготовки, чуть ли не в первое же плаванье сбежал. С тех пор уже прошло много лет, я любил слушать, как он рассказывает о своих приключениях на суше и на море, но понимал, что он, хоть и получил кое-какое образование, все же не способен оценить мое, как мне представлялось, потрясающее открытие. Он любил читать на досуге, знал толк в занимательной литературе, понимал, что книги бывают написаны хорошо, но бывают и плохо; знал он отлично и о моем хобби, отнимавшем у меня столько времени, но едва ли он считал его литературой, да и вообще затруднился бы, я думаю, определить, что это такое — литература. Речью и повадками он оставался скорее англичанином, чем новозеландцем, но все-таки по его реакции на мои произведения я вполне мог судить, как они будут приняты читающей публикой…

III

Жить или писать?

Или правильнее: Писать или жить?

Мне часто думалось, что без врожденной способности нечего и браться за писательство. Однако же вот у меня самого такой способности не было, мне всему приходилось долго и старательно учиться. Порой, слыша, как про какого-то актера, тем более про писателя, говорят, что у него «божий дар», я падал духом. Писательская «легкость мысли» (если она естественна, а не служит средством стилистической характеристики) меня всегда почти отталкивает: сочинения, отмеченные этим свойством, кажутся мне еще менее заслуживающими внимания, чем труды тех, у кого вообще нет никакого таланта. Лично я нашел кое-какие приемы, возмещающие недостаток врожденных способностей, и да простится мне, если скажу, что легкость — это весьма сомнительное и опасное достоинство.

Конечно, у каждого бывают счастливые минуты вдохновения (выше я упоминал тот незабываемый субботний вечер, за который я написал «Беседы с дядюшкой»); иногда эти минуты растягиваются в полосы, периоды: большую часть романа «Радость от змеи» я написал, забившись в угол комнаты, под оглушительный стук плотничьих топоров, да еще вполуха прислушиваясь к разговорам рабочих,— они пристраивали к четыремстам квадратным футам площади моего дома еще сто квадратных футов, чтобы в немощной старости у Гарри было удобное пристанище. Оба эти случая, когда мне так хорошо писалось, далеко отстоят один от другого во времени — поневоле подумаешь, что я вообще нуждаюсь для работы в неблагоприятных условиях. Но, должно быть, все дело в том, что в моей стране и в мое время благоприятных условий для работы такого рода заведомо не существует. И если ты доказал, что можешь писать, пиши, а на условия не кивай. Помню один субботний вечер, в то время я жил в отцовском летнем домике,— я подавал угощение собравшимся у меня товарищам, принимал участие в общем разговоре и при этом умудрялся писать рассказ «Печали сердечные». (Впрочем, тогда меня подстегивали обстоятельства: непременно хотелось успеть с этим рассказом на предрождественский конкурс, объявленный местной газетой, помнится, я получил за него вторую премию размером в две гинеи.)

Для наглядности, чтобы яснее выразить проблему, которая донимает меня всю жизнь (а именно: неизбежна ли в душе художника, подчас открытая, но большей частью подспудная, замаскированная, борьба между Жизнью и Творчеством?), опишу одного молодого человека, которого я чуть не пятьдесят лет назад наблюдал несколько дней подряд в читальном зале библиотеки Британского музея. Он сидел за столом напротив и у меня на глазах день за днем бился над одним длинным предложением, но так и не сумел, насколько я мог судить, придать ему удовлетворявшую его форму. Напрасно я говорил себе, что мне и самому некогда, что я не могу тратить драгоценное время на ротозейство, все равно я то и дело отрывался от собственной работы и разглядывал это чудо природы; дело кончилось тем, что я попросил разрешения пересесть за другой стол, в противоположном конце зала. Но всю жизнь я не могу забыть этого молодого человека. Какого рода текст он тщился написать, я более или менее догадывался по лежащим перед ним книгам, в которые он то и дело заглядывал (там были Т. X. Грин, Брэдли, Кроче [19]), а я в это время, помнится, занимался Сэмюелом Батлером, автором «Едгина», у меня был экземпляр «Прекрасной гавани» с личными пометками и исправлениями автора. Но, постоянно отвлекаясь и досадуя на себя за это, я иногда вставал и выходил прогуляться в ближайшем внутреннем дворике Британского музея и однажды во время такой прогулки столкнулся с тем самым молодым человеком — он шел понурив голову, ничего и никого не видя и не слыша. Мне он показался воплощением горя, захотелось всей душой утешить его, подбодрить. К тому же он, по-видимому, был беден вроде меня — «убогий из благородных». У меня сжалось сердце от наплыва разнообразных чувств, сомнений и колебаний, относящихся уже не к нему, а ко мне самому: по его облику было видно, что он человек, как сказали бы теперь, посвященный, отрекшийся от жизни.

Я давно уже и бесповоротно посвятил свою жизнь письменному слову, но так до конца и не свыкся с неизбежностью «конфронтации», иначе говоря, не смирился с суровой необходимостью, мучившей того молодого человека: каждое утро вступать в борьбу с чистым листом бумаги. В том-то все и дело: сначала перед тобой лист, на котором нет ничего, а часа через два или три, ну, допустим, четыре (я, например, так изматывался за письменным столом, что дольше этого просидеть за работой не мог) на нем должны появиться слова, сложенные в предложения, и все выписано, выправлено, что надо — вычеркнуто, подчеркнуто, на полях — вставки, как воздушные шарики на веревочке, и в текст вдохнута жизнь, и все в нем — и жар ума, и острословие, ирония, боль и трагедия, комедия и смех, и простое повествование,— все сплавлено воедино и зависит от того, что уже прежде было написано на сотнях страниц за сотни предыдущих дней, и от того, чему еще предстоит быть написанным в будущем.

Так и хочется задать вопрос читателю: разве это жизнь? А не жалкое существование?

Ответ читателя мне неведом, зато сам я теперь твердо знаю, как ответить на этот вопрос. Для меня тут нет противоречия. Жизнь и работа — одно. Жить для меня значит писать. И еще я всю жизнь жил работой других писателей, главным образом поэтов.

Я рассказал о своей дружбе с А. Р. Фэйрберном, которого я ценю как поэта и ставлю в один ряд с самыми выдающимися людьми, рожденными в Южном полушарии. Я всегда считал Фэйрберна поэтом вполне современным, однако вскоре почувствовал, что, к сожалению, он, пожалуй, все-таки немного слишком рано появился на свет. Смолоду он испытывал сильное влияние Хаусмана и из Лондона на родину возвратился с самым непримиримым отношением ко всему, что отдавало «блумсберизмом» [20]. Однако с годами стало очевидно, насколько многим он обязан в своем зрелом творчестве Т. С. Элиоту. Я с сожалением думал, что, поселись он в Лондоне не в начале 30-х, а чуть позже, как выиграли бы его стихи от знакомства с творчеством таких поэтов, как Оден и Спендер, Макнис и Дэй Льюис. Но сложилось, увы, так, что, помимо Элиота и Йетса, Фэйрберн интересовался только старыми поэтами-георгианцами, тогда еще не вышедшими из моды (многих из них он знал лично); а по возвращении на родину, по мере того как вперед выдвигалась новая поэзия, относился к ней все с большей подозрительностью и предубеждением, которые напоследок приобрели у него прямо маниакальный характер: его недоверие, антипатию к самому выдающемуся из новых поэтов, Одену, можно считать, по сути дела, настоящей враждой.

По прихотливой игре случая я, недавно только сдружившись с Фэйрберном, вскоре вслед за тем познакомился и с другим возвратившимся на родину поэтом — Уолтером Д’Арси Крессуэллом. Однако, не считая того, что оба они были поэты, эти два человека мало чем походили друг на друга.

Крессуэлл был семью годами старше меня. Он выпустил книгу прозы под названием «Путь поэта» («Фабер и Фабер», 1930), из которой я многое о нем узнал. Вдобавок мне рассказывал про него Фэйрберн, знавший его по Лондону. Отец Крессуэлла был владельцем обширных пастбищ на равнине Кентербери и одновременно адвокатом в городе Крайстчерч, сам Крессуэлл учился в лондонской архитектурной школе, из которой ушел в британскую армию, служил во Франции, был ранен, выздоровел и вернулся в Новую Зеландию; но долго здесь не пробыл, снова подался в Англию и зажил бродячей жизнью: поживет-поживет в Лондоне — и пустится в странствие или даже уедет за границу, если только друзья и родные, подавленные значительностью его будущего поэтического поприща, снабдят деньгами, которых вечно не хватало. Он принял решение жить только ради поэзии и зарабатывать по возможности литературным трудом, и, насколько я могу судить по его книге, представление о своей поэтической деятельности у него было слегка мессианское, это прочитывалось не между строк, а вполне открыто. Свои стихи он размножал на машинке и продавал отдельными листами на лондонских улицах и перекрестках — и так чуть не десять лет, пока в конце концов действительно не произошло бы чудо: он завоевал уважение и благосклонность меценатов вроде леди Оттолины Моррелл, сблизился с такими людьми, как Эдди Марш и Уильям Ротштейн (который сделал его карандашный портрет для «Пути поэта»), так что, когда вышла книга, она была восторженно встречена в Лондоне и имела большой успех.

Крессуэлл тоже, как и я, жил тогда в летнем домике; правда, увидев его жилище, я позавидовал его обитателю: оно было гораздо удобнее и просторнее моего. Живописно расположенный домик Крессуэлла по странному совпадению стоял на берегу той самой бухточки немного дальше по берегу, куда меня в детстве привозили праздновать рождество. Он уютно прятался между лесистыми склонами холмов. Я едва только увидел этот домик, как сразу решил, что непременно посещу поэта, который, как мне было известно, в нем поселился. Обстоятельств его я совершенно не знал. По моим представлениям, он был знаменитый человек и, должно быть, вполне богатый теперь — после стольких лет бедности и лондонских ночлежек, о которых так занимательно рассказывала его своеобразная, манерная, но обаятельная, проза. Я потому и отважился явиться незваным гостем к такому важному лицу (при том что стихи, которые он вставил в «Путь поэта», мне не особенно нравились), что судил о нем по его книге: насколько я мог разобрать и насколько мне подсказывало чутье, книга эта прекрасная, она принадлежит к английской классике — этого мнения я держусь и по сей день. Ну а кроме того, он был все же признанный поэт, даже если мне его стихи и не по душе, а о поэтах и их значении для человечества я был самого высокого мнения, тем более с тех пор как подружился с Фэйрберном. И, наконец, у меня было одно связанное с ним воспоминание: когда я был школьником в провинциальном городке, газеты как-то напечатали нападки на Крессуэлла — он тогда после военной службы ненадолго вернулся на родину,— и я вычитал из газет его полное имя, и кажется, там говорилось, что он — поэт.

Дело было летом. Я пришел к его домику под вечер босиком вдоль моря по песку и камням. Постучал. Крессуэлл принял меня вежливо, но был очень скован. Я лично, увидев, что он тоже босой и в затрапезной одежке, сразу успокоился, но ему было как-то не по себе. Да тут он еще принялся готовить еду явно не для себя одного, и тогда я попрощался, а он меня не удерживал.

Получилась, так сказать, осечка. Но что удивительно, наша мимолетная встреча, которая, казалось бы, ни мне, ни ему ничего не дала, оставила у меня необыкновенно яркое впечатление. Из памяти не шли блестящие, буравящие глаза этого невысокого темноволосого человека, они задержались на мне раз, и два, и три, покуда я совсем не смешался. Я не удивлялся потом, когда он принял мою дружбу и мы стали встречаться и он порой, случалось, просил прощения, что не брит: не хватило духу заглянуть в зеркало и встретить взгляд собственных глаз, по его словам, он их всегда боялся. Бывало так, что я сижу у себя за письменным столом и вдруг, вздрогнув, поднимаю голову, а в дверях стоит он и молча на меня смотрит. Разговор наш обычно начинался с того, что он говорил: «Я немного выпил». Я пожимал плечами, и он добавлял: «Есть охота». У меня всегда что-нибудь да находилось либо в кладовке, либо в огороде; но помню такой день, когда я смог предложить ему одну лишь ячневую кашу. По одному моему слову он вдруг загорался, приходил в возбуждение. Погода стояла весенняя, ветреная — но не одолжу ли я ему пару плавок, он сбегает искупается, покуда я буду варить ячневую кашу? Прибегал он обратно бодрым и, пока я собирал на стол и раскладывал кашу, болтал что-то такое про веселые морские волны, в восторге бежавшие ему навстречу. Я уже привык и научился пропускать такие речи мимо ушей, но надо заметить, что у него это была только отчасти рисовка. Взгляды Крессуэлла — как явствовало из его книги и следовало из разговоров — сводились к тому, что во всем следует полагаться на природу, как на благодетельную силу, которую человек познает через ощущения. Крессуэлл верил в добрые и дурные знаки, и всю жизнь с ним случались какие-то чудеса — то заяц сидит в поле и не убегает, дает ему себя погладить; то из моря выскочила рыбка и легла ему на ладонь; то пчелиный рой прилетел и прилепился у него над дверью. Рациональные объяснения он не отвергал, но если они противоречили очевидности, данной в простых ощущениях, то ими, так он считал, следует пренебречь: отсюда (как самый крайний пример) неверие в устройство Солнечной системы по Копернику — согласно взглядам Крессуэлла, у нас нет оснований утверждать, что солнце на самом деле не ходит над нами по небу. Эту свою приверженность непопулярным мнениям (или, если угодно, популярным впечатлениям) он впоследствии выразил во всех своих книгах, особенно в очерке «Ина-Дина-Ди-намо», где описывается предстоящий крах современной науки; но он еще публиковал стихи, в том числе двойной венок сонетов, стихотворную драму и длинную повествовательную поэму; и, кроме того, издал фрагментарное, но впечатляющее продолжение «Пути поэта»: «Самовольное присутствие» («Кассел», 1939).

В лице Крессуэлла я впервые встретил человека, который для достижения своих целей избрал образ жизни, близкий к моему. Но, хоть сам я привык к трудностям и лишениям, меня все же удивляло и возмущало, что в одном городе со мной живет человек, прославивший себя (и, бесспорно, свою родину — Новую Зеландию) как автор «Пути поэта», уже немолодой, сорокалетний, и он должен тоже перебиваться, не имея верного куска хлеба. О том, как ему жилось на побережье Северного острова, он написал сам, со всегдашней своей откровенностью и наглядностью; а я могу только добавить кое-что, чтобы объяснить, в чем состояла разница нашего с ним положения. Мы оба были счастливцами, потому что имели крышу над головой, но этим поверхностное сходство между нами исчерпывалось. Крессуэлл сначала попытался было вести бродячую жизнь босяка, в прямом смысле этого слова, но потом получил в безвозмездное пользование маленький летний домик на берегу, который предоставили ему владелицы, пожилая вдова с дочерью, очень милые, интеллигентные люди, я с ними тоже был знаком; их подвигло на этот добрый поступок чувство уважения и дружбы к Крессуэллу, человеку и поэту; так что за несколько месяцев до нашего с ним знакомства он туда вселился и на три года с лишним был освобожден от заботы о том, где ему жить. Я уже упоминал, что его жилище было просторнее и комфортабельнее моей будочки; когда же я узнал, каким образом оно ему досталось, я еще больше позавидовал тому, как его ценят и уважают. Сам я, отвергнув предложение родителей устроить мою жизнь, определить работником на молочную ферму, жил в постоянном страхе, что они, того и гляди, выставят меня из своего домика. По ночам у меня бывали кошмары, днем я постоянно ходил с сознанием, что мать с отцом сердиты на меня за то, что я, как они считали, с безрассудным упрямством продолжаю губить попусту свою жизнь. (Отец эти слова, насчет того, что я гублю свою жизнь, повторял до самой смерти.) Я знал, что со дня на день они могут под предлогом перестройки развалить домик и отправить меня на все четыре стороны искать себе другое пристанище.

Но, отвлекаясь от этих опасений и от тесноты, я все-таки жил гораздо лучше Крессуэлла: во-первых, у меня были сад и огород, а во-вторых, я получал пособие по безработице, которым со временем заменили заработки в дорожных бригадах. У меня редко бывали дни, когда я не знал, чем буду кормиться, а такая забота постоянно донимала Крессуэлла. У него имелись друзья, которые время от времени оказывали ему помощь; были знакомства, благодаря которым он раздобывал уроки, готовил к экзаменам детей в богатых семьях; и на радио ему иногда выделяли время для передач, за которые он получал мизерную плату, несмотря на то что у него был прекрасный голос, и он замечательно читал стихи, и выбирал интереснейшие темы; некоторые из его декламаций и радиобесед (обычно про поэтов и поэзию), на мой взгляд, остались непревзойденными за всю историю радиослужбы в нашей стране, и это при том, что передачи тогда еще даже не записывались и все шло в эфир «живьем». Бывало, под вечер Крессуэлл вдруг появлялся у меня на пороге вне себя от возмущения: водитель автобуса не согласился, чтобы Крессуэлл заплатил ему за проезд «завтра», и вот теперь он опаздывает в город на радиопередачу. По счастью, он обычно выходил из дому сильно загодя, особенно если ожидались затруднения с покупкой автобусного билета, и я не помню случая, чтобы его передача не состоялась. Правда, один раз, когда я сам вынужден был занимать для него деньги, я позволил себе заметить, что ему и нужно-то всего пенни на телефон: пусть позвонит на радио из ближайшего автомата за несколько минут до своего выхода в эфир и попросит их там подсоединить радиомикрофон прямо к трубке. Помню, он язвительно похвалил меня за то, что я так хорошо разбираюсь в технике,— сам он демонстративно ничего в ней не смыслил. (Надо сказать, что я мог слушать радио только благодаря знакомым по бригаде, у которых были приемники на кристаллах и наушники. И позднее, когда я сам в течение целого года писал для радио еженедельный комментарий, другого способа послушать передачи у меня по-прежнему не было — если не считать громкоговорителей в магазинах; да еще я иногда вечерами топтался под чужими окнами, напрягая слух, чтобы уловить какое-нибудь интересное замечание, рекламу или музыку, про которые я потом мог бы что-нибудь написать в своем радиокомментарии.)

Я хочу подчеркнуть, что Крессуэлл часто испытывал недостаток в небольших суммах, причем подолгу, недели и даже месяцы, но почему-то не прибегал к тому напрашивающемуся средству, которым пользовался я, а именно: не регистрировался в качестве безработного. Может быть, он опасался бюрократических сложностей в связи с тем, что в Англии у него остались жена и сын, так или иначе, но он был лишен еженедельного утешения в виде пригоршни монет, и это очень утяжеляло ему жизнь. Он, однако, никогда не соглашался признать, хотя бы молча, что моя стратегия имеет в сравнении с его некоторые преимущества, наоборот: я сам был склонен согласиться, что его образ жизни, если только он выдюжит и не сорвется, дает ему больше досуга (под досугом я подразумеваю свободное время плюс незанятый ум, да еще чтобы не было усталости — иначе чтение и литературный труд становятся непосильны). Единственное, в чем он признавал за мной преимущество,— это мое деловое обращение с природой. Как его несостоявшийся безропотный последователь я не оправдал его ожиданий, но против моих овощей и фруктов он ничего не мог сказать, они были всевозможных сортов, смотря по погоде и сезону, и всегда имели неоспоримую ценность, не сводящуюся к мизерной денежной цене. Помнится, за все время он только однажды пригласил меня к себе на обед и, когда я вызвался принести с собой овощи, к моему удивлению, ответил решительным отказом (а ведь мне не раз случалось слышать в местном кабаке, где мы угощались с ним вдвоем на один шиллинг, как он приглашает к себе кого-нибудь из собутыльников и велит, чтобы не забыл захватить фунт сосисок). Я знал, что в торжественных случаях он ценит пунктуальность и благопристойный вид, поэтому явился при параде и точно в назначенный час, но не заметил никаких приготовлений к приему, наоборот, весь домик и его жилец были в ужаснейшем беспорядке. В оправдание Крессуэлл рассказал, что случайно встретил во время прогулки знакомую компанию, при этом о нашем уговоре ни на минуту не забывал, но и от дружески предложенной выпивки не счел возможным отказаться. Теперь же он рад меня видеть. Не выйду ли я с ним вместе тут неподалеку, он покажет мне, что и он тоже обрабатывает землю? Заодно принесем картошки, сварить к обеду. Мы вскарабкались на ближайший пригорок и здесь, над обрывистым берегом моря, пошарив среди жесткой травы, обнаружили крохотный участок земли со следами обработки, хотя как будто бы очень давней. До меня не сразу дошло, что несколько еле видных коричневых пожухлых побегов, заросших травой,— это и есть все, что осталось от картофельной ботвы. Мы захватили с собой ведро и рыхлитель и принялись торжественно выкапывать урожай; но стояла осень, почва высохла и спеклась, как бетон, рыхлитель ее не брал. Я поинтересовался, давно ли он посадил картошку и как вскапывал землю,— я знал, что там тонкий, полуторадюймовый, слой почвы, а снизу глина. Крессуэлл ответил, что было очень трудно, он копал этими же самыми грабельками, правда, происходило это весной, земля после дождей размякла. Теперь же, когда она так затвердела, мы бы с ней вообще не справились, если бы не трещины, в которые удавалось иногда подсунуть один зубец, и все равно пришлось довольствоваться лишь десятком-полутора зеленовато-коричневых шариков, которые только-только закрыли дно ведра. Но, несмотря на малые размеры и довольно отталкивающий вид, Крессуэлл провозгласил, что питательные и вкусовые качества его картофеля должны быть отличными, ведь в естественный процесс его роста не вмешивались и природе никакими искусственными средствами не помогали. Впрочем, чувствовалось, что он и сам не уверен в том, что говорит. И, когда он спросил у меня, как бы нам лучше этот картофель приготовить, я ответил (по возможности равнодушным и небрежным тоном), что, коль скоро речь идет о подозрительных пищевых продуктах (а некоторые корнеплоды относятся к этой категории, в том числе и картофель, слишком долго пролежавший на ветру или на открытом солнце, известны, например, случаи, когда свиньи, накормленные зелеными картофельными клубнями, подыхали),— так вот, маори, по своей природной мудрости, чтобы не отравиться, сначала слегка отваривают такие продукты, а потом пропекают до готовности в печке, считается что этим способом яд изгоняется. После моего разъяснения о картошке больше разговору не было — мы пообедали бутербродами с консервированными бараньими языками. Хотя за языками пришлось опять же выйти — до ближайшей лавчонки, а она была уже закрыта, но, как объяснил мне Крессуэлл, хозяин и его жена рады в любое время суток обслужить покупателя. Увы, уже поднявшись на крыльцо к лавочнику, Крессуэлл оглянулся назад и спросил у меня, пользуюсь ли я кредитом у местного торгового люда. Я замялся, потому что как раз в эту минуту, когда он говорил: «Ты не беспокойся, я здешним хозяевам задолжал за целый год, но они только гордятся таким покупателем, как я», дверь тихо отворилась, и на пороге показалась хмурая женщина. Он повернул голову, увидел ее и, не поперхнувшись, тут же пожелал ей доброго вечера и попросил отпустить банку языков. Банку она ему, не промолвив ни доброго, ни худого слова, все с тем же хмурым выражением лица вынесла и захлопнула дверь. Когда мы в молчании отошли, Крессуэлл спросил у меня, как я думаю, слышала ли она его последние слова? И снова я замялся, и мы снова немного помолчали.

Мои симпатии были на стороне лавочника и его жены; у меня имелись знакомые среди местных торговцев, я сбывал им овощи и фрукты и хорошо знал, что многие из них сами по уши в долгах, что они бедствуют и едва сводят концы с концами, существуя на грошовую выручку от безработных покупателей… А тут — Крессуэлл со своим божественным учением о возрождении человечества, одни против него восстают, другие над ним смеются, есть такие, кто ни в грош его не ставит, а есть и такие, кто о нем и не слышал. Сам я против него восставал, а иногда и смеялся, но не больше… Человек прожил на свете почти сорок лет и не сдался, не покорился обстоятельствам. Написал гениальную (на мой взгляд) прозу, пусть даже поэзия, накопившаяся у него за полжизни, не бог весть что (это при условии, если мерки к ней прилагаются самые высокие: Чосер, Спенсер, Марло, Шекспир, Вордсворт, Байрон — в конце-то концов, он сам провозглашал, что равняется по ним). А я? Я, не так уж и намного отставший от него годами,— много ли я успел в жизни написать? Мог ли я знать, что вскоре прочту его признания, содержащиеся в венке сонетов, который он озаглавил «Литлтонская гавань»? Он сам рассказывал, что сочинил эти тридцать девять сонетов, сидя на нашем пустынном и довольно каменистом берегу, и фоном ему служили либо погожие дни, когда солнце блистало на гладкой воде между отмелями, либо, наоборот, непогода и огромные пенные валы, разогнавшиеся на просторах Тихого океана и с грохотом разбивающиеся о прибрежные рифы.

Припоминается еще много забавных, подчас комических случаев и эпизодов. Но, в какие бы «истории» Крессуэлл по недоразумению ни попадал (они, как клейкие ленты от мух, свисающие у меня с потолка, словно нарочно к нему льнули, втягивая в них заодно и тех, кто при нем находился), я только однажды оказался смущенным свидетелем того, как он сплоховал, не сумел проявить силу обаяния своей личности, перед которой обычно все, кто с ним сталкивался, никли. Мы встретились случайно в городе, и выяснилось, что ему позарез нужны несколько шиллингов. У меня в кармане лежал только обратный билет, но в тот день как раз вышел номер одного журнала с моим очерком, и, хотя обычно у меня не хватало духу пойти и потребовать немедленной выплаты гонорара, я решил, что при поддержке Крессуэлла, пожалуй, рискну и своего добьюсь.

Сам я был еще совсем темной лошадкой в литературном мире и не имел ни малейшего веса, но мне казалось, если со мной явится сам Крессуэлл и я его представлю в редакции, он своей аурой покорит всякого, с кем придется разговаривать. Однако, как ни трудно этому поверить, Крессуэлл смалодушничал! Сначала он с готовностью согласился меня сопровождать, но в лифт уже входил неохотно, а из лифта я его насилу вытащил. И вместо того, чтобы встать у окошка бок о бок со мной в ожидании вызванного мною молодого редактора (он оказался, по счастью, сыном одного из владельцев журнала), Крессуэлл попятился, забился в угол скамьи и едва привстал, когда я назвал его фамилию.

Руку он протянул вяло, пробормотал что-то невразумительное. И пока я внушал растерянному редактору, чтобы он выплатил мне деньги безотлагательно, меня не оставляло тайное опасение, как бы Крессуэлл, съежившийся у меня за спиной, не уменьшился до совсем крошечных размеров, точно персонаж Льюиса Кэрролла. Потом он извинялся и сказал, что никаких оправданий у него нет: иногда на него такое находит, а почему, он и сам не знает.

Готовясь приступить к задуманной работе, я постарался прочесть все произведения новозеландской литературы, какие только смог раздобыть. Прежде я читал всего несколько новозеландских книг и, подходя к ним с той же меркой, что и к великим европейским романам, естественно, нашел, что они слабоваты. Однако теперь, сознавая, что и мои собственные труды оставляют желать лучшего, я решил разобраться в этом деле повнимательнее. И получил немало удовольствия, открыв для себя в литературе целую новую страну, а к тому же научился выносить более справедливые суждения. И все-таки я снова и снова сталкивался с тем, что новозеландский материал излагается довольно условным языком английских романов. Я со стыдом вспоминал, что и сам старался сначала писать в духе Гол-суорси. И вот теперь возникал вопрос: существует ли такой язык, который подходил бы для изображения именно новозеландской жизни? От наивной мысли копировать жизнь как она есть я к этому времени уже отказался: выяснилось, что жизнь можно изображать и не копируя. Но оставалось неясным, что такое язык литературного произведения: орудие, которым пользуется романист, или же часть того сырого материала, с которым он работает! А может быть, сложное сочетание того и другого? Если язык — только орудие, тогда чем меньше внимания он к себе привлекает, тем лучше, и всяческие красоты стиля и любование словами как таковыми— явление нежелательное. Другое дело, если язык и сам сырье для писателя. И еще вопрос: должен ли автор прежде всего давать читателю наглядную картину (как, помнилось мне, провозглашал и осуществлял на практике Джозеф Конрад), или же надо стараться так писать, чтобы действовать на читателя через слух, дать ему услышать разные голоса: может быть, самого автора и обязательно — всех персонажей, характеризуя каждого особым ритмом, особой интонацией? А может быть, зрение и слух должны как-то соразмерно сочетаться? Словом, вопросов было несчетное множество, и все такие трудные, такие сложные, я чувствовал, что не выдержу их непосильного груза.

А тут еще Рекс Фэйрберн, к которому я обратился со своими недоумениями, подкинул мне мысль (позаимствованную или его собственную, не помню), что нельзя браться за сочинение романов, пока не испытал в жизни, во-первых, любви, во-вторых, голода и, в-третьих, войны; правда, увидев по моему лицу, как я сразу растерялся, он пожалел меня и сделал оговорку, что третье условие в наши дни можно понимать как войну экономическую. Я оценил его милосердие, но понял, что он был прав, принял сказанное им к сведению и не забыл по сей день наряду с тысячей других таких же неоспоримых истин.

Но лишь только ко мне вернулась уверенность в собственных силах, как снова все застопорилось: я столкнулся с вопросом, труднее которого еще не встречал. До сих пор мои трудности и недоумения все относились к области техники, и вдруг я, к своему ужасу, задался вопросом: каков же все-таки должен быть жизненный материал в основе задуманной мною книги — книги, которую я, набив руку на рассказах и очерках и овладев стилем, чувствовал себя теперь в силах написать? Вообще-то материала у меня было сколько угодно — целая записная книжка набросков и заготовок для рассказов и романов, хватило бы не на одну жизнь, никогда не думал, что у меня могут тут возникнуть затруднения, меня смешило, когда люди говорили, что хотели бы писать, да не знают о чем.

Откуда же тогда взялся этот вопрос — о чем мне писать? И почему он оказался для меня таким важным и трудноразрешимым?

Раньше я как-то не сознавал этого, но выяснилось, что мне остро не хватает удобного героя, и такого, чтобы не было бы намека на то, что герой и автор — одно лицо. Правда, Байрон в начале «Дон Жуана», помнится, пишет, что столкнулся с подобным же затруднением и не нашел иного выхода, как сделать своим героем более или менее себя самого. Но мне такое решение почему-то не годилось — сам ли я был плох, или новозеландская жизнь, которую я намеревался изображать, не давала достаточно густого замеса, я не знал и, размышляя, неожиданно задумался вот о чем: а что вообще делает европеец на этой далекой заокеанской земле? Имеет ли он право здесь находиться? Какие взгляды и обычаи он привез с собой и какое развитие они здесь получили? Строится ли здесь общество, которому предназначено судьбой процветать, или же европейцы просто поселились здесь до поры до времени? И разделяю ли я сам общепринятое отношение ко всем этим проблемам?

Словом, правильно ли я поступил или нет, во всяком случае, как заметит проницательный читатель, это противоречило девизу Гёте [21], красовавшемуся у меня на стене, но я опять отложил задуманный роман в сторону. Европеец населил не только Новую Зеландию, но и Америку, и Южную Африку, и Австралию, поэтому я решил разобраться, как у него это получается в других странах. И очень скоро сделал такие открытия, от которых у меня почти пропала охота писать роман и чуть ли не вообще браться за перо. Я никогда не считал себя способным достичь такого совершенства, как великие европейские романисты; но теперь к их когорте я должен был причислить еще, например, жизнеописателя Новой Англии Натаниэля Готорна. Америка Марка Твена и Шервуда Андерсона была еще более или менее в пределах моих возможностей, а что до Австралии, то там картина оказалась достаточно пестрой,— но что я мог сказать в свое оправдание, когда прочел «Историю африканской фермы» Олив Шрайнер? Вернее, не прочел, а перечел, потому что я уже один раз читал эту замечательную талантливую книгу, но тогда эгоизм молодости и горечь первых неудач застили мне глаза и помешали оценить ее по достоинству. Мало того, что она была талантлива, но она еще оказалась написана строго литературным языком, что совершенно опровергало все теории, которые я с таким трудом для себя выработал,— я просто не знал, что подумать. Я был сражен: ведь это написала совсем юная девушка, едва ли двадцати лет от роду!

