Баунов Александр

Миф тесен

Александр Баунов

МИФ ТЕСЕН

Серия «Диалог»

Миф похож на мир тем, что в него можно вселиться и жить. Есть авторы, которые помогают человеку обустроиться в этом доме. А Александр Баунов делает все, чтобы человек не принял узор на обоях за пейзаж. В мире политической литературы он представляет ее живую, художественную часть. Этот жанр можно назвать художественным обществоведением. «Стиль Баунова. Тот случай, когда интеллект доставляет чувственное наслаждение» (Константин Богомолов).

ВВЕДЕНИЕ

МИФОЛОГИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ И ЛЕНТА НОВОСТЕЙ

Когда мы слышим слово «миф», мы представляем себе что-то в первую очередь греческое, а если не греческое, то обязательно древнее. Однако миф совсем не свойство древнего мира, не продукт архаического мышления, который в надлежащий черед сменили философия и наука. Наука и философия появились как критика мифа, но не вытеснили его, они и теперь существуют параллельно с мифом. Миф — никакая не фаза, не пройденный этап, его вообще нельзя пройти, миновать, вытеснить. «Все на свете есть миф», — говорил Алексей Лосев. Даже то, что нам кажется политикой, историей и журналистикой. Журналистикой особенно.

Александр Македонский — абсолютно исторический персонаж. Но в мифологии новогреческих моряков — он властитель мира, супруг морской владычицы Горгоны Пречистой. Горгона Пречистая (Горгона-Панагья) встает из моря, останавливает корабль и спрашивает: «Жив ли Александр Великий?» И надо отвечать, что «живет-здравствует и над миром царствует», а то потопят. Но ведь и маршал Жуков, и любое другое «Имя Победы» уже не совсем исторический персонаж, он уже на полпути к Македонскому. И на вопрос: «Стоит ли Россия?» — надо отвечать правильно, а то выдаст волк и сожрет свинья.

Или вот любезные мне греки в поздние Средние века, при турках, забыли, что они греки (Ellines), себя называли «ромьи» или «христьяни» (римляне или христиане соответственно), а эллинами считали своих предков, которые жили на этой земле до них, да вымерли. И когда они раскопали в XIX веке шестиметрового архаического куроса на острове Наксос, не задумываясь, назвали его «Эллин». В некотором смысле назвали верно.

Зато потом, когда в эпоху национальных возрождений Европа напомнила грекам, что эллины — это они и есть, они забыли свое прежнее забвение. Старые мифы сменились новыми: конечно же мы те самые греки, которые ходили на Трою и били персов с Македонским — без малейшего отклонения и изъяна. Конечно же древние греки говорили по-гречески точно так же, как мы, а мы — как они, наше произношение древнегреческого и есть единственно правильное, и читать Гомера иначе, чем мы произносим слова в таверне, — кощунство и издевательство над греческим языком. А что при таком чтении не выходит гекзаметра, так это проблема Гомера, а не наша. Может, и гекзаметр весь этот немцы придумали, как и экономический кризис, чтобы нас унизить и поработить.

В плену у амазонок

И наш мир населен от Тартара до Олимпа мифическими персонажами. Называем вроде бы исторические имена: Жуков, Столыпин, Кутузов, а они все пречистые горгоны. И вот еще доказательство, что миф никуда не вытеснен наукой, журналистикой, информацией. Мы живем в окружении мифических народов. Раньше были листригоны, феаки, амазонки, циклопы, псоглавцы. Но и сейчас мир населен такими же. Зайдите в Интернет. На Западе живут страшные пиндосы, которые во все лезут и всем правят. С юга надвигаются грозные хачи и чурки. По-прежнему существует хотя слабеющий и вымирающий, но крайне влиятельный народ — жидомасоны. По миру рассеяны злобные либерасты — этих особенно много в Европе, но они умудрились тайно поработить весь мир. Их заклятые враги — народ совков.

Среди тех, кто им противостоит, выделяются статью и голубизной глаз мифические славянороссы. И православные. Своеобразный безбрачный однополый народ, вроде амазонок, скоро захватит землю — это народ геев, или западных педиков. А в интеллигентских мифах где-то на просторах Родины тихо стонет быдло под шансон и пиво.

Список мифических народов постоянно растет, их хватит уже на целый континент. Появились «беркутня», «ватники», они же «вата», «колорады» (эти не иначе как шестиногие яйцекладущие, потому что кроме самок «колорадов» были замечены «личинки колорадов»). И враждующие с ними народы «укров» и «укропов» (эти, судя по названию, размножаются вегетативно), «майдаунов» и бендеровцев, а также народ жидобандеровцев, произошедшей, вероятно, от смешения рас. Особняком стоит народ «вышиватников» — тупиковая ветвь украинцев. Появились и новые мифические страны: Луганда, Лугандон, Даунбасс, Крымнаш, Новороссия, рашка (у названия этой страны уникальная орфография, оно всегда пишется с маленькой буквы), Укропия, Москвабад. Армии воюющих мифических народов называются «террористами» и «фашистами». Люди эти, как писал еще Геродот, питаются сырой рыбой и шишками.

Миф и почва

Первый взгляд на вещь, естественно, мифологичен. Философ Владимир Бибихин говорил, что миф похож на мир тем, что в него можно вселиться и жить. А еще раньше Лосев писал, что мифологическое понимание «заключается в наипростейшей биологически-интуитивной непосредственности соприкосновения сознания и вещей». Иными словами, миф — первая искра, которая высекается разумом при столкновении с реальностью; первое, куда разум непроизвольно помещает событие, это полочка того или другого мифа.

И только потом есть возможность преодолеть миф, чтобы постараться увидеть вещь такой, какая она есть. Эта возможность не всегда совпадает с желанием. Чаще она ему противоречит.

Человеку в мифе уютно. Можно сказать, что миф — родной, родительский дом человеческого разума, который ему не хочется покидать.

Помогают ли ему выйти на прогулку журналисты, вообще создатели текстов?

Смотря какие. Слова Бибихина можно дополнить репликой из одного из последних романов Виктора Пелевина, которые давно не художественные произведения, а философские диалоги, оправленные сюжетом-притчей: «Люди ищут в информации не правды, а крыши над головой».

Соответственно подразделяются и поставщики информации — на строителей и тех, кто проветривает дома, устраивая в них экзистенциальный сквозняк.

И вот еще пример того, как обширны владения мифа. Для науки и для философии важное требование — непротиворечивость. Научное, философское, рациональное познание, если видит в предметах противоречие, старается их разрешить, обойти, снять. Истина, точное знание должны быть по возможности непротиворечивыми. Нужно делать выбор: или то, или, уж извините, это.

А у мифа нет такой задачи. Основная черта мифа — безразличие к противоречиям, отсутствие требования непротиворечивости. Греки знали, что Рея спрятала новорожденного Зевса от пожирающего детей Кроноса в горной пещере. Но этих пещер было несколько. Критяне показывали Идейскую пещеру, эта версия была самой популярной, но в Аркадии показывали свою пещеру, а в Малой Азии — свою. И была еще пещера на Наксосе. Вместо того чтобы возмутиться и задаться вопросом, кто из жрецов врет, грек поклонялся всем: оказавшись на Крите — критскому вертепу Зевса, в Аркадии — аркадскому, в Малой Азии — малоазийскому. А на Крите показывали еще и гробницу Зевса.

«Критяне все-то солгут, еще бы: и гроб сотворили критяне, боже, тебе, — а ты пребываешь живущим!» — сердился Каллимах, но греки, на всякий случай, поклонялись и ей, могиле бессмертного Зевса.

Миф естественен, он растет из почвы, как дерево. Бесполезно предъявлять претензии к дереву: его место в саду.

Точно так же и сейчас при взгляде на мир мифологическое сознание не видит противоречий, не отбрасывает несовместимых вариантов.

Мифологическое сознание может отрицать даже и собственный жизненный, эмпирический непосредственный опыт. Его носители ездят за границу и сплошь и рядом видят целующихся, обнимающихся, держащихся за руки мужчин и женщин и весело играющих детей, но по приезде домой мифологическое сознание как ни в чем не бывало соглашается, что да, только у нас мужчины продолжают любить женщин, только у нас не разучились детопроизводству, и для того, чтобы поддерживать естественное влечение между М и Ж, нужны государственная поддержка и государственный запрет, а то, как там, у них, все разбредутся по своим полам.

Или вот недавний важный пример: конечно, революции в арабских странах устроили американцы (народ америкосов), — не сомневается мифологическое сознание. Мифологическое сознание, однако, совершенно игнорирует вопрос, почему же всемогущие америкосы начали революции у своих союзников? В самом деле, режимы и в Тунисе, и в Египте давным-давно числились в разряде прозападных и дружественных (оба имели соглашение об ассоциации с ЕС, за которую так билась Украина). А те ближневосточные режимы, которые американцы действительно хотели бы свалить — в Сирии и в Иране, — один сопротивляется и имеет шансы выстоять, другой и вовсе стоит как ни в чем не бывало, и с него снимают санкции.

Тут что-то не то: наверное, патриоты врут про Запад, что он всех под себя подмял, и на самом деле самая могущественная страна мира — это Россия, раз ее союзника Асада в Сирии четвертый год не могут свалить всем западным и восточным миром.

Арабские революции делались конечно же из-за ближневосточной нефти, — снова уверено мифологическое сознание. Но вопрос, зачем, чтобы добраться до нефти, менять режимы в странах, где нефти нет, для него не существенен. Да, Каддафи свергли, чтобы завладеть ливийской нефтью. А что и при Каддафи ливийскую нефть добывали именно западные компании, и то, что без Каддафи они добывают ее в разы меньше, — несущественные детали. Да, америкосы свергают своих друзей ради нефти там, где ее нет. А Зевс родился в трех местах. Ну и что?

Не только консервативное, лоялистское, патриотическое сознание, но и либеральное поклоняется всем пещерам сразу, не видя противоречий. Оно, например, с легкостью приняло мысль, что это не Европа (она по определению добра), а наш МИД, наша власть не хочет, чтобы мы ездили за границу без виз, и срывает соглашение о безвизовых поездках с ЕС. Хотя это и не соответствует простым эмпирическим данным. Если власти так желают нас не выпускать, отчего они же с такой охотой принимают отмену виз (или выдачу виз на границе), откуда бы она ни шла — из Гонконга, Израиля, Марокко, Турции, Юго-Восточной Азии или Латинской Америки. В последние годы круг безвизовых стран только стремительно расширялся и не сузился ни на одну позицию. С января 2014-го не стало виз с развитой и цивилизованной Южной Кореей, с сентября — с демократической Монголией.

«Эта страна» и острова блаженных

Набор мифов даже не сильно отличается от древнего. Есть, стало быть, мифические народы. А есть миф о титанах, Тартаре, Елисейских полях — они же «острова блаженных». Россия — самая великая и самая могучая, но ее все обижают, даже самые маленькие. Это, конечно, миф о титанах, низверженных в Тартар. О прикованном Прометее. То есть мы — титаны, гиганты, но нас обхитрили новые мелкие боги — так, божки. Для других место, где мы живем, — «эта страна», рашка, территория тьмы, хаоса и беспорядка, Галилея, из которой не будет ничего доброго, — это Тартар, Аид, земля безвидна и пуста, тогу-ва-вогу. Ему полностью соответствует миф об островах блаженных и Элизейских полях, которые начинаются то ли непосредственно за западными границами нашего Тартара, за Коцитом и Ахеронтом, то ли через небольшую буферную зону восточноевропейского лимба. В нашей мифологии они называются по-разному: «нормальные страны», «Запад», «демократические страны». «Депутаты в демократической стране никогда не повысят себе зарплату», — пишет известный автор. Да как же не повысят-то, когда вот британский парламент недавно себе повысил? Да если б не повышали, они бы до сих пор получали 12 фунтов 3 шиллинга 6 пенсов. Депутатская зарплата — часть бюджета, и никто, кроме депутатов, не может принять бюджет и, следовательно, повысить зарплату — хоть в демократических странах, хоть в не.

В демократических странах дети не болеют, старики не умирают, крыши не рушатся, самолеты не падают. Нет бюрократии и коррупции. А как же Индия — империя бюрократии и царство коррупции, где десять политологов в абсолютно свободной прессе и ТВ будут горячо обсуждать довыборы одного депутата от Пенджаба, избираемого на честных выборах, а рядом — местный Навальный Анна Хазаре голодать на площади против немыслимого и у нас воровства на Играх Содружества?

А подоспевшие носители патриотического мифа говорят: нет, Аид-то, царство мертвых, начинается как раз за нашими границами, а у нас тут жизнь жительствует, бытие бытийствует, рожь колосится, течет река Волга, а Ахеронт с Летой — и в Лете потонула вся их христианская идентичность. И всерьез рассказывают о святой Руси.

Хотя в словах о святой Руси как минимум содержится ложное утверждение, которое делает все рассуждение ничтожным. Русь пока еще никто не канонизировал. Вообще христианство не знает практики канонизации целых стран и народов.

Миф же о святости и особой духовности собственного народа напрямую происходит из мифа о собственной уникальности: нет такой другой страны-народа-земли. Рациональное сознание всерьез увлечено компаративистикой, это ему приходит в голову сопоставить свое и чужое на равных. А мифологическое сознание выделяет своих в особую группу, не нуждаясь в обосновании. Общим не измерить.

И конечно, главный современный миф — миф о золотом веке. Слушаешь дебаты, читаешь дискуссии и видишь: нравственность постоянно предлагается возрождать, а к ценностям — возвращаться. Это значит, и то и другое было в прошлом, а в настоящем сплыло. Надо быстро сгонять за ними назад, и все будет зашибись.

Носители мифологического сознания, а оно в этом случае часто совпадает с общественным мнением, уверены в том, что (как сформулировала моя коллега и сценарист Анна Рулевская) «был, был когда-то золотой век, в котором степенно ходили по чистым улицам румяные и беспечные многодетные семьи, всюду царили справедливость и порядок, государство пеклось о гражданах, а искусство производило исключительно шедевры, не оскорбляя ничьих чувств».

То, что о бывшем когда-то золотом веке говорили и сто, и двести, и тысячу лет назад — да что там, сколько человечество себя помнит, в первейших его письменных памятниках, у Овидия, в древнейшем из древнегреческих эпосов — у Гесиода, писали то же самое, и что по этой логике золотым получается каменный век с человеческими жертвоприношениями, — не смущает ни общественное мнение, ни мифологическое сознание.

Создали прежде всего поколенье людей золотое

Вечноживущие боги, владельцы жилищ олимпийских,

Был еще Крон-повелитель в то время владыкою неба.

Жили те люди, как боги, с спокойной и ясной душою…

Ну и возрождать, так с музыкой. Можно для себя, а можно заодно и для всех остальных выродившихся. Второе почетнее. Мифотворчество российского сознания совершило простую рокировку. Если золотой век у всех в прошлом, а мы отстали от Европы, то наше настоящее — это прошлое Европы, то есть ее золотой век, куда ей надо помочь вернуться. А уж потом, если надо, возродим еще что подревнее и поблаголепнее.

Тайные сборщики мирового айфона

С чего началась критика мифа? Как он вообще устроен?

Вот, например, этот предмет священен, его не трожь. Вот это говорить нельзя, а то беда. Солнце впадает в Каспийское море, там ночует и возвращается по молитвам наших волхвов. Хочешь сына — пройди вот между теми двумя березами на холме, так испокон веков, так предки наши делали, а если все равно дочь — значит, оказался недостоин, или у богов на тебя другие планы, или судьба, от которой не уйдешь (половина ведь мифов об этом), а березы ни при чем. Противоречий нет, есть априорное коллективное знание, неразрывно связанное с сакральным предметом и ритуалом.

И вот пришла философия и сказала: за Зевса ответишь. Что это он в трех местах родился, а еще одновременно жив и умер? Начинается критика мифа. Прошел между березами — сына нет, принес Асклепию петуха — не выздоровел, соткали Афине пеплос — все рано проиграли войну.

«Тот набор представлений о мире, которым мы пользуемся, он откуда? — спрашивает философия, зарождающееся рациональное знание. — То, что мы видим, оно какое имеет отношение к реальности?»

И первым делом отвечает: то, что мы видим, и то, что существует на самом деле, — разные вещи. Индийцы придумали мировую иллюзию, более рациональные греки — архэ — первоначало, первоэлемент, то, чем мир является на самом деле с изнанки. Мы видим горы, сосны, море, а на самом деле все есть вода (Фалес), все есть воздух (Анаксимен), все есть огонь, мерами возгорающийся и мерами гаснущий (Гераклит), все есть мельчайшие многоугольные невидимые частицы, носящиеся в пустоте (Демокрит), все есть число (пифагорейцы) и т. д.

И опять — нам кажется — это ранняя, юная ступень рационального мышления, давняя, пройденная еще в древности. Но, как и с мифом, это не так: ничего не пройдено. Как и с мифом, так и здесь — все фазы, все стадии мышления существуют одновременно. И у нас отвечают: все, что мы видим, все события, все факты — это все иллюзия, а в изнанке мира есть его настоящее архэ, настоящий первоэлемент.

Все есть доллар. Или все есть нефть. Или все есть Госдеп. Или все есть Путин. Это как четыре стихии древней физики — земля, вода, воздух, огонь. И видно, что древнейшее никуда не делось. Оно просто стало бытовой, кухонной, дворовой философией истории. Спустилось из кабинетов ученых на лавочку у подъезда, сейчас вернее сказать — на интернет-лавочку у интернет-подъезда.

Это — древнегреческий ответ, а древнееврейский ответ другой: на все есть божья воля. Греки волю своих богов из философии во время критики мифа убрали, отнесли по части иррационального, а евреи, наоборот, наполнили смыслом, нащупали единый божественный план в истории.

И понятно, почему эта разница: у греков боги в мире, они меньше мира, а у евреев — больше и вне. У греческих-то богов какой план? Они хотя и знают, что «будет некогда день и падет священная Троя», а все равно воюют и на ахейской стороне, и на троянской. Серьезный бог так не поступает. Он — всегда победитель. До Голгофы, разумеется.

И вот был Бог Авраама, Исаака и Иакова, который двигал историю. Это перешло в христианскую Европу, в исламский Восток. И у людей всегда был готовый конечный ответ на вопрос, почему произошло то или иное событие.

А сейчас современное сознание такой ответ отодвинуло в сторону. Он есть, но как бы не всерьез. Даже человек, изо всех сил старающийся прослыть на миру традиционалистом, даже действительно верующий человек на вопрос «Почему Олланд обошел Саркози на 4%?» вряд ли даст ответ: «Так захотел Бог Авраама, Исаака и Иакова». Что уж говорить об остальных!

Был Бог Авраама, который двигал историю, теперь его как исторического деятеля нет, но идея, что кто-то двигает историю, осталась.

И этот кто-то быстро находится — там же, где первоэлементы, там же, где новые мифические народы: Америка, Госдеп, Уолл-стрит, Путин, ну и т. д.

Конспирология — главная религия, главное мифологическое направление современного сознания. Конспирология, конечно, делает мир завершенным и уютным — даже там, где она дает ему совершенно фантастические объяснения. Конспирологические версии любит, например, техническая интеллигенция. Поскольку в техническом мире «всё по чертежам», происходит перенос этих «чертежей» на мировые события. Нельзя найти в лесу сам себя собравший айфон.

Но история — это не производство. История — это много чего, в том числе биология, метеорология, психология. Айфона, который сам себя собрал, не бывает, а вот беспричинно возникшая любовь, подчиняющаяся таким тонким механизмам, про которые мы до сих пор не знаем, — бывает. Радость и самоупоение, нарциссизм толпы — бывает.

Парадоксальным образом мир, где тайные силы планируют ужасные вещи и всех обманывают, оказывается для людей более приемлемым, чем мир, где из спонтанных событий складывается история.

Мир, где темные силы сознательно планируют страшные вещи, парадоксальным образом кажется нам уютнее, чем мир, где страшные вещи иногда происходят сами по себе, просто как волны на поверхности истории в результате образования исторических циклонов и антициклонов.

Непрошеные гости в доме сознания

Миф обычно раскалывает реальность надвое. Или так: реальность распадается на два мифа. Ты и убогая, и обильная. Могучая и бессильная. Эта страна — против нормальных стран. Хранитель традиций — против западного содома. Европейская Украина против ваты. Это не только про нас. Что ни возьми, со всем так. Пиночет один, а мифологических — два. Первый — герой, победитель чудовищ, второй — сам хтоническое чудовище, временно вырвавшееся из положенного ему Тартара. Один — спаситель Чили от кубинско-советского ада, от карточек и очередей, от дефицита и ГУЛАГа, защитник нормальной жизни, рыночной свободы и автор чилийского экономического чуда. Другой — кровавый палач, солдафон, душитель свободы, гонитель интеллигенции, палач поэтов, фашист — строитель лагерей, человек, при котором в Чили плохо жилось простому народу, потому что тебе ни профсоюзов, ни забастовок, ни социальной системы, а сплошной труд на выживание ради прибылей транснациональных компаний.

Мифическое сознание любую новую информацию спешит пришить к одному из существующих мифов, повесить картину на стенке в своем домике. Что нового ни узнает, норовит повесить, положить, пристроить. В любом сложно устроенном тексте видит то, с помощью чего можно удобно поместить его на знакомую полку.

Журналист, а можно просто автор, только иногда приходит к человеку, находящемуся в поле, в пути, на ветрах истории. Чаще он приходит к человеку, который сидит в доме, взаперти, пускает внутрь по паролю — кто там, свой или чужой? В доме сознания, уютно обустроившегося в мифе, как в мире. И в окнах вместо пейзажа у него сплошь и рядом вид на такие же дома или просто трехмерные проекции — из его же собственного сознания, разумеется.

Автор может зажить в этом доме своей авторской жизнью желанного гостя. Помогать сознанию строить и обставлять привычный для него дом. Подвозить кирпич, блоки, раствор, стеклопакеты, крышу, ставить стальную дверь. Вешать полочки, картинки.

Такой автор, несомненно, найдет своего благодарного читателя. Читателю ведь прежде всего хочется увериться, что он не дурак, утвердиться в мысли, что он прожил жизнь не зря, кое-что в этой жизни понимает. Нельзя прийти к нему и сказать: да ты, мил человек, запутался совсем! Не видишь, что у тебя Зевс сразу в трех местах родился?

А еще некоторые говорят: раз все равно все на свете есть миф, давайте выберем хороший и будем работать на него. Построим читателю дом с евроремонтом. Пусть у него будет мечта, пусть движется в правильном направлении.

А можно попробовать заставить проветрить помещение, пустить гостей. «Пиночет, говоришь, спаситель/душитель свободы? А что такое свобода?» Уникальная, говоришь, родина? А что такое уникальность? Христианские, говоришь, ценности — а что такое христианство? Золотой, значит, век? Это который по счету? Это можно назвать сократической журналистикой. И напустить благородства, и намекнуть, что вид этот самый неблагодарный, что приставучий Сократ плохо кончил. Но в действительности и такой автор найдет своего читателя, не менее благодарного: ведь сколько существует миф, столько человеческое сознание любит его критиковать и желает от него избавиться.

КОНСПИРОЛОГИЯ КАК МИРОВОЗЗРЕНИЕ РАБОВ

Когда в Думу принесли новый антитеррористический закон, и все вспомнили, что разошлись на Новый год, не договорив о волгоградских взрывах — на вокзале и в троллейбусе под самые новогодние праздники.

Кто бы это ни сделал, с точки зрения мировой общественной огласки это полностью провальная стратегия: бомбить русских в Сталинграде — это автоматически ставить себя на ложную сторону истории. Когда взрывают где-то в России — в мире, разумеется, сочувствуют, но на заднем плане, пусть не близко, всегда крутится мысль, что, конечно, ужас, но, вообще-то, этой стране есть за что мстить. География новогодних взрывов делает это воспоминание максимально неудобным. Впрочем, люди, уверенные, что ими руководит лично Творец мира, пусть даже и через пророков, как правило, очень невежественны и по части географии тоже.

Сами себя взорвали

Однако еще до всяческих расследований мы быстро получили ответ на вопрос, кто это сделал: российские спецслужбы, чтобы нас еще больше угнетать. Ответ был принят на удивление широкими кругами общественности.

Конечно, российские спецслужбы и вообще правительство несет ответственность за теракты: на то его и нанимают, чтоб несло. И к тем, которые сами себя назначают, это тоже относится. Наше правительство несет ответственность за Волгоград, Обамы — за взорванный бостонский Марафон, Буша — за 11 сентября, Путина — за Беслан, Ганди — за сожженный отель в Бомбее. Несет, разумеется, в свою очередь: сначала организаторы, потом исполнители, потом полиция, потом правительство, потом мы и т. д. И пусть не думает отделаться совещаниями и строгим видом в отредактированном эфире.

Однако ответ был дан и принят не в этом, а в гораздо более прямом смысле. «Убивец! — проговорил он вдруг тихим, но ясным и отчетливым голосом. — Ты убивец».

В связи с этим надо помнить одну простую вещь. Конспирология — мировоззрение рабов. Это совершенно рабский навык не замечать в мире ничего, кроме своего ненавистного хозяина. Сводить зло мира к злости на своего хозяина. Объяснять все неприятности мира хозяйской злой волей.

Свободный человек никогда не будет конспирологом. Я объездил множество народов: из их числа массово увлечены конспирологией самые задавленные и обиженные на мир. Поэтому особенно удивительно видеть среди конспирологов столь многих людей, считающих себя свободными.

В первую очередь в конспирологию скатывается человек или народ, уверенный, как в рекламе, что достоин лучшего, а если лучшего нет, значит, сговорились за спиной, обнесли и обидели. Это ведь гораздо выносимее для собственного достоинства, чем все другие версии.

В Новом Орлеане, как только схлынула вода урагана Катрина, я был в двух разрушенных районах — среднего класса и в бедном черном. В первом ругали правительство за бардак, во втором были уверены, что это Буш под шум дождя и ветра взорвал дамбу, чтобы выдавить чернокожее население из города.

Рабское конспирологическое мировоззрение основано на уверенности в том, что мир исключительно в руках господ. Они разыгрывают с нами и перед нами спектакли. А больше ни от кого ничего не зависит. Поэтому мы ни в чем участвовать не будем, злу противостоять не будем (нашли дураков), а будем господ разоблачать.

Однако, утверждая, что нет зла, а есть спектакль, который перед нами разыгрывают сговорившиеся хозяева, мы освобождаем зло от ответственности.

Все негодяи

Конспирология ставит человека невероятно низко. Среди исполнителей коварного хозяйского плана она не предполагает никого, кто отказался бы соучаствовать в преступлении или кто рассказал бы о нем — рано или поздно. Ведь взрывать своих можно, только если ты уверен: никто никогда об этом не расскажет. И вот конспиролог точно знает: человек так подл, что хозяевам нечего бояться. Хотя вся историческая традиция показывает обратное: преступные заговоры становятся известны довольно быстро, не до исполнения, так после.

Конспирологов, однако, эти разоблачения не устраивают. Настоящий заговор может быть только нераскрытым. Поэтому его лучше всего искать там, где никаких признаков заговора нет, а есть простые, ясные или более вероятные объяснения случившегося. Настоящий конспиролог всегда ищет заговор именно там, где полно других объяснений, его метод в том и состоит, чтобы эти объяснения отбрасывать.

А там, где заговоры раскрываются, где завеса тайны действительно падает, там надо не верить. Катынь, WikiLeaks, Сноуден, убийство Троцкого, авиакатастрофа под Смоленском, чеченцы в деле Хлебникова и Политковской, революции — арабские, цветные, бархатные, Уотергейт, Майдан, — так мы и поверили, ищите дурака в другом месте, не на тех напали, все эти ваши так называемые разоблачения просто часть другого, более сложного сговора, который никогда не будет раскрыт. Раскрытой тайны для конспиролога не бывает: она всегда часть другого, нераскрытого заговора. Мир — это бесконечная матрешка заговоров, где каждая раскрытая тайна помещается внутри нераскрытой.

Альтернативная история

Душа конспиролога скроена по истинно рабской мерке: ведь она исходит из того, что коварный план, злая воля нелюбимых хозяев перевешивает взаимосвязанные перекрестные свидетельства сотен и тысяч людей, сведения родственников и друзей о судьбе своих близких. «Никто не погиб, — говорит он. — Никого не убили. Все было не так. Ничего не было». Это другой самолет, несвежие трупы, другой автобус — один взорвали, другой нам показывают.

В этом есть что-то от сосредоточенного безумия математика Фоменко. Когда, уперевшись в одну деталь, опровергают всю взаимно переплетенную традицию указывающих друг на друга свидетельств. Как правило, конспирологи и любители альтернативной истории — пересекающиеся сообщества.

Тацит знал, что до него жил и писал Ливий, Ливий знал, что до него был Фукидид, но Фукидид не знал ни Плутарха, ни Ливия, ни Тацита. И это знание в одну сторону и незнание в другую никак не перепутать. Фукидид знал, что Перикл — его современник, Аристид — предшественник, и ничего не знал о Филиппе Македонском. Знание о современниках и предшественниках и кто в каком порядке и за кем и неведение о потомках гораздо прочнее скрепляют историю, чем правильное изображение созвездий на каменном потолке храма.

Нескольких ключевых выражений достаточно, чтобы поставить диагноз конспирологической болезни. «На самом деле ничего — никакого теракта, никакого убийства, никаких протестов — не было». «Сообщение о взрыве, подозреваемом, жертве, белой ленте появилось в сети до события». «На фото, видео, аудио участники ведут себя не так, как положено при войне, теракте, протесте, высадке на Луну». «Современные технологии позволяют... » Обычно это пишут те, чье знакомство с современными технологиями ограничивается навыками работы на клавиатуре.

Вот известный писатель (Захар Прилепин) обнаружил, что борьба за свободу личности — это в действительности заговор «мировых элитарных клубов» с целью понизить рождаемость по всему миру. «Решение о создании подобных трендов принималось где-то наверху». Слышали, Вольтер и Руссо? «Мы имеем дело с очевидным образом смоделированными ситуациями». Понял Наполеон, утвердивший разводы и убравший из Кодекса гомосексуальную статью? «Каждый пятый книжный и кинематографический бестселлер освещает определенную тематику — ай, какая случайность, случайней не бывает», — не стыдно вам, Боккаччо, Шекспир, Набоков, Тарковский? Только Дэн Браун вывел вас всех на чистую воду.

Вот и наше политическое начальство постоянно говорит о мировом заговоре против российской нравственности и демографии. Но политическое начальство в России почти всегда среди главных конспирологов.

Неправильный дым

Главный симптом конспирологии — болезненное мелочное внимание к непроверяемым деталям. «Посмотрите, вот эта оторванная нога лежит не так, как должна. Настоящая оторванная нога должна согнуться под другим углом и лежать на метр дальше. Это даже ребенок знает». «Разве столько крови должно вылиться из этой раны? Да тут должно быть все залито. Краски пожалели, украли, наверное». «Такого цвета дым бывает от фейерверка. Вы вообще видели когда-нибудь дым от тротила, он совсем другого цвета». «Вот этот для раненого слишком чистый, и лицо слишком довольное. Ясное дело — плохой актер в кетчупе».

Вот эта еврейка в Бабьем Яре какая-то слишком спокойная. Вот на этом поляке в Катыни лычки на петлицах неправильно нашиты: плохо бутафорский цех знает матчасть. А арабы эти вечно вытаскивают откуда-то своих окровавленных детей, у них склад, наверное. Эта чеченка сама себя изнасиловала. Этот русский, которому якобы сейчас отрежут голову, — посмотрите, как тут тень от горы падает? От гор по-другому тени ложатся. Эти плакаты на митингах — ну ясно, что такие за вечер не нарисуешь, три года заготавливали на иностранные деньги импортными фломастерами.

И что это, на этой якобы Голгофе Мария под распятием одета как итальянка XV века? А римские воины — как голландские солдаты XVII века. И город, посмотрите на этот город. Это разве Иерусалим? Да там таких дворцов отродясь не было. А башни? Сколько там башен? А тут? Ясно все с этим вашим Евангелием. И что это там Христос такой спокойный: когда распинают, разве так себя ведут.

Первопричины

На трудные вопросы, на загадки у знатока того, как бывает на самом деле, всегда есть простой ответ, вернее, три-четыре одинаковых ответа: всё это для того, чтобы нас отвлечь, чтобы пилить бабло, чтобы усилить за нами контроль, чтобы захватить власть и нефть.

Главное здесь — болезненная рационализация иррационального, схематизация естественного. В мире есть множество сил, совершающих зло, потому что оно им представляется благом. Разумным добрым делом, рациональным поступком. От ужаса иррационального зла конспирологи закрываются его рационализацией. Взорвать себя, чтобы отомстить неверным и попасть в рай, — это чушь. Вот деньги — это понятно, власть — это понятно, политическая интрига — тоже, нефть — это ясно и объяснимо.

Вот и требований в Волгограде, Бостоне, Нью-Йорке, Москве никто не выдвигал. Террористы по всему миру выдвигают требования, а раз их нет, значит, это спецслужбы вышли подзаработать. И бог с ним, что мир давно устроен не так. И ответственности давно никто на себя не берет, или берут не те, а беспомощная мелочь, а так пусть сами догадаются, пусть со всех сторон боятся. И это не только в Нью-Йорке. В южном Таиланде много лет идет исламистское восстание, убивают чиновников и учителей, и никто никогда не берет ответственности. Все и так правильно понимают. Но это ведь надо знать, а знания — обычно не сильная сторона конспиролога.

Лишь бы не с этим

Понятно, почему многим хочется, чтоб вокзал и троллейбус, дома и метро взорвали ФСБ и Путин. Потому что если признать существование независимого от него зла — а Путин с ним борется, — по правилам силлогизма придется признать, что мы на стороне Путина, ну или он на нашей. А это для многих психологически невозможно — быть с ним на одной стороне.

К счастью, у нас не так много людей, способных встать на сторону любого зла, лишь бы против Путина. Но для гораздо большего числа проще два зла свести в одно, чтоб избежать неприятного силлогизма. И это, конечно, вполне устраивает маленьких воинов бога с гранатами на поясе. Мечта террористов — создать из России территорию тьмы. Где что-то все время взрывают, но непонятно, кто и зачем. Может, враги; может, делят чего между собой; может, мафия, националисты; может, КГБ, Путин, Газпром. В общем, там никому нельзя доверять, нечего там делать. Прочь оттуда.

Власти наши не часто бывают на желанной высоте. Но, чтобы не делить дом разума с одними чудовищами, мы подселяем к себе других.

РУССКАЯ ИДЕЯ

РОССИЯ — СПАСИТЕЛЬ ТРАДИЦИЙ. НОВАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ

Наконец у нас появилась национальная идея. Не было, и стала. Ни гроша, да вдруг алтын. Мы теперь знаем, для чего живем. Разумейте, языцы, и покоряйтеся: Россия — хранитель традиций. Не каких-то местных, этнических — вроде письма на бересте, вырезания свистульки из ольхи и здорового сна на еловом лапнике — этим кого удивишь, своя береста у всякого есть. А — мировых традиций, вернее — европейских, западных. Они промотали, а мы уберегли.

Запад забыл, что такое семья, а мы, слава богу, помним. Помним еще, что такое любовь мужчины и женщины, что такое отец и мать. Там уже не в курсе, что такое вера Христова и церковь, а у нас знают. Там забыли, что такое грех, так мы им напомним при случае. Там уже не умеют воспитывать детей, ну ничего, мы-то своих как надо воспитаем. В общем, они сдались, а русские не сдаются. У западного мира закат, абендланд в очередном унтерганге, но — ex oriente lux, человек звучит гордо, и тьма не объяла его.

Бог спасет мир через Россию, хранителя традиций, — национальная идея такая ясная и удобная, что даже удивительно, как это раньше не приходило в голову. Быть хранителем гораздо ведь проще, чем авангардом прогрессивного человечества, молодой демократией или даже либеральной империей. Если ты хранитель традиций, твои недостатки — это твои достоинства: нужно просто оставаться таким, как есть, иначе все напортишь. Лучше стоять на месте, чем ходить на совет нечестивых. Вот и стоим. Сохраняем человеческий облик, в то время как там настолько мутировали, что, как написал один официальный идеолог, «мы с большинством западных людей принадлежим, скорее всего, к разным гуманоидным видам».

Некуда больше спешить

В новой идеологии смущает только одно: как это мы были всем этим в течение двадцати пяти лет? То есть буквально двадцать пять лет назад были авангардом прогрессивного человечества, потом молодой демократией, потом державой, встающей с колен, а теперь уже хранители традиций. Человек 1989-го, даже 1990 года рождения родился еще в авангарде, пошел в школу при молодой демократии, а оканчивает вуз уже в стране незыблемых ценностей, которые мы храним за себя и за того парня. Для хранителя традиций это какой-то немного бешеный темп.

Возок несется чрез ухабы.

Мелькают мимо будки, бабы,

Мальчишки, лавки, фонари,

Дворцы, сады, монастыри.

Сами ведь хранители традиций трагически упиваются тем, что у нас за сто лет было три революции, полторы гражданские войны, четырежды менялся политический режим и столько же раз — государственный строй и экономическая система. Не всегда угонишься за их счетом. Для хранителей традиций — не многовато ли будет?

Они там покушаются на незыблемое. Для нас незыблемое, а для королевы Великобритании, короля Испании, архиепископа Кентерберийского — зыблемое. Королева-то Великобритании, которая ужасные законы про гей-браки подписывает, — жива-здорова, проживает в том же Букингемском дворце, что и предки, готовится передать его по наследству. А у наших во дворцах — то госпиталь для красноармейцев, то школа юных полярников, то музей народного искусства. Со старинными замками и того хуже: в немногих санатории, другие разваливаются, пустые, а большинство уже давно сожгли мужички. Аббатство Вестминстерское, оно как было церковью, так ею и осталось, как стояло, так и стоит. А у нас — храм переделали в планетарий, взорвали, поплавали в бассейне, потом снова построили из бетона на деньги звезд советской эстрады, и теперь из него всех учим любить церковь.

Церкви повзрывали, своих попов перевешали — учим других христианству. Детей воспитывали по яслям, пионерским лагерям, отрядам и дружинам, теперь эти, воспитанные в отрядах и дружинах, учат Европу семейному воспитанию. Монархи расстреляны, право не работает, воруют вокруг, но мы будем рассказывать всем, какое мы тут традиционное общество, хранители ценностей, без нас — никак. А там, где ювенальная юстиция, гей-браки и современная интерпретация классики на сцене, — там и монархи целы, и церкви стоят, и усадьбы не разваливаются, и право работает, и воруют пока меньше. Давайте вот по этим последним пунктам с ними совпадем, может, поймем что-нибудь про традиции.

Вышла ныне

Мне как филологу-классику, например, особенно дороги греческий с латынью. Это очень важная черта традиционной Европы. Человек, знающий латынь, понимает, что отечественная поэзия началась не с Пушкина и даже не с Хераскова, а с Горация и Сапфо. Что это одна и та же поэзия, только на разных языках. И что никакой Китай нас не древнее, потому что нашей поэзии — тоже 2800 лет. А православное богословие началось с гомосексуального Платона и такого же Сократа, чьи изображения — на входе в Благовещенский собор в Московском Кремле (не замазать ли?).

С тех пор как Ильич специальным декретом запретил латынь с греческим, у нас их, можно сказать, и нет. В лучшие годы несколько десятков студентов на страну. А в одном только университете Фрайбурга студентов-латинистов — не тех, у кого в учебном плане есть латынь, а тех, кто ее изучает как основную специальность, — 800 человек, а эллинистов — 80. Больше, чем во всей России, хотя там у них полный упадок традиций. И это не какой-то университет особенный, просто один из хороших.

И вот пусть новый русский идеолог расскажет во Фрайбурге тамошней тысяче вырожденцев с латынью про то, что «старый мир Запада с его образами людей, жаждавших свободы и ненавидевших тиранию, злодеями и героями, больше не имеет смысла». А потом спросит у них, кто такие Гармодий и Аристогитон, Сципион Африканский и Арминий. А потом возьмет порасспрашивает тысячу наших студентов и сравнит ответы.

Улица Урицкого

Половина Лондона живет в домах XVIII века и прекрасно себя чувствует. В провинциальной Франции я во множестве встречал людей, с удовольствием живущих в домах XII—XIII веков. У нас же, если дому сто лет, сразу истерика: деревянные перекрытия, аварийное состояние, надо снести, попытаемся сохранить фасад.

Департамент культуры Москвы — историческое здание на углу Неглинной и Кузнецкого — беспорядочно завешано кондиционерами так, что ни колонн, ни карнизов не разглядеть. Сыщите мне кондиционер на историческом фасаде в европейском городе, где традиции не умеют хранить. А ведь это ведомство, которым руководил просвещенный Капков. Что с других-то взять. Батюшки наши, каждый второй, как получат храм, первым делом вместо старинного кирпичного пола кладут новый кафельный, как в дорогой сауне, и стеклопакеты в окна XVII века вставляют. Где наши булочные с 1910 года, часовые мастерские c 1885-го, банки с XVIII века?

Большинство хранителей традиций не читают на иностранных языках, а если бы читали, то в европейских городах, особенно малых и средних, заметили бы мемориальные доски в честь именитых горожан — не везде одних и тех же, национальных, великих, а своих, местных. Тут жил замечательный учитель, хорошо учил, помним. Тут — основатель местной газеты. Тут — здешний благотворитель, организатор женских курсов. И улицы в их честь. А у нас меньше маршала Жукова помнить неинтересно. Ладно бы еще пал героем за родину, а то учителишка какой-то, леса на доски, моллюсков на мел не напасешься.

Улицы во всей России одинаковые — Чернышевского, Добролюбова, Урицкого, Володарского, Свердлова, Кирова. Пушкина взяли себе для компании, хоть он и не напрашивался. Как будто бы эти Урицкий с Володарским успели во всех городах прожить свою недолгую яркую жизнь. А любая площадь, где Главпочтамт, всегда — Подбельского. А всех заслуг того Подбельского, что он несколько месяцев был наркомом почт и телеграфов в 1918—1919 годах, — ровно тогда, когда почта с телеграфом перестали работать, да с тех пор толком и не начали.

Упадок нравов

«В Испании упадок веры, — радостно сообщаете православный сайт «Радонеж» (это такая христианская радость за ближнего). — Регулярно посещают мессы 13% населения». Еще бы, в таком аду: ювенальная юстиция, гей-браки с 2005 года, власть меняется на выборах, художники как хотят оскорбляют чувства.

Только 13% — это как если бы у нас регулярно в Москве на каждую воскресную литургию ходило полтора миллиона человек. Ходят? По данным нашего МВД, в 2012 году в пасхальную ночь внутри храмов было 156 тысяч. Это чуть больше 1% московских жителей. Сама церковь спорит с МВД и дает цифру в десять раз больше — это, правда, с посещением всех пасхальных служб и мероприятий, включая массовый выезд на кладбища в пасхальное воскресенье, который сама же церковь и осуждает (по канонам всю пасхальную неделю не печалятся, не поминают усопших, а радуются будущему общему воскресению). Но даже если принять счет церкви, это все равно у нас на Пасху чуть меньше, чем в Испании в обычный воскресный день.

По данным ФОМ, более-менее регулярно бывают в определенном храме, то есть могут называться прихожанами или практикующими христианами, 5% населения. И это речь не про каждую неделю и с верой людям на слово, а людям ведь хочется приукрасить свои отношения с Богом.

Смотрим европейскую статистику. В адской Испании, значит, 13%. В Италии каждое воскресенье мессу посещает 15% населения. В не менее адской Франции — 14%. В «либерастических» Нидерландах, среди католиков, — 24%. Цифры, сопоставимые с нашими 5%, встречаются в протестантских странах севера Европы — это где, по нашим рассуждениям, веры вообще не осталось. Можно сказать, конечно, что тенденции важнее фактов и что там падает, а у нас растет. Но, во-первых, после девяностых уже не растет. Во-вторых, до этих 13—14% все равно не вырастет. Для того чтобы пришли хотя бы 10%, нужны совсем другие священники. Но таких почти нет, научить своих христианству некому, значит, мы пойдем других поучим.

Поучим других, что такое семья. Из статистики ООН видно, что у нас самое высокое количество разводов в Европе, и в абсолютных цифрах и на душу населения, — в среднем в два раза выше, чем у тех, кто про настоящую семью забыл. Собрались учить Запад воспитанию детей, а из статистики видно, что у нас третий в мире показатель числа абортов на число беременностей — почти 40%: в два, три, четыре раза выше, чем в любой стране разложившегося Запада. Можно, конечно, запретить разводы и аборты (как было в СССР), только мы ведь про традиции. Или про тюрьму? Или все к этой традиции у нас и сведется?

Единственная потеря

Мы называем традицией наш истерический поиск точки опоры вместо той, которую мы разрушили и поменяли десять раз. Принимаем бурную вегетацию побегов из пня за нормальную форму роста. С точки зрения пня, принявшего себя за норму, нормальное дерево, наверное, действительно уродливо. Наша попытка учить Запад традициям — чистое самозванство. И со стороны это так и выглядит. Мы даже не понимаем, как глупо смотримся — несколько раз за сто лет сменившие экономику, политику, религию, несколько раз ограбившие собственные банки и не заплатившие долги, — в роли учителя традиций.

И с Востока мы в этой роли смотримся так же нелепо. Это на фоне Запада мы себе кажемся твердыней морали. А с точки зрения индийцев или соседей-мусульман, хоть наших же кавказцев, мы этот самый гнилой Запад и есть. Спросите в Хургаде, в Гоа, в Анталье — там все расскажут про наши устои. А значит, чтобы соответствовать этой самозваной роли, нам самим придется мутировать в сторону быта и нравов жителей Хургады.

И вот думаю, какую традицию-то у нас хотят сохранить и боятся, что придут и отнимут. И не нахожу ничего, кроме права ненавидеть ближнего — за другие убеждения, другие мысли, другие вкусы, интересы, веру, неверие — индивидуально и скопом, целыми группами. Вот эта традиция на размякшем Западе действительно прервалась, это там действительно больше не принято делать открыто. Кажется, ее-то мы, на свою голову, и собираемся сохранить после того, как остальные разрушили. «Не презирай младого самозванца; в нем доблести таятся, может быть, достойные московского престола». Московского — возможно, а остальных — вряд ли.

РУССКАЯ УНИКАЛЬНОСТЬ

Странности в действиях наших властей и всякую жуть в образе жизни и поступках преданного им народа объясняют русской уникальностью. Практически идеальным образом эту программу выразил в интервью молодой телеведущий, который учился тележурналистике у Парфенова, а потом проработал своего учителя в специальном фильме с православных позиций и после этого был повышен до ведущего главной разговорной передачи на «России-1». Правильно, стало быть, проработал и правильно сформулировал.

«История России в ХХ веке, — говорит тележурналист, — это картины, которые не проживала ни одна нация ни разу за всю историю. Это, кстати, делает неуместными любые сравнения нас с кем-то еще. Ну вы видели страну, пережившую только за один век семь войн, три революции, четыре политических режима, вырезание всей элиты общества и геноцид населения численностью с современную Германию? Прибавьте к этому наш не везде пригодный для жизни климат и его разницу на территории страны, размеры, геополитическое положение, ресурсы, самую большую границу в мире с самым большим числом сопредельных государств, девять часовых поясов, слабую расселенность в части страны. Это все вещи, что делают управление такой державой очень сложными, а всякое потрясение — чрезвычайно разрушительным».

Депутаты запретили усыновлять детей за границей — это потому, что у нас было семь войн, ясное дело. Гомосексуализм нельзя публично оправдывать, потому что у нас девять часовых поясов. Взятки берут до 90% от сметы проекта — потому что самое большое число сопредельных государств. Дорог нет — потому что четыре политических режима. Выборов не проводим — потому что геноцид населения с Германию. Нечисто в подъездах — потому что не везде пригодный для жизни климат. Гоняем по городу со скоростью 180 км/ч — потому что самая большая граница в мире: три дня скачи, никуда не доскачешь. И только с властью все понятно: было вырезание элит.

Вот семь войн — мы «семь» как считаем? Японская — раз, Первая мировая — два, Гражданская — три, Отечественная — четыре. А еще что? Чеченские идут за две или за одну? А седьмая — Финская, что ли, 1939—1940 гг.? Или Афганская, 1979—1989 гг.? Так ведь эти вроде бы мы сами начали.

Октябрьская революция — главное событие ХХ века, учили нас в школе. Нам кажется, что ничего подобного никто в мире не переживал. Хотя одних революций в мире в 1917 году и окрестностях было с десяток: у нас, в Китае, в Иране, в Мексике, в Германии, в Австро-Венгрии, на обломках Османской империи. Во всех странах с задержавшимся развитием — когда страна одной ногой встречает рассвет Возрождения, включилась в глобальную экономику и интеллектуальную работу, а другой — завязла еще где-то там, в Средневековье. Ну и скажите, не вообще, а исходя из текущей политической и экономической ситуации, какая революция важнее для мира — наша или китайская?

Ведь в обычной-то жизни никто же не говорит в здравом уме: моя ангина — с самым красным горлом, мой кашель — самый глубокий и самый сухой (мокрый, ненужное зачеркнуть), мой аппендицит — самый извилистый и гнойный, резать, к чертовой матери. Про ангину с аппендиксом так не говорят, а в делах истории и политики — пожалуйста: не было еще в мире таких мозолей, такой ангины, такой холеры, такого аппендицита, как у нас. Никто так не горел, не простужался, не терял работу, не промокал, не проголодался, как мы. Наш глад — самый голодный, наш трус — самый трясучий, нашествие иноплеменников на нас — самое варварское.

Однако если чужой холеры, потопа, голода не замечаешь, это не значит, что их не было. И уж точно любой медик, услышав от пациента: «Доктор, неуместно сравнивать мою холеру с какой-либо другой», заодно пропишет ему поход в скорбный дом и будет совершенно прав с чисто медицинской точки зрения.

Вы знаете страну, которая создала утонченную культуру, великую поэзию и живопись, остановила нашествие монголов, потом вошла в период внутренней смуты, и хищные западные державы уже строили планы на ее землю, но она смогла подняться под руководством сильного императора-реформатора, стала лидером в своей части мира, первой среди окрестных народов бросила вызов надменной западной колониальной державе и победила, пережила за сто лет несколько войн, включая гражданскую, поражение, разрушение большинства городов, унижение иностранной оккупацией, но выстояла, поднялась, стала второй экономикой мира и обеспечила своему народу один из самых высоких на земле уровней жизни? И всё это — несмотря на то, что страна с огромным населением находится на нескольких небольших островах в самой сейсмоопасной зоне планеты, ее городам постоянно угрожают землетрясения, вулканы и цунами, но она восстает снова и снова, и она — единственная во всем мире — пережила ужас атомных бомбардировок. История Японии — это «картины, которые не проживала ни одна нация ни разу за всю историю».

А вот другая страна. Расположенная на стыке Востока и Запада, она оказалась форпостом, передним краем христианской западной культуры, просветила и крестила многие окрестные народы, остановила нашествие монголов, став щитом остальной Европы, а потом еще раз спасла Европу от исламской угрозы в виде турок-османов, но затем пережила смутное время, воспользовавшись которым, соседи разорвали ее на части. Но народ этой уникальной страны, которую просто совершенно неуместно сравнивать с другими, не потерял ни языка, ни религии, ни национальной гордости, два века сопротивлялся захватчикам — крупнейшим империям тогдашней Европы, вновь возродил свое государство, пережил революцию, мировые и гражданские войны. Эта уникальная, ни на какую другую не похожая страна отказалась подчиниться нацистскому диктату, брошенная всеми, один на один воевала с Гитлером, вновь была стерта с карты двумя страшнейшими тоталитарными режимами, которые знала история, потеряла во Второй мировой войне пятую часть своего населения, и не только в лагерях — на полях сражений ее граждан погибло больше, чем англичан, — попала под власть советского тоталитаризма, но не сдалась и так активно отстаивала свою свободу и христианскую веру, что сам этот тоталитаризм покосился и рухнул, а страна вернулась в свой европейский дом. Нет, совершенно бессмысленно сравнивать эту страну, Польшу, с какой-то другой.

А вот эту — еще бессмысленней. Страна — наследница Византии, на протяжении столетий — величайшая империя, чья столица была много сотен лет единственным городом-миллионником Европы. Многонациональная держава — мост между Востоком и Западом, — простиравшаяся на три континента, котел культур, где в лучшие времена мирно сосуществовали, богатели, служили общей родине мусульмане, христиане, иудеи. Страна, которой завидовали и которую боялись соседи, и когда в ней началось смутное время, алчные иностранные державы накинулись и стали рвать ее на части, пока не разрушили, казалось — окончательно. Но народ этой уникальной страны не сдался, и, после того как у него забрали пять шестых территории, на обломках империи построил крепкое национальное государство, пережил перевороты, попытки революций и сепаратистские войны, провел модернизацию, создал страну, экономическим успехам которой завидует та самая Европа, которая когда-то ее презирала и разрушала. Бессмысленно даже сравнивать Турцию с любой другой страной.

Можете поиграть в дружеской компании в такую игру: выбрать страну и выдать пассаж про ее уникальность, и пусть друзья угадывают — уникальную, ни на какую другую не похожую, мост между Востоком и Западом, невероятно страдавшую, пережившую войны и революции, диктатуры, тоталитарные эксперименты и потерю территорий, восставшую, внесшую уникальный вклад в цивилизацию… Венгрию, Армению, Германию, Грецию, Грузию, Италию, Испанию, Португалию, Китай, Индию, Индонезию, Францию, — и так без конца.

Я не к тому, что Россия не особенная. Она очень, очень особенная. И не к тому, что она не уникальная. Ещё какая уникальная. Просто эту уникальность надо правильно понимать. Не надо понимать ее как единственное цветное пятно на сером фоне. Или пятно белое: мы единственные, чистые, лучшие. Или — как у нас это чаще делают с упоением, — пятно черное: мы страдали. Или — мы худшие. Интеллигентский разговор о том, что Россия — худшее место на свете, где все не как у людей, — это ведь тоже вариация на тему о том, что мы совершенно особенные, абсолютно не такие, как все, самые страшные в мире, самые безнадежные. Это ведь тоже разговор про то, что совершенно неуместно сравнивать нас с любой другой страной. А тут уж советский ли, антисоветский, как говорил Бродский, какая разница?

Россия не цветное на сером и не черное на белом (или наоборот), Россия — цветное на цветном, одна из красок мира, одна из его нот. Россия — одна из стран, живущих в истории, по тем же историческим законам, что и другие.

Когда уколешься сам, больно. Когда укололся другой или колешь другого — не так. Но только очень примитивное, древнее, архаическое сознание делает из этого вывод, что только я существую по-настоящему или что я лучший и особенный. Потрясения вообще разрушительны, а не только в России. Взять хотя бы падение Рима: думаю, что римлянам совершенно справедливо казалось, что никто не испытывал подобных потрясений. Вот уж кто имел право.

Мне кажется удивительным, в частности, как люди, называющие себя христианами и заявляющие, что смотрят на мир с церковных позиций, настолько превозносятся над другими народами, что даже приблизительно не хотят ставить их историю, их географию, их страдания, их опыт рядом с собственными. Чтобы на одном уровне или выше — и речи не идет.

Это странно, потому что христианин, как мне кажется, по меньшей мере должен хотя бы ставить в один ряд с собственной географией и собственной историей то место, то время, тот комплекс государств и народов, который выбрал Бог для того, чтобы воплотиться, умереть за грехи мира и создать церковь. Уж вот эти-то события, эти места, эти времена для христианина должны быть абсолютно уникальными — если не выше, то хотя бы сопоставимыми с историей его собственной страны.

Любовь должна быть трезвой. Лучше любить за реальные черты, чем за вымышленные, еще лучше — просто так, ни за что, а не за то, что самая умная, самая красивая, с самым трудным детством. Потому что тогда можно смело смотреть вокруг и не бояться увидеть мир таким, какой он есть: ведь тогда не страшно встретить умнее, краше и с детством потяжелее.

ДРУГОЙ ПУТИН И ЕГО НОВЫЙ РЕЖИМ

Гребенщиков и Макаревич выступили против Путина, записали ролик и песни: теперь они — отдельно, власть — отдельно, как в советские времена. Полиция конфисковала картину с петербургской выставки, автор полотна бежал за границу. Новосибирский художник получил официальную бумагу о «запрете художественной деятельности». Против зарубежных артистов эстрады расследуют уголовные дела, ведущего канала «Культура» уволили за аморалку.

«Ну так что вы удивляетесь? У вас ведь путинский режим, — говорят иностранцы. — Открыли на тринадцатом году». — «Да уж, нашли чему удивляться на тринадцатом году путинского режима», — отвечают им самые безутешные в России. И ошибаются.

Происходящее удивительно. Путин у нас один, а режимы — теперь ясно, что разные. Как я объяснял иностранцам популярность Путина в начале и середине нулевых? Вы думаете, у нас страшная диктатура, а русским людям кажется, что они свободны, как никогда. С одной стороны, материальная свобода, которой никогда прежде не знал русский человек: любой дефицит, в борьбе за которым провели полжизни целые поколения, загранпаспорт с так и не увиденным Парижем теперь в шаговой доступности. А с другой — духовная свобода: книжки, фильмы, церкви — самые разные.

Власть впервые в российской истории не учит граждан, как им жить, как думать, что смотреть и читать, как верить, с кем встречаться, камо грясти.

В политику гражданам нельзя, в экономику — под надзором, зато умственная деятельность, частная жизнь впервые в русской истории свободны. Неведомая здесь прежде легкость бытия: власть без идеологии с огромным приватным пространством, со сферой личного целиком за скобками. Бескрайние просторы русского прайвеси, впервые в истории родная страна действительно широка.

Тот же Гребенщиков еще три года назад говорил газете: живем в эпоху немыслимой свободы. Вы думаете, он про что? Про то самое, про что я — иностранцам.

От олигархии к тирании

Но русский человек у власти не может быть долго широк, рано или поздно он сузится. Теперь иностранцам приходится говорить про режим ровно противоположное.

Все заметили какую-то важную перемену, которая происходит с российской властью с 2012 года. А что случилось-то? Был умеренный авторитарный режим, остался умеренный авторитарный режим. А чувствуем, что другой. В чем дело?

По большому счету существует два типа авторитарного правления. Одно опирается на разных непростых граждан, а другое, наоборот, на тех, кто попроще. При первом — правитель вместе с элитой против не доросшего до власти народа: сдерживаем народную стихию — для ее же блага. При втором — правитель с народом против элиты: показываем, где ее место.

Одна власть опирается на бюрократию, бизнесменов, менеджеров, профессуру, военных, экономистов, программистов, вообще на всех, кто чувствует себя в стране выше среднего. Другая — на тех, кто чувствует себя ниже среднего. Эта говорит простому человеку: нет никого лучше тебя, такой, какой ты есть, ты прекрасен. Твои ценности — мои ценности, твои мысли — мои мысли, твои вкусы — мои вкусы, те, кого ты не любишь, — мои враги. Да, мне наверху приходится иметь с ними дело, у нас же не 1937 год. Но — исключительно зажавши нос, а так — я с вами. А эти у нас еще повертятся.

Из одной диктатуры в другую — из олигархической в популистскую — у нас сейчас и переход. Вот вам и публичные выволочки президента министрам по телевизору — нам внове, а белорусский зритель такими давно развлекается; и антикоррупционные дела с увольнениями на самом верху, хотя раньше бюрократов не сдавали; и Говорухин вместо Михалкова как главный придворный режиссер; и полпред с завода; и народные конспирологи во главе парламентской дипломатии с Министерством культуры. Возрождение Героя Труда, школьной формы и ГТО. Байкеры с иконами Сталина не отдадут наших сирот западным извращенцам.

Правитель должен показать, что он с народом. А народ, по мнению правителя, не жалует непонятного, сложного, нового, от себя отличного. Не любит, чтобы выпендривались, выёживались, выделялись. Самый умный тут, что ли? Больше всех надо? Ты, вообще, из какого района? Закурить есть?

История хорошо запомнила первый такой переход — от олигархии к тирании — в древнегреческих полисах. Писистрат Афинский, Питтак Митиленский, Периандр Коринфский, Гиерон Сиракузский.

А бывало и так, что правитель лично не менялся: зачем ему? Как Мао: чуть что не по нему — парткомы прозаседались, огонь по штабам, даешь культурную революцию.

Злая обида

Весь первый, второй и третий путинские сроки наша диктатура была элитарной. Кроме пары символических жестов, она опиралась на тех, кто выше среднего. Она следовала жесткому правилу — не сдавать по требованию снизу ни одного бюрократа. Она никак не вмешивалась в процесс интеллектуального творчества. Она была антизападной, но не разверзала между нами и Европой цивилизационной пропасти, в ее антизападничестве больше звучала обида кинутого партнера по бизнесу: мы — им, а они? Мечта, чтобы нас взяли на равных в золотой миллиард.

Разрыв произошел осенью 2011 года. Элита возмутилась, восстала, начала отзывать свою поддержку режиму. С ней не посоветовались, не объяснились по поводу возвращения первого лица, поставили перед фактом. Растоптали такую еще свежую и хрупкую европейскую гордость.

А власть обиделась на тех, кто больше всего получил за время ее правления и оказался такой ненадежной опорой. Ну ничего, пошла она, эта элита, на фиг. Она никто. Мы теперь опираемся на народ, на широкие массы трудящихся.

Художественное творчество (все эти режиссеры, писатели, художники) — под подозрением. Бизнесмены — эти уже давно. Кто не как все — тем более. Мы их вместе с народом не любим. Ах, вы мне постоянно напоминаете, что я маленький человечек, ничтожество, мал ростом, бывший заммэра? При мне умрете тогда. Хотите меня посадить? Сначала сами посидите.

В этом смысле может показаться, что Мизулина и напуганный неправильно поставленным Шекспиром вице-спикер Железняк — прямое следствие Болотной площади. Это так, но не только. Все первое время своего правления Владимир Путин воспринимал экономический рост как простую производную от своего мудрого руководства. Действительно радовался за страну и за себя: как им повезло друг с другом.

Он не до конца понял, что экономический рост 5—10% в год — производная не только от успешного правления, но и от пустого рынка, очищенного дефолтом и девальвацией и политого подорожавшей нефтью: воткни палку, и она прорастет на пять процентов в год точно. В стране-то, где нет еще супермаркетов, кафе, парикмахерских, заправок, автосервисов, новостроек, автосалонов, шиномонтажей и, главное, банков и кредитов на все это. И с зарплатой 100 долл. в месяц.

А теперь экономика больше не растет. Сначала можно было обвинить Запад, который все обрушил. Но теперь с грехом пополам снова поднимается и Запад, а мы — молодой развивающийся рынок, который при первых признаках оживления должен бежать втрое быстрее, — стоим, оперевшись на забор. И понятно почему. Представьте себе, что у вас 100 тысяч рублей, их можно положить в старый надежный банк под пять процентов и в новый, который недавно банкротился, — под два. Ну ладно бы под двадцать, десять процентов — можно рискнуть, но под два? Тут и думать не над чем. Так и ведет ведь сейчас себя инвестор, выбирая между Западом и Россией.

Приходится обвинять умников, которые завели страну в тупик, ничего сами не умеют, хотя и в очках. А к народу приходится идти с другими, внеэкономическими ценностями. Не связанными с ростом благосостояния. Например, предложить защиту от однополой угрозы с Запада.

А про «догнать Европу» как раз удачно можно забыть: от нее лучше как можно энергичнее откреститься — чур меня! — чтобы даже в голову не пришло сравнивать.

Столп и утверждение

Путин один, но нынешний путинский режим — полная противоположность предыдущему. Тот занимался экономикой, этот занимается различением духов: что там в книгах, в музеях, на сцене, на экране, дома у граждан от сатаны, а что от Бога.

Кажется, это уже не только прием, он сам в это уверовал. Так себе европеец Путин собрал на Валдае западных слушателей, чтобы рассказать им, где искать европейские ценности. Ответ: в России. Причем, судя по пассажам о Берлускони и сатане в выступлении на Валдайском клубе-2013 («Проводится политика, ставящая на один уровень многодетную семью и однополое партнерство, веру в бога или веру в сатану», «Берлускони судят сейчас за то, что он живет с женщинами, а если бы он был гомосексуалистом, его пальцем бы никто не тронул»), главная традиционная европейская ценность одна — девок щупать. Это как если бы глава горной республики или индийский политик позвал наших и сообщил доверительно, что Россия отошла от корней, а корни у нас общие и известно какие: кровная месть и запрет на межкастовые браки. Без кровной мести растет преступность, все ведь позволено. А от межкастового секса вообще все мировое зло: разрушены иерархии, люди потеряли свое исконное место в мире, не знают, как правильно друг с другом общаться, кто из них выше, кто ниже — Кузнецовы, к примеру, или Кожевниковы. Такие браки портят кровь, от них рождаются одни выродки, и вообще, Кузнецовы, породнившись с Кожевниковыми, не воспитают нормального, здорового члена общества. Мы бы кивали из вежливости, но слушали с недоумением — как европейцы нас.

Выгнали из администрации Суркова среди прочего за то, что заигрывал с умниками, а толку ноль, эти неблагодарные волки все равно смотрят в свой западный лес. Вернули в администрацию Суркова — магическое почти что действие. Давайте встанем, как стояли, чтобы было, как раньше: экономика росла, народ любил, горожане считали, что живут в эпоху немыслимой свободы. Вдруг сработает? Можно еще попробовать мебель на старые места переставить. Сработает, только если вместе с Сурковым и мебелью вернуть прежний путинский режим, и то теперь не факт.

А всем, кто поддерживает Путина, особенно тем, кто это делает по привычке или в силу традиции, надо понять, что это другой Путин. Разный — тогда и теперь. Мы меняем души, не тела, и властители тоже. И сделать соответствующие организационные выводы.

СЕКСУАЛЬНЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ РОДИНЫ КАК НОВАЯ ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА РОССИИ

Как бывший сотрудник МИДа не могу пройти мимо поворота в нашей внешней политике. Когда я работал в ведомстве, она была исключительно прагматической: никакой идеологии, только национальные интересы, выраженные преимущественно в деньгах. Греки, к которым молодой Путин приехал в 2001 году, смеялись в газетах: не президент великой страны, а коммивояжер, директор по рекламе и менеджер по продажам. Как завижу черноокую, все товары разложу.

Ассортимент оказался не широк, поэтому мы теперь снова несем миру спасительную идею. Лучше всего ее выразила накануне сочинских игр чемпионка по прыжкам Исинбаева. «Мы русские. Может, отличаемся от европейцев, от людей из других стран. У нас женщины живут с парнями, парни — с женщинами. У нас так повелось с давних времен. У нас никогда таких проблем не было, и в будущем мы их тоже не хотим». Так мир узнал: эти странные русские думают, что только у них мужчины спят с женщинами.

Дяди спят и тети

Всего несколько лет назад российская дипломатия говорила украинской: мы не против того, чтобы Украина шла в Европу, но давайте двигаться в Европу вместе, так мы там будем сильнее. Теперь, конечно, никакого «двигаться в Европу» больше нет. Европейские ценности — это ведь известно какие: думаете, это честные чиновники и хорошие дороги, а это на самом деле ловушка, чтобы вас однополо растлить.

Спасение одно — союз с Россией на основе православно-славянских ценностей. Потом и другие подтянутся. Раньше у нас был СЭВ, Варшавский договор, движение неприсоединения. Боролись за мир, за социальный прогресс, за освобождение угнетенных народов, за светлое будущее. Были авангардом прогрессивного человечества. А теперь будет союз нормальных, движение нравственного сопротивления, будем в арьергарде человечества бороться за чистое и непорочное прошлое, за золотой век.

И бывший прагматик министр иностранных дел Лавров выступил о том же, о чем чемпионка на конференции: «У нас есть свои моральные принципы, свои исторические, культурные, религиозные традиции, по которым наше общество живет. Мы не хотим, чтобы дискриминация происходила в обратном направлении, когда одна группа граждан получает право агрессивно продвигать свои расходящиеся с таковыми у большинства членов общества ценности». «В рамках борьбы за права сексменьшинств в Великобритании разворачивается кампания преследования “гомофобов”», — беспокоится МИД России в докладе о том, как нарушаются права человека в ЕС.

Двуполярный мир

Русская интеллигенция привыкла противопоставлять отечество «нормальным странам», так вот ей: это мы нормальная страна и есть. У американцев свое внешнеполитическое мессианство, а у нас теперь будет свое. Теперь наша внешняя политика будет строиться вокруг сексуального суверенитета родины. Уже на сайте государственного информационного агентства нам разъяснили, что у нас теперь на десятилетия новый железный занавес и холодная война систем из-за непреодолимого ценностного разрыва по вопросу, с кем спать.

Странам, где спят не с теми, противопоставим союз стран, где запрещают об этом рассказывать. Подтянутся бывшие республики Закавказья и Средней Азии: законы про нравственность принимать — это ж не экономику строить. За ними Ближний и Средний Восток, Южная Азия, страны Африки.

В Армении уже забеспокоились — как им сохранить традиционные союзнические отношения с Россией. Армянская полиция выдвинула свой законопроект о запрете гей-пропаганды, тем более что это и традиционным кавказским ценностям отвечает. Поторопилась, законопроект сняли, но еще пригодится.

И на Западе все передовое традиционное человечество нас поддержит. Сейчас они там в Париже просто протестуют от своего имени, а теперь будут и от нашего — нашей пятой колонной. Случай Депардье это хорошо показывает. Будут у нас и другие эмигранты, и перебежчики из моральных диссидентов.

Все наконец-то встанет на свои места. Мир разделится на два лагеря — наш и их. Откроем радиостанцию «Нормальная Европа». Им вообще ничего открывать не надо, все уже работает. Будем биться за сферы влияния, раздавать невозвратные кредиты странам, вставшим на правильный путь разнополого развития, время от времени говорить о мирном сосуществовании. Вершиной внешней политики будут с их стороны — гуманитарные интервенции, с нашей — братская интернациональная помощь соседнему народу, о которой попросят или местные правительства, пришедшие к власти в результате консервативной революции, или союзники, обеспокоенные «радужной весной» в одной из столиц нашего блока.

Раньше защищали мирное небо над головой, а теперь сами понимаете что. Надо бы и в военную доктрину соответствующие поправки внести.

Мэри верит в чудеса

«Все, что я хотела сказать, это то, что люди должны уважать законы других стран», — говорит Исинбаева. Есть такой всеми любимый советский кинофильм «Цирк». Он весь про то, что наши люди не уважают неправильных чужих законов. Там белая артистка американского цирка рожает мальчика от черного артиста американского цирка, и другие белые американцы ее сживают со свету по своим законам и хотят, чтобы мы их уважали и не вмешивались, и ребенка отобрать у неправильной пары, но советские люди дают американцам отпор, артистку спасают, ребеночка ей возвращают.

Теперь мы поменялись ролями: американцы хотят ребеночка у неправильной пары сохранить, а русские люди отнимают — нечего нарушать наши законы, они же вековые принципы.

У внешней политики, построенной на половом вопросе, есть, однако, несколько изъянов. На свете множество стран, где традиции хранят еще крепче, но никому не приходит в голову проводить там Олимпиаду — в Иране, например, или в Уганде. То есть про летнюю Олимпиаду (а тоже ведь хотели) и про Всемирную выставку можно забыть. Придется подождать, пока создадим биполярный мир, поднимемся в нем до мощи позднего СССР, и только потом всем захочется олимпийской разрядки.

А чтобы создать настоящий биполярный мир, контуры будущей идеологии надо обозначить резче. Потому что пока мы ни то ни се. Чтобы собрать под знамя сексуального сопротивления побольше стран, надо быть тверже и последовательней.

Вот чемпионка по прыжкам с шестом Исинбаева говорит, что у нас девушки спят с парнями, так повелось с давних времен. Но разве только это? В каждом здоровом традиционном обществе с нормальными ценностями наличие грудей и отсутствие члена делает человека неполноценным. Так повелось испокон веков. Еще канадский Верховный суд в конце XIX века постановил, что женщина не является личностью в таком же смысле, что и мужчина. А именно: не может голосовать, избираться и быть избранной, занимать какие-то там должности, что-то там возглавлять, не должна учиться в университетах, а только на специальных женских курсах, лечить только баб, да и то — баловство это.

Пенсий у баб в нормальных странах тоже отродясь не было: на то он и мужик, чтоб бабу свою содержать. Работать ей тоже поэтому незачем. Но «толерасты» довели наше общество до того, что теперь бабы, вместо того чтобы сидеть дома, рожать детей, мыть посуду и ублажать мужчину, когда тот попросит, прыгают с шестом в полуголом виде перед мужиками. И ладно бы прыгали молча, они еще и открывают рот и начинают вещать от имени нашего российского государства. Когда этот толерастический кошмар закончится наконец и баба будет знать свое место, как ей и положено в здоровых обществах с нормальным человеческими ценностями? Вот ведь предок, Исин-бай, прыжки-то с шестом в трусах перед мужчинами вряд ли одобрил бы. Он бы ее этим шестом поучил, как семью позорить. Могло и до убийства чести дойти.

Защита тыла

Российская чемпионка поразительным образом не понимает, что сама она, простая девушка из мусульманского народа, со своим шестом, своими медалями и своей пресс-конференцией — продукт гей-парадов столетней давности, то бишь шествий суфражисток, эмансипе и прочих сторонников нетрадиционной социальной равноценности, а также деятельности тогдашних либеральных СМИ. Много ли было спортсменок на Играх 1896 года?

Нам кажется, что с новой идеологией мы смотримся эффектно: пришли как отрезали. Несем человечеству простую, изначальную, светлую правду-матку. Прометей сказал, Прометей сделал. Но со стороны мы выглядим совсем не так, как мы думаем. Мир смотрит на нас, как мы смотрели бы на тех, кто предложил бы нам сплотиться вокруг запрета пропаганды социальной равноценности мужчин и женщин, молодых и старых, католиков и православных, белых и цветных, больных и здоровых. А потом снисходительно так разрешает: нет, пусть эти чурки, пусть эти нехристи, пусть бабы, пусть инвалиды эти (хотя им тут что делать?) в нашей Олимпиаде участвуют, мы всех уважаем, только пусть не пропагандируют тут нам свою равноценность, дети же смотрят.

В качестве внешнеполитической доктрины это слабовато. Восток по части сексуальной морали все равно не догнать, а обыватели Запада, для которых мы еще революционеры-большевики, нашу проповедь христианской морали слушают недоверчиво.

А внутри страны эта новая доктрина выглядит так: да, мы много крадем, мы продаем должности в префектурах, госкорпорациях и церквях, мы решаем вопросы за деньги, мы никого не пустим наверх, да, мы офигели. Но зато мы охраняем вашу жопу; выбирайте, с кем вы: с ними, чистенькими, правильными, добренькими (но с ними вы в опасности), — или с нами. Отступать, как говорил политрук Клочков, некуда. Позади — сами знаете что.

В общем, если в первые десятилетия путинского периода истории государство предлагало гражданам диктатуру в обмен на экономическое развитие, теперь оно предлагает диктатуру в обмен на защиту жопы от Запада и его пятой колонны внутри страны.

Гражданам будет очень обидно, когда они узнают, — а со временем они обязательно узнают, — что их жертва напрасна: на их жопу никто не покушался.

ПРОПАГАНДА ГОМОСЕКСУАЛИЗМА, НОВЫЙ ЗАВЕТ И ГОСУДАРСТВЕННАЯ ДУМА

Если представить себе человека, не читавшего Евангелий, например китайца или обычного московского менеджера, который узнает про христианство из новостей, например, со слов мелькающих там и сям православных активистов, перед ним предстанет удивительное учение. Прежде всего он узнает, что христианство — это про секс. Даже не про него, а про то, что в нем нельзя. Что лучше секса вообще избегать и как можно жестче его контролировать. И что, вообще говоря, единственный разрешенный способ — это в темной комнате в рамках многодетного супружества с мыслями о демографической безопасности родины.

Потому что, во-вторых (узнает китаец или менеджер), Новый Завет — это книга про любовь к родине, ее пейзажам, климату, песням, свадебным обрядам, эндемичной растительности, орденам, колокольням, героям прошлого, а вот к людям — нет, с этими надо построже, особенно если это пидараcы всякие.

Грубо говоря, китаец узнает, что эти христиане эти, во всяком случае, русские православные верят в то, что Мессия, воплотившийся Бог, сошел на землю, чтобы лишний раз строго-настрого запретить однополый и добрачный секс, призвать к многодетности, любви к родной стране, уважению к ее властям и религиозным авторитетам, и совершенно непонятно, за что же такого полезного Мессию эти самые власти и авторитеты убили.

Пропаганды гомосексуализма в Римской империи времен Тиберия было предостаточно, но римляне как раз больших претензий к проповеднику из Назарета не имели, а погубили его именно те, кто с этой пропагандой боролся так, что аж дым стоял коромыслом. Вероятно, имело место трагическое недопонимание, ошибка. Возможно, его оклеветали, и только поэтому он не нашел общего языка с первосвященниками и они вместе дружно не взялись за дело. За дело проповеди Евангелий, которые при таком взгляде на вещи оказываются чем-то вроде патриотической анти-Камасутры.

Второстепенный вопрос

Есть такие карты — мир глазами американца, шведа, японца. На них страны, про которые он больше слышит и чаще думает, занимают несоразмерно большое место. Получается, например, шведская карта с огромной Данией и микроскопической Италией или Индией. Вроде все континенты обозначены, но очертания искажены, границы стран изменены, все подписано с ошибками, и даже не знаешь, что лучше — такая карта или никакой.

Вот такой же Новый Завет, такое христианство у православных активистов и депутатов: о чем они все время думают, то огромного размера. А почему они об этом все время думают, да еще и вслух, публично — это уже к ним вопрос.

Разумеется, в Новом Завете говорится о сексуальной морали. И судя по тому, что мы можем сказать по прочтении Нового Завета, однополый секс не лучшее занятие для христианина. Те ультралиберальные богословы, которые из самых добрых побуждений ищут там соответствующую санкцию, думаю, ошибаются. Тем не менее, если сравнить корпус новозаветных текстов с его интерпретацией православными активистами, средними приходскими батюшками, а теперь еще и депутатами, поражает, насколько тема гомосексуальности в частности и сексуальных запретов вообще занимает в нем небольшое место по сравнению со всеми остальными темами. Совсем малое в апостольских посланиях и вовсе ничтожное в Евангелиях. В разы и разы меньше, чем на новозаветной карте православных ревнителей.

Если Бог спускается на землю, чтобы — прежде чем умереть и воскреснуть — еще и что-то сказать людям, дабы они вместе с историей о воскресении и победе над смертью зарубили себе это на носу, он это что-то скажет. Трудно заподозрить создателя и спасителя мира в том, что он хотел сказать, да не успел, да не смог, да не дали договорить, ну так мы щас за него. За него, может, все-таки не надо?

И ведь нельзя сказать, что тема гомосексуальности в Иудее времен Христа была чем-то запредельным, находящимся за горизонтом событий, о чем бессмысленно даже говорить, как где-нибудь в современной Саудовской Аравии. Ровно наоборот. Иудея времен Христа была римской провинцией, часть ее населения глобализировалась и жила нравами греков и римлян, другая часть — наперекор им, с изрядной долей ворчания, молчаливого и не очень сопротивления, наконец, бунта — пыталась жить по заветам предков. Иудея Христа была провинцией, где местный автономный царь носил римскую одежду, местная знать жила на виллах римского типа, интеллигенция читала по-гречески и на латыни, в том числе языческих классиков, в синагогах появлялись мозаики с изображениями людей, в Иерусалиме были термы, гимнасии и палестры, где упражнялись обнаженные романизированные и эллинизированные еврейские и иноплеменные юноши, и, разумеется, романизированная часть местных, как и поселившиеся тут греки и римляне, практиковали более-менее обычные для своего времени отношения.

Строго говоря, воплотившемуся Богу, если бы он пришел обличить пропаганду гомосексуализма, было где развернуться. И вообще, в ситуации, когда собственный народ разделен на глобализированных космополитов и патриотов-традиционалистов, — по логике православных ревнителей — спустившийся с неба Бог должен первым делом приструнить первых и поддержать вторых.

Чего он не делает. Вместо этого Спаситель Израиля занят совсем другим. Я даже не про критику храмовой торговли. Всякий — даже не самый внимательный — читатель Нового Завета видит, что подавляющая часть земной проповеди Христа проходит не в спорах с язычниками, которых вокруг хоть отбавляй, и не с первосвященниками — с ними он столкнулся только под конец евангельской драмы, а с теми, кого мы сейчас называем православными активистами, а Евангелия называют заимствованным из еврейского словом «фарисеи». Из-за непонятности, иноязычности этого слова в живом русском языке произошел сдвиг его значения, который затемняет для нас смысл главного новозаветного конфликта.

Фарисеи — это не обманщики, не лгуны, которые на людях постятся, а как все отвернутся, немедленно принимаются за колбасу. Фарисеи, как говорил про них Аверинцев, — это серьезные люди. Это не «церковники», по работе связанные с храмом, это именно что активисты, добровольцы благочестия. Люди, которые приняли решение жить по закону своей отеческой религии, выполнить его весь вплоть до самых сложных традиций, не осквернить себя ни единым нарушением и на этом основании требовать того же от других. Люди, которые уверены: они точно знают, что хорошо и что плохо для народа. Люди, в соответствии с законом живущие самой респектабельной семейной жизнью, и, разумеется, патриоты, уверенные, что все зло происходит от вторгшейся в их жизнь иностранщины. И вот подавляющая часть споров Христа происходит именно с этими людьми, они его главные оппоненты во всех четырех Евангелиях.

Но даже с ними он ни разу не заводит спора о гомосексуальности. Просто, судя по всему, это вопрос для основателя религии Нового Завета второстепенный. Это, очевидно, не центральный вопрос спасения. У Христа находится время, чтобы сказать о блуднице и о разводе, оговорить права разведенной женщины, а об этом — нет.

Группа апостола Павла

Самые жесткие и прямые слова о гомосексуалистах находятся уже за пределами Евангелий — в посланиях Павла к Римлянам и Коринфянам, то есть молодым христианским общинам в городах Риме и Коринфе, вокруг которых совсем уж одни римляне и греки, надо определяться, и Павел определяется.

Здесь есть место для филологической спекуляции. Слово αρσενοκοιτης (arsenokoites) в традиционном славянском переводе «мужеложник» кажется нам каким-то древним и само собой разумеющимся. Между тем это неологизм Павла, это слово впервые появилось в греческом языке вот в этих самых посланиях и во всем Новом Завете употреблено дважды. Загадка, зачем Павлу новое слово, когда где-где, а уж в греческом языке полно устоявшихся терминов для однополых отношений. Однако Павел придумывает новое, свое, видимо как-то желая уточнить свою мысль, подчеркнуть какую-то специфику. У филологов и библеистов есть этому разные толкования. Возможно, Павел хочет сказать о гомосексуальных насильниках или гомосексуальной проституции, говорят некоторые. Но мы эти спекуляции пропустим. Мы примем текст так, что Павел осуждает гомосексуальные отношения вообще.

Но как он это делает? Им посвящена отдельная глава, отдельное наставление? Павел бьет в отдельный набат, выделяя этот грех как самый непростительный? Ровно наоборот. Он упомянут через запятую, на равных с другими — менее стыдными, с точки зрения православных активистов и депутатов, грехами. «Ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы (pleonektai — скорее «жадины», люди, не пропускающие ни одной возможности, чтобы добавить что-то к своему имуществу), ни пьяницы, ни злоречивые (loidoroi — мы бы сейчас перевели «хамы», «грубияны»), ни хищники — Царства Божия не наследуют».

Вот так вот, всем списком, всей группой, через запятую с грехами, про которые нынешний человек (да что там — православный активист) думает: ну с кем не бывает, ну накрутил побольше цену в лавке, ну выпил лишнего, ну послал на, ну обозвал пидором, так ведь за дело. А у Павла выходит, что мужеложник и его оскорбитель arsenokoitai, названный плохим словом и назвавший, с точки зрения наследования Царства Божия находятся в одинаковом положении.

И точно так же, через запятую с другими, обычными, «нестыдными» грехами касается гомосексуальности Павел в Послании к Римлянам — обличая современные ему нравы римлян (наконец-то, не все же фарисеям должно доставаться), уличая их в лукавстве, корыстолюбии, злобе, зависти, распрях, обмане, злонравии, клеветничестве, самохвальстве, гордыне, вероломстве, немилостивости и так далее.

Вот это важно помнить депутатам, активистам, священникам, иеромонахам, официальные телепропагандистам. Для Павла быть корыстолюбивым, завистливым, злонравным (тяжелым в общении, грубым), клеветником, гордиться собой и себя нахваливать, быть немилостивым, ссориться, завидовать, бранить ближнего — все равно, совершенно одинаково что практиковать гомосексуальные отношения, никакой разницы, все через запятую.

Поэтому, раз мы ссылаемся на христианство, давайте действовать апостольски. Приравняем по закону к αρσενοκοιται гордых, вероломных, немилостивых, клеветников, хвалящих себя, пьяниц, жадин, хамов, корыстолюбцев и, конечно, фарисеев, главных оппонентов Христа, и примем закон против пропаганды всего этого среди несовершеннолетних. Только тогда по этому самому закону придется строжайше запретить показывать по ТВ депутатов Государственной думы, да и само государственное телевидение закрыть.