Но, должно быть, всерьез мысли бросить литературу я не допускал. Многие считали, что это мое хобби, но сам я, вдохновленный примером Крессуэлла (хотя стихи его и вызывали у меня легкое недоумение), относился к своему писательству всерьез, для меня это было смыслом и предназначением всей жизни, я, как малый ребенок на пляже, самозабвенно лепил пирог из мокрого песка, и для меня перед этим видом творчества все остальное отступало на задний план. Я решил, что буду жить, как и прежде, уделяя внимание насущным бытовым нуждам, только когда припрет не на шутку. А труды и тяготы пойдут мне на пользу, обогатят мой жизненный опыт. Не бросать же свое дело сейчас, после десяти лет проб и ошибок. Да без писательства жизнь моя потеряет всякий смысл!

И вот наконец спустя три года роман был написан — короткий роман под заглавием «В то лето», теперь он включен в том моих избранных повестей и рассказов. Я с некоторым удовлетворением сознавал, что он отличается в лучшую сторону от всего написанного прежде, однако меня самого удивляло и смущало, что он вышел такой короткий, мне ведь было уже тридцать восемь лет. У меня за плечами насмешливо маячил образ Джона Китса — его примеру, как я объяснил в повести «Одного раза достаточно», я, пожалуй, больше всего обязан тем, что вступил на тернистый путь литературы. Роман был написан в то время, когда я поправлялся после двух хирургических операций: сначала у меня появилась опухоль в паху, потом — на груди, но только при второй операции мне был поставлен диагноз туберкулезной интоксикации.

Я начал работу над романом примерно тогда, когда Крессуэлл собрался уезжать в Англию, иначе говоря, когда защитникам Испанской республики оставалось не более года до поражения, которое им нанесли реакционеры генерала Франко; а закончил его через год после Дюнкерка и падения Франции. События эти на мне лично никак не отразились, но в связи с ними случился один совсем незначительный, в масштабах человечества, эпизод, который очень меня взволновал. Война подняла спрос на баранину и шерсть, и в результате материальное положение моего дяди резко пошло на улучшение — теоретически; на практике же он столкнулся с проблемой наемной рабочей силы. Если бы он мог вести хозяйство, как прежде, в одиночку, никаких неприятностей бы не было. Но ему уже давно стукнуло пятьдесят, его мучили жестокие приступы астмы. По временам, когда во всей округе нанять было некого, он обращался за помощью ко мне, и я ехал к нему на выручку. Однажды, когда я ждал на полустанке обратного почтового поезда и недоумевал, почему его так долго нет, стрелочник объяснил мне, что все поезда задерживаются, чтобы пропустить военный эшелон. И вскоре действительно на большой скорости проехал состав, до отказа набитый солдатами, молодыми и сильно навеселе, о чем можно было догадаться по тому, как они гоготали и горланили песни и обстреляли на ходу платформу и стену станционного здания винными бутылками. Был ясный погожий день, поезд пронесся, и снова воцарилась тишина, долина, река, дальние холмы и небо застыли в солнечном сиянии, словно говоря: вот она, испокон веков установившаяся для всех здешняя жизнь. Чей просчет, чье недомыслие привели к внезапному вторжению солдатни, обученной — разве охранять и создавать? Нет, со страшным оружием в руках губить и опустошать! Впрочем, публика в большинстве своем воспринимала этих молодых людей иначе. Еще недавно я слышал по дядиному радио выступление нашего премьер-министра, лейбориста, он лично от себя заверил солдат, отправляющихся на войну, что родина не оставит их своей заботой ни там, за морем, ни дома, когда они с победой вернутся назад. Увы, он вскоре умер от неизлечимой болезни. Второй раз в жизни наблюдал я новозеландских солдат, отсылаемых в другое полушарие убивать и умирать в боях. Когда-то мальчиком я уже видел, как они отплывали, а потом, когда подрос, был свидетелем их возвращения — многие были искалечены, без рук, без ног, слепые, отравленные газами; а многие, со здоровыми легкими и целыми конечностями, все равно так и не вернулись на свои заросшие кустарником земли, на которых когда-то начинали хозяйничать или же попробовали, но очутились на грани разорения, не справившись с нечеловеческими бросовыми ценами. Я встречал их слоняющимися без дела по улицам, сидящими в барах: покупал у них шнурки для ботинок у порога моего летнего обиталища; а с одним из них даже вполне подружился. Все это я теперь вспоминал; а еще бы мне было не вспоминать, когда я сам на этот раз тоже едва не попал в сети; и попал бы, если бы у меня не оказалось туберкулеза (я тогда уже перенес первую операцию, но диагноз еще не был поставлен). Но в тот день на полустанке, даже отвлекаясь от своих личных проблем, я был до глубины души поражен ощущением того, что история повторяется: то, что уже когда-то было и сохранилось в памяти, опять совершается у меня перед глазами. Меня охватила тяжелая и долгая тоска — хотя она была, должно быть, в большой мере вызвана болезнью.

И однако же благодаря этим солдатам, вернее, всему, что они собой знаменовали, финансовое положение моего дяди значительно улучшилось. Характерно для образа жизни, который я вел, вернее сказать, который вели мои безработные товарищи, что в продолжение многих лет стоило мне только по какому-нибудь поводу сослаться на занятость, и это неизменно вызывало общий смех; а я еще, бывало, подливал масла в огонь — спрашивал, не пойдет ли кто ко мне за небольшую плату секретарем, домашней прислугой или садовником. Потом, когда многие бывшие безработные уже нашли себе применение, благодаря отчасти лейбористской правительственной политике, а в большей мере — приближающейся войне, мои прежние товарищи заглядывали ко мне и, едва обменявшись со мной словами приветствия, прыскали со смеху, потому что я продолжал жить так, «будто депрессия все еще в самом разгаре». Объяснять им, как я убедился, было бесполезно: если раньше нам кроме теплого чувства товарищества были свойственны терпимость и взаимное уважение, то теперь, когда вместе с благосостоянием ожила стародавняя конкуренция, когда, как издавна говорится, человек человеку опять стал волком, рассчитывать на понимание не приходилось. А правда состояла в том, что я в течение последних десяти лет жил на пределе физических возможностей, вкладывая все, что во мне было, в свое писательство, хотя особенно похвастаться мне все еще пока было нечем. Как, верно, и большинство обитателей нашей планеты, я к вечеру часто валился с ног от усталости, глаза сами собой закрывались, и шла прахом вся моя решимость еще час провести за чтением. Но все-таки я не подозревал, что дело кончится настоящим срывом…

В начале сороковых годов, как я уже говорил, я испытал наконец острейшее чувство удовлетворения: я завершил роман, вернее, повесть «В то лето», и она была впервые напечатана во время войны в пингвиновской серии «Новые сочинения». Однако удовлетворение такого рода быстро проходит, смущенный и озабоченный, ты уже стоишь перед новой работой, и, пока она не начата, каждый день приносит муку сомнения и неопределенности. Но новая работа властно манит к себе, и личными нуждами подчас приходится при этом совершенно пренебрегать; и, понятно, тут уж не до разговоров и объяснений, да еще к моим бесконечным хлопотам по хозяйству и огороду прибавилась новая: передо мной опять вставал жилищный вопрос, мне опять негде было жить. Война формально кончилась, и мой новый знакомый, писатель Дэнис Гровер, отменный поэт и издатель, недавно получивший к тому же награды за военную службу в качестве морского офицера, определенно советовал мне расстаться с мыслью о писательской деятельности: я принадлежал к довоенному времени, а тридцатые годы и все, что с ними связано, отошли в прошлое (вера в Советский Союз, Испания, фашизм, который на самом деле не разбит), теперь подождем — увидим, а тем временем все изменилось, пришло новое поколение, с иными интересами, оно отвергнет своих предшественников за проявленную слабость и малодушие. (Разумеется, как человек интеллигентный, он подчеркнул, что новое поколение, несомненно, тоже окажется обманутым и новые надежды развеются прахом точно так же, как и старые.) На что мне употребить свои силы, если не на литературу, Гровер мне, однако, совета не дал, и, хотя ситуацию он, на мой взгляд, оценил, увы, очень верно, в справедливости его предсказаний на будущее, в том числе и мое личное, я все же сомневался. Ведь Дэнис Гровер был поэтом, он мог в счастливую минуту сочинить удачные строки, которые останутся в памяти поколений; прозаику же на такую легкую удачу надеяться не приходилось, потому что кроме качества для его работы еще необходимо и количество, а количество требует времени и большой, упорной работы.

Да и вообще, где мне было думать о перемене рода занятий, когда я был до глубины души встревожен решением моего отца все-таки продать тот клочок земли, на котором я жил и с которого так успешно кормился. Я понимал, что могу, конечно, прибегнуть к тактике проволочек (что я и делал), но кризис все равно неотвратим — город разросся, его пригороды обступили меня со всех сторон, и, хотя соседи не выказывали прямой враждебности по отношению ко мне, к моей развалюшке будочке и неживописному огороду, на отца оказывали давление почтенные горожане, по большей части предпочитавшие оставаться неизвестными; они давали ему понять (косвенно), что совершенно не разбираются ни в родной литературе, ни в литературе других стран; однако высказывались (открыто) в том смысле, что в их районе не место человеку, который, как выразился некий член муниципалитета, «за двадцать лет не потрудился ударить пальцем о палец». Тут уж тяни не тяни — а я, конечно, тянул,— но при том даже, что отец вообще откажется продавать участок, все равно дело не уладится до тех пор, покуда мою нищую хижину не сменит строение, вид которого удовлетворит вкусы районных законодателей. И в довершение всего на меня еще обрушились трудности чисто литературные. Я по-прежнему очень сомневался в своей писательской плодовитости, а между тем только что, сравнительно быстро, была закончена еще одна повесть, которую я озаглавил «Когда поднимается ветер», и вдруг меня осенило, что, в сущности, это не самостоятельная повесть, а как бы длинный пролог к большой и более зрелой книге. И, несмотря на одолевавшие меня неприятности и заботы, больше всего мне хотелось, ни на что не обращая внимания, не отвлекаясь на пустяки, немедленно, безотлагательно приступить к работе.

Сразу после войны меня (впервые в жизни) стало донимать сознание, что я старею. С этой мыслью я просыпался по утрам, и в течение дня она по нескольку раз ко мне возвращалась. Я считал, что у меня осталось мало времени — ведь мне уже за сорок и я болен туберкулезом. Но дело, конечно, было не в этом. Несмотря на возраст и болезнь, я вел активный образ жизни, проворачивая много разных дел. Я не чувствовал себя пожилым, не ощущал упадка сил. (Откуда у меня брались силы — и время,— чтобы столько читать: стихи, романы, философские труды, книги по истории,— до сих пор не представляю себе, но я читал и читал без устали, обычно при свече, и сколько раз перед рассветом спохватывался, что еще бы минута, и я бы спалил свою постель, а с нею и весь домик.) Я засыпал без затруднений в любое время, и ночью и днем, стоило мне только дать себе волю, посплю десять минут — и снова бодр, а для нового дня трудов мне хватало пяти часов сна. Но, как ни ловок я был в искусстве засыпать мгновенно, мне еще далеко было до моего дяди Гарри. Иной раз, захлопывая поздно ночью книгу, я видел, что он еще досматривает спортивную газету, потом он задувал свечу и не успевал прикоснуться головой к подушке, как смотрю, а он уже спит.

Но беспокоился я по вполне понятным причинам. Образ жизни, который я с таким трудом выработал и поддерживал около полутора десятилетий, грозил в одночасье рухнуть. Кончилась война, а с нею настал конец и кое-каким ограничениям военного времени, поговаривали, что теперь правительство перестанет регулировать цены, арендную плату, перепродажу земли; дело шло к всеобщей инфляции, как было очевидно для всякого, кто хоть что-то смыслил в истории, для некоторых это, может быть, и означало надежду на барыши, но таким, как я, сулило одни бедствия. Мне было трудно работать: в голову лезли настойчивые мысли о том, сколько теперь придется платить за наём помещения и участка земли, чтобы я мог вести прежний образ жизни, сочетая работу в доме и в саду,— отцу-то я оплачивал только налоги да вносил деньги за воду, ну, и совсем немного сверх этого. Но потом мне пришла в голову такая мысль: если бы отец переписал свой участок на меня, пока цены еще не подскочили много выше номинала, тогда я бы уговорил дядю, и он помог бы мне построить небольшой, но настоящий дом, который, во-первых, отвечал бы требованиям городского совета, а во-вторых, впоследствии, когда немочи — астма, ревматизм, раздутие желез и надвигающаяся старость — не позволят ему больше жить в одиночку у себя на ферме, он сможет поселиться в нем на пару со мной. Правда, даже мысль о том, чтобы разлучить дядю с фермой, казалась предательством — за тридцать с лишним лет он ни разу не уезжал дольше чем на несколько дней,— но никуда не денешься, подросло новое поколение моих двоюродных братьев, а его племянников, которые будут рады заступить на его место, если организовать все ко взаимной выгоде. А для дяди на старости лет послужит большим утешением то, что, пока он жив, ферма по-прежнему будет значиться за ним и он долго еще сможет проводить лето за летом в тех местах, где прошли самые трудные и самые счастливые годы его жизни.

И вот после долгих обсуждений, и откладываний, и растраты энергии на пустяковые подробности планов и смет (занятие скорее не для меня, а для представителей тех социальных слоев, с которыми я, в согласии с моими убеждениями, давно порвал) все более или менее устроилось: отца удалось уговорить, при условии, что теперешняя стоимость участка будет вычтена из суммы моего будущего наследства; строители наконец приступили к работе, и мне даже не пришлось долго терзаться опасениями, как бы на поверку не оказалось мало тех средств, которые я выделил для расчета с рабочими: дядя любезно подкинул мне еще несколько сотен фунтов. Я лично возлагал надежды главным образом на то, что мне вместо прежнего пособия по инвалидности предполагалось назначить более высокую пенсию из Фонда культуры [22] и разницу за прошлое возместить в виде разовой довольно крупной выплаты, которая как раз и пошла бы на финансирование строительства. Зато мое материальное положение на многие предстоящие годы должно было остаться почти прежним. Однако совершенно для меня неожиданно отец, очевидно от удивления, что вопреки его прогнозам моя литературная деятельность все же принесла мне некоторое официальное признание, после начала работ вдруг предложил мне в долг двести фунтов, и это положило конец моим последним заботам. Думаю также, что на них с матерью повлиял дядя — он, должно быть, рассказывал, как безотказно я всегда помогал ему, если бывала нужда, и сколько приносил ему пользы, пока гостил у него на ферме; родители убедились, что, хотя для них самих я — крест, который таинственное и безжалостное Провидение назначило им нести, есть другие люди, почему-то глядящие на меня, вопреки очевидности, несколько иначе. А сам дядя так даже хотел вообще простить мне долг, но я настаивал на том, чтобы дать ему, как и отцу, долговую расписку, и в конце концов он согласился, только сказал, что засунет ее в конверт, запечатает и сверху надпишет распоряжение в случае его смерти уничтожить конверт, не вскрывая.

Весь тот год, прошедший под знаком постройки дома, запомнился мне как самый мучительный, изматывающий и болезнетворный из всех мною пережитых. Я сделал слабую попытку пойти навстречу требованиям неумолимого общества, и на меня обрушились гибельные враждебные силы. Я еще раз удостоверился, что свободно жить и действовать в рамках общества может либо чрезвычайно богатый человек, либо совсем-совсем бедный, а все, что между этими крайностями, в лучшем случае зависимость, в худшем — рабство. Но, по счастью, мне удалось, несмотря на помехи и уйму посторонних дел, к началу строительных работ закончить, выправить и перепечатать набело задуманный большой роман, о котором я говорил выше. Я назвал его «Мне приснилось…», и в продолжение всего строительства меня очень поддерживало то, что мой лондонский издатель принял книгу к публикации — хотя далеко не был уверен в ее коммерческом успехе. С другой стороны, меня беспокоило, что некоторые места в книге казались ему сомнительными с литературной точки зрения, он даже хотел, чтобы я кое-что переделал,— и я, наверное, пошел бы на это, если бы не опасался сильно затянуть публикацию, ведь я просто не мог сосредоточиться на серьезной работе, меня одолевали заботы совсем иного свойства.

Вспоминать теперь, как я выжил в те первые сумасшедшие недели водворения в новом доме,— все равно что припоминать давно разгаданную головоломку, когда разгадка забыта и ход рассуждений утерян. Надо было все разобрать и разложить по местам, сделать тысячу всяких дел в доме и во дворе, и так целый день, с утра и до позднего вечера, когда, обессиленный, валился в постель. И помнится, в ту весну и в начале лета фрукты и овощи у меня на участке поспевали так же щедро, как и в прежние времена (и для себя, и на продажу, и для раздачи друзьям), несмотря на некоторое уменьшение площади — оно, вопреки моим опасениям, почти не сказалось на урожае. Работа в саду и на огороде давалась мне легче, чем в доме: из долгого опыта я точно знал, когда и что надо делать, и не терял даром ни минуты. А вот под крышей одолевали трудности. Строитель, он же архитектор, считал, что в доме должно быть очень много света, и не скупился на оконные проемы. Их в доме было прорублено целых четырнадцать — и это было ошибкой. Моя прежняя будочка, с одним большим окном и одним маленьким, представляла собой нечто вроде пещерки, укромного логова, столь ценимого человеком еще на заре цивилизации, дом — темный угол, где можно прийти в себя или проделать что-то сокровенное. Мне всегда казалось, что только так и должно быть. Нечего делать солнцу в человеческом укрытии, а если понадобится свет, его можно честь по чести получить от лампы, или свечи, или, может быть, достаточно растопленного очага, в отблесках которого делаешь свою тихую сидячую работу. Теперь же пришлось раздобывать вороха плотной материи на шторы, да еще какие-то приспособления, чтобы их привесить. Приобретение влетело в копеечку, а кройка и подшивка оказались совершенно мне не по зубам, я сдался и пригласил на это дело знакомую, у которой в доме прежде жил Карл Вольфскель, трудолюбивую, энергичную женщину, содержавшую больного мужа и прирабатывавшую шитьем. Так что с этой трудностью в конце концов управились. Но был еще пол. Обить его войлоком от стены до стены? Боже упаси! Покрыть линолеумом? Покрасить и натереть мастикой? Что-то обязательно надо было сделать, нельзя же, чтобы на полу появились безобразные пятна от готовки — да мало ли что можно расплескать.

И все это время я мечтал наконец очутиться у себя за письменным столом. Мне постоянно что-нибудь да мешало, а ведь я, как ни странно, чувствовал, что по-настоящему живу, только когда замираю над листом бумаги!

А тут еще внезапно возникло новое осложнение — быть может, самое опасное для целей и задач всей моей жизни.

Я никогда не мыслил себя, так сказать, общественной фигурой: быть на виду у общества казалось мне, как и многим другим, довольно сомнительным достижением. Но я знал также, что в том мире, где я живу, увидеть свое имя в печати — мечта многих. Помню, про молодую женщину упомянули в газете в разделе местных новостей при описании карточного вечера в одном доме, так она у меня на глазах (я стоял тут же, в очереди к прилавку) едва не растерзала владелицу киоска за то, что та не приберегла для нее этого номера. В молодости, работая в нотариальной конторе, я неоднократно убеждался, что среди моих клиентов многие радуются любой возможности так или иначе прославиться. Прогуливаясь изредка вместе с Гарри по улицам города, я, случалось, заглядывал в здание городского суда и один раз видел за загородкой для свидетелей совсем молоденькую девушку, которая со всякими подробностями описывала, как ее, согласно ее утверждениям, изнасиловали. С наклеенными ресницами и щедро наложенным гримом, одетая в какое-то блестящее, словно бы из фольги, платье, она казалась не пострадавшей, а эстрадной дивой на подмостках, играла на публику, на присяжных, не выпускала из внимания и судью, вернее, нарочито не удостаивала вниманием, подчеркивая своим видом и поведением, что он, как человек старый, в счет не идет. Ну просто тщательно отрепетированный, искусный спектакль, в ходе которого лишь изредка упоминался непрезентабельный бледный молодой человек на скамье подсудимых, который сидел свесив голову и, видно, рад был под взглядами публики провалиться сквозь землю.

Говорю я все это к тому, что хоть сам я и разделяю прискорбную слабость к славе (давно было замечено, что писатели, на словах презирающие известность, все же ставят на книгах свою фамилию), однако все мои симпатии — на стороне тех, кто тихо и терпеливо делает свое дело, вкладывая в него любовь и умение, и работа, кроме того, что приносит доход, служит им сама неизменной наградой и удовлетворением. Мне не надо было далеко ходить за обнадеживающими примерами — всю жизнь мне служил образцом мой дядя. Я, конечно, понимал, что в результате промышленной революции искусный и терпеливый труженик стал как бы исключением. Однако все равно в своей писательской работе следовал примеру дяди, который столько всего полезного и прекрасного сделал в жизни своими руками, страданий и неудач тоже, конечно, хватало, но куда важнее были радости и награды. В те дни, когда дела у меня складывались благоприятно, то есть когда с утра я садился за работу и к полудню выполнял свой урок — одну страницу (за исключением некоторых коротких рассказов, которые иногда получаются лучше, если их пишешь в один присест, все мои книги были написаны именно так — по странице в день), на душе у меня становилось до того радостно и хорошо, что все остальные хлопоты и обязанности, каких хватало до самого вечера, как бы светились для меня отраженным светом. Я научился оберегать свои рабочие часы: раньше у меня к стене будочки была прибита доска с предупреждающей надписью, и я перенес ее на дверь дома. И вот, когда жизнь моя была так сосредоточена вокруг главного, вокруг одной точки, где сфокусировался для меня свет, вправе ли я был поставить на карту все это и принять полученное по телеграфу предложение поехать (по оплаченному билету) в Веллингтон и за определенный гонорар провести радиодиспут с коллегой-писателем десятью годами меня моложе? Речь шла о Дэне Дэвине, бывшем Родсовском стипендиате в Оксфорде, впоследствии воевавшем в Греции, на Крите, в Африке и Италии; потом он работал в издательстве «Кларендон пресс» и сам успел опубликовать два романа и сборник рассказов, и все это я с интересом прочел. Он не только добился успеха как писатель, но еще и имел большой опыт в таких делах, где я был совершеннейшим профаном, для меня эти области человеческой деятельности просто не существовали. Но я напомнил себе, что мне как раз понадобятся деньги, чтобы выкупить из ломбарда пишущую машинку, и что на обратном пути по бесплатному билету я смогу сделать остановку и навестить дядю. И хотя поджимали сроки с работами в саду и огороде и очень не хотелось оставлять книгу, которую я тогда писал, но я телеграфировал согласие.

Сначала все это выглядело очень соблазнительно, мне давно уже необходимо было ненадолго отвлечься и сделать передышку. В Веллингтоне у меня были старые друзья, с некоторыми я подружился еще двадцать лет назад, когда служил в государственном учреждении, и, кроме Дэна Дэвина, был еще Оливер Дафф, редактор «Ньюзиленд лиснер», неоднократно печатавший и оплачивавший рассказы, которые я присылал; благодаря ему я убедился, что добротное литературное произведение все-таки может дойти до гораздо более широкого круга публики, чем в каких-то заштатных альманахах и журнальчиках. Однако я не уверен, что Оливер Дафф, несмотря на бесспорно самые добрые намерения, сослужил мне хорошую службу, когда предложил писать для его журнала литературные обзоры, а я, отлично понимая, сколько времени на это загублю, подумал о своей старой машинке и согласился: меня манила возможность подзаработать немного денег. К тому же он соблазнил меня обещаниями отбирать мне для рассмотрения только хорошие книги. Но все-таки, пока Оливер Дафф не покинул свой редакторский пост, я то и дело горько раскаивался, что взялся писать ему разборы. Не знаю ничего более вредного для писателя, ничего более разлагающего честную авторскую душу, чем необходимость выдавливать из себя какие-то замечания о книге, которую по своей воле в жизни не стал бы читать; да притом еще тревожит и мучит сознание, что, как ни старайся, все равно ни тебе, да и никому другому не дано оценить по справедливости современную работу.

IV

…После поездки в Веллингтон и на ферму к дяде я почувствовал огромный прилив энергии и в то же время некоторую робость и растерянность от изобилия и разнообразия ждущих меня дел, поэтому сразу же по возвращении домой составил себе, как когда-то давно в Лондоне, сложное расписание с учетом книг, которые надлежало прочесть, а также прочих культурных обязанностей. При этом общее правило, из которого я исходил, сложностью не отличалось, а, наоборот, было четким и недвусмысленным: раз я решил быть писателем, значит, я должен каждый день без исключений писать, ни под какими предлогами не давая себе спуску и не позволяя ни малейших отклонений от установленного режима. Пусть это будет даже бесчеловечно, тем лучше. Я исключал на сон шесть или семь часов и, значит, имел в своем распоряжении по восемнадцать-девятнадцать часов в сутки, а сколько это получается в год, можно подсчитать с помощью простых арифметических манипуляций. Следовательно, ссылаться на недостаток времени у меня совершенно нет оснований. Кроме того, итог отпущенным мне годам я буду мерить не просто количеством книг выдающегося качества, а значит, до той поры я должен писать — дождь ли, град, наводнение или гром небесный — исключительно в утреннее время, когда силы на подъеме. И неважно, час ли я проведу за работой, два, три, лишь бы затраченная энергия воплотилась в написанные строки и был выполнен ежедневный урок в одну страницу.

По счастью, у меня под влиянием новой обстановки — дом, разное оборудование, шторы и все такое — уже сложился выпуклый замысел следующей книги: судьба заставила меня внешне подчиниться нормам буржуазного общежития, и я решил, для разнообразия, написать о смирных обывателях, которых в моем теперешнем окружении было большинство. При этом я чувствовал, что достиг такой степени владения мастерством, когда уже нет надобности утрировать смешные особенности персонажей, чтобы нагляднее изобразить их человеческую сущность в профессиональном и домашнем антураже. Но у меня не было намерения обойтись совсем без иронии, ведь, на мой взгляд, она является неотторжимой частью вселенной, да и бедной человеческой природы тоже. Поначалу все пошло удивительно хорошо, бывали дни, когда я, словно во сне, легко и быстро исписывал положенную страницу — и освобождался, чтобы со спокойной совестью заниматься другими, обыкновенными делами, которые мог бы делать и не я, а всякий на моем месте. Из того, что я тогда писал, вышла в конце концов повесть «Я сама». И хотя жесткое расписание всё же иногда нарушалось (будучи чересчур, бесчеловечно жестким), работа моя, я считал, потому и пошла с самого начала так гладко, что я в целом упорно держался правил, которые для себя установил. Они были суровы не только по отношению ко мне самому, но и причиняли неудобства другим, особенно в праздники, когда люди, которым некуда время девать, естественно предполагают, что и ты в таком же положении. Я подчас очень терзался оттого, что выступаю в роли негостеприимного хозяина, ведь бывало прежде, как я уже упоминал, когда я еще жил в будочке, я и рассказ пишу, и в то же время поддерживаю разговор с гостями. Себе в оправдание могу только сказать, что тогда, при том что рассказы мои уже печатались по всему свету и скоро должен был выйти в Лондоне первый роман, я все-таки еще считал себя в литературе начинающим и не так серьезно относился к своей работе — по счастью, я и не предполагал, что меня уже сочли достойным целых восьми строчек в литературном справочнике «Оксфордский путеводитель по английской литературе». Ну а время подтвердило мою правоту: я действительно как писатель поздно развивался и все, что сделал к тому времени, было только началом; мог ли я знать, что пройдет еще десять лет, прежде чем я постигну искусство организовывать свою жизнь и это позволит мне успешно справиться с самым крупным и, на мой взгляд, самым значительным произведением — я имею в виду «Мемуары пеона»?

Первым в разборном домике военного образца у меня на участке поселился мой младший коллега — писатель Морис Дугган; он ловко владел столярным инструментом, любил возиться с деревом и очень обрадовал меня тем, что смастерил для домика несколько полезных вещей: кухонный столик, книжные полки и посудный шкаф, который можно было использовать и как гардероб. Потом Дугган уехал в Англию, и вскоре мне пришло в голову, что домик в саду может служить мне, так сказать, для связи с молодым, послевоенным поколением; как раз тогда молодежь стала появляться повсюду в своей новой одежде (сначала это были джинсы, потом вообще бог весть какое тряпье), и я видел в ней своего рода дрожжи для огромной, тяжелой массы люмпен-буржуазии, которую сам я всю жизнь воспринимал как неизбежное зло. Мне очень не хватало этой свежей струи! Пятидесятые годы, вернее, их начало оказалось самым трудным, самым неопределенным и самым определяющим, экзистенциальным временем в моей жизни. Два предыдущих десятилетия я еще жил за счет не до конца израсходованной энергии молодости (которую только тогда по-настоящему осознаешь, когда пламя опадает и остается одно слабое мерцание); писал я главным образом короткие вещи: рассказы, разные очерки и отрывки, часто завершая их сразу, в один присест, и, если повезет, сразу же получал и гонорар — когда работу расценивали положительно и платили фунт-другой за труды. Совсем другое дело — роман, труд, растянутый на месяцы. Я убедился в этом, еще когда упорно, по крупицам завершал трудно дававшийся мне роман «Мне приснилось…». А тут еще, только-только я притерпелся к перерывам в моей серьезной работе (и к жертвам творческой свободой, как я, за неимением слов попроще, это высокопарно для себя формулировал), связанным с периодическим писанием литературных обзоров для журнала, в редколлегии «Ньюзиленд лиснер» вдруг произошли перемены: оставил работу мой доброжелатель и друг, всегда оказывавший мне поддержку Оливер Дафф, и едва только я узнал фамилию преемника, как сразу же понял, что отсюда мне больше добра ждать нечего. И не ошибся. Книги на рецензии мне стали приходить реже и в малых количествах, и деньги выписывали по гораздо более низкой ставке. (Здесь, я думаю, мистер Дафф ненароком сослужил мне плохую службу: он всегда был по отношению ко мне подчеркнуто щедр, зато теперь редакция как бы впала в другую крайность.) В конце концов я отправил им записку, спрашивая, не вычеркнут ли я вообще из списка литературных рецензентов журнала; завязалась ссора, и кончилось дело тем, что я, к своему прискорбию, совсем лишился заработков в «Лиснере». Упомянутый редактор впоследствии опубликовал свое объяснение случившегося; но я его не читал. Моя версия тоже была опубликована и подтверждена рассказом незаинтересованного свидетеля. Перебирать теперь подробности у меня нет охоты, но все складывалось одно к одному, и в итоге пятидесятые годы оказались для меня самыми нищенскими в жизни — несмотря на довольно большое количество уже написанных к этому времени произведений.

Но вернусь к молодому поколению. Я был рад, когда Дуггана у меня в домике сменила студентка архитектурного отделения университета Р., девушка лет двадцати с небольшим, по происхождению немка, с примесью еврейской крови. Она была такая хрупкая с виду, беленькая и румяная, розово-золотая, что ей можно было на глаз дать не больше пятнадцати лет. Однако меня в ней привлекала прежде всего удивительная интеллектуальная и эмоциональная зрелость. Эта симпатия, которую я к ней испытывал, оказалась моим спасением. В пору, когда мысли и чувства мои были направлены главным образом внутрь и в прошлое, то есть на самого себя и на покойного дядю и его утраченную ферму, Р. стала для меня живым и трепетным воплощением огромных возможностей будущего, и вовсе не моего личного, а, как это ни выспренне звучит, будущего моей страны, ее граждан, всего человечества и всей нашей планеты. Но я не хочу сказать, что я не сопротивлялся: вскоре после того, как мне стало очевидно, что она очень много для меня значит, я вдруг ни с того ни с сего снялся с места и отправился в поездку по стране без определенного плана и без цели, если не считать того, что я имел в виду побывать на дядиной ферме (эту поездку я уже описал в первой части моих мемуаров). Я чувствовал потребность сделать жест, которым отодвигал от себя будущее и укреплял, подтверждал свои связи с прошедшим. По возвращении, описав свою поездку, я тем самым изжил гнетущую и мертвящую силу этих связей, но от упоения новообретенной свободой впал в ошибку противоположного свойства: раньше я писал почти исключительно о прошлом, теперь же решил описывать настоящее. Но, едва приняв такое решение, уже внес в него поправку и добавил еще и будущее, а затем, для равновесия, все-таки включил и прошлое. И вот я, не отставая от времени, обратился к современной теме, имеющей связи с тем, что уже ушло, и совсем не безразличной для будущего. При этом я решил временно отказаться от повествования и вновь обратился к форме, в которой уже раньше работал и которая всегда оставалась для меня привлекательной, а именно к драме. Я написал пьесу, мрачную комедию в трех действиях под названием «Колыбель и яйцо». Речь шла о Бомбе.