ВЛЮБЛЕННЫЙ В ШЕКСПИРА. ПОЧЕМУ ДЕПУТАТЫ ГОСДУМЫ НЕ ПОНИМАЮТ КЛАССИКУ

Вечером в фойе Вахтанговского театра зрительница высказывает билетерше: «Но чтобы на “Маскараде” смеялись? Нет, пусть лучше они не трогают нашего Лермонтова». Они — это главный режиссер театра литовец Римас Туминас, который из давно не самой востребованной театром и читателем вещи сделал великий, прекрасный, трагический и т. д. и одновременно исключительно доступный, совершенно «для всех» спектакль, каждый раз заканчивающийся овацией. И вот дама искренне считает, что Туминас наносит ущерб русской культуре, а она со своим «пусть они, чухонцы, литовцы, чурки, не трогают нашего Лермонтова», — она защитница русской культуры. А к вальсу Арама Хачатуряна, который Туминас раз в пять минут включает, у нее претензий нет?

Оказывается, оживлять Лермонтова для сцены — это некультурно, а «Лермонтов для русских» — это культурно. Лермонтов — для русских, Мольер — для французов, Шекспир — для англичан. Софокл — для древних.

Похожим на рассерженную старушку образом недавно выступил вице-спикер Думы С. Железняк. «Дико, когда российской театральной премией “Золотая маска” награждается опера “Сон в летнюю ночь”, извратившая метастазами педофилии шекспировское произведение до неузнаваемости режиссером Кристофером Олденом, активно декларирующим свою нетрадиционную сексуальную ориентацию». И дальше о том, что мы, будучи, в соответствии с новейшей идеологией, хранителями традиций, еще сберегли высокое, чистое и светлое искусство, и нечего его тут нам всяким иностранцам, всяким Бриттенам и Олденам, Туминасам всяким, разрушать.

Сам по себе Железняк, назначенный депутат — бог дал, бог уволил, — интересен мало. Депутат, однако, не один такой. Он представляет все громче выступающую группу граждан, у которых душа болит за классику: не обидели ли, пока они отвлеклись, Шекспира, Пушкина, Чайковского? Каково без их присмотра приходится Гоголю, Чехову, Мольеру? Раньше граждане жаловались билетершам и в ЦК КПСС, сейчас — в церковь и Госдуму, где у них появились кто-то вроде политических вождей. Нужна же назначенным депутатам избирательная база. Голос этих граждан окреп, потому что сверху чувствуется спрос не на тот тип народа, который тянется к неизвестному, стремится понять непонятное и постичь неизведанное, а на такого Ломоносова, который никуда не идет, а остается со своей соленой рыбой в архангельской деревне да там, по заветам предков, и помирает.

Неприличный Бриттен

Судя по не слишком конкретному ответу на вопль депутата, мало кто видел шекспировско-бриттеновский «Сон» в театре на Большой Дмитровке. Не то что Бриттен, а и какие-нибудь Прокофьев со Стравинским у нас все еще проходят по разряду современных композиторов, на которых надо напрягаться, а не расслабляться, поэтому не всякий на них пойдет. Я-то отношусь к тем, кто ходил, постановку смотрел, музыку слушал, пьесу читал. И тем, кто думает, что нет дыма без огня, что-то там есть, где-то англичанин своему же Шекспиру нагадил, скажу, что там нет ничего: педофилии — как в «Электронике», насилия меньше, чем в «Республике ШКИД», алкоголизма — чем в «Москва слезам не верит». И никакого совращения детей, никаких сомнительных сцен, ничего похабного не поет детский хор. Он там текст Шекспира поет. К тому же — на английском. Так что если в этом тексте и есть какая двусмысленность, то ее еще поди пойми — когда хором, в опере, на чужом языке. Вы в опере вообще хорошо текст разбираете?

То, что депутат принимает за разврат — это сложность. Довольно типичная ошибка для депутата и людей его круга. Это что ж такое, непонятно ничего! Что курил автор-то? Композитор-то что курил? Режиссер сколько выпил? Такое только больной может придумать, сочинить, написать, обкурившийся, извращенец. Вот и произнесено ключевое слово.

Депутат думает, что он открывает глаза, срывает золотые маски. Но это по недостатку информации. Не только режиссер спектакля Кристофер Олден не скрывает своей нетрадиционной сексуальной ориентации (он просто был не в курсе, что надо), но и автор оперы, великий английский композитор, классик европейской музыки ХХ века Бенджамин Бриттен ее не скрывал, значительную часть жизни прожил с великим оперным тенором Питером Пирсом, для которого и писал многие партии в своих вещах, обожал русскую классику, восхищался Прокофьевым, дружил с Шостаковичем, Ростроповичем и Рихтером, для двух последних писал музыку, много раз бывал в СССР (с Пирсом) и вообще считался западным деятелем культуры — другом Советского Союза. Возможно, таких друзей нам по нынешним временам не надо. Но как-то удивительно, что мы ставим железный занавес даже там, где и СССР умудрился этого не делать.

И Бриттен, и Олден совсем не так провокационны, как хотят представить дело обиженные за классику. А Шекспир совсем не так прост и светел, как хочется депутату.

Неприличный Шекспир

Шекспир, говорят, добрый и светлый, это режиссер напустил эротических двусмысленностей.

Один из трех пересекающихся сюжетов комедии начинается так (читаем краткое изложение): «Оберон и Титания поссорились из-за мальчика-пажа, которого Титания отказывается уступить своему мужу».

Вторая сюжетная линия той же комедии, та, где простые ремесленники сначала репетируют, а потом разыгрывают перед герцогом печальнейшую повесть на свете про Пирама и Фисбу. Как бы сейчас сказали — текст в тексте, театр в театре, пародия на трагедию внутри комедии, где уже и самому целомудренному режиссеру приходится одевать юной влюбленной Фисбой мужчину — ремесленника Дудку, которому ремесленник-ткач должен признаваться в любви. У этого ткача, брутального пацана, прозвище Bottom, что в английском на портняжном языке значит «основа для ткани», а на эротическом — гомосексуал-пассив. Как если бы у нас водопроводчика-любовника, который по роли признается в любви переодетому девицей слесарю, звали, ну допустим, Прокладка. Светлая сказка, свинарка и пастух.

Да и вообще в шекспировском театре, где мужские и женские роли играли актеры-мужчины, в любой постановке было что-то от атмосферы фильмов Альмодовара. Мужчиной была Офелия, мужчиной была Дездемона, миловидным юношей была Джульетта. Но если бы кто поставил шекспировский спектакль так, как это делал сам Шекспир, депутаты завопили бы про разврат.

Зритель не обязательно ежеминутно переживал легкую двусмысленность шекспировского театра (хотя, судя по мемуарам тех времен, никогда и не забывал о ней полностью), но сам Шекспир периодически напоминал о ней, как в «Двенадцатой ночи», где в монологе Виолы не двойная, а даже тройная игра: актер-мужчина играет роль женщины, выдающей себя за мужчину. Путается не только зритель, но и сам герой — Виола:

Что делать мне? Ведь если я мужчина,

Не может герцог полюбить меня;

А если женщина, то как бесплодны

Обманутой Оливии надежды!..

Шекспир не Андерсен, не бабушка в очках — Сельма Лагерлёф, пишущая про старых мудрых гусей, не «Витя Малеев в школе и дома». Шекспир не писал сказку, он писал комедию. Он не воспитывал детей, он развлекал взрослых. Половозрелых дам в пышных воротниках, мужчин в камзолах. В рядах повыше — ремесленников, торговцев, писцов. Им должно было быть остро, солоно, весело, пряно. И им было.

Считать, что современный режиссер извратил неприличными намеками невинный шекспировский текст можно, зная Шекспира исключительно по имени или в пересказах. У Шекспира с намеками все в порядке.

Вот воспитательница нежнейшей, невиннейшей Джульетты рассказывает:

В тот день она себе разбила лобик,

А муж мой (упокой его Господь —

Вот весельчак-то был!) малютку поднял.

«Что, — говорит, — упала ты на лобик?

А подрастешь — на спинку будешь падать.

Не правда ли, малюточка?» А крошка

Утешилась и отвечает: «Да».

А вот диалог Петруччо и Катарины в «Укрощении строптивой»:

П.: Возьму и вырву жало — вот и всё.

К.: Сначала ты найди его, дурак.

П.: Известно, где оса скрывает жало.

В хвосте.

К.: Нет, в языке.

П.: А в чьем, скажи?

К.: В твоем, раз о хвосте сболтнул. Прощай.

П.: Как! Мой язык в твоем хвосте? Ну нет!

Я — дворянин!

Вот из «Гамлета» — это который весь о высоком, быть или не быть, настоящий джигит, как за папу отомстил:

Офелия: Вы колки, мой принц, вы колки!

Гамлет: Вам пришлось бы постонать, прежде

чем притупится мое острие.

Это еще в целомудренных русских переводах для совиздательств.

Ошибка депутатов

Дело, конечно, не только в том, что депутат не смотрел, не читал, не слушал «Сна в летнюю ночь», не понял, что такое шекспировская комедия, и не знает, что такое Шекспир. Дело в том, что депутат — как это типично для многих людей его круга — неправильно понимает, что такое классическая литература.

Для него классика — это то, что в детстве. То, что в школе. Ну что он, в самом деле, Пушкина, Гоголя, Шекспира, Достоевского со школы перечитывал? Депутату ни к чему. Зачем это солидному взрослому человеку. Классика — это то, что осталось далеко позади, в босоногом детстве. Как светлая сказка. И она должна этому далекому смутному воспоминанию, этому туманному представлению о чистом и нежном детском возрасте соответствовать. А если не соответствует, значит, кто-то ее испортил. Иностранцы или извращенцы, скорей всего.

По понятным причинам с детьми читают не все, а когда читают, не на всем акцентируют внимание. Был такой древний гимназический термин — чтение ad usum delfini. Да и вообще — из взрослого состояния детство кажется невинней, чем оно было на самом деле. Поэтому когда взрослый человек обнаруживает, что у Пушкина, Чехова, у Шекспира есть секс, есть всякие — сами знаете какие — намеки, есть «метастазы», он не сомневается, что это Пушкина, Чехова, Шекспира извратили.

Ведь для него классика — это литература детства. Детская литература. Классика же вообще нужна только для преподавания в школе. Зачем она еще-то нужна? Не читать же.

Классику и детскую литературу путают потому, что и то и другое читали тогда, давно, а с тех пор нет. Вот, кстати, и простой ответ, почему Олден перенес действие «Сна» в школу. Для многих англичан Шекспир тоже ведь школьный автор.

Открою глаза депутату, пусть он как вице-спикер передаст это маленькое откровение остальным депутатам Думы, а они — дальше, тем немногим, до кого смогут донести, по цепочке. Классика — для чтения, смотрения, слушания, а не чтобы по ней училке отвечать. И она для взрослых.

НОВАЯ КОНЦЕПЦИЯ ОТЕЧЕСТВА

Концепция отечества снова переменилась. Только, года так с 2013-го начали привыкать к тому, что мы-то и есть настоящая Европа, не сбившиеся с верной дороги хранители европейских ценностей, как объявлено новое: мы теперь вообще не Европа, а другая, особая цивилизация.

«Россия должна рассматриваться как уникальная и самобытная цивилизация, не сводимая ни к Западу (Европе), ни к Востоку. Краткой формулировкой данной позиции является тезис: “Россия не Европа”, подтверждаемый всей историей страны и народа», — пишут создатели новой культурной политики. «В преподавании истории у нас доминирует “прозападный ценностный подход” и “одномерная концепция тоталитаризма”», — беспокоятся авторы официального доклада об обучении детей прошлому.

Мы-то знаем, что тоталитаризм богат и разнообразен: хватит европоцентризма в учебниках, где Россия меряется с Западом — то догоняет его, то отстает. Почему точка отсчета не Индия, не ацтеки, а про Наполеона всегда больше, чем про его современника императора Цзяцина.

Побыли старой, настоящей Европой — и хватит. Европа оказалась неблагодарной, не поверила, что мы ее спасители. Пришли к своим, а свои не приняли. Мы за это обиделись и передумали быть своими. Им же хуже, найден новый выход, еще более блестящий: мы теперь совсем не Европа, вовсе не Европа, никакая не Европа и никогда не были. Знать не знаем, ведать не ведаем. Сидим на астероиде, поливаем розу, починяем вулкан.

Добавление минарета

Новая дефиниция отечества — настоящее избавление для всех, кто управляет Россией. Все их проблемы оттого, что в нас видят часть Запада. И требуют, чтобы было похоже. А поскольку желаемой степени слияния не происходит, возникает зазор, а из него стон и скрежет зубовный: ну когда уже, наконец, когда же все будет как у людей?!

А ведь давно все как у людей, и даже лучше, чем у людей, только не западных, а восточных. Стоит отплыть от Европы, как тут же из плохого Запада превращаешься в хороший Восток.

Я много спрашивал у европейских и американских интеллектуалов и чиновников, почему к Китаю, арабам, индийцам, малайцам они не так требовательны, как к России. «Это другая цивилизация, другой и спрос», — отвечали интеллектуалы. Наконец это дошло до министров и депутатов.

Стоит отгрести от Запада, и требования «будьте как мы» теряют силу. Нет больше ПАСЕ и Страсбургского суда, укоризны за геев и запрещенного мата, можно даже вернуть смертную казнь — еще и порадуются, что не через повешение. Бывшая пустота станет полнотой.

Хорошо, например, всем народом принять ислам — как предлагал в начале двухтысячных экспат-провокатор Марк Эймс. Если всей Россией принять ислам, наши недостатки немедленно превратятся в наши достоинства. Мы тут же окажемся самой светской страной Востока, где геи свободны, как нигде в исламском мире. Наша женская эмансипация уже опередила остальной Восток на десятилетия. Во внешней политике из неправильных, агрессивных европейцев мы в один миг превратимся в оплот мира — мусульманскую ядерную державу, которая не враждует с Индией и признает государство Израиль. Даже наши гражданские права и свободы, наша политическая система, наши печать, интернет, радио, культурная жизнь — все это окажется образцом свободы, либерализма, прогресса на Востоке. Возможно, с нами даже начнут переговоры о вступлении в ЕС.

Осталось убедить остальных, что мы не Запад. И вот мы начинаем твердить: мы не Запад, мы не Запад, скифы мы, с соответствующим разрезом и выражением глаз.

Но разве министр и сенаторы не чувствуют грозной опасности этой концепции? Это европейцев нельзя убивать или позволить им убивать друг друга, а неевропейцев — вьетнамцев, афганцев, иракцев, хуту и тутси — можно без счету.

Европа внутри

Переход на Восток, в другую цивилизацию, снял бы к нам все вопросы. Однако пока министры и отцы-сенаторы доказывают, что мы не Европа, в центре Москвы стоят пасхальные городки, неотличимые от западноевропейских Weihnachtsmärkte, рождественских базарчиков: ставенки, цветочки, фахверк, а не кибитки, не юрты, не чумы, не избы серые твои, — и народ радуется именно таким, не чувствует себя в них чужим.

После сыгранного в Ленинке спектакля «Публичное чтение», где два актера, поговорив о книгах, взбираются на стол зала периодики Российской государственной библиотеки голыми, как Адам и Ева у Кранаха, ненадежно прикрывшись библиотечным фикусом, оператор госканала (георгиевская ленточка на камере) спрашивает пожилую библиотекаршу с завивкой на голове: «Вам понравилось?» — «Понравилось, — отвечает библиотекарша, — интересно, молодежно». Оператор спрашивает с иронией (мы-то, настоящие культурные люди, понимаем, как это все несерьезно), а библиотекарша отвечает со снисхождением: «Да, не разговор Эккермана с Гете (те к тому же беседовали одетыми), но если для того, чтобы привлечь молодежь к книге, нужно взгромоздить на стол голых парня и девицу, пускай лучше так придут в наши замечательные библиотеки, чем никак». Пришли: несмотря на полночь, заняты все столы, как раз молодежью, правда, судя по лицам, уже знакомой с книгой до представления. Но в зале периодики Ленинки, а может, и в ней самой, многие и правда впервые. Голый Кранах на столе — очень европейская «Библионочь», невозможная ни в Пекине, ни в Дели, ни в Джакарте.

В московский Манеж у Кремля с трудом пробивает себе дорогу выставка мастера монументальных наглядных пособий Ильи Глазунова, а в это время народ там развалился на подушках среди экранов гигантского видеоарта модерниста Питера Гринуэя про европейский прорыв русского авангарда 1920-х в поэзии, живописи, кино, театре, музыке, архитектуре и фотографии.

Этот авангард, однако, существует только в европейской, западной системе координат. Для Индии и Китая того времени авангардом были стул, комод, паровоз, линейка, галстук, пиджак, носки, дамские перчатки, ионическая колонна, рисунок с перспективой и светотенью, фортепиано, а не геометрические фантазии Кандинского и ракурсы Родченко.

Harmonia mundi

Русский путешественник выходит в смущении из греческого православного храма: ислам какой-то, отуречили православие. Греческое церковное пение напоминает ему зов муэдзина. В своих церквях он привык к заимствованной из Европы через Украину полифонии.

Ладовую ближневосточную и среднеазиатскую музыку с увеличенными интервалами русский человек слушает для атмосферы — как иногда курит кальян, но она кажется ему однообразной. Индийское женское пение слышится ему писком, китайское — мяуканьем. Мелодии и ритмы индийцев и китайцев — скучными и не отличимыми друг от друга. Хотя с точки зрения самих индийцев и китайцев это необозримо богатый музыкальный мир, полный кричащего разнообразия.

Русский музыкант обычно не мечтает стать виртуозом зурны, ситры, уда, даже якобы родной балалайке предпочитая скрипку, фортепиано и электрогитару. Современный русский композитор Кузьма Бодров пишет музыку папской мессы по заказу Ватикана и понимает, получается у него или нет. Но русский композитор только механически, копируя чужие приемы, сможет написать песню к индийскому фильму или к буддийскому молебну и совершенно не будет слышать, насколько он отличился или выделился. Русский композитор вообще не разберет, где там шедевр, а где повтор в бесчисленном однообразии иноземного инопланетного звука.

Но это все высокая культура. А вот поближе к земле. Подмосковные элитные поселки. Те, что попроще, еще могут называться Новые Вешки, Иволги, Березовые пруды. А те, что побогаче и подороже, непременно «Подмосковная Венеция», «Московская Шотландия», «Вилладжо эстейт», «Ла-Манш». На крайний случай скрасят местную топонимику: «Троицкая Ривьера», «Чулков club», «Медвежий corner». А то и просто назовут: «Европа». Нет среди этих поселков ни «Подмосковного Ханьчжоу», ни «Ахмадабад эстейт», ни «Фудзияма клаб». Заборы вокруг домов жители поселков строят, как в махалях Ташкента, но по названию Ташкентом быть не хотят, хотят Европой — южной или северной.

Или вот московские магазины накануне первого сентября. «Back to school party», — пишут маркетологи на витрине обувного магазина, чтобы продать обувку, «Chemistry», «Physics», — крупно пишут они же на обложках тетрадок на латыни наших дней, чтобы лучше продать тетрадки. Даже тетрадка по русскому языку называется «Russian». Потому что неосознанно влечет детей и родителей, веет будущим Оксфордом и возможным (или невозможным, не важно) Йелем. Так к какой цивилизации мы на самом деле принадлежим? Не к конфуцианской ли, или, может, к ближневосточной? Ах да, вспомнил, к особенной, русской. Только часть этой особенной русской цивилизации — любовь к английским словам и латинским буквам. Так всегда было. Даже в закрытом СССР дети расписывали свои тетрадки английскими словами и латинскими буквами. Недавно разбирал бумаги в маминой квартире и нашел несколько таких вот своих — со словами и буквами, нарисованными шариковой ручкой, поверх «Тетрадь ученика для занятий по…». Умные маркетологи тут ничего не навязывают, они просто отвечают на зов. И так всегда с английскими словами и латинскими буквами: в выборе между Иваном-царевичем на волке и Гарри Поттером на метле на самых что ни на есть местных, русских весах победит Гарри Поттер. Это никак не мешает тому, что в споре между Байроном и Пушкиным на тех же весах победит Пушкин. И это на века, пока образ истории не изменится до неузнаваемости и археологи с историками не будут строить догадки и читать доклады на научных конференциях: откуда в Москве древнего 2014 года тетрадки с английскими обложками.

Истина границы

Другая цивилизация — это другая культурная планета, где все главное появилось само. Она не создается декретом: вчера решили быть Европой, сегодня передумали.

Китайцы, индусы, ацтеки заговорили, научились думать, писать, молиться, верить, лечить, объяснять мир без всякой связи с Ноем, Авраамом, Сократом, Вергилием, Христом, Гиппократом, Фалесом, Птолемеем, Данте, Гете, Иоанном Златоустом. Все это для них чужое, их философия не комментарий на полях Платона, они смотрят на распятие или благовещение, на Одиссея и Пенелопу, ангелов и нимф и не понимают, кто все эти люди. Они опираются не на них, а на что-то другое, свое, чему и имя-то у нас знают одни специалисты. Только исламский Восток знает некоторые из этих имен — и потому он нам бесконечно ближе, — но не узнает наши, связанные с этими именами формы: знание общее, а узнавание раздельное. А мы здесь все опираемся на то же самое: если из русской культуры убрать Адама, Сократа, Авраама, Платона, апостола Павла, Одиссея, Боттичелли, Дидону и Энея, Цезаря и Брута, Гете и Шиллера, Федру и Медею, она повиснет в пустоте и перестанет посылать знаки и производить смыслы. С другой стороны, Толстой, создавший словесный памятник победе над Европой, для Европы — свой.

Отказавшись от Европы, мы не окажемся на Востоке, и мы не окажемся отдельной цивилизацией. Мы окажемся нигде. Проблема новой концепции отечества в том, что Россия — как про нее ни заявляй — филиал европейской культуры. Как наша претензия, что мы настоящая, верная себе Европа, — чистое самозванство, еще большее самозванство — наша претензия на то, что мы другая цивилизация. Это и есть та новая ложь, которая будет горше первой.

Где другая-то? Какую такую культуру мы можем предъявить, отдельную от европейской? Какую пекинскую оперу и театр Кабуки? Какие танцы суфиев? Где наши хокку и танка? Все больше ямб да хорей (не можем отличить от немецкого). Где собственная письменность? Где Шаолинь, йоги и брахманы? Где несуществующие нигде, кроме нас, художественные и мыслительные формы? В какой Индии, Китае, Японии, на каком мусульманском Востоке нас считают своими? Достаточно самого короткого серьезного разговора, чтобы понять: для них мы Запад.

Настоящая граница цивилизаций не та вещь, которую можно не заметить или назначить произвольно. В том числе про это думал философ Владимир Бибихин, когда говорил, что «граница не для человека»: «Не нам к этим вещам прикоснуться, попробуйте в простоте погулять хотя бы по всего лишь границе между государствами. Или по границе между бедностью и богатством. Или между властью и невластью. Как раз поэтому вокруг границы, государственной или научного определения, будет всегда идти война».

Подлинную границу невозможно не заметить, ложную — невозможно взять и провести по прихоти Путина, министра культуры, сенаторов или Майдана. Ложная граница — это ошибочное определение, неумение опознать истинную принадлежность вещи. Латинское слово «дефиниция» — определение, от латинского же finis — предел, — оно ведь и значит «проведение границы». Дефиниция — это демаркация смыслов. Ложная граница — это ложное определение, и она обязательно рухнет от сопротивления материала. Нельзя определить марганец как железо, золото как уран и начать их использовать одно вместо другого. Все утонет, разрушится и взорвется. Вот и Бибихин вскользь загадочно говорит о том, что есть разные типы дефиниции: одна похожа на шаткий, падающий забор, другая — на внезапный блеск и прозрение. Дефиниции России, и как настоящей старой Европы, и как абсолютно другой цивилизации, совсем не Европы, — это, конечно, шаткие, падающие заборы.

Моцарт как национальная идея

Запад и Восток видят в нас филиал западной культуры. Наши отличия от любой другой западной страны, как и отклонения от усредненной, сводной идеи Запада — очень существенны, однако не намного больше различий между Финляндией и Португалией, Венгрией и Ирландией, Кипром и Польшей. Как и не намного меньше отклонение от усредненной идеи Запада у Испании, Греции или Мальты. Бесполезно надеяться, что, если мы перестанем соблюдать все правила, запретим Гринуэя, «Гоголь-центр» и рождественские базары, нас вычеркнут из списка и перестанут нас судить по европейским правилам. Будут просто говорить: «Они сошли с ума». Уж на что СССР был отдельным миром, а и то не ускользнул из европейской цивилизации.

В Душанбе стоит построенный Советским Союзом оперный театр, и в нем — оркестровая яма, в яме — оркестр, дирижер, скрипки, контрабас, на сцене — «Женитьба Фигаро». А рядом, в 200 км, в трех часах езды на машине — в Афганистане, этого нет и быть не может. И никто не спросит, почему там нет «Фигаро». Все ясно как день: там всерьез начинается другая цивилизация, вот она, подлинная граница, ясная, как «внезапный блеск». Оказавшись в другой цивилизации, Россия первым делом открывала оперный театр, бальный зал и оркестр. Ради выдуманной цивилизационной границы откажемся от балов и оперы в Душанбе, чтобы отречься от Европы, объявим себя большим Афганистаном?

Вы думаете, что знаете «Фигаро» наизусть. Но грек Теодор Курентзис, который называет себя русским музыкантом, ставит в Пермском театре одну за другой идеальные оперы, где Моцарт звучит так, будто слышишь его в первый раз: они идеально спеты, сыграны оркестром в яме и актерами на сцене. Лучше Моцарта вряд ли сыграл бы он сам. Необыкновенная Симона Кермес из Германии летает на Урал к Курентзису, который перекочевал сюда из Новосибирска. Сюда же приезжает петь Анна Касьян, армянка, родившаяся в Тбилиси, но постоянно проживающая в Париже, так как оттуда удобнее петь в лучших французских театрах, куда ее то и дело зовут. Все они, вместе с солистами из Италии и Петербурга, немецким режиссером и русским сценографом, с хором и оркестром из пермских, сибирских и европейских музыкантов, делают Моцарта, который звучит лучше, чем на сценах Зальцбурга и Вены.

Озорной спектакль на столе чопорной национальной библиотеки, русский авангард Гринуэя в Манеже у Кремля, лучший в Европе Моцарт в Перми, среди лесов Урала, Сибири, северных рек, на Тихом океане, на афганской границе и есть наша концепция национальной культуры и граница цивилизации, а не ветхий забор, возводимый мимолетным министром и призрачными сенаторами. «Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь».

КОНЕЦ ПУТИНА-ЭКОНОМИСТА

Ровно тринадцать лет назад, в 2001 году, я первый, и пока единственный, раз написал речь для президента России — во время его визита в Грецию. Президент отнесся к написанному творчески, начало и конец сказал от себя, не заглядывая в конспект, прерывал чтение собственными репликами и взглядами в зал. Думали, что бы такое сделать торжественное к приезду важного гостя и договорились, что Афинский университет провозгласит его почетным доктором, а вот каких наук я забыл.

А недавно вспомнил: экономических. Как раз в то время до греков начали доходить слухи о российском экономическом росте. Предыдущие десять лет они уверенно представляли себе Россию страной-экспортером девичьих прелестей: на вырученное с прелестей девушки кормят голодные семьи, ползающие по развалинам СССР под бандитским пулями в поисках гуманитарной помощи. И тут вдруг западные газеты начали писать про рост, а на острова приехали первые щедрые русские туристы.

«Даже если согласиться с мнением выступавших здесь до меня ораторов, — сказал Путин, — и посчитать, что это высокое звание присуждено мне за практическую деятельность, то должен честно сказать, что у нас при выработке стратегии экономического развития России работает большая группа людей: экономистов, юристов, и я, во-первых, в этом смысле целиком отношу эту степень на их счет, а во-вторых, должен сказать, что моя роль в этом смысле довольно скромная. Мне нужно только говорить “да” или “нет”, и вот так получается. Получается, правда, неплохо. У нас в прошлом году темпы были 8,4%, а в этом году будут около 6%. И мы, конечно, этим гордимся».

И он, конечно, этим гордился. Почти китайские темпы роста, в любом случае выше, чем у Европы, которая в очередном закате. Хотя как раз тогда про закат никто не говорил. Тогда доктора экономики Владимира Путина занимали совсем другие вещи. После дефолта, пока низки госрасходы, побыстрее выплатить внешний долг и увеличить кредитный рейтинг. Сэкономить на военной базе в тропиках, которая превратилась в бесплатный дом отдыха для генералов. Снизить налоги — подоходный и на прибыль. Расчистить руины советских натуральных подачек, оставшиеся от тех времен, когда деньги ничего не значили, а в цене были продуктовые наборы к празднику.

Помните цели Путина начала 2000-х? Удвоить ВВП и догнать Португалию по ВВП на душу населения по паритету покупательной способности: у нас тогда было 9 257 доллара на человека в год, а в Португалии почти 20 тысяч. А догнав Португалию, а еще раньше Венгрию, скажем: «Видите, мы не беднее вашего, открывайте наконец границу».

Все еще тогда смеялись: «Удвоение ВВП, это он про себя, что ли? Может, лучше делением? Догнать Португалию — вот смешно. Нашел кого, тоже мне национальная идея».

Сравнишь с нынешними, и хочется замереть в минуте молчания по лучшей национальной идее, которая была в России: сделать так, чтобы граждане зарабатывали, сберегали и тратили не меньше, чем жители небольшой, но красивой и обеспеченной страны на другом краю Европы, тоже бывшей империи, прожившей большую часть ХХ века при авторитаризме.

С 1999 по 2013 год российский ВВП в постоянных ценах вырос на 93%, то есть почти удвоился. А разница между португальским ВВП на душу населения и российским сократилась с двукратной до почти полного равенства к концу 2013 года.

Траур и праздник по одной цене

Путину явно нравилось, что у него получается: умные люди — «экономисты, юристы» — предлагают, а он говорит «да» или «нет», да так толково, что ВВП растет, долг уменьшается, Португалия становится все ближе.

Кстати, о ценах на нефть. Когда я начал служить по дипломатическому ведомству, она составляла 17 долларов за баррель (23 в сегодняшних ценах с поправкой на инфляцию доллара), когда закончил в 2003 году — 28 долларов (в сегодняшних ценах 35). При них выиграли чеченскую войну, страна отдавала внешний долг, закончила строить МКАД — до сих пор единственную пока готовую автостраду, зарплаты понемножку росли, хотя в государственном секторе, по европейским меркам, были смехотворно маленькими, а дипломаты, заезжие министры и чиновники из администрации президента говорили: «Эх, если бы по 40, по 50, тогда все будет по плечу».

Россия, из которой я уехал при цене за баррель 17 долларов и вернулся при 28, — были две разные страны. 28 долларов за баррель вполне хватило на то, на что сейчас не хватает 80 долларов. Я покинул город, где кофе наливали в музейном буфете, супермаркет был для богатых, провода сдавали в металлолом, за телевизорами ездили на рынок, «Аэрофлот» летал на Ту-154 и в долг занимали у друзей. А вернулся в страну, во всяком случае в Москву, ресторанов и кафе, кредитных карт, новых автомобилей, где каждый месяц открывался торговый молл в американском стиле. Остальные крупные города быстро подтягивались. И дело было не только в нефти. Приятно делать то, что у тебя получается. Путину нравилось быть экономистом, чувствовать себя заслуженным доктором экономических наук.

На следующий, 2004 год, цена на нефть достигла 38 долл. (47 в сегодняшних ценах), а экономический рост составил 7,15%. В 2005 году сбылась мечта о 50 долл. В конце 2014 года 70 казались катастрофой и предвестниками краха, а всего несколько лет назад 50 были источником невероятного оптимизма и почти китайского роста экономики в 6,3%. Тенденции, как обычно, оказались важнее фактов.

В 2006 году при цене на нефть 58 долл. (67 долл.) рост был 8%, а моя зарплата (тогда еще намного менее читаемого автора), достигла примерно нынешних показателей в рублях, а в валюте — европейского уровня. За последние годы, а особенно дни она утряслась в валюте почти вдвое.

Разочарованный экономист

Трудно сказать, когда доктор Путин разочаровался в экономике. Может быть, в 2008 году, когда цены на нефть были почти на стодолларовой вершине, а рост все равно замедлился до 5% и не удалось объявить Россию тихой гаванью: Запад трясет, а к нам все равно не идут. Может быть, во время первого Майдана, когда выяснилось, что никакой рост и никакая инвестиционная привлекательность не помогают переломить ситуацию в свою пользу. Или когда настигнутая Португалия все равно не убедила европейцев отказаться от виз. Или когда вдруг обнаружилось, что у экономики есть законы, а иногда и беззаконие, и что не все подчиняется метко сказанным «да» и «нет» в ответ на предложения грамотных специалистов.

Возможно, это случилось во время кризиса 2009 года, когда цены на нефть вдруг упали до 58 долл., а рост сменился падением в 8%: потеряли достигнутое почти за два года, хотя сами ничего вроде плохого и не сделали, ну, может, себе оставляли многовато, но главное, что где-нибудь в Детройте — дефолт, и малоимущие американцы набрали кредитов, и разваливается ипотечная компания, о которой и не слышал никогда, и все зависит не от твоих «нет» и «да», а от того, будет ли далекое чужое правительство спасать мало-имущих по закладным. Поневоле захочется слушать советников, которые говорят, что во всем виновата Америка.

А потом утыкаешься в Грецию, которая присвоила степень доктора экономики, а сама теперь идет по миру, наступает кризис еврозоны, и выясняется, что все зависит не от предложений юристов и экономистов, а от того, согласится ли Германия помочь греческим вкладчикам и насколько греков заставят сократить персонал почти никуда не едущих железных дорог.

И упомянутая Португалия оказалась черепахой из апории об Ахилле. Мы бежали быстро — 6%, 8%, а черепаха ползла медленно; и только догнали в прошлом году, как вдруг, как в липком сновидении, она снова впереди. Потому что черепаший евро был 40 ахилловых пят, и вдруг — 65. Поневоле поверишь в мировой заговор капиталистов, которые, как чуть кто высунется — жах оглоблей по разогнувшейся спине. Начинаешь звать вместо юристов и экономистов в советники социалиста Глазьева, чтобы объяснил про мир без доллара, финансовых рынков, рейтинговых агентств и платежных систем. Можно и Г. А. Зюганова позвать, он еще лучше объяснит.

Это когда Ахилл просто покупает себе недвижимость в Эмиратах. А когда «сердце в персях власатых меж двух разыгралося мыслей» — взять только Крым, или еще добавить Одессу, инвестор мчится к малоимущим афроамериканцам: «Простите, примите обратно», и робко прячет нажитое в утесах Уолл-стрит. А разуверившийся в прежде любимой науке доктор экономики объясняет: это нам за суверенитет, за независимую внешнюю политику, за православие наше.

Доктор экономики больше не думает об экономике — ну ее, все равно ничего не поймешь. И рассказывает, что девальвация — это очень выгодно: продал товару на доллар, получил 32 рубля, а теперь 50. Почему бы тогда на доллар не получить сразу рублей миллиона полтора? Чего мелочиться-то.

Из экономистов в историки

Доктором экономики быть тяжело и больше не хочется. Лучше возглавить Русское географическое общество, а еще лучше — историческое, в частности военно-историческое. Разочарованный президент-экономист на глазах превращается в президента-историка. А это ничего хорошего обычно не предвещает. Те же украинцы знают на собственном опыте: на первом Майдане думали, что протолкнули в президенты главу Центробанка и премьера-реформатора, а оказалось — историка-дилетанта и краеведа-любителя.

Когда президент историк, разговоры про удвоение, рост ВВП по ППС, налогообложение, индексы и рейтинги сменяются разговорами про то, кто кого и когда в прошлом обидел и облагодетельствовал, правильно ли проходит граница, какова историческая судьба и предназначение этносов и в чем преимущества национального духа, где чья историческая родина и древняя столица, и кто кого крестил, и какой битвы юбилей в этом году, и достойны ли мы славы одержавших ее предков. А как правило — не достойны, потому что высокодобродетельные предки со строгими лицами замерли на исторических полотнах или в бронзе: есть не просят, словом на слово не отвечают, не то что нынешние, которые скандалят и есть им подавай.

Говорят, Путин активно восполняет пробелы в историческом знании, читает по пятьдесят исторических книг в год — это по штуке в неделю. И вряд ли читает их на английском. А, как заметил мимоходом коллега, если он читает их по-русски — это чистый ужас. Хорошо ведь, если по-русски наберется полсотни приемлемых современных книг по истории.

Все англоязычные истории, которые стоят у меня на полках, называются сдержанно: «A History of Saudi Arabia», «A History of Indonesia», «A History of Turkey». Все они очень хорошие, но ни авторам, ни читателям не приходит в голову думать, что единственно возможные. Может быть, все разговоры о едином учебнике и единственно правильной истории у нас происходят от отсутствия в языке артикля.

Конечно, и из девальвации, и из падения цен на нефть, и из кризиса, и даже из дефолта можно извлечь пользу, как видно на многочисленных примерах чужих и собственном. Но для этого нужен президент-экономист, а не историк.

Это не похвала экономистам: они как не умели, так и не умеют предсказывать цены на нефть и про экономические кризисы знают только то, что следующий обязательно когда-нибудь придет. Хороший искусствовед бывает лучше тех экономистов, которые не вылезают у нас с телевидения. Однако развитые страны отличаются от не слишком развитых среди прочего тем, что избирают в главы государств и правительств экономистов, а не историков, богословов или военных. Вернее, так: в развитых странах ожидают, чтобы избранный президент или премьер — кто бы ни был, хоть пастор, хоть актер, — работал экономистом, в не очень развитых — чтобы работал историком, этнографом, литературоведом, кинокритиком.

Следующий шаг — президент-моралист, богослов, языковед, толкователь звездного неба на стыке дисциплин. Бывали ведь и такие, да и у нас уже началось. Министр иностранных дел, когда-то светский жизнерадостный Лавров, сообщает, что Россию меньше любят за то, что она возвращается к православию. Ясно же, что нынешние международные конфликты от разногласий, на каком хлебе служить Евхаристию — пресном или квасном. А экономические трудности — от непонимания спора о природе исхождения Святого Духа. Наладится же все, когда Россия, проходя через тропик Козерога, окажется в доме Юпитера.

У КАКОЙ ЧЕРТЫ ОСТАНОВИЛСЯ ВЛАДИМИР ПУТИН

Путин рассорился с людьми умственного труда, расплевался, обиделся и пошел в народ, из олигархической диктатуры — в популистскую. Раньше опирались на тех, кто чувствует себя выше среднего, теперь — на тех, кто ниже. Ваши ценности — мои ценности, ваши мысли — мои мысли, ваши вкусы — мои вкусы, кого вы не любите — мои враги.

Лицей «Интеллектуал», «русский Хогвартс», пишет Путину: «Спасите, помогите». Не поможет: надо было назвать лицей «Троечник». Кто больше зарабатывает, отнимем накопительную часть пенсии. Отменим льготы по обязательному медицинскому страхованию для больших зарплат, а большие — это от 50 тысяч рублей. Поговорим о контроле цен на продукты для населения. Примем закон, чтобы выключать интернет, когда угрожает; а он — всегда. Персональные данные запретим хранить на иностранных серверах раньше, чем собирались, — не через год, а уже прямо сейчас. Иностранцам не позволим владеть не только телевидением, а и глянцевыми журналами с деловыми газетами. А то владеют и проповедуют нам чуждые ценности. Было время, гламур называли идеологией российского правящего класса, хоть и тогда Путин ему не очень доверял. А сейчас тем более: в центре там человек — мягко ли он спит, сладко ли ест, и как сделать, чтобы крепче и слаще, во что его одеть, что на досуге прочесть, куда поехать. А это все неправильная цивилизация. Правильная — чтоб в центре идея.

Где свои, где чужие — теперь еще легче определить. Одни скучают по твердому сыру, другие радуются, что он у врага сгниет в убыток. Одни беспокоятся за «Макдоналдс», вспоминают, как было до него, другие пишут письма в газеты: давно пора закрыть эту чужеземную отраву, заменить на чебуречные, у нас богатая кухня народов СССР. Одни переживают за свободный интернет, другие — за то, что из-за него тут у подъезда проводов каких-то наклали, а от них, небось, излучение: он нам и на хер не нужон, интернет ваш. Одним не хочется ссориться с внешним миром, другие радуются, как мы их уделали — вернули своё, а будут возникать, вернем и чужое.

Пармезан — химия, гамбургер — отрава, Европа — клоака, разнополый секс — духовный подвиг, интернет — выдумка ЦРУ, рок-музыка — сатанизм, Гарри Поттер — педофилия, правозащитники — шпионы, католики — не христиане, геи — не люди, иностранцы — враги. Путин — наш президент.

Отклик в воздухе пустом

«Ваш», — отвечает Путин этому народу и народ пока обманывает. Ваш, но не весь. Остается пока одна важная область, где правитель не слился со своим народом. Ведь и народный авторитаризм может быть разным.

Старый путинский режим был властью с идеями в области экономики, но идеями исключительно буржуазными: догоним и перегоним, будем жить как они. Новый — с идеей духовной и моральной: нас не догонят, потому что по широкой дороге бегут в ад, а мы, по узкой, взбираемся на святую гору Афон. Старый иногда что-то придумывал непонятное и пытался спустить в народ: удвоим ВВП, догоним Португалию, проведем интернет в каждый дом, присоединимся к ВТО, добьемся безвизового режима с ЕС, создадим финансовый центр. Народ слушал недоверчиво: деньги пилят. Не надо заграницы, интернета, центра. Новый режим обещает понятное: подумаем о возвращении смертной казни. Уникальная в своей святости Русь — скит, где спасается человечество. Кому в ските повезло родиться — тот и спасен. Но лучше, конечно, в провинции у моря. Когда народ и режим существуют как Новиков и Прибой, как долгое эхо друг друга, казалось бы, что может быть хуже для тех, кто не хочет участвовать в этой перекличке. Но есть еще место в душе правителя, куда не пробрались, где не поселились народные чаянья. Сбежала последняя перекличка.

Популистский режим опирается на сконструированный им же народ. Но опираться на народ можно по разные его стороны: одесную и ошую, можно на духовные ценности, а можно — на экономические. А экономические — понятно какие: чтоб у кого больше забрать и у кого меньше отдать, а это — мы.

По этому признаку авторитарные популистские режимы и делятся на левые и правые.

Режим черный растворимый

Когда живешь в правом режиме, кажется, что отвратительнее быть не может — особенно для интеллигенции. Правитель тут объединяется с народом, прежде всего, против умных. Правитель предлагает славить общих предков и великую историю. Напоминает об избранности народа, о его особой близости к небесам. О святых покровителях, которые нас любят, а остальных терпят в лучшем случае. Вспоминает общую для всех нас веру, нравственность, воспитание и семью. Величие национального языка, на котором хоть с друзьями, хоть с неприятелями, хоть с женским полом, но преимущественно с Богом. Бог по-нашему лучше всего понимает.

Перед сеансами кинофильмов без сцен секса и насилия тут показывают дневник последних событий. Выходит одна газета для взрослых, одна для юношества и несколько спортивных. Детский журнал с картинками. В цене — скромность в быту и личной жизни. Молодежь пристроена по организациям, одета в форму, отдыхает по лагерям. Женщины рожают будущих воинов. Профсоюзы хвалят церковь, церковь — армию, армия — народ, кукушка — петуха. Спецслужбы в почете, тайная полиция в силе, университетские профессора следят за языком. Внешний мир погряз во зле, полон врагов, завидует успехам. А вместо секса пламенный мотор.

Так вели себя Франко и Пиночет, греческие полковники и Ли Куан Ю, Пак Чжон Хи и Питер Бота, бесконечные полковники Маркеса и их оригиналы, Сухарто, Ататюрк, Чан Кайши и так далее. Все они были разной степени честности и умелости: одни воровали много, другие умеренно, одни раздаривали страну друзьям, другие держали ближний круг в строгости, одни изменили страну к лучшему, другие оставили, где была. Но все они говорили с народом о патриотизме, традиционных ценностях, славных предках, враждебном окружении и внутренних врагах.

Кажется — ну какая же тоска. Однако параллельно с этим миром маркесовских полковников, который Маркс назвал бы надстройкой, существовал другой мир — обычного капиталистического хозяйства. Работали магазины, рестораны и логистические центры, люди брали кредиты и меняли валюту, покупали квартиры и продавали дома, заключали контракты, завозили товары и вывозили сырье (или наоборот), торговали акциями, открывали и закрывали фирмы, печатали книги и ездили за границу.

Авторитарный режим, который опирается на патриотизм и мораль, на государственную борьбу с грешниками и изменниками, кажется гнетущим и невыносимым. Но в действительности он легкий, даже если тянется долго. Он не касается основ нормальной жизни и потому убирается легко, в считаные месяцы, рассеивается, как туман, как воск от лица огня.

Такой строй держится на контроле за словом: об этом не даем говорить, а о том говорим все время, это хвалим — то ругаем, эти — истинные патриоты, те — враги. Когда какие-то слова перестают говорить усиленно громко, а другие — запрещать, все меняется. Люди, чьи взгляды совпадали с прежними государственными, никуда не исчезают — они просто перестают быть народом, а другие — не народом: народом оказываются все — и бывшие патриоты, и бывшие предатели.

История полна образцов сравнительно легкого — без крови и лишений — выхода из самых многолетних правых режимов.

Справедливость на марше

Но волны низовой народной воли правитель может отразить и усилить не только справа, но и слева, прийти к тем, кто чувствует себя ниже среднего не только с народной нравственностью, но и с народной справедливостью.

А справедливость — это чтобы все принадлежало народу-труженику: земля и недра, заводы и фабрики, вещи и деньги. Чтобы все по-честному, поровну, без богатых. А богатые — это кто не как я.

Правая народная власть лезет в душу, левая — в экономику, и второе, как ни странно это слышать интеллигенту, — страшнее. Левая диктатура устанавливает фиксированный валютный курс и твердые цены, разверзая пропасти черных рынков. Требует для одних товаров менять валюту по одному курсу, а для других — по другому. Устанавливает монополию внешней торговли. Залезает в золотовалютные резервы Центробанка. Запрещает вывозить то и ввозить это. Устанавливает квоты для национальных товаров. Раздает плановые задания. Обвиняет во всех экономических бедах транснациональные корпорации, банки и фондовые рынки. Изгоняет из народного хозяйства иностранцев. Назначает главами центробанков, министрами экономики и торговли, директорами крупных госбанков и национальных компаний не экономистов, а соратников, уличных вождей, экспертов с ток-шоу про кризис мирового капитализма. Управляет экономикой указами.

Такие режимы могут быть короче правых по времени, но страны после них приходят в себя с гораздо большим, с невероятным трудом. Тяжело было приходить в себя после справедливости и равенства Восточной Европе, Советской России, Китаю, социалистической Кампучии, Ливийской Джамахирии, Украине. Вряд ли кто думает, что у Кубы, Северной Кореи, Зимбабве расставание с настоящим будет легким. Белоруссии тоже надо приготовиться.

Пока наш режим говорит на языке морали и патриотических ценностей — выйти из него будет сравнительно легко. Когда он заговорит на языке народной справедливости, чтобы выйти из него, понадобятся вторые девяностые. Народные республики востока Украины для нас опасны как раз тем, что к разговорам о морали добавляют разговоры о справедливости.

У роковой черты

Путинский режим уже пару лет как стал народным по части патриотизма и морали, но не стал народным по части справедливости. Не раздаются сверху обращенные к народу проклятия капиталистам, если кого душат, то в своем кругу, не прибегая к революционному творчеству масс. Нет кумача, Че Гевары, лоскутов-плакатов, народных шествий, революционных песен, мозаик с мускулистым рабочим на автобусных остановках и государственных учреждениях. Комбедов, ревкомов, боливарианских ячеек, спартаковцев — юных бойцов.

Настоящая справедливость — это всякий дележ и передел, отъем в пользу народа, а его представляет обычно государство. Всё ему. Вот этого у нас пока маловато. Нет национализаций, экспроприаций, ограбления награбленного. Выдает режим свой антинародный характер.

Нет даже священного для всех левых народных диктатур повышения налогов на богатых. Даже прогрессивной шкалы, от которой взвоет столичный средний класс — участник маршей мира, тоже пока нет.

Но нет — не значит, что всего этого и не будет.

Владимир Путин столкнулся с тем, с чем сталкивается любой авторитарный правитель, обратившийся к народу в поисках поддержки. Для того народа, к которому диктатор обращается за санкцией на власть, любой правитель, кроме самого ужасного, слишком мягок и просвещен. Для этого народа нет разницы между чиновниками и оппозицией. Лояльные власти богачи, независимые олигархи, средний класс — все одно, все чужие, всех прижать.

Пасхальный огонь, святые, Крым, антигейский закон, запрет на иностранцев в печати и общественных организациях — это правильно. Но почему тогда иностранцы в экономике, в бизнесе, в финансах? Зачем этот «Ситибанк» и ТНК-BP? Бить грешников и предателей — правильно. Но к чему тогда щадить этих жирующих за наш счет, когда у нас тут общее дело и все для родины и победы ее величия? Когда уже дойдем до главного? Когда уже начнем наводить порядок и справедливость? Возвращать у народа отнятое, частное делать общим?

Путин встал у этой черты и смотрит. С одной стороны — фондовые рынки и мутные экономические законы, рейтинги, аудиторы, платежные системы, с другой — твердые цены, фиксированный курс, запрет на импорт, прогрессивный налог, национализация.

С одной стороны — духовность, Сретенский монастырь, память о войне, Русское палестинское общество, пасхальный огонь спецчартером, пояс Богородицы, крест Андрея, глава Пантелеимона, народ, требующий справедливости, равенства, чтоб то, что по праву, было его, все по-честному, небесный Сталинград, великое общее дело вызволения человечества через русский мир. И бесконечно продленная власть.

А с другой стороны — «Яндекс», «Макдоналдс», «Магнит», «Вымпелком», «Лаборатория Касперского», ABBYY, АФК «Система», BP, «Дождь», «Альфа-банк», Роснано, «Рамблер-Афиша», GQ, «Ведомости», «Стрелка», Крымская набережная, «Гоголь-центр». Разве можно сравнить? Неужели одно может стоить другого? Неужели беречь их, когда на кону великое дело власти ради справедливости и спасения?

Путин застыл у черты и смотрит. Если он пересечет ее в походе за народной любовью, вернуться нам всем будет в тысячу раз труднее.

УБИЙСТВО НЕМЦОВА И ДЕГРАДАЦИЯ РОССИЙСКОГО АВТОРИТАРИЗМА

Среди прочих различий между авторитарными режимами есть вот какое. В одних оппозиционеры отодвинуты от власти, влияния, просто участия в политике мирными бескровными способами. В других убийства оппозиционеров и просто несогласных — трудовые будни. В Малайзии главного оппозиционера Анвара Ибрагима могут судить за аморалку, в Таиланде — не пускать в страну Таксина Чиннавата, в Китае — Чжао Цзыян может просидеть до конца жизни под домашним арестом, но в Аргентине или Чили никто не удивлялся, когда оппозиционера находили убитым или он просто исчезал, — и только годы спустя становилось известно про тайные концлагеря и тысячи человек, сброшенных в океан с вертолета.

Мы сами не осознавали, до какой степени до той ночи, когда убили Бориса Немцова, мы относились к первому типу. К типу диктатуры, где профессиональный оппозиционер с многолетним стажем, в очередной раз выбранив власти и сурово отчитав первое лицо, спокойно идет обедать в исторический универмаг, а оттуда на пешую прогулку по ночной столице. То, что аргентинскому, мексиканскому, пакистанскому, да что там, китайскому оппозиционеру кажется немыслимой роскошью, здесь совершенно никого не удивляло и не настораживало. До той ночи, когда мы получили еще один пример деградации российского авторитаризма, который все больше смещается от прагматичной диктатуры развития в сторону идеологизированной диктатуры самосохранения.

Независимо от того, кто и по чьему заказу стрелял, страна, где критик власти вынужден опасаться не ареста на митинге, а убийства на прогулке, — уже совсем другая страна. В России есть силы, которые давно хотят шага в сторону более решительного авторитаризма, но угадать, как высоко они представлены, насколько близко находятся к трону — непросто из-за почти полной герметичности системы.

Однако деградация коснулась и другой сферы. В мире авторитарных государств есть и такое различие. Есть страны, где сдерживание оппозиции, борьба с инакомыслием, если угодно — репрессии, являются государственной монополией, производятся под неукоснительным государственным контролем. А есть страны, где такая монополия утрачена, репрессии выходят из-под контроля и становятся творчеством масс.

Это обычно происходит там, где единство народа и руководства обеспечивается не за счет того, что жизнь становится лучше, как в первое путинское десятилетие или как в Китае 1990-х и 2000-х, а через противостояние врагу. Там, где власти, чтобы устоять, или просто избавиться от лишних вопросов, безжалостно делят общество на своих и чужих. Свои остаются при этом гражданами в полном смысле слова, под защитой какого ни есть закона, а с чужих некоторым образом совлекается гражданство вместе с защитой закона. «Civis romanus sum» может произнести только согласный, а несогласный становится своего рода строчкой в невидимом проскрипционном списке. А иногда и видимом. Если походить по сайтам радикальных патриотов, они полны такими списками предателей и врагов, которые должны быть наказаны.

Некоторые начинают понимать этот сигнал слишком буквально — как инструкцию. А что, вы же сами сказали бить врагов, вот мы и приступили. Так случается даже в демократиях, где в цене традиционные ценности и оскорбленные чувства, — в Индии, Пакистане, послереволюционном Тунисе.

В последние годы в России один за другим вводятся в оборот термины, которые должны словесно пометить несогласных с важнейшими решениями внешней и внутренней политики, — возвращением Путина в президенты, построением национальной идентичности на сексуальной ориентации, присоединением Крыма, вмешательством на Украине. Они враги, предатели, «пятая колонна», пособники супостатов, разрушители страны и ее ценностей. Невидимые проскрипционные списки пополняются как отдельными фамилиями: Навальный, Макаревич, тот же Немцов, — так и организациями (вражеские голоса, «Дождь», «Эхо Москвы», ВШЭ, неправильные театры), и даже целыми социальными группами (креаклы, офисные хомячки и т. д.). Часто не только по инициативе снизу, но и сверху. Все это «плохие граждане», а значит, закон защищает их меньше, чем «хороших».

Само государство доказывает это не на словах, а на деле, часто публично, по телевизору. Это не только странные процессы против Навального и Ашуркова, где пострадавшие говорят, что ущерба нет, а суды говорят, что есть, и выносят приговоры. Речь о гораздо более простых и грубых вещах. Казаки хлещут плеткой барышень из Pussy Riot за осквернение олимпийского мишки — так им и надо, срамным девкам. По НТВ показывают сюжет «Патриоты проучили правозащитников», где какие-то люди врываются в офис, сбрасывают со столов бумаги и надевают присутствующим на голову полиэтиленовые пакеты. К новостям о православных активистах или рассерженных гражданах, которые куда-то вломились, что-то сорвали, кого-то прогнали, все привыкли. Деятельные проявления ненависти почти что узаконены.

Соавтору сатирического оппозиционного блога «Перзидент Роисси» привязали к машине огромный деревянный член. Немцову бросали на крышу автомобиля унитаз (2011 г.), во время кампании за пост мэра Сочи ему же плеснули в лицо нашатырным спиртом, во время зимних протестов 2011 года на Lifenews опубликовали его личные телефонные разговоры. Никого не нашли, никто не был наказан. Почему бы не сделать следующий шаг?

Тем более что в последние полгода после начала войны в Донбассе в гос. СМИ легализовали и распропагандировали идею борьбы с врагами с оружием в руках. И вот люди с опытом такой вооруженной борьбы возвращаются в Москву, а тут тоже враги, всякая мразь ходит по улицам, поддерживает фашистов, которые наших убивали. Правительство с ними церемонится, а мы не будем.

2014—2015 годы в политике — это время продвижения наверх тех, кто прежде были маргиналами. И раньше случались кампании персональной травли: «Наши» и прочие молодогвардейцы жгли книги Сорокина, пикетировали премьеру в Большом театре, гонялись по городу за послом Эстонии. Но это были централизованные молодежные организации, активисты на вырост, которыми руководили взрослые дяди из администрации президента. Хотя, как показывает избиение Олега Кашина, и здесь контроль иногда был иллюзорным.

Теперешние активисты, которые борются с врагами и предателями, — сами взрослые дяди и тети из мутных военно-исторических, рукопашно-патриотических и псевдорелигиозных организаций, часто с закрытой структурой, тайным членством и непонятным финансированием. Многие из них, например, собрались на митинг движения «Антимайдан». Их роль сильно выросла за то время, когда государству понадобились частные, неофициальные помощники для мобилизации добровольцев и денег для войны в Донбассе. Эти же организации в фаворе у той части российского руководства и российского бизнеса, которая хотела бы видеть российский режим более решительным и беспощадным к врагам.

Ясно, что «наказание врагов» может быть совсем народным, вроде покушения экс-полковника ГРУ на Чубайса, но народных мстителей может использовать и любая далекая от патриотических эмоций сила, выстраивающая свою, как ей кажется, хитрую многоходовку.

Наверное, те заголовки, которые уже появились и еще во множестве появятся в западных СМИ о том, что накануне выступления оппозиции убит чуть ли не главный соперник Путина, жителям России покажутся слишком прямолинейными. В России просто нет системы, где у Путина может быть соперник. Однако это убийство показывает, как изменилась изнутри так называемая путинская стабильность. Раньше она держалась на экономическом росте, теперь на мобилизации населения против врагов. А когда одних граждан гонят на других — какая же это стабильность?

Есть и еще одна особенность русского авторитаризма: ты можешь открыто и нелицеприятно громить Путина устным и печатным словом, и это не опасно, если ты прежде не принадлежал к его окружению, а теперь переметнулся и стал, таким образом, предателем. Но что действительно опасно — это задеть чувства и интересы мэра районного центра, главы местной администрации, депутата областной думы с коммерческими интересами во власти. Политика из кавказской республики. Путин может задуматься, выгодно ли ему убийство журналиста или оппозиционера, а этот в категориях международной репутации не мыслит: перешли дорогу, завалю. Половина Латинской Америки, Африки, постсоветского пространства, Восточной Европы устроены так. «Левиафан» Звягинцева об этом. Но и о том, что за обстановку в стране, где настоящий патриот имеет право сам наказать врага из невидимого проскрипционного списка, а местный начальник — прихлопнуть того, кто мешает решать вопросы, все равно отвечает государственное чудище в целом. Потому что рано или поздно поиски того, кто это сделал, упрутся в его чешуйчатое тело.

Россия — место не столько мрачных предзнаменований, надвигающихся единым грозовым фронтом, сколько предзнаменований противоречивых. Суд оправдал новосибирского «Тангейзера». Дальше — больше, директор Большого театра позвал спасенного от православных менад режиссера Тимофея Кулябина ставить оперу у себя, а Большой театр — это Кремль русской культуры. Капков уволился, а министр Мединский, от которого вся культурная Россия только и ждет, что он придет и сделает какую-нибудь гадость, обругает фильм или спектакль, сообщает, что сделает Капкову интересное предложение. Прекратили дело против Светланы Давыдовой, которая звонила в украинское посольство сообщить о передвижении российских войск — за отсутствием состава преступления. Это после того, как множество людей и газет потратили время и силы, убеждая друг друга и окружающих, что судить изменницу есть за что, а те, кто считает, что не могла предать, потому что ничего не знала, ничего не понимают в изменах.

Не этого хотят от власти серьезные люди с суровыми лицами, сжатыми кулаками и значком ГТО на груди «Не забудем не простим первой степени». Новосибирский митрополит пошел в суд не просто так. Он пошел потому, что за два года до этого судили и сажали кощунниц, Дума приняла закон о защите чувств верующих, депутат Думы, размахивая этим законом, требовал режиссера посадить, а дружный хор электроприборов не первый месяц рассказывает, что главное у нас — это святая православная вера князя Владимира Таврического и борьба с западной современностью за славное русское прошлое, оно же будущее.

И вот митрополит всему этому верит, идет в суд, и суд его отправляет восвояси, покрывая позором и потерей лица его седую бороду. Что может решить про себя митрополит и все те, кто слился с ним в желании наказать режиссера? Что режим не тянет, не справляется, отстает от наших суровых времен, не на высоте наших трудных задач, надо бы подсобить, нажать, ухнуть, подтолкнуть в нужном направлении, и дальше сама пойдет. Главное — не останавливаться.

И не останавливаются. Суд режиссера оправдал, а министерство культуры ему же велит извиниться за то, в чем суд не обнаружил вины. Потому что популярный архимандрит Тихон Шевкунов прокомментировал: вот и славно, что суд отказал, можно «поприветствовать, что обсуждаемая сегодня проблема вышла из судебно-процессуального пространства». А это значит, как узнаем от архимандрита, что теперь можно сокрушить уста его и освятить руку ударом. Можно теперь с чистой совестью пойти ломать декорации. И вот снимают оправданный спектакль и увольняют директора, а то вдруг и правда придут, сломают. Лучше назначить нового, проворовавшегося, к нему у митрополита и его комсомольцев претензий нет.

На Новом Арбате напротив «Эха Москвы» опять вывесили плакат с лицами врагов и разжигателей ненависти, пять-шесть литераторов и музыкантов, а ровно год назад в центре такого же плаката на том же месте на том же Арбате был Борис Немцов. Чтоб всем было понятно: так разжег ненависть, что терпеть его дальше было невозможно. А с этими, кого терпеть невозможно, всегда ведь так: сами виноваты, что их побили, убили, посадили, выслали. Так разожгли к себе ненависть, что честному человеку спокойно мимо не пройти. Как женщины в Индии, которые, по мнению тамошних хранителей традиций, сами виноваты, что их насилуют: нечего туда-сюда по улицам шлендать, на вечерних автобусах кататься по городу, грудь лучше надо перебинтовывать, чтобы не торчала, а то одно разжигание от них там, да и у нас тоже.

Арбатские плакаты, ложножурналистские расследования больших телеканалов, вынос добрыми христианами напоказ портретов тех, кто должен гореть в аду, — а желательно, все, кроме них и членов их семей, да и члены семей некоторые пусть горят, и есть те самые неофициальные проскрипционные списки, глядя на которые простой гражданин должен крепче связать себя с властью: вот они — кандидаты для адского котла, а вот я, вера и отечество.

Если обычному гражданину показывать и поименно называть врагов на улицах, в новостях, в газетах и в телепередачах, он, конечно же, начнет думать, что сила закона не одинаково защищает его, лояльного обывателя, и врага, подрывающего обороноспособность страны на иностранные деньги. А что, сами виноваты, нарвались, пусть теперь ходят оглядываясь. И неравнодушный обыватель несколько изумлен, что государство называет убийство врага страшным и наглым преступлением, которое должно быть раскрыто, и ловит при этом не американских шпионов и не украинских провокаторов, а патриотов России с орденоносного Кавказа. Как ни в чем не бывало вещает из своего новоарбатского вертепа «Эхо Москвы», в одном из зданий православных железных дорог все еще действует у всех на виду взрослый гей-клуб, хотя депутат Милонов давно предлагал превратить его в детский клуб у трех вокзалов. Недополучивший свои иудины тридцать «Оскаров» «Левиафан» выходит в широкий прокат, интернет полон крамолы, фейсбук — смуты, твиттер — яда. Выходит, все не всерьез, зря наши деды победили фашизм на Украине. Не хватает у государя политической воли.

Три года пропаганды, которая началась с московских протестов и усугубилась во время киевских, породили в большой части общества серьезные, важные ожидания. И эта часть проявляет нетерпение. Когда кончится, наконец, это лавирование, это вашим и нашим, эта оглядка на мнение иностранцев и местных вольнодумцев, которым что ни уступи — все мало, ты им палец, а они локоть или колено, а дальше, как известно, не пойдешь.

Месяцы государственной пропаганды породили у согласных с ней граждан чувство превосходства над несогласными, безоговорочной правоты, права на действия. А война добавила всему этому последней окончательной серьезности. Голосом от советского информбюро не шутят, не размышляют, не сообщают о помиловании пособников врага. Пусть скажут, взяли Харьков или нет, идем на Берлин или нет.

У той части общества, которая согласна с государственной пропагандой, вернее, у тех, с кого государственная пропаганда сделала слепок для всех остальных, возникает запрос на то, чтобы слова больше совпадали с делом. Начинают расти и крепнуть обманутые ожидания. Почему мы на войне ведем себя не как на войне?

И вот, не вытерпев, граждане выходят на мост и громят неофициальный и ясно, что и без того временный мемориал на месте убийства Немцова, разбрасывают цветы, затаптывают свечи, закрашивают буквы. А рядом Чечня, наша собственная Донецкая республика, которая не признает монополии центра на насилие и репрессии, а наоборот, в полном согласии со старинными обычаями, гордый вассал, присягнув сюзерену, получает от него право карать своих врагов.

Ведь у неравнодушных граждан не только из-за цветов на мосту и сибирской оперы, у них много по каким поводам накопилось нетерпение. Почему рано остановились на Украине: разве не всех русских людей надо спасать от хунты, а как же Одесса и Харьков? А город русской славы Байконур, откуда Юрий Гагарин вознесся на небо? А народные мечты, связанные с обузданием капитализма, твердыми ценами, отменой итогов несправедливой приватизации, возвращением добра народу — не пора ли и им сбыться? В самом деле, если мы противостоим Западу, а он управляет миром капитала, не пора ли с этим миром порвать?

Одна часть руководства и населения видит в пропаганде средство контроля, инструмент для достижения практических целей в реальной политике. Зато другая принимает ее всерьез и требует, чтоб слово не расходилось с делом. Владимир Путин привык быть арбитром, посредником между ними, но когда пропаганда работает только в одном направлении, балансировать и уравновешивать становится все труднее.

Власть оказалась заложником собственной пропаганды и порожденных ею ожиданий. Антимайдан — это ведь тоже Майдан: мнение улицы о том, какой должна быть власть, просто с другой стороны.

НАШИ НРАВЫ

ПОГАСИ МИГАЛКУ В СЕБЕ

Парень, который 12 сентября 2012 года насмерть сбил на Минской улице пятерых детей-лауреатов, возвращавшихся с конкурса с медалями, и их учительницу с мужем, не поп, не олигарх, не мент, не банкир, не чиновник с мигалкой, не депутат, не топ-менеджер «Лукойла». Что тут скажешь? Там можно было выйти против мигалок у начальства, возмутиться РПЦ, не заправляться на «Лукойле», не хранить деньги в банке «Авангард». Когда людей на дороге убивали представители всех эти солидных организаций, мы возмущались этими организациями.

А тут, тут что сделаешь? Не буду — что, не стану — с кем, не подам руки — кому? Простой такой русский парень, Александр Максимов, не богатый, не высокопоставленный, праворульная «Тойота». Таких пытаются заманить оппозиционеры разговорами про тарифы ЖКХ, на таких в борьбе с протестом опирался Путин — раздачей пары символических должностей рабочим из регионов и разговорами про американских агентов. Страничка «ВКонтакте», страничка в «Одноклассниках», никакого «Фейсбука», жена, сын, ушла с сыном, выпили с друзьями. Всё как у людей. Александр Максимов никого не представляет: ни церковь, ни власть, ни оппозицию — никого, просто народ. А какие против народа введешь санкции?

Вот и соцсети заколебались. Одни, как обычно: казнить. Другие: такое может быть с каждым. С каждым? А действительно. Поезжайте по Москве. Одного выезда достаточно, чтобы понять: может.

Не надо быть пьяным иеромонахом, не надо быть директором «Лукойла», чиновником с мигалкой. При чем тут мигалка? Вот этот, на «Мицубиси-Лансер», который сегодня яростно моргал сзади фарами, когда я притормозил перед пешеходным переходом, — на нем не было мигалки. На крыше не было. Она была в голове водителя. Она выла, сверкала и вращалась, как десять правительственных.

Вот этот, на «Дэу-Нексия», который сегодня на Сретенке сигналил машине, сбавившей скорость перед поворотом: «Чего это он мне мешает, когда я хочу быстро объехать всех справа?» Он это делал разве не потому, что у него в голове не переставая работает проблесковый маячок?

Или вот этот, на черной «Хонде-Аккорд», сигналил на Тверском бульваре пешеходам, которые, по его мнению, шли через дорогу слишком медленно. «Чего они тащатся, когда я тут еду? Да еще по мобильнику разговаривают. Ну-ка бегом!» Этот, на «Хонде-Аккорд», не был пьян, освидетельствование на алкоголь ничего бы не показало. Он просто считает, что дорога его. Стоит ему сесть за руль, как в нем включается внутренняя мигалка пострашнее лукойловской.

Или вот эта «пятерка» БМВ, которая светила дальним светом на Ленинградке, потому что хотела ехать на 20 километров в час быстрее, чем все остальные. У нее не было мигалки на крыше, но внутренняя у водителя работала на полную катушку. Он точно знал, что это его полоса: разойдись. «Моя скорость, мое местоположение и есть точка отсчета, центр системы координат — для всех».

Это не тысяча машин с мигалками выезжает каждый день на улицы Москвы, это сотни тысяч, миллион-другой таких машин.

Если ты держишь дистанцию, ты ведь просто лох, который не умеет водить. Хорошо водит не тот, с кем удобно на дороге окружающим, а тот, кто умеет ехать впритык и быстро крутя рулем, шныряя из полосы в полосу, чтобы встать у светофора впереди на одну машину.

Вот эти в потоке на Мясницкой, устанешь перечислять марки, цвета и номерные знаки, которые считают, что припарковавшаяся машина не имеет права покинуть свое место, пока они все не проедут. Остановиться и дать выехать? Нет, пусть ждет глубокой ночи или раннего утра. А эта что тут вздумала парковаться у меня перед носом? Сюда ей, видите ли, надо. Подпереть дуру: пусть едет дальше, туда, куда надо мне.

Вот байкеры, которые теперь с благословения президента и патриарха со страшным ревом несутся по городу, врубив на полную свой музон. А вот хозяин представительской «Ауди» с номером 999 шныряет по дороге, будто он хозяин тонированной восьмерки на нелегальном извозе, будто он водитель, который, не спросясь, отлучился побомбить, а теперь опаздывает на вызов шефа. Он не понимает, что владелец такой машины просто не должен так ехать, а напротив, должен ехать солидно и делать любезности.

У них нет на крыше мигалок. Но задумались бы они хоть на секунду, если бы она у них была, включить ее и рвануть по встречной? А чиновники с видимыми мигалками — эти так просто задают планку, показывают, к чему стремиться. Они, в сущности, простые русские люди, которым повезло свою невидимую мигалку обналичить.

«С каждым может случиться», — пишут в сетях друзья простого московского парня Александра Максимова. Достаточно проехать по Москве на машине, чтобы понять: да, здесь каждый, ну, каждый второй готов переехать пятерых детей-лауреатов, двух педагогов и старушку. У каждого, ну хорошо, у каждого второго в голове мигалка. Да нет, просто у каждого, а то сейчас все скажут, что они вторые.

Конечно, с каждым. Это в церковь протестовать не всякий пойдет, или на митинг, или примет постриг, или получит годовой бонус в три миллиона. А А. Максимов — он же не оппозиционер, не чиновник, не гей, не олигарх, не еврей, не грантополучатель, не таджик, не кавказец, не чурка (хотя и эти гоняют так же). Это ведь они зло. А это простой русский парень, коренной москвич, как все. Нормальный. Основа нации. Такие войну выиграли. Такие на дзот, только примут сперва. Весь как на ладони.

Хорошо назначить злом то, что не похоже на меня. А тут похоже до неразличимости. Зло в отношении друг друга совершается ежедневно, рутинно, его тут и за грех никто не считает. Банальное зло отрицания чужого существования. Главное зло в русском человеке — это его онтология. Говоря философским языком, он никак не может признать за другими онтологический статус, равный собственному. Никак не может взять в толк, как это другой существует в том же самом смысле, что и я. Я существую взаправду, другие — как бы понарошку. Они не такие же настоящие.

Вот я — другое дело. Могу ущипнуть себя за руку, за ногу — и мне больно. А что другим тоже, знать про это ничего не желаю. «Хотелось бы в больничке отлежаться», — говорит на первом судебном заседании уже протрезвевший Саша Максимов. Я смотрю на мир из-под своей лобной кости, из скафандра своего тела, и каким я мир вижу — такой он и есть, и другим быть не может. Не должен. Не имеет права. Меня надо уважать, как я себя уважаю. Подрежь меня на дороге, сразу узнаешь, как я обижусь. А другого разве надо уважать? Его же нет на самом деле.

Уважаемые «синие ведерки»! Давайте в перерывах между погонями за Никитой Михалковым (хоть это и ему полезно для смирения, и всем весело), погоняем простые «тойоты», «мазды», «хонды» и «восьмерки» с обычными водителями и внутренними мигалками. Ведь пока мы гоняемся только за Михалковым, у простых русских мужиков крепнет ощущение, что это Михалков во всем виноват, Пушкин, Путин, Pussy Riot, чурки, менты, оппозиционеры, украинцы. А он — жертва, ему все можно, от него жена ушла, ему на новую «тойоту» не заработать. Внутренняя мигалка включается на полную мощность, и погнали.

А ты, обычный российский водитель, не поп, не чиновник, не топ-менеджер, выезжая на дорогу, фитилек с понтами прикрути. Погаси мигалку в себе и езжай с богом.

ЧТО ДАЛ «МАКДОНАЛДС» РОССИИ

«Макдоналдс» на Пушкинской площади закрыли на проверку, всему у нас своевременный учет и санитарный контроль. Вряд ли кто не отметил про себя кольцевую композицию, которую жизнь получила с этой новостью: «Макдоналдс» на Пушкинской был символом открывающегося СССР, и он же стал символом закрывающейся России.

Те, кто принимал решение закрыть, рассуждали примерно так. Европу нам есть чем достать и есть через кого, с Европой у нас промышленный обмен и товарный оборот. Вот уже крестьяне там заволновались, пишут письма в правительства. А это мы еще одежду и машины не запрещали. Но как достать Америку? Торговли с ней нет, ничего-то мы друг другу не продаем и друг у друга не покупаем. «В Америке нет пророссийского лобби», — давно сообщают специалисты. Как их задеть, кто будет писать письма?

А вот «Макдоналдс» — огромная компания, 100% распылены на рынке, и те ими владеют, и се, паевые фонды и инвестиционные, и фермеры Аризоны, и инженеры Мичигана, и пенсионеры Флориды. Закроем-ка его, вот они все и заволнуются. А изгнание большой компании из большой страны нагонит пессимизма на американский рынок. Тут все от нас и отстанут: себе дороже. Начали с точки на Пушкинской: самой большой по площади в Европе и самой большой по обороту в мире.

Приличное общество и дурная компания

На момент начала страшной мести в России было 433 ресторана «Макдоналдс». Это меньше, чем в Китае (там 2 000), Бразилии (800) и странах Западной Европы (по полторы тысячи на каждую), но больше, чем в любой другой развивающейся стране, включая миллиардную, но бедную Индию (200). В Восточной Европе недалеко от нас только Польша (333 точки), а все остальные позади с большим отрывом.

Сработает это или нет, бог знает. Но изгнание «Макдоналдса» из рая ставит нас в совершенно определенный и неширокий ряд. Это или самые бедные страны — почти вся черная Африка, или самые закрытые и экзотические — вроде Туркмении, Судана, Северной Кореи, Ливии, Сирии, Кубы (на Кубе есть один, на базе в Гуантанамо). А открыли и закрыли «Макдоналдс» до нас вообще только Боливия индейца Моралеса и Иран. В Тегеране мне показывали место, где в 1994 году открылся первый «Макдоналдс». Он закрылся, не проработав и двух дней, после того, как его пришли громить местные религиозные активисты. На иранские вкусы это не повлияло: я застал Тегеран городом бесконечных пиццерий и фастфудов, где подавали котлеты в круглых булочках с кетчупом, иногда пытаясь максимально приблизиться к запретному оригиналу (бургерные Mash Donalds и сладости Cacol).

Нигде, даже в самых разборчивых по части еды странах, вроде Франции и Италии, или в самых стерильных, вроде Японии, «Макдоналдсы» не закрывали, хоть о его вкусовых и эстетических качествах там мнения не более высокого, чем у нас. Зато «Макдоналдс» закрыли на Бермудах — там запретили любые ресторанные франшизы: только отечественное, бермудское. А в Исландии он в 2009-м закрылся сам. После развала местной банковской системы и падения кроны прибыль опустилась ниже расходов: возить нужные для кухни продукты на остров из материковой Европы стало слишком дорого.

В ЮАР, где давно хотели «Макдоналдс», он пришел только в 1995 году после отмены апартеида: вы нам всеобщие выборы, мы вам бигмак. Теперь сетью владеет бывший коммунист и борец с апартеидом Сирил Рамафоза.

Духовная пища

Нам кажется, что шествие «Макдоналдса» происходило равномерно с Запада на Восток. Однако это не так. «Макдоналдс» в Москве открылся на три года раньше, чем в Польше и Израиле, на четыре, чем в Чехии и Латвии, на пять лет раньше, чем в Эстонии и Румынии.

Появляется «Макдоналдс» — значит, страна открылась миру, собирается быть как все. Не планирует питаться святым духом из полевых кухонь, вином из одуванчиков, березовым соком, единственно верным учением, спать на гвоздях, жить в скитах, читать «Зеленую книгу». Признает для своих граждан земные блага в их самом незатейливом воплощении. Во всем мире есть любители посыпанной усилителями вкуса котлеты без мясных волокон в наодеколоненном кетчупе и сладковатой булочке, и у нас есть, и пусть себе едят.

Во Вьетнаме первый «Макдоналдс» открылся в 2014 году, и это там означало примерно то же самое, что в Москве 1990 года: конец вражды с Америкой (а там она была не холодная, а настоящая), перевернутую страницу войны, присоединение к тому, как живут все, уступка простым желаниям своих граждан (хотели — нате, нам не жалко), даже приобщение к престижному потреблению.

В отличие от пустой и темной Москвы-90 ханойский «Макдоналдс» открылся во Вьетнаме, который давно, как редиска, красный только снаружи. Это безжалостный рыночный капитализм, небрежно завернутый в переходящее красное знамя. Ханой полон сцепившихся друг с другом в острой конкурентной борьбе ресторанчиков, столовых и кофеен. Там вкусные спринг-роллы, жареные и свежие, жирные креветки, суп-лапша фо и волшебные фрукты. Но «Макдоналдс» парит над всем этим незатронутый и незапятнанный, не втягиваясь в мелкие местные дрязги.

Он не только для робких американских туристов, которые в любой стране предпочитают родное, бумажное. В развивающихся странах «Макдоналдс» — место престижного и модного потребления. Лапшу фо на табуретке и наши деды на улице ели, спринг-роллы и бабка на кухне вертела, а вот этот стерильный сияющий пластиковый рай с кетчупом — это новое. Это как вместо соломенной конической шляпы надеть бейсболку, вместо портков — джинсы, вместо резиновых сапог — кроссовки.

«Макдоналдс» манит не одних только жителей отгороженных от мира бывших соцстран. Иордания и Тунис, Индонезия и Марокко всегда были капиталистическими и открытыми, там всегда кипела, шипела, скворчала местная вкусная ресторанная жизнь. И посреди нее незамутненным кристаллом сиял «Макдоналдс». В Аммане иорданские знакомые увели нас от ресторанов с бородатыми мужчинами и скромно прикрытыми женами, где за 20 долларов можно наесться кюфты, табуле и хумуса, закусить чаем с восточными сладостями и закурить всё кальяном, и повели на Рэйнбоу-стрит — улицу, где собирается развитая молодежь, средний класс, горожане умственного труда, туда, где пицца, крылышки барбекю, пиво и чипсы и на почетном месте «Макдоналдс» с бигмаком по цене небольшого арабского пира.

Одно дело — есть с бородатым прежним поколением посконный кебаб в серых избах родины, другое — среди своих по доходу и духу потреблять продукцию глобальной корпорации. Есть то же самое, что одновременно с тобой ест айтишник в Калифорнии, брокер в Лондоне, инженер в Токио, чиновник в Берлине, девелопер в Шанхае.

В развивающихся странах у «Макдоналдса» есть эта важная литургическая храмовая функция — давать человеку третьего мира чувство причастности к первому, большому, основному, к высшей лиге человечества. Функция быть порталом планетарного единства. Никакая пельменная с ней не справится.

И когда первый «Макдоналдс» открылся в Москве, он, конечно, был таким храмом и порталом. Оттого и очереди, как к причастию. Безотчетно осознавая эту символическую функцию, советские старцы не решились дать добро на «Макдоналдс» даже перед Олимпиадой: пепси и фанту разрешили, иномарки ввезти дипломатам, у кого были, а это нет. Символ открытости совершенно правильно показался им опасным оксюмороном в закрытой стране.

Не разевай роток

А ведь надобно, чтобы человеку было куда пойти. А куда было пойти в районе 1990 года человеку, тем более молодому. Ну вот что там в окрестностях? Ресторан «Арагви» какой-нибудь и прочая «Армения» — вид гнусноватый: табличка «Мест нет», швейцар, скатерти, звуки советской эстрады или, напротив, больничная тишина, прерываемая звоном скальпелей, пусто наполовину, даже когда мест нет, официанты смотрят, будто пришел украсть ложечки, но они не дадут, салат будет готов через 40 минут. Все вокруг говорит: вырастешь, станешь снабженцем в командировке в столичный главк, тогда и приходи. В начале Никитской-Герцена — куры гриль. Можно встать в очередь, пробить у кассы, толстая продавщица в заляпанном фартуке отпилит ножом капающую соком ногу или головогрудь, могут еще налить бульона и кофе из большого хромированного цилиндра. А это такая коричневая сладкая вода, от чая в похожем цилиндре отличается по цвету: чай светло-коричневый, а кофе темно-. У Никитских Ворот пельменная. Там можно взять пахнущий мокрой тряпкой поднос и поставить на него салат «Столичный» (заранее разложенные майонезные горки в квадратных мисочках), слипшиеся пельмени и отдельно сметану в граненом стакане. Пробить у кассы и тоже к круглому столу на высокой ножке. Если присесть, то напротив Центрального телеграфа, там, где сейчас другой, чуть менее исторический «Макдоналдс», — столовая с котлетами в толстом слое сухарей. В середине Герцена — оладьи: хочешь — с коричневой шоколадно-ореховой пастой, хочешь — с абрикосовым повидлом.

Все разное. Общее одно: те, кто выдают еду, смотрят обычно хмуро, будто от себя отрывают, пельменей им, понимаешь, котлет им, оладий им захотелось, ну так и быть — подставляй тарелку.

Между человеком, который в СССР пришел за едой, и человеком, который ее выдавал, — от дорогого ресторана до чебуречной и гастронома на углу, — всегда сохранялись неравноправные отношения просителя и получателя: у меня еда, я, так и быть, тебе дам, поделюсь, оторву от себя, работа у меня такая — всяким еду давать, а то хрен бы ты у меня получил.

Сейчас уж и не объяснить, но первым, что потрясло и потянуло советского человека в «Макдоналдс», была революция в отношениях между тем, кто пришел за едой, и тем, кто ее выдает. В «Макдоналдсе» взяли простых советских людей и натаскали их выдавать еду так, словно они никогда не знали дефицита: расставаться с едой легко, весело, с улыбочкой. «Вам большую колу или маленькую, а льда сколько, а пирожок не желаете? Клубничный или яблочный?»

Первая рекламная кампания первого московского «Макдоналдса» строилась на лозунге «улыбка бесплатно». Вот это вот и потрясало вместе с латинским шрифтом, кока-колой — символом свободы, необыкновенным чувством причастности к внешнему большому миру, до которого, казалось, никогда не доберешься.

Только что по телевизору показывали многосерийный художественный фильм «ТАСС уполномочен заявить», а в нем советские дипломаты и советские разведчики, живущие в дорогой гостинице, то ли «Хилтон», то ли «Интерконтиненталь», собирались пообедать со своими западными партнерами: «Куда пойдем на ланч? А не махнуть ли нам в «Макдоналдс»?» А тут, оказывается, и ты можешь махнуть.

Тьма не объяла

«Макдоналдс» стал третьей точкой в визите иногородних граждан в Москву после Кремля и Красной площади. Многие сейчас видят в очередях в «Макдоналдс» унижение русского человека (американцы удивлялись фотографиям очередей, смеялись, наверное). Но действительным унижением русского человека были таблички «Мест нет», сметана в граненом стакане и снисхождение дающего еду к ее получателю. А в «Макдоналдс» русский человек шел оттаять душой, никто ж не гнал, сам вставал в очередь туда, где ему хорошо.

Во время гайдаровских реформ он подорожал и еще долго сохранял этот воздух престижа, это «махнем в “Макдоналдс”» из фильма про красивую жизнь новых Штирлицев. Журналисты зажиточного ИД «Известия» еще в начале 2000-х ходили туда обедать. Потом снова подешевел: граждане разжились деньгами.

С непрестижным «Макдоналдсом» я впервые столкнулся в 1998 году в Германии: никакой приличной публики, какие-то подвыпившие школьники, иностранцы, нечистый туалет, стол в разводах от тряпки, предупреждение: «Лимит пребывания один час, после этого делаете новый заказ» — чтоб не грелись бомжи.

Россия переболела «Макдоналдсом» в столицах и больших городах. Но для любого райцентра открытие собственного «Макдоналдса» по-прежнему событие. Вот и до нас дошла цивилизация, свет, чистота, радость, тепло и уют. Именно так с гордостью мне показывали первый «Макдоналдс» в самой большой фавеле Рио-де-Жанейро. Вот и у нас есть, значит, не такая уж мы трущоба, значит, здешняя жизнь не так ужасна.

«Макдоналдсы» живут в разных странах не потому, что они вкуснее или лучше местной кухни. Во Франции больше 1 400 «Макдоналдсов», в Италии столько же. Кому они там нужны? Детям, бедным мигрантам, экономным туристам и тем, кто хочет на секунду сердцем вспомнить, что он не только итальянец или изысканный француз, но и гражданин большого, общего на всех мира. Не все для этого бегут слушать «Оду к радости» Бетховена или «Битлз». Тут путь может лежать и через желудок. Захотел мировой какашки — пошел поел, не захотел — прошел мимо. Среднее арифметическое не может быть слишком вкусным. «Макдоналдс» — одна из немногих вещей, которые действительно связывают мир. Хотят изгнать «Макдоналдс» те, кто хочет миру противостоять, исключить себя из него, кто хочет быть жителем только своего аула, а остальные — горите в аду. Как глобальные менеджеры они захотели жрать? Хрен вам.

А для России появление «Макдоналдса» изменило положение человека, пришедшего поесть: он перестал быть просителем. Потом присоединились остальные, потом «приходите, нам не жалко» стало общим местом. Но, конечно, многие хотели бы снова еду снисходительно давать, если у них сперва хорошо попросят.

ЧЕМ ПУТИН НА «МЕРСЕДЕСЕ» ЛУЧШЕ АХМАДИНЕЖАДА В АВТОБУСЕ

Бывший президент Ирана Ахмадинежад проехал в автобусе, как какой-нибудь скандинавский премьер, и все испортил. Размыл критерии, подменил ориентиры. Смешал добро со злом, а мы любим, чтобы завернули отдельно.

Если бы в автобусе застукали Саркози, Блэра, безымянного скандинава, мы бы первые везде об этом написали себе в назидание. А тут — почти не заметили. Чтобы бывший президент ехал на работу на автобусе — такое бывает только в нормальных странах.

Ведь демократия, она где? Где президент, отслужив свой срок, уходит в чем пришел и возвращается к преподавательской работе, и едет на общественном транспорте, своевременно и правильно оплатив за проезд. Где так, там и демократия, справедливость, гуманность, — жизнь прошли не то что до половины, а до конца. Дальше ехать некуда, конечная, «Город солнца», просьба освободить вагоны.

Выходим, а тут — Иран. Свободней самой Америки. Какой бывший американский президент может позволить себе автобус? Только если персональный: на, сынок, катайся, будешь как все.

Всякий, кто наблюдает за Ахмадинежадом чуть дольше, знает, что все по-честному. Он, еще когда избирался мэром столицы, жил в маленькой квартире на окраине, одевался в местную «Большевичку», ездил на старом «пежо», таким перешел и в президенты, а теперь — в бывшие. Все избирательные кампании строил на своей честной бедности. А вокруг все равно Иран.

Диктаторы кончают по-разному: в мавзолее, на кладбище героев, в тюрьме, на виселице, в больнице одной из дружественных стран, под трибуналом в Гааге, в особняке под охраной. А если в троллейбусе, то это не диктатор, а что-то другое. Я время от времени пишу про то, что Иран не диктатура, а самобытная не либеральная демократия. Но здесь я не про это.

Спрос разума

Текущее лихо всегда кажется самым злым, нынешняя беда самой лютой. А избавление от них — самым спасительным. Сейчас мы страдаем оттого, что вокруг воруют, обогащаются, утопают в незаслуженной роскоши, гордятся ворованным. Украдут на миллион и потом поедут по проспекту со свистом.

Нам же хочется, чтобы наш ехал в Кремль, в Белый дом, в мэрию на метро и автобусе с одной пересадкой, лучше — с двумя, жил в панельном многоэтажном доме, отдал детей в школу во дворе и на выходные катил на дачу на электричке. И тогда наступит долгожданное счастье.

Но можно жить в панельной многоэтажке, ездить на работу в автобусе, вернуться к преподавательской работе и быть Ахмадинежадом, а жизнь в стране будет как в Иране, Белоруссии, на Кубе, в Венесуэле, красной Кампучии. Можно быть честным, неподкупным, скромным идиотом, фанатиком, носителем абсолютного экономического безумия или внешнеполитической истерики.

Можно не брать ни золота, ни серебра, ни меди в поясы, ни сумы на дорогу, ни двух одежд — и замучить страну. Отдавать половину обкомовского пайка беспризорным детям и ходокам и не задумываться, почему у тебя в государстве пайки с ходоками.

Хождение в старом пиджаке без галстука, с часами «Полёт», френч — один, сапоги — одни, носки в ассортименте — все это никак не гарантирует, что вокруг разумно, гуманно устроенная жизнь, справедливая и удобная страна.

Скромность властей в быту и личной жизни, нетребовательность к собственному потреблению совершенно не означает, что сейчас и мы заживем. Человек кристально чистых помыслов может истерзать свой народ, и помыслы его не омрачатся.

Лукашенко и Фидель Кастро — скромные и нетребовательные люди, особенно по сравнению с нашими. Мао и Сталин были совершенные аскеты рядом с Тито. Советская пропаганда упрекала «фашиста» Тито в том, что он живет во дворцах, но мало кто променял бы его Югославию на СССР.

С честностью и скромностью совместимо все, любая степень глупости, дикости и жестокости. Талибы, по большей части, честны. Я был в гостях у двух из семи иранских аятолл, оба жили в интеллигентной бедности. Есть, конечно, куда падать, низшая точка — это вороватая жестокость, но и честная — не сказать, что редко встречается. Спрос разума рождает чудовищ. Спрос на честность и справедливость — тоже.

Как хозяин

В начале гражданского пробуждения 2011—2012 годов, когда обсуждались протесты за доллары, и могут ли искренне хотеть перемен состоятельные Алексей Кудрин и Ксения Собчак, в речах поминали единственную куртку главы «Левого фронта» Сергея Удальцова. Он сам первый и поминал. Наличие единственной куртки, однако, может означать выдающуюся честность и личный аскетизм, но никак не является условием успешного управления страной. Зато есть подозрение, что властитель, не носящий двух одежд, может заставить и других носить одну. Не увидит проблемы в том, чтобы кто-то в стране не имел двух — самому вторая не нужна, и эти обойдутся.

Как, собственно, и бывало с советскими людьми. Там, случалось, и два поколения в одной ходили. Я тоже донашивал отцовские вещи, хотя ботинки и свитер — это не фамильный сервиз. «Куртка замшевые — три», — в советском фильме перечислял утраченное, конечно, вор.

В переписи населения в графе «род занятий» Николай II написал: «Хозяин земли русской». Страна как собственность. Нам кажется — это про наших. И да, и нет. В новейшие времена довольно часто как раз правитель, который живет не во дворце, а на государственных двадцати сотках и питается в столовой, считает все вокруг своим. Ильич от скромности не расчехлял мебели и люстр в доме, отобранном у Морозовых. Чехлы на мебели до сих пор, а где Морозовы?

Разбазаривание общественного достояния скромным человеком тоже может достигать немыслимых пределов: от ежегодной гибели половины урожая — с поля до прилавка — до никому не нужных сочинений членов Союза писателей миллионными тиражами. Вороватый же правитель признает свою конечность: не все вокруг его, есть и чужое; он не навсегда, рано или поздно придется и честь знать, вот и копим на Юрьев день.

Национальная идея

В конце концов, когда, будучи школьниками и студентами, преподавателями, рабочими и служащими, мы разваливали советскую власть, никто из нас не обещал себе мира кристальной честности, скромности и аскетизма. Мира без воровства и коррупции. Ровно наоборот.

Мы знали, что в Америке — коррупция, гангстеры, ку-клукс-клан, секс, финансовый крах, стриптиз, сатанинский рок, банкротство, проповедники, проститутки и власть чистогана, а у нас — всеобщее равенство, светлое будущее человечества и чтобы на всей земле победил коммунизм. Об этом постоянно рассказывали советские газеты, телевизор, завучи и брошюра «ЦРУ против СССР».

И мы им не то чтобы не верили. Наоборот, верили, и на все это соглашались. Да, проститутки, гангстеры, рок. Пусть у нас тоже будет как там, а сдает бутылки в пункт приема стеклотары, едет на картошку, топчется в переулке с выданным в сарае портретом члена Политбюро Долгих, чтобы пронести его мимо члена Политбюро Зимянина, — кто-нибудь другой, не я.

Мы были согласны на доллары, ковбоев, коррупцию, чтобы взамен по дороге на парижский рейс завернуть в бар, небрежно кинуть на стойку монету и крикнуть бармену: «Двойной виски с колой». «Принимаю! И приветствую звоном щита».

И ровно эта мечта сбылась. Все как по прописи. Парижский рейс, доллары, рок, проститутки, гангстеры, ку-клукс-клан, виски с колой, коррупция. Какой Запад знали, такой и построили. Получился дичее, чем настоящий. Как нам рассказывали, так и вышло. Зато вместо нарумяненной смерти появилась жизнь. Остальное — потом.

Говорят, не можем найти национальную идею. Так у нас уже была национальная идея такой силы, что она сбылась, — мечта целого поколения, а то и двух-трех. И это большая удача — увидеть сбывшейся свою мечту. Кто родился на двадцать, хотя бы на десять лет позже, даже не представляют, какая это мощь.

Это не про то, что когда крадут, лучше, чем когда убивают. Само собой, хотя вор довольно часто заканчивает убийством, чтобы сберечь украденное. По поводу ложного, а иногда настоящего выбора «ворюга или кровопийца», «коррупционер или тиран», навязанного европейским двадцатым веком, поэт Ольга Седакова вспоминала фразу французского философа Федье о том, что всякое зло абсолютно. То, что бывает и хуже, не основание для релятивизации зла, не повод считать благом нынешнее и оставить его в покое. Однако же истории того же двадцатого века известно и вышибание зла большим: Ахмадинежад в автобусе — живой пример.

Теперь, кажется, новое поколение опять борется за свою мечту — чтобы вокруг жизнь, но при этом не воровали, чтобы без коррупции, гангстеров, ку-клукс-клана. Отличная идея. Главное, чтобы не вышло так, чтобы без воровства, но опять и без жизни. Ведь не обязательно все время выбирать между тем и этим. Бывает и ложный выбор.

НАРОД И ИСКУССТВО

Народ вдруг заинтересовался искусством, как в советское время. Ладно митрополит пишет, что сибирскому народу не нужен Пикассо, но и сам народ не отстает. Родители протестуют против участия детей в новейшей постановке Шекспира, а заодно волнуются и за качество режиссуры: не обидели ли классика? Группа граждан возмущена постановкой «Золотого петушка» в Большом театре, ряженые казаки разгоняют выставку в Краснодаре, гражданка Светлана Воронина требует в суде возместить ей моральный ущерб, нанесенный неправильной постановкой в том же Большом «Руслана и Людмилы», и в комментариях в народной газете с молодежным названием люди ее поддерживают.

Интеллигенция оправдывается: мол, искусство имеет право на эксперимент, иногда на провокацию, оно всегда немножко опережает время, раздвигает границы дозволенного, вы уж не очень на него за это сердитесь. И, оправдываясь, вводит всех в заблуждение. Потому что Пикассо в Новосибирске, Шекспир в театре Станиславского, художники от Гельмана в Краснодаре — искусство давно никакое не экспериментальное. Уже давно все раздвинуло и опередило.

У нас в учебнике французского языка были картинки Пикассо и хвалебные про них тексты — глядите, дети, учитесь хорошему. В советской, между прочим, школе, в советском учебнике, издательство «Просвещение», 1984 год, одобрено Министерством образования СССР.

Или вот выставка «Icons» галереи Гельмана. Судя по тому, что я видел на многочисленных картинках с выставки, никакое это не экспериментальное, никакое не провокационное искусство. Это просто искусство, обычное. Судя по картинкам — довольно качественное. В таких и подобных художественных формах человечество мыслит последние сто с лишним лет. Такое давно висит в государственных музеях и еще давнее в частных коллекциях.

Вот рисунок с выставки Гельмана, а вот вещица Матисса, вот икона, а вот таитянские мадонны Гогена. Гоген, рисуя свой таитянский рай, помнил про христианскую живопись. Таитянки с младенцем на золотом фоне, таитянки в мире, лишенном перспективы. Таитянки с нимбом. Этим мадоннам по 120 лет, они вдвое старше любой из героинь труда на соцреалистических полотнах, их пора реставрировать. Они — давно привычные украшения Эрмитажа и Пушкинского музея — провокация?

Как живой

То, что Гельман привез в Краснодар, никакой не авангард, а обычные живопись и графика. Просто народ об этом не знает. Для него искусство кончилось лет сто назад — и не на Гогене, а на Репине. Не ждали? И зря. Искусство ведь — это когда похоже. Деревья у Шишкина похожи. Мишки тоже похожи. Вода у Айвазовского — как настоящая. Закат у Левитана — как настоящий, да еще с церковью. Молодец Левитан, хотя фамилия на Гельман похожа. Охотники у Перова — ну, это прямо как мы с ребятами на шашлыках. Молодец Перов. Нарисовал не хуже, чем мы бы сняли для «Сам себе режиссер».

Понимание, не чуждое первому в мире массовому реализму — античному:

Бык, понапрасну ты скачешь на телку. Она не живая:

Мирон, ее изваяв, ввел тебя, ярый, в обман.

Античные поэты соревновались в похвалах художникам: вот как похоже изобразили — корова как живая, птицы прилетают клевать нарисованный виноград.

Художник рисует, чтобы было похоже. Художник — это фотка красками, несовершенный предшественник альбома «Наша свадьба». Вот как они со своими кисточками и тюбиками мучились, пока не появилась пленка «Свема», а за ней цифра. Восхитимся художниками, первопроходцами наших семейных фотоальбомов.

После того как придумали фото и видео, живопись превращается в условность, в игру — вроде пения без микрофона. Это как лошадь наперегонки с автомобилем. Если лошадь не сильно отстала — заслуживает двойной похвалы: молодец, лошадь. Молодец, Шилов. Молодец, Глазунов. Молодец, портретист Василий Нестеренко: Путин вышел совсем как по телевизору.

Ладно бы наш простой человек боролся с авангардом. Он борется с классикой, ошибочно полагая, что борется с авангардом. Давно классичнейший Прокофьев, чья Первая симфония была исполнена сто лет назад, для него все еще сомнительная какофония. Сто лет — это как если бы во времена Чайковского обсуждали Бетховена: это можно слушать или он все-таки слишком далеко зашел и надо бы остановиться на Моцарте? Импрессионисты для нашего простого зрителя — это смело, но еще как-то можно терпеть, а вот Матисс — этот уже «намазал, я тоже так могу».

Вкус, знакомый с детства

Здесь две проблемы. Первая — чисто просветительская. На московской выставке Караваджо одна дама с удивлением читала другой аннотацию на стене музея: «Караваджо — надо же! — имел проблемы из-за своего новаторства». Да где ж новаторство? С ее точки зрения, это просто академическая живопись: вот конь, вот человек, вот апостол — все понятно. Люди просто не знают: то, что они считают классикой, когда-то было авангардом.

Некрасов — авангард в сравнении с Пушкиным, и ритмически, и тематически. Пушкин — с Державиным. Передвижники — такой адский авангард, что их даже не пускали в Академию художеств, и им, беднягам, приходилось выставляться на стороне, у разных Гельманов. И сам античный реализм — птицы чуть не склевали нарисованный виноград, бык чуть не покрыл бронзовую корову, — это ведь новое слово. На римском портрете есть морщинки и бородавки, и это скандал. У идеального архаического куроса — какие морщинки? Только мускулы. Реализм — просто одна из стадий авангарда. Исключительно умно кураторы назвали выставку открыточно красивых прерафаэлитов: «Авангард викторианской эпохи».

Совершенно удивительно, что народная критика выставок «абстрактистов» происходит под лозунгом защиты христианского искусства. Христианское искусство в первую очередь начиналось как авангард, провокация и вызов. Оно гораздо ближе к абстрактному, чем античное языческое. Сравните римскую статую времен Христа и современную ей живопись первых христиан в катакомбах.

Где там виноград, который можно склевать, и корова, которую можно покрыть? Этот абстракционизм перекочевал напрямую в православное искусство. Что там на столе у «Троицы» Рублева? Авраам явно угощал ангелов чем-то несъедобным. Сплошная условность: ни светотени, ни перспективы, ни нормального пейзажа, ни рыбы, ни мяса, ни плодов земных. Что это за горы? Где вы видели такие горы? А что за города? Вывернутые наизнанку шкатулки, а не города. Что это за кит с ушами как у кота?

По сравнению с роскошным реализмом поздних эллинов и римлян, раннехристианское искусство — это примитивное царапанье по стене, вроде современных граффити на гаражах. Не авангард даже, а плевок в душу простого греческого и римского человека, пощечина общественному вкусу. Христианское искусство для античного человека — это, прямо скажем, ужас, примитив, абстракция, Гельман и Pussy Riot какой-то.

Наш же канон классики в головах простых русских людей просто осадок от плохого советского преподавания, кривой комплектации советских музеев, картинок в учебниках «Родной речи» и вкладок в журналах «Огонёк» и «Работница», осевший в головах. Что с детства знакомо — то и классика, что узнал взрослым — то и авангард. Вот и весь водораздел.

Открытка внутри

Но это — полдела. Проблема не только в том, что простой человек не знает про последние сто лет искусства. Он еще и гордится этим незнанием. Страны СССР давно нет, но ее пережила одна из главных черт его населения: гордое собой невежество. Уверенность простого человека в том, что не какой-то там человек да Винчи, а он вот прямо сейчас, какой ни на есть черненький, и есть мера всех вещей.

Ведь раньше каким было отношение простого человека к новому в искусстве? Или снисходительно-равнодушным: «Баре чудят». Или даже заинтересованным. Какой-нибудь мастеровой, который не понимал импрессионистов и оперы, скорее всего, просто не замечал своего непонимания, потому что вообще не относил всех этих Матиссов и Вагнеров на свой счет. А если замечал, бывало, тянулся к ним душой. Вот есть какой-то другой мир культурных, образованных, богатых, наконец, и я, может быть, когда-нибудь отложу денег и схожу на праздник в театр или в музей, потому что это культурно, и буду смотреть, что мне там образованные люди покажут.

И мастеровому часто в самом деле нравилось: ну здорово же! Он ведь тогда не тащил с собой на выставку одобренный партией и правительством культурный багаж, его с детства не учили, что он должен все сравнивать с Айвазовским и картиной «Опять двойка». Мог сразу на Матисса попасть и восхититься. Как русские и самые что ни на есть православные, никониане и староверы Морозовы, Щукины и прочие Мамонтовы современное искусство не громили, а коллекционировали и развешивали в своих кабинетах на соседней с иконами стене. Опыт показывает, что настоящему простому человеку, не задавленному гордым невежеством, новое и талантливое сплошь и рядом нравится.

У нас же распространен тип простого человека, который просто так восхититься уже не может. Ему сначала надо выдавить из себя море Айвазовского по капле.

Советская власть, делала одновременно два дела. С одной стороны, ограничивала материальное и духовное потребление человека. Поди, человек, потолкайся за маслом две пачки в одни руки, сказали больше не занимать, обойдись газеткой вместо туалетной бумаги, оденься в уродливое, того не читай, этого не слушай, сего не смотри.

Зато с другой — давала право судить обо всем. И вот этот человек, с пользой употребивший газету после прочтения, съевший в столовке котлету из хлеба, обруганный в пункте приема стеклотары, не видавший мира, мало что вообще видавший, лишенный даже самой возможности узнать, что рядом с ним, кроме писателя Шолохова, живет еще писатель Набоков, был поднят льстивой пропагандой до судьи всего. Ну надо же хоть что-то дать взамен кожаных ботинок. Вот тебе, человек, искусство, оно все твое, суди.

Получился человечек, которому в голову не приходит посадить цветочки у дома, но зато он точно знает, какая живопись или музыка хороша, а какая нет. Хотя даже посаженные цветочки такого права не дают.

Правда, когда народу вместо Перова вдруг начинал нравиться Дали, ему тут же напоминали, что он тут никто, а есть профессионалы, и Дали — буржуазное извращение.

В чем причина страданий краснодарских казаков по поводу Гельмана и гражданки Светланы Ворониной на предмет «Руслана и Людмилы»? В том, что они приняли выставку и спектакли на свой счет. По старой советской привычке — ошибочно принятой, как многое советское у нас, за православие. Хоть купцы-коллекционеры поправославней были. Но гражданке Ворониной и ее верным оловянным казакам долбили все советские годы, что искусство принадлежит народу, то есть им, какие они есть, а не какими могут быть, и они поверили. Теперь страдают. И водка клопами пахнет, и клюква рыбой. А у искусства есть совершенно конкретные хозяева и потребители, а остальной народ тут совсем ни при чем.

КОБЗОН, БГ И НОПФЛЕР

Марк Нопфлер из Dire Straits отказался ехать в Москву по политическим причинам. Отказ прокомментировал Иосиф Кобзон: «Да пошел он куда подальше. Кто он вообще такой?».

Прошло 25, 30, 35 лет, а Кобзон по-прежнему главнее Нопфлера, Моррисона, Маккартни, Гребенщикова.

Как была устроена жизнь тридцать лет назад? Повсюду был сводный Кобзон. Он включал в себя Лещенко, Зыкину и Толкунову, яблони в цвету, песни и пляски под руководством Александрова. Пахмутову на слова Добронравова, Дунаевского на Лебедева-Кумача.

Этот мир был вокруг нас, но он не был нашим. У нас был свой мир, и в нем — свои ценности. В нем были The Beatles, хард-рок, Фредди Меркьюри, Борис Гребенщиков, Pink Floyd, «ДДТ», Doors, Сева Новгородцев, «город Лондон, Би-бя-си». Этот мир рос и пополнялся новыми именами.

К нему только не мог присоединиться условно-обобщенный Кобзон, включавший в себя Лещенко, Зыкину, Толкунову и все сводные, военные, пионерские и народные хоры на свете.

Потому что один мир был настоящий, а другой фальшивый. Один был свободный, другой на привязи, один цветной, другой серый. Один жил, двигался и дышал, другой все это изображал ненатурально и требовал, чтобы и мы.

Не потому, что условный «большой Кобзон», вместивший всех Лещенко и всю Зыкину на свете, соединил в себе плохих певцов. Наверное, на своем месте все они были хороши. А как люди — возможно, это лучшие люди на свете.

Их беда была в том, что оказались они как раз не на своем месте, а на всех возможных местах сразу, своих и чужих. Для нас они были теми, кто заполнял все пространство, кем затыкали все щели, — чтобы ничего, не дай бог, не просочилось из настоящего мира, не пробилось наружу. Цементом вместо воздуха. Тараном, которым ломились в наш мир. Статуями с вытянутой рукой, которых хотели понаставить вместо живых людей: пошли ваш Нопфлер, Леннон, Боб Марли, Гребенщиков, Цой — пошли они куда подальше! Кто они вообще такие? Я, мы, профессионалы, прошедшие худсоветы, поющие песни членов Союза композиторов на слова членов Союза писателей, мы за них и за вас. А им, вам, вашему миру быть не положено.

Мы и не надеялись, что наш мир выпустят куда-то наружу, заговорят о нем открыто, поставят, покажут, снимут, расскажут о нем нашим родителям по телевизору. Было ясно, что не пустят и не покажут. Мы были готовы потерпеть. Главное, чтоб не залезли внутрь и не сломали. Главное — продержаться, дотянуть до времени, когда мы сами станем что-то значить.

Ведь, думали мы, всё так потому, что они там сейчас всё решают. Те, которые слушают Кобзона. Что с них взять? Пусть тащатся от своих Зыкиной и Толкуновой. Они сейчас главные, они взрослые. Но так не может быть всегда. Придет наше время.

Мы ведь растем, и мы вырастем. И уже мы начнем решать, что показывать, а что нет. И покажем наш мир. И тогда наш мир — цветной, честный, смелый, настоящий — выйдет из подполья и займет причитающееся ему место. Все узнают, что Лещенко — это смешно, а Леннон, Меркьюри и БГ — прекрасно. Мы не будем как нынешние взрослые. Дети будут включать «Утреннюю почту» и видеть Битлов, «Аквариум», Deep Purple и Pink Floyd.

И жизнь будет совсем другой. Мы станем жить иначе, лучше, красивее, честнее, смелее, добрее. Ведь все дело в том, что они — кто сейчас все решает — слушают неправильную музыку. Ненастоящую, фальшивую, рассчитанную на худсовет. Членов союзов на стихи других членов союзов. Поэтому и вокруг серость, тоска и вранье.

Но когда учителями, завучами, классными руководителями, директорами школ и концертных залов, командирами полков, начальниками курса, ведущими ТВ, составителями праздничных концертов, руководителями города, области, страны станем мы, кто-то из нас, — все будет иначе.

И для начала в телевизоре, по радио — будет другая музыка, наша музыка. И потом, само собой, как следствие — вся жизнь будет другая.

И вот мы выросли. Мы возглавили школы, кафедры, телекомпании. Мы начальники курса, руководители производства, редакторы. И даже президентом стал один из нас, он же теперь — премьер-министр. Почти ровесник — для кого чуть старше, для кого уже чуть младше. Он слушал в школе и в институте Битлов и Роллингов, Led Zeppelin и Pink Floyd, хард-рок и хеви-метал. Его любимая группа — Deep Purple, та же, что и у многих из нас, он сам признавался.

Он, выходит, был с нами по одну сторону, где запретное, яркое, настоящее. Он все понимал, он должен был все понимать правильно. Он, значит, тоже смеялся над Лещенко и Зыкиной. Не потому, что они плохи сами по себе, а я объяснил почему.

И вокруг него такие же. Сурков, Володин, Дворкович, Шувалов, министры, замы, вице-премьеры — некоторые не намного старше него, то есть нас.

И все они ведут себя так, будто всю жизнь любили «сводного народного артиста Кобзона». Как и вся Россия — слушали его у себя дома. Брали переписывать у друзей. Покупали в магазинах и с рук. И все они бодро плетутся на праздничный концерт, на новогодний «огонек» слушать Лещенко, или кто там сейчас за него — Газманов, «Любэ»? Допустим, «Любэ».

Кто все эти люди, наши более или менее ровесники, которые управляют городами, областями, страной и делают вид, что Толкунова и Лещенко — это круто, а Гребенщиков, Нопфлер, Шевчук — это кто вообще такие? Что-то такое слышал, но давно. Не припомню где. Кажется, неплохие по-своему музыканты. Но с членами союза разве сравнить. Не имеют национального значения. Без них проживем.

Кто все эти люди? Ведь в то время, ну мы точно знали же, комсомольские секретари слушали Битлов и Queen. Откуда эти-то теперь взялись?

Кобзон посылает Нопфлера. Как и 30 лет назад, Кобзон, Лещенко и их наследники главнее Блэкмора, Шевчука и Гребенщикова. Они начальство. Они на «огоньках», в «Утренней почте», в «Рабочем полдне» и «Сельском часе» и в том, что вместо них. Для них держат место в телевизоре и на Новодевичьем кладбище: ведь на Новодевичье едут те, кого много показывали по телевизору.

А наша музыка, которая, как мы думали, будет звучать, когда мы вырастем, отовсюду и сделает невозможной ненастоящую, фальшивую жизнь, — отовсюду не звучит. Она по-прежнему в домашних записях, в ночных эфирах, в домах культуры. Она где-то в специальных местах, только что не запретных. Мы все так же слушаем ее где-то у себя. Как будто мы подростки, прячущиеся от завуча и от комсомольских секретарей. Вот и Гребенщиков недавно объявил, что доигрывает последние официальные концерты, дает последние интервью и уходит в подполье, в партизаны. Мне кажется, он об этом.

Мы переросли всех, кто не давал нам что-то слушать, смотреть, читать, и все равно остались на положении детей, которыми управляют какие-то другие, новые взрослые. И эти другие новые взрослые снова слушают Кобзона.

Мы выросли, но где же тогда страна, в которой, как мы себе обещали, Кобзон не будет главнее Нопфлера, Леннона и БГ? Нам 35, 40, 45, многим уже 50. Мы уже не можем сказать: «Да, вокруг всякая фальшь и ерунда, члены одного союза на членах другого, но у нас так не будет». Мы уже не вырастем второй раз, а вокруг все тот же Кобзон. А то, что мы любим, то, что — как мы себе обещали, — должно было встать выше его, то по-прежнему ниже, тише, слабее. Пора вырасти хотя бы сейчас. Другого шанса не будет.

КАК РУССКАЯ ЦЕРКОВЬ УПУСТИЛА СВОЙ ШАНС

Недавно в поисках бабушкиных мемуарных записок я наткнулся на другой исторический документ — остаток моей школьной тетрадки, судя по надписи «kaina 30 kop.», склеенной в советской Литве, судя по тригонометрической задаче, которую я сейчас уже не смогу решить, — относящейся к 9-му классу советской школы, то есть году к восемьдесят пятому или восемьдесят шестому. На последней страничке тетрадки нарисован рок-музыкант.

Судя по надписи у него на груди, Sex Pistols, — это панк. А рядом на обложке тетрадки два христианских храма — западный и православный.

Соседство панка и христианских церквей в тетрадке у советского школьника самого непослушного возраста — никакой не панк-молебен у алтаря. Так это мог бы понять современный школьник, который ничего подобного не нарисует (не в смысле художественной ценности, разумеется). А тогда церковки и Sex Pistols вместе были кнопкой в стул советской учительницы, да что там — всей учительской, совету дружины и комитету комсомола. Они вместе были молебном о быстрейшем упокоении советской действительности.

Тогда я знал, что интеллигенция и церковь могут не любить друг друга. Но я знал это по классической русской литературе: поп — толоконный лоб, «Лука сказал попу», Чернышевский против церкви, Набоков против Чернышевского и церкви. А в жизни я видел совсем другое. Культура и вера сильно сблизились в советское время.

Самая либеральная интеллигенция находилась с церковью в одном пространстве несвободы, в одной неволе. Читать Набокова и Библию, писать авангард и иконы — было проявлением либерализма. Свобода личности состояла наряду с прочим в том, чтобы поститься, бывать в храме, иметь духовника, исповедоваться, паломничать в монастыри, читать молитвенное правило и духовную литературу — даже весьма консервативного содержания. Многие интеллигенты 70-х и 80-х годов, которых сейчас мы бы назвали либералами и чьим наследникам сейчас в голову не приходит молиться, в те времена стали практикующими христианами. Верующие и либералы были одним классом антисоветских позвоночных.

Разве Бродский, великий поэт и любимец интеллигенции, не писал про Рождество, про старика Симеона и пророчицу Анну, про «шепни в ушную раковину Бога»? Это ведь про храм.

Трудно поверить, но церковь сближала нас с Западом. На Западе были богословские дискуссии, соборы, священники, пишущие стихи, и композиторы, пишущие «Страсти». Там был Папа Иоанн-Павел Войтыла, наконец. И даже когда во французской комедии, допущенной на советские экраны, монашка лихо гоняла за рулем «Ситроена» — это было невероятно весело и притягательно, потому что невозможно у нас. Это была одна из граней их свободы.

И вдруг все перевернулось и стало, как в России второй половины XIX века. Церковь — одиозная, антидемократическая, антилиберальная сила, враг свободы, ведомство государства. Она не благословляет прихожан участвовать в оппозиционных действиях, обласкивает первых лиц, приводит своих врагов на неправедный суд к прокуратору, у нее отсталые ценности, она сужает пространство личной свободы. Еще немного и начнет анафематствовать писателей и ученых-генетиков (этих, кажется, уже). Никогда еще фраза ектеньи «О Великом Господине и Отце нашем Святейшем Патриархе» за последние сто лет так не резала слух русского интеллигента.

В 90-е годы люди, похожие на тех, кто сейчас ругает церковь, пришли в храм. Школьники, которые в 80-е рисовали панков и крестики, в начале 90-х, став студентами, в массовых количествах устремились в освобожденную церковь. Думаю, в русской церкви никогда не было такого наплыва образованной молодежи.

Церковь пропустила эту волну. Поднялась на ней, проплыла торжественно по гребню и опустилась туда, где была. Даже ниже — потому что нет больше ни сочувствия к ее неволе, ни ожидания: вот она освободится и скажет. Что скажет-то? «Антицерковные силы опасаются усиления православия в стране»? К этим силам присоединяются те, кто продвигает ложные ценности агрессивного либерализма»?

Что церковь сделала не так? Кажется, дело в том, что она не захотела хоть немного изменить форму, чтобы принять эту волну. Старые мехи прохудились, и молодое вино вытекло наружу. Надо было даже не измениться, а признать возможность перемен и начать о них серьезный совместный разговор. Поделиться с этими новыми людьми своими, говоря светским языком, полномочиями.

Прихожанин в русской церкви особенно пассивен. Он может годами ходить в один и тот же храм, никого не зная, ни с кем не здороваясь, изредка общаясь со священником на исповеди. А новое вино, понатекшее в церковь, было молодое, бродящее. Кипит, бьет искрами и пеной: так жизнь кипит в младые дни.

Ну, вот хранители мехов и испугались. Зачем им цветник? Им бы гербарий. Помню, в начале 90-х мой друг, сын священника, служившего в одном старом московском храме, не закрывавшемся и в советское время, глядя на забор вокруг храма, говорил с тоской: «Его бы повыше, и ворота запереть изнутри».

Это немного похоже на то, что происходило зимой 2012 года с оппозицией. Вот она ходила на свои митинги по сто человек, вытаскивала своих из милиции, и вдруг пришли многие тысячи и как-то там высказываются, что-то требуют, чем-то недовольны. Так и русская церковь оказалась не готова к умножению хлебов и рыб: «Да кто они вообще такие? Мы страдали, а они что сделали, чтобы вопросы задавать, да где они раньше были?

Их дело ходить на службы, каяться, поститься, как сказали бы в старину, — слушать обедню. А наше дело — эту обедню говорить. И слушать не обязательно: пусть тайные молитвы, в которых весь смысл литургии, останутся тайными — для жрецов, а эти хор перед закрытым алтарем, переминаясь, послушают. Неграмотных крестьян когда-то устраивало, и этим сойдет».

Не сошло. Церковь приняла свое состояние времен неволи за норму. Состояние без проповеди, без богословских дискуссий, без литургического творчества (когда последний раз в службу вводились новые молитвы?), без новой архитектуры, без новой музыки, без миссии, без переводческих усилий (пусть учат славянский), без попытки вернуть старинной службе утраченные смыслы, тем более создать новые, без попыток вовлечь прихожан в службу в ином, нежели в роли статистов, качестве, — которых то окурят ладаном, то обрызгают водичкой, то пропоют им что-то неразборчивое.

Правила выживания превратились в священные истины. Любое вопрошание относительно укоренившихся привычек пресекалось как крамола. Церковь перестала быть местом для дискуссий намного раньше, чем Государственная дума. А ведь в лучшие, самые творческие времена дискуссии были ее ежедневным состоянием. «В главном — единство, во второстепенном — свобода, во всем — любовь», — как говорил Тертуллиан.

Церковь не была готова к внезапно наступившей свободе, даже во второстепенном. Как если бы интеллигенции сказали: всё можно, пишите, снимайте, рисуйте, публикуйте, что хотите, а она по-прежнему собирала бы квартирники и печатала самиздат, потому что так заповедано предками.

В особенно обидном положении оказались интеллигентные священники из религиозного возрождения 70-х и 80-х: от советской бессмыслицы и государственного рабства они уходили в церковь, на территорию свободы, и имели неприятности. И к диссидентам причтен. И вот, в пределах собственной жизни, они же оказались чуть ли не служащими государственного комитета по удушению свобод. Из апостолов прямиком в свиту первосвященника.

Иерархи же заговорили так, будто живут во времена Нерона. Хотя Нероны теперь сами крестятся и ставят свечки. Но церковь делает вид, что она чуть ли не жертва гонений, подобных советским, а ее сегодняшние критики — вроде комсомольцев из «Союза воинствующих безбожников», которым дай волю, и они снова пойдут сбрасывать колокола.

И эта последняя ложь горше первой. Разрушителей храма среди нынешних критиков церкви не так уж и много, а комсомольцев и вовсе нет. Печалятся о церкви как раз участники церковного возрождения 70-х и 80-х и той волны, которая прошла у нее сквозь пальцы в 90-е. И требуют они не переплавки колоколов на орала, а серьезного отношения церкви к себе самой: чтобы она стала тем, чем они ее помнят — территорией свободы и качественного умственного труда. А иначе прорываются мехи, и вино вытекает, и мехи пропадают. Что и наблюдаем.

СИНИЙ КАМЕНЬ

Малое, но не робкое стадо русских паломников протиснулось в храм Гроба Господня в Иерусалиме во время приватной мессы, которую заказали католики с Филиппин. И когда месса кончилась, все склонились к камню — с которого Иисус «воскресе тридневен», — дотронуться, приложиться, положить на него что-нибудь для освящения. Хотя зачем же что-нибудь, когда можно всё. Московский паломник поспешно выворотил на Гроб Господень все содержимое своей борсетки: ключи от квартиры, ключи от машины, кошелек, права, паспорт внутренний, паспорт заграничный, какие-то таблетки, зажигалку.

Понятно еще, почему таблетки, — чтоб лучше помогали. Ключи от машины — чтоб не угнали, не сломалась, провезла мимо пьяного извозчика на «Газели»; права — чтобы менты не отобрали, если сам как извозчик; паспорт заграничный — чтобы не было отказа в визах; кошелек — это всем понятно зачем. Вот только непонятно, зачем зажигалку.

Разложил, помолчал, благоговейно собрал все обратно в барсетку. И домой. Вот теперь сколько священных предметов себе и семье: «две резинки, два крючка, две больших стеклянных пробки, два жука в одной коробке, два тяжелых пятака».

Почему русский паломник думал, что выкладывание таблеток, ключей и тяжелых пятаков на камень Гроба Господня должно как-то изменить свойства предметов и его, паломника, жизнь? Как почему? А как, по-вашему, действует святыня? Так и действует.

Под Переславлем-Залесским в 140 км от Москвы по Ярославской дороге тоже есть святыня — Синий камень. Камень как камень, небольшой, примерно с человеческое тело, если его положить, невысокий, скорее горизонтальный, чем плоский (уж очень бугрист), скорее черный, чем синий: ледниковый валун на берегу ледникового Плещеева озера, где позже, еще не великим подростком, Петр играл в море и ботик. Но камень, понятное дело, старше. Не в геологическом смысле — в этом никакому на свете Петру не переплюнуть ни одного на свете камня, хоть и однофамильцы.

А в другом: есть даже историки, которые уверяют, что это засвидетельствованная дохристианская святыня. Но в чем там уверяют историки — дело десятое. Святыню принял к сердцу русский народ и с каждым годом принимает все ближе. Так что, если и захотят историки, в обратном не разуверят.

Люди уже приезжают со всех окрестных областей, из Москвы, издалека и кладут на камень пробки, пятаки, паспорт и зажигалку. Ведут к Синему камню хромых, слепых, расслабленных, а здоровые идут сами. Камень — это сила. Вон в Иерусалиме и мертвый воскрес — на камне-то. Главное, на правильный камень положить.

К святыне нужно прикоснуться голыми руками, ногами, присесть на нее голой — вот это не обязательно, — просто присесть. И все сбудется. Нет ни ветряницы, ни родимчика, ни колчи, ни ячменя. Больные выздоравливают, расслабленные ходят, слепые разговаривают, нищие благовествуют. По дороге к камню желательно купить вотивную ленточку с пожеланием, обращенным к неведомому, к таинственному. Приложить ее к камню. Потом повязать на окрестные деревья. Роняет лес багряный свой убор, но не страшно: вокруг камня раскинулись священные рощи в разноцветных лентах.

На обратном пути — купить амулет от сглаза, чтоб не орал младенец, от приворота, от порчи, от рожи, от нутреца. За неимением официального жречества амулетами и ленточками торгуют предприимчивые переславские тетки. И правильно, отчего бы переславской тетке не заработать. В ленточках пока царит беспорядок: нет жрецов — нет и канонических текстов. А оно и к лучшему: те, которые ленточки делают и продают, страшно близки к народу, сами народ и есть, и молитвы пишут самые что ни на есть народные: просят любви, здоровья, благополучия, счастья в личной жизни.

Особенная благодать снизойдет, если переночевать возле камня. Летом, особенно в теплые ночи Ивана Купала, полнолуний, солнцестояний и уикендов, берег возле камня усеян палатками.

То, что происходит у камня, — обычный языческий культ. Я видел множество таких в Японии, Китае, Индии. Там он углублен развившейся за века вокруг него метафизикой, мифологией, искусством и культурой: Махабхаратой, Рамаяной, Кубджикаматой, «Созерцанием мира дхарм Хуаянь», школой Сюгэндо.

Точно так же все выглядело в античной Греции и Риме. Только там все было обогащено «Илиадой», углублено Платоновой пещерой, эдиповым комплексом, калидонской охотой, высмеяно гомерическим хохотом, обрамлено портиками и колоннами — дорическими да ионическими. Потом все это подхватило христианство, но у него логос, аристотелевские энергии Григория Паламы, Брунеллески и Караваджо.

А тут у нас под Переславлем не углублено и не обрамлено ничем. Святыня сама по себе, самая суть народной веры. Вот камень — черт его знает, что за камень. Ни истории вокруг него, ни мифологии, ни поэзии, ни архитектуры, ни прошлого, ни будущего. Есть только настоящее, в котором через него, говорят, действуют невидимые силы. Неведомые. Какие-то. На кого действуют, на кого нет. Но почему бы не попробовать: попытка не пытка.

Немного весело, немного страшно, немного благоговейно. Сяду на него. Прикоснусь, приложусь, вывалю на него свои ключи, монеты, зажигалку. Слава тебе, честный камень Господень. Здравствуй, новый старый русский Иерусалим.

Я вот, кстати, не уверен, что камень старше своего тезки Петра Великого. Когда нас, ярославских школьников, возили на экскурсии по «золотым кольцам» родного края, никакого такого камня нам не показывали. Годы были ну совсем уже не сталинские, наоборот — интерес ко всему русскому, старинному: в моде у интеллигенции иконы, прялки, лапти, корыта, коромысла, Суздаль, развалины монастырей и церквей. Местные экскурсоводы — не запуганные: могли и про ужасы революции упомянуть. Но вот про камень молчали. Народ про него тоже не то чтобы знал и помнил.

В 2003 году, когда я вернулся после пяти лет жизни в Греции, камень уже был — не в геологическом смысле (это давно), а в культовом. Но вел себя еще скромно. За Никитским монастырем у прибрежной дороги уже стояла железная табличка «Синий камень» — ржавая и самодельная. На что указывает, не сразу и найдешь: тонкая тропа путалась в тростниках с другими тропами. Не народная тропа — эту сразу узнаешь. Никаких амулетов с ленточками. Никаких паломников. Только озеро и Никитский монастырь на горе зеленой. Выйдя к камню, усомнишься: тот ли, точно ли? Теперь сразу узнаешь: тот. Теперь не перепутать: точно. За прошедшие годы камень оперился, окреп, заматерел. Оброс святостью, поклонением. Табличка теперь капитальная, красивая. Берег теперь по обе стороны заставлен иномарками. Вокруг — рощи, ленты, палатки. А вообще-то, камень — ровесник возрождения Русской православной церкви, тех же переславских монастырей. Вот соседний Никитский монастырь, например, возродился — любо-дорого посмотреть. А ведь когда-то его любил сам Иван Грозный, приезжал, денег давал на храм, кланялся Никите Столпнику, который на каменном столпе (на другом, не на Синем) простоял.

Монастырь с камнем не конфликтуют. Это равноапостольный Владимир, красное солнышко нации, свергал перунов. Это Павел Орозий и Фома Аквинский писали против язычников. Было время, боролись и с Синим камнем — по преданию, закапывали, топили. Но он, понятное дело, всплыл. А сейчас не то. Если бы монахи соседнего Никитского монастыря стали у камня с молебном, не пуская к нему народ, народ бы этим кощунникам показал, как осквернять святыни и расшатывать устои. И поделом: нельзя трогать чувства верующих, людям обиду наносить. А они и не пытаются. Во-первых, понимают ситуацию. Во-вторых, нет таких уж причин камень обижать.

Если бы сейчас у камня из озерного тумана вдруг соткались практикующие жрецы, многие батюшки Русской православной церкви нашли бы с ними общий язык. Потому что они оказались бы вместе по одну сторону — по которую вера в камень, дерево, железо. А из них — святость. А на них — борсетку и ключи. Руки, ноги, себя всего. А что какой-нибудь Августин Аврелий, Антоний Сурожский, К. С. Льюис и протоиерей Александр Шмеман по другую сторону, так где быть русскому батюшке — с русским народом или с Аврелием и его неприличной исповедью на забытой латыни?

Лучше всего, конечно, было бы камень воцерковить. Например, объявить, что это и есть столп, на котором подвизался св. Никита. Врос в землю по грехам нашим. Чудесною силой святого перенесен на берег, чтобы указать, где строить новый храм. Или, как только ступил Иван Грозный за монастырский порог, бежал из монастыря на берег, обличая царя за грехи. Вместо ленточек освящать на нем образки, а впрочем, и ленточки тоже можно. Хотя Грозного лучше не трогать. Тогда вообще все одно к одному: священная материя, нравоучительные иноки, как в «Несвятых святых» у архимандрита Тихона Шевкунова, грозный царь.

А что камень становится народной святыней только сейчас, так как раз вместе с другими любимыми народом святынями — поясом Богородицы, благодатным огнем. Кто знал про пояс, пока его не привезли, что он есть такой? Даже из тех, кто стоял к нему, мало кто. Или пасхальный огонь. Сто лет назад в русской церкви знать про него никто не знал, и при Рублеве, и при Никоне, при царствующем Синоде, в плененной советской церкви праздновали, постились, разговлялись, подвизались без него. Слыхали, что есть у греков такая игрушка, — ну, им там под турками тяжело приходится. Но приехали однажды несколько новых русских православных бизнесменов и расстроились: что это, у греков есть, а у нас нет? Возьмем у греков огня, наймем самолет, привезем в Москву, развезем по городам, селам, от Калининграда до Владивостока, от Москвы до окраин, от нашего стола вашему столу. Так, чтоб теперь без огня Пасха не Пасха, и как будто и не воскресал никто. Заменим сложность и свободу христианства огнем с нашего чартера, водой в крещенской проруби, камнем.

Как полюбишь камень, береги его:

Он ведь с нашим Господом цвета одного.

А зажигалка на Гроб Господень — это как раз не страшно. Там ведь благодатный огонь и нисходит. И пусть армянский патриарх говорит, что зажигает его от лампады, пусть греческий иерусалимский патриарх называет чудо церемонией — нам камень нужен, материальная основа нашей веры. «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою». Какой Петр, такая и церковь.

ОТКУДА БЕРУТСЯ ГЕИ В ЦЕРКВИ И В ЦЕРКОВНОМ САНЕ

Всякий раз удивляюсь, когда кто-то рядом поражается, узнав, что в церкви есть геи. Да еще в сане. И не один — случайно прокрался, по недогляду, — а много. И как земля носит лицемеров? Ведь уж если обнаружил в себе такие склонности, зачем пробираться в церковь, а потом в ней прятаться: на свете есть много замечательных профессий — повар, конюх, плотник; «пахнет маляр скипидаром и краской, пахнет стекольщик оконной замазкой», зачем же обязательно ладаном? Для чего в самое пекло, туда, где ждет ложь и двойная жизнь, под вечный страх разоблачения?

Вот известный богослов разоблачил «содомское гнездо» в Казанской и иных семинариях и академиях, и все опять изумились. А я в очередной раз удивлен наивности самого этого изумления, которое выдает полное незнание движений души и психологии церковного обращения.

Есть, конечно, и то, о чем пишет Кураев: стремительные карьеры молодых придворных монахов и непотребный семинарский харассмент в отношениях учителя и ученика, даже язычником Платоном поставленный под сомнение. Но проблема гомосексуальности в церкви никак не сводится к вопросам карьеризма и лицемерия, а именно что к вопросам веры. Потому что геи в церкви, как правило, не притворившиеся верующими лицемеры, а чаще всего люди верующие, ну или как минимум в какой-то момент, обычно юности, сильно и искренне уверовавшие. Ведь шанс почувствовать себя верующим и оказаться в церкви у гомосексуального подростка гораздо выше.

Вот мальчик растет в кругу друзей, у всех общие интересы: они отдельно, девочки отдельно, всё на своем правильном месте. И вдруг этот замечательный, счастливый мир разваливается. Нет больше общей жизни, общего времени, само собой разумеющейся замкнутости друг на друге. Прежние друзья всерьез гоняются за девочками, над которыми раньше смеялись, делятся первым чувственным опытом, а одному (или немногим, но они друг про друга не знают, поэтому всегда кажется, что одному) неинтересно гоняться, нечем делиться и скучно об этом слушать. Пробует притворяться — не для того, чтобы скрыть — скрывать еще обычно нечего, а чтоб быть как все: утверждение права принадлежать кругу своих — главная мотивация мальчика этих лет, — но не получается. Притворяться тоже неинтересно. И вот, с одной стороны, веселая, грубая, здоровая, юная сексуальность бывших друзей, с другой — вопросы к миру, непонимание, чему они так радуются-то, в чем прикол, задумчивость, вынужденный, нежданный декаданс.

«Мне стыдно было перед сверстниками своей малой порочности. Я слушал их хвастовство своими преступлениями; чем они были мерзее, тем больше они хвастались собой. А я, боясь порицания, становился порочнее, и если не было проступка, в котором мог бы я сравниваться с другими, то я сочинял, что мною сделано то, чего я в действительности не делал, лишь бы меня не презирали за мою невинность и не ставили бы ни в грош за мое целомудрие». Это Августин Аврелий, отец церкви в зрелости и носитель гомосексуального опыта в молодости («Только душа моя, тянувшаяся к другой душе, не умела соблюсти меру, остановясь на светлом рубеже дружбы», «Исповедь, кн. 2, гл. 1).

Мальчик чувствует себя не от мира сего. Читает, вместо того чтобы гулять, отдаляется от прежних друзей и их занятий. Растет пустота. И тут появляется церковь. Евангелие. Амвросий Оптинский. Мень. Иоанн Кронштадтский. Честертон. Златоуст, тоже Иоанн. «Мир тебя не устраивает? Так он нас, христиан, тоже не устраивает. Чувствуешь себя не от мира сего? Так это потому, что ты наш: церковь — это и есть общество людей, которые чувствуют себя не от мира сего. Царство Божие, счастье (которое, как известно, когда тебя понимают) — не здесь, а дальше».

Ну да, в церкви он довольно быстро сталкивается с осуждением плотских удовольствий. Но это его даже радует: ведь прежний мир сломался, потому что друзья погрязли в этих самых удовольствиях («чем были мерзее, тем больше хвастались»). Все это безотчетно он относит больше к ним, чем к себе, так им за разрушенный мир и надо. Своих плотских радостей к тому времени, как правило, еще нет, а те, что были, как бы еще игра. А в осуждении чужих он чувствует свой реванш, свое оправдание.

Церковь говорит: «Не только тебе, нам всем не нравится эта здоровая, плотская, спортивная бодрость, эти мирские радости, эта борьба за успешность, это покорение сердец, эти брачные танцы павлинов». «И еще, — говорит церковь, — мир любит вас здоровыми, успешными, популярными, нравящимися, несомневающимися, стремящимися быть как все, не хуже других. А нам как все — не надо. У нас узкий путь. Мы любим вас всякими: больными, бедными, брошенными, неуспешными, измученными вопросами, погребенными под грузом сомнений, не нашедшими себя в мире; такими мы вас любим даже больше». «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, — говорит церковь, — и Я дам вам покой». И еще: «Немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное… и уничиженное, и ничего не значащее».

В общем, если мальчик, вместо того чтобы в десятом классе рваться на танцы, читает Евангелие или какую другую духовно-приходскую литературу, велика вероятность двух пересекающихся событий: что он уверовал и что он гомосексуален. Не обязательно это главное (и тем более единственное) объяснение, но весьма возможное. Из глубины обычно и воззвах.

Хорошо, что это сейчас все такие информированные: интернет, сайты, приложения, кино, — а в прежние-то времена, пока мальчик разберется, что с ним да кто он, да отыщет скудные сведения, а он уже давно в церкви, а то уже и начал церковную карьеру. А попробуй из церковной карьеры выйти: церковную карьеру оставить, и сейчас — скандал, а в прежнее советское время и вовсе только в истопники или лекторы атеизма, да и не у каждого хватит сил начать с нуля, да и что начать: вера-то вроде никуда не девалась.

Можно ее ведь и продолжать, карьеру-то, и стать святым епископом Гиппонским, молодой клирик-гей, скорее всего, так благонамеренно и думает. Августин сделался с божьей помощью отцом церкви, ну и я, хотя бы чадом, смогу.

Вот этот вот механизм юношеского обращения ежегодно приводит в церковь — западную и восточную, северную и южную — многие тысячи молодых людей. И многие сотни в ней остаются. И в мечети тоже давно попробовали. Странно звать неустроенных, а потом делать круглые глаза: откуда эти тут? Однако божья ли помощь подается не всем, то ли не все пришедшие в церковь путем Августина оказываются так же сильны духом, как Августин. И тут, бывает, начинается безобразие, описанное о. А. Кураевым, и появляются юные архимандриты на гоночных джипах, и происходят странные возвышения, и заговор молчания с увольнением тех, кто заговорил. В молчании вообще всё и дело.

Гигантская проблема церкви как раз в том, что она прекрасно знает, сколько приходит в нее благодаря гомосексуальности, которая, рассуждая светски, — один из действенных психологических механизмов обращения, а богословски — один из путей Господних, которые, как известно, не совсем для нас исповедимы, потому как Бог может использовать любой земной дискомфорт, чтобы привести человека к себе, и очень часто использует именно этот. Церковь знает это про себя, но боится сказать. Знает и прячется от минимально честного разговора на эту тему за штампами. Затыкает уши, машет руками на манер распугивания ворон: «Кыш, кыш, проклятые!» А уже 2 000 лет не разлетаются.

А ведь есть целых два способа остановить приток геев в церковь. Только первому церковь сама изо всех сил противится. Первый — это вложить в головы людям, в окружающую людей словесную среду столько долготерпения, спокойствия, разума и правды, а не истерики и лжи, чтобы гомосексуальный подросток не впадал в излишнюю скрытность, задумчивость и искание смысла: так, чтобы ему можно было просто расти вместе с просвещенными сверстниками, а не бежать и прятаться от непонимающего мира в церкви. Или, по крайней мере, бежать туда от мира по менее двусмысленной причине.

А второй способ такой: сделать церковь менее замороченной, без вот этого, знаете, излишнего гуманизма. Переориентировать ее с размышляющих, мятущихся, задумывающихся, неудовлетворенных на здоровых, нормальных, всем довольных, которым все ясно, которые хотят просто быть, как все, не хуже других. Тогда, правда, она перестанет быть христианской церковью. Это отчасти с ней у нас и происходит. Но тогда зачем волхвы с их Дарами?

О ПОВЕДЕНИИ БИЗНЕСА

«Утихомирились бури революционных лон», сняли мэра Москвы, заменили новым, «теперь поговорим о дряни» — о сносе компанией Capital Group доходного дома архитектора Кольбе и о прочих сносах домов иными предприимчивыми девелоперами. Компания считает, что снесла какую-то дрянь, я считаю ровно наоборот. Но в нынешнем случае дело не в споре о ценности здания. Кажется, впервые в истории строительная фирма не просто уничтожила историческое здание в центре, а сделала это после того, как чиновники вручили им официальный запрет на снос, прямо на глазах у чиновников этот запрет вручивших. Это первый громкий снос эпохи Собянина, который обещал прекратить разрушение исторической Москвы, и к тому же вполне демонстративный: мэрия, судя по всему, действительно была против.

Несмотря на то, что дом был внесен в реестр памятников, в декабре 2010 года Capital Group получила от Москомнаследия разрешение на «разборку фасада». Однако, судя по всему, чиновников-градоохранителей с тех пор кто-то сильно напугал, и они передумали. Даже известно кто: новый мэр уволил первого старого замглавы Москомнаследия Романа Васильева, который это самое разрешение на разбор дома Кольбе подписал.

Москомнаследие отозвало свое разрешение на разбор фасада, представитель мэрии прибыл на стройплощадку и вручил компании соответствующее уведомление. Однако и после этого вольные каменщики из Capital Group руками подневольных таджиков продолжили сносить дом Кольбе и не оставили от него камня на камне. Волен оказался русский каменщик, я бы ограничил. Теперь какой другой каменщик почувствует себя связанным городскими запретами? Что это за бумажка? От мэра? Что такое мэр? Одеколон?

Саморегуляция откладывается

Мы, журналисты, ну и вообще неравнодушная российская общественность, каждый день волнуемся за бизнесменов, переживаем. Ночей не спим. Каково им, бедным, под гнетом инспекций и запретов? Освободите бизнес от проверок! Заводы — владельцам, земля — арендаторам, вся власть — советам директоров!

Но мы и сами лукавим. Это ведь мы вернулись по кругу. В конце 80-х было популярно простое решение. Давайте сломаем командно-административную систему, раскулачим чиновников как класс, бюрократию и номенклатуру — в Сибирь. И все начнет само по себе пышно развиваться и само себя регулировать. Сломаем асфальт — и немедленно попрут цветы. Оказалось, что под асфальтом есть много чего кроме подснежников, кроме задавленных луковиц тюльпанов и нарциссов. Сломали — а там и жучки, и червячки. И они быстрее подснежников бегают.

Говорят, без государственного вмешательства рынок отрегулирует сам себя. Хорошо, чиновничество себя как класс скомпрометировало, это общее место: достать чернил и убрать чернильницу на место. Довольно плакать и все одно и то же квакать. Но пока мне как гражданину страны и бизнес тоже не доказал, что можно расслабиться и ему спокойно доверять. А то я не помню, как в 90-е в порядке саморегуляции столичного рынка недвижимости старушки — владелицы центральных московских квартир всё падали и падали из окон. Был у Хармса, был пророческий дар. С тех пор бизнес стал цивилизованней, старушки мирно гладят сухих и черных кошек, а тут — на тебе: то Сapital Group вылезет, то «Хромая лошадь», где хозяева устроили вечеринку с фейерверком, предусмотрительно замуровав окна-двери и обложив помещенье хворостом, а потом пытались разбежаться по заграницам.

Лошадь захромала, командир убит, враг вступает в город, пленных не щадя, причиняя жертвы и разрушения. Потому что некому было как следует крепким гвоздем — как Лютер свои тезисы на вратах Виттенбергской церкви, — прибить запрет на ворота стройки на улице Якиманка. И никто из коллег по рынку, бизнесменов-строителей, не осудил вольных каменщиков из Сapital. Никто не сказал: «Они позорят наше предпринимательское сообщество, а мы не такие, мы любим историческую Москву и так делать не будем, а хозяев Сapital не позовем на наш корпоратив»? Нет, сидят, ждут: если прокатит у Сapital, и мы начнем.

Раньше у нас была удобная возможность списывать все разрушения в Москве на прежнего мэра. Старик Батурин заметил особнячок, и особнячок сошел в гроб. Во всем виноват противоестественный союз мэра и жены-застройщика. Но вот их уж нет, а особнячки все падают.

Давайте честно ответим на вопрос: если полностью отделить строительную церковь от государства и оставить бизнес один на один с городом — особнячки из окна будут падать медленнее или быстрее? Мой личный прогноз: в городе не останется ни одного подлинного исторического здания, кроме Большого театра и Кремля, да и вместо тех построят такие же, только лучше. Половина жителей Центрального округа съедет из аварийных и потому подлежащих немедленной реконструкции зданий эпохи эклектики, модерна, конструктивизма и сталинского ампира в социальные поселки за МКАД.

И только ли строительного бизнеса это касается? Ну, допустим, избавили мы хозяина плясового клуба «Лошадь» от инспекций, от которых, правда, как видим, толку не было. И соответственно — от взяток. И что он тут же накупит огнетушителей? И будет их раз в год менять? Напроводит сигнализаций новейших японских? Наделает запасных выходов с аварийным освещением — на случай полного обесточивания? (Обычно при пожаре гаснет свет, и люди в темноте в незнакомом месте не могут найти выхода.) Дверей понарубит новых, побольше, а старые расширит? Столиков рядом с ними не будет ставить, чтобы в случае чего выйти быстро? Билетов будет продавать согласно вместительности помещения и ни единым больше? А если бы закрыли «Лошадь» до пожара, так первыми бы мы и стонали, что давят инспекциями, житья от них нет.

Купил я как-то в приличном супермаркете «Паштет утиный с черносливом». Состав паштета утиного выглядел так: шкура свиная, шпик свиной, печень куриная, мясо куриное механической обвалки (так называется превращение в однородную массу лапок, кожицы и гребешков), крахмал картофельный, вода, соль, ароматизаторы, стабилизаторы, ну и чернослив. Утки там не было даже в виде утиного помета. Странно, что производитель поскромничал — можно было написать «Рябчики с трюфелями», чего уж.

Как гражданин я готов дать бизнесу свободу. Но для этого я должен быть уверен, что без всяких инспекций — просто на основе честной конкуренции и общественного договора свободных индивидуумов в свободной стране — мне в беляши не будут подкладывать фарш из соседской гулящей кошки и не снесут, не успею отвернуться, исторический дом. И потом не отобьются от меня юристами, за которых им есть, чем заплатить, а мне нет. Чтобы общество в конфликте государства и бизнеса встало на сторону бизнеса, он должен самостоятельно выкидывать из своей среды изготовителей кошачьих беляшей, клубы с хворостами, но без дверей и разрушителей исторических зданий. А не договариваться с ними и не делить с ними рынок.

Совок под видом капитализма

По случаю сноса дома Кольбе Capital Group выпустила пресс-релиз. «Также считаем необходимым прекратить спекуляции, наблюдаемые сегодня в различных источниках, относительно культурной ценности здания».

И ангельский быть должен голосок. Спой, светик, не стыдись. Что за язык! Это пресс-релиз современной компании? Или это перепечатанный в «Советском Ленинабаде» протокол заседания ленинабадского горкома? Чем он лучше тупого державного окрика государственной бумаги? Откуда этот слог: «прекратить спекуляции, наблюдаемые»? И, пардон, как можно прекратить то, что просто наблюдаешь? Бандитов к «Архнадзору» посылать? И почему, ознакомившись с этим районным пресс-релизом, я должен считать, что в госаппарате сидят тупые чинуши, а автор этой нескладухи — эффективный сотрудник передовой компании, которая сделает нас конкурентоспособными на мировом рынке?

Владислав Доронин, хозяин Capital Group, стильный красавец, бывший жених Наоми Кэмпбелл, свадьбу планировал провести в египетском Луксоре в храме XIV века до н. э., посвященном богу солнца Амону-Ра, а медовый месяц — в египетском отеле Old Winter Palace, построенном в 1886 году. Чувствует, стало быть, старину. И в Москве строит довольно приличные здания. А на Якиманке дом 1899 года постройки сносит.

Чем какой-нибудь хозяин рынка с джипом охраны лучше Михалкова с мигалкой? Тем, что он увеличивает ВВП? А может, он с мигалкой едет дом Кольбе сносить? Пусть тогда лучше в пробке постоит, а чиновник из Москомнаследия побыстрее доедет. Бугаи в форме частного охранного предприятия, которые от имени застройщика разгоняют архитектурно озабоченных граждан (а теперь заодно с ними и чиновников) от стройплощадки, — чем лучше ОМОНа, разгоняющего мирных демонстрантов? Так ОМОН мирных почти уже и не разгоняет, а вот частные армии капиталистов и прибьют не моргнут.

Вам приходилось оказаться у дверей большой компании в 18.00, в минуту, когда кончается рабочий день? Когда вас сметает хлынувшая наружу волна клерков? Вы хотите сказать мне, что они, пулей выскакивающие из дверей офиса (слава богу, отсидели!), — более креативны, чем сотрудники государственной конторы? Не понимаю, как огромная масса людей может заканчивать работу изо дня в день в один и тот же момент. Как иногда раньше, иногда позже — понимаю. А как каждый день в одно и то же время — нет. Они что, сидят с сумкой на коленях и пальцем на кнопке компьютера «выкл.»? А ведь похоже, что сидят.

Мы плачем, как государство черство и равнодушно, как оно отфутболивает простого гражданина. Так вот, общались ли вы когда-нибудь по интересующему вас вопросу с представителями крупных компаний? Не когда им нужно что-то вам продать, а по любому чуть менее приятному для них делу. Расскажите, с вами были эффективны и нежны? Я лично выплаты по страховым случаям получал через пресс-службу. В качестве простого гражданина и страхователя меня неизменно посылали. Жалуемся, что государство плевать хотело на мнение граждан? Хотело. Но пока я не вижу оснований всерьез думать, что девелоперы с партнерами, конкурентами, их чадами и домочадцами не хотели плевать. Чем снос дома частной компанией отличается от государственной рубки какого-нибудь заповедного леса? Отец, слышишь, рубит, ну и я не подвожу.

Власть последние десять лет расписывает мне, как ей удалось восстановить разваленное в 90-е сильное государство. Тогда пусть мне объяснят, каким образом среди бела дня в 500 метрах от Кремля не самая крупная частная компания публично игнорирует государственный запрет. Бизнес стонет о том, как тяжело ему под государственным сапогом, а когда доходит до его чисто конкретных интересов, поступает с общественным мнением ровно так же, как проклинаемые им чиновники. А чего тогда стонете? Идите, давайте взятки. Кого посадят, я не виноват. А мы тут в сторонке постоим.

Когда я пишу что-нибудь против Путина, я чувствую себя совершенно спокойно. Мне ничего не грозит, кроме повышенного читательского внимания. А вот когда мы, журналисты пишем о проделках какого-нибудь лавочника, чувство комфорта и безопасности наличествуют гораздо слабее. Такова специфика нашего режима: Путин-то не бросится назавтра выяснять отношения, а хозяин ближайшего рынка — вполне.

Цеховая мораль

Это я не о том, что бизнесмены жулики и воры. До такого пенсионерского ворчания уже не опускается даже КПРФ. Большая часть того хорошего, чем наша нынешняя жизнь отличается от застывшего в вечных очередях СССР, создано частным бизнесом.

Но мы вправе распространять одинаковые стандарты честности не только на чиновников, но и на предпринимателей, не только на государство, но и на бизнес. Ведь жулики и воры не обязательно состоят в «партии жуликов и воров».

Мне возразят, что в бизнесе, в отличие от современной российской власти, есть конкуренция, есть выбор между честными предпринимателями и жуликами: я могу бросить вторых и пойти к первым. Но на практике это не всегда так. Если я отравился поддельной водкой или колбаской с переклеенным сроком годности, я могу вообще никуда не дойти.

Я не могу поменять квартиру или офис, даже если узнаю, что мой застройщик снес мой любимый исторический дом в центре Москвы. Покупая заграничный тур, я могу не знать, что туроператор давно в долгах, не платит отелям и не собирается вывозить меня обратно. Он и туда-то не очень собирается. Я не пойду к нему в следующий раз, но в следующий раз его и не будет. Будет другая контора, где, теоретически, со мной может произойти то же самое.

Да, конечно, надо внимательно читать то, что написано мелким шрифтом в бумагах, которые подписывает гражданин, общаясь с бизнесом. Но я не могу каждый раз покупать холодильник с юристом и колбасу с инспектором Роспотребнадзора. Мне кажется, я имею право исходить из того, что если этот продавец холодильников или колбасы или издатель легально работает на рынке, то этого достаточно, чтобы я чувствовал себя спокойно. А не так, что продавец — молодец, если подмахнул мне холодильник без морозилки, а я, покупатель, — молодец, если вовремя это заметил.

И если мне не все равно, откуда у чиновника вилла, не набрал ли он взяток, не обидел ли сироту и вдовицу, то же самое я хочу знать и про бизнесмена. Вот эта рубашечка, которую я сейчас покупаю, — заплачено ли за нее портному, не обмерен ли поставщик гипюра и муслина, не тонут ли один за другим ловцы жемчуга, отправленные на дно за перламутром для пуговиц? От чиновника и от бизнесмена я хочу одинаковой честности и не понимаю, почему я должен хотеть иначе.

Общепризнанная проблема нашей власти в том, что она не сдает своих: даже если участник корпорации «Российское государство» совершает преступление, первый рефлекс системы — встать на его защиту. Да и второй рефлекс — такой же. Но то же самое происходит и в русском бизнесе.

У одного владельца сети супермаркетов переклеивают срок годности на колбаске, а у другого — нет. Но поссорятся они друг с другом по какому угодно поводу, кроме этого. Может, не поделят территорию, или кредит, или доступ к префекту, который раздает в аренду торговые помещения. Но никогда — из-за того, что один из них скажет другому: «У тебя вчерашнюю любительскую выдают за сегодняшнюю докторскую, ты позоришь наше общее дело, вон из профессии». Нет, будут общаться, вместе весело шагать, может, даже сходят вместе к префекту или, бес попутает, и на Болотную.

Русскому бизнесу, чтобы установить добрые отношения с обществом, нужно действовать, как в средневековой цеховой системе: пошил и продал сапоги из гнилой кожи — коллеги первыми лишат права зваться сапожником. Чтобы сохранить доверие к себе: чистый обувной бизнес, ничего личного. Или как в легендарном русском купечестве: нарушил договор, даже устный, — вон из первой гильдии вниз по лестнице в третью, а то и вовсе на грязный промерзлый двор. Вот тогда волк действительно возляжет рядом с ягненком и никто не даст в обиду честного бизнесмена, на которого покусился нечестный, а за партию Прохорова проголосуют больше 50% не только периодически рассерженных горожан, а и всего российского населения.

А НУ-КА УБЕРИ СВОЙ ЧЕМОДАНЧИК

Судьба Карфагена решена. Москву разрушит жаркое лето. Пожар способствовал ей много к устрашенью. Главным элементом московской архитектуры теперь окончательно станет кондиционер. Забудьте про метопы, триглифы, дентикулы, розетки, наличники, карнизы, маскароны, майолику, замковые камни, медальоны, сандрики, панно, консоли, пилястры. Это какой ордер — дорический или ионический? Кондиционированный, капитель Toshiba. Этот декор окна барочный или классицистический? Это окно декорировано Samsung, а вон то — LG, сами, что ли, не видите? Собственник квартиры на пятом этаже выбрал для украшения стены новейшую модель, а житель угловой квартиры на третьем ограничился винтажной моделью с длинным черным проводом. Провод удачно дополняет лепной карниз.

Это раньше архитектура была визуализированной борьбой сил: горизонтальной тяжести и вертикального сопротивления. Теперь это неравная борьба стены с отбойным молотком и выпирающим ржавым ящиком. Архитектор думал, что это у него симфония в камне. Ничего подобного, весь этот застывший концерт — для того чтобы мы на его фоне громко кашляли и сморкались. В архитектуре есть рифма и ритм, чередование вертикального и горизонтального, плоского и выпуклого, прямого и искривленного. Даже в простом типовом строительстве есть ритм стены и окон. Вернее, все это было. Теперь выпуклое на зданиях только одно — ящики охлаждающих устройств. Висел он хладный, бездыханный. К чему теперь лепнина и пилястры, робко выступающие из стены на жалкие сантиметры в попытках гармоничного членения фасада? Московские фасады уже расчленены жителями при помощи кондиционеров на беспорядочные куски, как труп маньяком. Они теперь похожи на лицо вечного подростка, на котором привольно и беспорядочно расположились прыщи.

Хватит стонать про памятное всем жаркое лето. Давайте еще про Тунгусский метеорит вспомним. Москва — не самый жаркий город мира. Средняя температура августа в Риме 30,3 по Цельсию, в Париже — 25, в Нью-Йорке — 28, а в Москве — 22. Вспомните ваши прогулки по Риму, Парижу, Вене, Мадриду, Нью-Йорку. Если нет — освежите с помощью отпускных фотографий «Я и Эйфелева башня». Там нет кондиционеров на стенах. У самых потеющих кондиционеры аккуратно вписаны в балконы или (см. Нью-Йорк) в проем окна. А чаще всего их нет вообще.

Потому что там, в мире старых денег и неприкосновенной частной собственности, все понимают, что фасад здания — даже самого незатейливого — является общественной собственностью. Не того, кто засел в квартире со своими представлениями о комфорте и красоте. А собственностью моей, всех прохожих, всех приезжих, гуляющих, смотрящих, фотографирующих, щурящихся на солнце. Стена квартиры — она ваша собственность с внутренней стороны, и вы вешаете на нее фото любимого артиста, ковер «Мишки в лесу» и полочку из IKEA. А стена вашей квартиры снаружи — моя. Вы не можете покрасить ее в любимый вами голубенький цвет и на этом небесном фоне повесить любимое фото из Египта. Не можете заложить наглухо окна вашей квартиры, даже если у вас светобоязнь, как у призрака оперы. И вы не можете пробить насквозь стену и повесить на ней чемодан, к которому наперекос всем линиям здания ведет черная кишка провода. Вернее, не могли бы, если бы жили в Лондоне или Риме.

Политики же считают нас за идиотов. Западник Барщевский самоварным баском возмущается: мол, получать разрешение на кондиционер — это издевательство какое-то над москвичами! Он хочет сказать, что «в нормальных странах» хозяин квартиры может продырявить любой классицизм, бидермейер, баухауз, югендстиль, ар-деко — или что там ему снаружи попалось — и подвесить себе охлаждающее устройство? Бог с ними, с личными впечатлениями, — попросил своих зарубежных корреспондентов проверить, посмотреть документы мэрий и коммун. «Вы что! — восклицает корреспондент в Италии. — Я получал разрешение, чтобы поменять дверь, которая выходит на лестничную площадку, так потребовали, чтобы она была такого же, как все, цвета и полоски были с остальными одинаковые». «Я даже не слышала, чтобы кто-то хотел установить личный кондиционер. Мне кажется, это понты из разряда джипа в городе, а французы этим не страдают», — пишет корреспондент из Парижа и присылает ссылки на такие правила установки и согласований на уровне дома, квартала и округа, что всякий разумный человек предпочтет вентилятор домашний. В Лондоне, как и в Париже, речь идет не о завитушках конкретного дома, а о единообразии целых кварталов даже довольно непримечательных, но «важных для истории развития города» домов. Хрущевки, например, — целая эпоха. Если хозяин квартиры наплюет на все правила, то общественники, дорожащие обликом квартала, это заметят, и чемодан придется снять и заплатить штраф. Впрочем, пишет мой лондонский корреспондент, «кондиционеры не пользуются здесь столь же безумной популярностью, как в Москве».

Из всех виденных мною европейских столиц свободное развешивание кондиционеров приблизит нас к одному лишь Бухаресту. В остальном это будет роднить нас с народами свободолюбивой Африки, Латинской Америки и провинциального Китая.

Есть множество способов реализовывать частную собственность изнутри жилища наружу — например, выбрасывать пустые бутылки из окна или справлять нужду с балкона. Разница между этими действиями и прибиванием охлаждающего устройства на фасад — просто в количестве денег, потраченных владельцем. Уровень цивилизованности всех трех действий — один и тот же. Хотите жить как в Европе, заберите ваш чемоданчик. А то я его выброшу в окошко.

ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ

Если имеет смысл проводить в Москве или Петербурге гей-парад, то непременно такой, как в Сиднее. Когда идут не странные активисты, а геи полиции Сиднея, геи пожарной службы Сиднея, геи Сиднейского нефтеперерабатывающего завода. Привет Мальчишу! И у нас пусть так же — колонна Московского НПЗ сменилась бы колонной Лианозовского молочного завода, прошла бы колонна МЧС и Минобороны, политиков от власти и от оппозиции, учителей и преподавателей, малого и среднего бизнеса, колонна врачей и, конечно, отдельная большая колонна мирян и клириков РПЦ.

Тогда авторы Закона о запрете гей-пропаганды и им сочувствующие узнали бы много нового: что геи — это не на эстраде, не в телевизоре. Это коллеги по офису и партнеры по бизнесу, поставщики и совладельцы, директор отдела продаж и заведующая отделом маркетинга, бывший одноклассник, который теперь полковник ФСБ, бывший одногруппник, который теперь священник, и автомеханик, который чинит мою машину.

И что теперь делать? Уволиться, уволить зама, разорвать договоры с поставщиками, не ходить на бизнес-ланч, забрать из школы ребенка, чинить машину самому? Выскочить из-под ножа хирурга и бежать, пока не свалит с ног наркоз? А куда бежать и от чего? От знания того, чего не хочется знать. А почему не хочется-то, в чем проблема?

Говорят — в самом знании: «Пусть это будет их тайной». Но зачем нужна эта тайна? Говорят: «Чтобы никто не соблазнился». И это самое странное в отечественной гомофобии. Какая-то поразительная неуверенность в сексуальной ориентации, своей и окружающих. Получается, что гетеросексуальность держится на тонкой нити незнания. Буквально висит на волоске. Узнаешь, что есть геи, встретишь, не дай бог, в жизни — и всё, пропал мужик. Человека в его сексуальной ориентации держит, выходит, только отсутствие альтернативного предложения. Гонялся наш оболтус за девчонками, дергал за косички, а тут узнал, что можно, оказывается, не гоняться, и охладел.

Так сторонники нового закона и сходных оградительных мер показывают полное невежество относительно детской и подростковой сексуальности. Если человек гомосексуален, ему, чтобы разбудить подростковую чувственность, совсем не нужны лысеющая звезда эстрады и гей-парад. И даже чтение Платона. Так же как для того, чтобы разбудить в подростке гетеросексуальность, не нужны плотские радости Comedy Club и звезды во льду. Всё это — малоприятный мир взрослых, у которых висит живот и растут волосы из носа. И это для взрослых Анджелина Джоли соблазн, а для подростков она, в общем, довольно старая тетка.

От всего этого подросток сбежит. То, что кажется влекущим и манящим для взрослых, в детстве чаще всего безразлично или отталкивает. Зато мальчик или девочка заметят нагие и прекрасные «Три грации» в Эрмитаже, «Мальчика, вынимающего занозу» и «Будущих летчиков», Венеру Тициана или Боттичелли, просто пару голых Амуров, резвящихся с Психеями в углу картины. Вдобавок к ним заметят фотографии — такие, сякие и этакие в глянцевых журналах, увидят что-то в фильмах — и прочувствуют все это по-своему.

Запрещать изображения, как предусмотрительно сделали в паре-тройке религий, бесполезно. Это чтобы разбудить остывающую сексуальность депутатов, нужна массированная пропаганда (лучше бы просто приняли таблетку). А подросткам кажутся эротическими самые невинные книги. Мне, по крайней мере, казались. Совсем даже не обязательно читать «Сатирикон» Петрония или «Золотого осла» Апулея, тем более специализированную эротическую литературу. Не всякий и станет.

Зато станет — про то, как Том Сойер заблудился в пещере с Бекки или как девочка Элли оказалась в подземелье с мальчиком Альфредом («Семь подземных королей» А. Волкова). Многодневные приключения вдвоем, без взрослых, в пещере или в лесу — лучшая эротика для подростков. По крайней мере — совершенно достаточная. А приключений, где наедине остаются двое мальчиков, еще больше. Том Сойер и Гекльберри Финн, Реми и Маттиа у Гектора Мало в «Без семьи». Многим геям в детстве нравилась «Мио, мой Мио» Астрид Линдгрен. Но, вообще-то, список большой. Есть и отдельно про девочек. А кино? Думаете, подросткам нужны какие-то специальные эротические сцены? Да им вообще ничего не нужно: любую ситуацию достроит воображение в ту сторону, куда его толкает врожденная сексуальность.

Но и полный запрет кино и книг не поможет. Лучшей школой пробуждения гомосексуальной, равно как и гетеросексуальной, чувственности будет совместный поход подростков на пляж, или поездка на каникулы в лагерь (включая православный), или к родителям друга на дачу, прятки на дне рождения с залезанием в шкаф, совместное делание уроков, просто прогулка вместе. В принципе, достаточно и за одной партой посидеть.

Подросткам для пробуждения сексуальности любой ориентации не нужен ни ярко одетый артист, ни шутки телевизионных комиков, ни активист и организатор акций протеста Н. А. Алексеев, ни вообще малосимпатичные дяди и тети. Для пробуждения чувственности любой ориентации подросткам достаточно друг друга, всегда было достаточно и всегда будет.

Поэтому единственным действенным средством предотвращения гомосексуальности среди несовершеннолетних может быть только содержание их в одиночных камерах с подачей пищи через окошко лицом неизвестного пола, которое лучше со временем заменить на автомат. И чтобы не было никаких узоров на обоях. Другого средства нет. Стоит подумать над соответствующим законопроектом. Больше все равно ничего не поможет. Да и это вряд ли.

КТО СВЯТЕЕ — РУСЬ ИЛИ ЕВРОПА

В качестве главной темы 1025-летия крещения Руси патриарх Кирилл выбрал наши отличия от Европы по вопросу о гей-браках и вообще. В словах патриарха — «необходимо делать все, чтобы не допустить утверждение греха на пространствах святой Руси», — однако, содержится заведомо ложное утверждение, которое делает все рассуждение ничтожным. Русь пока еще никто не канонизировал. Вообще христианство не знает практики канонизации целых стран и народов. Если бы вдруг (что, впрочем, немыслимо) такая практика и возникла — Русь точно была бы не на первом месте в списке. И главное, вряд ли Русь вообще прошла бы любую честную комиссию по канонизации — по причине чрезвычайной распространенности всех остальных грехов, кроме, пожалуй, гей-браков.

В самом деле, кто и когда объявил Русь святой? Где акты на этот счет какого-нибудь вселенского собора? Да хоть бы и поместного. Где на худой конец частные мнения отцов церкви? Смотрим историю словоупотребления и видим: а это Русь сама себя так назвала. Устами патриотически настроенных ораторов Средневековья и публицистов нового времени. Отличный путь к святости: назову сам себя святым, и придите научитесь у меня все языцы. Главное — узкий.

Из иностранцев же термином пользовался, трудясь в России, Максим Грек, но его тут уличили в ереси и шпионстве на турецкого султана. Канонизировали в перестройку.

Всем пример

Можно, конечно, сказать, что святая Русь — это потому, что она хочет быть святой. Это, как говорили немецкие философы, не данность, а заданность. Или, как еще Владимир Соловьев заметил, Англия охотно величает себя «старой», Германия — «ученой», Франция — «прекрасной», Испания — «благородной», а Русь — «святой». В общем, гишпанским языком — с Богом, французским — с друзьями, немецким — с неприятелем, италианским — с женским полом говорить прилично. Но с Богом, отвечают нам, теперь прилично только по-русски. Носители гишпанского и прочих забыли, что такое подлинно христианские ценности, а мы их одни за всех тут отстаиваем. Хотя для человека, который хочет стать святым, заявлять: «Разойдись, я, конечно, грешник, но среди вас всех все равно самый безгрешный» — несколько странный образ мыслей.

Опять же пройдемся по заповедям. По «не убий» мы — на девятом месте в мире с конца, то есть в первой десятке по «убий», — это если брать общее число. А если на душу населения, то, конечно, получше, но все равно — позади любой страны Европы, которая погрязла в разврате. Это, не считая абортов и самоубийств, по которым мы первые и десятые в мире соответственно, опять же впереди погрязшей Европы. Про «не укради» — это мы сами всё знаем, хотя индекс восприятия коррупции и субъективен, но и без индекса берем всё, что плохо лежит. Про «не пожелай осла и вола ближнего своего» — это мы на третьем в мире месте по угону, если грузовые засчитывать за вола, а легковые за осла. По разводам мы тоже первые, но тут даже статистику приводить не нужно, всех затмил президент. Попробовал бы Обама или Клинтон на служебном посту развестись. Насчет «помни день субботний» — по нами же признанной статистике у нас более-менее регулярно помнят 5% населения, а в бездуховной Европе 15. Тут визуально ведь трудно сравнить: у нас в храме одна литургия в день, ну в приделе еще одна, а там — конвейер. С «возлюби ближнего как самого себя», или хотя бы не делай другому того, чего не хочешь, чтобы делали тебе, — с этим мы и так знаем, как у нас обстоит: как любим друг друга на дороге, например.

Если же святость святой Руси заключается в том, что светские власти гомосексуалистов в ЗАГСах не регистрируют, то на такую святость ведь много кроме нас претендентов: святая Уганда, святая Гана, святой Камерун, святой преподобный Египет. Стран и народов, отстаивающих указанным способом подлинно христианские ценности, тьма: такая толкотня может начаться.

Себя высекла

Откуда же взялась эта самозваная претензия? Во-первых — XV век, когда мы вдруг остались единственной православной страной, не занятой магометанами.

То есть до этого мы были ими заняты, но к моменту, когда заняли других, частично уже освободились. Они рухнули, а мы стоим, их бог наказывает, а нас нет, — значит, святые. Католики не считаются, этих бог так давно наказал, что вообще непонятно, зачем живут, крестятся, венчаются: все равно ведь не спастись. Так вам и сейчас в любом приходе на святой Руси объяснят, а в XV веке — и подавно.

Второе, на чем держится эта претензия, — это на страданиях, на крови новомучеников. На русской, так сказать, Голгофе, несомненно имевшей место. Только раз есть русская Голгофа, есть ведь и русский Иуда, и русский Пилат, и русские воины-бичеватели, и русские первосвященники, и отечественный суд синедриона, и отечественная толпа, кричавшая: «Распни!» Насчет толпы — даже фотографий множество сохранилось. Понятно, что тут и Троцкий с латышскими стрелками, но для наших масштабов, если и всю Латвию поголовно под ружье поставить — не хватит.