Писал я пьесу с большим удовольствием — вероятно, потому, что из всех видов рутинной литературной работы сочинение диалога дается мне легче всего. И то, что вышло из-под моего пера, удовлетворило меня, да и немногие мои знакомые, на чей вкус и суд я полагался, тоже пьесу одобрили. А вот театральные деятели, от которых зависела постановка, помалкивали, и пришлось с помощью одного моего приятеля, ближе меня связанного с этими кругами, добывать рукопись обратно. Не в моих правилах тратить время и энергию на обиды и переживания по поводу творческих неудач, вместо этого я сел и сразу же написал еще одну пьесу. Но на этот раз я изменил тактику и на три действия углубился в прошлое, изобразив те времена и трагическую жизнь новозеландского миссионера Томаса Кендалла, который, кроме всего прочего, интересовал меня еще и потому, что, подобно моему дяде по материнской линии, был родом из Линкольншира. Увы, практический результат получился опять тот же: снова разочарование, на этот раз, наверное, даже более болезненное, я-то был уверен, что создал в образе Кендалла живой и запоминающийся персонаж, а вот окажется ли он таким же и на театральных подмостках, это можно было проверить только с помощью умелой и талантливой театральной постановки. Новую пьесу я назвал «Время сева», и дождался я ее воплощения на сцене только в начале шестидесятых годов, когда у меня появился новый друг, Кристофер Каткарт, молодой иммигрант из Шотландии, за плечами которого был значительный опыт театральной работы на родине. Его потрясло, что местный драматург почитает за счастье, если его не игнорируют, а снисходительно терпят, и он взялся за работу, получив поддержку и помощь от гениального новозеландского художника Колина Маккахона, сколотил труппу из актеров-любителей и с успехом поставил «Время сева» (хотя самому мистеру Каткарту, игравшему роль Кендалла, пришлось на позднем этапе уехать по неотложному делу). Спектакль пошел на круглой сцене; а через год за ним последовала и «Колыбель и яйцо», тоже поставленная на круглой сцене, правда не с таким успехом, потому что эта пьеса интеллектуальная и при том комедия, тупой публике она оказалась явно не по зубам (я убедился, что, как ни рассчитываешь, все равно невозможно учесть всю глубину коллективного невежества будущей аудитории).

Но оба спектакля, я должен подчеркнуть, появились с опозданием, почти через десять лет после того, как был написан текст. Как раз на те десять тяжелых лет, когда я не писал почти ничего такого, что давало бы мне заработок, и нередко, признаюсь, за эти десять лет у меня мелькала мысль все бросить и взяться за что-нибудь, как говорится, «нужное». Я рассуждал, утешая себя, что поражение — дело полезное, что тот, кто потерпел неудачу, узнает и поймет жизнь гораздо лучше, чем тот, кому удалось достичь того, к чему он стремился…

А вскоре домик на моем участке опять оказался заселен — на этот раз писательницей, чье имя с тех пор обрело известность во всем мире. Пусть Дженет Фрейм сама, если захочет, расскажет о том, как ей жилось у меня, расскажет, я не сомневаюсь, изящно и с достоинством. Упомяну только, для ясности, что всего за год или два до этого увидел свет ее первый сборник рассказов и зарисовок; а у меня она была занята работой над романом «Совы кричат», который еще раз продемонстрировал ее большие возможности и своеобразие ее таланта, приобретающего все большую известность. Могу также добавить от своего и от ее имени, что за полтора года, которые она у меня прожила, бывали дни, когда мы как писатели испытывали самую настоящую нищету. Этим курсивом я подчеркиваю, что, хотя у нас имелись в достаточном количестве и еда, и одежда, и крыша над головой, мы были совершенно лишены какого бы то ни было комфорта (а комфорт для писателей — это насущная необходимость). Могут мне, конечно, возразить, что писателю, по счастью, в отличие от всех остальных творческих деятелей вообще-то ничего и не нужно: какой-нибудь огрызок карандаша, старые исписанные листы бумаги, чистые на обороте,— и с него довольно; то ли дело скульпторы и живописцы, архитекторы и композиторы (из этих последних не многие, я думаю, сумели бы обойтись почетной глухотой, чтобы «слышать все в голове», как Бетховен). Все так, и я не стану спорить — расскажу только по этому поводу один случай. Однажды Дженет Фрейм и я получили официальные приглашения на прием, где с нами хотел встретиться некий представитель ЮНЕСКО. Это было важное лицо, находившееся у нас проездом и выразившее желание, специально ради встречи с нами, задержаться. Однако встреча не состоялась, и почетный гость без задержки проследовал дальше. Хорошо помню наши непреодолимые затруднения: даже если бы деньги на обратный проезд удалось занять, у меня, например, все равно не было вечернего костюма и просто никакой обуви, кроме сапог, в которых я работал в огороде.

Через полтора года были собраны деньги в фонд помощи Дженет Фрейм, и она по установившейся традиции отбыла в Англию, правда наметив конечной целью остров Ивиса в Балеарском архипелаге: мы узнали из надежных источников, что там, несмотря на американцев, жизнь пока еще сравнительно недорогая. С тех пор постоянного жильца в моем домике не было, но в качестве метафорического «средства связи» с молодым поколением (как я представлял его себе еще со времен Р. и ее друзей) он и потом еще служил мне службу. Бунт молодежи, исподволь начавшийся вскоре после войны, с тех пор на глазах у всех распространился на все слои западного общества; как ни назови это явление, можно культом юности, можно иначе, но факт остается фактом; я же, из-за того что постоянно чувствую свою связь с его истоками у себя на родине и даже в моем собственном саду, совершенно не ощущаю себя устарелым и отставшим от жизни (хотя и понимаю, что среди молодежи найдется немало таких, кто расценивает меня и мои книги иначе)…

РАССКАЗЫ

Беседы с дядюшкой

Мой дядюшка носит котелок с узкими полями. Носить котелок надоумила его жена. Она говорит, что человеку с его положением без котелка не обойтись, а положение у дядюшки прекрасное. Он компаньон одной из крупных фирм. Правда, дядюшка любит немного поворчать, но кто же не любит поворчать? И еще мне кажется, брюки у него, по нашим временам, ярковаты. Но кто смотрит на брюки? Все смотрят на котелок.

Разговаривать с моим дядюшкой нелегко. И потом, вы можете столкнуться с ним нос к носу на улице, а он вас и не увидит, а сядете рядом в трамвае — заметит не раньше, чем вы с ним заговорите. А это любую чувствительную натуру заденет. А все потому, что он постоянно занят своими мыслями. Дядюшка не раз говорил мне об этом. Знаете, он ведь в городском совете и в одной из комиссий, где тебе платят за то, что ты член этой комиссии. Однажды дядюшка баллотировался в парламент, но не прошел.

Разговаривать с моим дядюшкой очень нелегко. Выслушивать собеседника ему не интересней, чем заглядывать в лица прохожих на улице. А вот поговорить самому — это он с удовольствием. Он упивается звуком своего голоса и ждет не дождется, когда ты умолкнешь, чтобы вступить самому. Я знаю, этим грешим мы все, но не все мы так занудны, как мой дядюшка. О господи! Надеюсь, что нет. Дядюшка ничего не читает — разве что изредка какой-нибудь детектив.

О чем только я ни пытался поговорить с дядюшкой — все без толку! Однажды я спросил его: предположим, он отправился на пикник и на этот пикник взяли бананы, по одному на каждого, попытается он взять себе два банана или три, а может, еще больше? Дядюшка ответил, что никогда не ездит на пикники. Вы, верно, думаете, дядюшка сострил. Вовсе нет. Ему такое и в голову не придет. Тогда я сказал: предположим, какие-то люди отправились на пикник — набросятся они на бананы или нет? Если это люди приличные, то, верно, нет? Он ответил: «Нет, ну разумеется, нет».— «А если это дружеский пикник?» — «Дружеский пикник?» — недоуменно протянул он. Дядюшка ничего не понял, и я решил, что с него хватит. Он был так изумлен, что мне стало его жаль.

Раз или два я пытался заговаривать с дядюшкой на рискованные темы. Просто из озорства. Дядюшка мой — аскет. Ест он не больше годовалого младенца. Тощий-претощий, и руки у него всегда ледяные. Жена его говорит, что человеку с его положением без котелка просто не обойтись. А я бы добавил, что такому дистрофику, как он, и вправду без этой штуки не обойтись. Дядюшка не любит, когда я перехожу на рискованные темы. Он говорит: «Смени тему. Приличный человек и думать себе о таком не позволит». И выглядит дядюшка так серьезно, так внушительно.

О господи! Как хорошо, что не все на свете похожи на моего дядюшку. Слава богу, что мир не населен занудами, разгуливающими в котелках.

Мисс Бриггс

На моей улице живет женщина. Зовут ее мисс Бриггс.

Таких женщин, наверное, тысячи. Таких улиц тоже. А во всем мире, наверное, сотни тысяч.

Мисс Бриггс снимает комнату у старушки, которая снимает дом у старика. А старик ничего ни у кого не снимает. Если, к примеру, он берет такси, вы же не скажете, что он его снимает? Или покупает билет в цирк поглазеть на дрессированных газелей.

Дом этот очень старый. Когда-то в нем была бакалейная лавка, а наверху жилые комнаты. Но бакалейщик разорился, а другого лавочника старику найти не удалось. Так что крышу террасы опустили пониже, подновили фасад, а сзади пристроили еще несколько комнат. Старик сдал дом внаем старушке, а та пригласила художника-оформителя, и он вывел над входом надпись: ПАНСИОН.

Но пансионеров старушка не брала. Она просто сдавала комнаты. Правда, она всегда была не прочь продать вам свиную ножку. Не знаю, насколько бойко шла у нее торговля свиными ножками, но витрина вечно была забита ими — два пенни штука.

Ела ли мисс Бриггс свиные ножки, сказать не берусь. Думаю, что нет.

Я ни разу не говорил с мисс Бриггс, хотя вижу ее почти каждый день. Кроме воскресений, она всегда носит с собой два чемодана. И, между прочим, увесистые чемоданы — она вся сгибается под их тяжестью. А сама хрупкая, словно веточка.

Но как это ни странно, я понятия не имею, что продает мисс Бриггс.

Она никогда не пыталась ничего мне продать. Почему, интересно? Может, она продает принадлежности дамского туалета?

А может, мужского — тогда почему она ни разу не заглянула ко мне? Да неужто она думает, что я вечно без гроша? Не бойся я напугать ее, я бы остановил ее на улице и спросил, что все это значит.

И еще вопрос: станет ли есть свиные ножки тот, кто торгует предметами дамского туалета?

Мисс Бриггс всегда на ходу. Вы бы видели ее в дождливый день!

Дамам на крокетном поле тоже приходится бросать вызов дождливым дням. Им приходится весь день есть и разговаривать, и на крокет не остается ни минуты.

Я хочу написать об этих дамах на крокетном поле мистеру Эзре Паунду. Может, ему захочется вставить их в свое следующее «Canto» [23].

В дождливый, мокрый день мисс Бриггс мокнет. Что поделаешь — надо же платить за квартиру. Даже врачи не откладывают своих визитов из-за дождя.

Видели, наверное, эти патентованные дворники на машинах врачей. Очкам мисс Бриггс такие патентованные штучки тоже бы не помешали.

Мисс Бриггс никогда не улыбается. И я ни разу не видел, чтоб она с кем-нибудь разговаривала, и кто ее покупатели, я тоже понятия не имею. Я было подумал, что она ходит в церковь, но она в церковь не ходит, правда, как-то раз вечером она прошла мимо меня, напевая: «Будь со мной…» [24]

Любовь?

Кто знает? Разве можно прожить жизнь и ни разу никого не любить?

Иногда я думаю, что мисс Бриггс мне все время снится. Но тогда почему мне не снится, что она выходит из пансиона, обгладывая свиную ножку?

Мисс Бриггс?

Силы небесные! Да это мисс Бриггс!

Добрый самаритянин

Сегодня я повстречал своего приятеля Джонса, и он признался мне, что просто места себе не находит. «Что ж, пойдем выпьем»,— сказал я, и мы отправились в бар.

Джонс с виду довольно неказист, но зато человек добрейший. Чего он только не сделает, чтобы помочь вам. И еще он необычайно раним. В разговоре с ним надо быть очень осмотрительным. Я сразу заметил, что сегодня он чем-то расстроен, и ждал, когда он примется изливать мне душу.

— Вчера вечером,— начал он,— прохожу через свалку, что возле станции, и вижу: за бензобаком лежит какой-то человек. А на нем штаны, как у корабельного пожарного. Лежит, скорчившись, и его рвет чем-то жутким. Рвет и рвет.

— Пьяный,— вставил я.

— И мне так показалось,— говорит Джонс.— И я ничем ему не помог. Прошелся мимо него взад-вперед и ушел.

Когда я услышал эту историю, мне стало как-то не по себе. И в то же время я обрадовался, что пьяного пожарного повстречал не я, а Джонс.

— Я вовсе не уверен, что он был пьян,— продолжал Джонс.— Может, его кто избил?

— И ты ничем ему не помог?

— Я прошелся мимо него взад-вперед и ушел.

— Забудь об этом,— сказал я.

— Не могу,— говорит Джонс.— А вдруг он умер?

— Нет. Я только что читал газету, там бы сообщили.

Но Джонс покачал головой.

— Понимаешь, я ведь разговаривал с ним. А там поблизости останавливались машины. И те люди, что в машинах, могли увидеть, что я с ним разговариваю.

— Ну и что?

— И могли увидеть, как я ухожу от него. Может, он и вправду был только пьян, но ведь все равно он мог умереть. Господи! Если б ты видел его!

— Слава богу, что не видел,— отозвался я.

— Действительно слава богу. Ты бы, наверно, сделал что-нибудь не то.

— Как это?

— Ты бы, наверно, попытался помочь ему.

— Возможно,— согласился я. Мне было лестно такое услышать.

— Прошли бы вы с ним метров пятьдесят, и его бы забрал полицейский, а может, и тебя в придачу.

— Возможно,— согласился я.— Вполне возможно.

— Будь в те времена полиция, представляю, что сталось бы со всеми этими новозаветными историями.

— Это верно. Времена переменились.

— Само собой. С полицией шутки плохи. Ну и жизнь.

— Это точно,— согласился я.

— А вот один писатель считает, что пьяный матрос ближе к богу, чем пресвитерианский священник.

— Честертон, что ли?

— И у него, черт возьми, есть доказательства!

— Разумеется, есть,— сказал я.

— А я оставил пьяного матроса умирать на свалке — пусть его вырвет собственным сердцем. А увидь я, что у пресвитерианского священника сломалась машина, я бы наверняка протянул ему руку помощи.

— Такие времена. Как они переменились.

— И люди тоже переменились.

— Не могли не перемениться. Если б я вмешался, он бы меня возненавидел, правда? Господи, неужели надо было тащить его в полицию?

— Тебя бы за это никто не осудил.

— Так что же, теперь не верить в христианские добродетели?

— Нет, раз они неприменимы.

— Конечно, неприменимы. Наверно, он вернулся на корабль, вспоминал там, как весело провел времечко на берегу, и посмеивался.

— Если он был пьян, так оно и было.

— Он был пьян. Через час я видел его возле причала. Он брел, пошатываясь.

— Старый дуралей,— сказал я.— Забудь об этом.

— Не могу. А вдруг он умер? Я прошелся мимо него взад-вперед и ушел.

— Времена переменились.

— Но люди не все переменились. Я вот, например.

— Ты поступил правильно.

— Знаю. Поступив неправильно.

— Забудь об этом,— сказал я.

— Не могу. Господи, если б я мог! Прошелся мимо него взад-вперед и ушел. Я поступил неправильно и в то же время правильно. Мне кажется, я схожу с ума.

— Брось,— сказал я.— Давай выпьем еще и забудем об этом.

В духе Чосера

В юности я ходил в унитарианскую церковь. В те времена многие молодые люди считали своим долгом посещать унитарианскую церковь. Этим они хотели показать, что стали взрослыми и мыслят независимо. В наши дни, если молодые люди хотят показать, что стали взрослыми и мыслят независимо, они, скорее всего, вступят в коммунистическую партию.

Итак, я ходил в унитарианскую церковь. Насколько я помню, туда приходило еще с десяток молодых людей. Иногда чуть меньше. Но что-то меня во всем этом смущало. Правда, я никак не мог разобраться, что именно.

Но вот однажды в полдень я отправился погулять в Бухту свободы. Возможно, вы и не знаете, но Бухта свободы в той части Окленда, где кончается улица Хобсон. Примечательнейшее место. Что может быть приятнее для новозеландского поэта — если только он не влюблен без памяти в агатисы [25] и медососов [26],— чем поселиться в этом местечке.

Итак, как я уже говорил, однажды в полдень я отправился погулять в Бухту свободы и встретил там здоровенного матроса; в брюках, перетянутых чуть ниже колена ремешками, широко вышагивая, матрос вел за руку маленькую дочурку, и девочке, чтобы поспеть за отцом, приходилось бежать вприпрыжку. Вдруг оба они скрылись в баре. Я был просто шокирован. И вы не осудили бы меня, если бы знали, до чего строги были мои родители. И хотя я ходил в унитарианскую церковь, изображая тем самым взрослого и независимо мыслящего человека, на самом деле я совершенно не знал жизни. С того места, где я стоял, было видно, что делается в баре, и я увидел, как бармен налил кружку пива и поставил ее перед матросом. У девочки под мышкой торчала тряпичная кукла; малышка приподнялась на носочки и попыталась заглянуть за стойку бара, а потом подошла к выходу и стала усаживать куклу на ручку двери.

Теперь я могу признаться, что в те времена совершенно не знал жизни. Мои родители были слишком строги. Правда, я читал кое-какие книги и увлекался «Кентерберийскими рассказами» Чосера. Так вот, я стоял и наблюдал, как девчушка пытается усадить тряпичную куклу на ручку двери, и все мои сомнения насчет меня самого и унитарианской церкви разом исчезли. Передо мной наяву кентерберийские истории! Я едва помню, как очутился в баре, но я все-таки вошел туда. И выпил с матросом две полпинты пива. И конечно, услышал от матроса истории, напоминавшие «Кентерберийские рассказы». И он называл меня «приятелем». А его дочурка показала мне свою куклу. Куклу звали Шалтай-Болтай, и ее можно было чистить в химической чистке.

Да, все это случилось давным-давно. Та девочка уже взрослая, и мыслит она гораздо независимей, чем я. Вот только что она заглянула мне через плечо и сказала: «Ну ты, дурачина, зачем же обо всем этом писать?»

Хорошо, что я не женился на Мейбл Теттеринг, а ведь она так искусно играла в гляделки на той единственной вечеринке унитариев, на которую я успел сходить.

Кусок мыла

Она уже умерла — та женщина, что когда-то встречала меня у двери на кухню, зажав в руке кусок простого мыла. В те времена я работал разносчиком молока. Эта женщина задолжала фирме, на которую я работал; каждую субботу она должна была отдавать мне деньги за молоко, купленное на неделе, и в придачу часть долга. Так вот, я вообще ничего от нее не получал. И все из-за этого куска мыла.

Никогда не забуду те субботние утра. У этой женщины было против меня два козыря. Она всегда стояла на верхней ступеньке лестницы, а я — на нижней, и она всегда выходила ко мне с куском простого мыла. Обычно мы спорили. Поначалу я был тверд. Мой заработок зависел от того, сколько денег я получу со своих клиентов. А с этой женщины я ни разу не получил ни гроша. Чем дольше я спорил, тем крепче женщина стискивала в руках кусок мыла, и руки ее — только что вынутые из лохани с водой — были морщинисты и бескровны. Глаза мои впивались в ее пальцы, потом в мыло, и вскоре я уже не в силах был смотреть этой женщине в глаза. Я начинал что-то бормотать себе под нос и плелся прочь.

Нередко я задумывался: а знает ли эта женщина о той власти, которую имеет надо мной кусок простого мыла, и так ли успешно, как меня, обезоруживает она им других разносчиков. Я был почти уверен, что знает. Иногда я встречал эту женщину на улице — в те часы, что не работал. О том, что она узнавала меня, я догадывался лишь по твердому, пристальному взгляду ее колючих глаз.

И еще, проходя мимо меня, она вечно засовывала руку в свою сумку, и у меня всякий раз возникала странная уверенность, что в сумке у нее кусок мыла. Это был ее талисман, способный творить чудеса, способный очерчивать вокруг нее круг, в который самым отчаянным мерзостям жизни вовек не проникнуть.

Так вот, эта женщина умерла. И если она попала в царство небесное, неужто она отправилась туда, крепко сжимая в руке кусок простого мыла? Не знаю даже, верю ли я в царство небесное и в бога, но если бог — натура сердечная, то не сомневаюсь, что при виде этого куска мыла ему стало стыдно.

Зубная боль

Он вперился во тьму, но ничего не увидел. И не услышал ни звука. И все же он понял: разбудили его жесткая постель и зубная боль.

— Ба,— позвал он.— Ба.

Ни звука, и вокруг лишь тьма.

— Ба,— повторил он.— Ба.

И заплакал.

Потом он услышал бабушкины шаги, но все равно продолжал плакать. А потом бабушка подошла к нему со свечой в руке, и он зажмурил глаза и сказал ей, что у него болит зуб.

Бабушка взяла его на руки, и понесла, и положила к себе в постель. Он перестал плакать и увидел, как она достает жестяную коробочку с порошком и кладет ее на стул возле кровати. Старушка с редкими космами волос, большая, толстая, в белой ночной рубашке.

Снова заболел зуб, и мальчик заплакал: бабушка потушила свечу, легла рядом с ним, и кровать под ней заходила ходуном. И тут он почувствовал, как бабушка сунула ему в рот палец и втерла порошок в дырку зуба. Он ощутил во рту какой-то привкус, и боль вдруг стихла.

Бабушка была большая, толстая и теплая. Она обняла его, и он уткнулся лицом в ее мягкое тело. От бабушки чем-то пахло, но ему нравился этот запах и через минуту-другую он уснул.

Хороший мальчик

Я никогда не хотел быть хорошим мальчиком. Теперь я попал в беду, я знаю, но неужто никто так меня и не поймет? Мать без конца твердила: «Слушайся меня, и будешь хорошим мальчиком». Но как признаться ей, что я не хочу быть хорошим мальчиком?

Мне всегда было жаль и мать, и отца. Их жизнь мне казалась такой безрадостной. Отец, вернувшись с работы, уже никуда больше не уходил. Весь вечер сидел и читал газету. И еще у отца был не в порядке желудок, его мучила отрыжка, и он то и дело повторял: «Простите». Это здорово действовало мне на нервы. В то время, что родители думали, будто я делаю уроки, я потихоньку наблюдал за ними. Порой я глядел на мамино лицо, и мне казалось, что в глубине души она не очень-то счастлива и, точно так же, как и я, ждет от жизни радостей. Это навевало на меня тяжкую грусть, и я едва сдерживался, чтобы не заплакать. Мать все время говорила, что у нее нет ни минуты покоя: обычно до позднего вечера она штопала носки или занималась еще чем-нибудь в этом роде, пока не пора было ложиться спать и готовить отцу какао. Оба они были очень хорошие люди. И надеялись, что я тоже буду хорошим.

Я не мог им признаться. Вопреки их надеждам я прогуливал уроки в воскресной школе и всякое такое, но родители ничего об этом не знали. А когда я стал хаживать в бильярдную, я это скрывал от них, потому что ни отец, ни мать ни за что бы этого не одобрили. В то время я уже не учился в школе, а перебивался случайным заработком; отец заставлял меня корпеть над бухгалтерскими книгами, чтобы я стал бухгалтером, а не рабочим в химчистке, как он.

Что ни говори, а в бильярдной было весело. Содержал ее Падди Эванс. Прежде он был жокеем, но его турнули за то, что он загнал лошадь. Правда, говорят, это было подстроено — так уж в этих скачках заведено. Замешаны были все: и дрессировщик, и хозяин, и букмекер. Все друг друга водили за нос, а вытурили одного Падди. А Падди был славный малый, хотя физиономия у него была зверская. И жена у Падди тоже была хорошая. Конечно, они не были такими хорошими, как мои родители: они никогда не ходили в церковь и всякое такое и еще мистер Эванс то и дело бился об заклад с посетителями, и все же они были занятной парой. Вы не представляете, какой толстухой была миссис Эванс! Она была такая толстая, что в новых туфлях ей всякий раз приходилось делать в носке прорезь и вшивать клин. Превеселая была женщина, во всем она находила смешное, а в зимние вечера, когда бильярдная уже закрывалась, миссис Эванс приносила нам гренки и кофе.

А знаете, по-моему, ничего дурного в этой бильярдной не было. Бильярд ведь хорошая игра, да и у ребят, что туда хаживали, денег особо не водилось. И потом, игра отвлекала их от глупых мыслей, как бы потискать девчонок и всякое такое. Потому что в голове одни углы, словно без конца доказываешь какую-то теорему. А с ребятами я там здорово подружился. Почти все они работали в лавках или в мастерских и, бывало, спрашивали меня, что это значит, когда на чеке пишут «и К°», а я не мог им объяснить этого, и они смеялись надо мной. Хотя, думаю, даже директор банка навряд ли скажет вам, зачем ставить на чеке эту пометку. Навряд ли, что скажет. Но вскоре я уверил ребят, что я такой же, как они. Ребята перестали смеяться надо мной, и мы здорово подружились.

Ну конечно, отец обо всем узнал. Правда, я был слишком взрослым, чтобы задать мне трепку, но черт возьми! Вы бы слышали, как он и мать говорили со мной! Чтобы утихомирить их, пришлось пообещать, что у Падди я больше в жизни не появлюсь. Отец не на шутку разозлился на Падди. Однажды он столкнулся с ним на улице и выругал его на чем свет стоит, в другой раз, заметив, что Падди едет на велосипеде по тротуару, отец потащил его в полицию. Ладно, пропади оно пропадом, я не виню отца. Они с матерью хорошие люди, кто спорит. Но ведь им без толку объяснять, что человека не заставишь быть хорошим, если он не хочет быть хорошим.

И еще в то время я обязан был лезть из кожи вон, чтобы радовать маму — вот-вот должна была родиться моя сестренка. Я заметил это и страшно злился, потому что, сколько себя помнил, нас всегда в семье было трое. Правда, когда родилась сестренка, мне это оказалось на руку — отцу с матерью стало теперь о ком заботиться и кроме меня и мне стало проще улизнуть из дому вечером повидаться с девчонкой, которую во время этой кутерьмы мне удалось подцепить. Она работала в ресторане, и я, черт возьми, с удовольствием пробирался к ним на кухню и помогал ей мыть посуду.

Господи, стоит ли продолжать?! Я подумал: пока сижу тут в тюрьме, напишу-ка историю своей жизни, и, когда моя младшая сестренка подрастет и, возможно, прочтет ее, быть может, она поймет, что я никогда не хотел быть хорошим мальчиком. Только все это без толку. Ну что я тут написал — неразбериха какая-то; и что я хотел всем этим сказать, никому не понятно. А хотел объяснить я только одно: я никогда не хотел быть хорошим мальчиком, но как это объяснишь?

Я убил ту девчонку. Убил. Потому что она уши мне прожужжала, что гуляет только со мной, а я ее расколол. И что я сделал? Может, я вспомнил, что никогда не был хорошим мальчиком? А может, вспомнил, как ребята просветили Падди Эванса, что жена его гуляет с адвокатом, который купил ей шубу, на что Падди ответил, что хорошо бы адвокат купил ей еще и муфту? Может, я это вспомнил? Нет, не это. Мне ведь подавай справедливость, как отцу и матери, когда я или кто еще их околпачит. Господи, я убил эту девчонку и почувствовал, что никогда в жизни еще не был лучше и чище, чем теперь. Могу поспорить, точно то же самое чувствовал и отец, когда, бывало, задаст мне трепку. Я никогда не хотел быть хорошим мальчиком, но вот пришло нечто вроде испытания, и я понял, что все-таки я хороший мальчик. Я поступил правильно. Я повторял это снова и снова и следователям, и адвокатам, и врачам, а они мне не верили. И что вы думаете? Они сочли меня чокнутым. Чушь какая-то! Я сказал им, что никогда не был хорошим мальчиком, вот только один раз, когда поступил правильно: точь-в-точь как учили меня отец с матерью. Когда убил эту девчонку.

Господи, неужели никто никогда этого не поймет? Неразбериха какая-то, а мне так хочется объяснить. Я никогда не хотел быть хорошим мальчиком.

Чертова дюжина

Никогда в жизни я так не волновался, как в тот раз, когда мама посадила нашу курицу высиживать яйца.

Наседку — черный орпингтон — мама пристроила в курятнике в самом теплом углу нашего двора! Поздним вечером мама понесла ее туда — мы с братом шли рядом со свечами в руках — и подложила ей тринадцать яиц. Утром мы побежали смотреть, что творится в курятнике: до чего же мы обрадовались, когда увидели, что наседка чинно восседает на яйцах и будто даже потолстела.

Но к радости примешалась тревога — из-под курицы выглядывало одно яйцо. Да и потом как ни сунемся в курятник, так из-под нее торчит яйцо. Но это не беда, лишь бы знать, что оно каждый раз одно и то же, ведь мама положила тринадцать только для проверки: вправду ли тринадцать — несчастливое число; пусть будет одним цыпленком меньше, ничего страшного не случится. Но мы же не знали этого наверняка и по дороге в школу гадали: а вдруг курица всякий раз охлаждает другое яйцо — тогда она вообще ни одного не высидит.

А еще нас с братом волновало, как заставить курицу поесть. Положим ей корм возле щели в курятнике, а она будто и не замечает. Подождем немного, станет она есть или нет, и уходим, а вернемся — корм на месте. Но даже если он исчез, кто поручится, что его не склевали воробьи. То и дело заглядывая в курятник, мы замечали, что курица все худеет и худеет, ну а если видели, что из-под нее торчит не одно яйцо, а два, тут уж было ясней ясного: тревожься не тревожься, цыплят нам все равно не видать. Кто ж ее знает, вдруг она так глупа, что возьмет да и уморит себя голодом.

Но вот однажды, в субботу утром, когда цыплята вот-вот должны были вылупиться, стряслось такое… Мы с братом кололи во дворе щепу, и вдруг брат говорит: «Смотри!» Гляжу — вот те раз! Курица разгуливает взад-вперед в загончике возле курятника!

Мы решили: она голодная — и опрометью за зерном. Так она нет чтоб склевать его — давай кудахтать, а подойдем поближе — и вовсе носится как угорелая. Мы бегом к маме, рассказали ей обо всем, а она и говорит: «Оставьте курицу в покое, она сама вернется к яйцам». Мы снова во двор и наблюдаем: курица все взад-вперед, взад-вперед, мы опять к маме. Мама поглядела на часы и говорит: «Погодите минут пять, посмотрим, что будет».

А курица все мечется, мечется по двору — просто сердце разрывается. Господи! Еще немного — и яйца совсем остынут. И все-таки мама уговорила нас подождать еще пять минут, а потом вышла, и мы вместе принялись загонять курицу в курятник. Но только все без толку, она носится и носится как чокнутая, тогда мама и говорит: «Оставим-ка ее в покое — может, обойдется». Вернулись мы в дом, смотрим на часы: а курица-то ушла с гнезда минут двадцать назад, не меньше,— яйца уж наверняка ледяные! А чуть позже подходим к курятнику и просто глазам своим не верим. Наседка не кудахчет и не бегает взад-вперед, а замерла, точно пытается что-то вспомнить, и вдруг как кинется к щели в курятнике и мигом в нем исчезла.