В общем, святая Русь — это такая Афродита Милосская, которая сама себя высекла из куска мрамора, а потом себе же руки и отрубила.

Мы святые потому, что хорошо помучили сами себя. До 1917 года всем торжественно сообщали, что мы живем в святой Руси с божьим народом, равномерно распределенным по всей территории. А потом вдруг немалая часть этого божьего народа порушила храмы и постреляла священников. Конечно, божественный замысел на нашу святость может проявиться в чем угодно, в том числе и в страданиях. Но тогда он и в гей-браках может проявиться. Сказано же Исайе Богом: «Мои мысли — не ваши мысли». А мы так думаем: наши, чьи же еще. Какие у нас, такие и у Бога должны быть, а иначе, зачем нам такой Бог?

Если посмотреть, какие страны высказывают претензию на особую духовность, то это обычно те, которые подотстали от своего окружения экономически и вообще — по части, допустим, достоинства гражданина, всяких его прав и свобод. Сейчас это, например, кроме нас, Иран, ну и в целом исламский мир. А лет 100—150 назад в Европе Германия отстала от конкурентов Англии и Франции, и пошли разговоры: у этих — холодный галльский ум, английский меркантилизм, служба золотому тельцу на фабриках, а у нас — чистый германский дух, здоровый крестьянин, «Волшебный рог мальчика» и философия. Философия с музыкой действительно удались, но в остальном долго пришлось помучиться.

Европа как церковь: разлитое христианство

А теперь у нас говорят: вся их Европа — выродившаяся и бездуховная, потому что у нас храмы полны, не протолкнуться, к Андреевскому кресту народ от Крымского моста стоит, а там в храмах пустота. И у нас службы длинные, а там короткие, у нас стоять надо, а там не аскетически сидят. В общем, чистенько, но бездуховненько.

Только чего добивался Христос: чтоб люди знали православный молитвослов или чтоб относились друг к другу по-человечески — видели в другом себя самого, то есть образ божий? Христианская цивилизация — это когда много церквей, набитых народом, или когда люди не делают другому то, чего не хотели бы для себя?

У Тарковского в «Рублеве» конкурент Рублева, иконописец Кирилл, сперва, обидевшись, ушел, а потом вернулся в монастырь. «Плохо, — говорит, — в миру». Ну так, может, церкви-то у нас полны, потому что в миру плохо. Снаружи — злоба, предательство, тьма, мрак. А внутри — золото, свечи, книги, музыка, лики праведных. Крест опять же. И даже люди иногда добреют.

Церкви в Европе пустые, может, не потому, что у людей там ничего святого, а потому, что не надо бежать в них за святым спасаться от мира. Христианское они равномерно разлили по всей своей цивилизации, пропитали им всё. Особенно после мировой войны, хотя попытки начались раньше. Европа сейчас — это мир разлитого по всей жизни, растворенного в жизни христианства. Евангельскими ценностями пропитана правовая и бытовая культура. Европа, собственно, сейчас — вся церковь и есть.

Возьмем крайний случай — с Брейвиком. Да, норвежские церкви пусты, пустее прочих европейских, а гнида Брейвик сидит в двухкомнатной камере с телевизором и тренажером, книжки читает. Так ведь только святое общество, страна-церковь может своего убийцу посадить в камеру с тренажером. В более духовном он бы сел так, что пожалел бы, что не умер. А самые духовные из нас, конечно, потребовали бы его немедленно прилюдно казнить. В странах, где в храмах народу каждую пятницу больше, чем у нас на Пасху, так и казнили бы давно. И только в США цивилизованно 20 лет поизводили бы апелляциями. А у этих — максимально 21 год с тренажером.

Не потому ведь, что норвежцы не чувствуют, что Брейвик сделал зло. А потому, что они уже не могут и не хотят так ответить злом на зло, чтобы волосы дыбом встали. Это ж какую аскезу надо пройти! Гуляя по немецким лесам, заметил, что незнакомые люди, сойдясь на тропинке, друг с другом здороваются. А у нас проходят мимо, глаза в сторону отведя: ты меня не видишь, я — тебя, вот и замаскировались. А про себя думают: «Не маньяк ли?» Так где христианство-то? А ведь сколько езжу по европейским странам, читаю на разных языках, никогда не встречал выражения Sancta Norvegia, или Sancta Italia, или Agia Ellada.

Я знаю, как будет проходить первичный отбор после всеобщего воскресения мертвых. Каждый поедет на небо в лифте с персональным ангелом. И кто, войдя в лифт, поздоровается, тот поедет дальше в жизнь будущего века. А кто нет — останется во тьме внешней. Друзья, здоровайтесь хотя бы в лифте. Вдруг вы уже умерли, и это рядом с вами ваш ангел.

КАК МОСКВА НАЗНАЧИЛА СЕБЯ САМЫМ СВОБОДНЫМ ГОРОДОМ РОССИИ

После того как народ вернул в президенты Путина, стартовала серия раздумий про две России. Одна — своя, уютная, воспитанная, умная, ироничная и главное — политически сознательная и свободолюбивая. Другая — покорная, сонная, с головой от хмеля трудной бредет сторонкой в божий храм, а оттуда — прямиком на избирательный участок и там голосует за Путина. Что нам с ней делать? Послать подальше, игнорировать, забыть? Или нет: полюбить, перевоспитать, разбудить. Или все-таки не будить, потому что вдруг выйдет только хуже — и ей и нам?

То, что Россия из-за своих лесов, полей, рек и кольцевой автодороги навязала нам Путина, а нам тут с ним живи — это общее место столичного сознания. Да и как иначе?

Жизненный опыт москвичей, вошедших ныне в пору писательства и блогерства, говорит им, что сомнения в русской власти рождаются в той среде, которая знакома им с детства, отрочества и грехов юности.

Сообразить, что с политической системой что-то не так, что власть не совсем здорово работает, что первые лица государства не совсем те, за кого себя выдают, можно, только если над твоей колыбелькой читают Бродского, а до того крестили у прогрессивного батюшки, который дружен с католиками и старцами, и возят в коляске в сад Мандельштама (не важно, которого), что где-то рядом 57-я школа и гимназия Мильграма, и родители мучительно выбирают: туда или, была не была, сюда, а потом — сразу в литстудию при Центральном дворце пионеров, а там уже ждет талантливую смену переводчица Пруста (все совпадения случайны), и культуролог, толкователь Хайдеггера, а в гостях на кухне друзья семьи: иронически настроенный известный режиссер, искусствовед и кто-то, не важно кто, но знавший в молодости Пастернака.

А остальным, без культуролога и переводчицы Пруста — как им понять, что власть в России может быть плохая? В лучшем случае надо отправиться к ним агитпоездом (режиссер, искусствовед и подросший выпускник литстудии) и эту безнадежную Россию попытаться разбудить.

Вот Ярославль выбрал в двух турах оппозиционного мэра («Надо же, такой маленький и такой протестный», — удивляются столичные СМИ), вот в Вологде, да и почти везде, кроме некоторых экзотических регионов, «Единая Россия» получила меньше, чем в Москве («нам тут вбросили»).

Я родился и вырос в Ярославле, и меня совершенно никто не приезжал будить из Москвы, моих одноклассников тоже, однако ж мы в 80-е вполне себе сами проснулись. Честно говоря, не помню, чтобы мы вообще спали. Хотя подозреваю, что все это время в Москве на интеллигентских кухнях говорили о том, как спит и еще долго и глухо будет спать за лесами большая Россия.

В нашем кругу и кругу наших родителей не было ни одного культуролога, искусствоведа и переводчицы Пруста (совпадения случайны). Там были воспитательница детского сада, офицеры местного военного гарнизона, преподаватели пединститута, директор строительного треста, водитель директора строительного треста, инженеры заводов, советские чиновники и полковник КГБ.

До поступления в МГУ я не читал ни одного стихотворения Бродского, не уверен, что слышал это имя, не видел ни одного ироничного, но известного режиссера, православного старца и никого, кто бывал на даче у Пастернака хотя бы в ранней юности. Ни в одной из наших квартир не было самиздатовских книжек, только в квартире полковника КГБ был журнал «Америка», по работе.

Но, выйдя из детского возраста в отроческий, а из него прямо в грехи юности, мы как-то сами поняли, что у нас нелепый экономический строй, что власть врет на каждом шагу и не заслуживает ни капли нашей симпатии, что официальная культура фальшива и скучна, но что прямо на этом самом месте вместо вот этой серой жизни может быть гораздо более яркая.

Нашей любимой музыкой сама собой стала та, которую не разрешали, просто потому, что она была интереснее и искреннее. Мы ее сами доставали и сами научились играть. Мы сами сделали игру «Монополия» из картонной шахматной доски и доллары к ней — из лотерейных билетов, задние страницы тетрадок не только сына директора строительного треста, но и сына его водителя были разрисованы названиями запретных рок-групп и заветными буквами USA, означавшими не столько конкретную Америку, сколько вообще ту более настоящую жизнь, которая могла быть на этом самом месте. Мы сами задавали учителям неприятные вопросы про дефицит и выборы из одного кандидата и, шаря по приемнику, наткнулись на Би-би-си, «слушайте нас на коротких волнах 18, 25 и 31 метр», и полюбили ее даже не за содержание, а за подлинность интонации, не сравнимую ни с чем в родном эфире.

Ведь нормальный человек сам может распознать фальшь, ложь и глупость. Странно думать, что для этого необходимы припрятанные под раковиной томики запрещенных книг и знакомые литературоведы.

Когда перестали сажать за каждый писк, уже летом 1988 года люди в Ярославле толпой вышли на волжскую набережную против невинной попытки протащить в делегаты на всесоюзную партконференцию нелюбимого бывшего (бывший — он всегда нелюбимый) секретаря обкома, и там же создали демократический «Народный фронт», и на первых же выборах прокатили всех кандидатов от партии власти, а потом мои одноклассники сами отправились строить капитализм — воплощать в жизнь надпись USA с задних страниц тетрадок, а я пошел в эти самые толкователи Хайдеггера и переводчики Пруста, которых никогда не видел в детстве.

Москва сама назначила себя самым сознательным, самым свободолюбивым местом, вольным городом России так же, как здесь с детства назначают друг друга культурной элитой: Митенька у нас замечательный поэт, он пишет такие дивные, талантливые стихи, Ника обязательно будет режиссером, она такая одаренная и так любит кино, а Вася — математиком: папа у него в ней так силен. А потом с удивлением обнаруживается, что на зарезервированные в детстве места еще кто-то претендует — из-за лесов, полей и рек, за которыми, по идее, голосуют за Путина.

Изумление по поводу ярославских выборов тем более странно, что в лучшем для столицы случае половина самых ярких глашатаев свободы от Парфенова до Шевчука именно из-за лесов-то и приперлась, а Москва, даже когда здесь выбирали мэра, так ни разу и не приблизилась к тому, чтобы сменить власть на выборах.

Москвы ведь, как и России, тоже две. Одна из них действительно состоит из переводчиц Пруста (совпадения случайны), филологов-структуралистов и искусствоведов. А как быть с другой половиной? Нет ли в Москве, ну чисто случайно, федеральных чиновников и членов семей этих врагов народа — ну хотя бы пара подъездов не наберется? А где у нас проживают работники федеральных телеканалов? И нет ли среди них тех, в чьих домах тоже бывали ироничный режиссер и прогрессивный священник? Может, они и сейчас там бывают.

Большинство выгодоприобретателей любого российского правления с чадами и домочадцами проживает ведь в столицах. Или они все из Ярославля и Вологды на работу ездят?

В общем, выборы ярославского мэра — это, конечно, история не про то, что есть Москва и есть Россия, а про то, что Россия точно так же существует на двух уровнях, как и надменная Москва. Сказка же про спящую красавицу придумана в столичных литературных кругах, для того чтобы скрыть, что влюбленный молодой принц не так уж молод и, возможно, не так уж сильно влюблен.

РОССИЯ В МИРЕ

МИТИНГ НА БОЛОТНОЙ И РАЗБИТОЕ КОРЫТО

«На улицах, где лица — как бремя, у всех одни и те ж, сейчас родила старуха-время огромный криворотый мятеж!» Рифма у поэта революции в этот раз вышла не очень, но видно знание предмета. Действительно, лица — те же самые, в нашем случае те же лица, что и в 2004-м и в 2008-м, наши с вами то есть — а повели себя иначе.

Коллега из семьи с политическими традициями Вера Рыклина пишет после митинга на Болотной площади с изумлением: «Десять, даже двенадцать лет назад я увлекалась всякими общественными движениями, политическими партиями, ходила на митинги, собирала подписи и боролась за справедливость. Тогда все надо мной смеялись, махали на меня рукой и считали, что я занимаюсь какими-то глупостями. Теперь те же люди целыми днями обсуждают выборы и придумывают, как бы сделать гадость ненавистному режиму. Где вы все были тогда — десять или даже двенадцать лет назад?»

И действительно, все ведь отчетливо помнят, как к концу 90-х политика воспринималось как неприятное и грязное, в начале 2000-х — как неинтересное, немодное и глупое занятие.

Путин, вероятно, обижен. Он чувствует себя преданным — неожиданно, незаслуженно, неблагодарно. Белую ленточку они на иномарки повязывают. А откуда иномарки у вас? Десять лет назад на голую жопу вы бы себе ленточки повязывали. В соцсетях они сидят, группы создают. А откуда у вас ноутбуки, айпэды и кафе с бесплатным Wi-Fi-ем на каждом углу? Да вы тогда на лавке в сквере сидели на газете, да и та была Березовского. Греться они идут с митинга, усталые, но довольные, в «Стрелку» и «Жан-Жак». Где бы вы 12 лет назад грелись? В книжном магазине и в гастрономе «Арбатский». И то, в «Арбатский» вас охранники не пустили бы, затрапезных: супермаркет тогда был для избранных. С Копенгагеном они нас сравнивают, да будь не я, коптел бы ты в Твери, а сейчас все, кому хотелось, коптят где кому больше нравится.

Власть могла почувствовать себя обманутой стороной договора. Путин вовсе не был навязан России какой-нибудь военной хунтой в результате переворота, он не захватывал власть. Он появился в ответ на коллективное ожидание, он соответствовал общественному запросу.

Освежить в памяти этот запрос можно в любой момент, пересмотрев «Брат» (1997) и «Брат 2» (2000). Надоело жить в бедной, бандитской, никем не уважаемой стране, где люди — на вид белые европейцы, а живут какой-то совсем другой, дикой, темной, страшной, неевропейской жизнью («Брат»). Но вы нас зря за это презираете, мы еще покажем, вы нас еще зауважаете, мы плевать на вас хотели, потому что мы будем как вы, даже лучше, потому что мы страдали, а вы — нет («Брат 2»). Оба сняты не в Кремле, и в общем, без всякого конкретного Путина в мыслях.

Но он конкретизировался и воплотился. Как в настоящем акте творения, он возник из ничего, из направленной на пустоту коллективной воли. Если бы он был сотворен из какого-нибудь шумного боевого Лебедя, он был бы менее подлинным.

И вместе с ним сгустился из воздуха новый договор между населением и властью. Пусть кто-то заберет эту грязную, скучную, глупую, все равно не нужную нам политику, всю эту борьбу клик страны третьего мира, и взамен вернет нам страну первого мира — приличную, чистую и нестыдную.

Под приличной же и нестыдной страной тогда понимались не те, что в день митинга на Болотной. Повернись избушка к лесу задом, ко мне передом, не хочу быть черною крестьянкой, а хочу быть владычицей морскою потребительской корзины развитых стран.

Не хотим больше ходить за сосисками к замерзшим бабкам у метро, хотим в светлые чистые супермаркеты, какие видали в нормальной стране. Не хотим одеваться на рынках, а хотим в торговых центрах. Не хотим, чтобы немецкий стоматолог округлял в ужасе глаза, увидев отечественную пломбу, а хотим вечерами бывать в кинотеатрах на мировых премьерах. Не хотим мыть машины во дворах, а хотим, чтоб мойщики мыли на мойках, и чтобы владелец иномарки не боялся, что его прижмет к обочине черная «восьмерка» с тонированными стеклами и из нее Соловей-разбойник засвистит диким посвистом: «А чего это у тебя тачка лучше, чем у нашего бригадира?» Не хотим старых «жигулей», а хотим новых иностранных автомобилей, а на них — кредитов из банков, а банки чтоб не пропадали, собрав деньги, а жили, как вековые липы. Хотим стричься в стильных салонах, а в ожидании листать умные, ироничные глянцевые журналы и разглядывать в них красивые картинки. И, конечно, хотим сидеть в кафе, в кафе хотим сидеть, чтобы кафе были, хотим, и в них сидеть и пить кофе: капучино, эспрессо, американо, двойной, пожалуйста, без сахара, молоко подогрейте отдельно.

И надо же, получилось. А ведь гарантий не было никаких. Все, кто помнил, как мы были такой вот обычной, не хуже других, страной, давно умерли, и никто не знал, как это делается. Да и были ли мы ею когда-нибудь?

Конечно, парикмахерских с журналами не государство понаделало. Это все мы сами. Но — редкий случай в русской истории — оно не помешало нам зажить, как хочется, не придумало ни войны, ни национальной идеи, ни всеобщего говенья великим постом, ни ежедневной политучебы, ни дальнего похода, ни светлого будущего. И не мобилизовало, как бывало, на него все имеющиеся в наличии людские и материальные ресурсы. Так за что же ему теперь митинги?

Новый договор

Власть решила, что контракт — вечный. А те, кто вышел на улицы, — что временный. Что такие контракты вечными не бывают, в идеале они вообще обновляются на регулярных выборах. Что у нас просто была продленная форма из-за особых обстоятельств.

Прежний договор был в силе, пока это было то же самое общество, которое его заключало. Но оно изменилось по ходу действия контракта. «Мы стали более лучше одеваться», — сказала простая девушка из Иваново. Все смеялись, а это чистая правда, но только выводы из нее можно сделать ровно противоположные. Мы стали более лучше одеваться, поэтому шаг в сторону — измена, или именно поэтому нужен новый контракт с властью. Ничего личного, только социология: Черчилль выиграл войну, но проиграл первые же мирные выборы. Никто не выбирает за прошлые заслуги, все выбирают в расчете на будущее.

Теперь мы стрижемся, покупаем и ездим не хуже, чем на Западе, и поэтому захотели, чтобы к нам относились не хуже. Мы теперь уважающие себя, достойно оплачиваемые профессионалы, буржуа, средний класс, повидавший мир. И хотим такое государства, которое воспринимает нас в этом качестве. Какое мы сами видали в лучших уголках этого мира. А то старое строилось, когда мы были Золушками.

Пусть к нам теперь относятся в соответствии с нашим уровнем зарплат и потребительского самоуважения. Полицейский пусть будет вежлив, опрятен и начинает со слов: «Извините за беспокойство». И чтоб избранному депутату и в голову-то его не пришло объезжать меня, избравшего, со свистом. И чтобы бандит-девелопер, заплатив мэру, не мог снести старинный особняк на моей улице. И чтобы я мог подать, если что, на этого девелопера в суд и не боялся, что у него друг — депутат, крыша на Лубянке, или судье просто занесут, а он возьмет. И чтобы суд был таким же приличным, как парикмахерская, где меня стригут. И милиция — как фитнес-клуб. И паспортный стол — как салон красоты. И налоговая инспекция — хотя бы как автосервис. И чтобы телевизор не хуже любимых журналов и сайтов, умных и ироничных, а не такой, будто нас всех акушерка уронила, и с тех пор мы с детства путаем верх и низ. И чтобы голоса считали с учетом того, что мы умеем складывать, вычитать и пользоваться калькулятором в телефоне.

Это и есть новый коллективный общественный запрос, коллективная воля, направленная в новую открывшуюся пустоту, которую мы десять лет назад не особо замечали, потому что смотрели в другую сторону. И как десять лет назад из коллективного взгляда в одну точку должно что-то родиться. Тогда хотели другой жизни, теперь — другого государства. В ответ на этот запрос власти придется что-то делать: меняться, уходить, воевать, или всё вместе понемножку.

Лучший момент

Самое сложное для тех, кто по условиям старого контракта является властью, то, что его обновленная версия предполагает, что когда-нибудь придется уходить. Но это ложная драма. Отъезд совсем не обязательно должен быть как побег. Следов разгрома никто не хочет. В государстве, которое отвечает новому запросу, те, кто ушли, отправляются не в Тауэр, а в респектабельную оппозицию, а оттуда снова во власть, а депутат или министр зачисляется в жулики и воры не автоматически, а только будучи пойман с поличным.

Революция редко происходит в беднейших странах, где население задавлено привычной нищетой. Иначе Индия и Африка не вылезали бы из революций, а там в одном месте — стабильная полуграмотная демократия, в другом долголетние единоличные правители. Революции происходят в странах и городах нереализованных ожиданий, где рост был и остановился — как в России между 1913 и 1917 годом. Или рост есть, но не дает того, чего от него ждут. В этом смысле Россия снова в группе риска.

Митинг на Болотной площади был очень похож на митинги времен перестройки. Но с одним существенным отличием: на те митинги ходили бедные люди, которым практически нечего было терять. А то, что они могли потерять, они полагали вечным, как окружающая природа. Поэтому они могли позволить себе любую степень радикализма и разрушительности. Есть теория, что стабильная необратимая и работающая демократия наступает при ВВП на душу населения свыше 10 000 долл., а на промежуток между 6 000 и 10 000 долл. приходится политическая турбулентность, когда ситуация может вывернуть в любую сторону. В 2000 году поподушевой ВВП в России составлял 7 500 долл., а к 2012-му — 16 000.

Задачу российского гражданского пробуждения можно сформулировать как «демократизация без потери уровня жизни». С потерей-то мы умеем, это уже все видели, мы это уже делали пару раз. Но именно потому, что на митинги теперь и пока еще ходят люди, которые не только за демократию, но и дарят друг другу на дни рождения хорошие духи и правильно выдержанный виски, есть вероятность вместо очередной революции и свержения строя получить улучшенную версию государства.

ВАЛЮТНЫЙ ЗАНАВЕС И КОНЕЦ ПУТИНСКОЙ ПОТРЕБИТЕЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Больше всяких прочих меня удивляют высказывания политиков, а следом и прогрессивных деятелей культуры, что человеку, живущему в рублевой зоне, вообще не важен курс рубля к доллару и евро. Потому что он в рублях получает, на рубли ест, пьет, спит, ими же подтирается, последнее зачеркнуть.

Вот президент сказал, что для тех, «кто живет в нашей стране, в рублевой зоне, покупает в наших магазинах наши товары, вообще ничего не должно меняться». Хотя, во-первых, поди такого найди, чтобы по всем трем заданным осям координат был полностью наш — и одежда, и душа, и мысли, и человек, и магазин, и товары.

Сказал и все равно обманул. В соседнем российском супермаркете «Алые паруса» семга «Русского моря» еще в сентябре стоила 420 руб., а сейчас 570 за кусок в полиэтилене. И магазин наш, и семга наша, остается предположить, что я не живу в нашей стране.

А тут же и министр экономики Улюкаев успокаивает: «Если ваши доходы и расходы рублевые, вам должно быть абсолютно все равно».

Как же все равно-то? За родину неспокойно. От чего Советский Союз развалился, они думают, от того же Россия укрепится? Тогда, думают, развалилась от колбасы, а колбасу мы теперь сами производим в изобилии, достаточном для народа.

Но, во-первых, были еще джинсы, которые мы пока делать не научились, — от них тоже империя рухнула. Их, правда, делают в зоне юаня и рупии, но те из джинсов, с которыми пока ассоциирует себя русский человек, все равно продаются за евро и доллары. Всякий, кто бывал в Индии, Вьетнаме, Китае, понимает, что там, может, и шьют «Кельвин Кляйн», но и продают его в китайских магазинах для богатых дороже, чем в московском ЦУМе. А то, что продают в китайских магазинах недорого для своих, лучше вовсе не примерять: «роскошный покрой строгой линии вдоль себя, современные материалы хлопковой кожи». Хотя, возможно, скоро придется.

Прыжок за борт

Советский Союз развалился не от одной колбасы, и даже не от джинсов, а от недоступности внешнего мира.

Доступность внешнего мира русский человек в советское время, особенно в позднее советское, рассматривал как одно из прав, которое он теоретически имеет, а ему не дают, и за это не любил советскую родину, и когда та начала падать, не подставил плечо, а подтолкнул: катись. Не выпускала из дома, так пусть дом развалится, так из него и выйдем. Показывали в «Международной панораме» невеселые лица парижан да американских безработных в марше на Вашингтон, а нам бы такой пиджачок, брючки такие, ботинки из кожи натуральной, как у тех безработных, и тоже желательно поближе к Вашингтону.

В нынешнее же время в доступности внешнего мира могут увидеть одно из прав, которое было, а теперь отнимают.

Только в СССР могли придумать круиз «Из зимы в лето», где советских туристов месяц везут из январского Владивостока на экватор и обратно не только не заходя ни в один порт, но даже не приближаясь к чужим берегам в пределах видимости, в то время как лекторы общества «Знание» читают сообщения о проплываемых за линией горизонта странах. И только советский турист — не диссидент под угрозой посадки, не потенциальная жертва политических процессов, не баши и не бузук, а обычный советский научный работник мог прыгнуть с кормы этого самого круиза в ночной океан и три дня плыть на бедные Филиппины, чтобы этот самый чужой берег увидеть. О чем впоследствии написал прекрасную книжку «Один в океане». И только другой советский человек мог десять дней в одиночку переплывать Черное море, чтобы выйти на берег тогда тоже небогатой Турции. Даже нищие субсахарские африканцы скидываются и нанимают для этого сталкера и паршивую баржу. Хоть жести клок.

Мысль о том, что страна, закрытая для выезда, лучше управляется, пагубна прежде всего для самих властей. Одно из свойств русского человека, которое, впрочем, он делит с жителями всех развивающихся и догоняющих кого-то стран, — вечное подозрение, что недодали, не показали главного, обошли, обнесли. Что есть лучшее, но его спрятали под прилавком. Похожее чувство помогло сплотить отечественное население вокруг возвращения Крыма: украли у нас Крым, но нас не проведешь, нашли, вывели на чистую воду. Но ведь и выезд за границу тоже может стать отобранным. Верните. Караул! Держи! Советский Союз развалился, потому что под прилавок спрятали весь мир с его соборами, пальмами, магазинами, финскими пальто, итальянскими сапогами, английскими рок-группами, американскими фильмами. Отдавайте. С ними нам вести неравный бой. Народный контроль пришел.

Выезд за границу, да так, чтоб чувствовать себя не сильно хуже местных, а не увидеть Париж одним глазком с паперти Нотр-Дам да на ней же и помереть, все путинское время рассматривается как базовое право и одновременно основное достижение нынешнего царствования. В новом веке русский человек привык быть состоятельным туристом, придирчиво выбирающим место под пальмой. И пальму теперь тоже верните. Свободный и не скудный выезд за границу — одно из главнейших достижений путинского времени — десятилетия потребительской революции, одна из опор его популярности, которую теперь же и пилят.

Основа конкордата

Тут самое время услышать, что большинство россиян, добившись своих булочек, ни в какую заграницу не ездят и даже заграничным паспортом не озаботились. И таких, нам говорят, 70%. Так ведь те 70% россиян, у которых нет паспорта и которые не поедут за границу, они ведь и в Крым не поедут. Они лучше купят новый телевизор или отложат детям на свадьбу. И еще они, скорее всего, ничего не изобретут, не снимут, не поставят, не продадут за рубеж, не привезут оттуда, не создадут бизнеса, не напишут законопроекта, особенного — приличного законопроекта, не развернут производства. Потому что все известные мне россияне, которые что-то из этого сделали и делают, бывали за границей и намерены дальше бывать. Слой бывающих за границей более-менее совпадает со слоем создающих рост ВВП, а слой небывающих — с теми, кто требует, чтобы этот рост между ними по справедливости поделили.

Сразу после девальвации со мной из Мадрида летел русский студент-испанист, который поступил в испанский университет, но больше не может себе позволить жить и учиться в Испании и возвращается в Россию. Вряд ли здесь он лучше овладеет испанским. Это близкий мне пример. Но и русский человек приятного Путину паломнического склада хочет паломничать не к выдуманным вчера святыням в Крыму, а к настоящим, проверенным и намоленным — к Гробу Господню, на гору Синай, на гору Афон. Это не считая путешествий, лечения, съемок кино, покупок технологий для своих малых и средних бизнесов, да и для крупных тоже.

То же касается потребления. Чувство, что мы теперь одеваемся, стрижемся, укладываемся, едим, спим и ездим не хуже других — так, что перед людьми не стыдно, — было главнейшим достижением последних лет. Той потребительской революцией, которая заменила революцию технологическую, промышленную, дорожную и скрепляла согласие народа и престола.

Мои друзья, особенно из тех, кто на зарплатах в госучреждениях, боялись свободомыслия, потому что чувствовали в нем угрозу собственному, едва проклюнувшемуся благополучию. Не думаю, что, когда рубль падает быстрее гривны, в этом страхе есть большой смысл.

Мы помним, что Путин вернулся, чтобы восстановить национальную гордость, униженную вроде как политическим поражением (целили в СССР, попали в Россию; мы к ним со всей душой, а нас, наивных, обманули) и бедностью 90-х, о чем и были оба фильма «Брат». И вот реванш состоялся. Мы стали не хуже во многих отношениях. Но двукратное падение курса рубля к доллару и евро, внезапное отставание по ВВП на душу населения от Польши и почти уже презираемой Прибалтики, разговоры о твердой валюте для избранных и прочее — это возвращение к началу царствования: будто и не было ничего, поманили и забрали.

Замещение французского нижегородским

Люди, которые рассказывают, как быстрое падение национальной валюты откроет изобильный рог импортозамещения, удивляют не меньше проповедников независимой от житейских бурь рублевой зоны для своих в длину, ширину и высоту. Они как будто пребывали до нынешнего года в злачных местах, где не знали печали и воздыхания, откуда внезапно для себя и упали на территорию Российской Федерации, причем от удара у них начисто отшибло память.

Поэтому они не помнят, что в начале 90-х у российского рубля, равно как и у белорусского и украинского купона, вообще не было никакой реальной ценности и соответственно российская рабочая сила практически ничего не стоила, хотя и была образована в советских вузах, техникумах и ПТУ, — то есть была той самой дешевой и квалифицированной рабочей силой, ради которой капиталисты выводят свои производства к черту на кулички. Но почему-то не вывели. А сама эта квалифицированная рабочая сила, вместо того чтобы нашить себе пуховиков на зиму, наварить мыла, насобирать магнитофонов, ходила в китайских, мылась турецким и слушала Пугачеву с японских, до которых наконец дорвалась. Та же сила, которой повезло больше других, ходила в шубах из обрезков бобра, выловленного в озере возле греческой Касторьи, а не заворачивалась в отечественные соболя. Одна только Алла Пугачева производила отечественное как до, так и после.

И российский автопром от легко летящего на связках нулей рубля никак не оздоровился, просто вместо нынешних новых иномарок рабочая сила ездила на подержанных.

Я вам расскажу, какое будет сейчас импортозамещение. Это будет импортозамещение Италии на Турцию и Германии на Китай. Вместо итальянского будет недорогой, но броский турецкий трикотаж. Вместо айфона — его китайский аналог: на вид почти не отличишь, да еще и с двумя симками. Вместо IKEA — ярмарка «Кухни Беларуси». Вместо народного автомобиля калужский «Фольксваген» — опять подержанный из Познани. Или загадочная самодвижущаяся повозка «Грейт голден мэйджик уолл»: «усиленный гидрой колесный руль, вольер для перчаток, удобная кушетка для затылка и головни — лучший выбор для тех, кто хочет в езду». Это раньше Путин китайского автопрома боялся и в Россию его заводы не пускал, предпочитая немецкий, а теперь союзнику по борьбе с мировым гегемонистом и потенциальному кредитору не откажешь.

Министр сельского хозяйства гордится: рост сельхозпроизводства в этом году составил 5% — все благодаря импортозамещению и вовремя введенным контрсанкциям. А как же в 2011 году, задолго до импортозамещения и контрсанкций, было целых 23%? Да и вообще, по данным нашей же статистики видно, что от погоды урожай у нас зависит гораздо больше, чем от импортозамещения.

Замминистра сельского хозяйства портит шефу картину: импортозамещение идет — не французского нижегородским, а испанского турецким.

Флаги веют на Босфоре,

Пушки празднично гремят,

Небо ясно, блещет море,

И ликует Цареград.

А вот душистое фруктовое мыло собственной варки, кое-какие местные джинсы и соболя, и даже YotaPhone, продвигаемый нынче в Дубае, появились тогда, когда в России возникли две вещи: платежеспособный, достаточно разнообразный и капризный спрос и кредиты на то, чтобы что-то купить, а если получится, то и произвести.

Лицо рубля

По части недорогой и дисциплинированной рабочей силы мы всегда будем проигрывать настоящему третьему миру. Уже и сам Китай проигрывает Камбодже и Индонезии. Уже примериваются к Африке — нельзя ли и там научить несложным операциям и простой трудовой дисциплине. При желании можно.

Похоже, что тягаться с бедными странами по части массового производства дешевых и простых вещей бесполезно. А собственное производство в развитых и умеренно развитых странах, к которым и мы относимся, начинается, когда простое уже есть, срам прикрыт, голова в тепле, а хочется разнообразного и интересного.

Конечно, дорогая валюта утяжеляет судьбу местного производителя, тем более экспортера. И страны-производители, и экспортеры пристально следят, чтобы никто из конкурентов хитро не пригнулся со своей валютой процентов на 10—15, проскочив вперед. Но вот падение валюты на 10% в день и на 100% за несколько месяцев вряд ли чему-то такому способствует.

Целебный эффект имеет место при определенной и медицински точной дозе лекарства. А от передозировки какое здоровье, только подорвешь имеющееся. Странно на Новый, 2014 год говорить, что девальвация 3% поможет производителям (тогда доллар подорожал с 33 до 34 руб.), а на Новый, 2015 год уверять, что девальвация 100% тоже поможет. Девальвация в 100% за пару недель означает, что утерян экономический контроль, а какое же лечение, если доктора все игнорируют.

Как понять, дешев стал рубль или в самый раз? При таком падении курса, как в конце 2014 года, даже без сокращения производства наш номинальный ВВП, хоть целиком, хоть на душу населения, упадет вслед за обменным курсом вдвое. И среди крупнейших экономик мира Россия окажется уже не в конце первой десятки, а в конце второй. Не то что из «восьмерки», а как бы из «двадцатки» не вылететь.

По паритету покупательной способности сокращение, конечно, будет меньше, но оно все равно будет неприлично большим даже на фоне других нефтяных экономик, где курсы национальных валют тоже попадали вслед за нефтью, но попадали на 10—15%, а не на наши 100 — даже в какой-нибудь замордованной проблемами Нигерии.

Видно, что рубль дешев, потому что нынешнее положение дел находится в полном противоречии с целями собственного государства последних пятнадцати лет: с превращением рубля в резервную валюту, хотя бы региональную, Москвы — в финансовый центр, жителей России — в европейцев по доходам, без виз выезжающих в Европу. Видно по тому, что ЦБ поднимает ставку до 11% и через несколько дней до 17, а это означает, что никто не возьмет никакого кредита, а без него не бывает никакого производства — хоть с дешевой валютой, хоть без. Видно по тому, что резкое обеднение госслужащих находится в полном противоречии с целью победы над коррупцией. И по тому, как Путин одновременно говорит, что падение рубля выгодно российской экономике, и требует найти и наказать международных спекулянтов, которые его валят. Видно, наконец, по тому, что внешний долг отдавался десять лет назад для того, чтобы кредитоваться на выгодных условиях и развивать производство, а мы кредитуемся на таких, как будто бы его не отдавали.

В этом и есть главная проблема авторитарных режимов, что человек здесь мера всех вещей, и все знают имя этого человека. Даже экономика, даже национальная валюта у нас представлены в мире не сами собой, а персонифицированы в первом лице государства. И мировое капиталистическое хозяйство ему теперь не слишком доверяет. Больше не видит в нем диктатора-рыночника. Все здесь зависит не от качества страны и потенциала ее экономики, а от репутации первого лица. В резком и глубоком падении рубля без очевидных экономических причин (зато с очевидными политическими) беспокоит не столько оно само — падение, сколько то, что Владимир Путин, застывший у черты между правой и левой диктатурой, между капиталистической и не пойми какой, может махнуть на этот непонятный враждебный капитализм рукой и черту перейти.

Пока-то он вроде за капитализм, но как-то ненадежно, не до конца убедительно, и это нам внутри видно, а снаружи уже и не разглядеть. И, в конце концов, что он там под ним понимает, вдруг не то же, что остальные, как уже бывало. А если вообще передумает быть за.

Инвесторы и прочие капиталисты тоже чувствуют, что может махнуть и перейти, поэтому рубль и падает — быстрее, чем это можно было бы объяснить нефтью и даже Украиной.

ПУТИН КАК ДУХ РУЧЬЯ

«Не сама кара была для него важной, — ему нужно было убедить самого себя, что ожесточение, с которым люди шли на штурм дворца, их глумление над трупом не были вызваны стихийным взрывом народного негодования, что вообще не было никакого народного возмущения, а была вылазка гнусных наймитов, и поэтому он допрашивал пленных самолично, добиваясь, чтобы они признались, что они гнусные наймиты, добиваясь от них желанной его сердцу иллюзии. <...> и тогда все эти упрямцы признались, что так оно и есть, что они наймиты, что им заплатили четыреста золотых песо <…>. И тогда он, облегченно вздохнув: “Бедные обманутые ребята!” — приказал накормить их, дать им возможность выспаться, а утром бросить на съедение кайманам».

Маркес, не прерывая рассказа о своем очередном полковнике, вытащил на свет одну из главных тайн власти. Правителю труднее поверить в протест, чем в заговор. Лучше предательство, чем искренняя нелюбовь. Пусть лучше за деньги, чем просто так. А потом можно и кайманам. А можно на радостях и простить.

Человеку трудно поверить, что его, такого хорошего, вдруг не любят. Мама любила, говорила, что лучше всех, сам себе нравлюсь, друзья рады. А те, кто не любит, они какие-то неправильные, может, кто что наговорил. Правителю поверить, что не любят, еще труднее: ведь вокруг столько благодарных, восхищенных глаз.

Разоблачить противников в том, что они наймиты, найти людей, которые это подтвердят, заставить их самих признаться — лучшая психотерапия, которую может прописать себе правитель, когда у него проблемы. И он прописывает ее себе, постепенно увеличивая дозы. Сначала достаточно собственной убежденности, потом докладов в папках у референтов и обличительных колонок политологов, потом приходится собирать целые митинги народной поддержки, чтобы сто тысяч человек своим присутствием подтвердили: да, те, другие, которые не любят, — наймиты. Жалкие обманутые ребята.

Это всё подкуп и технологии, убеждает себя правитель. И не замечает, что для этого сам использует подкуп и технологии: пусть там кто-нибудь организует, заплатит, разозлит, придумает и размалюет страшных врагов, лишь бы вышли люди и сказали, что те, которые не любят, — жертвы подкупа. И технологий. Круг замыкается: мозг правителя создает имитацию реальности — «желанную сердцу иллюзию».

А за первой — вторую. «Путин — это стабильность», — провозглашают в его окружении и делают стандартную ошибку: принимают прошлое за настоящее. Такую же ошибку делает сам Путин.

Против врагов, за власть, митинг на Поклонной горе — замечательная ее иллюстрация. С третьего раза удалось собрать внушительное число сторонников правителя. Но для этого пришлось в последний момент превратить его в митинг против противников: из собрания любви (см. публичную аудиенцию Иоанна Павла II или папы Франциска на площади св. Петра) — в собрание ненависти одной части граждан к другой. Хорошо, что эта ненависть была, по большому счету, только на сцене, но ведь планы партии в жизнь — и вот уже одна часть страны все больше ненавидит другую. А ненависть — как связана со стабильностью в стране?

Человек носит в себе постоянный груз раздражения, досады, нелюбви, опаски перед чужим — богословы называют это первородным грехом, биологи, наверное, — наследием эволюции: видно, нам от зверушек подарок — реакция на вторжение на мою территорию. «Эй ты, новенький, поди сюда». Неприязнь к новенькому, к отличнику, к рыжей в сережках, к тому жирному, к очкарику, к дуре-химичке объединяет неиспорченные детские души раньше и быстрее, чем радость узнавания неправильных глаголов.

Митинг в поддержку превращается в митинг против врагов, потому что так проще. Ораторы вместо того, чтобы хвалить правителя, учат ненавидеть чужих. Вот они в шубах, вместо головы — айпэд, вместо языка — раздвоенный лукавый твиттер, вместо ног под валенками — копыта, на голове рога — другой, не как у нас, формы: вот они чужие зашли на нашу территорию. Зачем пришли? А зачем чужой заяц зашел на мою опушку? Не иначе как кормиться с нее, отнять мой майник двулистный, купену и заячью капусту. Ну уж нет, мне есть что терять.

Приходится собирать сто тысяч людей и гнать их, сонных, теплых, домашних, на другие сто тысяч, чтобы убедить себя, что ведь любят. Только где же тут стабильность? Стабильность — это ведь не когда сто тысяч против ста тысяч, а когда никто никуда не идет и не собирается.

Стандартная ошибка в том, что правитель видит себя не таким, какой он есть сейчас, а таким, каким он был вчера. Под стабильностью понимается: я же так хорошо и спокойно правил, и все шло неплохо, и никто не был против. А на время глагола посмотреть?

Все попадаются в эту ловушку, не только правители. Один и тот же человек вчера был причиной счастья, а сегодня он же — причина несчастья. Как же так? Почему она от меня уходит? Я ведь такой же, как год назад, когда она меня полюбила. Давай попробуем сначала. А сначала-то не бывает даже с мил-дружком, тем более с президентом и государем-императором.

Правитель ищет причину смуты вне себя, как рассеянная старушка ищет очки, которые у нее на носу. Да, он означал стабильность, но вчера. А сегодня он означает протест, изоляцию, недоверие.

Нас в детстве при кн. Владимире как-то странно крестили: в жизни — сплошные разводы и измены, зато каждый брак с правителем — непременно на небесах и навеки, и что Бог благословил, то человек да не разрушает. А иначе сразу ад, нашествие саранчи, жабы покроют землю, и сахар будет по карточкам.

Все это, конечно, языческое мифологическое сознание. В древности люди верили, что ручью, для того чтобы он тек, нужен дух ручья по имени, допустим, Ахелой, и его, чтобы ручей не иссяк, нужно вовремя ублажать первинами с полей и возлиянием на алтаре из дерна.

Главная черта мифологического сознания — персонификация явлений. Она же — типичная ошибка страны, где государство — это он. Духа менять нельзя, дух соприроден явлению. Государственная система получает своего духа-эпонима, которому надо возлиять на алтаре, государственная верхушка превращается в жречество, а народ — в верующих. И хула на духа, разумеется, не прощается ни в нынешнем веке, ни в будущем.

Но со временем люди выясняют, что ручей течет по другим причинам, а не потому, что мы регулярно переизбираем его духа и приносим ему первые яблоки из сада, и дерево растет не потому, что в нем обитает дриада. Хотя с духом ручья и дриадой мир, возможно, уютней.

Не только русский народ живет мифами, у американцев их, может быть, не меньше, но мифа о наступлении ада при смене правителя там нет. Никому не придет в голову, что стабильность — это Клинтон, Буш или Обама. Они на ней — как брошки на платье. Там, допустим, двухсотлетняя история демократии, но и в Польше, у наших границ, никому не чудится, что стабильность — это Туск или Качиньский. Президент Лех Качиньский угробил себя и половину руководства страны, а в Польше не было мора, глада и нашествия иноплеменников. И польский ручей уже течет сам по себе, а не приводится в движение духом.

Кажется, даже у нас наверху есть разум просвещенный, представители которого понимают, что система, которая живет сама по себе, а не чьими-то молитвами, в конечном счете, устойчивей. Но рядом с ними есть и носители мифологического сознания, для которых стабильность — это чтобы дух был на своем священном месте, доволен жертвой и каждением и не покинул наш ручей, который без него иссякнет, воссмердит, и вся рыба в нем вымрет, и мы не сможем пить из него. А ради этого можно принести на алтарь и молодое вино, и начатки плодов земных, и непорочного агнца, и ненависть одних ста тысяч к другим ста тысячам.

ПОЧЕМУ РОССИИ МОЖНО МЕНЬШЕ ДРУГИХ

Американская разведка объявила, что среди прочего пользовалась данными соцсетей, и у нас все смеялись: что за разведка такая, изучает статусы из контакта. Правильно смеялись, если под данными соцсетей подразумевать невыносимый гвалт: «Это укры тупые сбили, они вечно самолеты сбивают», «Это сбили рашисты, твари, убийцы». Тут и правда разведке анализировать нечего, есть что — другим специалистам. Другое дело — личные признания участников событий: любой самый беспристрастный, самый британский суд изучит странички и статусы подозреваемых и предложит, основанные на них выводы присяжным.

Завороженные с детства рассказами о том, что из космоса видно марку твоих сигарет и прочий пепел империй, мы требуем непременно космических доказательств: чтоб был снимок со спутника, а на нем ракета, а на ней надпись — vox rei: «Я ракета русских фашистов, лечу убивать невинных людей», или: «Я ракета неблагодарных хохлов, лечу по указке из Вашингтона совершать грязную провокацию». Но таких снимков нет и не предвидится. Миф о том, что какие-то спутники или хоть все спутники мира в совокупности видят всю Землю в каждый момент времени с каждой сигаретой в зубах и звездным небом над головой, как раз развеян первым малазийским «Боингом»: исчез незнамо где, как не бывало. А даже когда какие-то снимки появляются, как то и дело появлялись с обстрелом украинского приграничья с российской территории, мы разочарованы: какие-то серые крапины, ничего не разобрать.

В уравнении о том, кто сбил «Боинг», остается довольно много неизвестных. В уравнении всегда есть иксы и известные числа. Наверное, даже есть шанс, что это все-таки, ну мало ли, ну все ведь в жизни бывает, украинская ракета. Но среди известных в этом уравнении есть часть, которая указывает на нас, вернее на наших протеже, воюющих на востоке Украины. Иксы — общие, а известные — наши, переменные — общие, а постоянные — на нас. Но проблема вины тут в принципе решается иначе.

Нам кажется, что этой ничтожной неизвестности достаточно, чтобы снять с себя груз, а то и вовсе его переложить на других. Мы цепляемся за это: ну смотрите, ну нет же последнего, самого ясного доказательства. И выдаем свое непонимание того, как устроен мир. Неясность в этом случае не освобождает нас от ответственности. Важно не то, что у кого-то нет последнего аргумента, а то, на кого возложена вина. Мы в этих событиях в таком положении, что это нам нужно доказывать алиби и приносить последний и самый окончательный аргумент. То, что у них нет такого доказательства, означает, что имеются технические трудности. То, что у нас нет такого доказательства, означает, что виноваты мы, как все и думали.

Все разговоры о том, что всё как нельзя кстати и если бы не, то нужно было придумать, — от плохого понимания устройства времени. Любое событие, случившись, произойдя, попав в поток времени, немедленно обрастает связями с другими событиями, захватывает их валентности, схватывается с ними в единое целое, не разнять, так что кажется — ну не могло оно произойти вот так, случайно: так все ладно подходит. Однако без него ладно подходят другие события, которые тоже, сцепившись одно с другим, казались бы неслучайными.

Не очень хочется

Можно сколько угодно спрашивать: «Почему одним убивать можно, а другим нельзя?» Можно возражать так: «Почему вы против отделения чего-то там от Украины? Где вы были, когда Украина отделялась от России?» Можно парировать: «Это Запад провоцирует гражданские войны, поддерживая революции там, где ничего не понимает». Можно ставить каверзные вопросы: «Почему пророссийский сепаратизм в Донбассе плохой, а, случись какой проевропейский сепаратизм в самой России, какая-нибудь новгородская ганзейская республика против авторитарной Москвы за европейские ценности, он тут же станет очень симпатичным сепаратизмом?»

Даже чеченский, который был и не проевропейский вовсе, и тот был симпатичный. Зато сами чеченцы, как только стали воевать не против, а за Россию, из хорошего свободолюбивого народа сделались плохим. Нам кажется, что эти каверзные вопросы кого-то там ставят в, прижимают к. Но из нашего положения не выйти при помощи диспута, даже если вы полемизируете безупречно.

Даже немцы собирали комиссии по военным, совершенным против них, преступлениям. В комиссиях были представители уважаемых нейтральных стран. И находили, и фиксировали доказательства, составляли протоколы, приходили к выводам. Но всемирная оптика не менялась: преступления против немцев были, а представить себя жертвой не удавалось.

Почему эта оптика так настроена в случае России? Почему Россия наперед виновата? Почему ситуация, когда Россия спорит с соседом, исправляет границу, поддерживает своих вооруженных друзей за рубежом, кажется такой неприемлемой в остальном мире?

Потому что подтвердились худшие опасения на наш счет, заложенные в западную картину мира, а вместе с ней — в коллективную мировую. Получила доказательства самая тревожная ее часть. Все, кто звал к бдительности, предупреждал, что вся эта новая некоммунистическая, буржуазная, невраждебная Россия, Россия — как мы, Россия — одна из нас, — это не всерьез, это временно, это не может быть так, а всерьез — это ГКЧП, коммунисты, КГБ, империализм под красным флагом, — оказались правы, а остальные напуганы их неожиданной правотой.

Ночные страхи

Кто жил в СССР, помнит что-то похожее в советском взгляде на Западную Германию — ФРГ. Вот она сейчас миролюбивая, добрая, чистенькая, цветочки на окнах, а в душе у каждого СС и крематорий, а на самом деле — это страна спрятавшихся до времени фашистов, затаившихся реваншистов, неонаци. Этот взгляд на ФРГ дожил до очень поздних времен: он, например, в смысловом ядре прекрасного сериала про Штирлица.

В самые новейшие времена этот взгляд на ФРГ как страну затаившихся фашистов расширился, перенесся на другие части Европы. Фашисты, готовящиеся к реваншу, теперь и прибалты, и финны, и украинцы, и венгры с румынами, и чехи с австрийцами, и скандинавы, и вообще весь стоящий за ними Запад. Германия тут даже не на первых ролях. И вот у наших людей с тревожным послевоенным сознанием эта картина мира окрепла: смотрите, фашисты воспитали смену, вышли откуда прятались и захватили Украину.

Но точно то же произошло и на Западе. Там тоже был свой сходный тревожный образ мира. Он состоял в том, что Россия, которая была последние 25 лет, — ненастоящая, та Россия, которая свободно слушает, смотрит и читает, ест и пьет то же, что и мы, которая ничего нам не навязывает, не противостоит, не пытается расшириться, научить других верить в своего Ленина или в еще какое свое православие, забрать себе другие народы да с ними и отгородиться, признает карту мира, — всё это какая-то пауза, неверный временный сбой. Что все это ненадежно, долго не протянется, всегда так быть не может, слишком хорошо, чтоб быть правдой, надо готовиться к худшему. Набухнет, прорвется и смоет настоящее, подлинное, которого мы боялись, о котором мы предупреждали. Сомнут и выкинут карту. Объявят, что не признают границ, что они понарошку, границы эти — не там проходят, и страны понарошку, ненастоящие, недогосударства, не пойми откуда взялись, из нашего ребра, из Зевсова бедра, из плевка древних гигантов.

Заведут моторы танков, закрутят пропеллеры бомбардировщиков, придумают какую-то мысль, которую надо разрешить, идею, ради которой мир должен жить в казармах, получать паек по карточкам, а кто не хочет — того в GULAG. Возьмут портреты суровых старцев, нарисуют звезду и крестное знаменье, поднимут красный флаг, запоют хором свои протяжные грустные маршевые непонятные песни. И к нам.

У нас над этим смеялись, на самом Западе разумные современные люди тоже не верили, — и вдруг все оказалось правдой. Все так и случилось. Сделали то самое, чего боялись поколения западных людей. Выбросили карту, смяли границу, завели моторы, развернули флаги, придумали идею, как всем правильно жить, запели песни, сбили самолет. Поехали.

Объяснение, которое нам самим кажется убедительным: мы чувствуем несправедливость, в головах на нашей карте мира видим Крым или еще что-то там русским, — только еще больше пугает. Душа — потемки. Все-то остальные видят другую карту, к ней уже привыкли, мало ли что у кого еще в голове, страшно.

Двойные стандарты, с любовью

Если примерить нынешнее поведение России на историю последних лет, то, что она делает, не так уж неслыханно. Греки поддерживали на Кипре сепаратистов — сторонников поглощения Кипра Грецией, слали туда оружие и добровольцев, они даже свергли там законного президента и целую неделю правили страной. Турки поддерживали на Кипре своих сепаратистов и провернули свою аннексию, армяне слились с сепаратистами в Карабахе до полной неразличимости и тоже аннексировали, Индия поддержала сепаратистов в Восточном Пакистане, отделила его, помогла обустроить там Бангладеш, Марокко аннексировало большую часть Западной Сахары, а Алжир поддерживает в ней антимарокканских сепаратистов. Но на Западе никто не боится греческой, индийской, марокканской экспансии, турецкой последний раз боялись больше ста лет назад. Мало за кем тянется такой шлейф страха — темная сторона силы.

Да, в мире существуют двойные стандарты. Но это почти официальные двойные стандарты. Сильному и самостоятельному позволено меньше остальных. Тот, кого боятся, должен быть деликатен особо: за неосторожность он платит двойную цену. Нынешней миролюбивой Германии, давно расставшейся с колониями Франции, даже Америке позволено меньше, чем многим.

И главное, в мире действует вот какой закон сохранения энергии: хочешь иметь больше власти внутри своей страны, будь готов к тому, что ее станет меньше снаружи. Чем меньше контроля над собой правитель хочет внутри страны, тем больше его захотят контролировать снаружи.

Правила поведения диктатора

Однажды я сформулировал шесть правил поведения диктатора. В 2009 году Муаммар Каддафи возвращался в мировое сообщество, и я писал о том, как следует себя вести диктатору, чтобы, сохраняя власть внутри страны, остаться своим во внешнем мире. Правило номер один звучало так: диктатор не должен распространять свою власть и влияние за пределы своей страны. Никакого империализма и территориального расширения, никакой внешней экспансии. Особенно в страны, которые неофициально считаются сферой влияния одной из западных держав.

Правило номер два так: никакого экспорта революции или идеологии. Правило три: диктатор не должен поддерживать борющихся с Западом и его союзниками сепаратистов и террористов. Диктатору следует осуждать крупные теракты, выражать соболезнования их жертвам, выдать виновных и расплатиться за участие своих людей в терактах в прошлом. Ну и т. д. Первые 13 лет нового века российское политическое руководство в основном придерживалось этих правил, с весны 2014-го, делает все ровно наоборот.

К этим правилам в случае стран вроде нашей нужно добавить еще одно: нельзя оправдывать худшие опасения на свой счет. Если именно от вас ждут, что вы перебьете всех оставшихся китов, нельзя взять и у всех на глазах развернуть китовый промысел. Вернее, можно, но шум и репутационные потери будут соответствующие. Если все думают, что у вас в стране отсталость и домострой, не стоит принимать закон о комендантском часе для женщин после шести вечера. Если в вас подозревают религиозного фанатика, не стоит публично налегать на религию. Если все никак не привыкнут, что вы не собираетесь в Европу с песней на танке, лучше без крайней необходимости не влезать на танк и не запевать. Если вы оправдываете худшие опасения, ни ваши страдания, ни ваши замечательные поступки будут не в счет. У страха глаза велики, большие уши, длинные руки и огромные зубы. Мы же говорили, что никакая это не бабушка.

ЧЕЧЕНЦЫ В БОСТОНЕ

История с чеченскими подрывниками в США, взорвавшими бостонский марафон, — это история о вреде обобщений и упрощающих реальность схем. При помощи таких схем удобно управляться с чем угодно: с народом, общественным мнением, страной, мировой дипломатией. Но рано или поздно схемы мстят. Наблюдая за конфликтом со стороны, не стоит назначать одну сторону силами добра, а другую — силами зла. Такое в жизни бывает, но довольно редко. Чаще конфликт порождается злом, которое исходит от нескольких сторон сразу.

После распада СССР не было российско-татарской или российско-казахской войны, не было даже российско-украинской, а грузинская и чеченская были. И ясно, что дело не в том, что в России как-то особенно плохо, хуже, чем ко всем остальным, относятся к грузинам и чеченцам.

Для западного журналиста, зрителя, читателя произошедшее в Бостоне должно быть крайне неприятным сломом стереотипов. От него можно отговориться тем, что у террористов нет национальности. Эта правильная фраза означает только одно: не все лица той же национальности террористы. Даже не большинство. Даже не половина. А в остальном — национальность у террористов очень даже есть. И мало того что есть, она входит в прошивку их теракта. Большинство терактов так или иначе связано с национально-религиозными переживанием и самочувствием. И то, что сделает католик-ирландец, никогда не сделает исламист-пакистанец, и наоборот.

Всю вторую чеченскую войну я провел на дипломатической службе в Афинах. И даже в православной Греции, которая своих собственных мусульман держит в черном теле (в Афинах нет ни одной официально действующей мечети), приходилось тяжело. Картина происходящего для греков была проста и понятна. В Чечне идет геноцид маленького свободолюбивого народа, который истребляют только за то, что он другой национальности и другой религии, чтобы захватить его нефть. Мы понимали, что при всех ужасах в поведении российской армии дела в Чечне обстоят несколько сложнее, — мы же видим сейчас, как этот геноцид по Москве раскатывает.

Напрасно тогдашний глава ФСБ Патрушев приезжал к греческим коллегам и за осьминогом гриль просил обратить внимание на растущую на севере Греции чеченскую диаспору. Греческие коллеги поливали очередное щупальце свежим лимонным соком и согласно кивали, изображая заинтересованность, а сами думали: «Мы тут ни при чем, это не наша война». Точно так же мы киваем на предостережения израильских дипломатов про ХАМАС, английских про ИРА, кого-то еще про что-то другое.

Помню нашу посольскую разъяснительную работу — лингвистическую битву с местными журналистами и политиками за то, чтобы тех, кто захватил «Норд-Ост», называли словом «террористы». В то время как в правилах хорошего тона местных изданий и телеканалов (не говоря о политиках) требовалось говорить о сепаратистах, партизанах и повстанцах. Из МИДа прислали кассету со съемкой казней в Чечне — показать при случае местным журналистам. Большинство отказались смотреть (это ж не Тарантино, а настоящая смерть), а одна смелая барышня, взглянув, написала, что это, конечно, инсценировка КГБ и хорошо, если они для этого никого действительно не убили.

Благодарность фанатика

Война была действительно не их, но стороны добра и зла были выбраны так, словно она своя, родная. Одним доставалось все сочувствие, другим — все осуждение. Гуманные скандинавские народы делали этот выбор из жалости к любым жертвам, о которых доходит слух. Не очень гуманные народы Восточной Европы — из неприязни к бывшему поработителю. Интеллигенция всего мира — из склонности защищать маленьких. Исламские страны — из религиозной солидарности. Западная Европа — потому что сама проходила все эти постколониальные войны, во всех проиграла и была признана неправой. Американская дипломатия — потому что кроме разумных людей там полно старых болванов, которые всю жизнь занимались сдерживанием России и ничего больше делать не умеют. Какая им польза еще от одного исламистского недогосударства, объяснить они не могли, но зарплату получать по-прежнему хотели. Сложный конфликт как минимум с тремя сторонами (потому что кроме чеченцев-сепаратистов были и есть чеченцы-федералисты) оказался простым частным случаем битвы добра со злом.

Но оказалось, что кроме банальности про то, что у терроризма нет национальности, верно и другое общее место — что не бывает чужого террора. Тебе кажется, будто каких-то негодяев можно использовать для решения правильных геополитических задач. Что если ваши флюгеры на время совпадут, то надо объединить усилия. Нет. Не надо объединять усилий с сомнительными личностями, куда бы ни смотрел их флюгер. Тебе кажется, что ты их используешь, а когда закончишь использовать — отбросишь, как ракета первую ступень. А первая ступень падает тебе на голову, предварительно обмотавшись поясом с поражающими элементами.

Другой важный урок: невозможно угодить радикалам. На то они и радикалы. Ну вот эти — да, у них дикие взгляды, но мы им не враги, мы же им — моджахедам, косовской Армии освобождения, ХАМАСу, Хизб ут-Тахриру, маоистским партизанам, колумбийским повстанцам, — мы им даже временные союзники. И вот ты как американец помогаешь косовским албанцам, спасаешь их от этнических чисток, поддерживаешь на дипломатическом, информационном, гуманитарном, финансовом и военном уровне, помогаешь им одолеть силы зла. А потом 21-летний косовский албанец (ровесник Царнаевых) в аэропорту Франкфурта расстреливает американских военных летчиков — тех самых, что помогали албанцам. Потому что они американцы и враги ислама.

Это не значит, что все албанцы тебе не благодарны или что все они начнут стрелять в американских солдат. Но это значит, что благодарность фанатика албанской национальности ты не купишь никакой помощью албанскому народу. Целого мира тут недостаточно. Буржуину не купить Мальчиша корзиной печенья. Мальчиш теперь практичный: он печенье съест, а потом пойдет буржуина свергать.

Вот ты ливийцам помог снести полковника Каддафи, который, видит Бог, заслужил ту революцию, которую получил. Но дальше можно убить американского посла, потому что он все равно враг. Неправда, что можно откупиться от фанатиков, сделав им что-нибудь хорошее. Они не оценят.

В гражданской войне в Сирии на стороне повстанцев воевали и воюют западные граждане сирийского, арабского, тюркского, кавказского происхождения. Тысячи одних только европейцев — не из какой-нибудь Боснии, а из самых благополучных стран: Великобритании, Голландии, Франции, Бельгии, Дании. Еще сотни из Австралии, Канады. И с точки зрения западного общественного мнения они воевали против диктатора. Пока не пришел ИГИЛ.

Что с ними будет, когда их правое дело победит или проиграет? Что будет, когда они вернутся в свою Канаду, Германию, Францию, Америку? Разойдутся по домам? Или, съев печенье, найдут себе новое правое дело — в Канаде, Германии, Франции, Америке? Ведь если власть Асада, который ходит в мечеть и соблюдает Рамадан, для них плоха, то власть Обамы или Меркель явно еще хуже. Да и дожидаться не надо. Правое дело еще далеко не победило, а граждане европейских стран уже участвуют в массовых казнях в Исламском государстве и режут головы западным заложникам.

Неправда, что радикалу можно уступить столько-то, чтобы он оставил тебя в покое. Обычному человеку — можно, а фанатику нельзя. Вот говорят: отделим Кавказ — и это решит проблему терроризма, заживем спокойно. Не решит. Марокко уже полвека отделено от Испании, Пакистан — от Британии, а Саудовская Аравия вообще никогда не была под властью США. Кого там это останавливает? Всегда найдутся те, кто будет мстить за прошлое угнетение, как бы давно оно ни закончилось, или за экономическую эксплуатацию, или за то, что развращают наших девушек своим неправильным существованием.

Пожалели и бросили

А еще это история о том, как опасно бывает приютить ненужных тебе людей из жалости, вызванной просмотром новостей. Новости меняются, жалость проходит, а люди остаются. Никому особенно не нужные, на задворках золотого миллиарда.

Братья Царнаевы, которые жили в Штатах с 2001 года, по сути, там выросли, но интегрироваться у них не получилось. В тех немногих высказываниях, которые сохранились в интернете, они сами признаются, что друзей-американцев у них нет. Да и вообще: если человек, живущий в США с семи лет, заводит себе профайл на русском языке в сети «ВКонтакте», то с интеграцией у него явно не все в порядке.

Что печально, потому что, судя по всему, младший брат, Джохар, вполне мог стать приличным человеком. Он учился в школе, которую окончили Бен Аффлек и Мэтт Дэймон, в 2011 году выиграл стипендию, поступил на медицинское отделение Университета Массачусетса — одного из лучших университетов в США, учился уже на втором курсе. Но ему не повезло со старшим братом, который был гораздо меньше склонен к учению. Тамерлан бросил учиться еще в конце 2008 года — решил сосредоточиться на боксе, хотел выступать за олимпийскую сборную Чечни, если она вдруг станет независимой, а если не станет, то за США. Потом ударился в религию, стал слушать проповеди радикальных шейхов, особенно любил Феиза Мохаммеда (тот, кстати, гражданин не чего-нибудь, а Австралии). Младший, видимо, попал под влияние — да и как не попасть в 19 лет в чужой стране, когда из близких один только старший брат.

Точно так же и те, кто сейчас уезжает воевать в Сирию, делают это не оттого, что на новой родине у них все складывается замечательно. Скорее наоборот, ничего у них там не складывается, и, чтобы как-то убежать от собственной неустроенности, они отправляются в Сирию повоевать за веру. Потом они вернутся обратно. И будут уже не просто маргиналами, как раньше, а маргиналами, которые научились прекрасно обращаться с оружием.

Можно порадоваться тому, что Запад наконец-то признает существование чеченских террористов. Хотя консервативный Fox News и либеральный MSNBC немедленно разделились в интерпретации: для первых радикальный исламизм на Кавказе — причина чеченской войны, для вторых — следствие. «Если бы Москва не начала войну, там было бы мирное процветающее свободное государство», — предлагают новую схему случившегося американские либеральные журналисты. «Похоже, мы зря ругали русских за зачистки в их собственном Афганистане», — склоняются американские консерваторы к интерпретации Кремля. Скорее всего, до конца не правы ни те, ни другие. Стереотипы потому и стереотипы, что отражают только маленький кусочек реальности.

Лучше бы их поломать. Например, сценой, которую мне довелось увидеть в столовой МГУ в начале 90-х. Студенты-немцы, встретив там аспиранта-чеченца, решили его порадовать и заговорили, ошибаясь в ударениях: «Вы чеченец? У вас такой мужественный народ, у вас старинные обычаи, вы так боретесь за свободу». — «Да, — ответил чеченец, — но мне не нравятся ни эти грубые обычаи, ни то, что мой народ такой мужественный. Я здесь пишу диссертацию по Александру Блоку и очень боюсь, что из-за всего этого не смогу закончить». Вот интересно, закончил или нет?

РЕВНИТЕЛИ И КОМЕДИАНТЫ В ПАРИЖЕ, РОССИИ, ВЕЗДЕ

А ведь и у нас немало людей, которые хотели бы врываться в редакции с автоматами и криками «Христос воскресе, слава великой победе!». С криками «Слава Украине!» уже врываются. Все гиперактивные носители единственно правильных идей пребывают в диалектическом единстве: предикаты разные, а субъект давно один.

Зимой 2014 года в центре Москвы штурмовали с копией знамени победы бывшую шоколадную фабрику «Красный Октябрь» с телеканалом «Дождь» под крышей; самозваные православные прибежали срывать спектакль: батюшка на сцене, как в прежние времена комиссар, может быть только положительным героем; в Киеве за три дня до Парижа напали на телеканал «Интер» за показ артистов вражеской эстрады, а летом разгромили местную газету «Вести» за оскорбительную постановку вопроса: не было ли каких преимуществ у сотрудничества с Россией, и все ли правильно сделали прошлой зимой, — а за это и убить мало?

Так не убили же, разве можно сравнивать с Парижем? Просто терпеть было невозможно этот богохульный спектакль, этот вражеский голос, эту пятую колонну, перешли всякую грань, плевок в душу, надругательство над лучшими чувствами.

Так ведь и братьям Куаши терпеть было больше невозможно, потому что французы эти, европейцы, весь Запад этот перешел грань, наплевал, надругался. Разве можно против блокады, великий победы, пророка, русского народа, Майдана, славной Украины, президента, веры, царя, отечества?!

В поисках личного забора

Чувство, которое послало людей убить несколько редакторов, верстальщиков и стариков-художников, широко присутствует и у нас, и среди украинцев, хотя именно в мусульманской среде оно в последнее время разрослось, как нигде. Это — необыкновенно сильная тяга к отталкивающему, саморазрушительная фиксация на неприятном. Десятки тысяч беспокойных русских, украинцев, арабов, персов разных взглядов начинают день с того, что включают радар и прицельно сканируют пространство: что у них там, у гадов сегодня на «Эхе», на Первом канале, в «Вестях» — «ру» или «ya», в ночном выпуске очередного «Укринформотпора», не сказал ли кто гадость в адрес нашего народа, армии, партии, веры — а вот и сказал, не оскорбил ли кто ислама, нет ли где карикатур — а вот и они, поубивал бы всех.

Такой человек не случайно натыкается на неприятную для себя информацию, он ее вожделеет. И эта неприятная для него информация — как правило, вообще не информация, а точка опоры. По-настоящему неприятной информацией для него была бы умная статья или книга, учитывающая и его собственную точку зрения, рассуждающая и ставящая точные вопросы. А эта, вражеская, информация — как раз в высшей степени приятна. Мало того, что бодрит, она еще позволяет самому без оглядки перейти к такому же сорту высказываний: сказать как отрезать правду-матку, раз они так, то и я.

Беда не в том, что есть какие-то издания, в которых рисуют карикатуры на Пророка, компартию Китая, имама Хомейни или Св. Троицу: если их закроют, кто-то да нарисует про Троицу на заборе. Беда в том, что в избытке людей, которые, встав поутру, специально отправятся этот забор искать и не успокоятся, пока не найдут.

Если же забора не находится, нужное содержание додумывается. Во время датских карикатурных скандалов было замечено, что разгневанные, грозящие редакторам и миру мусульмане не то что не видели тех самых картинок, из-за которых гневались, а представляли себе, воображали, пересказывали и даже показывали друг другу совсем другие, несуществующие. Если радар обиженных чувств не найдет своего забора, он легко подставит на его место воображаемый и нужным образом раскрасит.

Именно поэтому парижские, афганские, йеменские исламисты, не читающие по утрам французских газет, не знающие даже их названий, так прицельно натыкаются на рисунки в малотиражных изданиях, которых я, читающий по-французски с детства, ни разу не открывал.

Часто этот навык сочетается с полной, абсолютной и окончательной серьезностью, некоторой волчьей неспособностью к повороту головы, эволюционно задержавшимся прямоглядением. Полным отсутствием полезного умения перевернуть мир и понять, что сам ты, какой есть, со всеми твоими взглядами, одеждой, душой и мыслями, можешь оскорблять чьи-то чувства. И оскорбляешь, скорее всего.

Папа Вильям, — сказал любопытный малыш,

Голова твоя белого цвета,

Между тем ты всегда вверх ногами стоишь.

Как ты думаешь, правильно это?

Сожжение Аристотеля

В типовом русском приходе вам расскажут, что «Христос не смеялся». Умберто Эко давно описал разлом между фундаментализмом и смехом. В «Имени розы» монахи-фундаменталисты всеми силами, ценой убийства прячут от человечества ту часть поэтики Аристотеля, которая посвящена комедии и оправданию смеха. Ведь если такой серьезный автор, как Аристотель, написал целую книгу о важности комедии, смех — серьезное и важное дело. «Смеющийся и не почитает то, над чем смеется, и не ненавидит его. Таким образом, смеяться над злом означает быть неготовым к борьбе с оным... Смех — источник сомнения, предаваясь смеху, безрассудный провозглашает: Deus non est... Уверенным движением он занес над головой руку и швырнул Аристотеля в самое пекло».

В последние годы мы почему-то тоже движемся в сторону этого несмеющегося мира: сакрализуем один предмет за другим — историю, литературу, музыку, секс, выдачу водительского удостоверения. В Украине же сакрализация и наступление смертельной серьезности по всем фронтам идут просто военными мобилизационными темпами. Никаких карикатур про Бандеру: только шествия и гимны.

Нам часто кажется, что мы живем в мире избытка смеха и дефицита серьезности. Лучшая иллюстрация — закадровый смех в телевизоре: вам еще не смешно, тогда мы идем к вам, в каждый дом, в блестках и перьях, с глупыми лицами и словом «теща» — смешное же слово, правда. «Жопа» тоже смешное — но его мы не скажем, потому что мы шутим с вами на русском языке, а он уже сакрализован министерством культуры и очищен от плевел. Плевелы есть, а слова нет.

Но если внимательнее приглядимся к нашему русскому миру, мы увидим, что область смеха очень ограничена и продолжает сокращаться. А у современного исламского мира — это вообще чуть ли не главная черта, а не Омар Хайям и Ходжа Насреддин.

Наш мир представляет собой странное сочетание священного и ржачки, щедро насаждаемых одной и той же рукой. Снизу идет сплошная ржачка: «Аншлаг», «Огонёк», «Общага», «Воронины». А сверху — сплошное священное, которым распоряжается начальство и в область которого оно же входит: нравственность, государство, русская земля, православие, самодержавие, народность, равноапостольный Севастополь, святой преподобный Крым. Священны литература, география, даже внешняя политика помахивает кадилом. Получается средневековый мир, где область смешного и священного четко разделены, но где, в отличие от реального Средневековья, не предполагается ни вагантов, ни карнавалов.

Разделение должно быть как можно более чистым. Места, где высокое и низкое пересекаются, «Наша Раша», «ПрожекторПерисХилтон», до этого — «Куклы», надо почистить: придем с кропилом, КВН напоим бромовой водой. Пусть определяются — они про великую Россию (Украину, исламский мир, ненужное зачеркнуть), или поржать.

Ограждается от смеха церковь, мечеть и синагога — по безграмотному, но любимому бюрократией выражению — «традиционные конфессии» (попробовали бы они это в синагоге, куда же там без анекдотов про ребе). Хотя, как хорошо знает каждый верующий, границы земных церкви, мечети, синагоги и небесных не совпадают: и в земной церкви очень есть над чем посмеяться, то есть буквально в любом ее земном приходе, и погибшие карикатуристы по небесному счету могут оказаться куда лучшими мусульманами, чем их убийцы, которые, по официальным речам всех главных имамов мира, хорошими мусульманами точно не являются.

Ограждается от смеха история: перо ученого надо приравнивать к штыку, а историка к богослову. В области священного оказывается наша великая чистая культура. Не сметь Десятникову писать оперу про клонов наших великих композиторов. Стыдно Сорокину пародировать стилистику наших великих писателей. Нельзя в театре надругаться над нашей классикой: почему Татьяна поет на столе, почему Пимен пишет летопись татуировкой на плечах сокамерников. А потом и над не нашей: спасем англичанина Шекспира от современных британских извращенцев — Бриттена и Олдена. Мы становимся как бенедиктинские монахи Эко, которые требуют изгнания смеха из культуры. У нас же ампир, ренессанс советской античности, тяготеем к строгому разделению жанров.

Разделение жанров

Однако же, исходя из классического, по-античному строгого разделения жанров, и надо смотреть на ситуацию. Зевс и Деметра почитались не только в мистериях и выходили на сцену не только в трагедиях Софокла, но и в модернистских трагедиях Эврипида, и в комедиях Аристофана, спотыкаясь о тряпичные фаллосы актеров, а иногда влача свои.

По самому строгому разделению жанров юмористический журнал с картинками — это комедия, и божества появляются в ней соответственно жанру и говорят на соответствующем языке. А искатели заборов и есть главные постмодернисты, смешивающие жанры: идут на выставку, в театр, в кино и требуют, чтобы там все было, как в церкви, на худой конец — как в телевизоре.

Книга, написанная на французском языке, предназначена для знающих и понимающих французский язык. Вещь, сделанная на языке театра, — для понимающих язык театра. Странно предполагать, что взрослая особь, впервые приведенная в оперу, поймет, что это такое, и даст режиссеру и артистам полезные советы, хотя в нашей жизни именно так и происходит. Кино адресовано понимающим язык кино. Понимание литературы требует не грамотности, а навыка чтения. Чтобы смотреть картины, даже в Третьяковской галерее, надо владеть языком живописи — этому учат и учатся, хоть из наших школ все выходят недоучками, знающими только два действия: похоже — плюс, не похоже — минус, а все, что за пределами Левитана, считают мазней Лобачевского. Язык карикатуры адресован понимающим и любящим язык карикатуры.

Ни один из этих языков не требует вытеснения другого. Никто не требует, чтобы о Пророке, Троице, Будде, царе и отечестве только ставили спектакли, только снимали апокрифические фильмы, только рисовали карикатуры. Любое из этих высказываний предполагает место для других способов высказаться о том же предмете — в том числе самым благочестивым и серьезным образом.

Зато язык оскорбленного чувства, радар обиды, зрение, внимательно оглядывающее любой забор в поисках тревожных сигналов, требуют вытеснения всех прочих языков и способов высказывания. И в этом противостоит всем остальным: единство — множеству. Есть способ высказывания, который предполагает, что рядом существуют другие. И есть способ высказывания, который предполагает, что вокруг все чисто. Между ними и конфликт. В песчаных степях аравийской земли три гордые пальмы высоко росли: во имя Отца, Сына и Святого Духа. А вокруг пустота.

ПРИЧИНЫ И СМЫСЛ РУССКОЙ ОЛИМПИАДЫ

Олимпиада разделила людей в России и в мире. Одни желали ей, несмотря ни на что, успеха, другие — провала. Провала — ясно почему. Чтобы мир и мы в очередной раз убедились в негодности путинского правления. Нам будет еще резоннее желать другого, а миру — нам в этом сочувствовать и поддерживать. Видите, каков этот Путин, все у него из рук валится, вот другая Россия все сделала бы лучше.

Но тут нужно понять одну простую вещь. Это мы здесь, внутри, сколько угодно можем устанавливать различия между Россией и Путиным. А там не будут: для мирового обывателя это слишком тонкий инструментарий: путинский режим, непутинский режим. Провал Олимпиады будет не провалом Путина. Мы можем сколько угодно считать это Олимпиадой Путина, но для остального мира это Олимпиада Путина, Навального, Улицкой, телеканала «Дождь», радио «Эхо Москвы», читателей «Слона» и дальше по списку.

Если все пойдет не так, мало кто подумает: этот авторитарный путинский режим не может провести Олимпиаду, другое дело — свободная Россия. Если случится что-то печальное или уродливое, подумают: эти русские опять ничего не могут сделать, кроме калашникова, все-то у них через одно место, и с демократией у них то же самое получится. И даже те, кто вслух скажут про Путина, про себя подумают про всех: мы ведь всегда знали, какие они криворукие валенки.

А это значит, тысячи людей, которые думали, не прийти ли им в Россию, с деньгами не придут. А ведь ничто так не приближает к Европе, как несколько лишних тысяч долларов ВВП на душу населения.

Мир пишущих гуманитариев состоит в основном из людей, не очень любящих Россию. Сейчас бранят Олимпиаду, потому что она путинская. Но если бы правил Ельцин, задавались бы вопросом, можно ли проводить Олимпиаду в крупнейшей клептократии мира с пьющим больным президентом, игрушкой олигархов, устроившим бойню в Чечне. Навальному бы припомнили национализм, Прохорову — неправедно нажитые миллиарды. Вопросы к любой России у пишущих людей всегда найдутся. Слишком большая, ее всегда больно много, куда ни сунься — опять она. Вот и Олимпиада — там. Уж какая распрекрасная Америка — свобода во всем от моря до моря, — а как ее в мире не любят, спать не могут.

По какой-то причине нам кажется, что позорный провал, в том числе неполитических мероприятий в России: Олимпиад, конгрессов, чемпионатов, — приближает нас к условной Европе. А там не будут ведь разбираться, кто за что отвечает. Просто решат: русские криворукие, ставят два унитаза в одной комнате, дела с ними иметь нельзя, чего мы от них и ждали. Провал Олимпиады вовсе не приблизил бы нас к Европе — наоборот: зачем Европе люди, которые не умеют ничего делать?

Хотеть провала Олимпиады все равно что мечтать по дороге на уроки, чтобы школа сгорела: ужасное детство.

Раздать бедным

Многим у нас и в наших окрестностях кажется, что правительства цивилизованных стран как-то особенно заинтересованы, чтобы Путин вышел черненьким. Как обугленная груша. Чем случайней, тем чернее.

А ведь на деле не совсем так. Все эти Геншер и Рар с освобожденным Ходорковским, все эти тайные дипломатические каналы и подпольные немецкие переговоры об освобождении самого известного узника накануне Олимпиады означают, среди прочего, что главная страна Евросоюза, Германия, не следовала логике «чем хуже Путину, тем лучше Европе». Хотя с точки зрения идеалистов должно бы быть именно так. Но это у идеалистов нет дел с Путиным. А у Германии и у Европы и с ним, и с Россией есть.

Россия не первая и не самая жесткая авторитарная страна, где проходят Игры. В 1968 году Олимпиада проходила в однопартийной и притом страшно коррумпированной Мексике, в 1988-м — в авторитарной и тоже коррумпированной Южной Корее, где к тому времени не было выборов, а были генералы у власти, в коммунистическом Китае 2008 года, застойной Москве-80. МОК явно не считает себя инстанцией, которая выдает сертификаты качества политической системе.

Если почитать русский интернет, сложится мнение, что всю эту Олимпиаду затеяли, чтобы украсть еще денег. Нет никакой возможности усомниться в том, что деньги во время Олимпиады украли, и в изрядном количестве. Но негоже забывать, что высшее политическое начальство, которое тянуло и тащило Олимпиаду в Россию, имеет доступ к любым деньгам и без нее. Чего-то ему еще хотелось кроме денег.

Бывают случаи, когда страны отказываются от Олимпиад по причинам экономии, как недавно отказался Стокгольм. Но, вообще-то, за ними гоняются как развитые страны, так и развивающиеся.

Зачем Олимпиада Лондону, где каждый год мерзнут от нехватки денег на отопительный мазут одинокие британские пенсионерки? Тем более, зачем она в Рио, где два миллиона человек живут в трущобах? Это ж позор. Протестующие на улицах там так и говорят: «Позор». И зачем было строить этот самый Нотр-Дам де Пари во времена, когда самая ужасная нищета была ежедневной нормой. Любое миро можно продать, а деньги раздать нищим. И зачем дарить друг другу подарки на именины, печь на них каравай вот такой ширины? Не лучше ли собраться всем вместе и пойти раздать все бедным? Но в той самой книге, которая вся про милость, говорится, что иногда, в редких случаях, все-таки можно иначе.

К тому же идеальная формула Олимпиады — потратить много денег, чтобы понравиться и привлечь больше потраченного.

Праздники свои и чужие

Есть два типа Олимпиад. Развитые страны просят Олимпиаду, чтобы подтвердить, что у них по-прежнему все хорошо, что они по-прежнему передовой отряд человечества, все умеют, все им по плечу. Когда Олимпиада достается США, Англии, Франции, никто же не удивляется: «Как это США, как это Англии, почему им, кто они вообще такие?» Всем все ясно. Это первый вариант. Все в очередной раз вспоминают, где эти и где остальные.

Второй тип Олимпиад — это в развивающихся странах, которые совершили какой-никакой экономический рывок и хотят зафиксировать успех в головах у остального мира. Олимпиада в США — это само собой разумеется; Олимпиада в Бразилии — это уже очень свежая мысль. А в Индии — даже слишком свежая. Этим странам нужно показать, что они теперь тоже всё умеют. Россия, конечно, в этой группе. В Средние века было техническое понятие шедевра capolavoro: произведение, которое подмастерье должен изготовить, чтобы его взяли в цех. Сапог не хуже, чем у умелого сапожника, извоз не хуже, чем у матерого извозчика, с ветерком, колбаса как на столе у короля Артура. Олимпиада такой шедевр и есть. Кто тут в роли ученика на цеховом пороге, Путин или Россия?

Это как строительство небоскребов в городах. С функциональной точки зрения никакой необходимости в них нет, и во множестве развитых стран, в Западной Европе например, их почти и не строят. А в развивающихся странах строят бесконечно. Показывают, что могут, умеют, деньги есть. Небоскребы — это экзаменационные шедевры, современные нотр-дамы, миро, не проданное ради нищих, именины сердца, на которые всех зовут посмотреть.

Олимпиада — как день рождения. Он может окупиться или нет. Но вряд ли по окончании застолья вы суммируете стоимость подарка и сравниваете с расходами: и еще глупые эти розы, добавлять их или нет, все равно завянут. А что не всех на этот праздник позвали и не все его чувствуют своим, так в Москве у меня под боком каждый день чужие праздники, частные и казенные, и я на них не зван. Я и на День города не хожу, и на митинги не на все, не отменять же теперь.

А нашему политическому начальству нужно понять: да, в мире довольно много людей, которым Россия не понравится никакой, и Олимпиада в ней — никогда. Но нельзя каждый раз отговариваться этим. Гораздо больше в мире колеблющихся, которым интересно, которые не расстроятся, если услышат что-нибудь хорошее из этой Галилеи. Репутация — это совокупность множества вещей. Нельзя поднять ее одним, даже идеально организованным массовым праздником, и двумя нельзя. В конце концов, Северная Корея довела искусство массового праздника до абсолютного совершенства, а толку? А ведь там тоже считают: не любят, потому что завидуют успехам.

По-настоящему поднимет репутацию и выправит имидж не просто Олимпиада, а Олимпиада, про которую скажут: надо же, все получилось, никто не обижен, никто не уязвлен, ничего не украдено, все флаги в гости.

PUSSY RIOT КАК НОВЫЙ МАЛЕВИЧ

У России появился мировой бренд, причем там, где мы давно не выступаем успешно, — в области современного искусства. Одна из участниц судимого девичьего трио жаловалась в первый день процесса, что суд «пытается исключить творческую составляющую дела, хотя это — основное». И правильно жаловалась. Даже для их защитников — тут всё про религию, но не про культуру. А как не про культуру-то? Всё уже совершилось. Pussy Riot — самые известные на сегодняшний день русские современные художники. И музыканты тоже.

Это нам кажется, что все у нас пропитано духовностью и культурой, чтеньем и письмом, живописью, ваянием и зодчеством. И важнейшим из искусств для нас является, да какое ни возьми, одно важнее другого.

Мы, разумеется, признаем, что культура у нас не в лучшей форме: недофинансирована, недокормлена, недопоена, недонесена в народ. Но даже такая, какая есть, не сыта, не голодна, все равно она великая. Само собой. Уж этого не отнять. Уж точно покультурней малограмотной Америки или какой-нибудь Украины, которой вообще нечего предъявить всемирного значения, кроме точки над i.

Нам это очевидно. А остальному миру нет. Остальной мир сидит, вспоминает, что у нас есть прямо сейчас. Тянет-потянет и вытягивает Малевича со Шнитке. Внучка за бабку, бабка за дедку — а дедушка уже старый, ему все равно, или вовсе помер. А внучку никто не знает.

С классической музыкой еще более-менее все в порядке. Наши исполнители — в ее первых десятках-двадцатках. Композиторов тоже знают — те, кто вообще что-то слышал про современных композиторов. В кино знают живых классиков от Сокурова до Михалкова, а неклассики получают призы. С литературой сложнее. Мы читаем Пелевина и Сорокина, а они из наших — больше киевлянина Андрея Куркова и русского француза Андре Макина.

А вот в современном искусстве и музыке внучка все никак не сделает международной карьеры. Напрасно мастера монументальной открытки Шилов и Андрияка и примитивист-гигантоман Глазунов делают вид, что известны за рубежом. Неизвестны. И слава богу.

Но и с настоящим искусством у нас не так чтобы хорошо. В феврале 2007 года я ездил на «Сотбис», на первые торги русского современного искусства, выяснить: нашим современным искусством стали торговать в Лондоне потому, что мы теперь такие крутые, или потому, что недостаточно крутые. Оказалось, потому, что на полпути. Покупатели на русское современное искусство уже есть, но пока еще свои же, российские. А в просто аукционы современного искусства, мировые, без уточнения «русского», из наших включают одного концептуалиста Кабакова.

С неклассической музыкой похожая история. Прорыв русского рока на Запад не удался. В результате мы обладаем закромами шедевров для внутреннего пользования. В душе лежит сокровище, а ключ на фиг никому не нужен.

Какую же русскую группу знают по имени все крупные западные музыканты? Раньше ответа не было, теперь он очевиден: трио Pussy Riot. Про них уже сказали и написали Стинг, Red Hot Chilli Peppers, Faith No More, Питер Гэбриэл, Franz Ferdinand, Pet Shop Boys, Джарвис Кокер, и не успеваю следить за растущим списком. И все западные газеты. И Мадонна, а Мадонну церкви как осудить? И все они готовы спеть с Pussy Riot. Пригласят на разогрев. Выведут с собой на сцену. Позовут на фестиваль. Свозят в тур. Запишут совместный диск. Уже записали.

Родился первый в истории путинской России, да что там — первый со времен перестройки русский бренд мирового значения в области современного искусства и современной музыки. Нам внутри страны этого не видно, нам этого не понять, нам это, может быть, даже неприятно, но назад пути нет: Pussy Riot — самые известные в мире русские художники и самые знаменитые в мире русские музыканты.

Вот как оно происходит, назидательное явление Немезиды. Это совсем не та русская культура, которую хотело бы экспортировать начальство. Начальство делает всё, чтобы продвинуть русскую культуру за границей. Но представляет эту культуру скромной честной девушкой, благодарной за вывоз за рубеж. Взяли, а могли бы и одни поехать. Спасибо ответственному товарищу за нашу счастливую выставку. Русская же культура за это должна вести себя прилично, быть милой и очаровательной, никого не смущать, не позорить Родину и благодетелей, быть как комсомолка, награжденная путевкой в Чехословакию.

Ведь русская культура — возвышенная и одновременно скромная. Богата духовно. Честная, как Татьяна Ларина. Национальная, как Садко. Европейская, как Пиковая дама. Пусть это будет Андрей Рублев, хор кубанских казаков, ансамбль песни и пляски, памятник Пушкину, академический симфонический оркестр, «Щелкунчик» без зубов, Чайковский без сексуальной ориентации, березка без черных пятен, сапожник без сапог, но с томиком Пушкина, пейзаж с куполом, натюрморт с хризантемами, незнакомка, три богатыря, явление Христа народу. Сирень, грачи, московский дворик, вечный покой.

Максимум — красный конь как самый ретивый нарушитель вечного покоя. Чтобы угодить неугомонным вкусам заграницы, так и быть, расширим экспозицию: широка страна моя родная, от иконы до авангарда, от Москвы до Владивостока, от Альфы до Омеги. Russia! Такую ведь выставку, под таким названием возили по миру в середине прошлого десятилетия.

Но коня не знают, грачей не хотят, покой только снится. Хотят Малевича. И знают Пусси Райот. Pussy Riot — это и есть от иконы до авангарда в одной точке времени и пространства. На заднем плане, за спиной танцующих — иконы, на переднем — чистый авангард. Именно так рождались важнейшие международные бренды русской культуры ХХ века: Малевич, Кандинский, Тарковский, Маяковский, Эйзенштейн и т. д. Вот и новый родился в той же славной традиции. Мы, может, и хотим быть страной Есенина (я не очень), и страной классики (я за), но классика у них есть своя. А мы, раз уж сбились с пути, теперь страна революционного искусства. А что власти раскручивают его вопреки собственной культурной политике, это, конечно, так. Только это ведь не первый в России случай государственной раскрутки неофициальной культуры: русская власть — ее давний и проверенный продюсер.

Интеллигенция тоже хотела бы, чтобы Россию представляли другие. Pussy Riot — совсем не лучшие. Но ведь не всегда самое известное или самое широко продаваемое за границей местное вино — оно же и лучшее. Но без никого никто не узнает, что в этой стране вообще есть вино.

Возмущаться бесполезно. Что скажешь иностранцам? «Pussy Riot хорошо, но, знаете, у нас тут есть получше музыканты, поумнее тексты. Не забудьте похвалить Бориса Гребенщикова». Что тут скажешь власти? «Вы репрессировали не тех. Репрессируйте, пожалуйста, Леонида Федорова — чтобы поинтересней было по музыкальной части, а по живописной — посадите, пожалуйста, на время «Синие носы», Кошлякова, Дубоссарского с Виноградовым»? Мировые художественные бренды не рождаются в результате уговоров.

Pussy Riot стали международным лицом русского современного искусства. Поступить с этим можно двумя способами. Отбиваться что есть сил. «Мы с вами где-то встречались? Вы случайно не русская культура?» — «Что вы?! Вы ошиблись. Русская культура — она гораздо, гораздо лучше. Не хотите познакомиться?» — «С удовольствием, но в следующий раз». Либо считать, что Pussy Riot — вроде ледокола. Теперь в мире в курсе, что у нас есть лихие ребята в художестве и музыке. А ведь не может быть, чтобы они одни, на пустом месте. Оно и не пустое. У ночи много звезд прелестных, красавиц много на Москве. Только в церквях больше танцевать не надо, выйдет вторично.

НАГРАДА ЗА ОЧЕРНЕНИЕ

Совсем не удивлен, что фильм «Левиафан» получил награду за мрачность и очернение российской действительности. Призы эти, глобусы, оскары, львы, орлы, куропатки — сплошь и рядом дают за мрачность. Простой честный парень возвращается с хорошей, справедливой войны, и отчего бы не показать, как страна дает ему учиться и работать, так нет, показывают как в пропитанной мраком и преступлением жизни он ступает на кривую дорожку, становится убийцей, а в окружающей его мерзости гибнет возлюбленная. Вокруг бандиты правят жизнью, от них не уйти честному человеку: только честный человек пытается сказать «нет», как просыпается в собственной постели с отрезанной лошадиной головой. Идет к полицейскому, а тот на зарплате у мафии, как и политики. Стоит снять фильм про то, как невозможно остаться честным человеком в этой стране, и дать кощунственное название «Крестный отец», и вот букет призов.

Или «Горбатая гора» про ковбоев в прериях. Осталось медведя с балалайкой, индейцев со скальпами, вождя и его скво. В этих самых прериях два ковбоя полюбили друг друга — а это уже надругательство, но автору мало. Влюбленных ковбоев душит убогая, темная, беспросветная жизнь, ограниченные люди, злые бабы, агрессивные тупые мужики — а как иначе, иначе призов не дадут. И разумеется, вся эта злобная человеческая масса убивает одного из героев и оставляет несчастным второго. Весь фильм о том, что в этой стране невозможно отличаться от серой массы, что она тебя растворит или уничтожит. И, конечно же, иуда заработал свои тридцать «Оскаров».

А вот другое. Наглые хозяева жизни — англосаксы с обеих сторон океана — путешествуют первым классом и не считают за людей хороших итальянцев, евреев, ирландцев, поляков, которые путешествуют в третьем. Негров, малайцев и прочий народ в море качает другой пароход. Когда приходит беда, эти англосаксы, приличная с виду публика, запирают хороших ирландцев и евреев в трюмах корабля — «тоните все», и бежит захватывать шлюпки, бросая женщин и детей на произвол судьбы. Когда же кому-то из хороших итальянцев удается приблизиться к полупустой лодке, джентльмены отталкивают его веслами, а леди — зонтиками: мерзни в океане, чурка нищий. Понятно, что жюри всех этих академий с радостью хватается за ксенофобский пасквиль и осыпает его горой призов.

Или из современности: две подруги-американки приезжают в Барселону и тут же обнаруживают, что испанцы, в отличие от них, живут глубокой, красивой, страстной жизнью, проживают ее как драму, как искусство, а все американцы — скучные обыватели. Сами барышни умеют говорить только плоские банальности («Я изучаю каталонский модерн»), а их американские мужики — неуклюжие зануды в бесформенных синих рубашках или, хуже того, в футболках-поло, заправленных в штаны, и умеют очаровать женщину только разговорами о низкой ставке по ипотеке и будущих распродажах. «Оскар» обеспечен.

«Миллионер из трущоб» — всякий, кто смотрел, понимает — получил своего «Оскара» за то, что очерняет Индию (боятся там на Западе развивающихся гигантов) и ее традиционные ценности: кастовую систему, неграмотность, жизнь на улице, профессиональных нищих, грязь и суеверия, которые составляют духовную основу жизни индийского народа. В Индии у кинотеатров массово протестовали «гордые индусы»: жгли чучело режиссера. В настоящей-то индийской жизни, про которую снимают хорошее индийское кино, одну из сестер похищают цыгане, но потом родители опознают ее по золотой сережке и выдают замуж за соседского махараджу, которого прежде тоже похитили цыгане и узнали родители. Отдельный протест организовали жители трущоб за то, что режиссер очернил их трущобы: жизнь в трущобах гораздо лучше, чем в его пасквиле.

Каннское жюри осыпает золотыми ветвями и встречает по-съездовски продолжительной — самой длинной в истории фестиваля — овацией фильм о том, как малограмотный, но ушлый президент Джордж Буш напал на мирную страну Ирак, защищая интересы своего кореша, саудовского короля, и лично семейства бен Ладенов. А местная американская пятая колонна дает фильму издевательские призы: худшая мужская роль — Буш, худший дуэт — Буш и Кондолиза Райс, худший актер второго плана — Дональд Рамсфельд. И это про президента, избранного большинством американского народа, во время войны, на которой героически гибнут американские солдаты, фильму, автор которого — несистемный критикан, для американского истеблишмента что-то вроде нашего Шендеровича.

А и от всей великой русской литературы иногда такое впечатление, будто ее отбирал и премировал закулисный оскаровский комитет, тайные каннские мудрецы. В «Мертвых душах» все мертвы, в «Ревизоре» все продажны. Мерзость в каждом русском человеке, а как попытался написать про хорошее — так сразу в печь. Молодой дворянин маялся от скуки, убил на поединке друга, промотал любовь и, говорят, собирался еще выйти против властей на Сенатскую площадь. Другой дворянин даже на нее не собирался, потому что она уже была, а до Болотной было еще далеко, и просто убил приятеля, погубил кавказскую девушку, обманул русскую и бросил верного слугу. Третий лежит мечтает, а все полезное делает оборотистый немец. Женщину мещанского сословия совратил купец и пристрелил жених, другая — купеческого — сиганула с обрыва в реку, как птица, третья — дворянского, — под поезд. Небогатый князь вылечился было в Швейцарии, но от ужасов русской жизни снова спятил. Другой, студент, от безысходности убил, а потом от бессмысленности во всем признался. И только в конце, как у Звягинцева, какая-то мутная духовность. Три одаренные девушки рвутся в столицу, но вязнут в унылой русской провинции. Горький, основатель Союза писателей и «Литературной газеты», и вовсе не стал ничего выдумывать, а собрал все отбросы в одном месте, бомжей и алкоголиков, да и продал в заграничные театры: вот вам Россия. По псевдониму и пьеса. В общем, много вопросов к русской классике.

Но есть один вопрос, от ответа на который зависит, классика она или нет, литература или нет, кино или нет, художественное произведение или учебно-методическое пособие — раздаточный материал. Классика, как выразился коллега Максим Саморуков, никогда не списывает вечные уродства мироздания на всякую сиюминутную ерунду.

Можно ведь как было написать или намекнуть в тексте прозрачно: убил на поединке друга, жалкий жребий, потому что в России нет конституции. Лежит и мечтает, пока немец все делает, потому что нет регулярной сменяемости власти. Бросилась под паровоз, и свеча, при которой читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, навсегда потухла, потому что нет ответственного перед парламентом кабинета. Студент убил старушку, потому что вынужден прозябать в черте оседлости, а дали бы переехать в Петербург, старушка осталась бы жива. Князь выздоровел было, да сошел с ума, потому что нет качественного медицинского обслуживания, как в нормальных странах. Очень своевременные вышли бы книги.

А у них госпожа Бовари, несмотря на конституцию, спасается от серости провинциальной жизни в беспорядочных половых связях. Несчастные герои Фолкнера обманывают и калечат друг друга среди унылых пейзажей и убогой жизни американского Юга — несмотря на регулярную сменяемость власти. Персонажи Голдинга изнывают в беспросветной английской глуши, хотя рядом, в Лондоне, — кабинет министров, ответственный перед парламентом. Американские евреи мучаются у Филипа Рота, несмотря на полное отсутствие черты оседлости. И Бегбедер, дыша вольной атмосферой Парижа, находит, что «отравлен хлеб и воздух выпит». Великие западные писатели и режиссеры, несмотря на справедливый суд и честные выборы, выходят на тот же уровень негодования и растерянности, недоумения и тоски, что и наши, хоть там и конституция.

А как греки-то очернили свою древнегреческую действительность, это же никакой здоровый рассудок не вместит. Жена с любовником заманила героя войны, заслуженного полководца на пир да и зарубила. А сын их за это укокошил родную мать — в здравом уме и твердой памяти: долго выбирал до этого между матриархатом и патриархатом, общался с богами. И отец хорош: завлек дочку видным женихом, а на самом деле — чтобы убить, а убить — чтобы решить деловые вопросы. Другой отец замуровал дочку живьем за то, что хоронила брата. А его нельзя — потому что предатель родины: пошел войной на родной город и другого брата, но этим кого удивишь? Жена продала мужа и отечество за побрякушки — это тоже сплошь и рядом, но могли бы и промолчать. Другая за стати молодого любовника-иностранца бросила свою страну и обокрала отца, а младшего брата порубила в лапшу. А когда тот ушел к другой, сожгла живьем разлучницу и переколола собственных детей от гулящего мужика: черного кобеля все равно ведь не отмоешь до бела. Откроешь историков — все полководцы как один пидарасы. Откроешь философов — и эти такие же. В комедиях — мат-перемат, сплошная ненормативная лексика. В судебных речах — ворюги и кровопийцы, в политических — интриги да обжорство. В общем, так древние себя очернили, что до сих пор не отмыть, но читаем.

Но это — Запад, он разлагается. Мы же — христианская цивилизация и поступим по заповеди: с другими так, как хочешь, чтобы с тобой, на ближайшем Московском кинофестивале наградим голливудский фильм, который демонстрирует положительный образ Америки. Фермеры в золотых полях от моря до ослепительного моря собирают рекордный урожай, амбары полны кукурузы, в Техасе стахановскими темпами идет сланцевая революция, в Кремниевой долине разворачивается производственная драма: Брин предлагает вживить себе в голову гугл-транслейтор, а Цукерберг отговаривает друга от опасного эксперимента, но лишь затем, чтобы провести его на себе. Умелые американские врачи в последний момент спасают героя-предпринимателя. Вживленный переводчик работает, астронавт ступает на Марс, десантники громят исламское государство, детишки с цветами бегут в колледж, граждане избирают первого президента-женщину. Когда наградим, тогда и будем жаловаться.

ЗА ЧТО НАС СПАСЛИ ОТ ОКА САУРОНА

А рассвет уже все заметнее: око Саурона чуть было не взошло над Москвой, а и где ж ему еще и всходить: тук-тук, кто в Мордоре живет?

Но пастыри предупредили: «Символ торжествующего зла возносится над городом… Не надо потом удивляться, если с городом что-то не так пойдет». Не навлечь бы на Москву таким образом порчу. Уж лучше Победоносцев прострет совиные крыла, чем Саурон око. В упор я крикнул оку: «Слазь! Довольно шляться в пекло!»

В моем воцерковленном студенчестве я запомнил проповедь одного умного священника о том, что христианин не боится примет, дурных знаков и предзнаменований, события его духовной реальности происходят настолько на ином уровне, что весь прочий нематериальный мусор вселенной просто перестает иметь значение. В конце концов, когда у христианина есть право напрямую обращаться к Богу, не станет же тот в ответ разговаривать с ним через черных кошек.

Что касается ока Саурона — собирался ли его кто действительно возжечь, или ограничиться описанием такой возможности, — оно из художественной реальности. Такая бывает в книжках, на выставках, в кино, на сцене, в музыке: партия Одиллии, черного лебедя (не путать с маленькими), хоровод русалок, русалка Даргомыжского топит своего принца, Жизель до смерти утанцовывает своего. Око Саурона на небоскребе «Москвы-сити» — это и есть афиша Жизели, только побольше.

Москва полна образами зла, временами торжествующего. Не изъяты пока из библиотек все экземпляры «Гарри Поттера», «Вия» и Дантова «Ада». «Демон» Врубеля все еще завораживает посетительниц Третьяковской галереи, а лермонтовский — читателей. Все еще можно увидеть в кино галактическую империю зла и мертвецов, бродящих по развалинам Америки в результате осложнения после гриппа.

Бояться порчи, которая перейдет из художественного мира в реальный, вполне в понятиях нынешнего русского клира, который давно борется с детьми-волшебниками, Хеллоуином, Валентином и шестым айфоном нетрадиционной ориентации. Можно бы уже и ектенью подправить: «И избави нас от сглаза, моды и нашествия иноплеменных ценностей». И от глаза тоже, само собой.

Я провел подростковые годы под картиной, которую сам же и намалевал на грунтованном картоне. Там был какой-то гигантский обрубленный хвост, гроза, валящаяся набок готическая церковь. Подростки тогда слушали хэви-метал и еще не то могли нарисовать. Кстати, с ним церковь тоже борется, вместо тогдашнего комсомола. Под этой странной картинкой я успешно окончил школу, поступил в МГУ, заинтересовался христианством, и дома все были живы-здоровы, включая собаку, не то что сейчас. Бог, вероятно, просто не обращает внимания на такие мелочи. Я ведь далеко не бог, а не обращаю. Это в Северной Корее смотрят, у всех ли есть на стене портрет любимого руководителя, и для того не вешают занавесок. А Бог — не Ким, так ли ему важно, висит ли его портрет на стене или что другое?

Недавно на вокзале имени св. Юсты в Севилье встретил Эльфа с белыми длинными волосами, голубыми глазами и луком на плече. Эльфу было за тридцать, и он ждал поезда. Все-таки взрослые читатели и поклонники Толкина всегда немножко дети. А дети любят страшное и сказочное. От этого часто один шаг до божественного: как раз друзья и коллеги Льюис и Толкин знали об этом лучше других.

Беспощадная и рискованная духовная брань с оком — это, конечно, то же самое, что борьба с Хеллоуином, фавном из «Нарнии» и эльфом на вокзале. Но и борьба с интересным политическим посланием.

Око и судьба России

Око зла, все-таки зажженное над вечерней Москвой, стало бы главным видео- и фотосюжетом дня в мире. Что это значило бы для имиджа родины? Во-первых, иллюстрировало бы тезис послания В. В. Путина к Думе о том, что Россия не собирается закрываться от мира. Вот мировая премьера «Хоббита», и вот Москва в ней участвует на равных, несмотря на санкции и девальвацию.

И как участвует — зажигательно, со вкусом, знанием дела и самоиронией. Если око зажигают, значит, это нужно кому-нибудь наверху. Не оппозиция ведь его зажгла. Москва — это город, где шарик неправильной расцветки в воздух не запустишь, забор не покрасишь, а тут целое око на пути следования правительственного кортежа. Значит, есть на него высочайшее соизволение. Значит, этому соизволению доступна не только свечка в церкви от сглаза, но и тонкие смысловые галлюцинации. Увы, нет смысла на земле, но нет его и выше.

Когда-то самоирония была доступна российскому истеблишменту. Буквально вчера еще снимали «Нашу Рашу». Русский дом на зимней Олимпиаде в Турине так и назвали — Russky Dome. Притом что звукоподражательное «руски» — известный пейоратив, насмешливое уничижительное обзывательство. Ну, как если бы Украина назвала свой павильон на Венецианской биеннале «хохляцким». Многие английские словари помечают его как offensive, оскорбительное: для американцев правых взглядов оно звучит почти как commies (коммуняки). Ну так вот вам.

В этом был вызов и отсутствие тоскливой и абсолютно неплодотворной серьезности в отношении себя самих, которые теперь заменили кислород в местном воздухе: мы великие, мы правильные, мы возвышенные.

Толкин — наследник и представитель христианской аллегорической прозы. Когда Толкин писал свою трилогию, не было термина «империя зла», но если слова не было, не значит, что не было и соответствующей части мира. Была империя, где одновременно ненавидели личную свободу человека и христианство. Если тогдашний читатель захотел бы разместить Мордор на реальной карте, это было нетрудно сделать. Но с тех пор та империя пала. «Так зашипел его глаз вкруг оливковой этой дубины». Падение, которого Толкин не застал, но предвидел. А также предвидел и другое: бесконечную инерцию самолюбий, которая приведет к тому, что побежденное зло обречено будет вернуться.

Почему зажглось око Саурона в мире Толкина после разгрома зла? Потому что победители вместо того, чтобы уничтожить кольцо всевластия, оставили его у себя, чтобы им пользоваться в свое удовольствие и по своему усмотрению. В нашем мире око Саурона загорается отчасти по той же самой причине. Око Саурона над «Москвой-сити» было бы прекрасной иллюстрацией тезиса самого Путина о том, что Россия становится злее, потому что кто-то увлекся своей победой и не сдал кольцо всевластия. Да, орки мы, да, азиаты мы с раскосыми и жадными, вернее — с одним.

Кстати, если бы око зажгли над небоскребами Уолл-стрит, американская и мировая интеллигенция нашли бы тут множественный символический смысл. Просто набор аргументов был бы другим — больше из Кощея и «Скупого рыцаря». И возмущенная церковная общественность, пожалуй, имелась бы.

В СССР запрещали «1984» и «Звездные войны», в Иране — «Властелина колец», чтобы не подумали на них. И все тут же думали на них.

Возжечь на премьерный вечер над Москвой око Саурона, иронически отзываясь на чужой взгляд на себя и размышляя о своей репутации в мире, — свидетельство гораздо большей трезвости и духовного здоровья, чем попытка водрузить на бизнес-центре крест и кропить оттуда святой водой. Но нет, лучше перекрасим черного лебедя, от греха подальше, вдруг и черный ворон улетит.

ЧТО ДЕПАРДЬЕ НАШЕЛ В РОССИИ

Что все так возбудились насчет романа Депардье с Россией? Множество успешных и знаменитых иностранцев селятся в Гонконге, Сингапуре или Шанхае, где демократии и прав человека вообще нет, а одна сплошная диктатура. Зато это веселые, живые города с низкой налоговой ставкой, вкусной едой и бурной жизнью. Мы же не говорим: прочь из Гонконга и Сингапура, иуды европейских ценностей, покиньте их биржи, торговые центры и концертные залы. А то мы вам руки не подадим. Наплюем в ботинки. Напротив, мы сами едем туда на шопинг и покушать. Не говорим: проведите сперва свободные и честные выборы, а уж потом мы эту вашу пекинскую утку закажем. Мы вообще, когда куда-то едем, думаем, как нас там обслужат и как к нам отнесутся, да вкусно ли накормят и дорого ли возьмут. А не про то, не обсчитали ли тут кого на последних выборах и нет ли тут дурацких законов (а как правило, есть). Ну вот и Депардье так же.

Накал презрения в отношении Депардье говорит только об одном — о том, что он покусился на святое убеждение думающей России, что мы живем в СНС — самой несчастной стране мира. И, живя в ней, то ли несем крест, то ли делаем ей большое одолжение — потому что ни один нормальный человек во всем мире не захочет поменяться с нами местами — ни финн, ни тунгус, ни калмык, ни тем более француз. А он уже тут как тут.

С Депардье произошла та же история, что с российскими актерами, которые перед выборами выступили за Путина. Его, как их тогда, бросились бить за то, что он имеет другое, чем мы, мнение о России. Хотя демократия вроде бы и состоит в праве высказывать свое личное мнение.

Никто никогда не утверждал, что актеры самые умные и информированные люди. Но ведь и присяжные в судах тоже не самые. И так называемые простые избиратели, которым мы вроде бы хотим наконец-то вручить судьбу страны на по-настоящему честных выборах — тоже. По части принятия политических решений, вообще-то, нет большой разницы между Депардье и его средним русским зрителем. Но мы же хотим, чтобы он выбирал нам власть. Вот Депардье выбрал.

Личное дело

Некоторые украинские коллеги написали, что Депардье получил русский паспорт за деньги. В том смысле, что ему за него Путин заплатил. Потому что гражданство такой ужасной страны можно подсунуть только с мешком евро в нагрузку. Но это, конечно, история не про подкуп.

Разберем личное дело народного артиста Депардье. В нем явно присутствует антитусовочная злость. Представьте, что вы свободно мыслящий, независимый человек. Известный артист, да что там — крупнейший артист Франции. С другой стороны, вы — часть цеха, принадлежите к кругу, богеме, тусовке: журналисты, актеры, писатели, сценаристы, критики. И все одно и то же: «Россия? О c'est tant terrible — Путин, КГБ, Газпром». Нахмурились, поморщились, скривились. И главное, это ж не от любви к России, не от переживания за нее, непутевую, где опять все не так, а надо, чтобы так. И даже не от ненависти: пропади, клятая, пропадом. А просто так, за компанию. Им на самом деле в России никак не надо. Им все равно. Если завтра ее не будет, в жизни обычного парижанина ничего не изменится — трус там, мор ли, нашествие ли иноплеменников. Он и не вспомнит, что была такая, через месяц.

В этой среде разговор о Путине и России — неутомительный и совершенно безопасный способ показать свою разборчивость по части добра и зла. Солидаризоваться со всем хорошим в мире и заодно со своей средой. Сказав, что Путин, Россия, Газпром, КГБ, а раньше — Чечня, а раньше — еще что-нибудь, — терибль, вы ни с кем не поссоритесь, никого не обидите, ничем не рискнете.

А теперь представьте, что вы гений. Матерый человечище. И что вам не все равно. Вы тут были, а они нет. Снимались, зарабатывали, тратили, раздавали автографы. И когда вы слышите это никого ни к чему не обязывающее «фу», вас это бесит. Потому что ругать Путина во Франции — это как в советском анекдоте: выйти на Красную площадь и сказать, что Рейган дурак. Это как ругать Саакашвили и Майдан в современной России, даже безопаснее: у нас о Грузии и Майдане хотя бы два разных мнения, можно и поссориться с кем-нибудь, а тут вообще одно.

Ну хочется ведь всех послать, правда? Это всегда очень большое искушение, которое время от времени возникает у  каждого сильного художника, да просто у каждого соображающего человека. Вы все Мальвины, а я Буратино. Хрясь носом по их уютному нарисованному очагу. Вот вам дырка. Пусть оттуда дует экзистенциальный сквозняк. Пусть мерцает загадочное, темнеет страшное. Настоящее, а не нарисованное на вашем холсте. Потому что я, плоть от плоти вашей, француз, парижанин, я теперь русский. Muzhik. Cosaque. Съели?

Гоген из Франции на Таити уехал. Что, на Таити тогда было больше цивилизации, демократии и прав человека? А мы сейчас смотрим картины, восхищаемся Гогеном: вот нестандартный человек, на Таити убежал. Может, им, художникам, хочется простоты нравов, силы, грубости, простора и первозданности. В детстве в ковбоев и индейцев играли? А ведь те и другие одинаковые мерзавцы.

Депардье в Нирване

По нашей этой логике что получается? Это у нас тут тоска, стремление к прекрасному, далекому, возвышенному. У нас неудовлетворенность, мечтания, борьба. А от европейца мы требуем, чтоб никуда не стремился. Если ты европеец (или американец) — тебе и так свезло, сиди дома, радуйся своему французскому паспорту и честно выбранному лысому партфункционеру в очках, украшай нам Париж. А европейцу-американцу, может, тоже хочется куда-то стремиться. Вдаль. Желать, чего нет под боком. Но мы его не пустим. Не рыпайся, не порти нам мечту.

А ведь нам самим трудно разделить, что в нашем удовольствии от Парижа рождено положительными свойствами самого Парижа, тем паче тамошними правами и свободами, а что происходит от смены обстановки, впечатлений и освобождения от ежедневных дел. Может, нам там все сугубо свободным кажется, потому что мы там на работу не ходим.

Представьте, что вы просыпаетесь каждый день по будильнику раньше, чем хочется, и вам надо на работу по пробкам или в метро толкаться с мигрантами, держать сумочку, а начальница дура, и все это в Париже. И любят разнообразные не те, а та самая — нет. И соотечественники выбрали какого-то урода. И хочется собаку, а ТСЖ запрещает, потому что оно лучше собаки. А вокруг Париж, Париж.

Почему когда европейцу хочется джунглей, хижин с комарами, есть с бананового листа кишечными палочками, мы его понимаем, а когда ему же хочется изб, резных наличников, колючих звезд на морозном небе, румяных щек, чая в подстаканнике, мы его отказываемся понимать?

Множество вполне выдающихся западных интеллектуалов очаровались СССР, который как раз по части прав и свобод был сильно хуже путинской России. Почему не принять того, что кто-то в индивидуальном порядке — на личный страх и риск, вопреки мнению своего культурно близкого большинства, была не была — очаровался Россией? Пусть хотя бы в качестве Таити.

Западный Сингапур

Конечно же, Депардье ищет в России не то же самое, что есть во Франции. Он совершенно не считает, что у нас такая же демократия, как во Франции, только лучше. Но она ему и не нужна.

У нас ведь среди самых приличных людей не считается зазорным похвалить за мудрую и решительную экономическую политику то Франко, то Пиночета, Гонконг с Дубаем, Сингапур, Тайвань, Малайзию, Южную Корею. Ну вот Депардье — как практикующий бизнесмен — и увидел в России то, что мы видим в Гонконге с Малайзией. Разумное ограничение свобод ради экономики. «В полностью-то свободной Малайзии — ох, что бы началось», — говорим мы про малайцев. А он так же про нас.

В политэкономическом смысле мы еще недавно выглядели как ближайшая к Европе та самая капиталистическая диктатура. Власть, которая занимается экономикой без оглядки на вечно попрошайничающую толпу. Не влезает ради нее в долги на сто лет вперед. Свободные от профсоюзной бюрократии отношения труда и капитала. Общество, ценящее материальный успех. Монетократия, где никому не придет в голову лицемерно притвориться, что голос Коко Шанель действительно, на полном серьезе, равен голосу сенегальской продавщицы «Шанели» в парфюмерной сети. Где не надо оглядываться на то, что скажут несколько миллионов вечно жалующихся бездельников, кого они выберут и каким налогом захотят тебя обложить. Где никому не придет в голову утверждать, как это бывало в советское время, что быть уборщицей — это так же почетно, как быть академиком, и нужно немедленно выслушать ее ценное мнение о государственных делах.

Депардье, вероятно, ошибается по части успехов русского экономического авторитаризма. К нашей власти есть претензии не только как к демократии, но и как к капиталистической диктатуре. Но другого Сингапура от Атлантики до Урала у меня для вас нет. Незадолго до перехода Депардье в русское подданство забастовали сингапурские водители автобусов, нанятые в материковом Китае. Зачинщиков посадили, 25 активистов выслали обратно в Китай, остальных предупредили, что в следующий раз вышлют и наймут новых. Где так могут поступить с бастующими в Европе, кроме Москвы? Во всяком случае, мало кто из наших критиков Депардье в здравом уме согласился бы на прогрессивный налог, под который тут же бы и попал.

Но даже если Депардье неправ от начала до конца, даже в этом случае у меня вопрос к написавшим тьму длинных и коротких сообщений о том, что российское гражданство брать неприлично. Это что, им можно замараться, что ли? Российское гражданство, оно, вообще-то, не только Путина и депутатов Государственной думы. Оно еще гражданство Борис Борисыча Гребенщикова, Т. Н. Толстой, В. Пелевина, композитора Десятникова, актеров — не только Депардье, но и Юрского. Мое, в конце концов. Я не вижу, каким образом это гражданство может кого-то замарать. Я лично не против, чтобы Депардье был одного гражданства со мной и Борис Борисычем Гребенщиковым. Я, наоборот, в эту компанию много бы кого позвал.

Напав на Депардье, мы находимся в логике «чем хуже, тем лучше». Отобрать Олимпиаду — никто из приличных людей не должен нас хотеть, пусть все говорят, какие мы отвратительные. А Китай с Сингапуром пусть дальше хвалят. Нам все кажется, что за границей к нам слишком хорошо относятся и поэтому у нас такая власть. Поживите за границей, и вы быстро узнаете, что за границей к нам относятся гораздо хуже, чем мы думаем. И порой — чем мы заслуживаем. И отчасти поэтому у нас такая власть.

НЕ ХУЖЕ ДРУГИХ

В России многие не любят собственное правительство и распространяют эту нелюбовь на все окружающее. Сочинение на тему, как я плохо провел лето, ужасно — зиму, отвратительно — осень и паршиво — весну, пользуются гарантированным успехом.

При этом мы очень любим западные рейтинги. В том числе за то, что они, как правило, соответствуют нашему текущему самоощущению, выраженному в сочинениях о паршиво проведенных осени, зиме и весне. Западные рейтинги показывают, что это ощущение не случайно. Ну вот, что вы хотели, мы же худшая страна в мире, худший город в мире, здесь невозможно жить, дышать, творить, любить и ездить на велосипеде — и за все это приходится еще и платить больше всех.

Поэтому, когда западные рейтинги вдруг показывают иное, мы в замешательстве. Например, в 2012 году мы мало того что попали в рейтинг «Города возможностей» (а не всех берут), но и оказались там рядом с Шанхаем, Пекином и Куала-Лумпуром, всего на четыре позиции ниже Милана. Рейтинг все более или менее проигнорировали — как противоречащий нашей картине мира. Тем более, что там у Москвы лучшие результаты в графах «Экономическое влияние» (9-е место) и «Устойчивое развитие» и «Окружающая среда» (7-е и 8-е — рядом с Парижем). Мы третьи среди мегаполисов по зелени, в первой десятке по доле населения с высшим образованием, сети общественного транспорта, числу публичных библиотек, четвертые по охвату широкополосным интернетом.

Как в это можно поверить? Вот если бы мы оказались на двухсотом, вот если бы позади Аддис-Абебы, вот если бы там, где нигерийский Лагос, это бы соответствовало нашему бескрайнему чувству собственной обделенности.

Когда снимали Лужкова и назначали Собянина, чего только я не узнал про Москву. Что экономических перспектив у нас меньше, чем у Пекина с Бомбеем, а заодно и с Мехико. Что Москва — один из самых опасных, криминальных городов мира. (Как говорил Геннис, проезжая через Гарлем: «Мы здесь самые страшные».) Да что там — в Москве нет зелени, нечем дышать, нет дворов, нет архитектуры, нет городской среды. Ни дворов, ни дорог, ни парков, ни зеленых насаждений, ни пройти ни проехать, ни кола сердцу, ни двора уму.

И вроде все это пишут люди, видавшие мир. В Москве нет зелени! Ну да, конечно, зимой ее действительно нет, не спорю. А зима у нас полгода. И в этом смысле любые Афины с Мадридом лучше. Правда, в Мадриде ее нет другие полгода — там, где не поливают.

Но вот летом — летом в Москве нет зелени? А где она есть-то тогда? Про зелень обычно говорят, вспоминая роскошные парки центрального Лондона или Сентрал-парк в Нью-Йорке. Но Сентрал-парк в Нью-Йорке один, кроме него, зелени считай, что и нет. А у нас в центральной Москве нет парка размером с Сентрал, зато почти каждый наш двор в европейском или американском городе числился бы парком.

Любой двор любой московской сталинки — по европейским меркам парк, по лондонским — square, по вавилонским — сады Семирамиды. Любое пространство между двух хрущевок, двор между корпусами моей кирпичной раннебрежневской девятиэтажки в любой столице Европы, Америки, Азии был бы парком, имел бы отдельное гордое название и был бы нанесен на карту. У меня их возле дома три, все безымянные проходы между домов.

У реального советского социализма не так много реальных преимуществ, но вот эта щедрость городского жилищного планирования — одно из немногочисленных. Давайте признаем: Москва — очень зеленый город. Полгода в году. Еще три недели — желтый и красный.

Вместо того чтобы ныть, что у нас в городе нет мест вроде Сентрал-парка или Гайд-парка, осознаем, что у нас возле каждого дома парк, и будем относиться к ним не как к проходу между домами в лопухах, где можно все повытаптывать, а как к Гайду и садам Тюильри.

Все это относится и к жалобе на то, что в Москве нет дворов. Мне бы и в голову не пришло, что их нет, если б сам не слышал такое по радио, не читал на страницах газет, не кликал в сети. А где есть? Если у нас их нет, то и нигде. Москва — это город дворов. Вообще, русские города — это города дворов. Это особенность нашего градостроительства. Нигде я их не видел больше.

В городах Запада и Востока за сомкнувшимися фасадами домов, внутри огороженных ими квадратов можно найти: 1) ничего; 2) темный вентиляционный колодец с трубами и коммуникациями; 3) маленький дворик с клочком травы и двумя кустами, доступный только жителям выходящих на него домов; 4) прекрасное итальянское, испанское, сирийское патио с колоннами, с фонтанчиком или без.

Последний вариант прекрасен, но он предполагает двух, максимум трехэтажные дома. И если это не палаццо на одну-две семьи — это уже не двор, а коллективная прихожая. Так он и работает. Если же в доме хотя бы пять этажей, патио превращается в темный глухой колодец: все мы знаем патио Петербурга. А ведь по размеру они никак не меньше севильских. А если в доме этажей двадцать, как в Гонконге, то двор вообще превращается в ничто.

В отличие от большинства городов мира, у нас за пространством улицы есть еще одно — не меньшее, а то и большее по размеру: мир дворов. Там лавки, песочницы, горки, парковки, иногда цветники, гаражи для лазанья детей по крышам, бабушки на лавках, детские сады, иногда — все реже — веревки с бельем и друзья дворника-киргиза с пивом. В них, во дворах, если в центре, — малый и средний бизнес, в них турагентства и ремонт обуви, встречаются, хотя и редко, фонтан, бронзовый атлет, цементная русалка. Москва — город дворов. Вместо того чтобы фантазировать, как нас обделили дворами, надо раз и навсегда осознать, что мы единственный мегаполис мира с таким количеством дворов, не давать их в обиду и под застройку, не запирать от всех (а в последнее время запирают все меньше) — и что надо что-то с ними делать, что-то важное и прекрасное.

Общее место, что в Москве нет архитектуры. Конечно, Москва не Флоренция, не Венеция и не Рим. Но, вообще-то, не только Москве тщетно тягаться с Италией. Париж стилен и единообразен. Но кто сказал, что единство стиля лучше, чем разнобой? Ведь прекрасен же разностильный Стамбул. А в центре разностильной Москвы к тому же стоит лучший городской замок Европы: не какая-то новодельная декорация вроде Нойшванштайна, а настоящий бург XV века, лучшей из возможных работы — итальянской, но с достаточной локализацей производства, чтобы не быть просто импортом или копией. Эдинбург, Пражский Град, Кастелло-Сфорцеско — это все достойные соперники, ровня, а вовсе не недостижимый идеал, рядом с которым только и можно обкусать локти по самое плечо.

Все разговоры о том, что у нас нет архитектуры, — идеальный фон к сносу кому чего захочется: чего жалеть? Все равно не Париж. А вот Наполеон пишет в письме Жозефине, что Москва оказалась городом не хуже Парижа — сады, церкви, дворцы. А пожар с тех пор, мы знаем, способствовал ей много к украшенью, дворцов не убавилось, а прибавилось, к древнерусскому стилю, нарышкинскому и елизаветинскому барокко с классицизмом с тех пор добавились ампир, псевдорусский стиль, модерн, конструктивизм, еще один ампир, а потом наш социалистический баухаус с дворами. Теперь вот небоскребы, если кому не хватало.

Вместо того чтобы стонать, что у нас нет архитектуры, и давать алчным девелоперам-убийцам повод для новых сносов, лучше поснимать кондиционеры с той, что есть, и выгнать из центра девелоперов.

Вообще, в Москве две беды: кондиционеры на фасадах и машины на тротуарах. Ну, еще хорошо бы, конечно, чтобы водители повежливее, автобусы поновее, трамваи побыстрее, подземных парковок побольше, пробок поменьше, выборы посвободнее, депутаты поумнее, кто же спорит. Но из того, что у нас нет хороших депутатов, делать вывод, что у нас в городе нет и дворов с деревьями, несправедливо. И депутатам, и деревьям обидно.

В ИННОГРАД, МИН ХЕРЦ!

«Ворота раскрылись, и Алексашка очутился на Кукуе, в немецкой слободе <...>. Приветливый свет из окошек небольших домов падал на низенькие ограды, на подстриженные деревца, на стеклянные шары, стоявшие на столбах среди песчаных дорожек. В огородах перед домиками белели и чудно пахли цветы. Кое-где на лавках и на крылечках сидели немцы в вязаных колпаках, держали длинные трубки.

“Мать честная, вот живут чисто”, — подумал Алексашка, вертя головой сзади кареты <...>. Все было мирное здесь, приветливое: будто и не на земле, — глаза в пору протереть...»

Это и была мечта президента Медведева. Раскрываются ворота, а там немцы в колпаках, английские судьи в мантиях, гонконгские брокеры в белых рубашках с закатанными рукавами, японцы каждое утро будто из парикмахерской, скандинавы с инструкциями для котов, американцы в бокастых синих рубахах, заправленных в штаны, с картонными стаканчиками вкусного кофе. Мусор сортирован по контейнерам, цветы — по клумбам. Ни гаишников с палками, ни пацанов на «девятках» с пивом, ни пенсионеров с авоськами. Мать честная, будто и не на Земле.

Физические носители модернизации и тогда, и сейчас — иностранцы. Поэтому инновационный инноград — он же у нас одновременно иноград, иностранный город. Но брали в слободу на работу и русских. «О, ты изрядный мальчик. Возьмешь мыла и вымоешься, ибо ты грязный. И тогда я тебе дам платье». А также смартфон, айпэд и электромобиль. «Неподалеку на озерце играла музыка и задорно визжали немки».

Часть правящей верхушки России на рубеже XVII—XVIII веков остро переживала отставание страны и нехватку инноваций для модернизации. В качестве носителей этих вечных ценностей приглашали «немцев», к которым и прилагались визжащие немки. Хотя большинство из них были голландцы, отвязные тогда, как и сейчас, а потому бесстрашные, и близкородственные шведы.

Иностранцы в Москве жить среди русских не хотели, потому что боялись (даже голландцы). А русские не хотели рядом с иноверцами, потому что соблазн. В результате иностранцев поселили возле царского сельца Преображенского, за тогдашним МКАДом — Земляным городом. Так возникла новая Немецкая, или Иноземная, она же инновационная слобода Кукуй — скоро разросшаяся, как пишет историк Ключевский, «в значительный и благоустроенный городок с прямыми широкими улицами и переулками, с красивыми деревянными домиками. Разноплеменное, разноязычное и разнозванное население пользовалось достатком и жило весело, не стесняемое в своих обычаях и нравах. Это был уголок Западной Европы, приютившийся на восточной окраине Москвы».

Через инноград Кукуй пришли следующие инновации: часы механические — с гирями и заводные, зеркала стеклянные (раньше смотрелись в начищенную сковороду или в таз с водой), мушкеты, шпаги, полки иностранного строю (вместо стрельцов) и строевой шаг, риторика, аптечные склянки и весы, лечебники, портреты, вилки трехзубые, обеды за одним столом с дамами, танцы возле стола с ними же, комоды и шкафы вместо сундуков, трубы и скрипки, «комедийные действа» (они же — для противников инноваций — «бесовские игры»), трубачи и скрипачи, кареты на рессорах (вместо прежних носилок и возков), компас, словари, карты — географические и игральные.

«Теперь, — пишет Ключевский, — подражая иноземным образцам, царь и бояре в Москве начинают выезжать в нарядных немецких каретах, обитых бархатом, с хрустальными стеклами, украшенных живописью; бояре и богатые купцы начинают строить каменные палаты на место плохих деревянных хором, заводят домашнюю обстановку на иноземный лад, обивают стены “золотыми кожами” бельгийской работы, украшают комнаты картинами, часами».

Инновации перенимали, бывало, с русской широтой и с поправкой на наши широты. «Царь Алексей своему любимцу, воспитателю и потом свояку боярину Б. И. Морозову подарил свадебную карету, обтянутую золотой парчою, подбитую дорогим соболем и окованную везде вместо железа чистым серебром; даже толстые шины на колесах были серебряные».

Ключевский так описывает русский путь инновации: «Первоначально, заимствуя западноевропейский комфорт, они думали, что им не понадобится усвоять чужие знания и понятия... <…>. Но потом «стали понемногу и смутно чувствовать те духовные интересы и усилия, которыми они были созданы, и полюбили эти интересы и усилия». Любовь зла, любишь кататься, полюбишь и духовные усилия.

И главное: на берегу Яузы во второй половине XVII в. в иннограде Кукуе была открыта одна из первых в Москве мануфактур — мануфактура Альберта Паульсена. Инновационное высокотехнологичное производство с передовой организацией труда.

Проблем со слободой было две. Россия, что тогда, что сейчас, — место далекое и страшное. Поэтому ехали туда не то чтобы успешные топ-менеджеры с карьерными перспективами в головном лондонском офисе. В роли инноваторов оказывались иногда авантюристы, забредшие срубить шальных денег. Тот же Лефорт, хоть и умывался по утрам и вечерам, был не сильно грамотнее «изрядного мальчика» Алексашки Меньшикова, с которым, как и с Петром, он переписывался на инновационном русском. Вот «эсэмэска», которую Лефорт отправил Петру в 1796 году, уже 20 лет прожив в России: «Slavou Bogh sto ti prechol sdorova ou gorrod voronets. Daj Boc ifso dobro sauersit i che Moscva sdorovou buit». «Здорову быть». Петр исправно платил своему Лефорту за поставки с Запада втридорога против того, что можно было найти на свободном рынке. Зато с ним нескучно.

Историк Костомаров: «Они не заметили, что у себя в Немецкой слободе они знались с отбросами того мира, с которым теперь (во время Великого посольства) встретились лицом к лицу в Амстердаме и Лондоне, и, вторгнувшись в непривычное им порядочное общество, всюду оставляли здесь следы своих московских обычаев…» Смельчаки-иностранцы, решившиеся поселиться и зарабатывать в России, оторванные от семейного надзора и иерархии родного социума, снимали стресс загулом, а наши приняли это за западный этикет.

Вторая трудность: жизнь в иннограде не всегда спасает от столкновения с русской действительностью. С. Соловьев рассказывает такую историю. За приезд в Россию назначен был шотландскому майору Патрику Гордону «подарок 25 рублей чистыми деньгами и на 25 рублей соболями. Иностранец не знал обычая, что для получения этого подарка надобно прежде подарить дьяка». (Это вы сказали «откат».) Гордон к дьяку за подарком — тот отговаривается пустяками, Гордон бранится — все напрасно нет успеха; Гордон к боярину с жалобою, боярин велит дьяку выдать подарков, но тот не выдает». Гордон обиделся и объявил, что хочет домой, в отпуск, а на деле задумал выбраться из России. «В Иноземном приказе… испугались и выдали ему свидетельство для получения денег и соболей. Гордон заупрямился, не хотел брать подарка; толковал об отпуске; но ему внушили, что просьбою об отпуске он только может погубить себя; он католик, приехал из Польши, с которою идет война, и сейчас же хочет опять уехать — ясно, что приезжал для лазутчества; вместо отпуска познакомится, пожалуй, с Сибирью. Гордон испугался, взял подарок и остался в Москве, в Немецкой слободе...»

Петр так слился с Кукуем, что мы и забыли: иноземную-то инновационную слободу создал совсем даже и не он. Появилась она не при Петре, а при более скромных, робких и осторожных модернизаторах: зачаточная Старая еще в XVI веке, а уже Новая иноземная слобода, настоящий инноград — при Алексее Михайловиче, прозванном Тишайшим. Очень приятно-с, царь-с.

А Петр туда бегал маленький с кудрявой головой. Кататься по горке, стрелять из мушкета под руководством иноземного мастера, курить трубку и ради прочих детских забав. А потом подрос и, как умел, распространил забавы, быт, нравы и экономическую модель инновационной слободы на всю Россию.

В чем и было ее, слободы, непреходящее историческое значение. Что будущему решительному инноватору было куда бегать и на что поглазеть. В конечном счете, главной инновацией первого русского иннограда стал новый русский царь западного образца. Может, и у нас с кем-нибудь так получится. Ежели у Сколкова будет такой результат, то Кукуй Дмитрия Анатольевича, будет построен не напрасно. Потому и не строят толком.

РУССКИЕ ПРОБКИ И КИТАЙСКАЯ ДОРОЖНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Пока на европейской трассе Е-105, федеральной дороге между двумя столицами, с населением 13 и 5 млн человек соответственно, рассасывается многодневная пробка, водителям разносят остывающий чай и «горячее питание», обеспечивают их топливом из стратегических запасов на случай атомной войны, отогревают в пунктах обогрева, мне вспомнилась китайская инфраструктурная революция, которую я наблюдаю последние десять лет.

Это не элегия про то, не свернуть ли нам на китайский путь и не напрасно ли мы не сделали этого раньше, — небось прогадали. Как же свернуть, когда место занято? Я про другое. Обычно к авторитарному режиму в виде бонуса прилагается строительство дорог. В Греции вспоминают, как при полковниках строили дороги, в Испании — как при Франко, в Корее — как при Паке Чжон Хи, в Германии — тут ничего не вспоминают и правильно делают. На самом деле Пак, полковники и тот, кого нельзя называть, для успешных дорожных работ — условие совсем не обязательное. В Великобритании, США и Франции дороги построили без них не хуже.

Однако при прочих равных, авторитарному режиму дорожное строительство дается проще. Мобилизовал безропотные массы, взял линейку, прочертил на карте линию — стройте прямо. Чертя, обвел карандашом вокруг пальца — стройте кругом, раз, два: вокруг проекции пальца на местности. Хорошо, накануне ногти подпилил.

Но и не массам тоже достается. Попала на ноготь земля Бобчинского, Коробочки, да хоть самого Плюшкина — и нет у него земли: отчуждаем на общественное благо. Демократии надо судиться, думать, как проголосуют собственники отчуждаемого кооператива ржавых гаражей, муторно торговаться о размерах компенсаций. А еще что там экологи скажут? А что они скажут, у них один Руссо, сыроедение плодов и набедренная повязка из лиан на уме. А авторитарному режиму со всеми ними куда сподручней. Назначил по сто целковых за ржавый гараж и по десять за сотку вересковой пустоши, — и строй на здоровье. И у рабочих никаких переплат за ночную смену, никаких забастовок. И в парламенте никакой торговли: как надо, так и проголосуют. А экологи, оказалось, выращивают вместо набедренных лиан коноплю, а за это сами знаете, что полагается. В общем, если от авторитарного режима ждешь какой-то пользы, так вот этой самой, дорожной.

Первый раз я приехал в Китай осенью 2004 года. Схема пекинского метро выглядела как детская игра то ли 1930-х, то ли 1950-х годов — «крутим колечко на палочке»: одна линия кольцевая и одна поперек нее продольная — вдоль главного проспекта. К 2015 году это уже была сеть из 15 линий, идущих по всем направлениям, с двумя кольцами.

Но может, это потому, что в Пекине в 2008 году была Олимпиада, а ради нее каких только подвигов не сделает народ. Даже в Москве-80 станции в метро три недели объявляли на английском голосом диктора Кириллова, рассказывающего обычно о перевыполнении пятилетнего плана.

Но вот в Шанхае — в Шанхае Олимпиады не было. И метро там тоже не было, его там начали строить в 1995 году. В 2005 году это были три линии и полсотни станций. К 2015 году — 14 линий и 337 станций.

И уж точно Олимпиады не было на просторах между Пекином, Шанхаем, Сианью, Гуанчжоу. Зато там появились дороги, простые и железные.

Когда я впервые приехал в Китай в 2004 году, по нему медленно влеклись длинные зеленые поезда. Электрички с деревянными лавками, но не в 20, как у нас, а во все 40 советских вагонов. На дальних поездах люди спали исключительно в три этажа: на шести полках в отделении и на трех боковых. У спящих все равно кто-то сидел в ногах. Когда не спали, ели, развернув каждый свой номер «Жэньминь жибао», бросали кости, рыбные чешуйки, щупальца копченых медуз прямо на пол в проход. Пару раз в день проходил проводник и даже не шваброй, а каким— то скребком счищал объедки в одну груду, сворачивал груду в свой листок «Жэньминь жибао» и на полном ходу выкидывал в окно. Пространство вдоль железнодорожных путей походило на дорогу, где террористы взорвали колонну вражеских мусоровозов. Ехало все это медленно, долго стояло, кряхтело, пыхтело, свистело в ночи. Плакало и пело, само собой. Дорога из Пекина в Шанхай занимала двое суток. Средняя скорость пассажирского движения по китайским железным дорогам в 1993 году была 43 км в час, в конце 1990-х 60 км в час. Немногие приличные люди летали.

Все изменилося под этим зодиаком. Весной 2012 года я ехал на поезде из Пекина в Шанхай со скоростью 290—320 км в час в так называемом самолетном кресле: путь в полторы тысячи километров занял ровно пять часов с тремя остановками в городах-миллионниках. Пассажиры на 99% китайцы. В проход никто не плевал, и ходили по нему не проводники в тренировочных штанах со скребком, а стюардессы с бедрами 90 и талией 60. Они не выкидывали за окна «Жэньминь жибао» с объедками. Не только потому, что на трехстах километрах в час окна никто не открывает. А потому, что прежняя зона отчуждения китайских железных дорог, плешивые откосы с остатками взорванных мусоровозов, превратилась в какой-то сплошной дзен-буддийский сад камней, цветов и бонсай. Пути замкнуты аккуратными заборчиками, вдоль них все засыпано гравием, по нему разбросаны художественные валуны, высажены газоны и прочие цветущие рододендроны. И так все 1318 км километров, и не только на этой линии.

«Ну и что, — скажут мне, — у нас тоже есть “Сапсан”, там тоже кресла и стюардессы, а на откосы можно не смотреть, можно смотреть в журнал Vogue». Да, «Сапсан». Но тут количественная разница переходит в качественную. «Сапсан» проходит 800 км за четыре часа, а его китайский брат — полторы тысячи за пять. «Сапсан» идет по старому железнодорожному пути, в главных чертах построенному еще Николаем I, разве что с новыми рельсам. А по бокам-то все косточки русские… А на самих путях то товарняки, то электрички. А китайский узкоглазый «Сапсан» мчит по специально построенным для него путям — тоннели, насыпи, бетонные эстакады, — изолированным от окружающих овец и мальчишек заборчиками в человеческий рост. А есть ли там китайские косточки, неведомо, но вряд ли больше наших под Бологим.

И потом, что в скоростной железной дороге главное? Чтобы захотел и поехал. Такое я впервые увидел в Японии. Скоростные «Синкансэны» из Токио в Осаку и дальше — в Хиросиму (500 и 810 км соответственно) подходили к платформам, как пригородные электрички, раз в 10—15 минут. То же самое теперь в Китае. Скоростной поезд Пекин — Шанхай (вот эти самые 1300 км пути) уходит с китайского вокзала раз в 20—30 минут с утра до вечера, а бывает и чаще. В хороший рабочий день на линию Пекин — Шанхай с обеих сторон выходит 180 скоростных составов. Скоростные поезда на чуть менее востребованные направления уходили раз в сорок минут — в час.

Второе, что важно в скоростной железной дороге, — чтобы направлений было много. В Китае их много. На скоростном поезде можно ездить между всеми ключевыми городами. Я за несколько дней проехал от Пекина до Шанхая, от Шанхая до Сучжоу, между Шанхаем и Ханчжоу. А ведь это не дорога из столицы А в столицу Б. Ханчжоу — областной центр, Сучжоу — вообще районный, хотя и с 4 млн жителей, как тут в районных городах принято.

Когда я был в материковом Китае предыдущий раз — в 2006-м, скоростных железных дорог еще вовсе не было. Только обсуждалась линия из столицы А в столицу Б, и патриотично ли будет покупать для нее японский поезд, и с какой степенью локализации. Теперь система скоростных железных дорог в Китае — это 15 000 км, десятки заново построенных веток, где поезд может ехать и идет быстрее 200 км в час, на главных — быстрее 300 км в час, и на образцово-показательной ветке Maglev длинной 40 км между Шанхаем и аэропортом — 400 км в час на магнитной подушке.

Российские железные дороги тоже изменились к лучшему. Однако глава российских железных дорог считает, что его общественный долг состоит в том, чтобы привозить каждый год священным пасхальным чартером благодатный огонь, о котором русские святые знать не знали, видеть его не видели — и ничего, сподобились. Думает, может, силой священного огня у него поезда быстрее забегают. Глава же китайских железных дорог огня из Иерусалима не возит: им, язычникам, без надобности. Он, не просвещенный светом истины, думает, что его задача — строить дороги и разбивать на откосах дзен-буддийские сады.

Когда едешь по этим самым дорогам, раз в пятнадцать минут почти со скоростью телеграфных столбов мелькают автобаны. Их тоже раньше не было. Первый автобан в Китае построили в 1989 году — длиной 147 км, примерно такой же протяженности, как наша МКАД, и примерно тогда же. В 2004 году, там было 30 тысяч км автобанов, а сейчас 85 тысяч км.

Чрезмерное распространение инфраструктуры бывает и вредно для здоровья. Можно, как в Испании, построить автобаны между всеми районными центрами, сначала бесплатные, а потом еще платные, параллельные бесплатным, связать те же городки скоростными поездами, построить аэропорты в 200 км друг от друга, а потом удивляться, почему аэропорты, поезда и дороги часто пусты и зачем платить зарплату всем тем, кто их обслуживает. Можно, как в Японии, зажмуриться, навыпускать облигаций, занять в долг у себя самих два с половиной ВВП и раздать деньги специально одобренным, дорогущим, приближенным к власти подрядчикам, которые на половину этих денег наймут дешевых и никем не одобренных субподрядчиков, экономящих на цементе, а другую половину поделят между собой и политиками. Да и в Китае множество вопросов по поводу цены и скандалов вокруг руководителей этих не слишком комсомольских строек.

Но все это — благородные вопросы к поэту о качестве стихов, о его поэтике, традиции, литературных образцах и о том, не продешевил ли он с рукописью. А когда нет мультиков, какие к поэту вопросы — вообще никаких. Если между двумя столицами пробка длиной в несколько дней, от подмосковного забора до обеда пятницы, и МЧС и горячее питание, то вопросы не к поэту, вопросы к дворнику, повару и заведующему складом стратегических запасов. И к местному авторитарному режиму, разумеется.

Вся китайская инфраструктура возникла не когда-нибудь в прошлом, не копилась десятилетиями подобно американской, а появилась ровно за те самые 12 лет, когда мы согласились променять часть свобод на экономическое развитие. Даже не так, в Китае почти все перечисленное выше появилось не за 12, а за восемь лет: за второй путинский и первый медведевский сроки. В те же 12 лет нашего авторитарного режима я слышал, что мы вот-вот начнем строить автостраду между двумя столицами.

За это время в России произошла потребительская революция, но она больше относится к первому путинскому сроку. А что в стране возникло принципиально нового в следующие восемь лет, сразу и не вспомнишь. Ну вот четыре «Сапсана» в день и пасхальный огонь. И даже с тем, чтобы забрать угодья Плюшкина под общественную надобность, у нашего вроде бы авторитарного режима проблемы. Знаете, почему вы так долго идете с чемоданами по длинным висящим в воздухе коридорам от платформы «Аэроэкспресса» до терминалов Шереметьево? Потому что между путями РЖД и аэропортом оказался кусок земли, принадлежащий подмосковным чиновникам-помещикам, связанным с прежним губернатором Подмосковья, и ни выкупить, ни обменять, ни другим способом овладеть этой несжатой полоской наш авторитарный режим не смог. Может, и к лучшему: во-первых, зачатки уважения к собственности, во-вторых, вон сколько магазинов вдоль этого коридора — как лавок на маниловском мосту: способствует торговле.

Совершенно бессмысленно обсуждать для нас китайский путь. Мы не можем стать мировой фабрикой, для этого нам сперва снова придется уйти в деревню, расплодиться, голодать, потянуться в город на заводы и стройки, работать за койку в бараке и отсылать зарплату 150$ семье в село. А этого не предвидится, и слава богу. Но коли уж мы терпим авторитарный режим, хотелось бы, чтобы, как это бывает при добротных авторитарных режимах, в качестве бонуса к нему прилагалась инфраструктурная революция. И если нынешние правители хотят, чтобы, несмотря ни на что, о них вспоминали известным добрым народным словом — «зато дороги строили», то времени на это осталось совсем немного — лет пять, максимум десять. Но и за пять можно кое-что успеть. Но, похоже, не успеют, потому что заняты совсем, совсем другим.

РОССИИ НЕ ДО СМЕХА

Прошло больше года, как украинцев у нас записали в фашисты, в украинском же общественном мнении новое веяние: ругать последними словами не Путина, не Думу, не боевиков и российскую армию и даже не рабский российский народ в целом, а как раз ту его часть, которая с Путиным и даже с народом и армией насчет Украины не согласна. Не то чтобы своих союзников в России — это люди самостоятельные и союзы заключать остерегаются, — а тех, кто способен услышать и передать. Ответить не криком на крик, не я тебе слово, а ты мне два, а мыслью на мысль. Вот этого как раз и не надо.

На Украине много пишут в колонках и социальных сетях: какая гадость этот ваш «Дождь», «Эхо» — кремлевская подстилка, продажный Венедиктов, этот аморальный «Слон», фашиствующий «Сноб» и имперские «Ведомости», оккупант Навальный, агрессор Ходорковский. Евгению Киселеву, семь лет как украинскому телеведущему, намекают, что он московский, а таким доверия нет. Украинский публицист на «Дожде» ведет разговор так, чтобы уязвить именно аудиторию и ведущих «Дождя»: вы думаете, вы другие, вы такие же, вы, может быть, даже хуже. Вы, русские, маскирующиеся под людей, — хуже, чем Дмитрий Киселев и Стрелков-Гиркин, и на марши вы выходите не за мир, а за пармезан. Одна из главных вещей, что была слышна с Украины в этом году: для нас нет разницы между пропагандистами и честными, между властью и вами, между готовыми и разговаривать и слышать и не готовыми. Те, кто слышит это, обижены и оскорблены. Цель достигнута.

Какая цель? Прервать коммуникацию. Чем «притворяющиеся людьми» хуже Гиркина? Тем, что слышат и вступают в диалог. А этого не требуется. Не нужен диалог. Не нужна коммуникация. Хотим слышать только себя. Как прервать диалог? Послать тем, кто к нему готов, по каналам связи оскорбление.

Точно так же и тут: все наблюдали, как не только молодые и старые «псоглавцы», но и умные, образованные, способные разобраться, что к чему, русские повторяют таким же образованным, тонко чувствующим, современным киевлянам: фашисты, нацики, проплаченные, не язык, не нация, не страна.

Оскорбление чужих ушей и душ здесь не побочный эффект, не праведный гнев, случайно выплеснувшийся за свои границы. Не неразличение духов. Очень даже различение. Просто духам требуется наплевать в душу.

Старинная литература знала, что проклятья в час молитвы — лучшее, что перекрывает канал общения с творцом неба и земли. Однако на то он и творец, чтобы не обращать внимания на такие мелочи: и проклятья Иова тоже были зачтены как молитвы. Но человек слабее творца: принимать оскорбление за молитву у него получается хуже.

Наши времена — времена оскорблений и обид. Мир устроен сложнее, чем два лагеря — сил света и сил тьмы, уважительно общающихся под страхом взаимного уничтожения и просто по привычке этого страха. Но разбираться в сложностях не хочется. Хочется оправдать себя, делать и слышать то, что хочешь.

Оскорбление и обида — лучший способ этого добиться. Оскорбление и обида застилают глаза, закрывают уши праведным гневом, негодованием, огорчением. Оскорбление и обида используются как метод разрыва коммуникации. Когда слух собеседника открыт, но в его открытое ухо, в его внимательный глаз летит плевок оскорбления, они закрываются. Просто в силу инстинкта (ушами, конечно, управлять труднее). Не хочется думать над услышанным, хочется вытереться и защититься. В памяти остаются не смыслы, а сам акт коммуникации, после которого утрешься салфеткой и скажешь: «Ну вы же видели? Ну что? Разве можно с ними о чем-то разговаривать?»

Если стороны не хотят слышать друг друга, но не могут прервать общения, потому что в набор их добродетелей входят открытость, полифония, множественность высказываний и мнений, братские чувства и «один народ», — легко и действенно прервать общение, послав по каналу коммуникации плевок. Если в набор приписываемых себе добродетелей входит умение слушать других, а слушать их не хочется, хочется только себя, оскорбление — лучший выход из положения.

Герои фильма «Асса» в одной из трогательных сцен общаются через визуализированный канал общения — картонную трубу вроде чертежного тубуса, «коммюникейшн тьюб»: мы на связи, мы слышим друг друга, мы понимаем друг друга, препятствий нет. Оскорбление, посланное в коммюникейшн тьюб, в канал общения, должно его забить, прекратить коммуникацию. Образовать пробку при сохранении видимости существования канала. Вот же он, канал, вот она — tube, разве не видите? Но то, что по ней идет, не имеет отношения к коммуникации. Это ее противоположность.

Сообщение, со-общение, предполагает общение. Нет общения, и со-общение невозможно передать.

Обещал слушать — и не хочешь держать слово? Обещал учитывать иное мнение, а хочешь придерживаться единственно правильного? Пошли по каналам связи оскорбление. Ну видите, мы же сами говорили: мы бы с радостью, но они, фашисты, бандеровцы, рашисты, имперцы, гейропа, гегемонисты.

Вся коммуникация сторон главного конфликта современной Восточной Европы построена на обмене оскорблениями — чем тяжелее, тем лучше работают: лугандоны, рашисты, рашка, укропы, майдауны, даунбас. Прервать, прервать коммуникацию. Заткнуть tube как можно скорее.

Дипломатия XXI века

Оскорбление удачно заменяет, имитирует общение, когда вынужден общаться, а не хочется. В общении на уровне дипломатов, конечно, не назовешь собеседника «сверлом». Но нормы этикета здесь так строги, что вежливое, но заметное отклонение от них будет весьма оскорбительным.

Анекдот про опытного дипломата, который правит ноту юного атташе: «грязная обезьяна пишется через “е” и раздельно», — почти буквально исполнен в современной дипломатии. Разумеется на ее, дипломатии, языке.

И тут видно, что оскорбление — вещь крайне адресная. Борис Ельцин оскорбил ирландцев в 1994 году. В аэропорту, на ветру — премьер-министр и другие официальные лица, в том числе женщины, дорожка, флаги, журналисты, оркестр, почетный караул. Самолет сел, Ельцин не вышел. И премьера Рейнолдса на борт не пустили подняться для спасения лица, сделать вид, что в самолете провел встречу.

Или тот же Ельцин: в Швеции на приеме у короля при всем честном народе принялся женить тогдашнего кандидата в преемники Бориса Немцова на шведской принцессе, требовал, чтоб танцевали медляк и целовались. И он же записал Швецию в страны, которые воевали на стороне Гитлера. И он же на пресс-конференции сказал: вернем японцам острова. Потом всем Кремлем думали, как этого «не воробья» взять назад. Это было неуклюже и стыдно, но не ухудшило отношений с Западом. Все это были весьма оскорбительные вещи, но не намеренные. Их жертвы обижались, приходили в недоумение. Но никто не говорил об этом как о симптомах конфронтации и признаках новой холодной войны. Реальное оскорбление возможно там, где отношения уже плохи. Путин, может быть, деликатнее, чем Ельцин. Но любая его шутка уже попадает на оголенный нерв. Оскорбление всегда адресно. Можно сказать «козлы» так, что никто не обидится, можно «милостивый государь» так, что захочется вызвать на дуэль.

Сколько мощных плевков отправил Путин в communication tube — и про бабушку, которая была бы дедушкой, и про обрезание журналистам, и про первую брачную ночь, где важен процесс, а не результат, про то, что Берлускони не преследовали бы, если б он любил не девушек, а юношей, что недавно осужденный президент Израиля молодец, семь женщин изнасиловал, настоящий мужик, мы от него такого не ожидали и все ему завидуем. Тут, правда, была и ирония: знаем мы эти ваши изнасилования — хотели за политику посадить, пришили дело через баб. Но именно это предположение для Израиля, его политиков, его судов и граждан — еще оскорбительнее, чем обидное для женщин, да и для благородных мужчин «молодец мужик».

Российская дипломатическая риторика колеблется между «козлами» и «милостивыми государями», западная в отношении России — тоже. Путину нужно показать Западу, что он не один, а остальному миру — что у России с Западом хотя и есть разногласия, но отношения нормальные, рабочие. Западу надо показать, что ничего подобного, ненормальные. Поэтому воспитанный Запад тоже переходит к оскорблениям.

Канадский премьер подает руку Путину со словами «выметайтесь с Украины», а его пресс-секретарь рассказывает об этом журналистам. Министр иностранных дел Австралии, страны-хозяйки «двадцатки», вслух через газеты размышляет, звать президента — участника этой самой «двадцатки» или нет. Встречать его высылают третьестепенных чиновников. Селят в гостинице хуже, чем для дорогих гостей. Законы гостеприимства на таких собраниях предписывают хозяевам о гостях и гостям друг о друге отзываться хорошо, и это правило было нарушено. Путин хотя и присутствовал лично, находился в положении человека, о котором все время говорят между собой и с прессой за глаза в третьем лице. На мероприятиях смотрят неулыбчиво, сбиваются в группки без его участия, а он ищет, к кому бы подойти, или гордо проплывает мимо. Потом все бросает и уезжает раньше всех, никто из крупных чиновников не провожает его в аэропорт. Он демонстративно жмет руку полицейскому: я с народами мира, а не с политиками.

Сначала все к нему езжали;

Но так как с заднего крыльца

Обыкновенно подавали

Ему донского жеребца,

Лишь только вдоль большой дороги

Заслышат их домашни дроги, —

Поступком оскорбясь таким,

Все дружбу прекратили с ним.

Канал прерван.

Эра оскорбленных чувств

Латинское слово для «оскорбления» contumelia связано с прилагательным contumax и глаголом contemno, con + temno, с + резать, и почти буквально соответствует одному из русских глаголов со значением оскорбления «срезать». Греческое prosbole, от pros + ballo, к + бросить, приставка, означающая направление действия, и глагол «бросать» тоже понятны по своей внутренней форме: бросить что-то в кого-то. Презрительно бросил. Есть даже русские вульгарные соответствия вроде хамоватого «наброс».

Оскорбление в русском — по самому устройству слова — нечто, что должно заставить человека почувствовать скорбь. Грусть, тоску, печаль. Латынь и греческий говорят об оскорбляющем — о его действии. Русский — о том, кому нанесено оскорбление. О его чувствах: об обиженном и обидевшемся.

Времени оскорбления в России соответствует эпоха обид и оскорбленных чувств. Поиска обидчиков и тем для обиды. Российские публичные спикеры последних лет лидируют не только по части оскорблений, но и по части регистрируемых ими же обид, нанесенных им лично, России, православию, нашей великой истории, национальным, религиозным, половым и прочим лучшим чувствам. Как заметил коллега Иван Давыдов, целые номера современных российских газет, целые выпуски новостей могут состоять из публичных обид. «Сегодня депутат Х обиделся на...» «Губернатора Y задело высказывание о...» Представитель комиссии такой-то заявил, что глубоко оскорблен тем-то и тем-то, этот вознегодовал, тот потребовал извинений, она — призвать к ответу. Российские ораторы жалуются, негодуют, ропщут, дуются как мышь на крупу.

Чувствительность их повысилась необыкновенно. Души тонки, как кружева барышень. Россия представляется им местом злачным, местом покойным, иде же не должно быть ни печали, ни воздыхания. И раз вздохнув — а это у нас легко, — требуют к ответу. Однако кого из страдальцев наказывать, а кому дать удовлетворение? Одни страдают оттого, что Путин вернулся, другие страдали бы, если бы он ушел. Я сильно страдаю оттого, что владельцы московских квартир вешают кондиционеры на фасады домов, лишая смысла любую архитектуру. Владелец же квартиры страдает оттого, что у соседа есть, а у него нет, — и вешает свой ржавый чемодан рядом с ионической капителью.

Моральное страдание зависит не от поступка человека, а от субъективного восприятия его действий потерпевшим, а это вещь зыбкая и неопределенная. Категория моральных страданий, во-первых, не квантифицируемая: как их измерить? Во-вторых, не отвечает принципу nulla poena sine lege — «без точного закона нет ни преступления, ни наказания»: потенциальный правонарушитель не может с точностью предсказать, какие его действия повлекут оскорбление чувств. То есть этот состав преступления зависит не от деяния, а от субъективной оценки потерпевшего.

Мистер Твистер с женой, дочкой и мартышкой страдали оттого, что с ними в одной гостинице, и даже на одном этаже, оказался негр. «Там, где сдают номера чернокожим, мы на минуту остаться не можем». Мартышка, возможно, и не страдала, но кто ее спрашивал.

Один страдает от вида девушки без платка и в короткой юбке, другой — оттого, что девушка оделась в соответствии с православным дресс-кодом: пропадает красота. Европейцы страдают, когда видят на своих улицах минареты и женщин в чадре, а мужья женщин в чадре — оттого, что на улицах реклама, а на рекламе плечи, речи, свечи и бедра, бедра кругом — и на каждом углу сидит по французу, и каждый пьет бордо. А пьющий его француз страдает от шумных американских туристов, которые так глупо заказывают в его бистро кока-колу и свой жидкий американский кофе. Афганские талибы морально страдали от присутствия на родных скалах исполинских будд, все остальные — от их уничтожения. А вот тут стоп: во втором случае имеется факт порчи имущества. Религиозные страдания — вообще неисчерпаемая тема. Человек, никогда не бывший церковным, даже не представляет себе степень чувствительности и соответственно способности страдать, которую развивает в себе практикующий прихожанин. Для человека, зашедшего со стороны — ну храм и храм, служба как служба. А на самом деле — нет. Православный человек в храме способен мучиться буквально от всего. От того, что батюшка подал не тот возглас или что-то в службе сократил, от того, что читают невнятно или, напротив, русифицируют отдельные слова, от того, что не по чину или, напротив, слишком по чину. Любители древнего русского благочестия страдают в храмах от живоподобных, писаных маслом икон синодального периода, больше похожих на увеличенные католические открытки, и многоголосного партесного пения, от хоров, закатывающих композиторские концерты. Любители службы, знакомой с детства, страдают от попыток внедрить в обиход элементы христианской старины.

Ревностный прихожанин, как правило, носит в душе некую идеальную службу, идеальную храмовую атмосферу. Только такую он готов признать своей и с подозрением относится к любой другой, которая ему кажется отклонением. Я видел множество таких вполне православных людей, пристально и пристрастно озирающихся в чужом храме, — все ли в порядке? Не нанесено ли ущерба благочестию? Не «неообновленец» ли тут батюшка, «католикофил», «тайный униат», «симпатизирующий раскольникам», «неправославных взглядов», не «протестант ли восточного обряда»? Или, напротив, не мракобес ли, фундаменталист и черносотенец? И, в частности, я знаю множество православных христиан, которым и служба, и особенно дворцовая атмосфера именно в храме Христа Спасителя доставляют значительные моральные страдания. Не посудиться ли христианам друг с другом? Или подождать общего для всех Страшного суда?

Это в стенах-то храмов, где житейских бурь и страстей должно быть меньше, чем в миру. А что же тогда творится за их стенами?

Лила, Лила! я страдаю

Безотрадною тоской,

Я томлюсь, я умираю,

Гасну пламенной душой.

Вот и состав преступления. Засудим только Лилу или еще и соучастников — ночь, луну, сирень, розу, соловья, легкое дыхание, трели, шепот?

Юный Вертер очень страдал. Засудим фройляйн Лотту. Ахилл испытывал моральные страдания из-за отнятой пленницы Брисеиды. А надо было не выпендриваться, не устраивать саботаж боевых действий, приведший к гибели друга, а отправить Агамемнона на нары. И вообще — банду Гектора под суд.

Адам и Ева в раю жили хорошо, но морально страдали от бессмысленных запретов. Это рай или колония для малолетних правонарушителей? И в результате оба сосланы на каторгу с применением особо жестоких методов наказания: «в болезни будешь рожать детей; в поте лица твоего будешь есть хлеб». Есть все основания для того, чтобы судиться с творцом.

У пострадавшего от Pussy Riot охранника храма проблемы со сном, говорит его защитник. Не у него первого.

Не спится, няня: здесь так душно!

Открой окно да сядь ко мне.

Дай, няня, мне перо, бумагу.

Не написать ли жалобу в районную прокуратуру? Простая русская православная девушка с семейными ценностями страдает от действий хлыща и космополита, воспитанного католическим аббатом. Пушкин не закончил «Онегина», но, коли муки подсудны, в последней главе Евгению следовало бы обратиться в суд за причиненные моральные страдания, а генералу Гремину подать ответный иск за попытку разрушения вековых семейных устоев.

Однако же моральные страдания — неизбежная и совершенно необходимая часть человеческого существования, condition humaine в чистом виде. В христианском контексте можно считать их следствием грехопадения, но тогда они — то самое следствие, которое заставляет человека оглядеться и понять, что с миром что-то не так. Физические страдания — для этого слишком грубый инструмент. Вне христианского контекста моральные страдания — важный механизм созидания, часто его отправная точка. Моральные страдания — это хотение чего-то еще, чего нет на свете, — от Бога до новой технологии, новой музыки или нового стихотворения.

И странно, что логику искупления через страдание обидчивые официальные лица и защитники православной великой России применяют исключительно к своим обидчикам — пусть пострадают, посидят, подумают и очистятся, — и не применяют к себе. С точки зрения юридической обвинение в моральных страданиях кажется куда как сомнительным, а с точки зрения мировоззренческой — вообще никуда не годится. Никто не обещал православным христианам жизнь без страданий уже в нынешнем веке. Да и они сами разве чувствуют себя вовсе без греха, который можно было бы искупить каким-никаким страданием — хоть исключительно моральным, хоть парой бессонных ночей?

Почему можно смеяться над русскими

Оскорбление может закрыть канал коммуникации. Однако парадоксальным образом оно может быть тем, что его открывает — в том случае, когда адресовано носителю силы и славы. Это его проверка на доступность. Закроется обидой, осуждением, репрессиями, пытками, казнью или нет. Если нет — значит, слышит и можно с ним говорить. Античность знала и вовсю использовала такие ритуальные триумфальные оскорбления. Когда Цезарь шел с триумфом по Риму, про него пели гадости — как до этого про консулов-победителей и легатов, а после этого про императоров (правда, совсем уж ритуально).

Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника.

Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии.

Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря:

Нынче Цезарь торжествует, покоривший Галлию, —

Никомед не торжествует, покоривший Цезаря.

То, что в более поздней Европе считалось оскорблением величества, то, что в Азии каралось бы жестокой казнью, в Риме было формой возвеличения. Гадости пели про победителя в ситуации триумфа. Оскорбление и почесть, две крайности, сходились. И открывался канал коммуникации. Сводил победителя на землю: не зазнавайся. Смог выслушать это, значит, сможешь выслушать и остальное — и неприятную правду, и просьбу. «Мальчишки отняли копеечку, вели их зарезать, как ты зарезал царевича Димитрия».

Те же цели у ритуала омовения ног римским папой или константинопольским патриархом, та же функция у средневековых шутов и юродивых. Канал коммуникации, который мог быть прерван величием, открывался благодаря оскорблению величества.

Не сразу заметишь, но в современном мире осталось довольно много от древних оскорблений триумфатора. Если мы возьмемся составлять мировую карту корректности — кого в мире можно оскорблять, а кого нельзя, — окажется, что можно сильных и нельзя слабых. Можно победителей или тех, от кого по совокупности опыта ждут побед. Нельзя тех, в ком видят заведомо проигравшую сторону, сторону, которая вряд ли осилит, одолеет, одержит верх. Если мы, Россия, претендуем на роль победителей, на значение, на силу и славу, мы должны быть готовы к оскорблениям. Победителей не судят, их оскорбляют. За триумфы и виктории — давние, новые и просто потенциальные, за то, что веселится храбрый росс, но и храбрый американец веселится не меньше. Оскорбление — признание оскорбляющим поражения до выхода на ринг. Оскорбление — спутник силы.

Русская девушка Люба в 1991 году вышла замуж за пана Дзюбинского и поселилась в польской деревне Стапорково, а в 2010 году подала в суд на золовку Терезу за то, что она называет ее ругательным словом ruska, и проиграла. «Это смертный приговор для меня. Родня мужа превратит мою жизнь в ад», — воскликнула Любовь Дзюбинска, выйдя из суда. «Далек мой путь, тяжел мой путь, страшна судьба моя».

У нас «дорогих россиян» ввел в обращение Ельцин. А у поляков мы так называемся испокон веку. Не только страна Rosja, но и жители ее Rosjane, и язык у нас rosyjski. (На правильном украинском, кстати, тоже будут «россияне» и «росийска мова».) А слово ruski является, говоря филологически, пейоративом, то есть ухудшительным вариантом: можно сказать «еврей», а можно — «жид», можно «украинец», можно «хохол», одно будет нейтрально, другое пейоративно. А по-польски можно сказать rosjanin, а можно ruski.

Кстати, в английском кроме Russian есть слово russky, не столько оскорбительное, сколько звукоподражательно-ироническое. Впрочем, некоторые английские словари помечают его как offensive, оскорбительное. Для американцев правых взглядов оно звучит почти как commies (коммуняки). Наше начальство, может, про это не знало и называло «Русский дом» на зимней Олимпиаде в Ванкувере Russky Dom. А может, знало, но пошутило над собой.

Кто сам обзывается, тот сам так называется. Сама ты, золовка, руска. И всей деревне сказать: «Сами вы руски. И мама твоя руска, и дедушка у тебя руски, и кот у вас еврей». А что еще им скажешь? Даже не жаловавший поляков Достоевский называл их просто поляками, в особенно ответственных сценах — «полячишками». Но это в литературе, а в народе как-то ничего такого нет. Есть слово «лях», но на прозвище оно никак не тянет, звучит почти респектабельно. «Кто устоит в неравном споре: кичливый лях или верный росс?»

Слова мигрируют из нейтральных в ухудшительные. Еще в XVII веке в русском языке слово «жид» было нейтральным (как в современном польском), а в конце XVIII столетия раввины обращались к матушке Екатерине, чтобы государство в отношениях с общиной его не использовало. Слово «негр» в английском было нейтральным — стало обзывательством, за которое и срок можно схлопотать.

Слово Weib в современном немецком звучит примерно, как наше «баба», а в XVIII веке означало просто «женщину» в ее, так сказать, гендерном отличии от мужчины. Das Ewig-Weibliche zieht uns hinan («Вечная женственность тянет нас к ней») — так заканчивал Гёте своего бессмертного «Фауста». И совсем не имел в виду «бабистость». Так слова расплачиваются за церемонность, которой был окружен в старые времена женский пол. Высокое хочется снизить, пафос сбить, чем выше забрался, тем больнее падение.