Тогда уж мы сами будто чокнулись от радости, но вскоре угомонились и уже говорили шепотом и щепу кололи подальше от курятника, чтоб не потревожить наседку, правда, то и дело возвращались во двор, подкрадывались к курятнику и потихоньку наблюдали за ней; и теперь нам казалось просто чудом: курица сидит на яйцах! Хотя одно яйцо все-таки из-под нее выглядывало.

А через несколько дней вылупилось двенадцать цыплят, и лишь из одного яйца ничего не вылупилось. До сих пор для меня загадка: было ли это то яйцо, что все время выглядывало из-под курицы, и вправду ли оно негодное. Брат говорил, будто курица знала заранее, что одно яйцо негодное, потому и не хотела его греть. Может, он и прав. Ребенок ведь вроде курицы. Он знает то, чего не знают взрослые, только, когда сам становится взрослым, он все это забывает.

Дернуть кошку за хвост

На днях соседский мальчишка дернул мою кошку за хвост. Я решил отвлечь его внимание от кошки и спросил, что он любит на свете больше всего. Мальчишка ответил: «Пирожные». Тогда я спросил его, а может, он любит дергать кошек за хвост? Он ответил, что любит. Славный малыш. А потом он сказал: «Дай мне пирожное! Дай! Дай! Почему ты не даешь мне пирожное? Почему? Почему ты не даешь мне пирожное?»

Да, пожалуй, Вордсворт был не прав, когда назвал ребенка отцом мужчины. Впрочем, кто знает. Я принялся расспрашивать знакомых, любят ли они пирожные больше всего на свете. И любят ли они дергать кошек за хвост? И все эти милейшие люди, как один, воскликнули: «Какая чушь!» Никто из них не сказал, что любит дергать кошек за хвост, и все они назвали тьму вещей, которые любят больше пирожных. Но удивительно, мне показалось, будто то, что они назвали,— это те же пирожные. И еще у меня почему-то мелькнула мысль, что мои знакомые и до сих пор не прочь подергать кошку за хвост. А правда — это останется между нами,— вам иногда хочется дернуть кошку за хвост? И хочется порой проникнуть в витрину кондитерской, когда ставни на ней закрыты?

А ведь я вполне серьезно. Разве можно руководить Лигой Наций, когда мысли твои вертятся вокруг пирожных да еще того, как бы дернуть кошку за хвост? Я просто уверен, что многим и многим следует молиться только так: «Господи, дай мне пирожное! Дай! Дай! Почему ты не даешь мне пирожное? Почему? Почему ты не даешь мне пирожное?»

Мальчик

Ко дню рождения, когда мне исполнилось двенадцать, отец обещал подарить мне краски.

— Если будет себя хорошо вести,— сказала мама.

Я ничего не ответил. Только, по обыкновению, громко шмыгнул носом. Без этого было не обойтись.

— Высморкайся,— сказала мама.

Я считал дни, оставшиеся до желанного срока, и тянулись они так медленно, что мне казалось, я состарюсь, прежде чем он наступит.

Когда оставалась неделя, я решил: пора напомнить отцу о красках, а вдруг он забыл. Но вышло так, что я не напомнил ему — в тот день после школы я разбил окно в нашем сарае. Это я сделал не впервой и, конечно, не нарочно.

Последний раз это случилось так давно, что об этом все позабыли. Так мне казалось, хотя я ясно помнил, что мне обещали порку, если это повторится. Поэтому было приятной неожиданностью, когда и на сей раз отец только пообещал меня выпороть.

Мне стало здорово не по себе. Как мог я при таком положении вещей напомнить отцу о красках? Но если, решил я, он забыл одно обещание, то легко забудет и другое.

Казалось, прошло тыщу лет, и вот однажды утром мне наконец исполнилось двенадцать. Нет слов описать, как было все чудесно! За завтраком мама подарила мне полдюжины носовых платков и сказала, что в двенадцать лет ни один приличный мальчик не ходит без чистого носового платка. А отец пообещал, что вечером принесет мне краски.

И вот в этот самый день после школы я стрелял во дворе из рогатки, и только выстрелил в дрозда, сидевшего на кусте крыжовника, как, знаете, что случилось? Я промазал.

Мама услышала шум и вышла из кухни.

— Ты помнишь, что говорил тебе отец? — сказала она и вернулась на кухню.

Когда отец пришел с работы, я лежал у себя в комнате на кровати. Я слышал, как он поставил велосипед в сарай, а потом они с мамой о чем-то разговаривали на кухне. Вскоре мама позвала меня обедать.

Я пошел. Отец, как обычно перед ужином, просматривал газету. Я сел за стол, и мы начали есть, я молчал, и отец с мамой тоже почти не разговаривали. А на столике со швейной машиной я увидел коробку с красками, завернутую в коричневую бумагу.

Пообедав, отец закурил трубку и указал на коробку.

— Вот твои краски,— сказал он.

— Сначала помоги мне с посудой,— сказала мама.

Но тут я увидел, что отец зажег свечу и пошел во двор вставлять новое стекло в сарае, и, положив кухонное полотенце, я побежал за ним.

— Я подержу свечу, папа,— сказал я.— Вот тебе лобзик, папа.

Я изо всех сил старался помочь ему, уж поверьте. Я так старался, что он даже рассердился и велел пойти помочь матери.

Вечером я нарисовал падающего на землю дрозда; перья у птицы летят во все стороны, а в глазах страдание. Это потому, объяснил я папе и маме, что я подстрелил ее из рогатки.

Но ни на отца, ни на мать мой рисунок не произвел особого впечатления.

— Тебе уже полчаса как пора быть в постели,— сказала мама.

Мне хотелось сказать ей, что вовсе не полчаса, а только двадцать пять минут, однако при отце я не рискнул.

Но уже на следующий день, стоило отцу услышать, как я пререкаюсь с мамой, он задал мне такую трепку!

Два мира

Мой дедушка Манро жил в Белфасте. И еще он был ярый оранжист [27]; думаю, что впервые узнал об этом, когда спросил, почему дедушка на той фотографии, на стене, в каком-то странном фартуке [28]. Бабушка объяснила мне, но я тогда был слишком мал, чтобы во всем этом разобраться.

И вот в каникулы, когда нас с братом отправили погостить к бабушке и дедушке Манро, мы как-то раз нашли на улице бусы. Я сказал: мы нашли, но мой брат сразу объявил, что он увидел их первый. А я стал твердить, что первым увидел их я.

Мы сроду не видели таких бус. Бусины не были одинаковые или сначала мелкие, потом крупнее, крупнее, а потом снова мельче и мельче. Нет, это были нанизанные на шнурок деревянные бусины, чередовавшиеся в строгом порядке с крупными бусинами. Мы сосчитали сначала крупные бусины, потом мелкие между ними, а после и те и другие вместе, и это нас немного развлекло. А потом заспорили, кому они достанутся, но брат был старше — все права на его стороне,— и бусы скрылись у него в кармане.

В общем-то, я и сам от них отступился, заявив, что бусам этим грош цена. Но только мы вернулись домой, я тут же рассказал о находке и велел брату показать ее бабушке. Брат смерил меня взглядом, в котором яснее ясного читалось, что он обо мне думает, но бусы все же вынул; бабушка, едва прикоснувшись к ним, вскрикнула и бросила их на стол. И сразу замахала на нас руками, чтобы мы к ним и близко не подходили, а дедушка поднялся с кресла и посмотрел на них поверх очков. Бабушка запретила нам прикасаться к ним, а сама взяла каминные щипцы и чуть было не бросила бусы в огонь, но дедушка ее удержал.

А потом бабушка принялась готовить чай, и тут-то мы и пристали к ней с расспросами, что это за бусы, и она сказала нам, что вещь эта католическая. Нам это мало что объяснило. Мы знали, как выглядят снаружи католические церкви, но это, пожалуй, и все, что мы знали о «католических вещах», правда, в школе мы напевали стишок:

У католиков псы от лягушек воротят носы

И, конечно, от мяса по пятницам.

А дедушка тем временем мерил шагами комнату, то и дело останавливаясь и поглядывая на бусы. Наверно, в нем мучительно боролись ярый оранжист и человек, которому очень не хотелось совершать бесчестного поступка. Наконец дедушка взял лист бумаги, перекатил на него одним пальцем бусы и положил этот сверток на каминную полку.

Настал вечер, и все вскоре забыли о бусах. Только я нет-нет да и вспомню о них с удовольствием: брат отобрал их у меня, но ему пришлось с ними расстаться. Похоже, мы были квиты.

А утром возвращаемся мы из мясной лавки, куда ходили по поручению бабушки, и видим: дедушка запряг лошадь в коляску и собирается нас покатать. Мы бегом в дом, надели чулки и ботинки — непременное условие наших выездов,— забрались в коляску и уселись рядом с дедушкой. Он стегнул хлыстом Красотку, и мы, помахав на прощание бабушке — она стояла у дверей и глядела нам вслед,— выехали за ворота.

Дедушка повернул к главной улице, на углу посреди дороги стоял мужчина и раскуривал трубку.

— Прошу прощения! — крикнул дедушка, и мужчина испуганно отскочил. Мы с братом обернулись и увидели, что он смеется: скорее всего, он смеялся над Красоткой, у которой на голове торчала соломенная шляпа с прорезями для ушей. В жаркие дни дедушка вечно надевал Красотке эту шляпу, чтобы ее не хватил солнечный удар.

И пока мы ехали по главной улице, дедушка то и дело выкрикивал: «Прошу прощения!», предостерегая тех, кто переходил улицу, хотя никто из них вроде бы не собирался бросаться под колеса. Нас провожало столько смеющихся лиц, что, пока мы добрались до другого конца города, нам с братом стало как-то не по себе.

Эту часть города мы знали не очень хорошо, дома здесь были поменьше и теснее жались друг к другу; правда, дедушка остановился возле большого дома с лужайкой и садом. Дедушка протянул нам завернутые в бумагу бусы и велел подойти к двери, постучать и спросить мистера Дойла, а когда мистер Дойл выйдет, сказать, что эту вещь мы нашли на дороге, отдать сверток и сразу вернуться к коляске.

Мы двинулись по дорожке — она вилась меж деревьев и вскоре скрыла нас из виду,— а когда постучали в дверь, нам отворила толстая женщина с красным лицом.

— Скажите, мистер Дойл дома? — спросил брат.

— Мистер Дойл? — переспросила женщина и так посмотрела на нас, что нам стало страшно.— Вы хотите сказать, его высокопреподобие декан Дойл? — От этих ее слов нам стало еще страшнее. Я взглянул на брата, брат — на меня. Мы оба онемели.

И вдруг позади толстухи кто-то произнес:

— В чем дело, мальчики?

Толстуха отступила, и на ее месте появился седовласый старик, одетый как священник.

Брат протянул ему сверток, а я вдруг с изумлением услышал свой голос:

— Мы их нашли.

— Ты нашел их? — спросил старик и, разворачивая сверток, посмотрел на меня.

— Это я их нашел,— сказал брат, и старик посмотрел на него.

— Мы оба нашли их,— сказал я.

— Так все-таки, вы оба нашли их? — переспросил старик, рассмеялся и положил бусы в карман.

— Мальчики, хотите лимонаду? — предложил он и велел толстухе принести лимонаду, а потом прислонился к дверному косяку и спросил, как нас зовут. Да, что и говорить, старик был очень симпатичный, и скоро мы разговорились.

Брат сказал, что на день рождения ему, наверное, подарят велосипед, а я тут же вставил, что он обещал дать мне покататься. Это было не совсем так, но я надеялся, что мои слова не пропадут даром.

Потом толстуха принесла лимонад, с соломинкой в каждом стакане, и, допив лимонад, я спросил: «Можно мне взять соломинку?» Мой брат — он уже отдал свой стакан — сказал, что это неприлично, но старик дал соломинку и ему. Потом попрощался с нами: «До свидания, мальчики», и мы, только тут вспомнив дедушкино напутствие, опрометью бросились по дорожке.

Но за первым же поворотом мы замерли как вкопанные. По дорожке шел дедушка с искаженным до неузнаваемости лицом. В руке он сжимал хлыст.

Попытка объяснить

Ранние воспоминания детства связаны у меня с той порой, когда мы жили вдвоем с мамой в старом убогом домишке на главной улице нашего города. Комната у нас была небольшая, и мебели в ней стояло немного. Две кровати, стол и газовая плита да еще мамина швейная машина — вот почти и все. А в окне с улицы висело написанное на картоне объявление:

ПРИНИМАЮТСЯ ЗАКАЗЫ НА МУЖСКИЕ СОРОЧКИ,

А ТАКЖЕ НА БРЮКИ И РУБАШКИ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ

Мне казалось, что у мамы полно заказов, она шила весь день-деньской, но если у нас в доме кроме молока и хлеба было еще что-нибудь, то к вечеру она отрывалась от шитья, и тогда я помогал ей готовить обед. Мы вместе мыли посуду, потом я читал молитву и ложился спать, а мама опять садилась за шитье. Долго ли она еще работала, не знаю, ведь стук машинки никогда не мешал мне уснуть.

Должно быть, пришла пора учиться, но мама сказала, что я у нее один и она не пустит меня в школу, пока мне не исполнится семь лет, и, если бы не мальчики, которые приходили со своими мамами на примерку рубашек и брюк, у меня не было бы приятелей. Их обычно оставляли поиграть со мной. Если к той поре мои шелковичные черви еще не превращались в коконы, мальчики с интересом разглядывали их, а иногда мама разрешала мне пойти с ними поиграть во дворе, но бывало это нечасто: она не хотела, чтоб я стал уличным мальчишкой.

Только один день в неделю мама не шила — в воскресенье. Тогда мы мылись в ванне, с разрешения нашей хозяйки, потом мама надевала свое лучшее платье, а меня наряжала в выходной костюмчик, и мы отправлялись с ней в методистскую церковь к заутрене. Я шел не без удовольствия: ведь священник обязательно читал что-нибудь и для детей, да еще я любил слушать, как он читает из Библии, но, если мне проповедь надоедала, я принимался играть кистями маминого шарфа, а когда мама позволяла брать ее руку, то водил пальцем по швам ее перчатки.

Днем я ходил в воскресную школу и тоже не имел ничего против этого, а перед сном мама обычно читала мне что-нибудь из нашей толстой семейной Библии, и многие притчи я знал почти наизусть. Такой толстой Библии я нигде не видел, а еще в ней были страницы, исписанные многими именами — моего прадедушки и прабабушки и всех их дочерей и сыновей, и на ком они женились, и когда у них родились дети, и как их звали, и всякое такое. И картинки в ней изображали героев разных притч, и я, помню, завидовал ангелам — очень уж они красиво умели ходить по воздуху. И, конечно, я задавал обычные вопросы, которые, наверное, задают все: например, ангел — это мужчина или женщина? На картинке они выглядели как женщины, а в притчах говорилось о них как о мужчинах, но мама отвечала, что они — не мужчины и не женщины и что я пойму это, когда вырасту.

В общем, жизнь у меня была совсем неплохая.

А потом настал день, который я никогда не забуду; в тот день я сказал маме, что хочу есть, а она не обратила на мои слова никакого внимания. Раньше, когда я говорил ей, что проголодался, она тут же вставала из-за машинки и давала мне чего-нибудь поесть, а на этот раз она не сказала ни слова и продолжала шить. Я не понимал, в чем дело, и какое-то время сидел и смотрел, как бабочка-шелкопряд выползает из своего кокона, а потом опять повторил, что хочу есть, но, вместо того чтоб дать мне чего-нибудь, мама сказала, что мы пойдем гулять.

Я ничего не понимал, а мама сказала, чтоб я не задавал ей никаких вопросов, и я молчал, да мне ничего другого не оставалось, только что наблюдать, как она берет нашу Библию, завертывает ее в бумагу и перевязывает коричневый пакет бечевкой. Я все же обрадовался ее желанию взять меня с собой погулять и только еще разок напомнил ей, что хочу есть, но она надела шляпу, причесала меня, и мы вышли на улицу. Я хотел помочь ей нести Библию, но мама сказала, что она слишком тяжелая.

И вот мы подошли к магазину, в котором я ни разу не был, и я не помню, кто мне говорил, что в нем дают деньги в долг. Мама немного постояла перед витриной, а потом мы вошли внутрь, и она обратилась к мужчине за прилавком, и, когда я увидел, какое у нее при этом сделалось лицо, я притворился, что смотрю в сторону, а сам продолжал уголком глаза наблюдать за ними. И, конечно, я слышал, о чем они говорили.

Мама принялась разворачивать Библию, но мужчина сказал, что это ни к чему: он не берет в залог книги, да и Библия ничего не стоит. И мама взяла пакет с Библией, мы вышли из магазина на улицу и стояли, глядя на прохожих, а лицо у мамы было такое, что мне сделалось не по себе — никогда еще мне не было так скверно. Я не знал, как быть, что ей сказать, и только взял маму за руку. А немного погодя спросил у нее, не пойти ли нам погулять в парк. И мама согласилась, и мы с Библией пошли по улице и через ворота вошли в парк.

День был очень хороший — солнечный, но в парке было мало народу, и мы ходили по дорожкам и любовались цветами. Потом мы сели на скамейку, и было так приятно сидеть и греться на солнышке. Поклевывая что-то, по траве разгуливали скворцы, прыгали дрозды или вдруг останавливались, прислушиваясь, и вытаскивали из земли червей. Мне было интересно наблюдать за птицами, ведь я люблю всякие живые существа. Дома я часами просиживал над ящиком с моими шелкопрядами, глядя, как они едят положенные для них тутовые листья, и знал все-все про их жизнь. А как-то раз мы с одним мальчиком боролись, и после этого я увидел у себя на руке двух маленьких белых насекомых — они ползли по ее тыльной стороне, я наблюдал за ними, пытаясь их сдуть или стряхнуть. Они будто прилипли к руке. А когда я показал их маме, она пришла в ужас, и сказала, что это вши, они заводятся у людей, и велела мне больше никогда не играть с тем мальчиком. И она тут же потащила меня мыться и заставила сменить белье. Но, по-моему, она напрасно беспокоилась. Пусть бы эти вши пожили на мне — тогда я узнал бы о них столько же, сколько о шелкопрядах.

В общем, мне было так приятно сидеть с мамой в парке, что я даже забыл о голоде и о Библии, лежавшей около нас на скамейке. А потом я обо всем этом вспомнил, потому что увидел вдруг в парке нашего методистского священника — и в своей черной шляпе и длинной черной сутане он медленно шествовал по дорожке. Мы с мамой смотрели, как он приближается, а он то и дело останавливался, любуясь цветами и трогая их своей палкой, а когда он поравнялся с нашей скамейкой и узнал нас, он приподнял шляпу и сказал маме: «Какой прелестный денек!» А потом проследовал дальше и все останавливался, любуясь цветами и трогая их своей палкой.

Тут я не мог больше сдерживаться. Я заплакал. И, конечно, мама подумала, что я плачу оттого, что хочу есть. Она сказала: «Сейчас же перестань плакать!» Но я не мог. И плакал вовсе не потому, что был голоден, хотя объяснить, почему плачу, тогда вряд ли бы сумел.

Вряд ли я сумею объяснить это и теперь, знаю только, что плакал я вовсе не из жалости к себе. Наверное, я плакал потому, что впервые в жизни понял, как тесно связано между собой все-все на свете. Я думал о том, как мои шелкопряды поедают тутовые листья, которые я им даю, и о том, как вши ползали у меня на руке и цепко на ней держались, когда попытался их стряхнуть. Вот и сейчас у нас перед глазами птицы искали себе корм и дрозды поедали червей, которые тоже хотели есть. И сердце мое сжалось от жалости ко всем живым тварям, страдающим от голода.

Будь я постарше, я, наверное, представил бы себе такую картину: земной шар, эта жалкая песчинка, крутится в мировом пространстве, а по нему, сжавшись от страха, ползают человеческие существа, стараясь удержаться во что бы то ни стало, совсем как насекомые на моей руке. Но я был еще слишком мал для таких мыслей. Я был способен только понять, что существует какая-то связь между вшами, шелкопрядами, птицами, нами с мамой и даже, если уж на то пошло, между всем этим и нашим методистским священником, который гулял по парку, трогая палкой цветы. И, так как птицы улетели и в парке никого, кроме нас, не было, вся моя жалость сосредоточилась на маме. Никогда в жизни я не любил ее так сильно, как в тот момент. И не только ее одну. Все другое я любил так же сильно. И мне вовсе не хотелось взять мамину руку и водить пальцем по швам ее перчатки, как в церкви. Я не хотел до нее дотрагиваться. И я старался удержать слезы, я не хотел, чтоб она или еще кто-нибудь догадался, что я чувствую. Но она и не догадалась бы, она, конечно, думала, я плачу оттого, что мне хочется есть.

Немного погодя я успокоился, а скоро, в полдень, раздался гудок, и люди из магазинов и контор пришли в парк, чтобы съесть там свои завтраки. А мы с мамой все сидели на скамейке и грелись на солнышке. И тут я увидел, что некоторые из них комкают бумагу из-под сандвичей и бросают в урну, и тогда я пошел посмотреть и обнаружил там много корок и кусков хлеба. Я принес их маме, но она не позволила мне их есть. А я засмеялся и сказал, что буду. И стал есть. А потом и мама тоже съела несколько корок, и я заметил, что она тихонько плакала. Но я засмеялся еще громче и принялся кувыркаться на траве, и мама сказала, что я стал настоящим уличным мальчишкой.

Мама говорила, что я стал настоящим уличным мальчишкой, а мне было смешно, я вспомнил, как мы пытались продать семейную Библию, чтобы купить чего-нибудь поесть, а Библия нашего священника преспокойно лежала у него дома, пока он гулял себе по дорожкам парка и трогал палкой цветы на клумбах.

Печали сердечные

На рождество наша семья всегда уезжала к морю. В те времена вдоль Залива еще не было шоссейных дорог, как сейчас, и отец обычно нанимал возчика с тележкой, чтобы он довез наши чемоданы к пристани. Мы с братом усаживались в тележку рядом с поклажей, и с этой минуты начинались наши каникулы.

Маленькая бухточка, куда лежал наш путь, находилась довольно далеко от порта, и, конечно, для нас с братом в поездке на катере таилось еще большее удовольствие, чем в путешествии в тележке возчика. Перед отъездом мы любили попугать маму, уверяли ее, что обязательно будет шторм. Каждый год мы снимали один и тот же домик на берегу и жили там до конца школьных каникул. Все, кроме отца: он лишь праздновал с нами рождество, через день-другой уезжал. На прощание он внушал нам с братом вести себя примерно и не огорчать маму, а потом возвращался на катере домой. Но мы-то почти все время торчали на пляже, и у мамы с нами было хлопот не больше, чем бывает у всех мам.

Только было это давным-давно. Теперь даже трудно понять, почему в те дни все вокруг доставляло нам столько радости. Но ведь так оно и было. И вот недавно я снова побывал в той бухточке, и, хоть лет мне уже немало, я наивно полагал, что стоит мне там очутиться, и я снова смогу испытать хоть частицу былой радости. Само собой, ничего похожего не случилось. И именно потому, что не случилось, я стал размышлять над этим и вместо радости испытал грусть. Но я так, между прочим. Я вовсе не собираюсь сейчас философствовать. Я собираюсь рассказать вам о женщине, которая жила в хижине на берегу, неподалеку от нашей бухточки; теперь она состарилась и живет там и поныне.

Мы, дети, понятно, не могли усидеть на нашем маленьком пляже. Когда начинался отлив, мы бродили меж прибрежных скал, и иногда нам удавалось уговорить маму пойти с нами. Мы брали ее за руки и тащили то в одно место, то в другое. Показывали ей найденные в море диковинки, заветные места, где под камнями лежали яйца морских черепах, или заводь, где густо росли морские анемоны.

И вот как-то раз во время такой прогулки, блуждая между скал вместе с мамой, мы зашли дальше обычного. Перед нами раскинулся берег с широкой полосой пляжа, и там, у столба с пометкой уровня прилива, стояла женщина, о которой я упомянул. Она выкапывала из песка ракушки, а вокруг нее копошились дети, тоже ковыряясь в песке. Набрав пригоршню ракушек, каждый подбегал к матери и бросал их в холщовый мешок.

Мы подошли поближе. Нам очень нравились эти ракушки, но на нашем пляже их было не так много. Женщина едва взглянула на нас, а мы с трудом удерживались от смеха, глядя на ее наряд. На ней были старая мужская шляпа и потертый пиджак, и дети тоже были одеты во что попало. Их было четверо: три девочки и мальчик. Мальчик был самый маленький и самый худой, и вид у него был жалкий еще и потому, что он страшно оброс.

Женщина спросила маму, не нужно ли ей ракушек. Она сказала, что продает ракушки и мидии. Из них получается очень вкусный суп. Мама ничего у нее не купила, но пообещала, что как-нибудь непременно купит, и женщина, взвалив мешок на плечо, направилась к видневшейся невдалеке ветхой хижине. Дети бросились за ней все, как цыплята за наседкой.

И, конечно, на обратном пути мы говорили об этой женщине и о ее детях. Помню, как мы потешались над их одеждой и не понимали, почему женщина хотела продать нам ракушки и мидии, ведь мы легко могли собрать их сами.

— Наверное, они бедные,— сказала мама.

И мы сразу перестали насмехаться. Мы не знали, что такое быть бедным. Наша семья жила на жалованье отца, и порой, когда мы сетовали, что нам дают мало денег на карманные расходы, отец спрашивал: а что будет с нами, если его уволят? Мы считали, что он шутит. Но тут в словах матери прозвучало что-то такое, что заставило нас притихнуть.

Потом мы с братом не раз выбирались на тот пляж, ближе познакомились с женщиной и ее детьми и побывали в их хижине. Каждый раз, вернувшись домой, мы с волнением рассказывали маме о том, что узнали. Женщину звали миссис Кроули. Она жила в этой хижине круглый год, и дети ходили в школу за много миль от дома. Отца у них не было, и миссис Кроули собирала ракушки и мидии и продавала их, а под соснами, что росли на скалистых берегах, она набирала полные мешки шишек и их тоже продавала. И еще она собирала и продавала смолу каури — во время прилива ее выносит на берег вместе с водорослями. Но всех вырученных денег едва хватало на жизнь. За полосой пляжа по берегу проходила дорога, и раз в неделю миссис Кроули приносила туда свои мешки и шофер молоковоза, доставлявшего молоко, подвозил ее в город. Она покупала самое необходимое — муку и сахар, а в лавчонках, где продавалось поношенное платье,— одежду. Но чаще всего в доме у нее, кроме супа из ракушек и мидий да овощей со своего огорода, ничего не водилось. Небольшой огород на песчаной почве примыкал к хижине. Чтобы защитить его от ветра, вокруг были посажены чайные кусты. Миссис Кроули выращивала на своем огородике кумару и помидоры, крупные кочаны капусты и бобы. Но почти все бобы она оставляла на семена и лущила их на зиму.

Жизнь семьи Кроули казалась нам с братом необычайно интересной и романтичной. Мы всегда жалели, когда каникулы кончались. Вот бы круглый год жить в нашем домике на берегу моря, мы завидовали детям Кроули. Конечно, они были бедные и жили в ветхой, полуразвалившейся хижине, стены которой для защиты от ветра внутри обиты были мешковиной, а спали на матрасах, набитых мхом. Но что тут плохого? Мы и сами с удовольствием бы так пожили. Но мама очень огорчалась, стоило нам заикнуться об этом.

Лучше б такого не случилось, говорила она. Мама никогда не навещала семейство Кроули, но всегда давала нам какие-нибудь ненужные вещи, чтобы отнести им. Однако миссис Кроули не нравились эти подношения. Лучше быть независимой, говорила она. Есть на свете люди, что лезут в чужие дела, да еще норовят обидеть при случае.

Но вот что мы подметили с самого начала. Любимцем миссис Кроули был Джо. Как-то мама дала нам большой кусок рождественского пирога — отнести его миссис Кроули. Когда мы пришли, детей не было дома, и миссис Кроули положила пирог в миску и спрятала ее. Позже мой брат случайно проболтался. Он спросил одну из девочек, вкусным ли был пирог. И тут выяснилось, что она про пирог ничего не знает, зато по лицу Джо стало ясно, что он-то знает. Миссис Кроули невероятно баловала сына. Она привозила ему из города всякие мелкие подарки, а вот дочкам — никогда и ничего. Помогал он матери куда меньше, чем девочки, и еще она часто подзывала его к себе, чтобы приласкать. Нам при этом становилось неловко. В нашей семье не принято было проявлять свои чувства.

Итак, из года в год мы приезжали на катере в нашу бухту и всякий раз предвкушали встречу с семейством Кроули. Невзирая на скудную еду, дети Кроули росли так же быстро, как и мы. В пятнадцать лет Джо был тощим длинным подростком, и мать баловала его сильнее прежнего. Она все меньше заставляла его работать, хотя сама не знала ни минуты покоя. Она то собирала ракушки и сосновые шишки, то работала в огороде, и спина у нее совсем согнулась. Миссис Кроули состарилась и выглядела измученной. Зубы у нее почти все выпали, рот ввалился, а подбородок выдался вперед, словно носок ботинка. Но — удивительное дело — в присутствии Джо она вовсе не казалась старой. Она не сводила глаз с лица сына, лицо ее молодело. На наш взгляд, смотреть-то было особенно не на что, и, хотя мы с братом никогда не говорили об этом, оба мы смутно понимали, какие чувства миссис Кроули питала к сыну. Дни напролет она работала в огороде, выкапывала ракушки, снимала мидий со скал или собирала сосновые шишки, и, если сравнить с тем, как жила наша мама, женщина эта жизни и в глаза не видела. И все только ради Джо. Джо с ней рядом, чего же еще надо? Она никогда так не говорила, но мы сами это понимали. Что думал мой брат, не знаю, я уже сказал, мы с ним никогда об этом не говорили. Но меня самого это пугало. Наверно, я впервые в жизни понял, как много на свете сложного. Миссис Кроули просто обожала сына, это было ясно каждому, а, наверное, когда любишь человека вот такой безумной любовью, то не замечаешь, красив он или уродлив. Может, меня это и пугало, я чувствовал — такая любовь таит в себе что-то трагическое.

Ну а на следующее лето мы уже не поехали в нашу бухту. Мы с братом стали взрослыми и решили попутешествовать со своими приятелями, а родителям просто надоело туда ездить. Правда, мы слегка огорчились, что в то лето не увидим семейство Кроули, но покой от этого не потеряли. Помню, мы даже собирались написать им. Но дальше разговоров дело не пошло.

То, о чем я хочу рассказать, случилось в прошлое рождество. Более двадцати лет прошло с тех пор, как я в последний раз был в нашей бухте, и вот в прошлом году я случайно оказался в тех местах.

Кстати, могу признаться: особого успеха в жизни я не добился. В отличие от брата — процветающего дельца, у которого жена, дети, машина и все прочее, что положено иметь преуспевающему дельцу,— мне никогда не удавалось осесть на одном месте. Может быть, на меня неважно подействовала жизнь семейства Кроули. Мне всегда казалось немного смешным, как это люди умудряются всю жизнь прожить на одном месте и проработать в одной конторе. Я же любил встречаться с новыми людьми и браться то за одно дело, то за другое; стоило мне скопить немного денег, и я тут же бросал работу и отправлялся странствовать. Как говорят, карьеры на этом не сделаешь, да и у отца с матерью, от которых я совсем оторвался, я был занозой в сердце. Но радости такой жизни искупают многое.

Так вот, в прошлом году, как раз на рождество, я держал путь на север — хотел наняться на ферму, где, как я слышал, нужны были рабочие руки,— и, поскольку денег у меня было в обрез, я шел пешком. И тут в голове моей родилась мысль свернуть с дороги и взглянуть на бухту. Так я и сделал. Но пошел зря. Как я уже говорил, вид тех мест вызвал у меня совсем не те чувства, какие я ждал, и я поспешил прочь. Только люди с крепкими нервами могут возвращаться в те места, где они были когда-то счастливы, в этом я твердо убежден.