Сейчас ту же судьбу переживает слово Frauelein. Преподаватель латыни, уехавший в Германию, был срезан своей немецкой коллегой по кафедре: «Я же не называю вас “херрляйн” (господинчик) оттого, что вы не женаты». А вот француженки любого возраста по-прежнему не против, чтобы их называли «мадмуазель».

Слово «руски», возможно, когда-то тоже не было обзывательством. Ruś и означало примерно то же, что Русь у нас — домосковскую и немосковскую Россию. Обидное «руски, руска» в Польше, кстати, одинаково может относиться к представителям украинского и белорусского народов. Слово «руски» — конечно, ругательное, но уж если поляк захочет как следует приложить москаля, то поляк, как и украинец, произнесет загадочное «кацап».

Польская история напомнила мне другую, которая произошла на другом конце света и потому не попала в наши новости, а зря. Осенью 2009 года новозеландское телевидение и радио лишилось сразу двух ведущих, вернее, одного лишилось, а другой вовремя покаялся. Журналист Майкл Лоус в своем утреннем ток-шоу назвал генерал-губернатора Новой Зеландии сэра Ананда Сатьянанда «толстым индусом». В современной Новой Зеландии генерал-губернатор — безвластная представительская должность вроде президента в парламентских республиках Европы. На эту синекуру парламент избрал сэра Сатьянанда, политика из смешанной индо-фиджийской семьи, чтобы продемонстрировать расовый плюрализм и терпимость современной Новой Зеландии. Лоус же повел себя несознательно: он сравнил упитанного губернатора с Мистером Креозотом, отвратительным и прожорливым персонажем из «Монти Пайтона». «Он как-то не очень вяжется с нашим представлением об индусе. То есть я не хочу сказать, что все индусы попрошайничают на улицах Дели, но тут прямо как будто человек добрался до шведских столов лет в двадцать и с тех пор так оттуда и не уходил», — весело щебетал Лоус в шоу «Доброе утро».

А ведь буквально за день до этого с гостелевидения Новой Зеландии (TVNZ) уволился ведущий тамошнего утреннего ток-шоу Breakfast Пол Генри. В Новую Зеландию приехала из Индии министр Шейла Дикшит готовить Игры Содружества (бывшего Британского содружества) в Дели. Во время своего телезавтрака Генри несколько раз на все лады смачно и ухмыляясь произнес ее фамилию именно так, как она читается английским глазом и слышится английским ухом — Dick Shit, дик шит, дерьмовый хер (вместо того чтобы корректно произнести его как-то вроде «Диксит», как оно звучит на хинди). То есть поступил ровно так, как поступает весь российский МИД и все российское ТВ с госпожой Псаки, которая на самом деле произносится «Саки» с долгим «а», по тем же правилам, что psalm или psychology.

Пол Генри заметил по ходу: «Я узнал про нее несколько дней назад, и с тех пор мне весело, но ничего, нормальное имя, она же из Индии». А там, ясный shit, полно алмазов в каменных пещерах. «К нам приехала госпожа Говнохренова, нет, ну послушайте, ничего страшного, вполне нормальное имя, там у них — в Индии. Я узнал про нее недавно, и с тех пор у меня хорошее настроение». Так это звучало бы в исполнении Сергея Доренко, местной разновидностью которого является Пол Генри.

Министерство иностранных дел Индии выразило протест по поводу этого «расистского и нетерпимого высказывания». «Шокирует, что такие некорректные взгляды звучат в эфире ведущего СМИ в многонациональной демократии, какой является Новая Зеландия. Такие реплики абсолютно неприемлемы и должны быть осуждены всеми благонамеренными людьми и нациями», — говорилось в заявлении МИД Индии. Должны — значит будут. Премьер-министр Новой Зеландии назвал этот эпизод в эфире «печальным и достойным сожаления».

Оба новозеландских ведущих известны самым неформальным стилем ведения эфира, за него и любимы. Лоус и Генри несут забавную чепуху на грани грубости обо всем и обо всех на свете — своих и иностранцах, и прежде всего о белых новозеландских политиках. Но именно реплика про толстого индуса удостоилась специального осуждения со стороны премьера, и Лоусу пришлось извиниться, хотя руководство радиостанции его поддержало, а Генри (за которого тоже сперва вступился его канал) — и вовсе уволиться.

Если бы Лоус и Генри шутили про британцев, про русских или про американцев (не афро) — этого бы никто не заметил. Про японцев — пожалуйста. Вот был ресторан «Япошка», стал «Япоша», но вроде бы японское посольство тут ни при чем. Пьяный русский, англичанин с лошадиными зубами и жирный янки попали на необитаемый остров. Над испанцами тоже можно, только так, чтобы это не приняли на свой счет эмигранты из бедных латиноамериканских стран. С китайцами уже сложнее. Вроде бы всех обошли, а могут обидеться. Не отошли еще от прошлого бессилия. А с африканцами, арабами, иранцами, индусами и прочими представителями развивающихся стран — с ними только серьезные отношения с целью брака. Представители бывших угнетенных народов лишены равноправного места в мире, а тут еще разные юмористы это будут подчеркивать. Кому смех, а кому и грех.

Однако, благодаря усилиям борцов с оскорблениями, помимо их воли складывается вот какое уравнение. Когда они борются с шутками против себя, они ведь консервируют то состояние, против которого восстали Махатма Ганди и остальные борцы с колониализмом, угнетением и неравноправием.

Это ведь над убогими смеяться грешно, над обиженными и обделенными, над униженными и оскорбленными. И вот индийцы кричат на весь мир: «Над нами смеяться грешно». И заставляют повторить это и новозеландского премьера, и СМИ со всемирной аудиторией.

Степень национального достоинства народа измеряется не числом выигранных процессов и не количеством запрещенных к употреблению слов, а способностью к самоиронии и спокойному восприятию шуток над собой.

Нормальный, не чересчур испорченный идеологиями англичанин, итальянец, немец и сам пошутит над собой и своим народом, и не обидится, если это сделают другие. А вот индус (мексиканец, африканец) может обидеться не только на прозвище, он может обидеться просто на слово «индус». И даже представитель великого, всех затмившего Китая может обидеться на слово «китаец».

Да, скифы мы, да, азиаты мы, да, руски мы, да, кацапы мы, да — Плюшкин и Обломов, Чичиков и Хлестаков, преступление и наказание, волки и овцы, Чапаев и пустота, Чук и Гек, человек и кошка, Бобчинский и Добчинский. Хорошо смеется тот, кто смеется над собой.

Хорошо, что верная Люба проиграла суд пани Дзюбинской. И хорошо, что МИД России не направил по этому поводу ноту протеста в Польшу. Это значит, поляки смотрят на нас не сверху вниз, а как на равных и даже наоборот — как на тех, кого надо срезать. Народы делятся на те, над которыми можно шутить, и на те, над которыми нельзя. Польский суд подтвердил, что Россия, слава богу, находится в числе первых.

А вот наши публичные спикеры, наши государственные журналисты, наши депутаты, министры, дипломаты хотят прервать это блаженное состояние. Хотят превратить нас в тонкокожих индийцев, в бывшую колонию: в людей, которые, оскорбляя сами, обижаются на любую шутку. Из сильных сделать слабыми, обидчивыми, убогими.

Оскорбление — спутник триумфа. Обида — спутник поражения. Самая оскорбляемая в мире страна — Америка. Потом Англия и вообще Западая Европа. Израиль — в третьем мире и среди левых. Россия — в Восточной Европе. Китай и Япония — в Восточной и Юго-Восточной Азии. Самые обидчивые и они же самые оскорбляющие — бедные страны третьего мира, молодые нации и государства, бывшие колонии, народы без государств. Кружевная обидчивость наших официальных спикеров находится в абсолютном и непримиримом противоречии с их же претензией на силу, славу и значительность России в мире.

Нация малая и слабая обижается, средняя — оскорбляется, посылает ответные оскорбления обратно или другому, более беззащитному адресату, сильная — отвечает на оскорбления подчеркнутой вежливостью. «Что это там шумит в прихожей, Бэрримор?» «Москва-река, сэр».

УКРАИНА И РОССИЯ

ПОЧЕМУ УКРАИНА НЕ НУЖНА ЕВРОПЕ БЕЗ РОССИИ

Поглядишь со стороны — и нет для Европы страны важнее Украины. Как и жила-то без нее так долго? Но правда состоит в том, что европейская семья без Украины не чувствует себя неполной. Она еще без много кого себя неполной не чувствует. Еще десять лет назад греки возмущались, что Брюссель выпустил брошюрку для народа об истории единой Европы и возвел ее к империи Карла Великого. Я душой был за греков, но умом понимал и Брюссель.

Европейская семья не чувствует неполноты и без гораздо более близких соседей — Румынии, Болгарии, Сербии, Македонии, Албании да и Латвии с Литвой, по большому счету, и даже без древних и давно капиталистических Греции и Кипра. Европейская семья, наоборот, бранится: зачем они у нас, зачем нам эти? «Румыния и Болгария должны быть счастливы, что вовремя заскочили в уходящий поезд», — говорил мне в 2007 году в Бухаресте отъезжающий и потому разговорчивый посол ЕС. Из европейских статистических опросов и замеров, сделанных не только до, но и в разгар и после Майдана, видно, что большинство граждан как старых, так и новых стран — членов ЕС считают процесс расширения Евросоюза завершенным.

Европейской семье на Украину по большому счету наплевать. Европейской семье не наплевать на Россию. Она делает вид, что думает об Украине, а в уме держит Россию.

Если бы за границей Украины начинался пролив, а за ним сразу Кавказ, если бы за ее границей начинался океан, Европа принимала бы решения исходя именно из своих отношений с Украиной — братская она или нет, европейская или нет, позвать — не позвать. Но европейская семья принимает решения об Украине, Грузии, Молдавии, Белоруссии, исходя из своих отношений с Россией. Даже не отношений, а просто факта ее существования на месте желательного океана.

По самым разным причинам, на которые сейчас некогда отвлекаться, а также и вовсе без причин, по привычке, она считает, что дела здесь нельзя пустить на опасный самотек. Потому что самотек может привести к расползанию России, а она вечно расползается. А этого нам не надо.

Европе Украина нужна, примерно как нам Средняя Азия: то есть не слишком, но страшно, что без нашего там присутствия и порядка придут другие: китайцы, талибы, американцы, татаро-монголы, Чингисхан. Нет уж, пусть лучше мы. Чтобы не пришли другие, как-нибудь привинтим их к себе, чего-нибудь наобещаем, подкинем.

Поэтому в треугольнике отношений «Европа — Россия — соседи России» не предвидится момента, когда Россия вдруг станет ближе Европе, чем Украина или любой другой наш общий сосед. Независимо от того, какой режим, какая власть, какая идеология в Москве, сосед России будет роднее Европе, чем сама Москва. Конечно, есть и открытие нового рынка, и все такое, но главная причина сближения Европы и Украины не во влечении Европы к Украине, а в отвержении Европой Москвы.

Акунинский режим

Поэтому неправда, что Европа спасает Украину от русского авторитаризма. Ее выбор в пользу любого из соседей, а не России, никак не зависит от того, кто сидит в Кремле и как он себя ведет. Тимошенко сидела в тюрьме, а ЕС все равно подписывал с Украиной соглашение об ассоциации. В Кремле может сидеть сам писатель Акунин, но Европа все равно не будет проводить свою границу ни по Тихому океану, ни по Уралу. Граница пройдет где-то в районе Днепра — чуть левее-правее. Каким бы демократическим, прогрессивным, реформаторским ни был режим в Кремле, симпатии Европы будут на стороне соседа, если он намекнет, что противостоит российскому расползанию, — не важно, ползет в данный момент или не ползет.

Для европейской семьи любой сосед России самим фактом, что он не Россия, будет предпочтительней. И нет такого политического режима в России, который бы это изменил. И Акунин в Кремле этого не изменит. Наша жизнь, возможно, поменяется к лучшему, но Европа будет вести себя все так же. И отчасти поэтому у нас в Кремле не Акунин.

Даже благожелательнейший Аверинцев, которого ну никак не заподозрить в антиевропейских, антизападных чувствах, лучший из русских европейцев, писал в одной из своих поздних статей в 90-е, что европейскому общественному мнению не стоило бы вести себя в отношении России, добровольно и благонамеренно прекратившей противостояние с Западом, как в отношении поверженной вражеской державы, вовсе не учитывая ни российской инициативы в прекращении вражды, ни ее благонамеренных усилий.

Если Европа хочет понять, почему у нас в Кремле Путин, а не Акунин, она легко найдет среди причин и вот эту самую.

Бескорыстная любовь

И вот доказательство, что Европа говорит об Украине, а думает о России. Европа хочет, чтобы Украина оторвала себя от России за свой же счет.

В Европе отлично знают, что перетягивание Украины на свою сторону прочь от России — дорогое предприятие, но хотят, чтобы Украина оплатила это предприятие сама — на энтузиазме и вере в мечту.

А та Европа, о которой думает Украина, — семья равных, воспитанных и богатых, — это, конечно, мечта. Такой Европы не существует. И там есть богатые и бедные, и одни страны равнее других. Несколько подписей под бумагой со звездами не могут поменять ни человеческую среду, ни качество и количество населения, ни валовый продукт, ни соотношение долгов и резервов. Если рассуждать трезво — Лукашенко равнее в отношениях с Кремлем, чем греки с Меркель: попробовали бы греки посадить главу немецкого концерна, как Лукашенко посадил главу российского «Уралкалия».

Присоединение к ЕС не сделало ни одну страну Восточной Европы западноевропейской. Так же свободные выборы в СССР в конце 80-х не сделали СССР Америкой.

Все вещества состоят из одних и тех же протонов, нейтронов и электронов. Частицы — те же, а вещества получаются из них разными. Вещество не может просто так взять и стать другим. Мало найти у себя такие же протоны, как в Европе, и сказать: смотрите, мы Европа. Вот у нас тут, допустим, сера, или свинец, или мышьяк. А там, допустим, легкий и приятный кислород, дорогие и полезные серебро и золото. Нелепо утверждать на том основании, что частицы те же, будто и мы тут без пяти минут золотые. Чтобы выделился кислород, нужна реакция с выпадением всяких там солей-щелочей, а для золота реакции вообще не придумали, в лучшем случае добудем алюминий. И к России, и к Украине относится.

Полезность мечты

И все же европейская мечта для Украины полезна. Она создает общественный оптимизм, который очищает воздух и поднимает настроение в стране. Так это много лет работало в Восточной Европе, почему бы не сработать на Украине. Потом в Восточной Европе было и разочарование, но, во-первых, не везде, во-вторых, до него прожито много лет с хорошим настроением.

Нам же нечего обижаться, что Украина не идет к нам. Если мы сами не знаем, куда идти, как может кто-то захотеть идти к нам. Если Украина все-таки выберет нас — это будет конъюнктура, необходимость, прагматика, а мечты в этом не будет.

Может быть, если бы осуществилось у нас что-то вроде условной чубайсовской либеральной империи, что-то вроде местных США — многоязыкого разномыслящего пространства с хорошим образованием, высокой управленческой и политической культурой, свободным рынком и огромной личной независимостью, это могло бы сработать. Но такому пространству вот так сразу неоткуда взяться. Для этого нужно население совсем другого качества, с совсем другим представлением о собственной самостоятельности. Реакция выделения кислорода. А нынешним сульфуром в виде добавки православия в преамбулу Конституции кого заманишь? Это все для внутреннего потребления.

Нашему политическому руководству надо понять, что оно может раз за разом переигрывать и Европу, и даже Америку дипломатически — как это часто и происходит, но страны мечты, полюса притяжения из нас это не сделает. Так, присосаться и заработать.

Европе же нужно понять свое: если она хочет видеть другую Россию, русские должны быть точно уверены, должны точно знать, что к этой другой России не будут относиться так же, как к прошлой и нынешней. То есть — как всегда. Что не предпочтут нашим симфоническим оркестрам любой Афганистан, любой взбунтовавшийся против русских аул с шариатом.

А этого не добьешься заверениями в нотах по дипломатическим каналам. Это вся целиком атмосфера в европейском общественном мнении должна быть другой. Пока вместо европейской мечты Европа вечно предлагает России капитуляцию, ничего хорошего ни для Европы, ни для России, ни для наших общих соседей не будет.

УКРАИНСКАЯ СТАРУШКА ЕВРОПА

Я написал об эту статью за пять лет до Евромайдана и за два года до того, как партия «Свобода» прошла в парламент. Тогда ее с удовольсвием прочли и сами украинцы, и даже согласились: примерно так все и есть. С тех пор все обострилось, а сам сюжет подхвачен и упрощен пропагандистами. Но я публикую ее сейчас. По ней видно, что именно обострилось, ведь она написана, когда про обострение никто не думал.

* * *

На греческом острове Сирос, населенном пополам католиками и православными, я столкнулся с неожиданной культурной аномалией. Католики Сироса — греки, крещенные венецианцами, в чью республику входил остров, небогатые и не шибко ученые крестьяне, живущие по деревням в глубине острова и на горах. А православные — бежавшие с турецкого востока судовладельцы, капитаны и лоцманы — богатые и образованные, в XIX веке построили у моря Эрмуполи (Гермесоград), столицу кикладского архипелага, город особняков с классическими балконами, расписными потолками в нимфах, фортепиано в гостиных, гимназиями и оперным театром — уменьшенной копией Ла Скалы, куда приплывали с гастролями сопрано из оригинала. Бывшие же венецианские подданные выращивали кабачки и свеклу для бывших турецких и возили ее на осликах на рынок.

В нашей картине мира Запад с его культурной религией, благосостояние, гуманизм, вежливость, опрятность, просвещенность, прогресс и прочие прекрасные вещи существуют в одной упаковке. А Восток, православие, отсталость, бедность, невежество, бытовой консерватизм, опаска перед чужим, закрытость — части другого пакета, где, как в советском продуктовом наборе: одно идет в нагрузку к другому. Не будете брать? Тогда проходите, не задерживайте очередь.

Для простоты взгляда удобно объединить вместе все хорошее. Но и прежде не бывало, чтобы в нагрузку к шпротам давали исключительно икру. Твердые как камень конфеты «Школьные», это — пожалуйста, и сейчас «благо смешано со злом». И то, что «в нагрузку», подсунули хуже, чем ожидалось, прогорклое.

Распад привычных цепочек не хуже, чем на Сиросе, можно наблюдать на Украине. Западные области Украины декларируют свою принадлежность Европе, а восточные считаются частью советского, российского, темного, почти азиатского мира. Наша интеллигенция склонна с этим согласиться. Еще бы: жители западных областей Украины еще до Майдана и войны по всем опросам в два раза больше стремились в Европейский союз и на президентских выборах голосовали за проевропейских кандидатов. Они же искренне увлечены собиранием доказательств своей европейской принадлежности в прошлом. Хотя чего тут собирать — провинции Польши или Австрии, и так ясно, что провинции Европы.

Но в западноукраинском наборе есть и третья сторона. Купи две футболки, получи третью бесплатно. Вот ее как раз бы не надо, она все портит: на ней матерное написано или, к примеру, «дякую Пану Богу, що я не москаль, не жид и не орда». Это прилагается к местной европейскости в нагрузку.

Если бы Украина была Америкой, то Восток, Юг и Киев голосовали бы за демократов, а Запад — за республиканцев. Именно в западных областях Украины повышенная концентрация консервативных носителей традиционных семейных, национальных, религиозных и прочих почвенных и народных ценностей.

Именно у «республиканской» аудитории западных областей Украины имеют успех самородки вроде главы партии «Свобода» Олега Тягнибока или мэра Ужгорода Сергея Ратушняка и те, кто пришел им на смену.

Самое знаменитое высказывание Тягнибока на мероприятии в честь УПА в Ивано-Франковской области в 2004 году звучало так: «Нужно отдать Украину, наконец, украинцам. Эти молодые люди и вы, седоголовые, — это есть та смесь, которой больше всего боится москальско-жидовская мафия, которая сегодня руководит в Украине». Примерно с такой же идеологией — полновластие украинской нации «в своей Богом данной стране» партия Тягнибока заняла первое место на выборах в Тернопольский облсовет 15 марта 2009 года (154 000 голосов из 444 000) и прошла в Раду в 2010 году.

После ивано-франковской речи Ющенко заставил Тягнибока извиниться и пригрозил выгнать из партии «Наша Украина», но осенью 2004 года он был координатором штаба Ющенко в Европейском доме.

Мэр Ужгорода Сергей Ратушняк в августе 2009 года обругал кандидата в президенты Арсения Яценюка «обнаглевшим еврейчиком, который прется в президенты Украины», а в сентябре опроверг слух о вручении награды раввину Берл Лазару, который приехал открывать памятник в Ужгороде: «Никаких медалей или орденов мы раввину не вручали. Раввину можем разве что билет в одну сторону подарить!»

Это не о том, что на Западной Украине есть националисты: они есть везде, как радиоточка. Это о том, что люди, которые собираются купить раввину билет в один конец, необъяснимым образом считают, что они и их избиратели — бoльше европейцы, чем донецкие или одесситы, и что они cо своим «дякую Пану Богу, що я не...» ведут страну в Европу. И еще об ошибочном представлении московской и, к примеру, парижской интеллигенции, которой издалека кажется, что Запад Украины — прогрессивней, либеральней и современней не-Запада.

Тягнибок на поздравительных предвыборных роликах сидит в рубашке-вышиванке в хате, рядом жинка и дети, на столе вареники, в одном углу елка, в другом — иконы. Тягнибок призывает спеть рождественскую коляду, как пели деды и прадеды. Запад Украины хуже относится к разводам, абортам, матерям-одиночкам, геям, иностранцам, сексуальной свободе, атеизму, евреям, смене религии и глобализации.

Вернее так: хуже относился до того, как единственно верную сексуальную ориентацию начали пропагандировать как главную духовную ценность, основу «русского мира». Теперь запад и восток относятся к ним одинаково плохо, но у востока, хоть он постоянно ссылается на православие, тут больше дворовых понятий, а у запада — старомодной церковно-приходской неприязни к другим да чужим.

«В качестве “национальной идеи” украинцам подсовывают разный суррогат: евроинтеграцию, евразийство, “многовекторность”, “американскую мечту”, “политическую нацию” и другие объедки с чужого стола, — жалуется Тягнибок. — Хотя ясно же: чем дальше идет мир “по пути глобализации”, тем сильнее становится национализм».

Это здоровое общество сел и небольших и средних городов, не испорченное политической корректностью и отменой национальных границ. В 90-е население большинства областей Украины уменьшилось примерно на 10%, а западных почти не изменилось. Рожали детей. До самых 90-х Западная Украина была главным поставщиком молодых священников для РПЦ: позднее присоединение к СССР сохранило тамошнюю церковь (кроме униатской) и деревню. Это Европа, какой она когда-то была. В самой Европе такой Европы уже нет, разве что где-нибудь в восточной Польше или Румынии. В остальных местах «евробарометр» показывают крутое падение уважения к традиционной триаде: религия, нация, семья. Но не на Западной Украине. Объединение украинской национальной интеллигенции «Просвита» во главе с Павлом Мовчаном обсуждает, как бы убрать из конституции фразу: «Украинский народ — граждане Украины всех национальностей», так как эта фраза, — с горечью иронизирует интеллигенция, — «напоминает подзабытое положение Конституции СССР».

«Просвита» тоже хочет, чтобы Украина попрощалась с немытой Россией и окончательно переселилась в Европу. Но в мытой-то Европе, где умываются мышата, и котята, и утята, и жучки, и паучки, такая «советская» статья — давно обязательная часть каждой конституции.

Промышленный Восток — тоже по-своему застрял в прошлом, но другим боком. На Востоке 26% респондентов «Центра Разумкова» положительно относятся к коммунистической идеологии, а в западных областях только 5%. Посмотри в свое окно, все на улице красно. 14% жителей Востока до сих пор считают 7 ноября главным праздником года, а в западных областях таких, считай, и вовсе нет.

С другой стороны, первый русский капитализм, советская индустриализация, а потом переход к дикому рынку вытравили из него традиционные ценности. Восток оказался более материалистическим, космополитичным, раскрепощенным, свободным от старой семейной и религиозной морали, от консерватизма национальных традиций. В этом смысле он больше похож на современный Запад, чем Западная Украина, которая как-то слишком всерьез воспринимает колядки.

«Что вам нужно для счастья: гордиться своей страной или личное материальное благополучие?» — задал в 2009 году вопрос «Центр Разумкова». «Гордиться своей страной», — ответил Запад. «Личное материальное благополучие», — ответил Восток. «Какие права вы считаете более важными?» — спросил в другой раз «Центр Разумкова». «Скорее личные», — ответили на Западе Украины: право на жизнь, семью, неприкосновенность частной жизни, свободу слова, вероисповедания, тайну переписки. «Скорее экономические», — ответили на Востоке: право на труд, на ведение своего бизнеса, на достойный жизненный уровень и социальную защиту.

Удивительно, но политические права — избирать и контролировать власть — оказались тогда одинаково мало важны и Востоку, и Западу — в районе 3—4%.

Восток Украины — мир промышленных мегаполисов — больше ориентирован на дело и деньги, на достижение личного благополучия в глобальной экономике, если угодно — на американскую мечту, но и на социалистическое иждивенчество, Запад — на патриотические и семейные ценности, но и на скромный индивидуальный труд вне большого коллектива. Согласно еще одному опросу, Западу Украины близки национальные и христианские идеологии, а либеральные и социалистические — не очень. Согласно исследованию украинской Research and Branding Group, к национализму относятся положительно 63% на Западе Украины и отрицательно 64% на Востоке Украины. Восточный результат явно ближе западноевропейскому.

В современной Европе тоже иногда побеждают мэры, которые борются за все свое против всего чужого. В роли чужого чаще других теперь арабы. В Европе давно уж не обзывают политических противников «евреями», реалии изменились. Но в Тернополе и Ужгороде нет арабов, поэтому там все по старинке: жиды да москали.

Европа изменилась с тех пор, как от нее перед войной, 70 лет назад, СССР отрезал Западную Украину. Тогда Европа ходила в церковь, рожала детей, гордилась своей нацией и не доверяла другим, была недовольна границами, бранила в кафе и пивных соседние страны, евреев и большевиков, от Испании до Польши голосовала за своего Тягнибока. Оторванная от нее Западная Украина, вопреки советскому давлению, как могла сохраняла свою европейскую идентичность. А Европа ее не сохранила и стала другой. Теперь западные украинцы хотят обратно в Европу, которой больше нет. Западная Украина — несомненно, Европа, но это Европа 70-летней давности.

УКРАИНА И ОРДА СНАРУЖИ И ВНУТРИ

Сколько раз все последние годы, с 2004-го и дальше, как только заходил разговор о русском авторитаризме или о русских протестах, недовольные в России каждый раз вспоминали Украину. «Там смогли, а у нас нет. Молодцы, а мы не очень. Значит, там и власть, и, главное, люди другие — получше, посмелее, посвободнее. Потому что, наверное, ближе к Европе». Это — по нашу сторону границы.

А по их сторону соглашались. Да, мы другие, получше. Потому что природные европейцы. Украина потому и не Россия, что Европа. И власть у нас бывает плоха, а все ж не Путин. Чувствует, что она в другой стране власть. Наши менты свой народ, как ваши, бить не станут. Да и народ не тот: не потерпит. Не зря тут магдебургское право, письмо султану, святой престол и казачий протопарламент.

Когда в Москве выходят сто тысяч, здесь — миллион, одни расходятся, другие остаются, одних разгоняют, а других не разгонишь. В общем, там — рабское сознание, тут — вольный дух. Русские сдаются, а мы нет. У вас — орда, у нас — Европа. И каждый народ заслуживает ту власть, какую имеет.

А ясно же, говорят некоторые, почему: в России угро-финны, а тут славяне, а значит, европейцы. Весь украинский интернет пропитан этой славяно-угрофинской, европейско-ордынской альтернативой. Свет мифа так ярок, что ослепленный разум не замечает противоречий. Например, угров и финнов, которые давно в Европе, и балканских славян, которые недавно так лихо резали друг друга, выясняя, кто из них настоящие европейцы, что в Европу их зовут с большими оговорками, а некоторых и вовсе не зовут.

Был как набег

Эта «там орда, а тут Европа» мешает украинцам — и им сочувствующим — понять, что происходит на Украине.

Все-таки все эти разговоры о том, что «разогнали, сволочи», «президент — гад», про жестокости «Беркута», несправедливые суды и автозаки как-то странно слышать одновременно с разговорами «тут вам не Россия, рабы не мы, там орда, а тут — прирожденные европейцы».

А гад президент, сволочи омоновцы, неправедные судьи — это Батый с дружиной вчера прискакал и кибитки под автозаки переоборудовал? Или они тоже с некоторого боку все украинцы? Или «украинец» — это просто местный синоним хорошего человека, который за свободу? Пока мы тут в России мучаемся, как такого назвать, там все придумали.

Одни мои украинские друзья для защиты собственного разума искали отличия Майдана от Болотной: людей больше, сидели настойчивей, побитых поменьше, синяки светлее, результат есть — вот, круглый стол. Другие продолжают развивать тему орды: «Беркут» — не здешний, не киевский, а крымский и еще вроде криворожский, менты и президент — донецкие. Внутренние войска еще с какого соседнего мамаева побоища, и командовал ими лично Путин. Хотя на карте мира все эти места закрашены одним с Киевом цветом и у всех (кроме лично Путина) одинаковые с обитателями Майдана паспорта.

И одновременно открывали для себя то, что мы открыли в 2000-е и раньше. Оказывается, спецназ может бить своих граждан; оказывается, демонстрантов могут тащить в воронок; оказывается, прокуратура может заводить дела против демонстрантов, а суд — присуждать им сроки, а собственный президент — отдавать такие приказы при согласии министров и большинства депутатов, которые за все это не хотят прогнать правительство в отставку. И главное, пока одни киевляне и жители областей стоят в мороз за Европу, другие, не менее многочисленные, проезжают на метро станцию «Майдан Незалежности», едут в свой район домой к телевизору и переключают новости на сериал.

Продвинутые украинцы уперлись в то же, во что и мы. Оказывается, у них тут не одна, а две страны. Не один, а два народа. Один неравнодушный, граждански сознательный, с мечтой. А другому все равно, другой считает, что его лично эти разборки не касаются, что все куплено, а ему — обычному человеку — тут ловить нечего. А есть еще такие, которые думают, что это те, кто с мечтой, куплены, а настоящая мечта у них, у тех, кто против Майдана и за Москву. Оказывается, и украинцы — как мы с Путиным в 2011-м или в 2012 году, — могут проснуться в другой стране, и никакое магдебургское право не поможет.

Бунт в себе

Мы, допустим, уже знаем, что и те, кто выходит на митинги и возмущается Мизулиной, и те, кто не выходит и хвалит Мизулину, — люди очень разные, но народ они один. То, что мы тут мучаемся, не знаем, что с этим делать, какое дать имя одному и другому народу, а на Украине знают, что один, который сознательный, — это украинцы, а другой — неведомо кто, ничего не меняет. Ни «Беркут», ни президент, ни донецкие олигархи, ни донецкие боевики не перестали быть украинцами, если под Украиной понимать то, что мы видим на карте и встречаем на местности, а не незримую духовную сущность.

И еще важное отличие между нашим и украинским протестом: у нас мало, а там, на Украине, среди протестующих полно простых людей из областей, из маленьких городов, из сел. И понятно почему. В украинской борьбе за Европу против России есть сильный национально-освободительный привкус, как в свое время в Польше или Прибалтике. А обычному человеку, рабочему и землепашцу, гораздо проще стать европейцем и демократом, если он считает, что его страну угнетает отсталая иноземная сила и он за Европу против той самой силы.

Вот сейчас пойдут разговоры, чем станет Украина: Россией без нефти, Белоруссией без Батьки, Польшей без Европы, но в итоге все сойдутся на том, что она все равно Европа, не чета нам. Но в действительности она не стала ничем другим, кроме самой себя.

Я отлично помню 90-е, когда в России была свобода печати и собраний, а на Украине Кучма и режим красных директоров. Или раннюю перестройку, когда Украина числилась оплотом позднесоветской тоски и ее пришлось раскачивать из Москвы: снимать первого секретаря Щербицкого, чтоб не препятствовал гласности.

Совершенно естественное желание городских украинцев сбежать подальше от России, где правит Мизулина, совпадает с желанием не очень городских украинцев сбежать подальше от любой России, будь там у власти хоть весь коллектив «Эха Москвы» в полном составе.

Но могут ли протестующие уйти от собственной страны? А если они согласны признать Украиной и украинцами только своих единомышленников — кто тогда все прочие?

Границы Европы

Проводить рубеж между Европой и Ордой по украинской границе надо крайне осторожно. Очевидно, что разговоры про «тут Европа — там Орда» упрощают реальность. Недавно я познакомился с превосходным современным композитором Кузьмой Бодровым. Ему 34, он родился в киргизском городе Ош и учился музыке там и в Бишкеке, в самых глубинах Азии, и преподает в «ордынской» Московской консерватории, замещая на кафедре композиции ее главу Александра Чайковского. И ему, а не обладателю безупречной европейской анкеты, курия Папы Римского заказала мессу для Всемирного дня молодежи в Испании. Credo из нее подпевали три миллиона католиков со всего мира, включая украинцев.

История про прирожденных европейцев с безупречным происхождением, от рождения свободолюбивых, которым все удается, потому что «здесь вам не там», искажает реальность. А исказить гораздо проще, чем улучшить. Это не про злорадство, а про то, насколько полезно самим украинцам утешать себя разговорами про угро-финнов и европейскую ментальность, в то время как кибитки внутренней Монголии равно делят Майдан с палатками внутренней Европы. Всегда делили и еще долго будут.

ЗЕМЛЯ И ЛЮДИ

«Крым не наш — туда ему и дорога». Среди прочих украинских голосов о потере Крыма слышен и такой: своей страной они Украину не считали, языка не учили, вечно волками смотрели в свой русский лес, только портили результаты на всеобщих выборах: не было бы Крыма, может, и Януковичу не хватило бы голосов. А самые хладнокровные добавляют: «И донецкие пускай проваливают».

Кроме защитников территориальной целостности есть те, кто согласен расстаться с обузой, по меньшей мере крымской, но неудобно — уж очень похоже на позднее самоутешение: «Ну и что, что угнали, мы на этой рухляди все равно не ездили. Одни расходы».

Отдавать свое, даже обременительное, в мире не принято: будут считать слабаком. Однако были в новейшей истории случаи, когда страна по доброй воле прощалась с замечательной, может быть, лучшей частью своей территории, чтобы стать более сплоченной и монолитной.

Хорошее против лучшего

Все знают, что Сингапур — одно из самых богатых государств мира: больше 60 тысяч долл. ВВП на душу населения по паритету покупательной способности — это в первой пятерке в мире. Малайзия для своих краев тоже хороша: 17 тысяч долл. на человека, рядом с Россией. Когда мы узнаем, что Сингапур был частью Малайзии, а потом отделился и стал независимым государством, сразу хочется предположить, что это богатый и развитый Сингапур захотел покинуть Малайзию. Пусть сама прозябает.

В действительности произошло ровно обратное. 72% cингапурцев в 1962 году проголосовали за вступление в Малайскую федерацию на всеобщем референдуме, а в 1965 году малайзийский парламент единогласно исключил Сингапур из состава страны и сообщил своей бывшей провинции, что она теперь независимое государство. В Сингапуре с тех пор произошло экономическое чудо, более масштабное, чем в самой Малайзии. Не пожалела ли Малайзия о своем решении? Нет, не пожалела. И вот почему.

Титульная половина

Нынешнее население Малайзии 30 млн человек, из них 50% — малайцы и 25% — китайцы. В 60-е годы, когда готовился неожиданный для Сингапура развод, китайцев в единой еще Малайзии было 36%. Разница между четвертью и более чем третью и сама по себе впечатляющая, но, главное, доля титульной малайской нации при таком раскладе опускалась до критического «меньше половины» (в Малайзии кроме китайцев и малайцев живут еще индийцы и племена).

Такое соотношение сохранялось бы и сегодня, если бы Сингапур остался в составе единой страны. Сегодняшнее население Сингапура 5,5 млн человек, в 60-е оно было около 2 млн, но и тогда и сейчас 75% — китайцы. Если бы Сингапур сейчас был частью Малайзии, доля китайцев в ее нынешнем населении оказалась бы не 25%, а 33%, а доля малайцев не 50%, как сегодня, а 44 — опять меньше половины. Одно дело 50% на 25% — двукратный разрыв в пользу титульной нации, и совсем другое — 44% на 33%: и смотрится не так убедительно, и на выборах выходят совсем другие результаты.

Русский немец и еврей в Азии

Кроме количественного отставания есть еще и другое. Китайское меньшинство в Малайзии, как и во всей Юго-Восточной Азии, — горожане, тем или иным образом занятые в промышленности и торговле: владельцы заводов, купцы, банкиры, техническая интеллигенция, но и простые фабричные рабочие, пролетарии, которые десятками тысяч приезжали на заводы к китайским соотечественникам-фабрикантам. Британцы активно нанимали китайцев в колониальные администрации — среди них было больше юношей, образованных на английском языке (китайские купцы часто старались учить детей по-английски). Да и вообще китайский был в той части мира языком межнациональным и торговым.

Сами малайцы начали массово селиться в городах только в начале ХХ века. До того как появился Сингапур, ни в одной стране Юго-Восточной Азии китайцы не были большинством населения, но они были большинством в городах других стран. На рубеже XIX—XX веков иностранцы с удивлением сообщали из Бангкока, Манилы, Пномпеня, что чаще слышат там китайскую речь, чем речь коренного народа.

Диктатор Таиланда Пибун, союзник Японии во время Второй мировой войны, требуя ограничить права китайцев в Таиланде, в духе времени сравнивал их с евреями в Европе. Но китайцы там похожи не только на европейских евреев, но и на немцев с русскими. В отличие от европейских евреев, у китайцев было собственное государство, да еще и весьма устрашающих размеров — самое обширное и многолюдное на всю округу. С тем же и большим правом Пибун мог сравнить китайцев Юго-Восточной Азии не с евреями, а с немцами Северной и Восточной Европы, которые со Средних веков и кое-где до последнего времени были главными горожанами, пока местное население предавалось сельским радостям на родной земле. По-немецки говорили Берген в Норвегии, Рига на востоке Балтики, Брашов в румынских Карпатах. Как по-русски Ташкент, Алма-Ата, Киев и Баку.

И вот перед нами просторы Юго-Восточной Азии: реки, поля, леса, острова, полуострова, многие языцы, а притча в них одна: как китайцы всё захватили. Вывесок и рекламы больше на китайском, чем на местном, в столицах и городах больше слышно китайского, чем коренного. В образовании и культуре, чтении и письме — куда ни сунься, первым вылезет китайский. А если он и конкурирует с чем-то в области культуры, то тоже с пришлыми индийским и арабским.

Чувства, которые испытывали и во многом продолжают испытывать народы Юго-Восточной Азии в отношении китайцев, похожи на те, что испытывали чехи и латыши в отношении немцев до войны и украинцы и другие народы бывшего СССР по отношению к русским по сию пору. Вроде бы есть собственное государство, вроде ты хозяин, но все равно то и дело упираешься в стену более употребительного языка, более влиятельной культуры, более многочисленного народа, более крупной экономики, и все это представлено внутри собственных границ многолюдной общиной, которая сохраняет сыновние чувства по отношению к угрожающе огромной исторической родине.

Вторая мировая случайно помогла Восточной Европе избавиться от немцев, но Китай, как и Россия, были в ней на правильной стороне истории.

У китайцев с малайцами существовали и политические различия, отчасти похожие на те, что разделяют жителей Волыни и Донбасса. Городские жители китайцы гораздо в большей степени, чем малайцы, прониклись левыми, социалистическими идеями. Будущий кумир авторитарного экономического либерализма, диктатор Сингапура Ли Куан Ю, начинал как политик-левак. Консервативные и более религиозные малайцы левых идей боялись. Страху нагоняло и то, что на исторической родине китайцев Мао вовсю строил свою коммунистическую империю: а вдруг и эти здесь захотят?

Малайцы считали себя исторически обездоленным: китайцы отодвинули их от денег, образования, бизнеса. Малайцы хотели, чтобы их язык стал главным в стране для всех. Для этого политики-малайцы придумали политическую программу «Бумипутра» («Сыновья земли», самоназвание коренных малайских народов) — позитивную дискриминацию в пользу малайцев и остальных некитайцев: квоты на государственной службе, квоты при приватизации, преимущества при найме на работу, торговые монополии «только для малайцев», защита национального языка. А партии китайцев вели кампании под лозунгом «Малайзийская Малайзия» — то есть не малайская, а всех малайзийцев. С прилагательным «украинский» такого не проделать, а вот с прилагательными «латвийский» или «казахстанский» сколько угодно: одни за латышскую Латвию, другие — за латвийскую.

Пожалуйте на выход

Время от времени в Малайзии случались столкновения, погромы китайских магазинов и контор и захваты административных зданий. В худшие дни люди хватались за оружие. Самые непоседливые китайцы ушли в леса, «чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать», но начать решили с Малайзии.

А результаты выборов при соотношении 44% к 33% раз за разом получались совсем не такими, какими хотели их видеть политики-малайцы. Возникла даже угроза, что собранный китайскими политиками альянс победит не только в Сингапуре, но и на общенациональном уровне.

Кроме того, малайские политики, бизнесмены, интеллигенция совсем не без причин боялись, что центр силы и богатства их страны, ее экономическая и культурная метрополия окажется не в столичном Куала-Лумпуре, а в этнически чужом Сингапуре: там будут открываться представительства банков и офисы мировых компаний, туда будут приезжать певцы и выставки.

9 августа 1965 года премьер Малайзии Абдул Рахман на коротких тайных переговорах сообщил сингапурским политикам о своем решении, собрал парламент (без депутатов от Сингапура) и исключил Сингапур из состава Малайзии. Сингапурцы проснулись в другой стране — собственной и независимой — не в результате борьбы за свободу, как это обычно бывает в таких случаях, а по воле политиков в столице, которые предпочли территориальной целостности национальное единство.

Земля и люди

Вроде бы неопытный руководитель молодого государства Тунку Абдул Рахман поступил так, как мало кто решался на его месте. Другие стали бы говорить о нерушимости границ, о сепаратистах, о том, что Сингапур этот на фиг не нужен, но нельзя же бросить сингапурских малайцев на произвол судьбы, что независимый Сингапур может стать плацдармом для коммунистической угрозы во всем регионе, что раз вы китайцы — у вас есть Китай, туда и уезжайте, а тут вам Малайзия.

Абдул Рахман сумел посмотреть на существующее положение вещей прямо. Здесь, может, и Малайзия, но конкретно в этой части Малайзии несколько миллионов абсолютно местных китайцев, которых не выгнать и не перебить. И жить надо либо с ними, постоянно уступая и ссорясь, либо без них, зато как хочется.

Первый малайский премьер думал и о себе: урезав страну, он убрал из нее главный источник политического соперничества для себя. С тех пор там политический строй, похожий на современный российский (правда, для Азии такой строй — общее место). Но он убрал и вражду, погромы, партизанщину, уличные беспорядки и создал необходимый для экономического прорыва покой. Он и случился — в обеих странах. Похоже рассуждал и действовал Ельцин в 1991 году.

Абдул Рахман трезво взглянул на то, от чего прятались за словами Пилсудский, Саакашвили и Турчинов: что территории — будь то Сингапур, Абхазия, Осетия, Крым или Донецкая область — это не квадратные километры земли, леса, поля и реки с кружочками городов на карте, а пространства, заселенные людьми. Что земля и люди, как правило, — нераздельны, а не так, что земля наша, а люди нет.

Совершенно не обязательно во всех случаях действовать так, как Абдул Рахман. К тому же ему не пришло в голову исключать из состава страны штат Пенанг и его столицу Джорджтаун, где китайцев тоже большинство.

Но когда мы говорим о масштабе политика, — а он не у каждого обнаруживается, — то один из признаков этого масштаба — умение понимать что государство не пятно, одним цветом закрашенное на карте мира, территория — не квадратные километры, а проживающее на них довольное или нет, умное или глупое, сытое или голодное, дружное или разобщенное население. «Смотри, ограда, кровли, все ярусы соборной колокольни, главы церквей и самые кресты унизаны народом».

И он не слезает.

МИР С АДСКИМ САТАНОЙ

Порошенко и Путин договорились о мире, но Порошенко рискнул гораздо больше, и ясно почему. Путин в России — самый воинственный, а Порошенко в Украине — не самый. Конечно, и в России хватает людей, которые готовы воевать, а еще больше болтать о войне до последнего мертвого либерала. Но в практическом смысле они — никто: их используют, а сами они использовать никого не могут. Вся реальная сила этой войны, вся настоящая воля к ней сосредоточена в Путине. Война с российской стороны остановится тогда и там, где скажет он, — с небольшой поправкой на просьбы с мест.

Другое дело на Украине. Там сила войны и воля к ней не в президенте, а в народе. По меньшей мере, в той его части, которая была Майданом, а он скорее за войну. Потому что помириться сейчас, когда враг не сдается, — значит принять волю Путина. Но Путин — это зло, Россия — это зло, простое и ясное, абсолютное и ни с чем не смешанное. Путин — худший на свете злодей и убийца, мириться с ним нельзя, с террористами разговаривать нельзя, поэтому лучше мы будем убивать, чем он: все-таки лучше, когда убивают хорошие.

Опять же понятно, к чему идет дело, на чем могут договориться: Крым откладываем, Донбасс остается в составе Украины как автономия. Границы и полномочия автономности выясняются на мирных переговорах с участием в том числе «народных республик», то есть с террористами. Россия перестает помогать сепаратистам оружием и людьми, а они — стрелять. Украинская армия прекращает осады и обстрелы.

Говорят, будто переход к разговорам о мире означает: обе стороны признали, что не могут добиться своего оружием, одержать военной победы, то есть ничья. Но ничья была бы только в том случае, если бы Путин хотел взять Киев и аннексировать Новороссию от Одессы до Харькова. А если он хотел ровно того, что получается сейчас: посадить Киев за стол переговоров об автономии с «другой стороной гражданского противостояния», а самому разруливать, тогда ничьей нет. Многие украинцы чувствуют, что никакая это не ничья, и требуют от Порошенко, чтобы продолжал воевать. И некоторые американцы намекают на то же самое.

Правит бал

Трудно принять идею переговоров, после того как долго и аргументированно уверял себя, что воюем не с такими же, как мы сами, тем более не со своими, а с силами всемирного и абсолютного зла. И вдруг с ним — мирись!

С Путиным ясно: презрел границы, отобрал земли, нарушил мир, поддержал внутренних врагов, прислал им в помощь внешних. Но полное расчеловечивание и абсолютная демонизация противника плохи тем, что ты перестаешь понимать, чего он на самом деле хочет, чего от него ждать, где он готов остановиться и как ты сам и ваша вражда выглядят со стороны.

Как «чего хочет»? Уничтожить свободу, поработить украинцев, раздавить и захватить Украину, а за ней Европу, а за ней весь мир. Разве не ясно? Как «где остановится»? Он не остановится — ведь он маньяк и убийца, преступник, которого радует само преступление. Ему нужен не результат, а муки жертвы. Большинство русских вообще таковы. Тому есть множество доказательств в истории и в наши дни (вставить свое). А украинцы всему этому противостоят как передовой рубеж обороны цивилизованного человечества.

Попытки разобраться, какой результат нужен Путину, где его можно остановить, на чем с ним можно поладить и тем самым спасти людей, города, промышленность, в чем его логика и замысел, где его слабые и сильные места, кто такие русские на самом деле и чего хотят, сплошь и рядом наталкиваются на крайнее раздражение. Ведь искать мотивы и цели в действиях безумного маньяка — значит оправдывать его; нащупывать, где можно остановить абсолютное зло, — значит лишать его абсолютности. А это моральный релятивизм. Вот и нечего рассуждать, надо обличать. А если кто из России, то каяться. А мы пока будем бить врага, с, увы, неизбежными побочными жертвами. Но они умрут за то, чтобы Путин был побежден, то есть не зря.

Семя антихристово

Меркель вполне справедливо заметила, что Путин живет в своем мире и потерял связь с реальностью. Но ведь и украинцы в ответ на это зажили в своем мире, где связь с реальностью опосредованна рядом допущений (вставить любимое свое), усомниться в которых — предательство национальных интересов.

Демонизация противника плоха не только тем, что ты перестаешь понимать его цели. Она плоха тем, что выдает тебе отпущение собственных аналогичных грехов, в том числе греха потери связи с реальностью, который в старых христианских этиках именуется «нетрезвенностью», иначе говоря — это отсутствие здравой рассудительности, свобода от иллюзий и самообмана.

Можно враждовать с соседом, свекровью, братом своим — печально, но бывает. Однако конфликт с ними неправильно, «нетрезвенно» представлять как борьбу с порожденьем тьмы, дьявольским отродьем и семенем антихристовым. Но именно этим упорно занимаются обе стороны: Путин борется с фашистами за высокоморальный русский мир, а противостоящие ему силы добра борются с фашистами за европейские ценности, среди которых почему-то контрабандой оказываются единственный госязык и назначение губернаторов.

Любые попытки рассуждать о противниках как о людях живо пресекаются обеими сторонами: ведь когда ты борешься с абсолютным всемирным злом, тебе всё позволено. Вот если с относительным и локальным, тогда не всё, а очень хочется.

Российская публика обижается, когда ей показывают, что нынешние действия России похожи совсем не на освобождение Украины от немецко-фашистских захватчиков, а скорее на гораздо более скромные и менее симпатичные дела Милошевича.

Есть тут, однако, вот какая разница: русская интеллигенция как-то слабо участвует в демонизации противника, за что и бранима партией и народом, а украинская участвует в этом почти наравне с государством. Вероятно, потому, что у нее более хрупкое государство и такое поведение представляется ей правильным во время войны. Однако для самой интеллигенции результат выходит печальный.

После сбитого «Боинга» украинский интеллектуал создал, а соцсети распространили сравнительный фотоснимок: у голландского посольства в Киеве море людей и цветов, у голландского посольства в Москве тьма и пустота.

Однако голландское посольство в Москве выглядит совсем не так, как на снимке, — не бетонная коробка на пустыре, а историческое здание в узком Калашном переулке, и цветы там были.

С таким же успехом для съемки можно было выбрать любое здание в Москве или Киеве в любой день и час. Но никто не полез проверять и не смутился.

Цветов и людей у голландского посольства в Москве действительно могло быть и больше. Но, если так можно выразиться, сорт этих цветов не одинаков: одни — сорта «Простите нас», другие — «Накажите их». Любой селекционер скажет, что цветы первого сорта вырастить труднее.

Вряд ли разумно бороться с террористами при помощи статей «Шамиль Басаев был прав» и побуждать соседний народ к пониманию при помощи рассуждений о «кровожадной нации алкашей».

Еще печальнее это с точки зрения возвращения к миру. Уж если интеллигенция, особо чувствительная к смерти и страданию, говорит, что надо бы еще пострелять, то неужели рабочие и крестьяне откажутся?

Ценный актив

В момент напряженной борьбы украинцам стало казаться, что плохое отношение к русским — это путь в Европу: чем ты хуже говоришь об этих азиатских варварах и их «пятой колонне» у себя на родине, тем приятнее тебя слушать европейцам, ведь и они русских не любят. Однако еще больше в Европе не любят любой hate speech, сам прием коллективной демонизации. Именно поэтому здесь вздрагивают от разговоров Путина о христианских ценностях. Европа с большим подозрением смотрит на тех, у кого плохие отношения с соседями. Кроме того, Европа, особенно деловая, не очень хочет, чтобы к ней подходили с вопросом: мы или они? Но когда в ответ на этот вопрос Европа впадает в минутную задумчивость или произносит «вы» недостаточно громко, начинается бунт: «Нас предали, вернулись времена Молотова и фрау Меркель-Риббентроп».

Одни в упор не замечают русских солдат, другие так же последовательно не замечают никого, кроме них. В чем проблема дискуссий со многими украинцами по поводу этой войны? В том, что они хотят сломить волю собеседников к рассуждению — точно так же, как Путин, только в свою сторону. Не смей рассуждать, обличай. Для этого у них имеется справедливый моральный аргумент. Но в этом «на колени» есть что-то не то. Украинцам кажется, что их состояние противостоит российскому, как здоровье — болезни, на самом деле это уже довольно давно противостояние одной болезни другой.

Часто слышишь: «Вы нас потеряли навсегда. После того, что Путин сделал с Украиной, мы никогда не сможем относиться к вам хорошо». Судя по этим словам, украинцы рассматривают свое отношение к русским как ценный актив, и правильно делают. Но ведь и отношение русских к Украине тоже в своем роде ценный актив.

Переговоры и Армагеддон

Мы более-менее знаем, где именно Путин не в ладах с реальностью (вставить свое.) Но иногда кажется, что украинские политики и общественное мнение соперничают с ним в этом свойстве. Их взгляд на украинско-российский конфликт не как на один из локальных мировых конфликтов, пусть и с участием державы первой величины, а как на третью мировую, на схватку абсолютного добра с абсолютным злом, света с тьмой, по степени трезвенности не сильно превосходит путинский.

Может казаться, что такая крупными мазками, без светотени набросанная картина помогает победить. Но, судя по тому, что дело идет к началу переговоров по российскому сценарию, помогает не очень. И опять же ясно почему.

Представьте себе, как это выглядит со стороны. Путин, конечно, агрессор и поддерживает боевиков. Но, с другой стороны, про фашистов и хунту вспоминает меньше, чем в начале, а соседнего президента величает Петром Алексеичем (как много в этом звуке). А вовне Путин, хотя и сферическое зло в вакууме, излучает довольно разборчивые сигналы, выраженные понятными, приятно звучащими словами привычного дипломатического языка: прекращение огня, переговоры противоборствующих сторон, политическое разрешение кризиса.

Путин пытается сигнализировать, что он понимает: его представления о мире ограничены чужими представлениями о мире и чужой силой, он не ставит недостижимых целей, не готов платить любую цену. Он не пойдет брать Киев, что бы там ни услышал Баррозу, захватывать всю Украину, отправлять авиацию на Львов, запускать тактическую ядерную ракету, вводить танки в Прагу, возвращать СЭВ, Варшавский договор, Берлинскую стену и Карибский кризис. Он не борется с абсолютным злом за конечную победу добра. В то время как украинские политики сплошь и рядом говорят и ведут себя так, будто все это действительно вот-вот случится, и от других требуют того же.

В итоге с одной стороны мы имеем предложение усадить конфликтующие стороны за стол переговоров, с другой — помочь выиграть великую отечественную, дать отпор силам ада, угрожающим всему человечеству восстановлением тоталитарной империи и третьей мировой войной. Первое звучит конкретнее и реалистичнее. И если Путин сейчас начинает переигрывать и навязывать свою версию переговоров, то происходит это потому, что его предложения проще и скромнее, чем окончательная победа людей доброй воли над вселенским злом.

ОТЛОЖЕННАЯ АССОЦИАЦИЯ С УКРАИНОЙ

Вступление в действие, или — как без запинки произносят дипломаты и, запинаясь на каждом слоге, радиоведущие, — имплементацию договора об ассоциации Украины с ЕС, отложили на год. «В течение этого срока, — пишут, — трехсторонний диалог будет продолжаться». Если отмотать назад, то «трехсторонний диалог» и был первой скромной целью российской внешней политики. Не оставить нас голодными и босыми, а европейцев — без света и тепла, с тазами пропадающего варенья. Не сбить «Боинг», занять Крым, разрушить Донбасс, захватить и уничтожить всех украинцев, а потом ввести танки в Прагу, бомбить Варшаву и построить Берлинскую стену. Человеческая психика отказывается понять, как цепь ужасных событий могла иметь такую ничтожную причину. Нет, конечно, с самого начала хотели всех захватить и убить. Но ведь и вся украинская революция произошла, если глядеть на поводы, оттого, что Янукович на год отложил подписание документа, в котором, как мы видим, не было ничего срочного. Но такая была у него репутация, такое напряжение внутри народа, такое ожидание подвоха и обмана от него и от Москвы, что пошли на него с вилами. И всё то же самое — репутация, напряжение, недоверие, ожидание подвоха — наблюдалось между Западом и Москвой. И они тоже пошли друг на друга с вилами. «Не ваше дело знать времена и сроки, когда суверенной стране и что подписывать», — ответили европейцы. «Ах не наше, — ответил Путин, — сейчас узнаете». И вот все участники процесса сидят с вилами в заднице, и дела, которые касаются троих, решают втроем, а не вдвоем и не в одиночку, как требовали украинцы и европейцы, когда не звали на переговоры Россию. А вдоль дороги мертвые с косами стоят.

Страхи внутри

Причина теперь так далеко, что уже приходится делать усилие, чтобы вспомнить: ассоциация с ЕС — это разновидность соглашения о свободной торговле, которое ЕС заключает не с кандидатами в ЕС, а с ближними и дальними странами, исходя из экономических соображений. Ассоциации ЕС с Египтом или Мексикой совершенно не предполагали ни того, что эти страны когда-нибудь вступят в Евросоюз, ни того, что изменят себя под него. Только в самых редких случаях Европейский союз пытался продать соглашение об ассоциации как подобие первого шага на пути в Европу: залог будущего, вероятность которого невелика.

Специалисты говорят, что нынешний текст соглашения об ассоциации был написан невыгодно для Украины. В этом нет ничего удивительного: если сами же украинцы считали правительство Януковича неэффективным, продажным и антиукраинским, как от него ждать, что оно хорошо написало соглашение, грамотно провело переговоры и защитило интересы Украины.

Народнохозяйственные связи Украины к моменту подписания документа распределялись следующим образом: 24% экспорта в Россию, 26% экспорта в Европу, примерно пополам, но в Россию — больше готовой продукции, техники и еды, а в Европу — что попроще. Соглашение работало на тех, кто продает 26%, против тех, кто продает 24%, и против России, которую европейцы теснили на украинском и, через него, на ее собственном, российском рынке. Тихо, но решительно уперся связанный с Россией крупный бизнес, уперся Путин, уперся Янукович, у которого были и личные причины.

Сейчас в это трудно поверить, но еще не так давно на Украине главным оппозиционным политиком была Юлия Тимошенко, и ее боялся президент Янукович, собиравшийся на второй срок, а ЕС ставил Украине условия перед подписанием соглашения об ассоциации. Одно из них — отпустить Тимошенко на лечение, а Янукович не отпустил.

В ЕС заговорили, что, пока Тимошенко в тюрьме, ассоциацию с Украиной не подпишут. И это было бы решением вопроса: Евросоюз сам отказался ее подписать. Но он не отказался. Против ассоциации были Путин и Россия. Включились старые цивилизаторские механизмы. Надо брать любую, даже с политиками по тюрьмам, иначе заберут они. Пространство свободы и демократии должно расширяться, оно не может останавливать свое расширение по чьей-то указке.

Нажим снаружи

Путин, конечно, не считал Украину полноценной страной. Многие русские, особенно его поколения, с ним согласны. В этом если и есть грех, то не смертный: новая страна на то и новая страна. Вряд ли сто процентов украинцев считают полноценной страной, вроде Франции, Косово и Македонию. Греки, во всяком случае, не считают. Путин, несомненно, был бы только за то, чтобы как можно теснее привязать Украину к России политически и экономически, сделать ее пристяжной. Но в начале нынешнего кризиса Путин не требовал, чтобы европейцы вместе с ним не считали Украину неполноценной страной. Он требовал, чтобы полноценной считали Россию.

Российская дипломатия говорила примерно следующее: Украина входит вместе с нами в зону свободной торговли, теперь она войдет и с вами в зону свободной торговли. Одна и та же страна не может состоять в двух зонах свободной торговли без того, чтобы согласовать их условия. Давайте согласуем. Конечно, тут было и требование престижа: ни слова о нас без нас. В общем, давайте поговорим о ней втроем. Скажите, забрав Украину, что дадите взамен.

Можно было считать все это военной хитростью, уловкой и маневром, а конечной целью — полное уничтожение Украины. Но на тот момент это было ровно тем, чем казалось: пожеланием стать третьей стороной переговоров об экономическом сближении Украины и Европы. Это пожелание, скорее всего, возникло бы и в «России без Путина» тоже: круги демократии и национальных интересов пересекаются, но не совпадают.

Пионеры-герои никуда не идут

Однако Евросоюз решил показать Путину свою несгибаемую волю. «Мы уважаем суверенитет. Соглашение было уже парафировано с суверенной страной Украиной, и когда мы договариваемся о двустороннем соглашении, все должны согласиться, что это двустороннее дело», — ответил глава Еврокомиссии Баррозу: третий лишний.

Кроме того, ЕС взял себе за правило игнорировать все интеграционные процессы, кроме собственных: он отказывался видеть Таможенный союз и ЕврАзЭС, с его точки зрения таких организаций не было, только каждая страна по отдельности.

Накануне саммита в Вильнюсе Янукович попросил европейцев отложить подписание соглашения с Украиной, но так, чтобы это было не его единоличным решением, а совместным с Евросоюзом. Он, как сообщили агентства, «назвал условия, при выполнении которых Киев будет готов к подписанию соглашения об ассоциации с Евросоюзом. Главное из них — снять противоречия между Украиной, Россией и другими членами Таможенного союза, которым невыгодно создание зоны свободной торговли Украина — ЕС». «Был бы признателен за вашу поддержку в вопросе создания соответствующего сотрудничества в формате Украина — ЕС — Россия», — умолял Янукович.

Но Евросоюз проявил несгибаемую волю и перед лицом Януковича, который уже был вовсе и не третьим, и не лишним, а как раз одной из двух сторон, участником «двустороннего дела», «парафировавшим двустороннее соглашение». И вдруг выяснилось, что сторон у процесса не три и даже не две, а попросту одна. «Никаких сделок или сговоров с украинским руководством ЕС точно практиковать не будет и на них не пойдет, — ответила президент Литвы Даля Грибаускайте, на тот момент по совместительству временный глава Европейского совета. — Подход должна изменить не Европа, а украинские власти».

Конечно, можно считать второй стороной украинский народ, но в мировой политике редко практикуют торговые соглашения и дипломатические контакты напрямую с народом — так, например, поступал Коминтерн.

Пацаны договорились

ЕС повел себя как единственная сторона процесса, и Янукович повел себя так же. Янукович и Путин тоже действовали так, будто их двое, а третьего не дано: как мы, серьезные пацаны, межу собой договоримся, так и будет. А что там согласовали, завизировали, саммитов напланировали — это все ерунда. У людей, которые готовы идти дальше других в нарушении приличий, всегда есть ощущение, что все будет как им надо: другие-то, с приличиями, не посмеют.

После того, как Янукович поехал в Вильнюс и не подписал, начался не только киевский протест, но и европейская кампания по моральному и политическому уничтожению Януковича.

«Украинское правительство неожиданно прогнулось перед Кремлем. Явно работает политика брутального давления», — вдруг заговорил голосом Путина министр иностранных дел Швеции Карл Бильдт. «И Карла ждал нетерпеливо их легкомысленный восторг». Возможно, с этого твита Бильдта и началась кампания против Януковича в ЕС — тоже вполне путинская по стилю: нас кинули, отомстим.

Люди и учреждения

Сейчас, когда применение соглашения по половине статей отложено, идут те самые трехсторонние консультации, и ЕС согласовывает шаги с Таможенным союзом, которого прежде не замечал, и не поймешь, что произошло-то, почему нужно было так настаивать на том, чтобы не обсуждать отдельные товарные позиции с российскими специалистами.

Оказалось, что ЕС — это не только институты, но и люди. Грибаускайте с ее специфическим прибалтийским взглядом на мир и желанием закончить первое в истории председательство Литвы в ЕС триумфом: увести Украину от России в Европу. Баррозу с его меркой бывшего марксиста-лениниста, где малое всегда правее большого, а часть роднее целого, который тоже не хотел облома под конец своей карьеры председателя Еврокомиссии. Бильдт с его очень шведскими представлениями о том, что русские ведут себя неприлично в хорошем обществе, когда все время вспоминают о Второй мировой войне, лезут и лезут со своими 30 миллионами, которых убили культурные европейцы, уже полвека прошло, уже кто это видел, поумирали, или старенькие, а никак успокоиться не могут. Мы привыкли, что у нас человеческий фактор, безумие диктаторов и прочее, а и там люди, всюду жизнь, везде биология да психика.

Да и сами институты тоже. Бюрократическую машину ЕС трудно остановить, притормозить, развернуть, добавить или убавить к уже готовому. Согласовали, провели переговоры, парафировали. И неизменно цивилизаторское, сверху вниз отношение ЕС к внешним участникам процесса. Мы развитые, культурные, богатые, значит, должно быть так, как скажем мы.

Внутри ЕС европейская бюрократия действует иначе, чем вне. Внутри добиваются консенсуса, уговаривают, делают исключения и уступки, хоть и там уровни развития встречаются разные. До сих пор возвращают Британии деньги за общую сельхозполитику по требованию строптивой Тэтчер, разрешили Словакии не скидываться на спасение греческих пенсионеров, увеличили Восточной Европе квоту на углекислый газ, подолгу согласовывают, что такое квалифицированное большинство, сколько кому дать голосов по Лиссабонскому договору, — чтобы малые страны остались не в обиде.

Конечно, не всегда уступают. Бывает, навязывают волю, диктуют условия, особенно если кто задолжал. Но и тут ищут компромиссы, думают, как сделать так, чтобы никто не ушел опозоренным. Чтобы, что-то взяв, дать и взамен. Приличный-то человек, когда что-то берет, хоть в магазине, хоть где, спрашивает разрешения, платит, дает что-то взамен.

А вовне, с индейцами, с аборигенами окрестными, — нечего, не доросли, много начнут о себе думать. Нельзя прогнуться, дать слабину. Вредно для общего правого дела. Будучи внутри себя европейцем, в борьбе против Путина и Януковича Европейский союз сам становится Путиным.

Разная среда

На Украине нападают на Порошенко за то, что «сливает ассоциацию». Особенно несправедливо это обвинение сейчас, когда соглашение об ассоциации действует в одну, выгодную для Украины сторону. Украинские товары свободно пойдут в Европу временно без квот и входных билетов (ЕС поддерживает Украину в трудный момент), а европейские товары в Украину — с квотами и пошлинами, пока тянутся переговоры с Россией. Но за это преимущество заплачено столько, что просто неуместно говорить о выгоде.

Жесткость в разной среде дает разный результат. Серная кислота в воде растворится, но если ее же плеснуть в бензин, будет взрыв. Простая вода, которой мы тушим в нашей атмосфере огонь, в атмосфере из чистого фтора сама горит ярким пламенем. Одно дело — поддержать «бархатную революцию», когда в Москве Горбачев, другое — поддерживать оружием сирийскую оппозицию, когда в Дамаске Асад: будет Исламское государство Ирака и Леванта. Как сказал американский политик про не оправдавший доверие Ирак: «Мы дали им свободу, а они воспользовались ей, чтобы убивать друг друга».

Необыкновенная твердость по поводу скромного торгового договора переросла чуть ли не в конфликт цивилизаций. Как писали в старинном трактате, от приема сурьмы вовнутрь свиньи толстеют, а иноки от нее же скоропостижно мрут.

ЖИЗНЬ ДРУГИХ. РУССКИЕ, УКРАИНЦЫ И СУДЬБА

Президент Порошенко только собирался встретиться с Путиным, а обоих уже готовы были обвинить в предательстве — в общении с заклятым врагом, с которым не разговаривают, а уничтожают. Хотя Путин и Порошенко в каком-то смысле могли оказаться на месте друг друга, как и большинство их соотечественников.

Американский артист с русскими корнями Дэвид Духовны снялся в ролике о том, как могла бы сложиться его жизнь, если бы он не оторвался от корней и родился русским. Вот он сидит в ракете, вот с друзьями отдыхает на скудной северной природе, потом учит юную танцовщицу держать осанку, а вот поет песню, которую у него в США не знает никто, а тут все, и он бы знал, если бы дедушка не переехал в Новый Свет, «блюя в Атлантику от качки». Ролик получился симпатичный: ритмичный, добрый, ободряющий, а что построен на штампах, так и половина голливудского кино на них.

Дэвида Духовного пошли рвать на части на Украине и, поменьше, на Западе за то, что подбадривает русских. Нашел кого! Не очень разбирающийся в тонкостях восточноевропейской истории Духовны даже проявил признаки раскаяния. «Я вырос с мыслью о том, что я русский, а оказывается — я украинец. Никогда не поздно меняться», — написал он в Твиттере, правда, и от ролика не отрекся.

Школа приятия жизни

Сын не отвечает за отца, а актер за роль. Бессмысленно предъявлять претензии Табакову за то, что получился такой обаятельный Шелленберг, а Джонни Деппу за то, что поднимает дух сомалийских пиратов.

Особенность роли Духовного, однако, в том, что она намеренно переливается в жизнь. Он играет не пирата, а себя, но другого себя. Себя, взятого от противного. Он говорит русским: смотрите, я, американец, мог бы оказаться на вашем месте, а вы, стало быть, на моем. И то же самое говорит американцам: смотрите, многие из вас могли бы прожить русскую жизнь. Американцы-то вряд ли услышат: мало кто из них увидит российскую рекламу пива, а вот украинцы и русские уже увидели и еще увидят в больших количествах. И, может быть, некоторые из них все поймут правильно: не то что «Голливуд за нас, Россия вперед!» или «Американец, а продался русским, стыд какой», а вот об этом — о перемене мест.

Античная риторика, которая из нашего времени кажется нам такой сухой и скучной для чтения, хотя в действительности была одной из увлекательнейших разновидностей литературы своего времени (именно здесь, а не в поэзии, например, окрепла рифма), знала и любила художественный и образовательный прием этопеи. Это когда оратору или ученику оратора нужно было уметь убедительно написать и искренне произнести полную доводов и чувств речь не от себя, а от другого персонажа или даже персонажей, занимающих в одной и той же ситуации противоположные полюса.

«Основным упражнением в риторическом обучении, — пишет академик Гаспаров, — были контроверсии — запутанные казусы, в которых нужно было подобрать убедительные доводы и для той, и для другой стороны. Подготовительным упражнением в риторическом обучении была этопея — речь, произносимая от лица какого-либо мифологического или исторического героя. Здесь и учился Овидий становиться на точку зрения не свою, а своего ближнего, усваивал, что одни и те же факты, одна и та же ситуация может быть представлена и осмыслена совсем по-разному, и какое из этих осмыслений истинно — неизвестно».

Молодой оратор учился, а опытный упражнялся, готовя и произнося речь от имени Менелая, который пошел войной на Трою, чтобы отомстить троянскому царевичу Парису за похищенную жену, но и от имени Париса — зачем он, то есть я, это сделал: «Господа присяжные, как сказал классик, красота спасает мир, но она же его и губит. Если любви покорны все возрасты, даже старость, то каково же было мне, пылкому юноше и т. д.». И от имени самой Елены прекрасной: почему она, то есть я, покинула супруга и бежала с незнакомцем на чужбину. И от имени царя Приама: почему он, то есть я, принял сына с чужой краденой женой, подвергнув отечество опасности.

Можно назвать это школой абсолютного релятивизма — «еще от имени Гитлера пусть попросят прочувствованную речь написать» (вездесущий Гитлер сразу выскакивает там, куда не хочется смотреть) или от имени инквизиторов (уже написали). Но Гаспаров называет это «школой приятия мира».

Ролик Духовного — это, можно сказать, такая этопея и контроверсия современными средствами телевидения и кино, и школа приятия мира. Античный человек хорошо понимал, что в положении Менелая, Париса, Елены, Приама он оказывается не только благодаря личным заслугам и собственному выбору, но и в силу рока, судьбы. То есть ту или иную позицию в контроверсии он защищает не только потому, что ее выбрал, но и потому, что она его выбрала.

Это верно, даже если речь касается такой простой и, казалось бы, неизменяемой вещи, как национальность. Античная риторика и ролик Духовного дают человеку понять: он мог бы жить жизнью других. Представить себе: от того, чтобы родиться другим и прожить жизнь других, тебя отделяет цепочка случайностей.

Этопея в стиле ролика Духовного дает ретивому российскому патриоту, который клянет Америку, подумать, как бы он смотрел на Россию, если бы был американцем. А американцу поразмышлять, какие психозы, возможно, переживал бы он сам и его друзья-родственники, если бы страна, в которой они родились, на их глазах перестала называться привычной аббревиатурой США и уменьшилась вполовину. Житель России, человек обычно спокойный, лояльный властям, не очень любящий выделяться и выбиваться из своего окружения, быть не как все, и, живя в Европе, скорее всего, сохранил бы эти свойства: то есть был бы образцовым носителем европейских ценностей, толерантности, мультикультурализма, дежурно сочувствовал бы Майдану и возмущался Путиным. А европеец, всерьез представив, что родился в России, очень быстро поймет, что большинство достижений, которыми он гордится — например, свобода, — достались ему без малейших усилий и жертв с его стороны — как часть окружающего пейзажа, как погода. В то время как их дефектная, покалеченная, неполная свобода досталась русским в результате самой непосредственной и довольно осязаемой материальной жертвы — вольной у одних, невольной у других.

Гражданство и судьба

Это с Европой и Америкой так. А с Украиной и Россией тем более. Множество нынешних украинцев — довольно случайные украинцы, а русские — случайные русские. Они оказались украинцами, потому что их мама, папа, бабушка, дедушка, а то и они сами переехали, поступили, остались, распределились, женились, развелись или еще как иначе переместились в границы нынешней Украины, делая жизнь в большой стране с аббревиатурой вместо названия. И ровно то же можно сказать про половину нынешних русских, включая самых разогретых патриотов и ненавистников всего украинского.

В российском посольстве в Афинах, где я работал на рубеже веков, шутили по поводу того, что первые послы независимой России в Греции были Николаенко и Матвиенко, а посол независимой Украины в Греции — Сергеев. Это, кстати, тот самый Сергеев, который сейчас в качестве представителя Украины в ООН яростно и действенно отстаивает украинский взгляд на вещи в Совбезе и на Генассамблеях. Мы пересекались пару раз в Афинах, хотя и не имели близких дел из-за разности рангов.

Рыцарь Украины Юрий Сергеев, однако, родился и вырос в армянском Ленинакане и мог бы быть российским дипломатом или остаться филологом, если бы выбрал другой вуз, а не поступил в середине 70-х на филфак в Киеве, как и многие другие, приезжавшие на учебу из маленького советского города в большой. На Москву и Ленинград не замахнулся, Киев показался доступнее, чем капризные и блатные всесоюзные столицы. Так многие выбирали: там больше шансов поступить, а то провалишься в Москве — и в армию. А оказавшись в армии, Юрий Сергеев мог бы стать казахстанским, белорусским, латвийским филологом, бизнесменом, дипломатом. Валентина же Ивановна Матвиенко, которая принимала закон об использовании российских войск за понятно каким рубежом и про Крым в составе России, родилась как раз на самой что ни на есть Украине, в Хмельницкой области, и выросла в Черкассах, а уж потом решилась поступать в Ленинграде. А могла бы и не решиться.

И вот вам риторическое упражнение: произнести речь от имени Сергеева — представителя России в ООН, произнести речь от имени Матвиенко — депутата Верховной рады или кандидата в президенты Украины на Майдане. А зная Валентину Ивановну, не сомневаюсь, что, раскрывшись по иному в украинских условиях, точно могла бы претендовать.

Тут ведь не надо даже напрягать фантазию, как в случае с русским американцем Духовным. Моя семья побывала за ХХ век несколько раз русской и украинской, последнее перемещение произошло в 60-е, мама, впрочем, успела окончить луганский институт. У моего знакомого львовского журналиста имя и фамилия точно такие же, как у друга детства из ярославских дворов. Друг из дворов, впрочем, уже почти четверть века законопослушный гражданин Французской Республики.

В нынешнем украинском правительстве ненавидимый многими по другую сторону границы Арсен Аваков, как известно, родился в Баку, а министр иностранных дел Павел Климкин — в Курске, министр энергетики Продан — в Норильске, министр соцполитики Денисова — в Архангельске (перебралась в Киев по комсомольско-юридической линии в 1989 году), министр финансов Шлапак — в Иркутской области, ну и т. д. Разумеется, в нем множество людей, родившихся «где положено», а не где попало. Но и это рождение «где положено», не было им гарантировано. И то же самое в российских властях и среди российских подданных.

Выбрано и дано

Не так уж сложно представить себе многих нынешних украинцев в числе граждан России, радующихся вместе с телевизором «возвращению Крыма домой». А жителю России, если он на минуту возьмет паузу, не так уж трудно представить, что это у него отобрали Крым и ему перекрывают газ и горячую воду. Ведь безоговорочность, с которой каждый радуется успехам своих, примерно одинаковая по тембру.

Как в античных контроверсиях, связь с позицией украинского или российского большинства у людей образуется не только в результате личного выбора или каких-то врожденных склонностей к Европе или Азии, демократии или авторитаризму, а в силу связи с местным пространством и пейзажем, в который человек попал по велению судьбы.

Не просто свободолюбивый, но и ощутимый антимосковский пафос Майдана во многом объясняется именно этой недостаточной эмансипированностью: недостаточно ясна разница, поэтому на ней надо особенно горячо настаивать. Отсюда же совершенно особенное раздражение, особенно злые и презрительные слова, которые русские патриоты приберегают для украинцев — таких не услышишь даже в адрес прибалтов или грузин.

Это не к тому, что позиция большинства русских или тем более большинства украинцев ничего не весит. Но, взвешивая свою и чужую, хорошо бы иметь в виду и эту совершенно реальную в наших краях возможность прожить жизнь других. И не про то, что все мнения равноценны, а про то, что оказаться на противоположной стороне баррикад человеку гораздо легче, чем ему кажется — особенно если его нынешняя позиция совпадает с гласом собственного народа. Сначала судьба определяет принадлежность к большинству, а выбор — согласиться или нет, отклониться или нет, где и насколько — происходит уже по отношению к ней.

И, конечно, это не про надоевшее «один народ». Народы разные, хотя и с большим количеством совместно нажитого имущества и прочего ценного и не очень багажа. Однако почти каждый мог оказаться представителем другого народа — того, который он сейчас бранит и ненавидит. По крайней мере, мысленно поставить себя на место другого. Античная этопея тут, если не решит политического конфликта, как не прекратила она Троянской войны, то точно поможет увидеть в противнике не иное биологическое существо, а более чем вероятного себя и отнестись к нему соответственно.

КАК СВЕТ МАЙДАНА ПРЕВРАТИЛСЯ В ОГОНЬ

Годовщину Майдана отметили в Киеве как день победы и день скорби в одну дату, смесь 22 июня и 9 мая. С той разницей, что события следовали в обратном порядке: сначала было 9 мая, потом 22 июня, сначала победа, потом война. Впрочем, при революциях так часто бывает. Но если бы не внешняя военная интервенция, внутренняя победа не ставится под сомнение. Тут все ясно: Майдан в отличие от московского протеста победил, и это победа света над тьмой.

Москва и Киев

Одной из главных тем Майдана была гордость при сравнении себя с Москвой двухгодичной давности. В самом деле: москвичи вышли за Россию без Путина и разошлись. Киевляне вышли за Украину без Януковича, и вот она — Украина без Януковича.

Среди главных настроений Майдана — счастье находиться среди единомышленников (так прилежный ученик из затрапезной школы, поступив в хороший университет, с радостью обнаруживает себя среди равных) и гордость друг за друга: за собственную честность, смелость, доброту, жертвенность, стойкость, особенно хорошо заметные на фоне российских соседей.

Похожая радость широко присутствовала в зимней Москве 2011/12 года. Здесь тоже гордились собой, что собрались честные, неравнодушные, самостоятельные, добрые, смелые и просто умные, наконец: те, кто понимает, как устроен мир; лучше, чем несвободные, робкие, равнодушные и просто неумные.

Однако, расширяясь, это вполне многочисленное сообщество скоро уперлось в свои границы. Осознающая себя лучшей часть уперлась в худшую — или, во всяком случае, в другую. В людей, про которых ясно было, что они никогда не выйдут ни на какую московскую улицу против Путина. И даже в тех, кто вышел бы за.

Сначала эту часть, которую в переводе на современный украинский назвали бы «ватой», зло высмеивали. Потом устыдились и передумали. Начали публиковать статьи «Света из Иванова, прости». Задумчивые статусы о том, как нехорошо самостоятельным, образованным, неравнодушным, добрым отгородить себя от тех, других, кому бог не дал, у кого не было условий, кто еще не дорос, заклеймить и по ним пройти. Неправильно травить артистку-благотворительницу, которая выступила за Путина: в конце концов, мы за свободу или за единственно правильное мнение, только другое?

Раз на улицы вышла честная и думающая часть, она же не могла от уличного морозца перестать думать — в том числе и над вопросом, почему так много тех, кто не вышел. Ведь в таком случае она бы перестала быть честной и думающей частью, а значит, потеряла бы и право на смену власти: не очень честных и недостаточно думающих там и так навалом, какой смысл?

Трезво размышляя, московские протестующие поняли: людей, в которых они уперлись, этих самых других, можно привлечь к протесту только под левыми или националистическими лозунгами. Так и начали делать немногочисленные в тех зимних событиях левые и националисты. Но для остальных это уничтожало весь смысл протеста. Вместо России без Путина это дало бы Россию с Путиным в квадрате — не мягче, а круче, не буржуазнее, а совковее.

Интеллигенции для смены власти желательна санкция народа. В Москве 2011 года такой санкции не было. Никакой Путин не побеждал московский протест, и никакой особенной робости там не было. Просто, всё честно обдумав, движение за смену власти самораспустилось. Лично знаю десятки человек, которые, сами для себя оценив положение вещей, ходили на первые митинги и не пришли на следующие. И каждый, кто ходил, знает.

С народом и без него

Зато на Майдане такая санкция народа нашлась. Майдан умных, самостоятельных, продвинутых тоже уперся в свою провинциалку Свету и в свой «Уралвагонзавод». Но не впал в задумчивость от мысли: как это мы против народа? Потому что на Майдан в отличие от московских проспектов вышел и народ — настоящие рабочие и крестьяне. И их дети футбольные болельщики. Представьте себе настоящих крестьян на Болотной — не экофермеров и дизайнеров, а колхозников и тружениц камвольного комбината. Множества камвольных комбинатов из Москвы и соседних областей. В Киеве было именно так, и столичный протест горожан умственного труда почувствовал свою всенародность.

Народ пришел, потому что собрался не по социальному, а по национальному признаку, а это народу проще. В России с точки зрения народа власть была плохая или хорошая, но своя. На Украине с точки зрения многочисленной части народа власть была чужая: и этнически, и потому, что слушалась чужих, в Москве. В малой или молодой нации, которая чувствует себя обиженной, обделенной внешней силой, народ выступает не просто против власти, а против чужой власти, власти чужих. Это гораздо понятнее, чем против своей неправильной.

И в малой, молодой нации народ гораздо больше притерт к своей интеллигенции. Не бранит и не бьет тех, кто в очках. Потому что эти в очках и с умными словами помогают сформулировать его, народа, мысли про иноземное угнетение и про то, почему его надо сбросить, и про то, сколько от него бед, и почему он, местный народ, лучше.

Иногда, конечно, эти умные непонятное завернут. И есть у них какие-то свои заскоки: педиков, видишь ли, надо любить. Но про главное верно: жизни от чужих не стало и не будет никакой, пока не будет у нас от них, от чужих, воли. Вся беда от них, как мы и думали. А если без них, да всё по справедливости, да по уму, вот тогда заживем. А по справедливости — это когда промеж своих. Свой ведь своего так, как чужой, не обидит.

А интеллигенция в ответ начинает одеваться и стричься, как народ. То наденет толстовку или шитую рубаху, то сапоги, то выстрижет чуб или отрастит косматую бороду. Запоет народные песни, сходит к заутрене, утрется рушником.

В таком состоянии — с народом, с миром (на котором и смерть красна), с крестьянами, рабочими, священством — люди умственного труда, интеллигенция Майдана чувствовала себя гораздо уютней и, главное, полномочнее протестующих москвичей. Тут уж никто не скажет: «Умники прут против собственного народа». Народ вот он, у костров греется.

Самолюбование, радость московского протеста угасли без народа, без простых людей, без провинций. Самолюбование, счастье Майдана подпитывалось народной поддержкой, пока не перешло в захватывающее дух удивление от единства всех, сложных и простых, от смычки столицы и области, города и деревни. А что города и деревни не все, ну так до некоторых долго доходит. Радость и скорбь Майдана были более всеобщими, более коллективными: такой коллективной эмоции не было в Москве, где каждый шел представлять себя.

Москва была более ироничной, Майдан — более патетичным и счастливым. В Москве было больше веселой, индивидуальной злости, на Майдане больше общего счастья. Коллективная радость — более возвышенное переживание, чем индивидуальная злость. Эту разницу почувствовала русский поэт Ольга Седакова, когда написала о свете Майдана: радость ведь выше злой иронии и отчаянного веселья.

Свет и огонь

Но что стало с этим светом дальше? Он превратился в огонь. Не в какой-то благодатный необжигающий. А огонь в самом военно-техническом смысле слова: на поражение. Очередями и одиночными. Залпами. По неподвижным мишеням и движущимся. Прицельный и по площадям.

Да, он часто был в ответ. Впрочем, не всегда и не сразу. Огонь появился до российского вторжения: в первых бутылках с зажигательной смесью, в сожженных офисах «антиукраинских партий», в Одессе, в словах новой, только что победившей на Майдане власти об экстремистах, провокаторах, вооруженных бандитах, иностранных наймитах, которым «будет дан решительный отпор», «которые будут арестованы и привлечены к ответственности» (а это слова, сказанные еще до войны).