Тут я вспомнил о семействе Кроули. Неужели они все еще живут на прежнем месте — это казалось невероятным, но мне хотелось посмотреть. (Вы теперь понимаете, почему я ничего не достиг в жизни. Мои собственные ошибки ничему меня не учили, даже если я их совершил только что.)

У дороги, там, где миссис Кроули обычно поджидал грузовик, теперь была автобусная остановка с навесом и киоск. Берег был сплошь застроен летними домиками, и всюду бродили юноши и девушки в шортах. Когда я увидел, что хижина Кроули стоит на своем месте, я подумал, что мне это мерещится. Но она действительно стояла там и, если не считать того, что заново была обшита толем, выглядела по-прежнему. Миссис Кроули возилась в огородике. Я едва узнал ее. Она вся сморщилась, а спина ее так согнулась, что, казалось, ее уже не разогнуть. Рот совсем провалился, а подбородок выпирал вперед, еще больше напоминая носок башмака. Она меня, разумеется, не узнала, и мне пришлось кричать, чтобы она меня расслышала, к тому же она почти ослепла. Когда я сказал, что я Фредди Колмэн, и она вспомнила, кто такой Фредди Колмэн, она провела руками по моему лицу, словно желая удостовериться, не обманываю ли я ее.

— Ну надо же, приехали,— сказала миссис Кроули, и когда я похвалил ее огород и спросил, часто ли она обновляет живую изгородь, она пригласила меня в дом.

Хижина и внутри почти не изменилась. Стены были по-прежнему обшиты мешковиной, чтобы не продувал ветер, но набитых мхом матрасов осталось только два. На одном спала миссис Кроули, на другом Джо, и оба были застелены. Стол тоже был накрыт, но блюда скрывало кухонное полотенце. Я не знал, с чего начать разговор. Я был слишком взволнован. Миссис Кроули сидела и разглядывала меня, вытянув вперед шею, а я старался не смотреть на нее.

— Хорошо, что пришли рано,— сказала она.— Если бы вечером, я бы испугалась.

— Вот как,— сказал я.

— Да,— сказала она.— Он всегда приезжает поздно. Самым последним автобусом.

— Вы, верно, говорите о Джо,— сказал я.

— Да. О Джо,— сказала она.— Он всегда приезжает последним автобусом.

Я спросил ее, как поживают ее дочери, но она пропустила вопрос мимо ушей. Она все говорила и говорила о Джо, но я не мог ничего разобрать и поднялся, чтобы уйти. Она предложила мне чашку чаю, но я поблагодарил и отказался. Мне хотелось поскорее убраться оттуда.

— Вы приготовили для Джо рождественский обед,— сказал я и кивнул на стол.

— Да,— сказала она.— Я приготовила, что он любит.

И тут она сняла со стола полотенце. Угощение было хоть куда. Окорок, фрукты, пирог, орехи — лучшего на рождество и не придумаешь. Я опешил — в прежние годы они о таком не могли и мечтать. Джо, видно, неплохо зарабатывал, я ему даже немного позавидовал.

— Джо будет доволен,— сказал я.— А кстати, чем он занимается?

— Он приедет,— сказала она.— Я приготовила все, что он любит. Он приедет.

Что толку было с ней разговаривать, и я ушел.

Я вышел на дорогу, и мне стало немного легче. Я стал вспоминать, как миссис Кроули обожала своего Джо. Она его, во всяком случае, не потеряла. Перед глазами у меня встала хижина, стол с рождественским угощением, и у меня повеселело на душе. У меня самого жизнь как-то не удалась,— да и в мире все было нескладно, и, однако, на свете есть вещи, которыми можно восхищаться и за которые надо благодарить судьбу. Миссис Кроули все-таки не потеряла сына. И я шел и раздумывал, каким он теперь стал, этот Джо Кроули.

Когда я снова вышел на дорогу, там уже стоял автобус, и водитель ел сандвич. Я подошел к нему.

— Здравствуйте,— сказал я.— Скажите, что это за парень, Джо Кроули?

— Джо Кроули,— сказал он.— Такого не встречал.

— Вот как,— сказал я.— А вы давно тут работаете?

Он сказал, что пять лет. Тогда я указал в сторону пляжа.

— Вы знаете миссис Кроули? — спросил я.

— Еще бы,— сказал водитель.— Эта старуха каждый вечер сидит здесь на остановке и дожидается последнего автобуса.

И он рассказал мне все, что о ней знал. Люди говорят, раньше сын ее приезжал по нескольку раз в год, а потом стал наведываться только на рождество. И всегда он приезжал последним автобусом, а уезжал утром первым рейсом. Но вот уж много лет как вовсе не появляется. Никто толком не знает, чем он занимается. Ходили слухи, будто был букмекером, некоторые уверяли, что он попал в тюрьму, другие — что удрал в Америку. А вот дочери повыходили замуж и разлетелись кто куда, хотя одна из них время от времени вроде пишет матери. Миссис Кроули не пропускает ни вечера, в любую погоду и летом и зимой сидит на этой остановке и дожидается, не приедет ли последним автобусом ее Джо. Старуха до сих пор тем живет, что собирает сосновые шишки и продает их, но только уже мешок поднять не может — волочит за собой; а когда она снимала со скал мидий, ее не раз сбивало волной и она чуть не тонула. Она, конечно, получает пенсию, но говорят, будто она не тратит из нее ни гроша и питается чем бог пошлет. И если когда что и купит, то это, говорит, для Джо.

Я выслушал водителя. И пустился дальше в путь. На душе было скверно. Все печали, что я сам испытал в жизни или испытали другие, казались такими ничтожными по сравнению с печалями миссис Кроули. С презрением смотрел я на щеголеватых молодых людей в шортах и думал о старухе, которая сидит там в своей хижине перед праздничным рождественским столом и ждет; комната прибрана и подметена, и кровать Джо застлана свежими простынями. И я представил себе, как все эти годы она работала в своем огородике, выкапывала съедобные ракушки, снимала со скал мидий, собирала шишки и гнула спину так, что и не разогнуться, теперь она едва походила на человеческое существо. И все это она делала ради Джо. А что такое был этот Джо — и смотреть-то не на что; и теперь этот Джо еще жив, даже не навещает мать, а она изо дня в день ждет его на автобусной остановке. И все-таки, поймите, я не виню Джо. Я же знал, она сама его набаловала, и ведь еще ребенком я смутно понимал, что любовь миссис Кроули к сыну таит в себе что-то трагическое. Так оно и случилось. Но до прошлого рождества, до самого того дня, когда я шагал по шоссе в надежде устроиться на ферму, я не понимал, что самые трагические, мрачные стороны жизни таят в себе и нечто прекрасное.

Тэд и его жена

Это было в годы депрессии, в тяжелые времена. А тяжелые времена — это совсем не то что добрые времена: люди живут по-другому. Многое становится безразличным. Например, во что одет. На улице без конца натыкаешься на таких же бедолаг, как ты сам. Но что ни говори, депрессия внесла в жизнь дух братства, которого теперь уж нет и в помине.

В те годы люди жили где придется: в сараях, в прачечных, на задворках домов у чужих людей. Я жил в старом сарае, бывшей конюшне, и, в общем, не тужил, вот только крысы… Местечко тихое, на окраине городка, и жили мы вдвоем: напарник мой, как и я, из безработных и, как я, на общественных работах. С женой Тэд не ладил, и чуть что не так — сразу ко мне в сарай, и мы уже вдвоем. Потому и за жилье я платил вдвое меньше, а в тесноте — не в обиде. К тому же Тэд наберет, бывало, где-то разных досок и смастерит столик или еще что-нибудь. А однажды принес кучу обрезков со свалки, что неподалеку, и мы с ним на пару соорудили камин: сарайчик наш сразу стал преуютным, а к зиме это очень даже кстати. На жизнь нам грех было жаловаться. Еды хватало, правда, пришлось несколько раз залезть в сад к одному китайцу, когда порастранжирили все денежки в кабачке. Как холостому, мне дали работу всего на полтора дня в неделю и плату в четырнадцать шиллингов. А Тэду побольше, но у него жена, и это им на двоих.

Мы с Тэдом были едва знакомы, пока оба не попали на эти общественные работы для безработных. Тэд приехал в наш городок недавно. Раньше он работал в кабачке и получал прилично, только вот не дурак был выпить. И еще Тэд не из тех, кто перетрудится; и ребята — те, что с ним работали,— без конца над Тэдом подшучивали, но он парень добродушный, и потом, как я уже сказал, в годы депрессии царил дух братства. Но когда от Тэда ушла жена, ему пришлось худо, потому что история эта попала в газету и над Тэдом все стали посмеиваться. Дело их слушалось в суде, и жена Тэда уж постаралась расписать, каков ей достался муженек. Мало того, что беспробудно пьянствует, он еще завел собаку и только с ней и разговаривает, а с женой — никогда. И еще: ходит с собакой гулять, а однажды она, его жена, тоже захотела пойти погулять, так он ее запер в прачечной и, только вернувшись с прогулки, выпустил оттуда. Само собой, собака эта тут же стала для наших ребят предметом неиссякаемых шуток.

Когда Тэд перебрался ко мне, он с собой привел и собаку. Собака как собака — ничего особенного, но Тэд страстно был к ней привязан. Ночью она спала у него в ногах; я же с ней мирился только потому, что она спасала нас от крыс. А потом собака попала под автобус, и это был конец. Тэд здорово переживал, правда, он был не из тех, кто жалуется. Он и о неприятностях с женой тоже ничего не рассказывал. А ведь сколько мужчин не прочь поболтать об этом, правда женщин еще больше. Жена Тэда точь-в-точь из таких. Она иногда приходила к нам за деньгами, только Тэд, едва завидит ее на дорожке, тут же норовит смыться, правда не всегда успевал. Ну а если не успевал, то смывался я — пусть уж сами разбираются. Но обычно Тэд предчувствовал, что она придет, и смывался заранее, и тогда миссис Уаттс говорила со мной. В общем-то, она была ничего, приятная такая женщина, только, как говорится, очень уж раздражительная. И больно разговорчивая. «Тэд все спускает на выпивку,— говорит,— только беда не в этом, все дело в собаке. У мужчины на первом месте должна быть жена. Ну завел бы он себе другую женщину — я не против. Но собаку! Это ж с ума сойти!» Что ж, и я не очень-то понимал Тэда и потому жалел миссис Уаттс. Но и Тэда я тоже жалел и, когда собака сдохла, ничего не сказал миссис Уаттс, только подумал: собаки больше нет, может, все у них наладится.

Но не тут-то было: прошло несколько дней, и Тэд заявился домой с кенаром — само собой, вскоре он души в нем не чаял. Я чуть не подумал, что у Тэда неестественные наклонности, хотя, наверное, все же нет; потому как однажды вечером, когда пришли ребята и мы все были немного навеселе, Тэд рассказал нам, что в одно время его жена держала рыбную лавку и торговать в ней наняла девчонку — за фунт в неделю. «Один срам стоил этих денег,— сказал Тэд.— Жена все причитала: фунт в неделю — огромный убыток, ну а по-моему, девчонка этих денег стоила». Мы тут, конечно, не выдержали и обозвали Тэда грязной свиньей. Чего удивляться, что жена его выгнала.

Так вот, о кенаре. Тэд души в нем не чаял. Прямо боготворил. Правда, что ни говори, пел кенар замечательно. По утрам Тэд даже на работу опаздывал — беседовал с кенаром да проверял, все ли у него в порядке, и еще платил соседской девчушке шестипенсовик в неделю, чтобы она, если вдруг пойдет дождь, убрала клетку в комнату. А вернется Тэд с работы домой — помощи от него не жди: сядет и забавляется с птичкой, и больше ему ничего не нужно. Не раз обзывал я его идиотом, а ему хоть бы что. Уж и обед готов, зовешь его к столу, а он ни в какую — все со своей птичкой забавляется.

И вот еще что. Стоило кому проявить к птичке особый интерес, Тэд просто из себя выходил. Правда, ко мне это вроде не относилось, ну да я сам решил: лучше держаться от нее подальше. Но особенно Тэд злился, если вокруг кенара собиралась целая компания. Бывало, изредка по вечерам придут к нам ребята, те, что работали с нами, и мы «поим младенца». У нас была большая оплетенная бутыль, которую мы называли младенцем, и мы всякий раз бросали жребий, кому бежать в лавочку «поить младенца». И тут очень кстати оказывался старый чемодан, что Тэд притащил с мусорной свалки. Так вот, в те вечера, когда мы «поили младенца», Тэд просто места себе не находил. А все потому, что стоило ребятам пропустить стаканчик, и они сразу лезли посмотреть на спящего кенара. Поднимут потихонечку тряпицу, которой Тэд накрывал клетку на ночь, заглянут под нее, а там кенар: стоит на одной ноге, голова спрятана под крылом, перья распущены. И что всего удивительней — спит: вокруг гвалт, накурено, а он спит. Стоит, чуть покачиваясь на одной ноге, а ребята спорят, почему он качается: одни говорят — из-за сердцебиения, другие — чтобы удержать равновесие. А Тэд просто из себя выходит: оттаскивает их от птички, оттаскивает и, если кто сильно задерет тряпицу и разбудит бедняжку — чего обычно не миновать,— страшно злится.

Месяц проходит, другой, а Тэд только и живет этим кенаром. И вдруг заявляет: в клетке птице тесно, скучно — надо ее развлечь. И вот мы затворяем двери, окна, Тэд выпускает кенара из клетки, и пташка резвится вовсю. Тэд выучил ее сидеть у себя на плече и страшно гордился этим, но как-то раз он насыпал себе на голову семян — пусть, мол, птичка поест прямо с макушки, а кенар запутался когтями у него в волосах, и, чтоб вытащить его, пришлось срезать у Тэда клок волос; это напомнило мне случай, как однажды на ферме я нашел у овцы в шерсти какой-то скелетик. Но в конце концов Тэд сморозил ужасную глупость: он выпустил кенара летать по комнате, а окно оставил открытым. Я говорю ему: «А не боишься?», а он говорит: «Нет, птица меня так любит — ни за что не улетит». Сначала и вправду кенар проделывал свои обычные фокусы: садился Тэду на плечо, скакал по столу. Но когда решил смыться, он уж времени не терял. Взвился и вылетел в окно, да так шустро, точно нечаянно впорхнувший в комнату воробей. Поначалу кенар резвился в ветвях дерева, что росло во дворе, а Тэд все ходил под деревом с клеткой в руках. Наблюдал я, наблюдал за этой парочкой и подумал: кенар только душу Тэду растравляет, ведь там на дереве он поет куда лучше, чем в доме.

А утром проснулся я и вижу: Тэда нет и клетка тоже исчезла, а потом Тэд не пришел на работу и потерял плату за целый день. Только все понапрасну — кенара он так и не нашел. Позднее, когда мы с Тэдом толковали об этом, я говорю ему: «Заведи снова собаку», а он говорит: «Нет. У меня все-таки есть жена. Она-то меня не подведет». «Конечно»,— говорю я. Что еще я мог ответить. Тэд собрал пожитки — и был таков; а вскоре я уже ходил к ним в гости и мы втроем играли в карты. И до самого конца депрессии я так и жил один. Только порой, бывало, подумаю: жалко, что Тэд упустил кенара.

В учреждении

У него не было ни титулов, ни званий. В большом учреждении мелкой сошке это ни к чему. Просто: «Беггс, принесите бумагу, и поторапливайтесь!»

И так весь день. Беггс поторапливался и приносил бумаги. Он носил их сверху вниз. Складывал их в стопки и снова уносил.

Бумаги.

Бумаги.

Дела в учреждении велись превосходно. Крупная сошка вообще ничего не делала. Ну, почти ничего. Разумеется, тьма времени уходила на то, чтобы ставить на бумаги резолюции. Но в резолюциях этих указывалось, что должны делать другие. Поэтому Беггсу и приходилось таскать столько бумаг. Главное — не перепутать, кому адресованы эти резолюции. А потом взять бумаги и отнести кому следует. И разумеется, те, кому он приносил бумаги, ставили на бумагах свои резолюции. А значит, Беггсу опять надо было их куда-то нести.

Бумаги.

Беггс не знал, что в этих бумагах. Он знал только, что их надо отнести. Беггс видел стопку бумаг, и что-то толкало его изнутри: надо ее отнести. И крупную сошку при виде бумаг, которые кладет им на стол Беггс, тоже что-то толкало изнутри поставить на них свои резолюции. Так оно и шло. Такая вот работа.

Бумаги.

Работа.

Девушки стучали на пишущих машинках.

Целый день Беггс носился туда-сюда, но ему все было нипочем. Он уже привык. Такая работа. Бог весть сколько часов в день на нее уходит. После обеда уже не сводишь глаз с циферблата. Слава богу, есть одно-два местечка, куда при случае можно забежать побездельничать. И стрелки сразу завертятся быстрее.

Целый день разносить бумаги.

Побездельничать, например, можно в подвале. Там склад канцелярских принадлежностей, и охраняют его два старых горемыки. Горемыками их прозвали, потому что много лет назад у них был шанс продвинуться по службе и самим ставить резолюции на бумагах, а они им не воспользовались. И вот теперь эти двое — горемыки. Тут они и состарились, и вся их работа — приглядывать за канцелярскими принадлежностями. А в это время наверху совсем еще молодые парни ставят на бумаги резолюции, да так ловко, что наверняка сделают карьеру. Минуют годы, и они вознесутся в такие выси, что, может, попадут даже на сессию парламента.

Но зато там внизу, в подвале, никто не видит, как двое старых горемык покуривают себе папиросы или сидят в жаркий день без пиджаков. И могут сколько угодно разглядывать газетные снимки сессии парламента.

Итак, двум старым горемыкам не надо ставить день-деньской резолюции на бумаги, оттого Беггс и не несется к ним сломя голову. Там в подвале посидишь, покуришь, поболтаешь — в общем, зря проведешь время. Это не работа. И Беггсу там не очень-то по душе.

Бумаги.

Разносить бумаги.

Девушки стучат на пишущих машинках.

Два старых горемыки даром теряют время.

У этих стариков особая манера разговаривать. Во всем учреждении никто, кроме них, так не разговаривает. Они говорят так, как обычно говорят отец с матерью, если, конечно, они люди неглупые. Даже, пожалуй, еще непринужденнее. И вы можете поговорить с ними так же свободно. Это удивительно. Там наверху с тобой вообще не разговаривают — только велят нести бумаги да лететь сломя голову, если сам не поторопишься. И это, конечно, правильно. Такая работа. Иначе нельзя.

Бумаги.

Работа.

На разговоры и прочую чепуху времени нет.

А подвал — точно твой родной дом. От этих двух горемык никогда не услышишь ни о канцелярских принадлежностях, ни о бумагах, ни о каких резолюциях. Одного из них звали мистер Флайджер, а другого — мистер Бертлберри. Говорил в основном мистер Флайджер, да так, словно читал Библию. Эту его манеру уже знали все в нашем учреждении. Он ведь тут состарился: всю жизнь выдает канцелярские принадлежности и мусолит при этом листы бумаги. А еще мы знали, что он влюблен в молоденькую девушку. Он рассказывал об этом всем и каждому, и все считали, что он тронулся.

— Я влюбился в молоденькую девушку,— говорил мистер Флайджер.

Мистер Бертлберри пропускал его слова мимо ушей. Столько раз их слышал. Но казалось, мистер Флайджер вот-вот расплачется, и Беггс обычно отворачивался.

А потом случилось то, что должно было случиться.

— Что ж мне делать? — причитал мистер Флайджер.— Я так влюблен в нее. Пошел к ее родителям, а они мне отказали. Жизнь моя — зыбучий песок, сердце мое чахнет.

Ну не станешь же смеяться. Да еще в глаза мистеру Флайджеру. Слова его действовали на всех одинаково. При нем никто не смеялся. Но у него за спиной все говорили, что он явно тронулся.

Беггс сказал, хорошо бы пробило полпятого.

Бумаги.

Бумаги надо отнести наверх.

А девушки стучат на пишущих машинках.

— Эй,— сказал мистер Бертлберри.— Она тебя ждет.

Беггс покраснел. Она и вправду ждала, и в трамвае по дороге домой они держались за руку.

— Мое сердце чахнет,— сказал мистер Флайджер.— Моя душа в аду.

И почему никто над ним не смеется?

— Гляди в оба,— сказал мистер Бертлберри,— не то кончишь тем же самым.

— Ну и пусть,— сказал Беггс. И опять покраснел.

— Когда я был парнишкой,— продолжал мистер Бертлберри,— я получил хороший урок. Вот тогда-то я и побывал в аду — один только раз.

— Да,— сказал мистер Флайджер.— Моей душе вовек не знать покоя.

— За всю мою жизнь,— сказал мистер Бертлберри,— один-единственный раз. Сразило наповал, но зато отличный был урок. И я сказал себе: все, больше никогда — я свою чашу испил до дна.

— Да, но я не хочу на всю жизнь остаться холостяком,— отозвался Беггс.

Мистер Бертлберри расхохотался, и мистер Флайджер, который ни разу не смеялся с тех пор, как влюбился в молоденькую девушку, тоже расхохотался.

— Парень,— сказал мистер Флайджер,— да наш приятель не только женат, у него пятеро детей.

Бумаги.

Бумаги надо отнести наверх, и Беггс идет наверх. Бумаги уводят мысли от всего непонятного.

Жизнь — зыбучий песок.

Жизнь — бумаги. И ты не знаешь, о чем они. И продолжаешь носить их.

Носить нескончаемые бумаги.

Бумаги.

Бумаги.

Отличный денек

Кен постучал в дверь домика Фреда, когда едва рассвело.

— Ты уже встал? — спросил он.

— Встал,— отозвался Фред и тут же открыл дверь.— Я только что позавтракал. Давай-ка поторопимся.

Идти было недалеко. Домик Фреда стоял на самом берегу. Они закинули лодку на спину Кену, и он двинулся вдоль берега, а Фред шел сзади и тащил снасти. Кен был здоровый парень и лодку нес играючи, а вот Фред с трудом волочил снасти. Фред был низкорослый и щуплый, и каждые несколько шагов он проклинал свою ношу.

Отлив уже начался, и море разгладилось, ни морщинки не доползало до берега. Все вокруг было недвижимо, лишь чайки прогуливались по песку, оставляя на нем стреловидные метки. И так тихо, неестественно тихо. Казалось, мир за ночь умер, вот только чайки…

Кен снял с плеча лодку и положил ее на песок вниз дном, а Фред бросил рядом якорь и весла и швырнул в лодку мешок со снастями.

— Вот бы мне быть таким здоровяком, как ты,— сказал Фред.

Кен на это ничего не ответил. Он уселся на корму и стал скручивать папиросу, а Фред занялся делом: вставил весла в уключины и закрепил якорь.

— Пошли,— сказал он.— Отчаливаем.

Фред, закатав брюки, вошел в воду и потянул за собой лодку, Кен подтолкнул лодку с кормы, она медленно пошла, Фред впрыгнул в нее и сел на весла, вслед за ним прыгнул и Кен, и лодка заскользила в море.

— А денек, видно, будет отличный,— сказал Фред.

Похоже, так оно и было. Солнце не спеша вставало из-за острова, к которому они направлялись, и на небе ни облачка.

— Пойдем туда, куда прошлый раз,— предложил Фред.— Скажешь, если собьюсь с курса.

И хотя Фред приналег на весла, лодка шла тихим ходом. А все из-за его коротких ног — Фреду не удавалось как следует упереться в кормовое сиденье. А Кен, принявшись скручивать папиросы, перестал следить, куда гребет Фред, и тот, оглянувшись, вдруг увидел, что они идут совсем не к тому концу острова.

— Слушай,— сказал Фред.— Садись на весла, а я буду тебя направлять.

Они поменялись местами, и лодка понеслась стрелой. Каждый рывок лодки — удар по самолюбию Фреда. До чего же Кен силен! На нем лишь рубашка и шорты; этот крупный, с налитыми мускулами парень, наверное, больше шести футов роста.

— Черт, мне б такое тело! — сказал Фред.— Понятно, почему за тобой девчонки бегают. А посмотри на меня.

Да, смотреть, в общем-то, было не на что. Щуплый коротышка. И потертая одежонка висит мешком, точно с чужого плеча. И старая шляпа сползает на лоб, и сползла бы еще ниже, если б не уперлась в уши и не осела на них, точно на кронштейнах.

— Дашь покурить? — спросил Фред.

— Прости. Конечно.

И чтоб Кену не бросать весла, Фред потянулся и вытащил у него из нагрудного кармана портсигар.

— Проклятые деньги,— сказал Фред.— Пока не заплатят, вечно сидишь без курева.

— Это точно,— поддержал его Кен.

— До чего ж мерзко без работы,— продолжал Фред.— Слава богу, у меня есть эта лодка. Знаешь, в прошлом году я на рыбалке заработал больше тридцати фунтов.

— А в этом?

— В этом так себе. В этом году ты первый, кто идет со мной рыбачить и не требует своей доли. Черт, везет же тебе — рыбачишь ради удовольствия.

— Просто я получил неплохое место,— сказал Кен.— А то больше месяца прохлаждался.

— Знаю. Но у тебя есть сбережения, потом ты живешь с теткой — не надо платить за квартиру. А мне каково — живу в этой проклятой хибаре да еще выкладываю за нее пять шиллингов в неделю. И к тому же у тебя образование.

— В наши дни ему грош цена. Берешься за любую работу — выбора нет.

— Так-то оно так, но если парень кончил школу — это совсем другое дело. Не то чтоб он лучше других, вовсе нет. Я-то за рабочий класс, сам ведь я рабочий, только у образованного над парнем вроде меня преимущества. Во-первых, за ним бегают девчонки, особенно если он здоровый и видный из себя.

Кен на это ничего не ответил. Только продолжал грести, и Фреду пришлось вставить ему в рот папиросу и зажечь ее. Потом Фред снова откинулся на сиденье и стал наблюдать за Кеном; схожи они, пожалуй, только в одном: у каждого изо рта торчит папироса.

— Поднажми немного левым, разверни ее,— сказал Фред.— И все будет в лучшем виде.

— Ладно,— отозвался Кен.

— А ты силен.

— Ну так не ребенок же.

— Хотя к чему мужчине сила? Если, к примеру, он работает в конторе?

— Я как-то об этом не думал.

— Или еще, если он состарится. Представь: ты постарел и ослаб. Позор, а?

— Конечно,— ответил Кен.— Только что говорить об этом?

— А меня это занимает. Вот умрешь ты, и куда денется твое огромное тело?

— Ясное дело. Червей будет кормить.

— А ведь это может случиться хоть сейчас, верно?

— Господи, с какой стати?

— Об этом, само собой, лучше не думать. Но ведь это может случиться даже здесь, в такой вот денек. Еще как может.

Кен перестал грести, выбросил папиросу.

— Господи, ну и чудак же ты! Правильно я иду?

— Нажми на левое,— сказал Фред.— Пожалуй, я сменю тебя.

— Ладно, не надо.

И Кен продолжал грести, а Фред достал из мешка удочки и принялся готовить наживку. Вскоре, когда они уже были почти на полпути к острову, Фред сказал, что они у цели; Кен, сложив весла в лодку, выбросил якорь, и они взялись за удочки.

А денек действительно выдался отличный. Солнце припекало, но ветра по-прежнему не было, течение из залива почти прекратилось, и лодка, сбитая с толку, не понимала, в какую сторону тянуть якорную цепь. Они отошли не более двух миль от берега, но море сегодня казалось таким необычным, что неясно было, то ли они у самого берега, то ли невесть в какой дали от него. Ни шороха, ни звука вокруг. Совсем иной мир. Ему не принадлежали ни дома на берегу. Ни люди.

— Хотел бы остаться здесь навсегда? — спросил Фред.

— Тише ты! Клюет,— отмахнулся Кен.

— У меня тоже. Только это одна видимость. День сегодня не очень-то подходящий. Вот если б облака.

— Да, было б неплохо.

— Знаешь, я подумал: странно, что ты так и не выучился плавать,— сказал Фред.

— Так уж вышло. Я ведь все время жил в городе.

— Обидно, наверное?

— Да, в такой вот денек! Но ведь и ты отсюда до берега не доплывешь.

— Как бы не так! Ты б удивился… Клюет?

— Клюет.

— И у меня тоже. А ты бы не прочь здесь поселиться, а, Кен?

— Ну, если б была работа.

— Да нет, будешь, наверное, и дальше жить с теткой.

— Посмотрим. Получу хорошую работу — может, и женюсь.

— Черт, вот это здорово, а?

— Снова клюет,— сказал Кен.

— И у меня тоже. У нас, видно, лески переплелись.

Каждый потянул свою леску, и оказалось, те действительно переплелись; правда, Кен подцепил на крючок малюсенького рифового окуня.

— Такой не пойдет,— сказал Фред. Он снял рыбешку с крючка и положил на ладонь.— Симпатяга, правда? Смотри, как переливается.

— Отпусти его,— сказал Кен.

— Бедняжка. Спорю, удивляется, чем это его подцепили. Смотри: задыхается. А кругом столько воздуха — смешно, верно? Точно Кредит Дугласа [29].

— Пусти его, ради бога,— не выдержал Кен.

— Спорю, через пять минут и не вспомнит, что чуть не задохнулся,— сказал Фред и бросил рыбешку в воду.

На мгновенье рыбка растерянно замерла на поверхности, вильнула хвостиком и исчезла. Забавная сценка; они оба рассмеялись.

— Эти всегда так,— заметил Фред.— Хотел бы плавать, как рыбка, а?

Кен ничего не ответил; они насадили новую наживку и забросили удочки, но рыба только поклевывала. Поймать ничего не удалось.

— Знаешь, в чем дело? — начал Фред.— Клюют старые окуни, только их на эту наживку не возьмешь.

Недалеко от острова, по словам Фреда, был риф, где водится тьма крупных мидий. И пока течения нет, собирать их одно удовольствие. Рифа не видно, и никогда не увидишь, просто стоишь на нем по колено в воде и собираешь мидий. А потом вынешь из раковины сердцевину, сделаешь из нее наживку, и старый окунь вмиг у тебя на крючке.

— Но это ведь не близко,— заметил Кен.

— Ну и что. У нас прорва времени.— Фред перегнулся через Кена и выдернул якорь, Кен втащил удочки; Фред решительно взялся за весла, и они двинулись к острову.

К тому времени течение из залива усилилось, но навстречу ему подул легкий ветер, и на море почти невидимо для глаз появились первые признаки волнения. Странно, но эта легкая зыбь разрушила ощущение иного мира. И они снова почувствовали себя частью реального мира с его домами и людьми. И еще, лишь только море заволновалось, земля стала казаться далекой-далекой.

— Назад придется идти против ветра,— сказал Кен.

— Да, но зато по течению,— отозвался Фред.— И потом, какая разница, когда рядом такой здоровяк, как ты?

Похоже, Фред не очень-то спешил к своему рифу. Он то и дело оставлял весла, чтобы скрутить папиросу, а когда Кен стал его поторапливать, сказал, что у них прорва времени.

— Чего тебе торопиться домой,— отозвался Фред.— Мэри подождет.

Кен ничего не ответил.

— Мэри девчонка что надо! — продолжал Фред.

— Точно. Лучше не бывает.

— Я давно ее знаю.

— Я догадался,— ответил Кен.

— Само собой. Еще недавно мы здорово дружили.

— Давай сменю тебя,— предложил Кен.

Но Фред отказался.

— Мэри ведь тоже с образованием,— снова заговорил он.— Вот только, когда старик ее умер и с деньгами стало туго, ей пришлось пойти в услужение. Повезло, что она попала к твоей тетке, хорошее место. Черт, я ведь хаживал туда, пил там чай, когда тетки не было дома. Боже, как меня там кормили!

— Слушай,— прервал его Кен.— Мы с такой скоростью до этого рифа вовек не доберемся.

— Доберемся,— успокоил Фред и слегка приналег на весла.— Эх, если б я не потерял работу.

— Да, что уж тут говорить.

И вдруг Фред поднялся и поглядел в сторону берега.

— Я думал, сегодня еще кто пойдет — никого не видно. И слава богу. Терпеть не могу: я рыбачу, а кто-то шныряет поблизости. Эх, совсем забыл…— И Фред заткнул уши ватой.— Брызги попадают в ухо, а оно потом болит.