Огонь может быть ответным, но это уже не свет, это другая субстанция. Как гнев может быть праведным, но все равно будет гневом: странно требовать называть его жалостью.

То, что было названо светом Майдана, обеспечивалось нравственной дистанцией: мы никогда не сделаем то, что они; мы никогда не будем как они. Они так, а мы нет. Они в шлемах со щитами, дубинами, с газом и гранатами, а мы нет. Мы в курточках, в свитерах с голыми руками. Они на довольствии, а мы кормим и лечим друг друга. Мы никогда не выведем войско против людей, мы никому не заткнем рот, мы ни за что не выпустим на несогласных, на протестующих группы крепких молодых людей в спортивных костюмах.

Но на протестующих появлялись свои шлемы, щиты, дубины и гранаты, потом дубины и гранаты пошли в ход, потом вместо честных ответов на вопросы стали искусственно отбирать полезные сперва для победы, потом для оправдания себя, в дело пошли собственные гвардия и армия, артиллерия и авиация, дистанция начала сокращаться, а свет меркнуть. Когда молодые и бодрые силы добра с короткими стрижками, в спортивных штанах и толстовках с капюшоном, с закрытыми лицами крепкой трусцой бегут разогнать митинг — да, совковых, да, у постылого Ленина, но стариков-пенсионеров, — трудно говорить о свете.

По мере того как картина «народ против войска» превращалась в картину «войско против войска», нравственное расстояние между противниками уменьшалось.

Российское вмешательство все упростило. Простоты стало даже больше, чем во время Майдана: мы и народ против внешнего врага, а те, кто недостаточно против, — вне народа, чужие.

Даже ответный огонь — иное, чем свет. Праведный гнев — иное, чем милость. Можно обсуждать справедливость или несправедливость гнева. Но странно требовать, чтобы гнев принимали за излияние доброты.

Сторонники и участники Майдана разделились на тех, кто видит эту трансформацию субстанции, и на тех, кто продолжает настаивать, что все так же, как было, и свет остался светом.

Тяжелее всего с теми, кто требует именно этого: признайте наш гнев милостью, нашу силу слабостью, наш огонь светом. Наши пули и бомбы — слезами доброты. Скажите, что свет как загорелся однажды, так и не меркнет, ничего не произошло, ничего не изменилось. Нравственная дистанция по-прежнему столь же велика, как в начале.

Требование быть против жестокости сменилось требованием быть вместе с нашей жестокостью абсолютно искренне: вероятнее всего, свет, трансформируясь в огонь, изнутри продолжает ощущать себя светом. Возможно, и ангел при падении не чувствует изменения своей природы, и оно фиксируется только снаружи. Или человек самой праведной жизни, когда совершает сожжение еретиков, не замечает изменения природы своих действий.

Коллективное сияние

Счастливые не замечают не только часов, но и много чего еще — например, несчастливых. В особенности несчастливых по тому же поводу, по которому они сами счастливы. Их существование для счастливых сюрприз, неожиданность, внезапность. Их наличие абсурдно и противоестественно, оно не поддается объяснению: «Откуда эти? Ведь все же ясно. Наша коллективная радость — надежное тому подтверждение. Наверное, они совсем злы или продали себя злу и тьме».

Коллективная радость — безжалостное чувство. Ненавидящий может заподозрить, что с ним что-то не так. Радующийся — едва ли. Коллективная радость по поводу возвращения Крыма (сильно, впрочем, преувеличенная пропагандой), тому пример.

Коллективная радость всеобъемлюща — как свет, который проникает везде. Она соборна, католична от греческого kat'holon — «по всему целому». Любое препятствие воспринимается как досадное недоразумение. Как недолжное. Как зло. А со злом разговор короткий.

Коллективная радость быстро и незаметно для себя превращаются в гнев, злость, жестокость по отношению к препятствию, которое не дает этой радости проникать все дальше и дальше, стать всеобъемлющей, охватить все.

Если бы свет мог чувствовать, имел бы эмоции, он бы злился, наткнувшись на стену или на ограду зеленых насаждений. И если бы мог, превращался бы в огонь, готовый ее испепелить.

Так силы добра незаметно для себя переходят к большей жестокости, чем их противники. Добрые христиане уничтожают больше, чем еретики или сарацины; победители самодержавия больше, чем самодержавие; американцы во Вьетнаме больше, чем вьетнамские коммунисты.

Это опыт, очень знакомый по временам особенно обостренных религиозных переживаний. По периодам рождения и реформирования религий. Когда есть манихейские тезис и антитезис, а синтеза еще нет. Есть сыны божьи и сыны погибели, а Сына Божьего еще нет.

Или в периоды рождения наций. Национальных мучеников — как и религиозных — сразу отправляют на небеса. Их противников — тоже погибших — в противоположном направлении. Но нация — не вера. Она не бывает истинной или ложной (хотя и здесь не все ясно), она бывает всего лишь своей и чужой. А «свой» и «истинный», «свое» и «благо» — не тождественны. Странно будет, справедливо оспаривая это уравнение у себя дома, соглашаться с ним же в нескольких сотнях верст от него.

Поскольку сама радость католична (kat'holon), то есть имеет претензию на то, что она всеобщая радость, — то, что ей не подчиняется, то, что не радуется вместе с ней, то, что ей сопротивляется, она выводит за пределы holon, целого. Наталкиваясь на группы, не охваченные радостью, она выводит их за скобки, за пределы целого — людей, города, территории, страны.

Есть мы — самодостаточное целое, а остальное распределяется в зависимости от того, за нас они или против нас, на зоны света и внешней тьмы: регионалы, «Беркут», Крым, коммунисты, Луганда, Россия, Меркель, Штайнмайер, Европа, Киссинджер, Америка.

Настоящие чужие, российские военные и боевики-добровольцы, пришли. Но коллективная радость с самого начала вела себя так, словно чужие всегда были здесь, непосредственно возле нее, помечая все, куда она не достигает, как зону тьмы. И эта слепота света продолжает вытеснять в область тьмы все новые объекты.

Жители возвращенных районов Донбасса вдруг проголосовали за остатки партии регионов: «А стоило ли их освобождать?» Несколько областей опять выбирали иначе, чем столица: «В стране 15 процентов неисправимых идиотов». Правительство начинает финансовую блокаду Донбасса: так им и надо, почему не свергли, не перебили боевиков, которых не может перебить целая армия. «И почему некоторые наши патриоты ругают Россию на языке оккупантов, пусть переходят на наш». Есть только один верный взгляд на события, на победителей, на Путина. Чужое не может быть причастно свету. Даже сказать, вслед за великой Кирой Муратовой: «Мне неинтересна Европа такой ценой», — это выйти из светлого пятна.

Очень возможно, что, если бы во Вселенной было два или больше альтернативных света, наталкиваясь друг на друга, они воспринимали бы друг друга, а другой третьего как тьму.

Свет позволяет увидеть другие предметы, но сам, похоже, слишком быстр и ярок, чтобы обладать зрением. Мерами угасающему Гераклитову огню всегда есть где мерами же и возгораться.

НОРМАЛЬНЫЕ СТРАНЫ

ЙОУЛУПУККИ, ХРИСТОС И АПОГЕЙ ЕВРОПЕЙСКОГО ЕДИНСТВА

Сбывается кошмар католической Ирландии, строптивых Чехии и Польши. Единая Европа покушается на устои и лезет прямо в национальную душу. Европейский суд по правам человека в Страсбурге постановил убрать распятия из итальянских школ.

«Христианские распятия в классных комнатах... могут смутить учеников, практикующих другие религии, или атеистов. Это лишает родителей свободы действий в воспитании ребенка согласно их убеждениям и не соответствует нормам Европейской конвенции по правам человека», — говорится в постановлении суда.

«С Богом», — говорил белый российский генерал и финский президент Маннергейм, отправляя морозостойких финских парней против безбожной Красной Армии, и крестился на золотые купола и медные шпили Хельсинки. Самое обидное для итальянцев, что кресты снимают не по жалобе «понаехавших» в Италию ливийских мусульман и прочих подданных оперной римской империи Муссолини. И не по иску родных итальянских иудеев, которые образовались здесь до рождества Христова. И не по кляузе совсем уж родных итальянских коммунистов, которые, конечно же, просто католики с временной регистрацией в марксизме, — что и видно по тому, как лидеры самых левых политических партий Италии дружно выстраиваются перед телекамерами рядом с лидерами правых партий в церкви на Рождество. И в православной Греции коммунисты на Пасху не отстают от итальянских. Нет, противником креста был не Салладин — рыцарь Востока, и не раввины — каббалисты, наславшие порчу на Шарона.

Удар был в спину: с иском выступили свои же европейцы, финская мамаша Сойле Лаутси, зачем-то переселившаяся из экологически чистой и прогрессивной Финляндии в отсталую Италию. Как настоящая мать, Сойле Лаутси не могла допустить, чтобы ее двое финских, экологически чистых детей ходили в школу, где в каждом классе на стене висит отсталый ближневосточный Джезу, да еще зафиксированный в шокирующей сцене насилия, вредной для неокрепшей финской психики.

Сойле Лаутси судилась восемь лет, пять из них — проходила все круги итальянского дантова суда, а последние три провела в Европейском суде по правам человека. И гражданина. Хотели единой Европы — получите и распишитесь в судебной повестке и в исполнительном листе. Потомки северных чухонских хуторян указывают, какой быть итальянской культуре.

В 2001 году Сойле Лаутси отправила своих детишек Датаико и Сами, 11 и 13 лет, в школу города Абано Терме в провинции Венето, в котором, судя по названию, находились во времена то ли Суллы, то ли Октавиана римские термы (а не финские, к примеру, сауны). Термы вместо саун тетя Сойле готова была терпеть, но не кресты, — и заявила в иске, что «их присутствие противоречит ее праву воспитывать детей согласно ее религиозным и философским убеждениям», то есть, к примеру, в духе Камю, Вольтера и Жака Деррида.

После того, как дирекция школы проявила стойкость древних христианских мучеников и крестов не сняла, Сойле пошла в суд провинции Венето. Но и там не нашла новых Диоклетианов и быстрых разумом Неронов. Тогда она обратилась в высший административный суд, тот передал дело в конституционный, а тот постановил, что это не вопрос основного закона, и вернул его в административный, который в 2006 году и отверг жалобу истицы, записав, что «распятие — часть итальянской истории и культуры и одновременно символ равенства, свободы и толерантности». Осталось взять посох и суму и отправиться в Страсбург. Только там нашлись люди, которые поверили, что итальянские Ироды избивают ее прогрессивных младенцев.

Младенцы же, Датаико и Сами, 11 и 13 лет, все это время учились в классах с распятиями. И вот они уже выросли — кстати, психически здоровыми и жизнерадостными, и не играли в маленьких великих инквизиторов. И вот уж давно закончили детки страшную школу с крестами на стенах, и уж ничто им не угрожает, а мама Сойле все продолжала свою судебную битву и победила. Интернационал из семи судей (фламандка, португалец, литовка, серб, венгр, турок и итальянец, правда почему-то по имени Владимиро Загребельски, но это все равно), написал, что «никак не может взять в толк («unable to grasp»), как символ, связанный с католицизмом, может служить плюрализму, который необходим для демократического общества».

Напрасно не может. Нежный, преображенный Возрождением итальянский Джезу Кристо — совсем не тот лютеранский надсмотрщик, о котором проповедовали диким финнам хмурые шведские солдаты. Пока Джотто, Мазаччо и Караваджо делали распятия все более чувственными, финны жили на хуторах, в избах, крытых соломой, и закусывали мох морошкой. «Благодаря растущему благосостоянию, — пишет финский историк Хенрик Мейнандер (Истории Финляндии. М.: Весь мир, 2000) — к концу XVIII в. население Або (теперь город Турку) почти удвоилось с 5 700 до 10 200 человек... Население Гельсингфорса (Хельсинки) резко увеличилось: в 1805 году оно составляло уже 3 600 человек». Поняли, Флоренция, Милан и Неаполь? Население увеличилось, и благодаря выросшему благосостоянию теперь Турку и Гельсингфорс решают, что вам вешать на стенах.

Христианство и атеизм итальянцев — легкие, южные, винные. Итальянцы могут одинаково легко верить и не верить с распятием и со звездой перед глазами. В школьных классах в Италии — распятия, а на гербе — красная пятиконечная звезда гарибальдийцев и прочих фармазонов. Папа Римский 60 лет не признавал итальянского государства: удалился в 1870 году после взятия Рима Гарибальди в добровольное затворничество и объявил себя «узником Ватикана». Итальянское государство и католическая церковь помирились только при Муссолини, в 1929 году. Так и живут в «звездатуре» креста.

Католичество итальянцев — в стране папы и великих соборов — домашнее, как у поповского сына, который вырос в храме, с детства таскал за хвост кошку в алтаре и играл с кадилом. Правда, у католических священников нет детей, поэтому все итальянцы в каком-то смысле поповские дети. Их христианство — естественное и ненапряженное, как хорошо сидящий итальянский костюм, о котором забываешь, когда носишь. Великий итальянский кинематограф XX века — сплошное самоопределение перед лицом этого распятия на стене: феллиниевские подростки, из духа противоречия мечтающие под взором распятого о филе феллиниевских толстух.

Христианство и атеизм финнов — тяжелые, зимние, похмельные. Финской мамаше не понять, как это распятие — не религиозная пропаганда.

Сам этот финский иск, последний писк европейской моды — осеннее обострение комплекса культурной неполноценности. Распятия тут у них в школах с XIII века висят. Вон, у нас в XIII веке и школ не было, и в XIV не было, и в XV, и ничего, обходимся, «Нокию» делаем не хуже вашей «Прады». И европейцы мы не хуже вашего. Папа у них тут! А у нас — полярная ночь и любимец детей Дед Мороз Йоулупукки. А вокруг йолкки и палкки, густой лес и зимний карельский мрак. А не колонны Бернини, к примеру. Учение Мракса всесильно, потому что за ним Европейский суд.

Где итальянские ветераны войны, которые скажут, что с этим распятием на стенах они ходили против Черчилля, против Гитлера, против Бисмарка и «красных бригад»? Против мафии и коморры. Против Содома и Гоморры — это само собой. Хотя в Италии за них со времен Наполеона не преследуют — в отличие от прогрессивной Финляндии, где не преследуют недавно. Где молодежная патриотическая организация Nostri? Чья это cosa, если не nostra?

Это первое решение Европейского суда по вопросу о религиозной символике в учебных заведениях. Вот у греков висят иконы, у испанцев что-нибудь тоже висит или стоит. В Англии во всех лучших школах дети поют в церковном хоре. «Отказаться, — говорила мне дама, которая занимается поставкой российских детей из хороших семей в английские школы, — так же немыслимо, как от игры в школьной команде. Так здесь принято». В Оксфорде и Кембридже в каждом колледже церковь. А названия-то у них какие: «Всех святых», Сhrist Church, Тrinity, Jesus, Сorpus Christi. Переименовать немедленно! К тому же, если у них соревнования по гребле или по боксу, это что: «Тело Христово» против «Троицы»?

И что школа? Не мешают ли кресты наслаждаться великой итальянской архитектурой? Архитектура — это ордер, карниз, фронтон, колонны и арки, конфликт горизонтального давления и вертикальных сил. Причем тут крест? Хотя он тоже горизонтальный и вертикальный. Снять, отделить, так сказать, архитектуру от церкви, мух от котлет, гений от злодейства.

Неприятно, когда на тебя вешают кресты и звезды по решению суда, правительства и недовольного тобой соседа. Но точно так же неприятно, когда их с тебя снимают по решению суда, правительства и соседа. Особенно когда ты находишься в своей стране, суд — в другой, а сосед приехал из третьей. Меня в другой стране всегда очаровывает то, что делает ее непохожей на нашу. Но, по мнению финской мамаши, в Италии все должно быть, как в Финляндии, а в единой Европе — все, как везде. Пойду смешаю итальянское вино с финской водкой и закушу дзаздики.

ПОЧЕМУ УБИВАЮТ В НОРВЕЖСКОМ СОЦИАЛЬНОМ РАЮ

Террорист должен быть бородатый и черный, как Осама бен Ладен. А он вдруг оказывается высоким голубоглазым блондином по имени Андерс Беринг Брейвик, и пытается превратить суд над собой в суд над обществом. Все идейные маньяки, от русских революционеров и немецких фашистов до современных работников молитвы и поста, ножа и топора, намаза и Рамадана, уверены, что смогут потрясти мир откровениями со скамьи подсудимых.

В России по традиции готовы выслушать бунтарей с сочувствием, кроме тех, что за всеобщий намаз (да и их теперь тоже — они же против Запада). У нас помешаны, с одной стороны, на справедливости, с другой — на успехе. Из-за этого получается, что мой успех — это хорошо, а чужой — несправедливо. По той же причине у нас уверены, что жгут машины, стреляют по толпе и взрывают госучреждения там, где правительство не обеспечило справедливости в виде одинакового успеха на всех. «А что вы хотели, когда большинство народа чувствует себя обделенным?»

И вот Норвегия — не страна, а мечта, зимняя сказка, светлый путь, песня Сольвейг: Ингрид и Пер Гюнту не на что жаловаться. Здесь трудно быть обделенным, надо очень постараться. За равный успех всех отвечает, как у нас и считается правильным, государство, вот счастье-то! И убийца Брейвик не был беден: житель приличного района, владелец экологической фермы, купил много дорогого оружия, мог позволить себе взорвать автомобиль.

Я ездил в Норвегию на столетие ее независимости — без малейшей предвзятости изучить самое благополучное общество на земле. И обнаружил странные вещи. Норвежский социализм оправданно зовется «обществом всеобщего благосостояния». Средняя зарплата 300 000 крон в год, это примерно 4 000 долл. в месяц. Минимальная пенсия, скажем, никогда не работавшей домохозяйки примерно 1 400 долларов в месяц, а с тех пор еще и подросла. Лечат бесплатно, а полную зарплату по больничному платят год. Разумеется, из бюджета.

С другой стороны, норвежский социализм — отлаженная машина по изъятию и перераспределению денег. Шарик мороженого на улице стоил 4 долл., билет в метро отнюдь не лондонских масштабов (в городе полмиллиона жителей) 5 долл. На трамвай — столько же. Экологическая картошечка на рынках по 600 рублей кило. 25% любой цены составляет НДС — он был самым высоким в мире, пока разбитую кризисом Грецию не заставили ввести такой же. Подоходный налог — прогрессивный, на среднюю зарплату около 30%, но есть те, кто отдает 55% и больше. Нефтегазовая корпорация платит налог на прибыль в 70—80%, и она — о справедливость! — государственная.

На пенсию выходят в 67 лет, мужчины и женщины одинаково. Но если трудящийся в силу возраста, состояния здоровья или усталости не справляется с прежней нагрузкой, его переводят на работу полегче с сохранением зарплаты. Норвежский писатель Петер Норман Воге рассказывал мне: многие приходят к врачам и говорят, что не могут работать — стресс, переутомление, болит голова. И их признают нетрудоспособными. В результате 10% населения трудоспособного возраста живет на пособия, пополняя ряды норвежского электората, осевшего в скандинавских пенсионерских колониях в Испании и Таиланде. Государство тратит на них 7 млрд долларов в год.

«У нас одинаковый с США доход на душу населения — тридцать с лишним тысяч долларов, но у американцев в пять раз больше бедных», — с гордостью рассказывал мне главный экономист Норвежской конфедерации профсоюзов, одного из бастионов местного социализма. Действительно, в Норвегии зарплата профессора или начальника всего на треть выше, чем у промышленного рабочего. Норвежские бедняки — таксисты, продавцы супермаркетов, уборщицы — в два раза богаче американских бедняков. Зато и норвежские богачи в 20 раз беднее американских.

Школа без оценок

Другая крепость норвежского равенства — школа. Не потому, что бесплатная, — это само собой, а потому, что в ней не делают гениев и не наказывают отстающих. «У них сдаешь работу, где в слове из трех букв пять ошибок, учитель пишет в тетради “хорошо, молодец!”, читать не умеешь в 12 лет — опять “хорошо молодец!”», — возмущается Юля, человек с нашим педагогическим образованием. Она живет в Норвегии больше десяти лет, и ее дочь ходит в местную школу. «Я от них добиваюсь, мне надо знать, как учится мой ребенок, а они — все своё: “Не хуже, чем все, всё хорошо”». Экзаменов и оценок нет до старших классов.

Вместо математики и инженерных специальностей студенты идут на то, что в Норвегии называют «специальностями самореализации»: наука о правильном питании, социальная и гендерная психология, антропология. На физиков в университете Осло училось всего четверо студентов, большинство пошло на психологию и театр. «Произошла деиндустриализация норвежского общества, оно больше не основано на труде», — горевал местный социолог.

Сервис медленный и ленивый, учатся долго, работать начинают поздно. Серьезных газет нет — только таблоиды или, как там еще говорят, «квалоиды» — качественные таблоиды. Карьерный рост — не среди главных жизненных приоритетов, «милее мне домашний круг». Работаешь ты хорошо или плохо — всё будет не хуже, чем у людей. Упираешься в массу сограждан, как в теплую мягкую перину, как в облако веселящего инертного газа. Через это облако в штанах и юбках очень трудно пробиться — не потому, что оно оказывает сопротивление, а потому, что оно норовит вобрать в себя. «Появилась лень как часть ментальности, — говорил мне профессор-антрополог из Осло Томас Эриксен. — Все знают: не важно, как ты работаешь, что ты умеешь, — всегда будет еда и жилье. Мы больше не соревнующееся общество».

Райски скучно

«Во внутреннем диалоге современного городского жителя всегда в той или иной форме повторяются два паттерна. Первый такой — человек думает: “Я добьюсь. Я достигну! Я всем докажу! Я глотку перегрызу! Выколочу все деньги из этого сраного мира!” А еще бывает так — человек думает: “Я добился! Я доказал! Я глотку перегрыз”. Оба этих процесса попеременно захватывают сознание и могут рассматриваться как один и тот же мыслепоток, циклически меняющий направление», — учит жизни в Москве молодого вампира его опытный наставник.

В Норвегии этот цикл остановился. С точки зрения норвежцев, человек рождается в мир не для того, чтобы соревноваться с другими людьми. А ведь конкуренция не только создает, она и сбрасывает напряжение, которое копится не снаружи, а изнутри — от несоответствия собственного хотения внешнему миру. Ведь нет же такого мира, который устраивал бы любое хотение. Человек — такой поганец, что иногда ему хочется почувствовать себя лучше других, а здесь так не принято.

Самые сильные драмы как раз не там, где самая большая бедность, а там, где человек разогнул спину, оторвался от бесконечной борозды с бататом, бататом этим перекусил и огляделся вокруг. А вокруг — другие люди, и они такие есть и сякие, разные, и хочется кого-то полюбить, а кого и ненавидеть — просто так, за уши его оттопыренные, которые видеть не могу, и у того забор новый, а у другого кувшин глиняный расписной, а у того репа выросла больше всех — и дедка за репку и бабка за дедку, Жучка за внучку, а все равно вытянуть не могут. Вот бы мне такую. Или лучше внучку, красавицу. А она стихи пишет, и знать меня не хочет. И вот поеду на ярмарку, продам батата и проеду мимо с бубенцами. И она пожалеет. А может быть, наоборот, все бросит — и ко мне. И будем жить долго и счастливо. И как бы еще подольше или вообще не умереть.

А с батата — раз, и взяли налог 50%, чтобы соседу тоже было на что бубенцы купить. И глядь — вон уже внучка не при репке, а с ним. Обидно.

Неконкурентное норвежское общество — вероятно, высшее социальное достижение человечества. Но вот ученые-античники ломали головы, отчего так лихо рванула вперед любезная мне древнегреческая цивилизация, — и ничего другого не придумали, кроме того, что в основе ее была конкуренция свободных и относительно равноправных субъектов — граждан внутри полиса, полисов между собой и т. д. Отсюда эллинская любовь к атлетическим играм на победителя и к всевозможным соревнованиям. Даже пьесы ставились в виде ежегодных театральных соревнований — как если бы у нас каждый спектакль при каждом показе участвовал в «Золотой Маске», а каждый фильм в фестивальном конкурсе.

Достоевский полагал, что в социальном раю человек, пожалуй, взбесится со скуки. «Осыпьте его всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой... дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, — так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности мерзость сделает». Ну вот и сделал.

Милетский тиран Фрасибул на вопрос коринфского правителя Периандра, как лучше править людьми, вышел в поле и стал срывать все колоски, которые торчали над остальными. В Норвегии колоски срубают себя сами.

Ну, или вытягивают слабые растения до общего уровня, что весьма гуманно. А тут еще начали подтягивать по длине стебля и урожайности колоски с чужого поля, снабжают равным поливом и удобрением. «Я узнал, что у меня есть огромная семья, и тропинка, и лесок, в поле каждый колосок». Кажется, Брейвик собирается обличить в суде исламизацию Европы и марксизм. «Всех люблю на свете я», — прекрасно, когда сам до этого дошел, а когда заставляют — до ненависти один шаг.

Молчание ласковых телят

Убить одному 70 человек из стрелкового оружия — это в некотором смысле долгая и утомительная работа даже для офицера НКВД, который пускает в расход во дворе жертв со связанным за спиной руками. Тем более удивительно, как это удалось в лагере пусть безоружных, но свободных, молодых, крепких, спортивных людей, к тому же партийных, то есть сознательных, числом 650. Иногда кажется, что норвежцы утратили качества, необходимые для выживания. В 2004 году в Осло из музея среди бела дня украли главные картины главного художника страны Мунка. Оказавшийся свидетелем ограбления французский журналист с удивлением рассказывал, что в музее не было никаких средств электронной защиты, даже элементарной тревожной кнопки, а полиция приехала через пятнадцать минут после того, как грабители уехали на машине.

Норвежские полицейские объясняли, почему так долго добирались до острова, где Брейвик расстреливал молодежь. В губернском отделе полиции не нашлось подходящей лодки. Когда в ту лодку, которая у них была, погрузили людей и снаряжение, она зачерпнула воду и у нее заглох мотор. К тому же местные полицейские дожидались отряда спецназа из Осло. Отряд добирался 45 км на автомобиле, потому что единственный доступный вертолет находился еще в 60 км к югу от Осло. Полиция добиралась на остров час, через две минуты после того, как она высадилась, Брейвик прекратил стрельбу и сдался.

На размазней норвежцев мы по этому случаю смотрим свысока. А вдруг это в действительности взгляд снизу? Так же свысока, а на самом деле снизу, смотрят на нас бесконечно борющиеся за выживание жители Индии, Мексики или Африки. «Какие они в России странные. Пенсии по триста долларов, зажрались, у нас зарплаты меньше. Останавливаются на красный свет, когда можно проехать, — смешные. Голубей кормят, вместо того чтобы поймать и съесть. Тем более уток в парках. Видят одиноко идущую женщину и не отбирают у нее сумку, а там, может быть, деньги». С точки зрения жителей Кении или Ямайки мы тоже не приспособленные к жизни овечки. Но значит ли это, что мы хуже?

Фраза из норвежского учебника истории: «В 1830-е годы усилилась активность крестьян в парламенте». В парламенте. В 1830-е. Крестьян. Пока этого не прочувствуешь, нам Норвегии не понять.

Мы твердим, что убивают от несправедливости. Оказывается, от насилия и смерти нельзя защититься ни социальной системой, ни порядком, ни всеобщим равенством. Но значит ли, что не надо и пытаться? От смерти не спасают таблетки и капельницы, но это не повод отменить медицину. Хотя проводить всю жизнь в коридорах поликлиник тоже не стоит.

КАК ОКАЗАТЬСЯ НА ЛОНДОНСКОМ ДНЕ

«Что это, Бэрримор, — Темза?» — «Нет, сэр. Это шпана с другого берега». Вопрос, откуда в щепетильном Лондоне с его обильными прихотями завелись гопники с их простыми запросами, жгут и громят целые районы, не на шутку волнует человечество.

И у нас, и в Британии до сих пор есть люди, которые воспринимают вынос кроссовок через витрину — между прочим, без примерки (а вдруг не подойдут?) — как форму социального протеста. «Мародеры — мразь», — пишет первый же комментатор под подборкой выразительных фото лондонских грабежей 2009 года. «Мразь — компании, уклоняющиеся от налогов», — отвечает ему второй. «Бедняки в Англии — уже давно жертвы насилия со стороны правительства и полиции. Насилие порождает насилие», — присоединяется третий. «По ту сторону баррикад находятся такие же люди», — волнуется еще один. «Я готова пожертвовать всем, что у меня есть, ради счастья народа», — пишет русская революционерка Лидия Кочеткова своему швейцарскому жениху в 1898 году (поучительную переписку опубликовал писатель Михаил Шишкин в одном из номеров «Сноба»).

Те, кто готов понять и простить, — сами порядочные люди, которые не пойдут выносить кроссовки ни при каких обстоятельствах, и поэтому им кажется, что нужны какие-то веские причины, какая-то вопиющая несправедливость и постыднейшая нищета, чтобы кто-то пошел. Психолог мог бы заподозрить их в некоторой экзистенциальной трусости — человек страхуется от падения: «Я не на дне, но если окажусь, кто-то пожалеет и меня». Но прежде всего это случай тяжелой инерции обществоведческого сознания, которое разогналось сто лет назад и не может остановиться. Ведь вся огромная интеллигентская традиция и великая русская литература про это (хотя «Преступление и наказание» — против).

Из-за этой инерции совести мы еще боимся мысли, что быть социальным низом — по крайней мере, в современной Европе — личный выбор человека. Не фатум, не рок, не «парки — бабье лепетанье», а мое хотенье, щучье веленье. Воротись, поклонися рыбке: не хочу быть столбовою дворянкой, а хочу быть черной крестьянкой. Сидеть у корыта на пороге социальной избушки. А соседки будут завидовать: как ловко устроилась.

Мыло душистое

В Царскосельском лицее, вспоминает Пущин («Записки о Пушкине»), белье постельное и столовое менялось раз в неделю, а нательное — два раза. Баня была раз в неделю по субботам. А в остальные дни — «стол умывальный, он же и ночной». Эти скромные по меркам современного горожанина гигиенические условия вспоминались ему как роскошные. Еще бы — ведь предполагалось, что в Лицее будут учиться братья великие князья. Народ же еще в конце XIX века жил в привычной грязи. «Все кишит паразитами, всюду блохи, вши, тараканы... Едят здесь вообще без тарелок — все хлебают из одного горшка сразу, и матери дают детям из своего рта прожеванную пищу», — пишет революционерка (и врач) Кочеткова из Смоленской губернии.

В предреволюционной России этот гигиенический контраст — как более наглядный — поражал верхушку общества не меньше материального. Общество разделялось на мытых и немытых, тех, кому стирали, и тех, кто стирал, на глаженых и неглаженых.

Однако ж немытая Россия минимум полвека как сказала себе «прощай», а немытая Европа и того раньше. Теперь если кто-то один не умывался и грязнулею остался, то это его собственный выбор, и сочувствовать человеку, у которого нет ножей и вилок, а есть вши и блохи, на шее вакса и под носом клякса — очевидный анахронизм. Если человек не мыт, значит, воду в его кране кто-то выпил — устаревшее представление об устройстве мира.

От пирамиды к веретену

Похожие вещи, только менее очевидные, поскольку не изваяны в виде кранов с холодной и горячей водой, произошли в экономике обществ. Как была устроена Европа сто и даже шестьдесят лет назад? Пирамида благосостояния очертаниями примерно соответствовала демографической. Вверху — богатое меньшинство, чуть пониже и пошире — сводящий концы с концами средний класс, так сказать, обслуга богатого меньшинства, а в основании — не сводящий концы с концами народ, кормилец обоих. Хотя часть этого народа была не кормильцем других, а только себя: производительность была низкой, на других просто не оставалось. Такое представление в целом верно для современной Индии или Китая, является сильным преувеличением применительно к России и совсем неверно для Европы и прочего Запада и развитого Востока.

Тут пирамида давно раздулась во что-то похожее на толстый бочонок или веретено. Наверху — по-прежнему богатое меньшинство, а вот бедного большинства уже нет. Есть сытое — когда легче, когда труднее, — но вполне сводящее сапоги с утюгами большинство. Внизу же располагается опять-таки меньшинство «черных крестьянок», которых подкармливают и верхушка, и середина.

Из этого меньшинства, приложив сравнительно небольшие усилия, не так уж трудно выбраться, но его представители иногда жалуются, что не знают как, а иногда прямо спрашивают: «А на фига?» Если вода в доме есть, но стоит вопрос: «А на фига мыться?» — на него трудно дать однозначный ответ.

Британская подвижная бедность

Никакого запредельного неравенства в доходах в Великобритании нет, зато налицо перераспределение доходов в пользу меньшинства внизу. В 2009/10 финансовом году средний годовой доход 20% самых богатых британских домохозяйств составлял 78 000 фунтов до налогообложения и получения соцпособий и 58 000 — после. Соответственно для 20% самых бедных домохозяйств — 5000 фунтов и 15 000 соответственно. Итоговая разница между доходами самых богатых и самых бедных — меньше чем в 4 раза. Таким образом, самые бедные в отчетный период получили помощи в три раза больше, чем заработали собственных средств. И это в высококонкурентной и экономически либеральной Британии, где неравенство не является неприличным, как где-нибудь в Скандинавии.

Абсолютной бедности в Великобритании, как и вообще в Европе, уже давно нет — никто не живет меньше, чем на 2 долл. в день. Но кто думает, что лучше жить на пособия там, чем работать здесь, будет разочарован. Бедностью в Британии считается доход в 60% и ниже от среднего по стране. Например, в 2008/09 финансовом году это было 119 фунтов в неделю на человека после уплаты стоимости проживания (ипотеки, найма, коммунальных услуг) — так сказать, чистыми, на овсянку. Тогда к этой категории относилось 13,5 млн жителей Британии или примерно одна пятая населения.

Но несчастье не в бедности, а в ее количестве. Каждый человек в какие-то моменты жизни может оказаться бедным, вот я, например — тринадцать, а потом еще раз семь лет назад. Может быть, социальные катаклизмы так прибили на дно бедных британцев, что они не могут его покинуть и знай повторяют: «Man — how proud it sounds!»

Но нет. Вырваться из самых бедных слоев в Англии вполне реально, что ежегодно доказывают тысячи англичан, которые именно это и делают. В конце 2010 года британский департамент занятости и пенсий опубликовал на эту тему большое исследование, анализирующее тенденции в этой области в 1991—2008 годах. Оказывается, только 34% тех, кто в 1991 году относился к 20% британцев с самыми низкими доходами, оставался там же в 2008 году. Две трети тех, кто считался бедным на начало 90-х, покинули социальный низ и перебрались в средний класс и выше. Да, выше, потому что почти четверть (24%) из них в 2008 году уже принадлежали к 40% наиболее богатых британцев.

Кстати, мобильность почти такая же, как и у 20% самых богатых. Из тех, кто в 1991 году принадлежал к этой группе, свои позиции к 2008 году удержали только 38%, а 22% свалились в 40% наиболее бедных британцев. В конце концов, любой, даже состоятельный организм можно отравить алкоголем.

Если разделить все население Британии на группы по 10% (то есть примерно по 6 млн человек), то за десять лет между 1999-м и 2009 годом реальный доход (с учетом роста цен) всех групп вырос примерно на 20—30% — за одним исключением: доход беднейших 10% упал на 10%. Оплакать судьбу самых незащищенных — например, одиноких пенсионеров — не получается: их в этой группе только одна десятая. Остальные 9/10 беднейших британцев, стало быть, работоспособного возраста.

Их феноменальное обеднение на фоне десятилетия всеобщего роста, лишь под конец омраченного кризисом, и на фоне 25%-ного роста благосостояния соседней по бедности группы, практически не отличающейся по доходам, представляется мне результатом личного выбора и чудовищно плохого персонального менеджмента, для которого в русском языке множество синонимов: «а мне по барабану», «да пофиг», «клал я с прибором», «буду я за эти копейки горбатиться», «щас, встала и побежала» и др.

Точно так же и в то же десятилетие росли экономики всех стран, включая беднейшие страны Африки, а Зимбабве под руководством Мугабе пришло к полному экономическому краху и инфляции в миллионы процентов в месяц.

Именно в этих десяти процентах, как и в государстве Зимбабве, особенно востребована идеология «Justice!», для которой в русском языке существует следующий синонимический ряд: «придумали кризис людей дурить», «да они на наши денежки там жируют, грабят простой народ», «развелось бездельников», «грабь награбленное», «надо здесь и сейчас осознать себя как класс», «шаг вперед, два шага назад», «чувство момента, отбросить сантименты», «мы пойдем другим путем, свободу обретем», «сегодня рано, завтра будет поздно», «посмотри на это небо, взглядом, бля, тверезым; братан, ну дай десять рублей» «эй, чувак, дай закурить, не понял что ли», «мало расстреливаем профессуры».

Социальный низ — это не доходы, это, прежде всего, поведение.

Присоединяйтесь, барон

Пока сытым было меньшинство, выбиться в него было непросто. Но «выбиться в большинство» даже звучит нелепо. Сам язык подсказывает, что здесь что-то не так. Большинство — оно ж к себе притягивает с силой прямо пропорциональной массе и обратно пропорциональной расстоянию. А расстояние, как показывает статистика, не очень большое. Да и в городе — рукой подать.

Москвичам достаточно оглянуться вокруг. Сколько на их глазах иногородних ребят приехали никуда и ни к кому с нулевым стартовым капиталом, нулевой помощью из дома, с никакой поддержкой государства (ну или с поддержкой в виде где-то и когда-то полученного образования), без жилья и друзей и за несколько лет стали вполне себе очень даже. А некоторые — таки и вовсе соль земли.

Тем более — в Европе. Со времен Диккенса и Золя произошла великая социальная революция. Деньги, работа, стипендии, образование давно подведены в каждый дом — просто это не так заметно, как с водой и электричеством. Но если человека, который не пользуется водой и электричеством в своем доме, никому не приходит в голову жалеть, ну то есть — социально жалеть (всеми пятью чувствами — пожалуйста), потому что, кто ж ему мешал краник-то повернуть, то тому, кто не «пользуется» работой и образованием, мы все еще готовы сочувствовать.

Может, оно и к лучшему, а то какая же это будет интеллигенция, если перестанет жалеть народ. Главное, чтобы не вооружала тех, кого жалеет. А то будет, как у Лидии Кочетковой, которая пишет своему швейцарцу в революционном 1906 году: «Все растаскивается по домам, а в усадьбах оставляют следы варваров. Я была в одной такой усадьбе — все разграблено, портретам выколоты глаза, повсюду, во всех мыслимых и немыслимых местах кучи кала. Откуда в моем народе столько кала?! У меня совсем другое представление о нашей революции!» Ну, столько не столько, а процентов пять всегда найдется, и не только в нашем народе, а и в самом Лондоне.

МАЛЫШ И КАРЛСОНЫ

Крошка сын к отцу пришел, а лучше бы не приходил в этот день, лучше бы держался подальше. Только отец собрался поучить малыша, что такое хорошо и что такое плохо, как его самого поучили, всю жизнь будет помнить.

В центре Стокгольма арестовали, три дня продержали в тюрьме и судят итальянца Джовани Колазанте за воспитательное действие, которое по-русски называется затрещиной, оплеухой, подзатыльником, заушиной, плюхой, тумаком, схлопотать по загривку.

«Мы должны были войти в ресторан, но мальчишка закапризничал и отказался входить», — рассказывает спутник по круизу и друг семьи. И только отец начал учить сынишку, как появились полицейские, надели на папеньку наручники и при всем честном народе поволокли на нары.

Семья должна была пережить несколько моментов неподдельного изумления. Вряд ли в их итальянских головах сразу возникла причинно-следственная связь между подзатыльником и арестом в наручниках. Они могли решить, что их папа, политик местного уровня, муниципальный советник городка Каноза в Апулии, оказался членом мафии, женился на маме по подложным документам, поехал в круиз по Скандинавии, чтобы переправить партию героина, и тут-то, наконец, до него добрался Интерпол. Каноза ностра. Однако приговор, который вынес шведский суд, оказался по статье о насилии над детьми. Прокурор настаивал на реальном сроке.

Ужас в Стокгольме

Свидетельства о жестокости отца разнятся. «Колазанте схватил его за волосы поднял и раскачивал как колокол, так что малыш кричал от боли», — показывает свидетель шведской стороны обвинения. «Отец стал его вразумлять, ну да, громко, с горячностью, жестикулируя, как у нас принято, но Колазанте не бил его и не таскал за волосы», — рассказывает итальянец, адвокат и друг семьи.

Так или иначе, бдительные посетители ресторана вызвали полицию, и не успели итальянцы переступить порог, как она была уже на месте. Вот бы их норвежские коллеги так же быстро примчались арестовывать вооруженного Брейвика.

Ссора возникла из-за семейных разногласий по поводу где и что поесть. Как это по-итальянски — поссориться из-за ужина! «Коза манджамо стасера», что и где есть на ужин — важнейший вопрос Южной Европы. А поссориться было из-за чего — во всей Скандинавии от Хельсинки до Бергена кормят неважно, зато дорого: фрикадельки из «Икеи» по цене омаров. А там где хорошо, лучше просто не подходить.

А тут еще парню 12 лет. Кто не знает, что такое итальянский рагаццо в пубертатном возрасте, пусть обратится к великому итальянскому кинематографу. Одни сиськи на уме, несмотря на распятия в классах. Это вам не малахольные скандинавские подростки.

«Простите, — говорит адвокат итальянца, — бамбино весит 52 килограмма, не желаете ли следственный эксперимент по раскачиванию за волосы?» Действительно, папа Колазанте не выглядит колоссальным Серджо Сталоне. Он вообще мало похож на брутального южанина челентановского типа, вот он, на фотографиях, щуплый возвращается в Италию под гарантии итальянской дипломатии».

Что же говорит сам обвиняемый? Папы этого ответ помещаю в книжке: «Я схватил его за воротник. Я провел три дня в тюрьме, и это был ад. Я представить себе не мог ничего такого, когда планировал отпуск».

Итак, защищая права ребенка, шведские полицейские при помощи бдительных шведских граждан добились следующего:

— компания итальянцев, которая собиралась провести отпуск в Скандинавии и заплатила деньги за круиз по фьордам, вернулась домой;

— никогда не сидевший и не собиравшийся сидеть итальянец познакомился с тюрьмой, а его жена с тем, что такое носить передачи;

— дети так и не увидели фьордов, зато увидели унижение собственного отца, которого при всем честном народе, в центре чужой столицы, при местных и иностранцах, матери и друзьях семьи схватили, связали и уволокли в наручниках.

Наверное, из них вырастут маленькие шведофобы. Будут играть в «римлян против викингов», римляне начинают и выигрывают, берут и сжигают Стокгольм.

Однако шведы почему-то полагают, что они вырастут, всё поймут и оценят заботу об их счастливом детстве. Не трожь тех, кто меньше ростом!

А еще папа Колазанте, ну просто для компенсации подорванного авторитета и прав на воспитание, наверняка будет награждать их подзатыльниками чаще прежнего.

Шведский шариат

Это, конечно, история о том, как крайности сходятся. Стихи и проза не столь различны меж собой, как Исламская республика Иран и Королевство Швеция. Но они сошлись.

В Иране на иностранку в обязательном порядке надевают платок. И весь мир возмущается: как это на свободную женщину — и платок? Целые МИДы не советует посещать Иран, чтобы не подвергаться унижению. Хотя в Иране простоволосую иностранку не сразу потащат в околоток, а сперва настойчиво предложат прикрыться и даже дадут чем. Зато точно задержат и вышлют из страны за бутылочку подпольно добытого и выпитого алкоголя. И все говорят: «Фу, какая дикость». В Дубае случалось иностранцам загреметь в участок и даже в тюрьму за поцелуй в общественном месте. И все негодовали: совсем обалдели в своих диких восточных странах.

И вот есть современная, свободная, либеральная, социально ответственная Швеция, стоящая на вершине прогресса, синоним защищенности прав любого индивидуума. И там иностранца тащат в кутузку за несоблюдение не вполне очевидных местных правил.

А шведы-то — из грязи в князи, давно ли сами так жили? «В городе Стокгольме, на самой обыкновенной улице, в самом обыкновенном доме живет самая обыкновенная шведская семья — папа, мама, Боссе, Бетан и Малыш». Это еще ладно. Но у Малыша в этой семье, кроме голубых глаз, «немытые уши и разорванные на коленках штанишки». За это папу и маму (а также Боссе и Бетан) можно и родительских прав лишить. А дальше — хуже. «За эти слова Малыш получил пощечину. “Я тебе покажу, как дерзить!” — кричала фрекен Бок. “Нет-нет, не надо, не показывайте, — взмолился Малыш и заплакал, — а то мама меня не узнает, когда вернется домой». Это точно тюрьма.

Хорошо, Карлсон спасал. А так полиция тогда в воспитательный процесс еще не вмешивалась — до самого 1979 года, когда физическое наказание малышей (в первой стране в мире) было объявлено преступным деянием. Зато теперь отрывается по полной.

Викинги против римлян

В России думают, что только мы делаем героев из жертв чужих правовых систем. А вот и нет, вот и итальянский посол в Стокгольме устроил в честь Колазанте демонстративный фуршет. Потому что все это, конечно, история про конфликт скандинавской и средиземноморской цивилизаций внутри единой Европы.

Русские мамы и папы тоже любят прилюдно учить своих малышей. Ну-ка вернись немедленно сюда, я кому сказала, щас получишь, домой у меня поедешь. История с папой Колазанте должна быть им полезна при планировании скандинавского отпуска.

«Приехав в страну, старайтесь соблюдать ее законы и обычаи во избежание недоразумений», — предпосылает С. Я. Маршак фразу из старого путеводителям к своей поэме о том, как мистеру Твистеру в СССР не удалось найти гостиницу без негров. «В Италии это может быть в порядке вещей, я в этом не сомневаюсь, — пишет о Колазанте гордый шведский комментатор. — Но здесь не Италия. Это Швеция, и здесь правила и поведение другие. Итальянцы, которые изобрели поговорку “живи в Риме, как римлянин” должны бы знать». «Ага, — возражают ему, — когда шведы в Америке идут в магазин и оставляют ребенка на улице, американцы кричат: “плохое обращение с детьми!” А шведы в ответ: “Эти американцы с их доисторическими правилами”. Будь римлянином в Риме — относится и к шведам».

Это, конечно, любимая греческими софистами история про относительность обычаев. На отцовский подзатыльник школьнику у нас, пожалуй, никто не обратит внимания, а вот если заезжий житель Востока примется прилюдно таскать за волосы свою жену по Тверской, а та — в крик, многих от этого передернет. Может, кто даже и вмешается. Может, полицейский подойдет. А ведь то же самое? Муж жену учит.

И это, конечно, история про чувство меры. Сразу вспоминаются Аристотель с Горацием и их золотой серединой и еще более древнегреческое: «мера — это наше всё». До какого предела следует заставлять иноземца следовать местным обычаям, даже принявшим форму закона, и, главное, насколько пунктуально карать? В конце концов, шведские полицейские, прибыв на место, могли вмешаться, остановить воспитательный процесс и сделать устное предупреждение. Так, мол, и так, нарушаете, гражданин, у нас так не принято. И откланяться. Видели же, что перед ними не уголовщина, а иностранцы приличного вида. Но, видимо, для них приличных итальянцев (как и приличных русских) не бывает.

Единственное, что можно сказать в защиту шведов: по самым скептическим подсчетам, в России в год от рук родителей погибают примерно 200 детей (разговоры о тысячах и десятках тысяч — нелепость), но 200 тоже много. Может, ради их спасения следует поступиться золотой серединой и чувством меры, лучше перестараться? Только что-то подсказывает, что настоящая опасность подстерегает детей, как русских, так и итальянских, не на пороге ресторанов в центре Стокгольма.

ЗА НАШУ И ВАШУ ЦИВИЛИЗАЦИЮ

Правительство России сокращает больничные, и никто не вышел на улицы, а рейтинг премьера высок и крепок, как лингам Шивы. Французское правительство добавляет два года работы до выхода на пенсию, и пол-Франции бастует, нет бензина в баках, багетов в булочных, бургундского в бокалах, темно и утешиться нечем.

Первое и простое объяснение: мы — люди экономически сознательные, понимаем: в Европе холодно, на улице кризис, в бюджете дефицит. А французам — им бы как можно меньше работать и побольше бастовать и митинговать за свою халяву. А студенты их — те вовсе анфан террибль, им только дай что-нибудь пожечь. Это объяснение отчасти верное, но слишком очевидное, поэтому сразу перейду к следующему.

Французы очень гордятся своей цивилизацией. В конце концов, Франция — единственная (ну, может, вместе с обоими Нидерландами) страна на континенте, про которую и сами ее жители, и иностранцы одинаково говорят: «Европа». Даже англичанин, пересекая Ла-Манш, а итальянец — Альпы, мог сказать, что он едет «в Европу», и пришлет весточку «из Европы». А на весточке сами знаете что: Нотр-Дам и Тур Эйфель. В самой Германии сомневались, а Европа ли она. Поделом пруссакам геополитическая мука: то у них крепостное право и феодальная раздробленность до XIX века, то диктатура, то разделятся на Западную и Восточную, то на федеративную и демократическую. Какая еще Европа — у нас за Загром, вдалеке от Фраты — под Карл-Маркс-Штадтом, Гродно и Шауляем? В Европу за три дня не доскачешь.

А вот французам ехать некуда — уже приехали. Здесь Ван Гог и Гоген, Шанель и Жизель, Вольтер и Мольер, Сирано и Пикассо, бургундское и шампанское, Лувр и фуа-гра, увидеть и умереть.

И частью вот этой высокой галло-римской, франко-европейской цивилизации — совокупного объекта коллективной гордости для французов — является их блистательная социальная система. Французская социальная система росла одновременно с французской культурой и европейской цивилизацией. Снизить здесь стандарты — это как смотреть «Кармелиту» вместо Франсуа Трюфо и есть чикен-нагетс вместо магре-дю-канар.

Социальная система — это победа просвещенного разума; ее гибель — это наступление тьмы и варварства. Это добровольная деградация. Это как взять и снизить скорость междугородних поездов TGV, не латать больше дороги и не стричь газоны. Как перестать мыть руки перед едой, экономя воду. Как согласиться на отключение канализации: времена нынче трудные, а водоотвод нынче дорог. Взять почту, телеграф, телефон — да и закрыть. Жили же раньше люди без этого, как без восьмичасового рабочего дня и оплачиваемого отпуска, и ничего: и экономика росла, и от двуполья перешли к трехполью, от сохи к плугу.

Но потом изобрели французские парки, паровую машину, электрическую лампочку, живопись маслом и восьмичасовой рабочий день с детскими садами. Для Западной Европы, и особенно для Франции, человеческий комфорт — это часть прогресса, они не понимают, как можно делать микросхемы и дизайнерский галстук и не оплачивать отпуск для родов. В Индии понимают, у нас тоже могут войти в положение. А французы думают: не нужен нам без этого и престижный дизайнерский галстук, наденьте его себе на лингам, засуньте в русскую рифму к Европе.

Если не вдаваться в детали, то французская социальная система — это очень просто. Во-первых, рабочая неделя из пяти дней и 35 часов, по семь часов в день. Остальное время человек имеет право посвятить таким важным делам, как семья, католическая месса, сексуальная революция, самосовершенствование или гастрономия. Именно за пределами этих 35 часов происходит потребление бургундского и магре-дю-канар. Особенно по воскресеньям. В этот день французы привыкли к долгим и вкусным семейным обедам. Даже аптеки в этот кулинарный день господень закрыты. Тот самый случай, когда современный социализм растет напрямую из католического средневековья и Людовика XIV.

Во-вторых, это оплачиваемый ежегодный отпуск в пять недель, три из которых работодатель обязан предоставить летом. В-третьих, житель Франции, который платит все положенные налоги, причастен к благам государственного медицинского страхования: походы к врачу, обследования, лечение оплачиваются на 60, 70, 100% в зависимости от случая. По страховке платят 100% зарплаты и при онкологических заболеваниях, и при полной потере трудоспособности; оплачивают «сборку», если француза надо собирать из деталей и запчастей после автомобильной аварии. Правда, надо посидеть в очереди, подождать несколько недель-месяцев по предварительной записи,если сборка не срочная.

В-четвертых, это минимальная заработная плата: французу нельзя платить меньше 8,86 евро в час, это примерно 1300 евро «грязными» в месяц, а за вычетом налогов — чуть меньше 1000 евро. Хотя это лишь чуть больше минимальной зарплаты в Ирландии (8,65 евро), которая считается образцом экономического либерализма в ЕС (но в Ирландии действуют различные понижающие коэффициенты).

Налоги во Франции велики. Саркози провел законы, по которым подоходный налог не может превышать 50% личных доходов, до этого состоятельные граждане, случалось, платили и больше. Олланд поднял их в такую высь, что Депардье сбежал в Мордовию и Бельгию, а в 2013 году несколько тысяч французских домохозяйств заплатили налогов больше, чем получили доходов. Так бывало прежде и в Швеции.

У французских работников по найму, как правило, постоянные контракты. Специальные кратковременные гибкие контракты для молодежи попытался ввести в 2006 году Ширак и получил бунт.

Пенсия, за которую сейчас бьются французы, выглядит так: на нее можно выйти в 60 лет, но тогда получаешь ее не полностью, а полная пенсия выплачивается по достижению 65 лет при стаже не меньше 41 года. При меньшем стаже она опять-таки неполная. Все эти возрасты Саркози хотел увеличить, справедливо полагая, что раз они покорны любви, то и производительному труду — тоже. Поднял с 60 до 62 лет для некоторых категорий населения. Олланд вернул как было — для большинства.

Размер пенсии зависит от зарплаты и различных дополнительных отчислений. Мой знакомый француз, школьный учитель, получал жалованье в 2000 евро и на пенсии получает около 1500. У него полный стаж. Его жена брала несколько раз отпуск по уходу за детьми, и ее стаж не дотягивает до 41 года, поэтому ее пенсия будет около 900 евро. Парижские коммунальные платежи соотносятся с нашими так же, как парижские пенсии.

Сравнительно скромное достижение французского собеса — отпуск для рождения нового француза: 10 недель с сохранением полной зарплаты и дальше до трех лет без зарплаты, но с сохранением рабочего места.

Французская социальная система не китайская стена. В ней есть бреши, под ней — подкопы, внутри — изменники. Многие французы, как и трудящиеся в России и в Америке, работают до ночи, когда это нужно им самим или компании. Уволить работника можно, сократив его должность в штатном расписании (хотя все это будет обставлено долгими переговорами). Медицинского обслуживания приходится ждать — часами, неделями, месяцами — в зависимости от страхового случая.

В каком-то смысле французы бьются за символ. Франция не блещет показателями экономического роста, побед на полях мировой конкуренции ей на новую триумфальную арку не наскрести. За последние 20 лет темпы экономического роста во Франции чаще всего были значительно ниже, чем в Великобритании, Германии, США, а безработица, наоборот, выше. Финляндия, Тайвань, Великобритания, Бельгия, Ирландия, Австралия, Гонконг, Сингапур за последние 20 лет обогнали Францию по ВВП на душу населения. У бизнесменов и глобальных финансовых работников Франция считается налоговым и бюрократическим адом.

Но в Гонконге — с его подушевым ВВП, почти как в Швейцарии, лучшей биржей и идеальным для бизнеса законодательством — снесены последние остатки старого города, на улицах жилых районов забивают и ощипывают кур, а сносной квартирой считается разгороженные ширмами 20 метров общей площади с душем, привинченным над унитазом. А производительность труда во Франции между тем — одна из самых высоких в мире: 95% от производительности труда в США. В Великобритании, где социального государства меньше — 82%, в Греции (где его больше) — 59, в России (где его много, но убого) — 36%.

Французы умеют читать, и слыхали, что с ростом и конкуренцией у них не все в порядке. Но у «острого галльского смысла» другая логика. Нам ее трудно понять, так же как трудно постичь финна, который пишет инструкцию по пользованию котом домашним или грибом лесным и ставит в каждом дворе электрические прогреватели для моторов, без которых можно обойтись, — мы же обходимся.

Французы, разумеется, борются за свою нетрудовую пенсионную копейку. Но европейцы вообще, и французы в особенности, строят не компанию, не фабрику, а цивилизацию. А цивилизации нынче не бывает без тротуаров, урн, газонов, очистки сточных вод, светофоров, алгебры в школе, уличных фонарей, зоопарков, стихов, подземных переходов, бумаги в общественных туалетах, охраны памятников архитектуры, прививок от желтухи, лавочек в парках, музеев, платных парковок для всех, бесплатных парковок для инвалидов, liberté, egalité, fraternité социальной системы и других дорогих и, в сущности, необязательных вещей.

КАК ЗАДОЛЖАТЬ ТРИСТА МИЛЛИАРДОВ

В Афинах на демонстрации против сокращения всех и всяческих пенсий отравился полицейским газом и попал в больницу Манолис Глезос. Это тот самый Манолис Глезос, который с другом Лакисом Сандасом ночью 31 мая 1941 года забрался на Акрополь и сорвал с него фашистский флаг со свастикой. Это как если бы сержант Егоров, в мае 1945-го установивший флаг над Рейхстагом, участвовал в демонстрации против монетизации льгот. Или рядовой Кантария, помогавший сержанту Егорову, протестовал против сноса поселка «Речник» и получил по спине омоновской дубинкой. Лакис Сандас, хоть и не ходил на демонстрацию, тоже, слава богу, жив. Греческие старики в здоровом средиземноморском климате живут долго, а на пенсию выходят на несколько лет раньше немецких.

Видимо, осознание этого факта привело немецких журналистов и политиков к суровым филиппикам и сатирам в адрес Греции: обманщики, растратчики, пусть за долги продают острова. А греческий народ — на демонстрации против Германии: «Фашисты, не видать вам наших островов». А старого антифашиста Глезоса — на одну из этих демонстраций, где его отравили газом. Возможно, немецкого производства: Германия — главный внешнеторговый партнер Греции, в том числе и в области химической промышленности. Круг замкнулся. «В поле брани Разорваки пал за вольность, как герой. Бог с ним! Рок его такой».

Поначалу немцы пожалели Грецию с госдолгом в 300 млрд евро (при ВВП 200 млрд) и с бюджетным дефицитом под 13% при норме для зоны евро 3%. Но потом настроения изменились: в Германии узнали то, что знает любой человек, поживший среди эллинов. Например, что в Греции все государственные служащие привыкли получать не только 13-ю, но и 14-ю зарплату: 13-ю — на Пасху, 14-ю — на Рождество. Когда премьер-министр Георгиос Папандреу, сын и внук премьер-министра, в качестве меры суровой экономии решил ограничиться тринадцатью зарплатами в год — вернее, платить вместо целой половину зарплаты на Рождество и половину на Пасху, — греческий госсектор начал всеобщую забастовку.

В капиталистической и натовской Греции социализма местами было больше, чем в СССР со товарищи. Высшее образование тут было только государственное — это записано в конституции — и только бесплатное. Учиться можно неограниченное количество лет: поступившего нельзя отчислить ни за какие хвосты — они просто накапливаются. Студенты имеют право на трехразовое бесплатное питание: в разных местах города в «фититика эстиаториа» (студенческих ресторанах) они по студенческим билетам вузов своего города едят свой греческий салат, куриное бедрышко, чечевичную похлебку пацас и порцию кальмаров. И даже пьют разбавленное вино. Заводилы всех студенческих беспорядков — как раз такие тридцатилетние студенты, сдающие хвосты пятилетней давности и кормящиеся, если надо, бесплатно. Когда правое правительство в середине 2000-х хотело ограничить время учебы максимум семью годами, случились студенческие бунты. Когда несколько кряду предыдущих правительств осторожно пытались повысить пенсионный возраст, случались студенческо-пенсионерские бунты, и правительство бросало эту затею.

Кто бывал в Греции, знает, что банки там работают до двух часов дня. Так же работают для посетителей — с этим туристы сталкиваются реже — все государственные учреждения. Предполагается, что после этого там идет — на первый взгляд как будто не видна — работа за закрытыми дверями. Профсоюзы в Греции такой силы, как люди-икс и люди в черном, вместе взятые: пронизано ими все сверху донизу, вширь и вглубь, от Эгейского моря до Ионического и от вершин Олимпа до глубин Тартара уволить никого нельзя. В ризе златистой заря простиралась над всею землею, как богов на собор профсоюзный, призвал молнелюбец Кронион.

Неправильные правые

Экономический кризис в Греции — это кризис местной политической системы. В чем источники и составные части греческого социализма, ныне поиздержавшегося в дороге? Греция не просто социалистическая страна, она еще страна восточная. С одной стороны — здесь, как в Египте или Индии, — немыслимое для нас количество малого, семейного бизнеса: бесконечные кофейни, таверны, магазины, заправки и всякий сверчок держит свой ларек. Но именно потому, что долгое время уделом большинства был мелкий бизнес, вершиной карьеры, исполнением мечты и лучшей, самой крепкой из нитей парок считалось вырастить и выучить детей и пристроить их на государственную службу. Опять же, как в какой-нибудь Сирии, Индии или Египте.

Это с одной стороны. А с другой — Греция это Восточная Европа наоборот. Польше и Чехии СССР навязал коммунистов, которые задавили всех остальных. В Греции во время войны честно победило коммунистическое сопротивление, немцы ушли (в 1944 году им было не до греков), и в уже освобожденную страну приплыли англичане, а за ними американцы и навязали грекам правое правительство, которое репрессировало левых по полной программе: тюрьмы, лагеря, ссылки на необитаемые острова, политэмиграция. История повторилась, когда американцы в 1967 году посадили в Греции хунту «черных полковников».

Призрак коммунизма, который грозил сюда забрести, но не смог из-за вмешательства извне, фрейдовским гештальтом терзал греков. Греческая политика — продолжение гражданской войны конца сороковых. Две греческие партии, по очереди сменявшие друг друга у власти — ПАСОК («Всегреческое социалистическое движение») и «Новая демократия» — внешне также мало различимы, как любые левые и правые в современной Европе, — на сантиметр правее и левее центра. Но напряженность между ними, как и классовая ненависть в Греции, была гораздо сильнее, чем в остальной Европе, за исключением, может быть, Испании. Для греков социалисты из ПАСОК долго были более-менее потомками гонимых левых, либералы из «Новой демократии» — в чем-то потомками тех, кто их репрессировал. Сейчас ПАСОК заменила СИРИЗА, но напряжение даже выросло.

Льготы и надбавки начал раздавать в начале 80-х первый в истории страны премьер-социалист, регулярный гость съездов КПСС Андреас Папандреу, отец премьера Георгиоса Папандреу, при котором разверзся нынешний кризис. Во-первых, надо было показать: вот оно настоящее, левое, народное правительство. Во-вторых, левые прежде не правили Грецией, а в государственном аппарате и в местном самоуправлении сидели разные «бывшие»: Папандреу не доверял им и ставил своих людей. Тем более что, согласно «восточным» греческим представлениям, устроить сына, отца, внука, жену, сестру, племянницу на надежную государственную работу — лучшая благодарность своим сторонникам и залог их благосклонности на будущих выборах. Греческий народ не был неблагодарен, и социалисты правили страной почти четверть века.

В 2004 году к власти все-таки прорвались правые во главе с Костасом Караманлисом, племянником бывшего правого премьера. Вопреки теории, при власти вроде бы буржуазной «Новой демократии» государственный аппарат, а вместе с ним и государственный долг выросли в разы. Оно и понятно: теперь уже правые должны были благодарить за поддержку и не доверяли людям социалистов, которые сидели на всех должностях, но уволить сотрудников госсектора в Греции невозможно. Поэтому правые начали принимать на работу своих людей дополнительно.

Кроме того, правые, столько лет прождавшие в оппозиции, были явно беднее своих респектабельных социалистических оппонентов, нужно было поправить дела. Наконец, надо было отблагодарить бизнес, который наконец-то поддержал либералов — разумеется, государственными заказами и контрактами, на оплату которых занимались деньги и выпускались гособлигации. Таким образом, при правых государственные расходы не уменьшились, а увеличились: за пять лет правления греческих либералов, с 2004 по 2008 год, расходы государства только на зарплаты в госсекторе выросли на 40%. При том что сам госсектор равен 40% ВВП — исключительно высокий показатель для западной страны.

За примером далеко ходить не надо: можно на Спиридоновку, между Патриаршими прудами, где Аннушка разлила масло, и Никитскими воротами, где венчался Пушкин. Число сотрудников отдела печати греческого посольства на Спиридоновке выросло за это время с трех до пяти человек с зарплатой, которую не стану называть, чтобы наши дипломаты не взбунтовались и не захватили здание на Смоленской площади, и со щедрым соцпакетом дома и ранним выходом на пенсию за часть жизни, прожитую в суровой России.

При ударном освоении бюджетной целины вширь эффективность работы государственного сектора ничуть не выросла. Двухпартийность в условиях «холодной гражданской войны», пусть и постепенно затухающей, сработала совсем не так, как ей предписывают теоретики демократии. Обе партии пополняли государственный аппарат многими тысячами своих политических назначенцев, от которых требовалась не отличная работа, а верность назначившей их партии. Партия — рука миллионнопалая, сжатая в один громящий кулак. Это можно назвать коррупцией, только — в отличие от нашей — здесь все проведено по бухгалтерии.

Государственные расходы росли, а лишних доходов взять было неоткуда. Недоверие между классами привело и к плохой собираемости налогов. Греческий бизнес не очень доверяет греческому государству — слишком социалистическому, слишком большому для маленькой страны и по-южному неторопливому. Такому же, как греческие суды, где коммерческие споры решаются годами. Кроме того, греческие бизнесмены чувствовали себя вправе укрывать налоги: ведь за доступ к государственным проектам (в том числе софинансируемым ЕС) они платили откаты чиновникам и вносили деньги в партийные кассы. В итоге Греция вместе с Италией прочно занимают первое место по размеру теневой экономики среди стран «старой Европы» — 25—30% ВВП. Кроме «белой коррупции» есть еще и классическая: показатель индекса восприятия коррупции здесь худший в старой Европе.

Налоги было сложно собирать еще и потому, что главная отрасль греческой экономики — торговый флот. Нефтяная скважина — она не плавает, завод калийных удобрений — тоже. А источник дохода, который могло бы обложить налогом греческое правительство, вечно болтается где-то по морям, по волнам, нынче здесь, завтра в нейтральных водах под не поймешь чьим флагом. По данным BTS (Бюро транспортной статистики), греческий торговый флот — крупнейший в мире: более 3000 судов, или 18% мирового флота. Но если местные судовладельцы и платят часть налогов в Греции, это исключительно из патриотической сентиментальности. И вот этот крупнейший в мире флот соответствует 4,5% греческого ВВП, а госсектор — 40%. Сорока-сорока, где была? Далеко. Кашу варила, деток кормила. Этому дала, и этому дала, и того не обидела.

Пока на рынке были доступные и недорогие деньги, Греция держалась, но деньги исчезли, и страна оказалась заложенной, как имения русских дворян накануне продажи вишневого сада. Отец понять ее не мог. Глава европейского центробанка тоже.

Старикам здесь не место

Вернемся к старику Глезосу. По требованию Еврокомиссии Греция отослала в Брюссель законопроект о пенсионной реформе. Греки обязались повысить пенсионный возраст, изменить способ расчета пенсий — считать их по зарплате за всю трудовую жизнь, а не по более высокой зарплате последних предпенсионных лет, и понизить неоправданно высокие пенсии.

Формально прописанный в законе возраст выхода на пенсию в Греции достаточно высок — 65 лет для мужчин и 60 лет для женщин. Но это если мелкий частный предприниматель, сверчок из ларька, владелец какой-нибудь кофейни захочет отойти от дел, с этого возраста он сможет претендовать на базовую государственную пенсию. На деле есть множество льгот и исключений, которые касаются прежде всего — сюрприз! — работников госсектора. Некоторые из них позволяют себе красиво уйти в 55 лет и раньше. 55 — ягодка опять. Поэтому средний возраст красивого ухода здесь — 61 год, а по данным ОЭСР (Организации экономического сотрудничества и развития, состоящей из одних только развитых стран), 58 лет, при том что в среднем по ОЭСР он составляет 64 года. В своем законопроекте греки предлагали, постепенно подрезав там и укоротив сям, повысить его до 63 лет к 2015 году. Но Еврокомиссия была неумолима: надо повысить базовый пенсионный возраст с 65 до 67, как это сделала Испания, уравнять мужчин и женщин и отменить почти все льготы.

Правительство взялось сократить по мере выхода работников на пенсию 120 000 мест в государственном секторе и уменьшить пенсии 72 000 сотрудникам госкомпаний на 7%, с 1300 до 1209 евро в месяц, установить потолок пенсий для работников госсектора в 2800 евро, уменьшить пенсии судей, профессуры, руководящих работников, банковских служащих и дипломатов, которые доходят до 6000 евро. Установить потолок зарплат в государственном секторе в 6100 евро (это чистое жалованье без премий председателя Ареопага — греческого верховного суда). Минфин провел проверку за последние шесть лет и выявит госслужащих, которые получали зарплату выше 6100 евро, и даже грозился потребовать вернуть разницу.

Дай мне напиться железнодорожной крови

МВФ же требует дополнительных строгих мер вдобавок к тем, что греки предложили Европе. Убрать 13-ю и 14-ю зарплату не только в государственном, но и в частном секторе. И покушается на святое — на трудовые отношения. ЕС по этому поводу не свирепствовал — у самих социализм. А Фонду подавай либерализацию трудовых отношений, свободу увольнений, замену коллективных договоров на предприятиях индивидуальными с ограниченным сроком действия и уменьшение компенсаций по увольнению. «Это, верно, кости гложет красногубый вурдалак».

Но поймите и вурдалака. Вот Греческие железные дороги (OSE, Organismos siderodromon Ellados) приносят в день от 2 до 3 млн евро убытка. Сегодня принесли два и завтра принесут три. Общий долг местного РЖД составляет 9,5 млрд евро. Всякий же, кто был в Греции, с трудом вспомнит, где они там железные-то дороги. Где тот «Восточный экспресс», где тот Транссиб, что пожирают по три миллиончика в день? Есть одна обычная линия Афины — Салоники с веткой к турецкой границе, одна узкоколейная Афины — Патры и еще несколько узкоколеек с местными поездами на дизельной тяге. Зато какова социальная роль! Крестьянки возят на них по субботам апельсины и поросят на рынок. Транссиба нет, зато на каждом полустанке четверо, а то и шестеро бывших крестьянских детей — служащих государственных железных дорог: трое приняты на работу социалистами, трое — правой «Новой демократией». Вот и шесть семей в деревне накормлены и голосуют. Не важно, что годовой оборот греческих железных дорог 100 млн евро, а ежегодные расходы на зарплату служащим 400 млн. Евросоюз — он такой, вынес и эту дорогу железную, вынесет всё, что господь ни пошлет.

Вурдалак же требует сократить 2000 служащих железных дорог (вместе с выходящими на пенсию), повысить цены на билеты, отменить убыточные маршруты и допустить частников на непопулярные линии.

Не брезгует вурдалак и старыми костями. Срезает все пенсии размером больше 1400 евро. У кого было до 1700 евро, отъел 5%, у кого от 1700 до 2000 евро — 6%, и так далее до тех, у кого больше 3000 евро. У тех отрезали все 10%, и вместо 3000 будут они получать 2700. Пусть пожалуются, попросят солидарности у польских, чешских или прибалтийских пенсионеров, которые тоже в ЕС. Пенсионеров, у кого пенсия больше 1400 евро, в Греции насчитали 250 000 человек. «Отрезание» дало в 2010 году экономию 400 млн евро. Это убытки греческих железных дорог за квартал. Или меньше 1% помощи, которую Греция должна получить по плану спасения.

Верните четырнадцатую зарплату

Народная греческая версия происходящего такова: финансовые воротилы из богатых западных стран втянули чистую и наивную Грецию в спекулятивные игры, заработали на ней и бросили. Теперь они же выламывают руки греческому правительству, а за все расплачивается греческий народ. А должны бы богатеи, которые наживались на спекуляциях. То, что греки и есть тот самый коллективный богач, то, что они последние 30 лет повышали уровень жизни быстрее, чем росла их экономика, получали больше, чем зарабатывали, и жили не по средствам, ничуть не меньше тех самых американцев, в которых они видят источник зла, — за пределами их картины мира.

Хотя кое-что они понимают. Согласно опросу крупнейшего греческого телеканала, 59,9% опрошенных к правительственным мерам экономии относилось в 2010 году отрицательно, и целых 39,1% — положительно. 40% граждан, положительно относящихся к урезанию льгот, — это высокий процент сознательности. При этом еще больше — 52% — cчитали, что правительственные меры экономии являются необходимыми, и только (а может быть, целых) 44, 8% полагали, что без них можно обойтись. Из всех объявленных мер более-менее справедливым греки считают повышение налогов на табак и алкоголь и уменьшение надбавок к зарплатам в госсекторе: примерно 50% — за и 50% — против. Остальные меры: дополнительный налог на бензин, уменьшение пасхальных и рождественских подарков и увеличение НДС с 18 до 21% — три четверти греков считают несправедливыми.

Во время моей дипломатической карьеры в Афинах на рубеже веков одна афинская ученая дама почти серьезно говорила мне: греки так много сделали для мировой цивилизации, что могут теперь отдыхать, вознаграждаемые благодарными народами. Иногда кажется, что греческие правительства в глубине души думали так же. В таком случае на известный русский вопрос: «А кто платить будет, Пушкин?» — надо дать греческий ответ: «Софокл». И «ты, божественный Омир, ты, тридцати веков кумир», с тебя тоже причитается.

Когда Папандреу в своей возвышенной и высококультурной речи называл Грецию кораблем, готовым пойти ко дну, он, разумеется, отсылал греков еще к одному образу, знакомому каждому греку. Каждый грек в школе учит наизусть стишок поэта Алкея (VII в. до н. э.) про государство в беде, которое как корабль в шторм. Три тысячи лет назад звучало свежо. «Уж захлестнула палубу сплошь вода, / Уже просвечивает парус, / Весь продырявлен. / Ослабли скрепы». Потом, применительно к Риму, его переложил на латынь Гораций, а в наше время, применительно к СССР, Бродский:

Лети по воле волн, кораблик.

Твой парус похож на помятый рублик.

Парус современной Греции похож на помятый евро. И не просто похож, а он самый и есть.

ПУСТЫНЯ К ЗАПАДУ ОТ РОССИИ

Многоотраслевой философ Аристотель в седьмой главе своей книги про политику взялся определить идеальный размер государства — полиса. Россию бы он точно забраковал. «Население полиса, — писал Аристотель, — должно быть легко обозримо, также легко обозрима должна быть и его территория». Городок-государство должен быть не велик и не мал, лучше меньше, да лучше, золотая серединка на половинку. Из современных государств кроме карликовых вроде Сан-Марино, Лихтенштейна и султаната Бруней он мог бы одобрить страны Латвию, Литву и Эстонию. Но приглядевшись повнимательнее, Латвию вряд ли бы одобрил.

Мы по традиции считаем Россию малонаселенной и глухой страной с большими пустыми пространствами. Однако это не совсем так. Взять хотя бы город Ярославль. В самом городе — под 700 тыс. чел., в 80 км на восток — Кострома, а в ней 260 тыс. чел., в 120 км на север — Рыбинск, а в нем 200 тыс., за Рыбинском — Череповец, там 300 тыс., а от него на восток — Вологда, где 300 тыс. чел.. Все это большие по европейским меркам города. И так везде, кроме тундры и Сибири.

А Латвия сама себе Сибирь. Ну, Рига еще туда-сюда, по местным меркам — мегаполис. Но вокруг-то — три дня скачи, ни до одного приличного города не доскачешь. 200 км по разбитой дороге на восток — второй город страны Даугавпилс, 100 тыс.; третий по размеру город, почти в 300 км от Риги порт калийных удобрений Лиепая, 80 тыс.; четвертый — нефтяной Вентспилс, 44 тыс. чел. А больше городов-то, считай, и нет. И на кольцевой дороге — такой же, какой ее построили, чтобы танки Ленинградского военного округа в обход Риги быстро пошли на Европу, одна полоса в каждом направлении, — до сих пор нет пробок. Если все население Латвии стянуть в Ригу, оно внутри этой щедро нарезанной кольцевой поместится.

И вот трясешься по дальней латвийской дороге, а она (кроме автобана «Пятнадцать минут Америки» между Ригой и Юрмалой) ничем не лучше какого-нибудь владимирского тракта между Киржачом и Петушками. А ведь это трасса европейского значения Via Baltia, единственная дорога, которая соединяет посуху Европу и присоединившуюся к ней Прибалтику. Только в Эстонии и Литве она хоть и узковата, но ничего. А вот въезжаешь в Латвию, и асфальт будто гигантская корова слизнула шершавым языком. А коровы-то и нет. На монете в два лата есть, а в полях — надо еще поискать. По обе стороны тернистого латвийского пути русский человек напрасно ждет европейских коровок в колокольчиках, «Альпенгольд» и «Милки», пастушков и пастушек, Амура и Психею. Милый мой идет.

Но дойдет не скоро, далеко до ближайшего хутора. Мимо брошенных ферм, заросших покосов, пустых дач, да вот у того упавшего столба повернуть. Мало вдоль латвийских дорог аккуратных полей и лужков с полезным рапсом и аппетитной люцерной, мало эротичных стогов и сеновалов, а в них молодых Психей, ждущих своего Амура или, на худой конец, Бунина. Все больше леса, перелески, болота и пустоши. Латвия — мечта радикального эколога. Его цели здесь достигнуты, вредная промышленность остановлена. Хорошо здесь зверю лесному, птице небесной, жабе болотной и Пришвину с Виталием Бианки.

А, к примеру, продавцу народной мебели IKEA нехорошо весьма: покупателей не хватает. В Риге, да и вообще в Латвии, да и в Эстонии с Литвой в придачу, нет IKEA. Нет «Икеи», нет идеи. Некому руку подать в минуту душевной тревоги. И уж не будет, ибо, как признался ее пресс-секретарь: «К сожалению, мы вынуждены сообщить, что IKEA не планирует открывать магазины в Эстонии, Латвии и Литве, а сосредоточится на уже существующих рынках и на экспансии на Ближнем Востоке». Для творцов народной мебели это слишком маленький рынок. Ну что такое Рига с ее миллионом, даже если из Вентспилса все 44 тысячи подъедут.

Прибалтийский анекдот времен перестройки: объявим войну Швеции, а на следующий день ей сдадимся. Ну, сдались. За вантовым мостом — символом советской Риги — отовсюду видать теперь символ новой жизни: рижский офис Swedbank в Задвинье, небоскреб «Солнечный камень», типичный представитель колониальной архитектуры XXI века — офисов транснациональных корпораций.

Швеция занимает второе место по инвестициям в Латвию. Но это формально. Потому что первый инвестор в Латвию — Эстония, а это те же шведские (и в меньшей степени финские) деньги, пропущенные по эстонским каналам. По состоянию на 2009 год домашние хозяйства Латвии были должны трем главным шведским банкам более 4 млрд евро, выданных на покупку жилья. Половина латвийцев, так или иначе, должны шведским банкам, и на вполне колониальных условиях: за кредит по ипотеке ты отвечаешь не только заложенным имуществом — ипотечной квартирой, но и прочим добросовестно прежде приобретенным и унаследованным, своим и семейным.

В том числе из-за малолюдства, Латвия даже не создала собственной крупной сети супермаркетов, и латвийцы отовариваются на выбор в шведских Rimi или литовских Maxima литовским же сыром.

И это сейчас. А если выставить половину населения, как мечтают латышские националисты, так ведь в стране вообще один с копейками миллион человек останется. «И ныне все дико и пусто кругом». И в этой пустыне находятся политики, которые уверяют, что с вывозом миллиона человек на родину предков дела в экономике пойдут в гору. И есть люди, которые за это голосуют.

Это мы тут боролись против номенклатурных магазинов и поворота сибирских рек. А в Латвии в 1988 году все началось с протеста против строительства рижского метро. Вы видали большой город, который против того, чтобы ему подарили метро? Но тут была своя логика. Нет метро — нет привозных метростроевцев. Это как если б основным мотивом бунта против дороги через Химкинский лес было не «птичку жалко», а «понаедут гастарбайтеры». Нет МКАДа — нет таджиков. Лучше будем друг к другу лесными тропами пробиваться, зато свои среди своих. В этом же была одна из причин закрытия передовых — по советским, разумеется, меркам — латвийских заводов.

Между мировыми войнами, во время первой республики, Латвия (согласно вполне академической и абсолютно латышской «Истории Латвии. ХХ век»  — Рига: Юмава, 2005) умудрилась иметь отрицательный прирост населения. Это когда вся остальная Европа умножалась, как нынешний третий мир, и заботилась, в какой бы Lebensraum деть своих крестьянских детей.

За время второй республики, с 1991 по 2014 год, население Латвии уменьшилось на 400 тыс. человек. Плотность населения Латвии 35 человек на квадратный километр, во всех странах Восточной Европы (кроме Прибалтики) этот показатель выше 100 человек. В России с ее огромными непригодными для жизни пространствами около 9. Но Латвия-то вся целиком лежит в умеренном, хоть и не слишком теплом, климате.

Израильские политики никак не могли понять, почему Китай голосовал против создания Израиля — ему-то какая разница? Пока Дэн Сяопин не объяснил: если каждые шесть миллионов человек захотят свое государство, во что превратится Земля? Взгляд, конечно, очень варварский, но отчасти верный.

Нет у Аристотеля последователя, который взялся бы вычислить идеальный размер современного государства для нормальной работы экономики: какое там должно быть соотношение населения, территории, денег. А зря. Возможно, преемники Аристотеля на этом поприще забраковали бы Россию за ее неизмеримость общим аршином, но и для Латвии, пожалуй, может не оказаться сита с достаточно мелкими ячейками. Путешествуя по пустынной Латвии, я думал, что местному правительству неплохо бы завезти к себе миллион китайцев.

МАЛЬТА, РАЗВОДЫ И ЕВРОПЕЙСКИЕ ХВОСТАТЫЕ ЛЮДИ

Все счастливые страны счастливы одинаково, а Мальта счастлива по-своему. Здесь до сих пор никто не разводился. Жениться — пожалуйста, а разводиться — ни-ни, едина плоть, человек да не разрушает, а жена да убоится своего мужа. Но любому счастью приходит конец: не все коту масленица. В общем, собаке собачья смерть: на Мальте прошел референдум о разрешении разводов. Потому что разводов не было, а желающие развестись были. Как во времена Анны Карениной. Хоть под поезд. Только железной дороги на Мальте тоже нет.

Поэтому живут, как получится. Как сказала одна мальтийка: «Я слишком взрослая, чтобы иметь бой-френда, а партнер у меня — по бизнесу, поэтому я называю его просто “мой Петер”». Когда-то в прошлой жизни ее Петер был женат. Часть мальтийских политиков оказалась в таком же положении и пробила референдум о легализации разводов.

В дискуссии приняли участие лучшие интеллектуальные силы общества, и не только. В приходах грозились отлучить от причастия тех, кто проголосует за. А не сознаться нельзя — исповедь. Мальтийский мистик Ангелик Каруана сообщил, что ему явилась Богородица и попросила призвать голосовать против разрешения разводов. Мадонна также передала свое мнение через министра финансов Мальты Тонио Фенеха. Общаясь с министром, Дева Мария, в частности, заявила: «Я плачу о мальтийцах. Да, мои дети. Причина этого в том, что вы пытаетесь разрушить единство семьи». Министр не стал укрывать эту важную информацию от общественности. На Мальте пора вводить новую государственную должность: наряду со спикером правительства — спикер Богородицы, может быть, понадобятся и отдельные спикеры для популярных святых. Сторонники разводов победили с результатом 52%.

А вы думали, что «нет разводов» — это об Иране? В Иране-то есть. Это, оказывается, в Евросоюзе есть не везде. Европа вам чересчур мягкая попалась. Да вы просто не туда жмете. Там местами Железный Феникс из пепла.

Призраки бродят

Мальта, конечно, страна очень особенная — форпост христианства на пути к исламской Северной Африке. Поэтому религиозна, как две Польши. Язык — арабский, но записанный латинскими буквами и набитый итальянскими словами. Посмотрите на заголовок из газеты и вы все поймете: L-Arcisqof wiegħed kampanja mingħajr kruċjati. Вернее, ничего не поймете, кроме итальянских заимствований.

Но дело не в одной Мальте. Европа и в целом развитый мир представляются нам сплошной территорией прогресса, к которой мы не относимся, потому что безнадежно отстали, потому что там ипотека под 4%, однополые союзы и честные полицейские, а у нас — люди с песьими головами.

А Европа-то полна атавизмов, там тоже бродят свои хвостатые мужчины и бородатые женщины, или бродили буквально вчера. На Мальте вот не было разводов.

Глядя на современный развитый мир, дивный и новый, мы можем не догадываться, сколько в нем удивительно старого. В нескольких штатах США супружеская измена до сих пор записана в законах как уголовное преступление. В Висконсине оно числится среди особо тяжких. Наказание варьирует: от пожизненного заключения в Мичигане до штрафа в 10 долл. в Мэриленде. Дела по этой статье периодически возбуждаются, последний случай, который я нашел, был в 2004 году в штате Виргиния, где бывший адвокат Джон Башей (66 лет) оказался в суде по иску любовницы (53 года), с которой решил расстаться. Любовница заявила на него в полицию: как женщине честной и незамужней ей ничего не грозило.