И тут Фред действительно приналег на весла, и, подгоняемые волнами, они вскоре добрались до острова.

На острове сейчас никто не жил. Была глубокая осень, и те немногие летние домики, что виднелись на острове, пустовали. И не сыскать было ни единого места, где можно было сойти на берег, а ветер все крепчал и крепчал, и при виде волн, набегающих на скалы, становилось не по себе. Фреду пришлось немного покрутиться, пока он не нашел свой риф.

Риф был в сотне метров от острова, в глубоководье, и казался совсем плоским. Будь море потише, течение хотя бы на глубину в фут было поспокойней. Но море бурлит, и удержаться на рифе нелегко. Вода доходит то до щиколоток, то вдруг до пояса, так что едва устоишь на ногах. Да и стоять-то жутко: вокруг бездонная глубина, и ты словно вырастаешь из пучины моря.

И все-таки Фред скинул пиджак, закатал рукава и брюки и вскочил на риф, потом втащил к себе Кена, и тот, стоя рядом с ним, придерживал лодку. Фред встал поустойчивей и принялся выуживать из воды мидий и бросать их в лодку; он работал как заведенный, точно дорожил каждым мигом. Прошло, пожалуй, не более минуты, а он уже задыхался.

— Тяжкая работа,— посетовал он.— Видишь, какой я слабак.

— Сейчас сменю тебя,— отозвался Кен.— Только придержи лодку.

Фред ухватился за лодку; он дышал и выглядел так, будто собрался на тот свет. Но у Кена были свои заботы: он встал поустойчивей в метре от Фреда и принялся выуживать мидий; и тут Фред собрался с силами, оттолкнул лодку и впрыгнул в нее. Окажись кто в то время на корме, он бы увидел, что Фред гребет с закрытыми глазами. Он открыл их лишь раз, чтобы посмотреть, куда он плывет, и уши у него были заткнуты ватой, так что он вряд ли что слышал.

Он долго плыл навстречу волнам, что вздымались все выше и выше, но на полпути к берегу он дал себе передышку. Пересел к другому борту, чтобы не видеть остров, и так и сидел, лишь приглядывая, чтобы лодка не сбилась с курса. А чуть позже, почувствовав, что к нему вернулись силы, он встал во весь рост и опрокинул лодку. Это было нелегко, но он сделал это.

А потом неторопливо — впереди долгий путь — поплыл к берегу.

Как стать новозеландцем

Когда я заявился на эту ферму, мне пообещали работу на два месяца, и я согласился, только работа оказалась тяжкая. Хозяин, ничего не скажешь, был что надо: целые дни сидел у камина и вышивал тамбуром. Одно загляденье смотреть, как он, счастливый, довольный, возится со своим клубком шерсти.

Но рассказ мой не о том, как мелкий фермеришка сиживал у камина и вышивал тамбуром. То есть о нем у меня тоже есть история, но это уже как-нибудь в другой раз.

Да, хозяин был что надо, а вот с женой его просто беда. Некоторые говорят: никогда не работай на женщину — у нее соображения ни на грош. Но я-то другого мнения. Думай своей башкой, и женщина у тебя будет как шелковая — ну разве очень уж не повезет.

Но в тот раз мне не повезло. Эта миссис Крамп была просто непробиваемая. Кроме коров они с хозяином держали еще огород. Так вот, навьючит миссис Крамп на голову мешок, влезет в резиновые сапоги и носится взад-вперед с утра до ночи, и я то же самое. Не то чтоб уж я очень возражал. Бывает, что и сам ковыряешься в земле в охотку. И даже не очень-то ждешь, чтоб поскорей заплатили, особенно если нет поблизости кабачка. Хотя что тут объяснять? Не верите — попробуйте сами и убедитесь.

Но с утра до ночи каждый божий день! Сознаюсь, я уставал. Миссис Крамп, бывало, увидит, что я готов, и говорит: «Кончай работу», а я ведь только того и жду. Но как она при этом на тебя взглянет! Да еще прибавит: «Да, слабоват ты, парень, только чего удивляться — я кого хочешь загоняю». После таких слов я опять за работу, правда, будь я понаглее, ответил бы ей: «Я и не прочь выложиться, но не задаром же». Да, мне тогда частенько хотелось нахамить ей. Однажды она завелась: за что ей только не приходится платить, а тут еще мое жалованье. Говорит: не могу свести концы с концами. А я ей в ответ: так, может, лучше меня свести в могилу?

Что-то я увлекся, пожалуй, прервусь, а то какая-то никудышная история получается, будто я стал наглеть и насмехаться над миссис Крамп. Но моя история не о миссис Крамп, о ней тут только между прочим. То есть о ней у меня тоже есть история, но ее как-нибудь в другой раз.

А хочу я рассказать вам о том, как однажды вечером сидел я на склоне холма и беседовал с одним человеком. Обычный летний вечер и разговор с человеком на склоне холма, вот и все. Может, в этом ничего и нет, а может, и есть.

Человек этот был один из Доллисов, парней, что держали фруктовый сад позади участка миссис Крамп. Оба они приехали из Далмации и вложили кое-какие деньги в эту землю, не много, но достаточно, чтобы земля заплодоносила. И до сих пор выплачивали за нее деньги и будут выплачивать еще бог весть сколько лет. Стоял там у них сарайчик, в нем они и обретались. Только вот по очереди уходили на заработки — надо же на что-то жить и покупать деревья.

Поселились тут Доллисы за несколько лет до того, как я появился в этих краях. Парни работали вовсю, но дела у них шли туговато. Участок их был акров двадцать пять, только на самом солнцепеке. Чтоб затенить его, они посадили сосны, но соснам этим еще расти и расти, прежде чем на южном склоне будет от них толк. И земля у них была тощая: одна глина, лишь сверху дюйма два перегноя. А то, что земля бедная, видно было по чайным кустам, совсем низкорослым. Лучше всего плодоносили яблони, так что Доллисы в основном ими и занимались.

Конечно, обо всем этом насплетничала мне миссис Крамп. В то время Доллисы не держали корову, и миссис Крамп продавала им молоко, но не по городским ценам, а вдвое дешевле. «Отчего ж не уступить в полцены,— говорила она.— Парни трудятся в поте лица». И моей последней на дню обязанностью было отнести к задней изгороди бидон с молоком. А когда я приходил за пустым бидоном, то всякий раз подумывал: вот бы пойти поболтать с Доллисами. До их сарайчика недалеко, но скоро стемнеет и мне захочется чаю — ладно, как-нибудь в другой раз.

Но вот однажды вечером прихожу, а бидона на месте нет, подхожу к сараю, а он заперт, и поблизости ни души. Навстречу мне выскакивает пес, но какой-то жалкий. После чумки у него отнялись задние лапы, и теперь он едва тащится. Я осмотрелся, хотя смотреть, в общем-то, было не на что: на веревке две рубашки и полотенце, а рядом на траве пустые бочки, забрызганные медным купоросом. Возле сарая вился по проволоке виноград, а за ним росли яблони. Усыпанные плодами, они казались пышущими здоровьем; да, подумал я, вид у них даже чересчур здоровый. Судя по всему, удобрений Доллисы не пожалели. Я подождал немного, поиграл с псом — он даже хвостом завилял от удовольствия — и отправился восвояси.

На следующий день один из Доллисов принес бидон, но это было без меня. Мне рассказала об этом миссис Крамп, когда мы доили коров. Того, что принес бидон, звали Ник, и накануне вечером ему пришлось отвезти своего друга в больницу. Тот свалился с велосипеда, сломал себе несколько ребер и ключицу. «Наверно, напились, они ведь вино делают»,— решила миссис Крамп. Так или нет, а Ник просто места себе не находил. Он сказал: если его друг умрет, он тоже умрет. У него ничего не останется в жизни, ничего. И как ему работать и жить, когда его друг весь покалеченный лежит в больнице? Каждый день после полудня он бросал работу и ехал в город проведать друга.

— Вот для тебя и приятель,— сказала миссис Крамп.

Да, бидон теперь вечно торчал на крючке у забора, но что толку ходить туда, если Ник в городе, проведывает дружка. Но вот однажды вечером вижу: Ник идет с бидоном, и двинулся ему навстречу. Мы поздоровались и оба вроде как смутились. Он невысокий, смуглый, почти черный, а рубашка на нем и комбинезон такие же поношенные, как у меня. Я протянул ему портсигар, чтоб он скрутил себе папиросу, а когда Ник зажигал ее, я увидел, что он косит. И еще я заметил в лице у него какую-то грусть.

Спрашиваю: как чувствует себя приятель, а он отвечает: хорошо.

— Через два дня вернется,— говорит Ник.

Видно, как он рад этому, и лицо у него уже не такое грустное.

— А через две недели все будет как прежде, точно ничего не случилось,— добавляет Ник.

— Отлично,— говорю я. Мы сели и закурили.

— А как пес? — спрашиваю.

— Тоже получше,— отвечает Ник.

Он свистнул, и пес притащился к нам на передних лапах, уткнулся мордой в колени Ника, и почему-то при нем нам стало легче разговаривать.

Я спросил Ника, как его яблони, и он ответил, что яблони-то ничего, только часто болеют.

— Слишком много удобрения,— говорю я.

— Да,— отвечает Ник.— Но что поделаешь? Земля-то тощая, не то что в наших краях, в Далмации. Тут всем нужны деньги, да побыстрее, вот и кладут удобрения. Деньги, деньги, деньги. А у нас с другом сроду не водилось денег. За все, что теперь у нас есть, надо расплачиваться. А пойдут яблоки с червоточиной — совсем погорим. Тогда хочешь не хочешь — иди нанимайся на работу.

— Да, червоточина… Это все удобрения,— говорю я.

— А мне иногда кажется, что это бог,— говорит Ник.

— Может, ты и прав. А как виноград?

— Зреет, зреет. Только несладкий. Сахар в вино добавляем. В Далмации так не делают. Никогда.

— Да, но ведь ты больше не вернешься в Далмацию.

— Нет, теперь я новозеландец.

— Ты еще нет, только твои дети.

— Нет у меня детей, и вообще я не женюсь,— говорит Ник.

— Не женишься? Твой друг женится.

— Он тоже не женится.

— Почему? Здесь полно девушек из Далмации. И потом, могу поспорить, за тебя и новозеландка пойдет.

Но Ник только повторял: нет, нет и нет.

— Останься ты в Далмации, ты б наверняка женился.

— Но я не в Далмации,— говорит Ник.— Я в Новой Зеландии. А в Новой Зеландии все твердят, что жениться им не по карману.

— Точно, твердят. Только это неверно.

— Конечно, неверно,— говорит Ник.— Потому что все это неверно, я и стал коммунистом.

— Правильно,— говорю я. А сам подумал: хороший крестьянин на полдороге не остановится.

— А вот спорим: миссис Крамп ты не сказал, что коммунист.

— Нет, конечно. Она-то ведь не станет коммунисткой.

— Само собой.

— А знаешь, что я думаю про миссис Крамп? Ей надо ехать в Далмацию. У нас в Далмации женщины ходят с мешками на голове, точь-в-точь как миссис Крамп,— она там будет счастлива.

— Похоже, ты прав,— говорю я.— А знаешь, Ник, я ведь думал, ты католик.

— Нет,— говорит Ник.— Это все ложь. В Далмации говорят: Христос родился, когда земля в Палестине была вся в снегу. А я прочел в книге, что в Палестине вообще не бывает снега. Вот и выходит, что все это ложь.

— И поэтому ты не католик, а коммунист.

— Да, я коммунист. Ну и что? Может, я родился слишком рано, а? Как ты думаешь?

— Может,— говорю я.

— И ты тоже,— говорит Ник.— Думаешь, мы с тобой родились слишком рано? Как ты думаешь?

Он повторял это снова и снова, а я не решался взглянуть ему в глаза. Они были такие грустные… Я, может, выразил бы все это по-другому и, может, не сказал бы, что родился слишком рано, но Ник знал, о чем говорит. Мы с Ником сидели на склоне холма, и Ник все повторял, что он новозеландец, хотя знал, что он не новозеландец. И то, что он уже больше не далматинец, он тоже знал. Он знал, что он уже никто.

— Слушай,— говорит вдруг Ник.— Ту пьешь вино?

— Пью.

— Тогда завтра вечером приходи сюда, и мы выпьем.

— Вот это здорово.

— У нас только завтрашний вечер. Потом вернется мой друг. У меня вина полно — надеремся как следует. В доску.

— Само собой,— говорю я.

— Завтра вечером,— повторил Ник.

Он поднялся с земли, и я тоже поднялся; он махнул мне на прощание и ушел, а я стоял и смотрел ему вслед.

Но случилось так, что я никогда уже больше не увиделся с Ником. В тот вечер — когда я пил чай — миссис Крамп стала рассказывать мне, что одна ее знакомая работала не разгибая спины и умерла от разрыва сердца.

— Но мое-то сердце в порядке,— добавила миссис Крамп.

— В порядке-то в порядке,— согласился я,— только вот не на месте.

Может, это и прозвучало как одна из моих шуточек, но я-то подумал про Далмацию.

А миссис Крамп вскипела.

— Хватит с меня,— говорит.— Пей чай и убирайся.

Я не огорчился. Вышел на дорогу и подумал: может, сходить к Нику, а сам взял да и потащился в город и там, уж не помню сколько дней подряд, пил беспробудно.

Так хотелось забыть про Ника. Он, конечно, знал, что неправ, но, может, для мужчины важнее всего твердо стоять на своем?

Ей дали надбавку

Когда раздался взрыв, я не мог выйти посмотреть, где это случилось. Неделю назад, на верфи, где я работал, мне придавило ящиком ногу. Теперь мне пришлось ходить на костылях.

Я жил в то время у миссис Боумен, рядом с портом. Миссис Боумен была неплохая женщина, хотя немного скуповата. Но я не винил ее за это, ведь муж ее бросил, и, чтобы сводить концы с концами, она несколько дней в неделю работала уборщицей.

Взрыв как пожар — никогда не поймешь, близко взорвалось или далеко. Но взрыв был на самом деле сильным. Мы с миссис Боумен сидели на кухне, и трахнуло так, что посуда зазвенела, а с абажура посыпалась пыль. Салли Боумен работала на военном заводе, и, хотя миссис Боумен не сказала ни слова, по лицу ее было видно: подумала она, что взрыв произошел именно там. Люди на улице принялись обсуждать случившееся, и очень скоро нам все стало известно.

Взрыв был на военном заводе. Говорили, что кое-кого из рабочих разорвало на куски.

Тут миссис Боумен не выдержала.

— Ее убило,— сказала она,— я знаю, ее убило.

Ну что тут было делать? Я заковылял на костылях к соседям и попросил их разузнать о Салли и сообщить мне. А я уж сам подготовлю миссис Боумен.

Я вернулся; миссис Боумен совсем сникла. Когда случился взрыв, она готовила обед и теперь сидела, уронив голову на стол, прямо на картофельные очистки. Волосы у нее растрепались, и вообще вид был ужасный. Но она не плакала; лучше бы уж она заплакала.

— Ее убило,— сказала она,— я знаю, ее убило.

— Нет, она жива,— сказал я.

— Я знаю, ее убило.

— Глупости,— сказал я,— она жива.

— О господи,— сказала она,— зачем только я заставила ее пойти на этот завод?

— Да я уверен, она спаслась.

— У меня никого нет, кроме нее. И вот теперь ее убило.

— Будете твердить это без конца — и вправду в это поверите,— сказал я.

Но это не помогло. Она причитала и причитала. Я спросил, не позвать ли кого из соседей, но она сказала, не надо.

— Я никого больше не хочу видеть. Я жила только ради Салли, а теперь вот ее убило. Она была хорошая девушка, она любила свою мать.

— Конечно,— сказал я.— Конечно, она любила свою мать. И всегда будет любить.

— Не будет. Ее убило.

Я ничего не мог с ней поделать. Хуже всего было то, что я и сам вроде поверил, будто Салли и впрямь убило взрывом. Ей только исполнилось семнадцать, хорошая была девушка. Миссис Боумен теперь все равно что вдова. Тяжело, ничего не скажешь.

И тут миссис Боумен принялась молиться.

— Боже милостивый,— твердила она,— верни мне мое дитя. Ты ведь знаешь, она для меня все. Пожалуйста, всемогущий боже, верни мне мое дитя. Пожалуйста, боже, смилуйся один только раз. Великий боже, я знаю, я поступила дурно. Не надо было заставлять Салли идти на этот завод. Это все из-за денег. Что я могла поделать, ты же знаешь. Боже милостивый, если ты вернешь мне мое дитя, я больше никогда в жизни не поступлю дурно. Да отсохнет мой язык, если лгу. Боже, помоги мне!

Она все причитала и причитала. Слушать ее было просто невмоготу. И сам я неверующий, а миссис Боумен уж настоящая безбожница. Никогда бы не подумал, что в ней есть хоть капля веры. А вот надо же, оказалось, что есть. Я просто не знал, что и делать.

И тут вдруг Салли привезли домой на машине — да еще на какой, на роскошном лимузине. Какой-то тип возвращался с игры в гольф и вызвался помочь пострадавшим. Он высадил Салли из машины, помог ей подняться по лестнице, она еле на ногах держалась. Шляпка у нее съехала на бок, и она все время плакала. Конечно, тут же сбежались соседи, но я сказал им, чтоб они пришли попозже.

Ну так вот, миссис Боумен убедила себя, что от Салли и мокрого места не осталось. И когда Салли вошла, она прямо чуть не спятила и стала причитать, что та воскресла из мертвых. Тут я даже на нее прикрикнул, чтоб привести в чувство, а затем принялся готовить для них чай, словно ничего не случилось. Салли осталась невредима, но кого-то еще убило взрывом, и ее, конечно, это потрясло. Тут я похлопал Салли по спине, пусть мать видит, она вовсе не привидение, а миссис Боумен вдруг расплакалась. И ей сразу полегчало. Пока закипал чайник, мать и дочь вдоволь наплакались.

— Глазам не верю,— говорит миссис Боумен,— я думала, тебя убило.

— Ты же видишь, я жива,— говорит Салли.

— Я думала, тебя убило.

— Я сама так думала. Вот Пег Уотсон убило.

— Какой ужас,— говорит миссис Боумен.

— И Мардж Эндрьюс тоже убило.

— Бедная миссис Эндрьюс.

— Мама, это было ужасно. Словно что-то вдруг разорвалось. Что-то огромное. И меня будто тоже разорвало на части каким-то ветром. А потом так странно запахло.

— Главное, ты жива. Тебя бог миловал.

— Ветер сбил меня с ног. И мне показалось, что меня убило.

— Тебя бог миловал.

— Да, я знаю. А Пег Уотсон и Мардж Эндрьюс?

— Бедная миссис Эндрьюс,— говорит миссис Боумен.

И тут как накинется на меня за то, что я положил ей в чашку слишком много сахару.

— Когда меня с ног сбило, я думала, больше уж мне чаю не пить,— сказала Салли.

— Налить еще чашку? — спросил я.

— Мистер Доран,— сказала миссис Боумен,— сколько вы положили заварки?

— Я заварил покрепче,— сказал я.— Думал, вам захочется покрепче.

— Мы что, миллионеры? — возмутилась миссис Боумен.

Салли сказала, что больше она на этот завод не вернется.

— Почему? — спросила миссис Боумен. Видно было, что ей уже гораздо лучше, говорила она совсем другим тоном.

— Не вернусь, и все тут. Тебя никогда не сшибало с ног таким ветром.

— И мне не сладко приходилось в жизни. Совсем не сладко.

— Знаю, мама. Но тебя никогда не сшибало таким ветром.

— От несчастных случаев никуда не деться.

— Я знаю, что не деться. А Пег и Мардж, что ты о них скажешь?

— Какая жалость! Бедная миссис Эндрьюс! Мардж ведь больше зарабатывала, чем ты?

— Во всяком случае, я туда не вернусь. Вот и все.

— Ах, вот как, мисс! — сказала миссис Боумен.— Вот как ты со мной заговорила! Не вернешься! А откуда нам брать деньги, если ты не вернешься на завод? Ха! Пусть лучше мать твоя всю жизнь полы моет, да?

— Послушай, мам,— сказала Салли.— Послушай…

Тут я встал и вышел. Думаю: пойду поговорю с соседями, но и там было слышно, как Салли и мать все пререкаются.

И, конечно, Салли скоро снова пошла на завод. И ей дали надбавку.

Дочь полковника

Я спустился из номера, и хозяин маленькой туристской гостиницы поднялся из-за столика, где обедал со своей семьей, представил меня пожилой даме, с которой собирался меня посадить. «Мисс Смит»,— в свою очередь представилась дама. И вдруг, к моему удивлению, добавила, что прекрасно помнит меня.

— Вы из Уайкато,— сказала она и назвала тот городок, в котором я когда-то жил.

— Да,— подтвердил я.— Только простите, я вас не помню.

— Но вы наверняка помните мой сад!

Я ахнул. И вправду, однажды в палящий знойный день лет сорок тому назад я помог мисс Кейт Смит погасить пожар в ее саду. Она жгла обрезанные ветки, а воздух был сух, и занялся пожар. К счастью, было безветренно и совсем немного жухлой травы под деревьями. Я шел мимо, заглядывая сквозь прутья ограды в сад, и вдруг услышал зов о помощи. Когда мы вылили ведро воды на последний тлеющий клочок травы, мисс Смит заметила, что огонь — прекрасный слуга, но никуда не годный хозяин. Еще она спросила, как меня зовут, и уже больше не называла «мальчик»; а несколько дней спустя я получил по почте яркий шелковый платок и записку с благодарностью за мою любезную помощь.

И теперь я изумленно смотрел на эту седовласую, с гордой осанкой, чопорную старуху и не верил, неужто это и есть та самая женщина (мне тогда было десять, а сколько ей, понятия не имею), которая ходила в садовых перчатках и соломенной шляпе с широкими жесткими полями и сеткой и которая так решительно размахивала мешком, чтобы сбить пламя.

— Разумеется, вы помните,— сказала мисс Смит.

— Помню,— согласился я.— Только не помню, чтобы хоть раз видел вас с тех пор.

— Разумеется, не видели, да и кто меня там видел? В этом городишке. Я там теперь не живу,— продолжала она.— Надоело в конце концов. Живу в большом городе — снимаю квартиру, а сюда каждый год приезжаю недель на шесть не в сезон. Люблю тишину.

— А в том старом городке разве не было тихо? — спросил я.

— И было, и не было. А скажите,— добавила она, помолчав,— вашу маму не рассердил тот платок, что я вам прислала?

— Да вроде бы нет,— ответил я.— Хотя, помню, она была не очень-то довольна.

— Уверена, что недовольна.

Нас прервали: надо было заказать обед, а затем мисс Смит спросила:

— Ваша мама рассказывала вам что-нибудь обо мне?

— Насколько помню, нет.

— А что вообще вы слышали обо мне?

Я на мгновенье задумался и сказал, что не помню ничего, кроме того, что все воспринимали как должное.

— Вы имеете в виду, что я эксцентричная стареющая девица с кучей денег, живу одна в огромном доме и никуда не выхожу?

— Ну… наверное. Что-то в этом роде.

Казалось, она была немного разочарована, и я прибавил:

— Понимаете, я уехал из городка, когда мне не было и двадцати, и больше туда не возвращался.

— Я вас не осуждаю. Добропорядочнейший городишко. Человеку с характером там не место. А у меня характер был еще смолоду; по крайней мере я так считала. А я-то думала, обо мне судачили,— добавила она, точно жалуясь.— Скажите, неужели вы вообще не слышали обо мне ничего скандального? Только честно и откровенно!

Я покачал головой. И мне стало как-то не по себе.

— Разумеется,— продолжала она,— ваша семья столь же добропорядочная, как и прочие, но я всегда полагала, что у таких вот людей скандалы — излюбленная тема разговоров. Или, вернее сказать, сплетен.

Я решил, что не стоит сердиться.

— Возможно,— сказал я.— Вполне вероятно. Но только не при детях.

— Например, сестра вашей матери, эта мисс Берта Топп, как двусмысленно выражаются, незамужняя женщина. Она наставляла на путь истинный мою подругу, некую Дейзи Уиллоубай, увела ее со стези греха.

— Да, тетушка Берта жила с тетей Дейзи, но думаю, мы, дети, понимали что тетя Дейзи не была нам настоящей тетей. Ее звали миссис Клаути, и мы играли с ее темноглазой дочкой, хотя она и была на несколько лет старше меня.

— Верно. Только скажите мне на милость, как это Дейзи Уиллоубай превратилась в Дейзи Клаути?

— Ну…— начал я.— Но ведь это совершенно ясно.

— Вышла замуж. Разумеется. А вы знали Клема Клаути?

Я попытался вспомнить. Конечно, я никогда не был знаком с Клаути, и все-таки к нему тянулась ниточка воспоминаний: возможно, его голос по телефону, поручение что-то ему передать. Я вспомнил связанные с ним шепот, недомолвки, неодобрительные взгляды… Ах да! Клаути пил! Но вслух я сказал другое:

— Он играл на фортепьяно?

— На фортепьяно может сыграть любой! — отрезала мисс Смит.— Я хочу сказать, в те годы все играли на фортепьяно. Я сама играла. Да и вы, наверное. А знаете,— вдруг сказала она невероятно серьезно и убежденно,— я в жизни не слышала, чтоб кто-либо, кроме Пахмана [30], так тонко чувствовал инструмент, как Клем Клаути.

Мне вдруг захотелось показать, что и я кое-что смыслю в музыке.

— Вы имеете в виду то, как он играл Шопена?

— О! Так вы знаете, о чем идет речь! — Глаза ее загорелись.

— Я однажды слушал Пахмана. В Лондоне. А вы где его слушали?

— В Германии. Это, наверное, было с полвека назад. Еще до того, как умер мой отец,— думаю, вы тогда были малым ребенком. Мой отец, отставной полковник имперской армии, был джентльменом. И фамилия у нас на самом деле двойная — Портерхаус-Смит. Он тогда увез меня в Европу — для нравственного совершенствования, представляете?

— Господи! — Я изобразил изумление.— Неужто вы были так безнравственны?

— Я флиртовала с Клемом Клаути.

— Понятно. Хотите сказать, после того как он женился на тете Дейзи.

— Но как так вышло, что он женился на ней? Я расскажу вам — все из-за этих добропорядочных.

Мисс Смит умолкла.

— Конечно, расскажите,— откликнулся я.

Мы уже приближались к пудингу, и легкое чувство досады развеяли сытость и бутылка отнюдь не дурного сухого вина, которое мисс Смит уговорила меня выпить с ней за компанию.

— Мы с Дейзи Уиллоубай были неразлучны,— начала мисс Смит.— Разумеется, она была из добропорядочных, а я — нет. Мой отец никогда не занимался торговлей или чем-нибудь подобным, у него были деньги и собственность, и каждый день он выпивал свою бутылку вина — и не какое-нибудь дешевое бренди. В церковь он ходил лишь раз в год на пасху, и, разумеется в церковь англиканскую. Но я восхищалась Дейзи за ее характер. Ей ведь иметь характер было потруднее, чем мне,— я, в конце концов, у отца единственная дочь, вообще его единственное дитя, и отец ничего другого от меня и не ждал. Он-то сам был с характером — надо ж было противостоять врагам… только вечно забываю, в Китае или в Крыму. Кажется, он сражался с тайпинами [31]. Но в городке вроде нашего девушку с характером ничего хорошего не ждет, и Дейзи не исключение. Правда, у нас и характер-то негде было выказать, разве что в отношении к вечеринкам. Дейзи не позволяли ходить к нам на вечеринки, а она не слушалась или обманывала родителей — сейчас уж точно не скажу. Клем Клаути работал тогда в какой-то торговой конторе, не помню только какой; на наших вечеринках он играл на фортепьяно, а когда мы устраивали настоящие балы, то добывали и скрипки, и деревянные и медные духовые. Клем нередко приходил к нам попрактиковаться на рояле, так что, если отца не слишком сердил его ревматизм, вечеринки у нас выходили на славу. Я имею в виду, по тем временам и в таком городишке, как наш.

— Завидую вам,— перебил я мисс Смит.— Я вспоминаю только сборища нашего класса. Однажды нам позволили устроить пикник на реке, при лунном свете, но наш колесный пароход врезался в берег и чуть не перевернулся. И все наши бутылки с фруктовой водой разлетелись вдребезги.

— Милые старые времена! — воскликнула мисс Смит.— Грешно обманываться на их счет. И обманывать других тоже. Но не думайте, что я обманываю вас на счет Дейзи… и себя самой. Я никого не обманываю, так оно все и было. Может, выпьем кофе на веранде? — перебила она себя и взглянула на часы.— Скоро взойдет луна, мне хотелось поглядеть на нее… только в это время года лучше через стекло. Будь сегодня новолуние, я бы сочла это знаком, но ведь сегодня не новолуние.

На веранде никого не было, мы погасили свет и стали ждать луну; мы сидели в креслах, курили, и голос ее в темноте звучал удивительно живо. И казалось, то, что мисс Смит собиралась рассказать, она расскажет без утайки.

— Да, Дейзи Уиллоубай,— снова заговорила мисс Смит.— Кстати, вы давно ее видели?

Я ответил, что не виделся с тетей Дейзи уже тридцать лет.

— Да, она теперь совсем развалина — старая рухлядь, хотя, может, говорить так ужасно вульгарно. Наверное, зря мы погасили свет — надо было его оставить. Вы, должно быть, думаете, что моя история подходит к концу, а она только в самом начале. Понимаете, Дейзи была увлечена Клемом Клаути не меньше моего, по крайней мере она сама бы именно так и сказала, заговори мы об этом, только мы никогда об этом не говорили. Возможно, она бы даже попыталась приуменьшить мои чувства и сказала бы, что ее увлечение гораздо сильнее. Признаюсь, я была потрясена, когда Дейзи призналась мне, что она — забавное такое название — в интересном положении. Само по себе событие не потрясающее, особенно для дочери армейского офицера, но тогда я стала называть Дейзи не иначе как маленькая чертовка — на то у меня были свои причины. Как бы то ни было, я всю эту историю высмеяла и предложила, чтобы мы с Дейзи уехали в Сидней, пока все не уладится, и даже собиралась оплатить все расходы из денег, что раздобуду у отца. А если отец заупрямится, я готова была уверить его, что сама во всем этом виновата. Но мои планы рассыпались в прах. Бедная девчонка просто помешалась на мысли, что она падшая женщина: не могла простить себе, что отбилась от добропорядочного окружения добропорядочных людей. Я не слишком-то огорчилась, что Дейзи отвернулась от меня, но то, почему она это сделала, было для меня более чем нелестно. Ее разлюбезнейшей подружкой в тех кругах была Берта Топп, ваша почтеннейшая — в обоих смыслах этого слова — тетушка. У мисс Топп, девицы лет на десять старше Дейзи, была на редкость отталкивающая внешность (надеюсь, вас не коробит моя откровенность?), так вот, из-за этой внешности, я просто уверена, ей ни разу в жизни не довелось всерьез отстаивать свою добродетель. Но, услышав признание Дейзи, она решила, что обязана за нее постоять. Она сама продумала и сама же провела кампанию против Клема Клаути, которому я никогда не прощу его капитуляцию. Мисс Топп уговаривала и запугивала бедного парня до тех пор, пока он не согласился пойти к алтарю или что у них там в этих сектантских краях — наверное, какой-нибудь карточный столик. Впрочем, тут уж сойдет любая мебель, главное — склонить человека к жертве. Помню, в день свадьбы мне исполнилось двадцать лет и я целый день пролежала, уткнувшись лицом в подушку, поливала ее слезами,— прискорбная слабость, никогда себе этого не прощу.

Мисс Смит погрузилась в размышления, и я не посмел их прервать.

— Занятно,— снова заговорила мисс Смит,— но, кажется, я ни разу не видела свадебных фотографий. Вероятно, букет для Дейзи подбирали продуманно, полагаю, фотографы, которые обычно берут это на себя, чутки и тактичны.

— Помню,— продолжала мисс Смит,— потом целых два года по меньшей мере раз в неделю меня просто бесили очередными рассказами о счастливой супружеской жизни Клема и Дейзи Клаути. Я знала, что это ненадолго, но меня это не утешало. Родители Дейзи купили молодой чете дом прямо рядом со своим. Видно, за Клемом нужен был глаз да глаз, чтобы он случаем не опустился. Но они отказались купить ему приличное фортепьяно, потому что в их представлении этот инструмент был связан с его прежней порочной жизнью, от которой его так счастливо спасла Дейзи. Ну и рассуждения у некоторых. Стоило Дейзи выйти замуж, и она уже ангел-спаситель. Вы не поверите! Говорили, что она отважилась запятнать свое имя, чтобы вытащить Клема из бездны порока. А я, разумеется, та самая, что его в эту бездну столкнула, и когда мы встречались с Дейзи на улице, она делала вид, что мы незнакомы. Не спасать же ей, в конце концов, и меня.

Мисс Смит снова умолкла, допила кофе, а потом заметила, что луна сегодня запаздывает.

— Впрочем, это неважно, луна есть луна, хоть и опоздает, а свидания все равно не пропустит.

— На чем я остановилась? — продолжала мисс Смит.— Ах да, фортепьяно. Так вот, во всем городке я единственная, единственная, понимала, каким талантливым пианистом был Клем. И потом, отцовский рояль (это был рояль моей милой покойной матушки; когда я была совсем маленькой, матушка выпала из нашей кареты — лошади понесли; к счастью, меня в тот день оставили дома), такого рояля, как у моего отца, не было ни у кого в нашем городке и, думаю, почти ни у кого во всем Уайкато. Стоило мне столкнуться на улице с Клемом — так же, как и с Дейзи,— и у меня начинало щемить сердце, но при встрече с Клемом совсем по-другому. И я понимала это, и знала, что Клем тоже это понимает. Бедный милый мальчик, такой красивый, ни на кого не похожий, с длинными темными волосами и замечательными бакенбардами, кажется, эта мода называлась «король Эдуард»; бедный мальчик избегал меня, потому что считал грешницей, которая так и не раскаялась. Но разве в этом дело? Просто Клем стыдился, что пренебрег своим огромным талантом. Как он был прав! Я никогда не слыла ревностной прихожанкой, но с Писанием все же была знакома и знала, что того, кто пренебрег своим талантом, ждет великая кара. Ночи напролет я лежала не смыкая глаз и думала, чем помочь бедному Клему, которому запрещали играть на фортепьяно даже у нас на вечеринках, и наконец меня осенило. Моему отцу это стоило больших денег, но затея удалась на славу. Одна европейская звезда (если я назову имя этого человека, вы мне не поверите) совершала по нашей стране концертное турне. В нашем городке он не был ангажирован, но должен был проехать через него; так вот, он согласился сыграть на отцовском рояле, естественно, за очень приличное вознаграждение. Разумеется, на этот вечер среди немногих избранных я пригласила и Клема, но одного, без Дейзи. По сей час помню, с каким мучительным отчаянием ждала я, придет Клем или нет,— и все-таки я знала: он придет, и он пришел. Увы, мой бедный отец так никогда и не узнал, что этой знаменитости я заплатила почти вдвое больше того, на что он решился раскошелиться. Чтобы достать эти деньги, мне пришлось продать половину маминых драгоценностей. Я не сомневалась, что такая баснословная сумма вынудит этого человека после ухода гостей послушать Клема хотя бы пять минут, я даже была уверена, что он почувствует себя обязанным сказать Клему несколько добрых слов. Я не ошиблась, и милый Клем вознесся на седьмое небо. Но моя совесть была совершенно чиста — я ни минуты не сомневалась, что слова эти не только добрые, но и абсолютно справедливые.

Мисс Смит умолкла и задумалась, и я, не выдержав, поторопил ее продолжить рассказ:

— И что же?

— История моя подошла к концу. Или почти к концу. Можно, пожалуй, сказать так: Клем порвал супружеские узы с Дейзи и вступил в любовную связь с нашим фортепьяно. Он почти не выходил из нашего дома, впрочем, как же иначе — ведь он не отходил от рояля. А что до всего остального, так это сплошная мерзость. Мисс Топп, нарушив неприкосновенность жилища, ворвалась к нам в дом — по поручению Дейзи. Разразилась буря; отец, который почти ничего вокруг себя на замечал, разве что свой ревматизм, когда тот слишком уж докучал ему, что бывало необычайно редко,— так вот, отец уже не мог не признать, что Клем попросту живет в нашем доме. Скандал был ужасный, и мне пригрозили поездкой в Европу, но тогда мне удалось ее отсрочить. А Клему, хотя он и бросил работу, все же изредка приходилось появляться на улице, и тогда Дейзи и мисс Топп — не говоря уж о родне Дейзи — без конца подстерегали Клема и досаждали ему. Они даже пытались прилюдно всучить ему в руки дочь. И когда в конце концов Клем сдался и вернулся к Дейзи, он расквитался за все — стал горьким пьяницей. Насколько я знаю, бросить Дейзи и уехать из нашего городка Клем замыслил в тайне от всех. Он просто исчез. Прошло полгода, а о нем ни слуха, и я согласилась поехать с отцом в Европу. Чудесное было путешествие. Если б я не поехала, я бы никогда не услышала Пахмана.

Помолчав, мисс Смит вдруг сказала:

— Я уже начинаю тревожиться: где же луна?

— А муж тети Дейзи? — спросил я.— О нем так ничего и неизвестно?

— О Клеме? Ну что вы! Хотя долгие годы действительно не было никаких вестей, вот только совсем недавно…

— Вы что-то узнали о нем?

— Клем теперь процветает. Занимается импортом фаянса, а может, скобяных изделий — кажется, что-то связанное с кулинарией. У меня в городе есть друг, он знаком с его семьей. У них две дочери, и обе сделали прекрасные партии. Кажется, они вышли за военных. В свое время Клем послал девочек в самую лучшую школу, но представляете? — мне сказали, что он строго-настрого запретил им учиться на фортепьяно. И не позволил держать в доме никаких инструментов. Довольно странно, правда?.. А родители Дейзи, по-моему, разорились — неудачно поместили капитал или что-то в этом роде. Мне говорили, что ваша тетя Берта оставила завещание в пользу Дейзи, но это жалкие гроши; при нынешней дороговизне Дейзи с ее пенсией едва сводит концы с концами. Говорят, дочь относится к ней отвратительно.

— О! Посмотрите! — воскликнула мисс Смит.— Наконец-то луна! Ну до чего, до чего же красиво! А теперь ни звука, и я обещаю молчать. Надо совершенно забыть обо всей этой мерзости — просто не представляю, что это на меня нашло. А знаете,— прошептала вдруг мисс Смит,— не могу объяснить почему, но луна рождает во мне странные фантазии: мне чудится, будто я слышу Шопена.

Не беспокойтесь — мы мимоходом

Летним погожим утром Эдвард Корри, сельский отшельник, высокий статный старик — точь-в-точь политический деятель в отставке,— выглянул из спальни на веранду своего старого маленького — всего две комнаты — дома и обнаружил, что на раскладной кровати кто-то спит. Что это за троица — неизвестно: лежат на спине под натянутым до самого подбородка покрывалом, да еще в темных очках. Нет, пожалуй, никто из них ему не знаком… Но до чего ж им тесно. Жаркая, липко-противная пора. Эдварду стало не по себе, и, как был в тапочках, он поспешил выйти во двор. Ясно пока одно: незнакомцы молоды и между ними, кажется, женщина.

Огромный участок, обнесенный дряхлой изгородью, обитатели пригорода прозвали уголком Корри, а для Эдварда это было все, что осталось от дедовой фермы — он изучил ее вдоль и поперек еще в школьные каникулы лет шестьдесят назад, а то и больше. Эдвард помнил выгон с ручьями, деревья — среди них и те, что росли испокон веку,— кустарники на склонах холмов, а еще вспоминались дедовы коровы, и сад, и как однажды убирали пшеницу. С той поры многое необъяснимо переменилось, да и бульдозеры «потрудились на славу»: куда ни глянь, вместо бурных зарослей прилизанные холмы, усеянные черепичными крышами. Их вид не радовал Эдварда, и он редко выходил из дому, разве что полчаса на рассвете посидит под соснами, пока шум одиноких машин не перерастет в оглушающий рев. А если ветер подует с шоссе, он принесет еще и запах гари. Щиплет глаза, закладывает уши — куда мы идем!

У Эдварда вошло в привычку выходить поздним вечером на прогулку; он брел, загребая носком ботинка сосновые иглы, и влажный воздух наполнялся их благоуханием; цепочки ярких огней вдоль шоссе напоминали Эдварду былые времена, когда разноцветные огоньки предвещали радость, безудержное веселье. А здесь на шоссе пустынно, лишь изредка пронесется машина или пройдет одинокий прохожий — ни радости, ни веселья.

Эдвард вернулся в дом и, к своему удовольствию, обнаружил, что незнакомцы ушли. Покрывало помялось, и Эдвард мельком взглянул на кровать: может, на ней не только отдыхали? Нет, слава богу, нет. Но тут он заметил, что на столе рядом с батоном — он стал короче — лежат темные очки; Эдвард направился к спальне и на пороге удивленно замер: с ночного столика исчезла мелочь. И вдруг Эдвард опешил: на его кровати, завернувшись в одеяло, лежал какой-то человек. Эдвард подошел поближе и неуверенно коснулся его рукой: веснушчатый, с золотисто-рыжими волосами парень мгновенно проснулся и на пристальный взгляд хозяина ответил дружелюбнейшей улыбкой (лазурные глаза, белоснежные зубы!). И тут же, не вымолвив ни слова, завернулся в простыню и одеяло, перевернулся на другой бок и уснул.

Эдвард занялся привычными делами: привел себя в порядок, убрал гостиную, немного поел. Потом уселся в кресло — долговязый старик, с виду кожа да кости,— и принялся сосредоточенно изучать книгу по латинской грамматике. Последнее время его больше всего занимал синтаксис, и сейчас снова мелькнула мысль: главное — совершенствовать средства общения! А в полуденный зной, когда уже трудно было сосредоточиться, он вдруг нечаянно взглянул на занавеску, что висела в проеме двери, ведшей в спальню, и подумал: а ведь за весь день парень не издал ни звука! Эдвард лениво перелистнул страницы от синтаксиса к просодии:

…Ruricolae, sylvarum numina, Fauni

et Satyr fratres… [32] —

и отложил книгу.

Усевшись поудобней, он посмотрел в окно: вместо деревьев и цветов железобетон и асфальт; то, что прежде было лесом, теперь назовешь лишь «пустыней», и вряд ли в таком месте расплодятся божества. Эдвард взял темные очки и водрузил их на нос — спрятаться от света. Он задремал; его аскетические, надменные черты смягчились, и проглянувшая в них беззащитность, пожалуй, даже смущала.

Молодой человек, что появился из-за занавески, вовсе не крался, хотя босые ноги его и ступали бесшумно, и похоже, не испытывал ни малейшей радости, оттого что застал Эдварда врасплох. Парень принялся оглядывать комнату, и по тому, как он внимательно рассматривал книги на полках, казалось, что именно за них он сейчас и примется, а между тем он удовольствовался книжкой в яркой мягкой обложке, которую вытащил из заднего кармана брюк. Книга была зачитана донельзя; помусолив потрепанные страницы, парень принялся наконец сосредоточенно читать. Он сидел лицом к Эдварду на краешке жесткого стула, вытянув вперед ноги, и не переставая шевелил губами, произнося каждое прочитанное слово; и даже когда он заметил, что Эдвард проснулся (морщины на лице выдали старика — снова появилась напускная строгость, правда сам Эдвард навряд ли сознавал это), парень не прервал своего занятия.

Спрятавшись за темными очками, Эдвард готовился вынести приговор. Наглость, невозмутимая наглость — и при этом необыкновенная беззащитность. Правда, парень благоразумно выставил напоказ пред своим судией лишь свою обнаженную сущность, если не считать, конечно, потрепанной рубашки и брюк столь необыкновенных, что они сбили Эдварда с толку и чуть не помешали вынести окончательный приговор. Такие брюки «дудочкой» из причудливой ткани и с кармашками спереди — модная штука — носили юные франты во времена его молодости. Фигура у парня отличная — природа, возможно, отмерила ему не так уж щедро, но скроила на редкость ладно. Жаль только, темные очки мешали разглядеть его жгуче рыжие волосы и черты лица; и Эдвард снял очки, но не для того, чтобы увидеть истинные краски,— ему просто стало досадно, что он не может разобрать название этой ужасной книжки. Парень, хоть и симпатичный, наверняка дремучая серость.

Но название книги и то, как парень отнесся к пробуждению хозяина дома, изумили Эдварда.

— Послушайте вот это, мистер Корри,— начал парень. И, властно взмахнув рукой, будто водворяя тишину, стал читать из Мэтью Арнольда [33] конец строфы:

И в зимний край вступает он

Под гнет железных тех времен —

Сомнений, страхов, ссор, утрат.

— Так вот, сэр,— продолжал парень,— вы не считаете, что…

Пока незнакомец примерял слова поэта к временам нынешним и временам минувшим, Эдвард окунулся в воспоминания о мантиях и шапочках, что когда-то носили девушки и некий юноша; он изредка отваживался присесть с книгой в руках на ступенях колледжа — зрелище для прохожих — и тоже читал вслух стихи, а потом спорил о них. Но его зло высмеивали, и в конце концов он испытывал облегчение, когда спор переключался на излюбленную тему: свободная торговля или пошлина на экспорт. В самом затаенном уголке души он, казалось, и сейчас вспыхивал от стыда при воспоминании об этом. Возможно, в те времена и в той обстановке эти символические одеяния казались причудой, но поэзия действительно глубоко его трогала и отступить — значило струсить. Это постыдное отречение мучило его вплоть до недавнего времени, когда началось неудержимое возрождение — засохший куст расцвел.

Эдвард вдруг с изумлением услышал свой голос:

— У Мэтью Арнольда есть множество замечательных стихов.

Он уже собирался перечислить их, но парень снова жестом призвал к тишине и прочел из «Швейцарии» и «Эмпедокла». И снова Эдварду не удалось сосредоточиться, собрать разбредающиеся мысли. Если б его попросили, он бы тоже процитировал что-нибудь из Арнольда, и даже по памяти…

…И после долгих странствий — вмиг

Былое вновь охватит их…

История повторялась, он будто увидел себя молодым. И не важно, что место действия иное и вместо мантии брюки «дудочкой»,— неукротимая суть осталась прежней — поэзия. Но если б его попросили: назови ту силу, что так никому и не удалось сломить, он бы воскликнул: «Социальное противодействие!» И эта сила — в чем он признавался себе со смятением — поселилась теперь в нем самом. Но несмотря на этот поздний расцвет, Эдвард почти ничем не отличался от своего окружения, которое сначала одержало над ним верх, а потом поглотило его: этот парень наверняка счел бы его продуктом окружающей среды.

Но тут Эдвард почувствовал, что вновь возвращается в облик судьи, и ему стало нестерпимо грустно. Поэзия — это, конечно, хорошо, но тем, кто вторгается в чужие постели, надо давать отпор: у парня с его исчезнувшими приятелями (а женщина, несомненно, любовница двух других, разве только мир в одночасье не вернулся к первозданной невинности) следует сурово потребовать объяснений.

— Вы что ж полагали,— начал Эдвард, сознавая, что груб: он прервал стихи, в которых с неизъяснимой силой звучали боль и отчаяние поэта; и все же Эдвард продолжал: —…вы полагали, что я безропотно позволю вам спать в моей постели и есть за моим столом?

— Я здесь родился, мистер Корри,— сказал парень.

Лицо его расплылось в улыбке, и он указал на спальню. И тут же стал разъяснять Эдварду свои слова, чтоб тот не принял их часом за бред сумасшедшего или просто чушь.

— Так говорила моя бабушка. Она была экономкой у вашего деда, мистер Корри.

Парень будто поднес горящую спичку к воспоминаниям Эдварда, и они беспорядочно вспыхнули, а сам как ни в чем не бывало вернулся к Мэтью Арнольду. Рука его так и застыла в воздухе, точно на случай, если вновь попадется строфа, достойная, чтоб ее прочли вслух. Глядя на Эдварда — глаза закрыты, длинные пальцы переплетены и прижаты к впалой груди,— казалось, это человек, едва оправившийся после тяжкого увечья. Хотя на самом деле Эдвард не без удовольствия вспомнил о бабушке этого парня, почти наверное той самой молодой женщине, которую когда-то он близко знал и называл просто Фанни. Да и потом, ему, теперь уже зрелому и высоконравственному человеку, приятно было вспомнить, что он не погубил добродетельного юного существа, правда, однажды под сенью сосен, вдали от шоссе, он был так настойчив, что дело обернулось «обмороком», который она, впрочем, наверняка разыграла. То ли из-за его неопытности, то ли из-за его робости, а может, и из-за самой Фанни (правда, судя по дальнейшему ее поведению, навряд ли) у них так ничего и не вышло. И хотя Эдвард не жалел об этом, в душе он затаил обиду: ведь именно из-за Фанни он потом в «такие минуты» ждал этого аромата сосновых игл. И так и не дождался. Но, пожалуй, самое сильное разочарование он испытал в браке. Всякий раз в минуты интимной близости с женой его начинало мучить удушье, пока в один благословенный день (его сын тогда уже работал ботаником за границей, а о дочерях уже заботились их мужья) жена не призналась ему, что всю их совместную жизнь мучилась мыслью, что зря вышла замуж за него, а не за того, другого, которому отказала. И тут Эдвард неожиданно легко и без всяких угрызений совести выпалил: «Дорогая, я не могу ответить тебе таким же признанием, но я необычайно жалею, что посвятил лучшие годы своей жизни делам заштатной нефтяной компании. И на склоне лет мне хотелось бы вернуться к занятиям, не имеющим ничего общего с продажей нефтепродуктов, а потому я предпочел бы разорвать обременительные супружеские узы. Короче…»

К его удивлению, все быстро уладилось, и без скандала. Эдвард с готовностью взял на себя щедрое содержание жены при условии, что сам он поселится в этом доме — он пустовал еще с тех пор, как в нем жил дедушкин компаньон,— и его, Эдварда, никто не будет тревожить. Только глупо было не догадаться, что пригороды разрастутся и подступит шоссе… Но это не самое главное, скорее он сожалел о том, что за всю свою жизнь не встретил человека, который разделил бы его стремления, да к тому же — ну разве что он ошибался — никто из его знакомых не принимал их всерьез. Впрочем, его сожаления не относились к сверстникам, потому что те из них, кто еще не ушел в мир иной, разумеется, уже готовились в дорогу и, он надеялся, не сидели сложа руки; и пусть это не его дело, каким путем приближались они к последней черте: пьянствовали, развратничали, молились или как-то еще,— у всех у них, несомненно, были свои цели, а возможно, и своя мудрость. И вот по счастливой случайности является этот странный парень — является, чтобы раскрыть его собственную мудрость.

— Знаете толк в поэзии, поздравляю,— произнес Эдвард, не открывая глаз.

— Поэзия у меня в крови, а вы и не подозревали, мистер Корри? Вы, наверное, не помните — я в дождливую погоду приносил вам почту. И если никого не было дома, заходил в комнату и брал у вас почитать какую-нибудь книжку — думал, вы не будете против, мистер Корри.

Эдвард от удивления открыл глаза и улыбнулся.

— Это вы, мистер Корри, заложили во мне основы. А потом я поступил в университет, только не доучился. Там все учатся для диплома. Проучатся всего ничего и уже торчат повсюду. А встретишь такого в автобусе — так он тебя в упор не видит. Вкалывают по сорок часов в неделю, а получают гроши; нет, я в эти игры не играю.

— Что вы делали в моей кровати? — произнес вдруг Эдвард, хотя всей душой чувствовал, что хотел сказать совсем другое.

Парень произнес что-то невнятное, но Эдварду показалось, он услышал «было жарко» или «пахнет жареным» — он так и не понял. Эдвард посмотрел в окно: может, такие парни плодятся под черепичной крышей. А вдруг его бабушка все выдумала?

— Вполне возможно,— сказал Эдвард.

И тут парень поднялся и сунул «Собрание сочинений» Мэтью Арнольда обратно в задний карман, а потом без тени смущения подошел к буфету и взял ломти хлеба с маслом.

— Полагаю, у вас есть какое-нибудь занятие? — спросил Эдвард, отказываясь от предложенного ему хлеба.

Парень — с набитым ртом он не мог ничего ответить — решительно замотал головой; впервые на лице его отразилось явное неудовольствие.

— Нет, мистер Корри, я ведь уже сказал вам: я в эти игры не играю. Когда я писал стихи, я уже не мог разносить хлеб. И люди жаловались. В каждом стихе может быть пароль, мистер Корри. Он дает толчок. Никто не хочет вечно оставаться прежним. Ладно, чего там, назовите это словом «деньги», назовите это как хотите. Не в этом дело.

Он доел хлеб с маслом и прибавил:

— Клянусь господом, я в эти игры играть не собираюсь!

Но Эдвард так и не успел разобраться в том, что говорил парень — язык его оказался совсем не прост,— потому что пришли его приятели. По крайней мере он их считал приятелями, правда, их еще можно было назвать красивой парой, если не обращать, конечно, внимания на их эксцентричный вид,— впрочем, он не так уж и изумлял после событий нынешнего дня. Девица в защитном шлеме, а поверх узких брюк нечто вроде кожаных доспехов (только вряд ли, подумал Эдвард, для защиты собственной невинности), возможно, прибыла из краев, все чаще именуемых в газетах «космосом», представить который Эдварду было необычайно трудно: ну разве легко в его возрасте заменить смутное «нигде» на реальное и даже вполне определенное «где-то»? Но в спутнике этого космического существа Эдвард без труда признал жителя Земли. Ростом парень был выше Эдварда и происхождения, очевидно, полинезийского — судя по волосам, цвету кожи и точно из-под резца скульптора чертам лица. На парне были хлопчатобумажные брюки, такие в прежние времена называли парусиновыми. Он тащил огромную картонную коробку, набитую консервными банками, и оказался славным, улыбчивым малым, излучающим неиссякаемую теплоту. Эдвард был невольно тронут, что теплота эта распространялась и на него, и удивленно обнаружил, что крохотная частица его собственного существа вдруг засветилась в ответ, хотя, честно говоря, пришельцы уделяли ему внимание лишь походя, а уж после того, как нашли у него консервный нож, и вовсе забыли обо всем на свете и принялись поглощать неимоверное количество еды с быстротой, по мнению Эдварда, просто губительной для пищеварения. Правда, в пиршество вовлекли и его: торопливой чередой перед ним замелькали жареные бобы, абрикосы в сиропе, черная икра, сосиски и спагетти, взбитые сливки, калифорнийский тунец; и всякий раз из протянутой ему банки торчком торчала ложка, будто готовая по первому требованию служить его чреву.

Такая неопрятная, бесцеремонная трапеза, наверное, вывела бы Эдварда из себя, если б не сопровождалась презанимательной беседой. (Впрочем, космической пришелице, видно, было не до разговоров: она сидела на полу и уплетала за обе щеки, отвлекаясь только, чтобы достать из коробки очередную консервную банку.) Сцена эта напомнила Эдварду поездки по делам нефтяной компании в отдаленные уголки земного шара: до слуха его долетали звуки, судя по которым можно было предположить, что он внимает языку, составленному из английских слов, но это все, что можно было понять: многие слова явно не имели тех значений, которые прежде Эдвард не задумываясь им приписывал; и все-таки он сообразил, что дело тут не в этимологии. И потом, несмотря на явно прекрасный аппетит, молодые пришельцы без конца говорили о еде; и хотя Эдвард и раньше был убежден, что животная и растительная пища для человека очень важна, он и не предполагал, что основа основ в ней — консервы; более того, он с недоумением узнал, что только безмозглый идиот считает консервы предметом купли-продажи. Среди прочих слов с совершенно новыми значениями особо выделялись «автомобильная покрышка» и «девушка». А вскоре и без того озадаченный Эдвард изумленно обнаружил, что самое главное из всех их слов — слово «поэзия». И невиданное чудо: значение слова почти не изменилось, оно звучало привычно и было доступно пониманию. Всякий раз, когда двое молодых людей обменивались цитатами, Эдвард чувствовал, что слух его необычайно обостряется, словно он просто обязан не пропустить ни слова. Но он едва поверил своим ушам, когда наконец понял, что цитаты, которые молодые люди считывали с клочков туалетной бумаги, извлеченных из недр карманов, не что иное, как их собственные стихи.

Из нежнейших веществ: благовоний, дождя —

Состоит твое тело, моя любимая.

Читал темнокожий парень строки вполне сносные, хотя, пожалуй, чересчур выспренние. Далее тоже шли строки, не лишенные достоинств, если не придираться, конечно, к избитому стилю.

Разбей замороженное сердце,

Пошли мне немолчный гром...

И тут Эдвард почувствовал неодолимую потребность вмешаться. Молодые люди сложили пустые консервные банки в ладную кучку и принялись облизывать пальцы; поэзию отставили в сторону и начали обсуждать, как провернуть кражу со взломом и быстро смыться. То и дело они повторяли: «Надо спешить — пахнет жареным». Подсчитали время, скорость, расстояния. Но Эдвард, хоть и ловил каждое слово, с огромным трудом проникал в смысл этих слов. А та светящаяся частица, поначалу совсем крохотная, вдруг разрослась, проникла в горло и стала требовать, чтоб Эдвард заговорил. И тут он ясно почувствовал, что если заговорит, то заговорит на божественном языке и это будут не просто слова — это будет поэзия. Из глубин воспоминаний всплыли и зазвучали в мозгу его собственные стихи, далеко не столь прекрасные, как те, на которые, видно, способны эти молодые люди, но все ж и они, верно, внесут немалую лепту в события сего странного дня. А события эти, казалось, слились воедино, чтоб унести их в страну воображения, обновленный край, пронизанный потоками света, родившегося в поэзии; край этот вечен и неосязаем, неприкосновенен и легко достижим. Разве этот парень не говорил о пароле?..

Молодые люди уже теснились в дверях и махали ему на прощание. «Оставшиеся банки — мистеру Корри». Эдвард полез в карман за деньгами, но они запротестовали: «Нет-нет, мистер Корри, денег не надо». Молодые люди ушли, а Эдвард вспомнил, что они — если только он не ошибается — уже взяли у него кое-какую мелочь. Эдвард чувствовал себя разбитым, но удовлетворенным, столь сильное удовлетворение он прежде испытывал лишь после обладания женщиной — и то очень редко. Эдвард выглянул в окно и удивленно обнаружил там все те же черепичные крыши. Sylvarum numina [34]. Возможно, пришла пора переписать Овидия. Божества, что возьмутся за это, верно, не ждут гонораров, но и людям не дождаться от них похвал.

Денди

Впервые он написал письмо самому себе, когда еще шла война. Почтовые расходы в те годы были пустяковые, а за небольшое вознаграждение почтальон всегда охотно поднимался в гору, к его одинокому домику, на добрые двести ярдов выше самых окраинных домов. Почтальон никогда не отказывался от чая с галетами, и Денди на десять минут обретал компанию — пока старик успевал отдышаться и рассказать о том, как он будет жить после войны, когда уйдет на пенсию, на которую ему давно пора.

— Хорошо вам живется, мистер Уроуд (вместо Хьюроуд), вдалеке от всех, сами по себе,— говорил, бывало, старик почтальон.— Вот бы мне так! Только я женат, а в нашей семье все решает жена.

Денди прожил в нужде всю войну, но знакомство с ней свел еще в тридцатые, когда он, уже немолодой человек, остался без работы — кому в те годы нужны были коммивояжеры? Но до войны, во время этого отпуска поневоле (если не считать, конечно, хлопот по дому — куда от них денешься, ведь частная гостиница стала ему не по карману), он не чувствовал одиночества так остро. Многие безработные жили, как он: объезжая на велосипеде своих друзей, он заставал всех их в праздности, ну разве что изредка повозятся в огороде — надо ж чем-то кормиться. И потом, хоть Денди и не был никогда женат, здесь в пригороде он долгое время слыл большим ценителем женщин, и те в свою очередь ценили его старомодную галантность, которой он не обходил ни одну из них, независимо от ее возраста и семейного положения. И то, что он стал безработным, они называли «временным несчастьем»; провожая Денди к двери после короткого визита, некоторые норовили опустить в его нагрудный карман бумажку в десять шиллингов и при этом шептали: «Ни слова, дорогой, ни слова».

Но вот десятилетие — завершившись отвратительной катастрофой — подошло к концу, и друзья Денди снова устроились на работу (а позднее их призвали на военную службу — тех, кто не ушел воевать добровольно). Все, кроме Денди. Он был уже немолод, и мало того, что сухорукий, он еще плохо видел, правда, никто из знакомых не знал об этом — очков он никогда при людях не носил. Да и его «омерзительно аристократический» выговор (Денди и не пытался его скрыть) тоже только вредил ему. Правда, ни один из этих недостатков с первого взгляда не бросался в глаза: статный, величественный, стоял он, бывало, возле конторки на почте за своим пособием по безработице, и только черты его лица (годы смягчили их, и теперь их едва ли, как прежде, можно было назвать «чеканными») выдавали неиссякаемое добродушие, пожалуй главную черту его характера. Для официального выхода Денди надевал свой старомодный, но добротный костюм, служивший ему верой и правдой долгие годы; и вряд ли кто из посторонних сразу замечал его сухорукость, а после близкого знакомства лишь самые неотесанные упоминали о ней, если не считать, конечно, тех, кому по долгу службы приходилось отказывать ему в работе. С первого взгляда его внешность казалась безупречной: голубые глаза, волнистые — истинного англосакса — волосы, цветущий вид, безукоризненные манеры (нередко ему говорили, что он блистателен, как морской офицер) и его прозвище «Денди» (на самом деле его звали Ленард Хьюроуд), наверно лучшее, что могли выдумать для него в пригороде, особенно женщины, которые, разумеется, были без ума от его выговора, неоспоримого признака джентльмена.

Денди так и остался безработным, и это стало для него тяжким испытанием. Когда призвали добровольцев, он одним из первых вызвался нести любую военную службу, здесь, в Новой Зеландии, или за границей, но ему отказали, хотя выразили при этом восхищение его отличным сложением и с грустью посетовали на злосчастную болезнь правой руки — увы, незаменимой, а затем удивленно поохали над сильной близорукостью: и как это она с возрастом не снизилась?

Но неожиданно ему улыбнулась удача: годы войны чудом обернулись для него золотой порой, тем, что называют «бабьим летом»,— пусть поздним, но таким естественным возвращением в юность. И кто бы мог подумать? Его не взяли в армию — зато сразу стали вовлекать во всевозможные добровольные организации: он с удовольствием — бесплатно! — посещал привилегированный клуб, где, словно редкостный экземпляр, который нечаянно прибило к окраинам империи, стал неотъемлемой частью представления, устраиваемого для американцев. Много приятных часов провел он среди так называемых «овчинных дам», помогая им расчесывать шерсть и шить овчинные полушубки, которые защитят «наших мальчиков» от непогоды на суше и на море. Денди, выступая в роли экспоната, с благодарностью принимал сладости, которыми его угощали в баре (не говоря уж об изысканных винах — разумеется, в умеренных дозах); но это чудесное возрождение гораздо острее он переживал в дамском обществе, потому что теперь даже самые почтенные матроны (сбитые с толку угрозой всеобщей гибели) были не особо тверды в добродетели, именуемой «неприступностью» в анекдотах, которые он любил порассказать в свою бытность коммивояжером.

К тому же в эти военные годы щедро платили за любую случайную работу — о таком прежде нельзя было и мечтать, только вот денег всегда в обрез, и если вдруг умудришься проколоть велосипедную шину и не наскребешь на проезд в автобусе — прощай заработок, а казалось, до него рукой подать. После одного из таких злоключений ему и пришла в голову мысль написать письмо самому себе; правда, поначалу он с трудом надписал своим неразборчивым почерком — левой рукой — конверт и сунул в него старый ненужный клочок бумаги, и лишь позже его осенило: вложи он в конверт послание, которое потом с удовольствием прочтет на досуге, и после ухода почтальона будет уже не так тяжело и пусто на душе. И хотя сначала он никак не мог придумать, о чем же написать самому себе — ну разве что о погоде,— читал он эти строки с необъяснимым, жгучим любопытством и с радостью думал о том, что ни одна живая душа не догадывается, кто автор этих посланий.

Но вот развитие войны неожиданно остановили — техническим устройством, которое само таило в себе любые неожиданности,— и добровольные службы мигом распались; «овчинные дамы» вновь предались бриджу, маджонгу [35] и заботе о собственных мужьях (изредка укоряя себя, как они могли вообразить, что близится конец света и все это потеряло цену); и конечно, золотая осенняя пора Денди тут же сменилась жестокой нескончаемой зимой, только весны после нее уже не жди. Огромный космический кот накинулся на планету и, того и гляди, сыграет с этим мышонком презлую шутку.

Прелесть тайного общения с самим собой была открыта, но, прежде чем насладиться ею всласть, следовало решить одну задачу. Война вновь напомнила о себе, но уже по-другому: настала пора «восстановления», что значило, например, среди прочего поиск жилья для вернувшихся с войны героев, то есть почти всех, кто служил в армии. Само собой, Денди в их число не входил. Более того, участок, на котором стоял его домик (обветшалая лачуга, названная инспектором «жалкой бородавкой»), понадобился строителям, и он получил по почте уже не собственное, милое сердцу письмо, а требование покинуть дом. Но новость эта не ошеломила его — он и сам уже без всяких официальных бумаг понял: в этом пригороде ему уже не «восстановиться».

Все переменилось. Он больше не «бедный, милый Денди» для своих друзей и приятельниц — их самих изменила война: постаревшие, утомленные, озабоченные и дороговизной, и нелегкой задачей накормить вскопавшего огород поденщика, и еще бог весть чем. Теперь они обращались к нему куда официальней: «О, Денди Хьюроуд», и уже не считали своим другом — к чему лишние головоломки, да еще неразрешимые. А что до молодых — они выросли в одночасье,— Денди восхищался их юной привлекательностью и деловитостью издалека, так как сразу понял: одиноким лучше быть поосмотрительней — для человека его лет молодые небезопасны. Прежнего почтальона (не прошло и недели с его ухода на пенсию, как он стал местной знаменитостью — под тяжестью жениных покупок испустил дух прямо на улице) сменила юная толстушка в шортах, да таких коротких, что он всякий раз гадал: да есть ли они вообще, особенно когда она ехала на велосипеде. При виде этой особы в памяти сразу всплывали мальчишеские приключения в деревне и еще с грустью вспоминались давным-давно забытые романы Томаса Харди. Денди обычно предлагал девице чаю и печенья, и та, откинув со лба прядь волос, отвечала, что не против; и вот теперь он ради этих безыскусных, непринужденных бесед принялся сочинять письма каждый день, с благодарностью размышляя: судьба нет-нет да и ниспошлет утешение старым и одиноким. Только все это стариковские выдумки. Однажды, рассказывая девушке, что в дни его молодости откровенную беседу женщина могла принять за недвусмысленное предложение, Денди нечаянно положил руку на ее голое колено. И возмутила его вовсе не пощечина (в конце концов, считал он, любая женщина вправе защищаться от слишком напористой атаки), а брань, недостойная добродетельной женщины ни при каких обстоятельствах. Да, понятия сей девицы явно не вызывали уважения: она разболтала повсюду об этой истории, которая касалась только их двоих, и тут же в округе его стали считать мерзким старикашкой.

А теперь еще его выселяли из дома, остается одно — взять да и уехать из пригорода. Приятели выражали искреннее сожаление, а приятельницы, особенно те из них, что были небезгрешны (да еще догадывались, что теряют его навсегда), просто не могли сдержать слез. Что ж, в конце концов… Только непонятно было, расстроило ли это самого Денди. Никто ведь не догадывался о его тайне — тайне, что сулила удовольствия все более и более утонченные. Кое-кто пытался у него выспросить, где он думает поселиться, но Денди отвечал уклончиво.

Свои пожитки он повез ранним утром, накануне того дня, когда должен был приехать бульдозерист и в пять минут сровнять с землей дом, в котором он прожил столько лет; Денди сложил их на валявшийся у обочины прицеп-развалюху (удобная штука вроде ручной тележки, только вот дышло неказистое и тяжелое), впрягся в повозку и окольной дорогой двинулся в путь. Одолев пять миль, к полудню он добрался до окраины города. Необычайно довольный, выгрузил вещи и заперся в четырех стенах: здесь уж никто его не тронет — только плати за этот летний домик (так гласило объявление), на самом деле бывший сарай на задворках большого дома, чудом уцелевшего в районе, отданном на откуп промышленникам. Хорошо, что ни один из прежних знакомых не знает его нового адреса.

Денди приготовил себе чай, полчаса отдохнул, а потом достал ручку, чернила и начал писать себе письмо.

А десять лет спустя, дописывая очередное послание самому себе, Денди уронил голову на стол и так и умер с пером в руке.

Хозяйка не могла им нахвалиться: такой был чудесный человек, никого не беспокоил, в чужие дела не лез, за квартиру платил исправно, только вот в гости никто к нему не ходил.

А когда в газете появился коротенький некролог, ни один из его прежних знакомых — из тех, кто еще был жив,— не догадался, что речь идет о нем. По ошибке его назвали Ленардом Гуроудом.

После Денди не нашли никаких документов, только огромную кипу почтовой бумаги, густо исписанной мелким почерком — такой почерк порой говорит о близорукости; письма отослали в библиотеку: вдруг они представляют какую-то ценность? Но едва ли не все послания были написаны вкривь и вкось. Прочесть их оказалось почти невозможно. Тем не менее, судя по всему, предки Денди были среди основателей Британской империи: один дед был адмиралом, другой — генерал-майором, отец — капитаном на флоте. Но все это лишь по словам самого Денди: ни имен, ни географических названий в письмах не было.

Полное выздоровление

Когда он согласился наконец разъехаться с женой и поставил свою подпись на соглашении, жена заявила: «Новое жилье ищи себе сам». И вообще, ей надоела его безответственность, а главное — он дурно влияет на младших детей.

Хорошо хоть старший сын его любит: Роджер просмотрел объявления и отправился на поиски приличной комнаты. Парень еще в школе решил, что пойдет по его стопам — будет врачом. Уверен в себе и твердо знает, чего хочет; почти во всем он походит на мать, только не на теперешнюю, а на ту, что когда-то его любила.

Роджер отыскал подходящую комнату и убедил отца, что тот может перебираться в нее не глядя.

— Соберем, пап, твои вещи, и отвезу тебя,— сказал он.

Да, ничего не поделаешь. Пациентов раз-два и обчелся, документ подписан — в доме жены ему больше не место. А дом и в самом деле ее: когда она выходила замуж, у нее были и недвижимость, и деньги. Для Роджера и его карьеры это удача, и для младших тоже, из-за них-то жена и настояла на разделении. Да и ему повезло: за его новое пристанище платить будет она.

Что ж, Роджер прав, жилье подходящее. Первый этаж, комната большая, с широкими окнами; кушетка, стол, кресло, правда, выцветшие, обшарпанные, но ведь не поломанные, не рваные, и постельное белье чистое. И можно самому себе стряпать: кухня пусть закопченная, зато просторная; целый ряд газовых плит — здесь, мол, все на равных.

— Не волнуйся, справлюсь, сынок,— успокоил он Роджера.— Как-никак рядом люди. Будет с кем поболтать.

Доктор осмотрелся и решил, что выбор удачен: двухэтажный деревянный дом начала века, с продуманной планировкой, и хоть обшарпанный, зато просторный. Чудо, да и только: среди фабрик и складов дом с резным балконом и изящной черепичной крышей! А внутри самое примечательное, пожалуй, лестница: узкая наверху, книзу все шире и шире, да еще с причудливым изгибом…

— Красота! Просто великолепно! — восхищался доктор.

— Я разузнал, папа.— Роджер решил порадовать отца.— Этот дом когда-то принадлежал врачу. На заднем дворе даже сохранились остатки конюшни.

— Боже мой! Какая роскошь! — воскликнул доктор.— Да, в прежние времена люди с профессией знали себе цену.

Давно поставив диагноз самому себе, доктор понял, что человек должен знать себе цену и понимать, в чем причина его несчастий. Он видел, что его пациенты этого не знают и потому все эти страждущие больны одиночеством. «Пациенты» — лишь иное название рода человеческого.

Много лет назад, когда он только начал врачебную практику, он был обычным «микстурным» доктором и продолжал бы в том же духе, если б, составляя рецепты, не набрел на презанятные мысли. Например, вправе ли он, как врач, посоветовать провизору почетче различать цвета и поточнее взвешивать? И тогда он решил принять свои, несколько необычные меры. Болезнь — одиночество, и она неуловима: разве можно понять, что такое другой человек? И зачем прописывать лекарства, когда врач уже сам по себе лекарство или по крайней мере должен им быть? Врач, а вовсе не эти современные вещества, неустойчивые, а подчас и ядовитые, хоть и в ярких, заманчивых облатках. И теперь с каждым пациентом доктор беседовал гораздо дольше. Нельзя по-быстрому отделаться от страждущего, сунув ему накарябанную на листочке «магическую» формулу. И он раз и навсегда решил: в столь важном деле время не имеет никакого значения (он повторял и повторял про себя эту фразу, наслаждаясь ее парадоксальностью); и теперь его уже не видел никто, кроме пациентов. Некоторым из этих горемык он посвящал целые дни. А в передышках между приемами вел бесплодную переписку с министерством. Он не получает соответствующих средств. Консультирует он как специалист высшего класса и должен получать соответствующие деньги. Нет? Но разве суммы, которые он сэкономил на лекарствах, не в счет? Нет? Прекрасно! Тогда, может быть, в интересах министерства вынудить его снова стать «пилюльно-микстурным» доктором?

Врач, который никогда не выписывает рецептов! Весь пригород заговорил об этом. И теперь уже никто не тревожил его визитами, только горстка чудаков (среди них глухая старуха, которая приходила ежедневно и просиживала почти весь день). И тогда жена не выдержала: «Что это за муж, если он не в состоянии прокормить семью! Да он просто спятил!»

— Постарайся меня понять! — взывал он, но, увы, тщетно.— Дорогая, это же избитая истина: чем больше мы имеем, тем меньше мы стоим.

Но жена подозревала, что за всем этим кроется что-то непристойное, и страшно раздражала его, без конца врываясь во время приема и предлагая чашку чая, причем не только ему, но и пациентке (обычно той старухе), с которой он уединялся на многие часы. А уж когда она стала ежедневно находить в мусорной корзине рисунки, которые он машинально чертил во время приемов, у нее не осталось ни малейших сомнений: муж ее не просто спятил, он еще и развратник.

В своем новом жилище доктор поначалу был в восторге от уединения; безмятежный отпуск — ничего похожего он не знал долгие годы. Никаких повседневных забот, думай о чем пожелаешь, а газет можно вообще не читать: слишком дорого время, чтобы тратить его на всякие пустяки; и доктор поклялся, что не собьется с пути истинного и посвятит себя целиком и полностью лишь тому, что вечно. Удивительно, но он вдруг пристрастился к чтению — сколько лет он не брал книг в руки, а может, еще не поздно осуществить поблекшую от времени мечту — научиться играть на виолончели? И еще, он не бросился очертя голову завязывать знакомства. В кухне доктор обычно говорил «доброе утро» или «добрый вечер», и больше ни слова. Но если к нему обращались, он, разумеется, отвечал. Доктор был твердо убежден: никому не дано постичь суть человеческой природы. В одной из книг ему попалось на глаза забытое изречение «Ничто человеческое мне не чуждо», и он понял, отчего все сильные мира сего терпели поражение: суть в том, что натура человека до сих пор как следует не изучена и до конца не понята. Его доброе начинание (долгие беседы с больными), несомненно, даст чудесные плоды — надо только понять, в чем человек больше всего нуждается. С той роковой минуты, как Галилей посмотрел в свой телескоп, все на земле переменилось: оказалось, человечество вовсе не в центре вселенной, а где-то на ее задворках. Именно поэтому человек так жаждет хоть капли уважения, и это вполне естественно.

Жильцы относились к доктору не очень дружелюбно. Он-то был с ними приветлив и почтителен, но когда однажды утром он спросил изможденного и молчаливого ночного портье: «А как вас зовут?», этот изуродованный артритом старик (он работал лишь два дня в неделю и жил на заднем дворе в комнатушке над прачечной) ответил угрюмым, презрительным взглядом. Хозяйка была любезна, говорила о погоде, но не удержалась и высказала неудовольствие его игрой… на скрипке. «Жаль, что она звучит так тоскливо. Поймите меня, я забочусь об интересах жильцов. Прошу вас, не играйте на ней после восьми». Но доктор, не дослушав просьбы, уже вторил хозяйке: «Вы совершенно правы, миссис Хинчингхорн! Какой это мрачный инструмент!»

Его растрогало, что в тот же день хозяйка, решив не ударить лицом в грязь, принялась барабанить на своем расстроенном рояле.

Долговязый голландец открывал рот — и нередко — единственно для того, чтобы сообщить, что идет с очередной жалобой к хозяйке, и обе мисс Куни, немолодые, рыжеволосые, кажется близнецы (а может, и вообще не сестры), жили в одной комнате, все время улыбались, но не произносили ни слова. Доктор не знал, что они сорок лет проработали на телефонной станции и все сорок лет подряд слушали чужие разговоры, не имея возможности поболтать сами, так о чем же говорить сейчас, на пенсии? И все-таки был среди жильцов и один весельчак — мясник с бойни; он гордился своей профессией и любил показывать (само собой, только жестами), как он разделывает тушу. Пока варилась еда, мясник метался по кухне, не сводя глаз с часов, и, лишь только она была готова, мгновенно ее заглатывал и громко рыгал.

Но вот однажды поздно вечером, когда доктор жарил себе гренки, в кухню, с шумом распахнув дверь, ввалился здоровенный маори в рваной фуфайке и трещавших по швам штанах — он шел в обнимку с двумя трещавшими по швам мешками с мидиями; на груди у него болтался старый железный котел, а рядом гавайская гитара, которая в сравнении с ним казалась просто игрушечной. Детина поздоровался с доктором, поставил котел с мидиями на плиту и, извинившись, удалился в свою комнату. По лестнице загрохотали сапоги — доктор улыбнулся, но, когда он вернулся с гренками к себе в комнату, ему стало не до смеха. Над головой затренькала гитара, маори запел, а на кухне поднялся страшный гвалт. И хозяйку, и обеих мисс Куни привел туда ни с чем не сравнимый аромат вареных мидий. Посыпалась брань, да еще какая! Одна из мисс Куни угрожающе кричала: «Если вы не вытурите его сию же минуту!..»

Больше этого маори доктор не видел.

И хотя доктора и беспокоили столь неприглядные проявления человеческой натуры, они его не обескуражили. Людей надо принимать такими, какие они есть. Это был поистине ценный опыт, и доктор вспомнил, что долгое время чурался подобного опыта, правда, в студенческие годы он не избегал его, но потом он ведь почти не выходил из своего кабинета, к тому ж у врача и так тьма неприятных обязанностей. Однажды, зайдя в ванную комнату, доктор с горечью обнаружил, как сильно он сдал. Хозяйку позвали к телефону, и она второпях оставила в ванной комнате свои вставные зубы — прежде при виде этих неприглядных пластинок он бы и глазом не моргнул, но тут… правда, их атаковала целая банда мерзких мух. Доктор с удивлением почувствовал, что его мутит; нет, он не должен забывать, что он опытный врач,— надо немедленно взять себя в руки. Стоит только распуститься — тут же прослывешь самозванцем. Ведь он имеет дело с людьми, и важно не только чтобы он сумел в них разобраться, но чтоб и они оценили его по достоинству.

И все же нередко его одолевали сомнения; в эти черные дни он выходил из комнаты лишь по крайней необходимости. Он тоже был одинок; в такие дни он часами рисовал на листках витые козлиные рога, из которых сыпались бесчисленные диковинные, прилежно выписанные плоды, но рога то и дело выходили столь причудливой формы (именно в этом жене и виделся намек на непристойность), что всякий мог усомниться в его здравом рассудке и нравственности.

А однажды в его отсутствие — он отправился за покупками — к нему заглянул Роджер и, увидев, что его нет дома, стал расспрашивать у соседей, куда ушел доктор Дадли. Едва доктор вернулся домой, как к нему впервые постучали в дверь: это был тот самый ночной портье, он представился: «Кларри».

— Ревматизм?! Послушайте, Кларри, ну что мы знаем о ревматизме? Почти ничего, а точнее, совсем ничего.— Он положил руку на плечо старику.— Есть только одно средство, Кларри: нужно смириться с тем, что все мы смертны, и это обязан знать каждый ребенок.

Кларри снова попытался заговорить о своих болях, но доктор перебил его:

— Да, да, я знаю, но нас всех, Кларри, терзают боли и недуги. Смотрите! — Доктор схватил руку старика и приложил к своему боку.— Пощупайте! Вот здесь! Болит уже полтора года. Ночью, Кларри, я вскакиваю в диком испуге. И говорю себе: «Доктор Дадли, ты болен!»

Кларри стало не по себе. Тут какая-то ошибка: врач рассказывает больному про собственную боль!

— А может, пчелиное жало? Как вы думаете, доктор, стоит попробовать?

Доктор улыбнулся и сунул руку в карман.

— Купите себе новую грелку, Кларри. Знаю я вас — пользуетесь всяким дырявым старьем.

Кларри ушел озадаченный. А он-то собирался оставить доктору на столе десять шиллингов. Конечно, он благодарен, но что ж это такое?! Разве врачи так поступают?

Приходили и другие жильцы, а мисс Куни, встретив его на кухне, застенчиво улыбнулась и сказала: «Вы уж простите, доктор, но мы давно не ходим к врачам-мужчинам».

Доктор встречал всех пациентов приветливо, но он и мысли не допускал, что прием больного — дело формальное. Миссис Хинчингхорн понадобился рецепт аспирина, и он с радостью выручил ее — отыскал аспирин среди лекарств, упакованных Роджером, а потом выручил голландца и мясника — им понадобились таблетки соды.

— Берите, дружище. Не стоит благодарности — надеюсь, от них не будет большого вреда.

Были среди жильцов и такие, что вовсе не появлялись на кухне, хотя изредка загадочно мелькали в других уголках дома. Например, в комнате напротив жил старичок — доктор порой видел его в окно: старичок семенил коротенькими пухлыми ножками и, глядя в землю, ласково улыбался. (У доктора вошло в привычку не опускать жалюзи и не задергивать штор: когда-то он прочел, что гуманисты времен Возрождения, чтоб оградить себя от угроз и треволнений внешнего мира, свою личную жизнь выставляли на всеобщее обозрение.) А то, что сосед-старичок не проявлял никакого интереса к кухне, объяснялось очень просто: почти ежедневно в полдень на сверкающем автомобиле к дому подкатывала девица из Бюро социальных услуг и привозила ему еду. Да, но ведь это только пять дней в неделю. По субботам и воскресеньям старичок и носа не казал из комнаты, было только слышно, как, подметая пол, он шуршал метлой, и еще он изредка высовывался из окна вытряхнуть коврик. Но как-то раз за все выходные дни из комнаты старичка не донеслось ни звука, и доктор, как вспоминал он впоследствии, это заметил, но почему-то не заметил другого — в субботу и в воскресенье дверь в комнату соседа была чуть приоткрыта. «А я вот заметила! — говорила потом мисс Куни.— Как ни пройду, она открыта!» А когда мисс Куни прошла мимо комнаты старичка последний раз, она увидела, как в приоткрытую дверь, гулко жужжа, влетела стая толстых мух. Но лишь девица из «социальных услуг», что прибыла в понедельник с «едой на колесах», обнаружила, что старичок мертв. С распростертыми, точно в мольбе, руками лежал он на своем маленьком коврике, и казалось, земля, которой он столько лет улыбался, раскрыла наконец ему свои объятья.

Тотчас прибежали обе мисс Куни, хозяйка и мясник — он в тот день бастовал. Последним подошел доктор, и все взоры сразу устремились к нему: а вдруг еще возможно чудо? — газеты то и дело пишут о всяких «воскрешениях.». Но доктор взглянул на старичка и только произнес: «Он умер. Надо позвать полицию». Никто не ответил. Это здравое замечание показалось просто оскорбительным. Мясник — смерть ему была не в диковинку, а делать тут мяснику все равно нечего — тут же ушел. Ушел и доктор — провожаемый укоризненными взглядами. Он ведь так ничего и не предпринял, правда, вынул из кармана платок и вытер глаза — видно, очень расстроился, но разве этого ждут от врача?

Газетное сообщение кончалось обычной припиской: «Обстоятельства смерти подозрений не вызывают». Но подобный отчет, похоже, устроил не всех: следом за полицейскими явились еще и люди в штатском. Какого черта опытный, хоть и непрактикующий, врач живет в такой дыре? Почему? Ничего особенного: какая-то душевная травма, человек он странноватый, конечно, и немного не в себе, но, кажется, совсем безобидный, и грехов за ним никаких: не пьянствует, не наркоман, не насильник, не совратитель, и абортов тоже вроде не делает; жена у него состоятельная — может, в этом все дело?

К следствию доктора не привлекли, но хозяйкин отзыв о нем напечатали в газете — с грустными последствиями: бывшие пациенты теперь узнали, где он живет, и тут же к нему зачастили. Поэтому доктор даже не заметил, что ни хозяйка, ни жильцы больше к нему не заглядывают. (Как же это он, врач, целых два дня не замечал, что дверь его покойного соседа приоткрыта! — возмущались они. Опытный врач просто обязан заметить все, что следует заметить! Какой же это врач — ходит два дня мимо двери, за которой покойник, и хоть бы что! Не догадаться о том, от чего обязан уберечь! Где его чутье? Кто доверится такому врачу?) Из прежних пациентов приходила глухая старуха и сидела до тех пор, пока он не отправлял ее домой на такси, конечно заплатив шоферу. Но больше всех доктора огорчил один чудак, тоже из бывших его пациентов. Этот пожилой человек утверждал, что он теперь здоровее быка, и все оттого, что стал курить сигареты с марихуаной; он уговаривал доктора помочь ему купить партию сигарет, а то у полиции он и так на примете.

Доктор знал, что наркотик этот не очень сильный, но ведь можно пристраститься и к более опасным, к тому же это вообще запрещено законом. И какое бесстыдство обращаться к нему с такой просьбой, и неужели он не боится, что скатится на самое дно, а еще образованный человек, в прошлом видный англиканский священник! Доктор терпеливо принялся уговаривать его внять голосу разума, и все-таки в конце концов пришлось прибегнуть к уловке. Да, он поможет купить сигареты (тут он прибег еще к одной уловке и уговорил жену дать на это денег), но только при одном условии — жесткий контроль: сигареты будут храниться у него, и он будет понемногу выдавать их пациенту, с каждым разом все меньше и меньше, пока тот совсем не бросит курить.

Повертев дело и так и сяк, люди в штатском решили: а почему бы не подловить доктора на абортах? И однажды вечером к нему явилась дородная красавица, сотрудник полиции,— только не в форме, а в платье, которое лишь по обмолвке можно было назвать штатским. Изобразив со знанием дела смущение и нерешительность, она стала умолять доктора сохранить все в тайне, а потом объяснила цель своего визита и намекнула, что в знак доверия готова тотчас вручить ему пять фунтов. И тут она действительно смутилась: доктор, хоть и выслушал ее с сочувствием и интересом, вовсе не собирался опускать жалюзи (правда, может, оно и кстати: ее коллеги стояли в дальнем конце улицы с биноклями наизготове и теперь могли во всем убедиться воочию). Только вот убеждаться было не в чем: доктор по-прежнему смотрел на нее сочувственно, но уже без всякого интереса.

— Милочка, советую вам: родите ребенка. Вы подарите нашему жалкому, больному миру свежее, здоровое существо, и на вас снизойдет радость и благодать.

Провожая красавицу к двери, он вынул из кармана фунт и всучил его посетительнице.

— Это сущий пустяк,— сказал он.— Для вашего будущего малыша.

Выслушав доклад девицы, двое в штатском не раздумывая направились в суд и вскоре уже вместе с судьей нагрянули к доктору. Они видели в бинокль, как доктор давал деньги их коллеге — наверняка на незаконную операцию. Но это еще не все: юная полисменша, обученная ничего не упускать из виду, заметила на столе у доктора массу неприличных рисунков, да-да, очень неприличных! Открыли шкаф — а там груда этой мерзкой мазни, но и это еще не все! Кто б только мог подумать — сигареты с марихуаной! Тьма сигарет, и все аккуратно, одна к одной в коробках из-под сигар!

Историю предали огласке, и, конечно, ни в чем не повинной жене и детям пришлось нелегко; происшествие это омрачило и едва начавшуюся карьеру бедного Роджера. Правда — как добродушно шутили его коллеги,— он мог утешаться тем, что в деле были замешаны весьма именитые особы. Доктора Дадли с его согласия поместили в отличный дом призрения. Его жене это стоило изрядных денег. Прошли годы, а он, похоже, и не собирается возвращаться к прежней жизни. Целые дни доктор проводит в постели, но стоит спросить его, как он себя чувствует, и старик неизменно отвечает: «Я на пороге полного выздоровления».

Содержание

И. Левидова. Мастер из Такапуны • 5

МНЕ ПРИСНИЛОСЬ… Р о м а н. Перевод Н. Галь • 17

В ТО ЛЕТО. П о в е с т ь. Перевод И. Гуровой • 169

ОДНОГО РАЗА ДОСТАТОЧНО. В о с п о м и н а н и я. Перевод И. Бернштейн • 218

БОЛЕЕ ЧЕМ ДОСТАТОЧНО. В о с п о м и н а н и я (фрагменты). Перевод И. Бернштейн • 245

РАССКАЗЫ

Беседы с дядюшкой. Перевод Е. Гасско • 293

Мисс Бриггс. Перевод Е. Гасско • 294

Добрый самаритянин. Перевод Е. Гасско • 295

В духе Чосера. Перевод Е. Гасско • 297

Кусок мыла. Перевод Е. Гасско • 298

Зубная боль. Перевод Е. Гасско • 298

Хороший мальчик. Перевод Е. Гасско • 299

Чертова дюжина. Перевод Е. Гасско • 301

Дернуть кошку за хвост. Перевод Е. Гасско • 302

*Мальчик. Перевод Н. Ветошкиной • 302

Два мира. Перевод Е. Гасско • 303

*Попытка объяснить. Перевод Н. Ветошкиной • 306

*Печали сердечные. Перевод Н. Ветошкиной • 308

Тэд и его жена. Перевод Е. Гасско • 313

В учреждении. Перевод Е. Гасско • 316

Отличный денек. Перевод Е. Гасско • 318

Как стать новозеландцем. Перевод Е. Гасско • 323

*Ей дали надбавку. Перевод Н. Ветошкиной • 326

Дочь полковника. Перевод Е. Гасско • 328

Не беспокойтесь — мы мимоходом. Перевод Е. Гасско • 334

Денди Перевод Е. Гасско • 341

Полное выздоровление. Перевод Е. Гасско • 344

Примечания

1

Ловкая штука; сложное дело (франц.).

2

Эдмонтонская колдунья. Трагикомедия Уильяма Роули, Томаса Деккера и Джона Форда, поставлена в 1621 г., опубликована в 1658 г.

3

Дж.  М и л ь т о н. Самсон-борец. Перевод Ю. Корнеева. М., 1976.

4

В.  Ш е к с п и р. Ричард III. Акт II, сцена 2. Перевод М. Донского. М., Искусство, 1958.

5

Да будет стыдно тому, кто об этом дурно подумает (франц.)

6

Уэйра — дом (маори).

7

Меняй не меняй… (Начало французской пословицы; примерно: сколько ни меняй, ничего не изменишь.)

8

Добро пожаловать! (маори); здесь: поди сюда!

9

Шарик, скатанный из сухих листьев, на шнурке разной длины; принадлежность танца женщин-маори.

10

Водяной дух, чудище из маорийской мифологии.

11

«Генрих IV», ч. II, акт 3, сцена 1. Перевод Б. Пастернака.

12

Я вовсе не жалуюсь, это обычная авторская ставка: 10 % от суммы, получаемой издателем при продаже книг на заморских территориях; конечно, за бестселлеры платят больше.— Примечание автора.

13

Бога из машины (лат.).

14

Excelsior (лат.) — «выше», рефрен известного стихотворения Генри Лонгфелло.

15

Фрэнсис Ходжкинс.— Примечание автора.

16

«Иов», гл. 39; 19—25.

17

Через стеснение к славе (лат.).

18

«Пес небес» — стихотворение английского поэта Ф. Томпсона (1859—1907).

19

Грин, Томас Хилл (1836—1882); Брэдли, Фрэнсис Герберт (1876—1924) — английские философы-моралисты релятивистского направления; Кроче, Бенедетто (1866—1952) — итальянский философ-эстетик, историк и литературный критик.

20

Блумсберийская группа — литературный кружок интеллигентско-эстетского направления, существовавший в Лондоне с 1906 г.; среди его членов были В. Вулф, Д. Гарнет, Э. М. Форстер.

21

Ohne Hast, aber ohne Rast (нем.) — «Без спешки, но и без передышки».

22

Организованного заботами мистера Дж. У. Химана (позднее сэра Джозефа) из министерства внутренних дел.— Примечание автора.

23

«Песни» (1917—1968) — сочинение известного американского поэта Эзры Лумиса Паунда (1885—1972), одного из представителей американского модернизма.

24

«Христианский год. Вечер» — сочинение Джона Кэбла (1792—1866), английского богослова и поэта.

25

Хвойное дерево семейства араукариевых.

26

Птица, известная своим чудным пением и способностью к подражанию.

27

Член ирландской ультрапротестантской партии.

28

Принадлежность обряда богослужения протестантского епископа.

29

Имеются в виду беспомощные проекты преодоления экономического кризиса, выдвигавшиеся в 30-е годы партией Социального кредита (ныне Демократической).

30

Владамир Пахман (1848—1933) — известный пианист; прославился блестящим исполнением произведений Шопена.

31

Участники Тайпинского восстания (1850—1864), крупнейшей крестьянской войны в Китае против династии Цин и маньчжуро-китайских помещиков, подавленной реакционной буржуазией и англо-франко-американскими интервентами.

32

«[Пролили слезы о нем]

Деревенские жители, фавны —

Боги лесов,— [и Олимп,

Знаменитый уже,] и сатиры —

Братья…»

(О в и д и й. Метаморфозы, кн 6. М., Худ. лит., 1983, пер. С. Шервинского.)

33

Мэтью Арнольд (1822—1888) — известный английский поэт и эссеист.

34

Боги лесов (лат.).— О в и д и й. Метаморфозы, кн. 6. М., Худ. лит., 1983, пер. С. Шервинского.

35

Популярная китайская старинная игра.

Комментарии

1

Неужто Дэйв не слыхал про миссис Дори Фицджеральд? — Выше: Дорри; в печатном издании использованы оба существующих в русской транскрипции варианта имени.— Примеч. верстальщика.

Content

Фрэнк Сарджесон
ИЗБРАННОЕ

Мастер из Такапуны

МНЕ ПРИСНИЛОСЬ… роман Перевод Н. Галь

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

В ТО ЛЕТО повесть Перевод И. Гуровой

ОДНОГО РАЗА ДОСТАТОЧНО БОЛЕЕ ЧЕМ ДОСТАТОЧНО воспоминания Перевод И. Бернштейн

Одного раза достаточно Выше до крыши, а с крыши — ух!

Более чем достаточно (фрагменты)

РАССКАЗЫ

Беседы с дядюшкой

Мисс Бриггс

Добрый самаритянин

В духе Чосера

Кусок мыла

Зубная боль

Хороший мальчик

Чертова дюжина

Дернуть кошку за хвост

Мальчик

Два мира

Попытка объяснить

Печали сердечные

Тэд и его жена

В учреждении

Отличный денек

Как стать новозеландцем

Ей дали надбавку

Дочь полковника

Не беспокойтесь — мы мимоходом

Денди

Полное выздоровление

Содержание

Примечания

Комментарии