Но ей просто повезло. В Японии до 1947 года наказывали за прелюбодеяние даже незамужних женщин: секс мог быть только в браке, а не до, не после и не вместо. О замужних и говорить нечего. В большинстве европейских стран адюльтер более неподсуден, но в некоторых католических и средиземноморских — только со второй половины ХХ века. А вот в передовой Южной Корее — подсуден до сих пор.

В десяти штатах США секс до брака формально до сих пор является нарушением закона. Правоприменение само собой сошло на нет, но рецидивы случаются: последний — в Джорджии в 2003 году. В Техасе верховный суд штата декриминализировал гомосексуальность тоже в 2003 году — на 10 лет позже, чем в России. В 2006 году это произошло в Румынии — на следующий год ей предстояло вступать в Евросоюз.

В Европе ребенок имеет право на юридическую защиту даже от домашних телесных наказаний. Однако в Великобритании телесные наказания в государственных школах были запрещены только в 1987 году, а в частных — и вовсе в 1999 году (Англия), 2000 году (Шотландия и Уэльс), 2003 году (Северная Ирландия). Причем под ними понимался не подзатыльник в сердцах, а прозрачная процедура: специальной розгой из арсенала в учительской — по рукам старшим и по заду со спущенными штанами — младшим. В США в 19 южных штатах телесное наказание в школах не запрещено и применяется, хотя все реже. То же самое — в Южной Корее. Зато в Англии до сих пор есть наследственные депутаты парламента.

В греческой конституции сразу в третьей статье — а чего тянуть? — записано, что преобладающей религией в Греции является восточное православное христианство. И в той же статье, в параграфе 3 — что текст Священного писания неизменен и официальный перевод его на другой язык запрещен. Как апостолы написали на древнегреческом, так и читайте. Что непонятно — батюшка объяснит, после того, как сам поймет, а это не всегда.

Это сейчас над должницей Грецией принято смеяться, но Россия сама недавно была безнадежным должником, а греческий ВВП на душу населения (30 000 долл.) Путин обещал нам после удвоения нашего ВВП. Не говоря уже о том, что парламент и демократия там — с 1849 года. И та же Греция декриминализировала гомосексуальные отношения в 1951 году — на 10 лет раньше, чем самый прогрессивный штат США.

Зато до конца 90-х там не было светской регистрации брака, и до сих пор запись священником в приходской книге является официальным и основным актом записи гражданского состояния: большинство браков, рождений и смертей зарегистрировано именно в них. Чтобы избежать многоженства, новобрачные по закону дважды обязаны дать объявление о своем браке в одной из общенациональных газет. Без газетных вырезок не обвенчают.

В Греции в школьных классах и университетских аудиториях висят стандартные — утвержденные министерством образования — репродукции икон: Вседержитель и Богородица «Умиление». В Италии, Ирландии, Польше, местами в Германии — распятия.

Полное избирательное право для женщин в Испании и Португалии наступило в 1976 и 1974 году. В ультралиберальной Швейцарии женщины тоже начали голосовать в 1974 году, а в соседнем княжестве Лихтенштейн — в 1984-м. Аборты все еще почти что запрещены в Ирландии и Польше (на Мальте — само собой). И даже в Германии действует разрешительная процедура.

Во многих городах-миллионниках Южной Европы до 70—80-х годов не было центральной канализации: при многоэтажных жилых домах рыли бетонированные выгребные ямы. До сих пор множество европейских городских домов отапливаются индивидуальными котельными и надо заказывать подвоз и залив мазута. Мне известны несколько случаев, когда жильцы многоквартирного дома на юге Европы дружно мерзли зимой, потому что не смогли договориться о мазуте: в одну из квартир подъезда вселились эмигранты, которые считали, что перезимуют и так, а остальные не хотели обогревать их за свой счет.

Мы знаем, что в США гуманно казнят шприцем и электричеством. Однако последний расстрел приговоренного произошел там в 2010 году (по собственному пожеланию казнимого). Но бог с ней, с Америкой, у них так и на деньгах написано: «Бог с нами».

Европа и злодейство в виде смертной казни сейчас совершенно несовместны, но последние казни были проведены относительно недавно — в традиционных национальных формах: последнее повешение в Англии — в 1964 году, во времена «Битлз» и сексуальной революции, последние два обезглавливания на гильотине во Франции — в 1974 году.

Ильич обещал советскую власть и электрификацию в 1918 году. С властью разобрались быстро, электричества пришлось ждать. Электрификация Ярославской области, например, закончилась в начале 70-х, к столетию упомянутого Ильича. Но, гуляя по французской Бургундии, я встречал деревни, где мне рассказывали, что и там электричество появилось в 50-х и даже 60-х.

В Западной Германии, в университете Нюрнберг-Эрланген, меня пытались поселить в общежитие, где студенты и студентки жили в разных крыльях здания. Переход между крыльями закрывался в 11 вечера, нарушителей отлавливал старый хромой вахтер, судя по лицу и манерам — ветеран Вермахта.

В Японии, где, как известно, всюду роботы, в Токио до конца 90-х на входе на станции стояли люди-контролеры и вручную компостерами пробивали билетики. У них потом рука нервным тиком самопроизвольно сжималась, как в фильме The Thing.

В Швеции, где, как известно, всюду гуманизм, практиковалась стерилизация женщин, которые считались ментально или физически неполноценными. (В женщине почему-то видели носителя генетического материала.) Чаще всего под процедуру попадали цыганки и представительницы северного народа саамов. В Австралии до 70-х годов отбирали детей из семей аборигенов, чтобы воспитать из них нормальных людей. Австралийский парламент извинился за это в 2008 году.

В прогрессивной Южной Корее, где, как нам тоже известно, всюду роботы, первые многоэтажные (в шесть этажей) жилые дома появились в 1964 году, причем возмущенная общественность заставила застройщика отказаться от лифтов и центрального отопления как от вызывающей роскоши. Цветное телевидение тоже считалось роскошью, и телевещание в цвете появилось в 1980 году, а комендантский час в Сеуле отменили к Олимпиаде 1988 года.

В будущее с хвостом

Почему в Европе и вообще в развитом мире много бродячих атавизмов? Потому что там не было такой одномоментной встряски, такого массового уничтожения старого мира, его носителей, законов и привычек, каким была наша революция 1917 года, а потом еще раз в 1991 году. Из-за этого европейский общественный прогресс больше похож на прогресс технический, где одни области обгоняют другие, а про третьи вообще надолго забывают, а потом наверстывают рывками. Что-то сохраняется в виде винтажа или символа, как пресловутые европейские монархии. Из-за этой нашей встряски иногда получалось, что Россия вдруг в каких-то вещах неожиданно оказывалась впереди — как с теми же разводами, сексуальной революцией или женским равенством в 1920-е.

Какой вывод мы должны сделать из мальтийского референдума и из этого списка в день, когда у нас например, православные в очередной раз пошли учить гей-активистов — хотя геев у нас в стране несколько больше, чем православных: первых по статистике везде 6—7%, а вот по признанию самой Патриархии практикующих, то есть бывающих по воскресеньям в храме, у нас меньше 2% населения.

Из этого списка западных атавизмов можно сделать простой вывод: чё это они нас учат, у самих вона чё. А можно — правильный. Мы не безнадежны. Европа, Запад, цивилизованный мир — движутся с очень-очень разной скоростью — и если мерить внутри каждой страны, и если сравнивать страны между собой. Наличие хвостатых людей — еще не приговор. И когда нам указывают на них — бродящих по нашим улицам и сидящих в наших кабинетах, — не надо впадать в панику. Там тоже вчера были, а сегодня уже нет. И вот на Мальте вчера еще не было разводов, а Европа, так или иначе, — была. Чтобы стать частью развитого мира, необязательно быть во всем и сразу самыми первыми. Можно делать это, более-менее оставаясь собой, и даже со своими странностями и атавизмами.

Но если все позволено, включая хвосты, то куда же смотрит бог? По какому критерию судить? Почти пять лет назад я общался с философом Фукуямой. Среди прочего, я спросил его, почему Россия в мире воспринимается хуже, чем Китай, хотя она гораздо свободнее. Он ответил: «Про Китай в мире есть ощущение, что он движется от большей несвободы к большей свободе, а про Россию в последние годы — наоборот».

Что разводов на Мальте не было, до поры до времени не мешало ей быть Европой. Вчера не было, сегодня есть. А вот если бы Мальта двинулась в обратном направлении: провела референдум о том, чтобы отобрать избирательное право у женщин или ввести обязательную церковную исповедь для занятия государственных должностей, — тогда Европой она бы уже не была. Главное не в наличии хвостатых людей, а в сокращении их количества.

ГЛАС ВОПИЮЩЕГО В КУРИЛАХ

Президент России съездил на Южные Курилы, и японцы дают понять, что для их утонченного сознания он совершил бестактность, вроде как высморкался в занавеску в присутствии фрейлин. У них-то так не принято. Там даже «нет» не говорят, а отвечают уклончиво. Мальчик скупыми жестами объяснил, что его зовут Накоси. А тут нашла коса на сад камней, лиса на журавля, улитка на склон Фудзи.

Министр иностранных дел Сэйдзи Маэхара сказал, что поездка Медведева ранит чувства японцев. Это истинно японская формулировка. Ведь, следуя японской добродетели, выражаемой загадочным понятием «кэнкё», японец, даже если он прав, посредством самоуничижения старается смягчить свое превосходство. А Медведев делает ровно наоборот: моя страна, куда хочу — туда и еду.

Как-то разбираясь в Японии, что они там думают про эти Курилы, я разговаривал с тогдашним вице-спикером японского МИДа Акиро Чибой. «Вы видели японца, переходящего на красный свет? Мы — страшные легалисты, мы везде следуем правилам. То, что СССР нарушил пакт о нейтралитете, — невыносимый поступок для японского сознания. А эти четыре острова вообще были заняты после того, как мы подписали капитуляцию 2 сентября 1945 года. Некоторые наши ученые утверждают, что с юридической точки зрения — это попросту новая война». Это как срубить казацкой шашкой буйну голову церемонно раскланивающемуся самураю, вложившему меч в ножны в знак окончания поединка.

С точки зрения японцев, Россия, поступив так, потерпела моральное поражение и потеряла лицо. Спасти его и вернуть доверие она могла бы актом щедрости. «Что плохого в том, чтобы вернуть эти острова? Уверяю вас, японцы это оценят очень высоко», — говорил раскрасневшийся от саке молодой менеджер в рюмочной под токийской окружной железной дорогой. «Россия тратит большие деньги на эти острова, это для нее большое бремя. Если она вернет эти острова, это будет великий жест со стороны русского народа, Япония сумеет быть признательной», — говорил пожилой церемонный хозяин продуктовой лавки в жилом районе за чаем в кладовке («Вы оказали нам честь, посетив нас в ненастную погоду»).

Чувствительные японцы жалуются, что визит Медведева нарушил их правила хорошего тона, и не замечают, как сами нарушают чужие. После того как японский МИД предостерег Медведева от поездки на Курилы, у него не оставалось выбора. Ведь есть же и у нас представление о потере лица, выражаемое загадочным словом «слабо».

К тому же японские премьеры сами регулярно оказываются в похожей роли, и особой чувствительности при сём не проявляют. Соседи в Китае и Южной Корее шлют в японские посольства в своих столицах не то что ноты протеста, а собственные отрезанные пальцы, протестуя против того, что японские премьеры ходят молиться в храм Ясукуни. А те ходят и ходят, хотя не могут не заметить, что ранят чувства соседей. С пальчиками-то кровавыми в глазах — попробуй не заметь.

Ясукуни — синтоистское святилище в Токио, где хранятся таблички с именами павших за императора. Среди чтимых духов особенно вредные — 14 духов министров японского правительства, приговоренных как военные преступники класса А к смертной казни или пожизненному заключению на Токийском процессе 1946—1948 гг. (азиатский аналог Нюрнберга). Духи предков сраму не имут, поэтому премьер-министры Японии регулярно навещают родимые пенаты. А китайцы и корейцы смотрят на это, как мы или поляки смотрели бы на Ангелу Меркель, идущую всплакнуть на могилку Гиммлера.

«Немцы очень хорошо сделали, что покаялись за свое прошлое, — говорил дипломат Чиба. — Но Япония не будет им следовать, потому что мы не делали того, что они, например не уничтожали специально какой-нибудь один народ. У Японии не было нацистов и СС, у нас был только наш “Вермахт”». Чиба уверял, что немецких преступников судили за преступления против мира и человечности, а японских — только за преступления против мира. А это большая разница. Чувствуете?

При храме Ясукуни есть музей, при музее — сувенирный магазин. Если бы такой вдруг появился в Германии, Путин, Обама и Кэмерон слетелись бы на новую Ялтинскую конференцию.

У входа — бронзовый летчик-камикадзе, гордый утонченный юноша, смотрящий вдаль. Напротив — три бронзовых памятника погибшим на войне животным: лошади, собаке и суши — рыбе тунцу, главной кормилице японских солдат. Недавно к ним добавился еще один — памятник индийскому правоведу Радха Бино Палу, автору юридической экспертизы с выводами о неправомочности Токийского процесса и приговора японским военным преступникам.

Самое интересное в музее — сувенирная лавка. Пришедшие на экскурсию школьники радостно меряют шапочки японских солдат времен Второй мировой, а взрослые мнут в руках старомодные пачки кофе, который, как написано на ценнике, «пили наши героические солдаты на войне», и листают книжки «Япония невиновна» (индийского юриста, увековеченного у входа), «Так называемая Нанкинская резня», «Реквием по летчикам специальных сил». В общем, этими папиросами согревались наши героические зольдатен под Сталинградом.

Я не встречал ни одного японца, который испытывал бы раскаяние или хотя бы неловкость за участие Японии в войне, похожие на те, что есть почти у каждого немца. Максимум — за отдельные грехи, вроде принуждения кореянок и китаянок к сексуальному обслуживанию японских военных. И у японцев масса объяснений. Япония сама стала жертвой самого страшного военного преступления — атомной бомбардировки, это снижает эффективность обличения бывшими противниками японских грехов. Японцы чувствуют лицемерие в освободительной риторике союзников-победителей: ее обвиняют в оккупации и порабощении стран и народов Азии, при том что большинство из них в то время были даже не странами, а заморскими владениями европейцев, в том числе самих упрекающих. Япония же вела войну под лозунгом возвращения Азии азиатам.

Японцам не стыдно за союз с Гитлером: они не разделяли его идеологии, не устраивали холокост, он для них далекий и чисто военный тактический союзник из другой цивилизации. Собственно, за Гитлера должно быть стыдно не японцам, а самим победителям — ведь он порождение не дальневосточной, а их же собственной западной, европейской цивилизации. Наконец, Япония чувствует себя жертвой вероломства. В то время как она всю войну соблюдала пакт о ненападении с СССР, игнорируя своего союзника, СССР в угоду своим союзным обязательствам этот пакт нарушил и, хуже того, не просто нанес военное поражение ее армии, но и забрал ее территории.

Германия чувствует себя наказанным злодеем, осознавшим, искупившим свою вину и вставшим на путь исправления. Япония чувствует себя жертвой, которую сильные по праву победителей осудили как злодея, — жертвой несправедливого суда. Точно так же не чувствовали себя виноватыми Германия, Австрия и Венгрия, да и ни одна страна-участница после Первой мировой войны. Атмосфера в Азии после Второй мировой и до сего дня больше напоминает обстановку в Европе после Первой мировой. Война кончилась, но нет виноватых — только обиженные.

Для Азии это была ведь, по большому счету, не вторая, а первая мировая война. А кто помнит, чтоб Германия раскаивалась после 1918-го? В Азии сейчас, как в Европе тогда, все считают себя одинаково правыми, одинаково пострадавшими и одинаково благородными. И у всех друг к другу мелкие территориальные претензии.

Бывший немецкий канцлер Гельмут Шмидт приезжал в Токио в то же время, когда я разговаривал с Чибой. Он прочел японцам неприятную лекцию. «Германия совершала худшие преступления, чем Япония, — говорил Шмидт, — но современная Япония гораздо более одинока. К сожалению, у японского народа очень мало искренних друзей во внешнем мире». Япония — второй донор ООН после США, главный жертвователь на программы развития в Азии: об этом от Индии до Филиппин сообщают щиты на больницах, мостах и дорогах. Но когда Япония пыталась пробиться на место постоянного члена Совбеза ООН, даже после соответствующей дипломатической обработки за нее проголосовали из всей этой части света только Афганистан, Бутан и Мальдивские острова.

Японцы будут и дальше протестовать и запрещать первым лицам России ездить на острова. Этого требует от них главная японская добродетель, та же самая, что заставляет молодых менеджеров часто без толку сидеть до ночи в офисе — «гамбари», «сделать все возможное». В отличие от Голливуда, японские герои — не те, кто добились цели, а те, кто для этого сделали всё, что могли. Результат уже не важен. Как писатель Юкио Мисима, который в 1970 году поднял обреченный на провал монархический мятеж. У нас же будут реагировать на это с помощью традиционной русской добродетели «пофигу», что может означать «положиться на естественный ход вещей».

Японцы по-своему правы, требуя острова назад. Но эта правота не спасает Японию от одиночества. А к одинокому журавлю, что отбился от стаи родимой и кличет в заводях речных, можно и не прислушиваться.

БРЕМЯ ЖЕЛТЫХ

По поводу любовного треугольника Россия — Япония — Курильские острова есть два интеллигентских заблуждения.

Первое такое: зачем, посылая в поездки на острова наших первых лиц, мы портим отношения с японцами. Под поверхностью этой фразы вот какой смысл: менее развитая страна-полуизгой Россия не может позволить себе поссориться с цивилизованной страной Японией.

Возможно, на западном направлении такая логика была бы правильной. Но на Востоке все иначе. Здесь Япония — сама изгой, ее ненавидят Китай, Корея (и плохая Северная, и хорошая Южная), Гонконг, Тайвань, Австралия и даже какие-нибудь Филиппины. Из всей этой компании отношение русских к Японии, пожалуй, самое теплое.

Второе заблуждение не связано с таким самоуничижением, а потому распространено шире: «надо отдать острова тем, кому они действительно нужны». Оно базируется на достойном Афанасия Никитина представлении, что Япония под завязку плотно населена аккуратными японцами, которые от безысходной тесноты существования насыпают в океане чистенькие острова из мусора и немедленно строят на них небоскребы, дороги, монорельсы, скоростные поезда «Синкансен» и разбивают японские сады. Если все это богатство достается какой-то куче из пивных бутылок и поношенных гольфиков японских школьниц (например, остров Одайбо посреди Токийского залива), то какая же завидная судьба ожидает Итуруп, Кунашир, Шикотан и Хабомаи! Через четыре года после присоединения здесь будет город-сад, огород и парк культуры и отдыха.

Действительно, 127 млн японцев непостижимым для нас образом умещаются на площади в 45 раз меньше российской. Однако образ этот не так уж непостижим. Примерно 13 млн россиян и жителей бывших российских владений умещаются в Москве и городах-спутниках. Плотность населения Москвы примерно в 30 раз выше плотности населения Японии — и ничего, живем. И не проявляем никакого стремления равномерно расселиться по родным просторам, по тем же Курилам, например. Но ведь и в Японии — то же самое. Япония — это миллионов плечи, друг к другу прижатые еще туже, чем в России.

Каждый японец знает, где зарыт фазан, но молчит. У Японии уже есть Северные территории — огромный остров Хоккайдо; в переводе с японского Северный морской путь. Японцы и относятся к нему, как мы к Таймыру или Ямалу. Для них — это дикий запад, местная Сибирь и Крайний север. Туда ссылали каторжников. Сейчас — новичков-контрактников полуофициальной японской армии. Чтоб понюхали снега и мороза, чтоб поняли: служить в силах самообороны — это не сенькину мать куснуть. Год воинской и гражданской службы на Хоккайдо приравнивается к двум. Менеджер или чиновник, согласившийся поехать на Хоккайдо, быстрее делает карьеру. Там платят северные надбавки и дают северные налоговые льготы.

Но всё не впрок: население Хоккайдо неуклонно сокращается. Население Японии в целом уменьшается из-за сокращения рождаемости, но на Хоккайдо падение самое стремительное и самое неуклонное. Население 152 из 212 муниципалитетов Хоккайдо стабильно сокращалось последние двадцать лет.

А ведь оно и так не чрезмерно. Площадь Хоккайдо 83 500 кв. км, на ней проживает 5,5 млн человек, в то время как на главном острове Японии — Хонсю — на площади 227 962 кв. км живет 103 млн человек. Площадь Хонсю лишь в 2,5 раза больше, чем Хоккайдо, а население больше почти в 22 раза. Всякий, кто бывал в Японии, видел, что почти все японцы и живут на равнине между Токио и Осакой, с выступом в сторону Хиросимы. Хоккайдо же в сознании японцев — это поля, леса, степь кругом и доктор едет снежною равниной. Сегодня снег выпал только на два с половиной сяку — может быть, и доедет.

Средняя плотность населения Японии — 337 человек на кв. км (36-е место в мире, в Южной Корее, Израиле или в Индии она заметно выше.) Плотность населения на Хоккайдо в пять раз меньше даже средней по стране — 67 человек на кв. км, причем более половины жителей сосредоточены в Саппоро и его окрестностях — в юго-западной части острова. На севере — в направлении желанных Курил, которые будто бы немедленно заселят трудолюбивые японцы, вообще пусто.

С чем сравнить эти 67 человек на квадратный километр? Это близко к плотности населения Болгарии (64,9 чел. на кв. км) и не сильно отличается от показателя по Литве (55 чел. на кв. км). Разве Болгария или Литва выглядят перенаселенными? Скорее, наоборот. Ведь у большинства восточноевропейских стран, от Польши до Румынии, этот показатель в два раза выше: более 100 чел. на кв. км. Даже в пасторальной Словакии 111 чел. на кв. км. Будем срочно расселять Словакию или поделимся с ней территорией? Например, вернем на столь же шатких основаниях отобранную в 1945 году Закарпатскую область. Пускай ужгородцы поживут в ЕС, им же лучше будет. Или, может быть, Японии сперва освоить Хоккайдо, а потом по мере надобности перейти к разговору о прочих Северных территориях?

С чего бы ждать, что японцы застроят Курилы заводами будущего от «Тойота» и «Сони», если они и Хоккайдо пока не застроили? После сферы услуг (которая, как в любой развитой стране, везде на первом месте) главная отрасль экономики северного острова — сельское и лесное хозяйство: рожь, картошка, соя, сахарная свекла, лук и древесина. Ну, и рыба, конечно. А все жители Сахалина и Владивостока в один голос добавят (и будут правы), что важная отрасль экономики Хоккайдо — вывоз подержанных автомобилей в Россию.

Получив Курильские острова, японцы, весьма вероятно, попытались бы сделать из них витрину благополучия, но это усилие было бы столь же показушным, как и аналогичное наше. С таким же успехом, мы можем демонстративно начать строить там аэропорты и дороги. Если бы никому ничего не нужно было доказывать, японцы стали бы эксплуатировать острова так же, как и мы. Там поселились бы, оставив морячек и рыбачек на Большой земле, не инженеры-электронщики, а суровые матерящиеся японские рыбаки и солдаты. Или шахтеры добывали бы вахтовым методом редкие земли.

Разумеется, японские рыбаки и солдаты живут лучше наших. На Сахалине вам всякий скажет, что японские бараки, в которых до сих пор живет часть населения, — крепче и суше советских. И на отсталом, по меркам Японии, Хоккайдо суши свежее и рис не в пример рассыпчатей, чем на том же Сахалине. Про дороги не будем.

Но эта проблема уже выходит за рамки конкретного территориального спора. «Живут там люди ужасающим образом», — говорят про наши Курилы. «Острова надо отдать Японии, — утверждает часть русской интеллигенции, — поскольку Япония — более развитая, богатая, упорядоченная, законопослушная страна, а поэтому она лучше освоит эти территории, и их населению — не важно, какому по национальности — будет лучше жить под властью более цивилизованной Японии, чем менее цивилизованной России». Даешь бремя желтых! — право более развитой и цивилизованной нации управлять неразвитыми территориями.

Тогда давайте будем последовательны: японцы с тем же основанием в начале XX века заняли Китай и Корею. Они-то поразвитее были: пароходы, броненосцы, торговый дом «Мицуи». Или, скажем, в Нюрнберге улицы были чистыми, цветочки на окнах стояли, и немецкий мальчик бегал в свою «шуле» в кожаных башмачках, а в Пскове, Салониках, Курске, Лодзи и Бердичеве было меньше цветочков, и мальчик бегал в школу в валенках по горке ледяной. И руководство третьего рейха считало это достаточным основанием для того, чтобы управлять упомянутыми территориями.

В этом, выходит, была своя логика. Тогда Великобритании надо немедленно вернуть бывшие африканские колонии, Индию и Пакистан. Франции — Алжир, Тунис, Сенегал и Камбоджу, им же лучше будет. Нидерландам — Индонезию. Кубу и Мексику присоединим к США. И пойдем дальше.

Где выше уровень жизни и больше порядка — в России или в Киргизии? Берем назад Киргизию для ее же удобства. Дороги в Таджикистане даже похуже наших будут — значит, возвращаем себе Таджикистан, построим им дороги. А афганцам — поликлиники: уже ведь начинали.

На Кавказе без нас явно не справляются. В Армении ВВП на душу населения 5500 долл., в Грузии — 4400 и с отоплением проблемы, а у нас — больше 15 000. Придется присоединять. О Молдавии с Приднестровьем и говорить нечего: по праву ВВП — наши. Или Крым — беднее Сочи, перебои с бензином, воду дают по расписанию. Вернуть Крым России, тем более там, в отличие от Курил, и население само не против. Построим там наши дачи, починим отопление, повесим глаженые занавески на окнах. Пока рассуждал на тему — уже вернули.

В Японии ведь не только жизнь побогаче, но и с правами и свободами получше. А у нас похуже, чем в Японии, зато получше, чем в Узбекистане, Туркмении или Белоруссии. Так что и этих берем — на правах более развитой демократии.

И, наконец, о страхе: мол, поссоримся с Японией, а нам «Тойоты» не дадут. Я был в токийской штаб-квартире «Тойоты». И менеджер «Тойоты» по международным делам Томоми Имаи говорил мне, что для их бизнеса в России не имеет большого значения, подписан мирный договор или нет. «Если бы мы боялись политических трений, у нас вообще не было бы никакого бизнеса ни в Китае, ни в Корее — с ними наши отношения не в пример хуже». «Тойота» долго не приходила в Россию не потому, что ждала мирного договора. Например, в США первое полностью «тойотовское» производство появилось только в 1987 году. «Просто у нас так принято, — объяснял Имаи, — японцы приходят очень медленно, зато, при возможности, навсегда».

ГЛАВНАЯ ОШИБКА ИЗРАИЛЯ

Конечно, арабы опять начали первыми, кто бы сомневался: обстреляли джип, запустили ракету, а кому это понравится, любой народ имеет право на защиту. Каждый раз, когда в Израиле стреляют, выясняют, кто первый начал и кто виноват. Это важный вопрос для начала войны, но абсолютно второстепенный, когда война длится 65 лет. Когда война длится несколько поколений, давно нет вопроса о первом выстреле, есть просто перестрелка.

Стрельба из Газы и по Газе — такое же сезонное явление, как миграция скворца обыкновенного. Я вырос под эту новость, и те, кто меня на десять лет старше, выросли под нее же, и те, кто старше их. А что тут можно придумать, когда два почти равночисленных народа делят одну страну? В Бельгии делят, допустим, мирно. На Украине тоже делили мирно до поры до времени. Но если бы не мирно, если бы, допустим, как кошка с собакой, как сербы с хорватами, как ахейцы с троянцами одну Елену, то что бы вышло?

Вот победили, значит, ахейцы троянцев, киевские донецких, или наоборот, в каком угодно честном бою: наша страна, разумейте, языцы, и покоряйтеся. Они же покорились, но не разумеют: живут, вымирать не планируют, в стаи не сбиваются, со скворцами не улетают, не тают по весне, не опадают осенью. Они ж, палестинцы, донецкие, львовские, не «понаехали», не киргизские кровельщики, не молдавские штукатуры. Тут родились, выросли, ходили в садик и школу, как и их папа с мамой. Живут, значит, едят, пьют, качают права. Лесные братья ушли в леса, горные в горы, степные в степи. Привет Мальчишу. И что тут придумать? Либо наделить их правами в своей стране (их же бывшей), либо сделать им отдельную страну. А ни того, ни другого не хочется, жалко. Думаешь, встанет когда-нибудь из мрака розоперстая Эос, поглядит с высоты, а их и след простыл. Нету, словно и не было на свете. Просыпаешься, а они все тут. Как плохой сосед, постылая жена или надоевший вид за окном.

План Путина

У Израиля как не было, так и нет плана на случай — давно одержанной — победы. Поэтому приходится побеждать снова и снова. За последние 65 лет побеждали несколько раз по-крупному и множество раз по мелочи, и конца не видать.

Бывает, в Израиле свою войну сравнивают с чеченской. Россия воевала более жестоко, чем Израиль. Но у чеченцев, как за двести лет до них у поляков, в случае поражения была понятная перспектива — остаться российскими гражданами. Может, не всем хотелось, но все-таки. Как она реализуется, мы с вами видим. Чеченцы побеждены и с российскими паспортами летают за границу, ездят по России, делают бизнес, покупают недвижимость, справляют свадьбы. И на территории побежденной Чечни не строят микрорайоны социального жилья для подмосковных очередников. Может, это не всем нравится уже в стане победителей, но это другой вопрос. У палестинцев такой перспективы не просматривается.

Что делать с побежденными? Шесть миллионов израильтян, очевидно, не хотят делать четыре миллиона арабов гражданами своего государства. Можно понять, я бы тоже задумался — при таком-то соотношении. Хорошо бы уехали — в Иорданию, в Тунис, в Египет. Вокруг огромный арабский мир, пусть катятся. Но добровольно не уезжают, и силой не выгнать: дети ревут, женщины голосят, мужики смотрят злобно, чемоданы, узлы, дороги, пыль да туман. Все это по CNN показывают, самим противно, чего уж.

Позволить иметь свое государство? Так сначала и планировалось: если не коммуналка, то разъезд. Но тут жди раздела имущества, а его уже в дело приспособили: обставились, обжились, сервант, комод, книжные полки, поселили родственника из провинции на раскладушке. Куда его теперь?

Да и с другой стороны, жалко: за что воевали, земля, политая кровью дедов, отцов, братьев, — как отдать? Ни пяди. Ну, может, одну или две. А этим ведь пол-Иерусалима подавай. Представьте себя на месте израильтян. Чеченцев не миллион, а почти как нас с вами — допустим, 100 млн, и еще говорят, что пол-Москвы — это их город.

Чтобы оттянуть момент, когда надо что-то решить, говорят: там не с кем договариваться. Если ждать, когда у палестинцев возникнет правительство, как в Дании или хотя бы как в Иордании, всегда будет не с кем. ХАМАС, возможно, вообще худшее правительство в мире. Но это потому, что оно вообще не правительство. Уберите из Москвы власти, армию, полицию, и в городе будут заправлять те, у кого есть оружие и нет жалости. Примерно так и произошло в Газе.

Затянувшееся наказание

И вот из всех путей не выбрано никакого. Пусть оно как-нибудь само. Само получается плохо. Тележку с рухлядью катить по узким переулкам гетто — это сейчас не про Израиль, это сейчас, конечно, про Газу. Трущобы, перенаселенные пораженными в правах людьми, местными и согнанными-сбежавшимися из окрестностей, замкнутые по периметру охранниками, а внутри заправляют самые безжалостные и самые вооруженные. Решительные, так сказать, люди.

Отсутствие плана у победителей рождает перестрелки длиной в полвека. 70 лет назад Германия стреляла по русским, американцам и французам, Италия — по англичанам, Япония — по китайцам, Англия — по индийцам. А сейчас разве можно себе это представить? За это время восстали и пали империи, начался и закончился коммунистический эксперимент в Европе, стали независимыми Африка и Азия, Китай перешел от гражданской войны через культурную революцию к капитализму. А тут всё стреляют — из Газы и по Газе.

Европейцы наказали Германию за агрессию оккупацией в 1945 году, израильтяне наказали арабов за агрессию оккупацией почти тогда же — в 1948-м. Однако если бы сейчас, 70 лет спустя, на месте Германии были «немецкие территории», иначе называемые «Западный берег реки Одер» или «Восточный берег реки Рейн», мы бы, скорее всего, имели немецкие самодельные «фау» над французскими городками и немецких фольксфрайхайт-шахидов в московском и лондонском общественном транспорте.

РОЖДЕСТВО БЕЗ МЕССИИ

В берлинском районе Кройцберг под Новый год официально запретили публичные гулянья и елки — чтобы не огорчать местных мусульман. Рождество отмечайте дома. Этот случай не первый. До этого в Дании на елки было совершено несколько нападений и возле них стали дежурить полицейские патрули, а в Брюсселе живую елку заменили световой инсталляцией, правда, это вызвало такие споры, что на другой год на главной площади города все-таки поставили настоящую ель. Католический Рим пока держится, но если вы действительно любите шары, гирлянды, бенгальские огни и Санта-Клауса, то вам — в Азию, в бывшие колонии: Малайзию, Сингапур, Индонезию, Гонконг.

Провинция справляет Рождество. Наместники давно убрались в свою Англию, Францию, Голландию. Но омелой увито все, что можно. Немногочисленные наши елки — по штуке на площадь, по единице на торговый центр — высохнут и осыплются от стыда, елка Рокфеллеровского центра сдастся без боя перед сияющей елочной армией Азии, многочисленной, как терракотовая армия китайского императора.

Если под Новый год в Куала-Лумпуре, Джакарте, Сингапуре, Гонконге на входе в молл — внутри и снаружи — не стоит десяти елей с миллионом лампочек, ноги местного жителя здесь не будет. Если власть установит на городской площади меньше трех елок, возможно, будут беспорядки. К деревьям прилагаются инсталляции из санок, оленей, Санта-Клаусов, пингвинов, Щелкунчиков, карет Золушки и карет мачехи; и джингл везде беллз, и тихая ночь, и святая ночь, и вальс цветов, и танец черноглазых снежинок, и группа смуглых волынщиков ост-индского шотландского полка Ее экс-Величества, и джазмены в красных ливреях, и девушки в разноцветных хиджабах, роющиеся в шарах, гирляндах, ангелочках, фотографирующиеся с елками, оленями, каретами, Санта-Клаусами, шотландцами, напевающие вальс цветов. Малайцы развешивают на улицах праздничные афиши, смешивая малайский с латынью: Selamat Natal — счастливого Рождества.

Салафиты восстают на братьев по вере, герои-националисты антиколониальной борьбы осуждающе смотрят с небес на потомков. Ведь это мусульманские Малайзия с Индонезией, полукитайский-полумусульманский Сингапур, китайские Гонконг и Макао, буддистский Таиланд, конфуцианский Вьетнам, которым не должно быть никакого дела до снежинок и давних родов в далекой пещере, самозабвенно празднуют христианский, западный праздник. Кто родился-то, почему ночь святая, почему звенят колокольцы, они же колокола, кто такой Санта-Клаус? Для малайцев, индонезийцев, сингапурцев это просто олени, колокольчики, звезды, праздничный дед с подарками, как в американских фильмах про красивую жизнь, а не Мессия и не волхвы. Дата рождения Христа не известна. Древняя церковь назначила ее на дни сатурналий, языческого праздника всеобщей радости, чтобы эту радость воцерковить. Теперь, две тысячи лет спустя, Сатурн наносит ответный удар. И не только на Востоке. О первоначальной сути праздника — рождении Христа — не вспоминают уже и на Западе. Азия уже с Запада заимствовала Рождество без Мессии.

Ну и что? Ведь христианство — это не экзамен на знание учений и писаний. Это то, каково с тобой твоим ближним. А им с тобой хорошо, когда ты делаешь им подарки, радуешься их подаркам, фотографируешься с ними под волынку с оленями — жалко, что они не живые, а то их можно было бы сразу угостить свежим сеном и конфетами. Четвертый час тропического ливня, он тут каждый день по вечерам заряжает на час, а сегодня что-то затянулся. Старый крепкий колониальный отель, три патио, в них в основном белые постояльцы пьют джин, экспериментируют с едой и, наконец, устав от проб и ошибок, заказывают пиццу «Наполитана», которую пытаются испечь люди, не слышавшие про Неаполь. Смуглый пианист играет «Тихая ночь, святая ночь». Вода стекает по пальмам, вислым корням баньянов и по тому, чему в наших языках нет названия. Елка из какой-то местной туи. За периметром патио — туземная жизнь. Selamat Natal. Рождество справляет такая дальняя провинция, которая не снилась никакому Риму.

ЯЗЫК

ПАРТИЯ ЖУЛИКОВ И ВОРОВ: ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

Сразу было удивительно, как такой безыскусный лозунг: «партия жуликов и воров» — стал настолько популярным. Он как-то слишком прост и недостаточно конкретен. Но вот до всякого Навального пелевинский комиссар Петр Пустота корит себя после очередного общения с революционным народом: «Даже если допустить, что власть в этой страшной стране достанется не какой-нибудь из сражающихся за нее клик, а просто упадет в руки жулья и воров, то и тогда русский интеллигент, как собачий парикмахер, побежит к ним за заказом». Невольный первоисточник.

А ведь текст-то из 90-x годов, когда никакой «Единой России» не было и в помине. Вот что имеет в виду Гораций, когда упорно называет поэта пророком — vates. Партии еще не было, а Пелевин уже знал, как она будет называться.

Не в том примитивном смысле, что Навальный стырил дефиницию у Пелевина, а в том, что они вытащили ее из общего воздуха — из того эфира, откуда поэтам диктуются стихи (только успевай записывай) и откуда вообще появляются целые удачные тексты и отдельные фразы.

Как всякое меткое выражение, оно существует как бы само по себе, висит, так сказать, в пустоте между людьми. Просто Пелевин, будучи vates, поймал его оттуда раньше.

Поэт и толпа

Что же в нем удачного? Как каждая формулировка, пойманная в этом самом эфире, она не лишена поэтической формы. Без ритма трудно войти в резонанс с подсознательным, а без него не овладеть сознанием масс. Партия жуликов и воров. Две дактилические стопы, и один анапест в конце. Партия жуликов и воров призрачный сбрасывает покров, кто не согласен пасти коров, будет пасти гусей.

Хотя, на мой вкус, последний анапест «и воров» по инерции от двух первых дактилей произносится с почти ударным «и». Так что получается своего рода русский «кретик» — отсутствующая в нашей метрике, но существовавшая на ее античной родине стопа из двух долгих (у нас — ударных) по краям и краткого (безударного) посередине. Впрочем, «и воров» можно считать двумя усеченными анапестами.

Такой лозунг, как свойственно стихотворной строке, становится понятен до всякого анализа, интуитивно, — сходу и непосредственно: таково свойство смысла, усиленного ритмом. Он не требует ни объяснений, ни улучшений. В самом деле, почему, например, не «бандитов и воров», или не «казнокрадов и воров». Во-первых — хуже ритм. Во-вторых, почти любая другая пара к ворам хуже и по смыслу.

Воры — это, понятное дело, — nomen generis, родовое понятие — самое общее определение, к которому мы относим правящую партию. Но к нему требуется уточняющее. Так сказать, species. Кот обыкновенный или камышовый?

Казнокрады — слишком конкретно и интеллектуально, бюрократы — несколько нейтрально, и главное — и то и другое слишком серьезно. И то и другое клеймит, но не унижает, не высмеивает. В этом клейме нет ямба, сатиры, анекдота, карнавала. Это гражданская лирика. Учил ты жить для славы, для свободы, но более учил ты умирать. Бледный стоял Мальчиш, но гордый.

Бандиты — пара к ворам еще хуже. Бандиты — это совсем серьезно. Это уже страшно, их можно испугаться. А фраза сигнализирует, что бояться не надо. К тому же в определенном проценте носителей народного сознания бандиты — это еще и уважаемо. Бандит — серьезный, авторитетный человек, хорошо поднявшийся, пусть по своей специфической иерархии.

Другое дело жулик. Жулик — это из южнославянских языков, с Балкан, от тамошнего глагола со значением «драть», «лущить», к нам попал, видимо, через Одессу. Воры — они вообще воры, а жулики — мы и сами чувствуем, и Ушаков подтверждает, — они или мелкие воры, не брезгуют стянуть полотенце в гостинице, или люди, «склонные к мошенническим проделкам и обману»: обсчитать, обвесить, недодать сдачи, продать подержанный айфон как новый. Разновидность вора, который ворует, так сказать, в глаза, общаясь или даже используя личное отношение с жертвой.

Кроме того, жулик — это неприлично. Это почти смешно. Если опрашивать народ для передачи «Сто к одному», где игроку надо угадать самую употребительную словесную пару, самым употребительным словом-спутником «жулика» наверняка будет «мелкий». К тому же мелкий жулик — это хороший хорей. Робко прячет тело жирное в утесах. Тут вам и карнавал, и анекдот, и опозоренный и смешной дьявол, — что и требовалось осмеять.

О том, почему «жуликов», а не «бандитов», мы рассуждали с теоретиком СМИ, преподавателем журналистских наук Андреем Новиковым-Ланским, проезжая по Новорижскому шоссе, где на покрытой первым снегом разделительной полосе один за другим, как кресты на погосте, стояли плакаты «Единой России». Только часть билбордов была обклеена навязчивым лозунгом «Будущее за нами». Остальные стояли пустыми.

И явно написанный на коленке лозунг (а ведь наверняка в ведомости значится оплата услуг копирайтера), и эти пустые щиты тихо рассказывали историю про освоение выделенных на избирательную кампанию средств. Тут же вспомнился антисоветский анекдот про диссидента, который раздавал пустые листовки на площади, а на вопрос милиционера ответил: «А зачем писать, и так все всё знают». В самом деле, и так что ли непонятно, чьи это щиты и что на них могло быть написано.

Толпа и власть

Более сильное высказывание с точки зрения формы вытеснило более точные по смыслу — вроде «партия бюрократов», «узурпаторов власти», «чиновников», «казнокрадов». Речь ведь и не идет о терминологическом попадании. В конце концов, через ЛДПР еще с 90-х прошло немало романтиков с больших и новых дорог, внезапно открывшихся перед удивленным взором русского человека. И не случайно ее лидер выходил на выборы с программой, адресованной тюремной России. Но этого почетного титула его партии не видать.

Потому что дефиниция «партия жуликов и воров» — это не про «Единую Россию», это про место, которое она занимает и не хочет отдавать. Народ подхватил термин не потому, что он вник в распилочные и откатные схемы, остроумно раскрытые Навальным, а потому, что он заранее знает: кто наверху — те и воры, кто в начальстве — те и жулики. Потому что по-другому наверх-то у нас разве залезешь? И там разве по-другому бывает? Всякая власть от вора.

Емкое прозвище партии «жуликов и воров» «Единая Россия» получила не в силу ее собственных немалых заслуг на этом поприще, а из-за ее уникального, единого и неделимого положения мелкого и крупного начальства, партии власти, партии у власти, партии, которая не хочет отдать власть. Это титул, который она принимает по наследству.

Хотите надолго во власть? Пожалуйте в воры. И в жулики, разумеется.

Прекрасно помню общий стон брежневского времени (и последовавших за ним кратких правлений) насчет коммунистов, которые понастроили служебных дач, нахапали себе привилегий, отовариваются в спецмагазинах, а нам тут за колбасой давись, за гречкой в Москву на электричке езжай, больше двух кило в одни руки не давать, женщина, вы зачем второй раз занимаете, а у самих служебные «Волги», квартиры получают без очереди для себя и для родственников, путевки заграничные, пальто заграничные, сапоги импортные, дети в МГИМО, на автосервисе блат, а у нас пива нет и закрыто на учет.

Перестройка всего лишь легитимизировала это поистине всенародное возмущение против жуликов и воров у власти. И сейчас коммунисты могут не обольщаться: как только они окажутся там, откуда их 20 лет назад выкинули, они за считаные годы превратятся в жуликов и воров не в сознании горстки отщепенцев, как они пытаются представить дело забывчивым, а в сознании широчайших народных масс.

Но и обитатели свободного сегмента общественного мнения пускай не радуются. Случись такое, что власть в России окажется в руках идейно близких, они еще быстрее, чем ЕР и коммунисты, получат этот титул. Тем более что либералы, демократы, западники буквально вчера слыли в народе и жуликами, и ворами. Лесковский неологизм «прихватизация» вполне передает отношение к тем, кто «развалил государство». И это при том, что они хотя бы на парламентских выборах честно получали свое меньшинство.

И те, кто пришел его восстанавливать, нынешние государственники — чиновники, силовики и дружественные миллионеры — увязли в том же звании, и еще крепче всех прежних. Пять лет назад кто бы подумал.

Жуликами и ворами в короткий исторический срок побывали три совершенно разные общественные силы, и, честно говоря, я не знаю политической силы, которая, придя к власти, избежала бы этой участи.

Может, и есть такая партия, но я не видал. Население просто не представляет себе собственную власть за другим занятием. При полном отсутствии у меня симпатии к ЕР характеристика «партия жуликов и воров» говорит про деятельность тех, кто добрался у нас до и про восприятие всякой власти народом. А при таких отношениях населения с властью, не так уж важно, кто побеждает на выборах.

PUSSY RIOT И «ВОССТАНИЕ ПРИБОРОВ»

Иноземному словосочетанию Pussy Riot предстоит остаться в русском языке. Поэтому надо наконец разобраться, что это такое. Сразу договоримся, мы сейчас не про поступки Pussy Riot, об этом написано много разного, но название тут мало при чем. Мне кажется, верующие должны бы ничуть не меньше обидеться, если бы группа называлась «Гласы архангельские» или «Страх господень». Обидно было бы уже не только за храм, но и за слова, употребленные не по назначению.

Однако часть верующих и сочувствующих растравляют обиду тем, что придумывают названию группы переводы один непристойнее другого. Народных переводчиков, как какой-нибудь стахановский почин советского времени, поддерживают на самом верху. И вот уже слово pussy становится неприличным, и название группы матерным, и вот они со своим матом на нашу нравственность.

Путин снова и снова пытался срезать западных и наших журналистов: «А вы переведите название Pussy Riot, а вы его произнесите, что, засмущались?» А наши журналисты подыгрывают, тупят очи, делают вид, что краснеют: «Ох, не перевести, ох, не выговорить». Путин прибегал к этому аргументу несколько раз. В интервью на Russia Today: «А вы можете перевести само слово на русский язык или нет? Или вам неудобно это сделать по этическим соображениям? Думаю, что это неудобно сделать по этическим соображениям. Даже в английском языке это звучит неприлично». Такменеву на НТВ: «Вот это название как переводится? Вы своим зрителям в эфире можете сказать?» «Я при вас не могу сказать, но я знаю», — с готовностью соглашается Такменев. «Ну если вы при мне не можете сказать, значит, это слово неприличное!» — подхватывает Путин. Потом еще раз иностранным журналистам: «А вы знаете, как переводится?»

Путин прав в том, что слово pussy для современного английского уха звучит неприлично, и не прав в том, что оно как-то особенно неприлично переводится. Никак это особенно страшно не переводится, и произнести это, что в Англии, что у нас, может любой ребенок и дома, и в школе, и в переводе, и в оригинале. Потому что это просто «киска» и «кискин бунт» соответственно. А что слово «киска» стало эвфемизмом для другого, неприличного, так оно и функционирует как эвфемизм, то есть без полного вытеснения, без замещения основного значения. Путин-то с Медведевым, когда говорят женам: «А принеси-ка мне к холодцу хрена», — не краснеют, очей не тупят. А при слове «киска» почему все должны краснеть?

Слово pussy в английском языке работает ровно так же, как слово хрен в русском. Оно как оборудование двойного назначения, двойного — не значит исключительно военного. «Я бы перевел это слово как “кошка”», — отвечает Путину английский журналист К. Оуэн на Russia Today. Руководство ответы носителей языка игнорирует: разводит нас английская интеллигенция, мы-то знаем, что имелись в виду не киски, поэтому мнитесь и краснейте.

Но «имелись в виду» и «нельзя произнести» — две совсем разные вещи. Неприличные слова в языке, грубо говоря, делятся на две категории: ругательства и эвфемизмы. Эвфемизм — от греческих «эу» и «фэме», соответственно «хорошо» и «звук/слава/репутация». Словом, звучащим хорошо, с доброй славой, с хорошей репутацией, заменяют слово с репутацией и звучанием похуже. Эвфемизм помогает назвать вещи чужими именами, произнести, не трепеща или не краснея, то, что назвать нельзя. Вот и нечего краснеть.

Именно поэтому эвфемизм никогда не может порвать со своим основным приличным словарным значением. Иначе он перестает работать как прикрытие, как легализация нелегального, как средство доставки языковой контрабанды. Тогда он превратится в простое в ругательство. И поминай как звали: язык тут же заменит его на другое приличное слово в неприличном значении.

Поэтому, несмотря на вековую традицию употребления в известном смысле, слово «хрен» значит, прежде всего, хрен, а потом уже, по контексту, все остальное. Оно не может быть маркировано 16+, стерто с банок, вычеркнуто из кулинарных книг только потому, что можно сказать «хрен моржовый» или «иди на хрен».

Точно так же, несмотря на вековую традицию употребления в известном смысле, слово pussy не табуировано в английском. Оно есть в любимом с детства стихотворении «Pussy cat» (его перевел Маршак: «Где ты была сегодня, киска, у королевы у английской») и во множестве других классических детских стишков. «The word “pussy” often refers to the female genitalia», — пишет самый народный и одновременно свободный в выражениях из источников — английская Википедия. Often — «часто» — не значит всегда.

Киска, в том же втором значении, есть и в русском языке, хоть и не так often, как в английском. «Рыжеволосая крошка сбросила трусики и нырнула под душ; шерсть ее киски была светло-золотистой» (М. Уэльбек. Элементарные частицы. М: Иностранка, 2006. Перевод И. Васюченко и Г. Зингера). В русской версии романа есть еще семь похожих контекстов, и еще больше в других романах Уэльберка и Бегбедера. Но слово chatte — кошка, которое стоит на этом месте в оригинале во французском, во всех смыслах печатно.

Из того, что Уэльбек и его читатели поняли бы эту киску английской королевы как крайне двусмысленную шутку, не следует что «киска английской королевы» значит всегда то, что подумал бы Уэльбек.

Нефритовый болт

Возмущенная часть населения продолжает не верить: «Вы действительно думаете, что группа называется “Бунтующие кошечки”, а не “Мятежные вагины, бешеные пиписьки, взбунтовавшиеся п… (ну вы понимаете) и так далее?»

Что значит «я действительно думаю»? Я думаю, прежде всего, что вещь называется так, как она называется. И если название дано нарочито двусмысленно, то и его понимание, и его перевод должны эту двусмысленность отражать.

Если Катулл пишет, как его воробушек резвится на лоне девушки, это не значит, что он пишет, как он ее отымел. Это значит, что он выражается так, что стихотворение остается вполне гимназическим. А когда хочет, умеет выразиться иначе. Если китаец называет нечто нефритовым жезлом, а другое нечто яшмовой пещерой, то это не значит, что он одно называет словом на «х», а другое — словом на «п». Он делает нечто ровно обратное: заменяет эти слова на приличные и даже, по его мнению, прекрасные. В самом грубом переводе это звучало бы: вставить болт в гайку. Какое общество, такие и эвфемизмы. Откуда у стахановца нефритовые жезлы? В лучшем случае, болты.

Самая известная панк-группа называется Sex Pistols. «Сексуальные пистолеты» — намек настолько прозрачный, что его не поймет только дошкольник. И, однако же, группа называется именно «Секс-пистолеты», а не словом на «х» во множественном числе именительном падеже. Поколения русских школьников хихикают на уроках русского и математики от слова член или одночлен. И, хихикая, имеют в виду не руку и не ногу. Значение, которое им кажется смешным, вполне конкретно. Однако никто не считает это слово непроизносимым при детях и не изымает его из образовательного оборота. И вывеску «Электроприборы» никто не запрещает, хотя кому-то может показаться, что это про фаллоимитаторы.

Переводы, которые околоправославная общественность дает Pussy Riot, — гораздо неприличнее самого названия, данного панками. Разве не удивительно, что моралисты в попытке изобличить безнравственность выражаются намного непристойнее «аморальных девок»?

Потряси прибором

Бывает, что эвфемизм встречается в рамках устойчивого оборота, в котором второе слово подталкивает к выбору значения. Например, во фразеологизме «класть с прибором» у слова «прибор» — единственное возможное толкование. Но и здесь слово «прибор» не становится непечатным и не теряет своего словарного значения. Просто, благодаря второму слову, так сказать «ключу», его второе значение выходит на первый план. Неглубоко порывшись в памяти, мы найдем множество таких устойчивых словосочетаний, состоящих из слова-эвфемизма и слова-ключа.

Но словосочетание Pussy Riot к таким не относится. Оно не похоже на наше «класть с прибором» или «хрен собачий». Слово riot — «бунт/беспорядки» — никак не уточняет слово pussy. Двусмысленность им не снимается, а подчеркивается, осложняется.

К двусмысленностям тоже можно относиться по-разному. Как написал один мой собеседник в фейсбуке, он вполне бы понял жителей района, которые возмутились бы уличной рекламой миксера «Потряси своим электроприбором» (какой полисемический простор в этом «потряси»).

Случаи районного возмущения двусмысленной рекламой были. Такие рекламные афиши, в самом деле, сложно причислить к вершинам вкуса, хотя, на мой взгляд, вкуса в них все-таки больше, чем в грудном баритоне, произносящем «вы ее достойны», в то время как полуобнаженная модель идет жарить яичницу на рекламируемой сковородке с тефлоновым покрытием. Но если вдруг глава района заявит, что эта фраза непечатная и ее нельзя произнести вслух, будут все основания заподозрить его в лукавстве. Обычная двусмысленность, у Пушкина есть и похлеще. «Всё изменилося под нашим зодиаком: Лев козерогом стал, а дева стала раком».

Тот факт, что мы понимаем по сигналам во фразе или по контексту, какое из значений эвфемизма в данном случае выбрать, не значит, что оно переходит в разряд ругательств. Это означает, что эвфемизм работает. Он на то и рассчитан, что мы поймем, это не ребус и не шарада.

Барышни не строили невинность, но и называть группу бешеными вагинами они не собирались. Они планировали двусмысленное название с нериличным намеком и дали двусмысленное название с неприличным намеком — не менее и не более. Между игривой двусмысленностью и теми односмысленными переводами, которые дают ей рассерженные моралисты, — существенная разница.

Это ровно тот случай, как если бы панк-группа называлась «Восстание приборов», а нас бы уверяли, что это значит «Вставшие сами-знаете-что» и что это нельзя ни написать, ни произнести. Значит-то значит, но и написать, и произнести можно.

Одна из проблем с правильным пониманием названия Pussy Riot связана с недостатком выразительных средств в, казалось бы, таком богатом по этой части русском языке. Но вот в разделе эвфемизмов женский пол в нем явно ущемлен. С одной стороны, в русском языке и болт, и хрен, и крюк, и много чего еще, а с другой — и не поймешь, что с другой. Не зря феминистки озабочены фаллоцентризмом русского мира.

При недостатке лексического богатства на женской половине нашего общего дома мне кажется, что «Восстание приборов» и сейчас довольно адекватный перевод названия группы. К тому же, освященный давней традицией. В «Декамероне» у Боккаччо, как мне кажется, есть близкий аналог, он и по богохульности подходит. В десятой новелле отшельник поддается искушению и соблазняет девицу: «При виде ее красот его вожделение разгорелось пуще прежнего, совершилось восстание плоти». Resurrectio carnis, восстание (или воскресение) плоти — фраза из латинского символа веры, о том же в никейском символе сказано «чаю воскресения мертвых». А контекст сами видите какой. Это вам не восстание кошек. Но Боккаччо, который вот так вот обошелся с «воскресением плоти» из символа веры, в XIV веке не посадили.

ПИСЬМО ОТМЕНЯЕТСЯ

Пальцы тянутся к перу, перо к бумаге — а ни того ни другого уж нет. Штат Индиана на американском севере стал первым, где отменили обязательное обучение письму пером по бумаге. Но не штатом единым, лиха беда — открывай ворота, подтянутся и другие — штаты, республики, империи.

Америка не та страна, где ждут инструкции: что не запрещено, то разрешено. Новейшее университетское исследование уже обнаружило в Теннеси школы без письма. В 2006 году во Флориде, увидев, что письмо как-то само собой исчезает из школ, разослали инструкцию, согласно которой в третьем классе должно начинаться обучение письму от руки, в четвертом — учителя должны добиться разборчивого почерка, в пятом — ученик должен писать бегло.

Неграмотный — тот же слепой. Но флоридские ученики к пятому классу не были неграмотны. Просто грамотность теперь не предполагает умение своей рукой выводить значки на поверхности носителя.

Кирка (она же Цирцея) отправила Одиссея в царство мертвых за пророчеством: его странствия закончатся, когда пешком с веслом на плече он зайдет так далеко от моря, что местные спросят: «Что это у тебя за лопата?» И руки тянутся к Кирке, кирка к лопате. Уже в наступившем учебном году Одиссею ли, кому ли еще можно забрести с письменными принадлежностями так далеко в глубь континента, что люди там спросят: «Что это у тебя, странник, за твердая белая тряпочка и толстая иголка — это протыкать и заворачивать бургер? Или, может быть, ковырять в ухе?»

Мир с кляксами и без

Биологи считают, что передача информации посредством значков, нанесенных пером на поверхности, является отличительной особенностью человека как вида.

Разумеется, условным пером. Сначала был уголек из тесной печурки, острый камешек, бронзовый резец для высекания по камню и деревянная лопатка для выдавливания по глине, костяная палочка для восковых табличек, тростинка — каламос, кисточка, собственно, перо крупной птицы, желательно гуся, металлическое перо, простой карандаш (см. уголек), и только к ХХ веку дошли до ручки — сначала автоматической чернильной, потом шариковой. Ах да, был еще пропитанный краской фитилек из фетра.

Знак, который мы выводим на бумаге, восходит не то чтобы к рисунку — хотя наша «А» сохраняет связь с перевернутой головой финикийского быка «алефа», а наше «Д» — все еще финикийская дверь «далет», — а к процессу царапания по поверхности. Греческое «графо» (γραφω) прежде, чем «пишу», означало «царапаю». Латинское scribo означало примерно то же самое действие, родственное русскому глаголу «скребу». Как курица лапой. Сядь на место, двойка.

Представить себе ребенка без каракулей на бумаге немыслимо. Теперь все дети будут выводить одинаково правильные буквы и ровные строчки. Разве что Артемий Лебедев разработает для сентиментальных родителей специальный детский «каракулевый» шрифт.

Вместо как писать, надо будет запоминать, где находится буква, вместо чистописания — скоропечатание. Что еще исчезнет? В начале ХХ века была наука, которая определяла характер по почерку — наука разумеется лже- (как и модная тогда же френология — определение характера по шишкам на черепе), но почерк творческого человека, который уже вырос из своей шинели, все-таки приятно отличается от почерка простого исполнителя.

Но ведь когда-то детское письмо было немыслимо без клякс, а взрослое — без песка и пресс-папье. Нет их, тьма объяла великий город чернильниц, настольных баночек с песком и прессов в виде кремлевских башенок, и привыкли. И напечатанная книга с напечатанными картинками ее первым владельцам наверняка казалась бездушней, чем «Великолепный часослов» герцога Беррийского, расписанный миниатюрами: по зеленейшему склону кавалькаднейшим строем в наишелковейшем платье, в замок о семи башнях, где каждая выше прочих.

Что мы теряем

Поскольку письмо напрямую связано с царапанием, то есть рисованием, исчезнут и рисунки на полях. Очаровательные женские головки и лучший автопортрет Пушкина, где, «опершись чем-то о гранит, сам Александр Сергеич Пушкин с месье Онегиным стоит», а также горные вершины Лермонтова. Мои школьные тетради, разрисованные с обратной стороны хэви-метал гитаристами, названиями групп и инопланетянами, — умирающий жанр. Аve, Caesar, morituri alienes te salutant.

Обычное наше письмо от руки станет для среднего человека нечитаемо, как мы почти уже не можем прочесть набранные готическим шрифтом немецкие книги XIX века и, тем более, готический курсив. А ведь так люди писали полтораста и меньше лет назад. Немец может не прочесть открытку своей прабабушки. Майн либер Августин, Херцлихе Глюквюншен, бывало, голубой в стаканах пунш горит. А теперь кто его пьет, пунш-то?

Искусство связного письма рукой отойдет в раздел каллиграфии, прекраснописания, как сейчас искусство писать уставом, полууставом и каролингским минускулом. Подпись рукой заменит электронная: индивидуальный и неповторимый набор единицы и нулей. Противников трех шестерок просим не беспокоиться. Их бес покоится не здесь.

Что еще? Черновики. Если уж кто-то потрясся над рукописями и сохранил архивы, то в них видна литературная отделка и мыслительная работа автора. Что сперва ему пришло в голову, да на что заменил, да сколько раз менял, да дрогнула рука или нет, да не облился ли горючей слезой или, к примеру, чаем. А теперь какие черновики? Вот я сейчас, в этой фразе ошибся, поправился, слово стер, заменил, а никто и не узнает никогда, какое и на что. Ну ладно у меня, а и у Пелевина не узнают. А если обольешься за писательством чаем, так закоротит жесткий диск, что вообще ни черновиков, ни чистовиков. И останутся от великих писателей будущего одни долговые расписки. Впрочем, Шекспиру не помешало.

На диске информация вроде как хранится дольше. Но может, это иллюзия? Дома с библиотеками горят реже, чем жесткие диски, но уж если горят по-настоящему, то сгорают одинаково и компьютеры, и бумага. Наши американские партнеры по формально-юридическому поводу заблокировали на серверах «Аксель Шпрингер Раша» архив «Русского Ньюсвика», а бумажные выпуски все-таки физически есть, хотя найти их и что-нибудь в них гораздо труднее, чем было бы в сети. Первая «Русская жизнь» выходила на бумаге, вторая — на четыре года позже — в сети. Первую найти можно, вторую — как выключил робкий инвестор сервера, так и нет ее с тех пор. И вообще, рукописи у нас имеются даже двухтысячелетней давности, хотя и немного. А жестких дисков того же возраста пока еще нет, перфокарты же, те, что были, — повыкидывали. Так что письмецо в конверте подожди рвать-то. Рви, да не зарывайся.

Выбор руки

Связное письмо от руки в Америке по совершенно правильной еще римской традиции называют курсивом. Курсив — от currere, бежать. Беглое письмо возможно при наличии не сопротивляющегося материала для письма и легкого предмета для писания. Резцом по камню особо не побегаешь. Так тогда и курсива не было.

Отказ от курсива происходил на Западе постепеннее и начался раньше, чем отказ от письма рукой. Уже в 80-е в свободном мире наблюдался полный разброд. В мою специальную французскую школу приезжали целыми классами школьники-французы. И всех удивляли: у нас держали ручку все примерно одинаково и писали буквы более-менее как положено, учившись по одной общей прописи. (В СССР ведь было время, когда ломали, переучивали и левшей, потому что положено писать одной правой.) И если мы ставили точки над i, то это были именно точки.

Французы же держали ручку самыми немыслимыми способами, каждый по-своему, кто как первый раз схватил во младенчестве, упирая ее в ладонь, и писали кто как выучился, и над i вместо точек рисовали кружки и стрелы. Половина французских лицеистов вообще не писали связно, то есть одно слово без перерывов, как учили нас, — а быстро-быстро выводили смесь из своих вариантов строчных и прописных букв, по отдельности ставя их рядом. У каждого получались свои собственные курсивы.

Отказ от курсива — это одновременно и торжество личной свободы, и торжество унификации: буквы на клавиатуре и на экране — одинаковые. Разве что ученикам позволят выбирать шрифты по собственному вкусу. А есть весьма затейливые.

Письмо будущего

Буквы придуманы головой для руки. Точнее, для выведения линейных двухмерных знаков по плоскому фону. Поэтому наше письмо — двухмерное и черно-белое. Но если мы пишем не рукой, а опосредованно, при помощи клавиатуры, буквам необязательно быть такими, какие они есть — простыми и однотонными. Нажатие на клавишу одинаково просто — даже если в ответ на него компьютер выдает на экране трехмерную желтую хризантему о ста лепестках.

Если бы человечество придумывало письмо не для руки, а сразу для компьютера, знаки гораздо больше могли бы отличаться друг от друга по форме и тем более по цвету. Например «А» могла бы соответствовать белая роза, эмблема печали, а «Я» — красная роза, эмблема любви. А «М» могло бы изображаться цветным полосатым мячиком, а «Б» набоковской бабочкой вырви глаз — махаон Nabocovi oculus erruptus.

Ну пропадет это самое искусство письма и пропадет. Мало ли что было и сплыло. На наших глазах исчезла целая культура, связанная со звонком из автомата, с междугородним разговором по заказу, с переговорным пунктом — сцены из романов, стихи, песни и пляски народов мира: «Вызываю. Отвечайте. — Здравствуй, это я!»

Или вот, что такое недоуздок и оголовье? Кто помнит, что такое супонь? А это такой ремешок, которым хомут стягивают под шеей лошади. А мы только знаем, что рассупонилось солнышко. А лошадь, оказывается, тоже может. Гражданин Бендер, попавший под лошадь, знал, но не сказал. Имена и фамилии лошадиных аксессуаров забыты меньше чем за сто лет. Раньше считалось невозможным порядочному человеку не уметь ездить на лошади, а теперь все не умеем и здороваемся друг с другом.

Опасения

Беспокоят две вещи. Компьютеры развиваются в сторону исполнения команд и записи текста с голоса. В конце концов, главное ведь — выражать мысли. Тогда и клавиатура начнет исчезать. А текст, написанный на бумаге, и текст, наговоренный вслух, — две совершенно разные вещи. Это подтвердит каждый, кто пишет и одновременно бывает в эфире.

Было «говорит, как пишет», станет — наоборот. Тут есть даже какое-то возвращение к истокам. Акын Гомер сочинял устно, когда Аристофан высмеивает умников, оторвавшихся от народа и засевших в «мыслильне» среди их аксессуаров, он не упоминает книг: премудрость была устной, чтение только глазами, про себя, было ощутимым новшеством еще во времена Аристотеля — до этого читали, вслух повторяя написанное. И вообще, культ письма, книги и писца развился в восточных деспотиях, а в демократической Греции и даже Риме выше ценилась устная речь: античный грек и римлянин — прежде всего оратор и собеседник, а не писатель и читатель. Как правильно устроилось, что именно американская республика перестает учить своих свободных граждан рабскому ремеслу писца.

И второе опасение. Я сам давно не пишу ручкой по бумаге, только ставлю подписи и делаю заметки на полях книг (карандашом). Но, если что, я могу. А люди, в нежном возрасте избежавшие чернил, промокашки, пера, бумаги, где-то как-то когда-то в какой-то немыслимой ситуации окажутся без своего (или чужого) лэптопа, айпэда, айфона или просто клавиатуры — справятся ли? Смогут ли выразить в письменном слове всю свою грусть и печаль? Или только в звуке? Пришли в голову гениальные строчки, или что-то надо запомнить — батарейка села и пробки вылетели. В общем, меня беспокоит будущее словесности и информационная безопасность человечества. Возможно, напрасно.

КАК ДРЕВНИЙ РИМСКИЙ ПОЭТ РАССКАЗАЛ ЧИТАТЕЛЯМ О НОВОМ ГАДЖЕТЕ

Второй сборник своих эпиграмм уже добившийся известности поэт Марциал начал со стихотворения, в котором сообщает читателю, что переходит на новый, современный носитель, и рассказывает о его преимуществах. Дело происходит примерно в 85 году н. э., не бог весть какая древность, уже императорский Рим, вся греческая и лучшая часть латинской классики давно написаны и прочтены. Марциал описывает, как выглядит этот носитель, объясняет его преимущества и ободряет читателя:

Qui tecum cupis esse meos ubicumque libellos

Et comites longae quaeris habere viae,

Hos eme, quos artat brevibus membrana tabellis.

«Если желаешь, чтобы мои книги могли быть с тобой повсюду, и хочешь, чтобы они стали твоими спутниками в долгой дороге, — возьми вот эти, в которых короткие листки накрепко сшиты кожаной оболочкой». Ну или как предлагают сторонники другого, возможно даже более правильного понимания этого стиха: такие книжки (hos libellos), которые скрепляет кожаный корешок (membrana) двумя дощечками (tabellis). Тогда выходит совсем современное устройство: две обложки-дощечки — верхняя и нижняя, и кожаный корешок, а между ними — листки.

В таких словах Марциал предупреждает, что книги теперь выглядят иначе, чем читатель привык, пытается подготовить его к зрелищу этого необычного предмета интеллектуального обихода и к пользованию им, и заодно рекламирует преимущества новинки. Иначе говоря, рассказывает о книжной революции — о переходе от свитка к книге.

Нам тут всё кажется само собой разумеющимся: обложка, листы, сшиты. Но в Риме времен Марциала это было совсем не очевидно. Кто-то уже мог видеть такие книги, но вполне возможно представить себе римлянина, тем более провинциала, который не узнал бы в этом изделии книгу. Поэтому Марциал растолковывает. Названия частей нового предмета еще не устоялись. Как мы не всегда сразу знаем, как назвать на родном языке новые приборы и их части. Нет еще специфических терминов «обложка», «переплет», «корешок». Марциал, подбирая слова, называет обложку membrana — «кожаная оболочка». (Слово, которое к тому времени уже приобрело значение и просто «кусок пергамента»), и tabellae — корочки, обложки, дощечки, таблички для письма.

Для нас нет ничего естественней называть листы книги листами, листками. Это настолько старая метафора, что мы не задумываемся, не чувствуем, что это вообще метафора. А ведь когда-то люди думали, как назвать эти маленькие штучки со строчками букв. У греков это были selides («линии», отсюда строки, а уже отсюда — страницы), у древних евреев страница получилась из daf — «доски», наша «страница» — от «стороны» — чего? Листа.

Поздние римляне тоже назвали их листами: folium (фолиум, откуда «фолиант») — это именно листок дерева, лист растения. А ранние — словом pagina. Про folium Марциал еще не знает и сам не додумался, а pagina (от корня со значением «соединять») — ему не подходит: paginae, колонки текста, были и в свитках.

Важен и глагол artat: не просто собраны, а туго стянуты, соединены накрепко. Потому что таблички — это что-то отдельное, единичное: даже когда их связывали вместе, это было всего несколько штук, довольно свободно нанизанных на ремешок. А Марциалу нужно дать понять, что тут они собраны крепко, не рассыплются, не развалятся в руках, что это единая конструкция.

Еще важнее прилагательное breves — короткие. Не маленькие, не тонкие, не легкие, как сказал бы современный поэт о листках книги, а именно короткие. Потому что прежняя книга выглядела, как один длинный лист, который нужно сматывать и разматывать.

И тут же дополнительную разницу, дополнительные преимущества нового носителя Марциал разъясняет в следующей строке:

Scrinia da magnis, me manus una capit.

«Большим листкам, а заодно и книгам (которые выглядят как один большой, длинный листок) подавай футляры, а меня (мои стихи, изданные новым способом) можно взять одной рукой».

И это, конечно, колоссальная разница. Человек, держащий книгу в одной руке и вдохновенно жестикулирующий другой, — такой вечный, такой сам собой разумеющийся образ поэта или читателя поэзии. Но этот образ возможен только после издательской революции, которую рекламирует Марциал в 85 году. «Поглядите, ме манус уна капит, «мою новую книгу можно взять, можно держать одной рукой!» — радостно сообщает Марциал.

Ведь старую-то было нельзя! Старая была намотана на две палки, одну надо было держать одной рукой, другую — другой, и читать, сматывая книгу с левой и наматывая на правую. Ну или с верхней на нижнюю, если paginae, плотные квадраты текста располагались не по горизонтали, а по вертикали. И так же искать нужное место в книге. А еще ведь нужно было куда-то девать «скринию» — твердый чехол, футляр, в который убирали свиток для сохранности. А в новой книге и чехол, и сама книга — вместе, два в одном, и всё это можно держать одной рукой! И листать «таблички» гораздо удобнее, чем мотать свиток.

И дальше Марциал рассказывает, где можно найти это чудо прогресса:

Ne tamen ignores ubi sim venalis, et erres

Urbe vagus tota, me duce certus eris:

Libertum docti Lucensis quaere Secundum

Limina post Pacis Palladiumque forum.

«А чтобы тебе не оставаться в неведении, где я — в таком вот новом виде — продаюсь, и не блуждать без ориентиров по всему городу, ступай уверенно туда, куда я тебе укажу. Найди магазин Секунда, вольноотпущенника, бывшего раба ученого человека из Луканы. Это сразу после входа в храм Мира за площадью Паллады».

Очень понятно, что инновационный бизнес запустил вольноотпущенник, бывший раб. Старые деньги предпочитают старые способы заработка, а те, кто только входит в мир предпринимательства, хватаются за новинки. Ведь рынок старинок уже поделен.

Совсем не случайно также, что продавец, а скорее всего, и издатель новинок Секунд — отпущенник ученого из Луканы. Лукана — область как раз между носком и каблуком итальянского сапога, где исторически жили греки, а сшивать книгу (кодекс) из «коротких» листов пергамента придумали в греческой части Малой Азии.

В мире, созданном книжной революцией, которую презентовал своим читателям Марциал, мы прожили две тысячи лет.

Этот мир начинает меняться только в самое последнее время. У стихов, в частности, и у книг, у словесности вообще появился совсем новый носитель, такой новый, что прежний, даже искушенный читатель не опознаёт, не чувствует в нем книгу.

Но пока не нашелся Марциал, который отразил бы в стихах этот всего лишь второй за две тысячи лет фундаментальный переворот по части носителя текста. Например, Бродский — современный еще поэт, который умер так недавно, — уже остался в полном неведении этого переворота.

А вот бы кто из современных поэтов, кто там сейчас отвечает у нас за поэтическое отражение действительности, объяснил этот переворот читателю и написал что-нибудь марциаловское. Ну, например:

Если ты хочешь взять с собой мои новые стихи, а также мои старые стихи, а еще все стихи любимых поэтов, а заодно все стихи всех поэтов всех времен и увезти их с собой в долгую дорогу, в дальний восьмичасовой перелет, возьми вот эти, спрятанные под чувствительным стеклом и послушные твоему касанию. Их можно не только держать одной рукой (это-то как раз не так удобно), и не только читать, но здесь же и писать, исправлять, посылать Меценату и публиковать самому, без помощи издателя Секунда. А чтобы знать, где меня найти и не блуждать по сети и по городу без ориентиров, зайди на App Store и скачай такое-то приложение, а само устройство, если у тебя до сих пор его нет, можешь найти в лавке Джобса за «Макдоналдсом», перейдя площадь божественного Пушкина.

Для любителей старых добрых русских переводов размером подлинника, привожу перевод этой эпиграммы, сделанный Петровским. Хотя лучше подучите латынь и прочтите в оригинале.

Ты, что желаешь иметь повсюду с собой мои книжки

И в продолжительный путь ищешь как спутников их,

Эти купи, что зажал в коротких листочках пергамент:

В ящик большие клади, я ж и в руке умещусь.

Чтобы, однако, ты знал, где меня продают, и напрасно

В Городе ты не бродил, следуй за мной по пятам:

В лавку Секунда ступай, что луканским ученым отпущен,

Мира порог миновав, рынок Паллады пройдя.

РУССКИЙ ЯЗЫК ПРОТИВ УКРАИНСКОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ

«Як помру, то поховайте на Вкраине милой», — писал Тарас Шевченко и сделал три ошибки в родном языке. Одну в орфографии, одну в предлоге и одну политическую. По крайней мере, ему пришлось бы оправдываться перед бывшим советником Путина Андреем Илларионовым, а за ним и перед большинством своих соотечественников.

Илларионов написал следующее: «В настоящее время выбор носителями русского языка употребления формы “на Украине” является не только нарушением литературной нормы русского языка, которая требует использования предлога “в” по отношению к независимому государству, но и бессознательным (либо сознательным) лингвистическим отказом от признания существования такого государства в современной Украине». И еще: «Сдвиг от употребления формы “в Украине” к форме “на Украине” в 2005—2008 гг. может объясняться отражением информационного воздействия на российское общество политически мотивированной позиции нынешних властей Российской Федерации, не вполне смирившихся с появлением и существованием самостоятельного Украинского государства».

Вслед за бывшим государевым слугой Илларионовым я пошел по следам крамолы — не притаились ли где еще лингвистические империалисты? Притаились. Бог с ним, с французским au Canada, au Maroc, au Japon вместо en — как со всеми нормальными странами. Конечно, не смирились французы с потерей бывшей колонии Канады, бездарно уступленной англичанам, и отказывают ей «лингвистическим способом» в признании такого государства, говоря «на Канаде». С Марокко — то же. Вот за что Япония?

Правда, канадцы не обижаются, они и так в G8. Даже в G7.

Чехи — и Гавел у них, и пражская весна, и бархатная революция, — сами в ЕС, а оказались замаскировавшимися империалистами: для всех стран у них предлог «в», а для бывшей союзной республики Словакии «на» — na Slovensku (на Словенску). Тут тебе и «лингвистический отказ», и «позиция властей, не вполне смирившихся». Явно, чехи прежним младшим братьям по единому чехословацкому государству грамматическим способом показывают их настоящее место. Правда, о напряженной полемике на этот счет в чешско-словацких отношениях я не слышал. Может, просто не докатилась, а может, потому что обе страны в ЕС, а словаки к тому же опередили чехов и раньше них вступили в зону евро.

Но настоящее тайное логово империализма обнаружилось в Польше. Не зря мы им не доверяем. Они лингвистически отказывают в признании существования половине соседних государств, включая ту же Украину. Мало того, что они говорят и пишут na Ukrainie — «на Украине». Согласно правилам их насквозь пропитанного имперскими амбициями языка надо говорить и писать na Bialorusi («на Бялорущи»), na Litwie («на Литве», ударение на «и»), na Lotwie («на Лотве», это, стало быть, «на Латвии»), и про уже униженную чехами Словакию тоже можно говорить «на». И что характерно: эти страны, или их куски, действительно в разное время были частью польского государства. Нет ли тут позиции властей, не вполне смирившихся с их существованием? Нет ли информационного воздействия?

Слышали вы, чтобы украинская, литовская или латвийская интеллигенция предъявляла претензии польскому языку? А могла бы. Какая тема для дискуссии в Европарламенте и для инструкций Еврокомиссии. Если уж заниматься формой европейских огурцов, насколько важнее регламентировать формы европейских предлогов! И президенты могли бы отвлечься от скучных экономических вопросов и обсудить на саммитах предлоги, частицы, а за ужином, в приподнятом настроении, и до междометий могли бы дойти. А Лукашенко сумел бы усмотреть в предлоге «на» заговор поляков и Запада против суверенной Беларуси. Мог бы выступить с обращением к нации, и заявить, что грамматикой и суверенитетом не торгуют. Но не выступил. Может, еще собирается.

Молчат Латвия и Литва. Не слышно и протестов польской либеральной интеллигенции, безмолвствуют Адам Михник и Анджей Вайда, не выступают против польских имперских комплексов. Единственная дискуссия на эту тему — между поляками в самой Литве. Литовские поляки говорят w Litwie и возмущаются, что польские поляки говорят na. Но правило есть правило. «От нас отторгнется ль Литва?»

Похоже, что в случае России и Украины дело не в языке, а в политическом контексте, созданном его носителями.

Надо расставить точки над i и правильные падежи после предлогов. Илларионов — экономист, а не филолог, поэтому ему кажется, что языком можно управлять. В действительности управлять им гораздо сложнее, чем фондовым рынком, который, как показывают события, тоже не то чтобы сильно покорен человеческому разуму. Я же как филолог скажу, что человек, конечно, говорит на языке, но язык возник и существует как бы помимо человека. Человечество помнит, как возник фондовый рынок, но не помнит, как появился язык, вернее, языки — это произошло до того, как сознание прояснилось. Затемно. А когда рассвело — вокруг и внутри уже язык. К тому же, язык принадлежит не тебе, а всем. Подобно средневековому схоласту, Илларионов хочет побить врага цитатами из авторитетов: приводит места, где «в Украине» написали Толстой и Чехов. Да хоть равноапостольный Карл Маркс с преподобным Сергием Радонежским. Язык — возможно, единственное полностью коллективное достояние каждой нации, не недра же. Язык не принадлежит даже классикам литературы. И даже сам Путин ему не указ, хотя он во время общения с народом в 2008 году впервые в жизни сказал «в Украине», чем порадовал неравнодушных украинцев. Индивидуальная практика в языке решает мало.

Почему одни глаголы спрягаются так, а другие эдак, почти необъяснимо. Язык больше похож на организм, чем на механизм. Если предлог «в» механически означает признание суверенитета, Китай должен разорвать с Россией дипломатические отношения или завалить нас нотами протеста. Как это мы говорим «в Тибете» — мы что, за Далай-ламу? Почему «в Индонезии», но «на Филиппинах»? Оба государства — группы островов. Мы что, одно признаем, а на другое — глаз положили? Почему на Кубе или на Ямайке, хоть они и независимы, но в Пуэрто-Рико, хоть это зависимая территория США? Не иначе, хотим им заслуженно насолить, филологически признавая независимость части их территории.

Конечно, политики и журналисты могут влиять на язык. Чехи сознательно и довольно успешно чистили свой язык от немецких слов, греки — от турецких, турки — от арабских, Муссолини — от французских. Евреи в Израиле вообще оживили древний язык, произведя не имеющее пока аналогов воскрешение лингвистического Лазаря. Российские политики и официальные СМИ в 2008 году переименовали Цхинвали в Цхинвал, а Сухуми в Сухум — пока приживается плохо, хотя сто лет назад так и было.

Предложное управление «в Украине» — такой же продукт сознательного воздействия на язык украинских политиков и интеллектуалов. Все, кому хотя бы 30, помнят, как оно появилось в новостном обиходе и как поначалу резало слух. Но там был резон для такого изменения языка, а здесь его не было. «В Украине», которое появилось и в русском, вместе с другими новшествами вроде Кыргызстана и Таллинна, введенными на ТВ и в газетах разваливающегося СССР по требованию с мест, чтобы доказать уважение центра к этим самым местам, — осталось в качестве «миноритарной нормы»: не ошибка, но и не образец.

Может быть, и в самом деле язык мой — враг их? Я сел и прислушался к себе. Стал слышен шум вечерней Ленинградки за окном и холодильника на кухне. И дольней лозы прозябанье. Нет, я не расслышал в своем «на Украине» «лингвистического непризнания украинского суверенитета». Во всяком случае, белорусская государственность кажется мне куда менее обоснованной, чем украинская, но я, не задумываясь, говорю «в Белоруссии». «На Украине» же вертится где-то рядом с почетным «на Руси». Произнести «в Украине» мне мешает то же самое чувство языка, которое не пускает поставить неправильное ударение — какое-нибудь «звонить», или употребить в разговорной речи канцелярский предлог: «я не приеду сегодня вследствие того, что на улице пробки». Хотя если ритм, или смысл, или синионимический ряд, или еще какие-то особенности фразы хотят от меня «в» — не задумываюсь, ставлю «в». Не всегда человек управляет языком, часто язык человеком — всякий, кто пишет, знает.

Я взял «Кобзаря» Тараса Шевченко и насчитал примерно 40 употреблений им «в Украине», и около 30 «на Украине». Таким образом, он 40 раз лингвистически признал независимость, и 30 раз оказался в полном согласии с позицией властей Российской Федерации. «Где же ошибся поэт?» — спросил я моего друга и одногруппника по филологическому факультету МГУ Сергея Степанцова, который занимается тем, чем должен бы, согласно полученному диплому, и я, — преподает греческий и латынь тамошним студентам. И он вместо ответа сочинил лимерик:

Если б жив был Кобзарь и поныне,

То не стал бы он жить «в Украине»:

На Украйне родной он искал бы покой

Вопреки современной доктрине.

То есть жить, может быть, и стал бы, но стихи свои под Илларионова вряд ли переписал.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ СПОР ОБ АЛЛАХЕ

«Смутясь, нахмурился Пророк»: верховный суд Малайзии разрешил местным христианам пользоваться словом «Аллах» для обозначения своего христианского Бога. Самые горячие из малайских мусульман возмущены: это как — у нас Аллах и у них Аллах? Это что же, суд постановил, что есть Аллах кроме Аллаха? Тут и у суфия голова может закружиться.

Тема на стыке филологии и политики — как говорить «на Украине» или «в Украине» — привела к бурной дискуссии. Малайцы же люди южные, поэтому дискуссией дело не ограничилось. От пятничной молитвы до субботнего митинга бывает один шаг, и он был сделан: народ потребовал от правительства защитить слово «Аллах» от неверных. А в ночь на субботу в Куала-Лумпуре подожгли семь церквей. «И нечестивые падут, покрыты пламенем и прахом». Впрочем, жертв — в отличие от разушений — не было.

Не ясно, чего еще малайские недовольные хотели от правительства? Именно министерство внутренних дел и запретило в 2007 году использовать слово «Аллах» для обозначения своего Бога немусульманам. Разбирательство тянулось больше двух лет и завершилось отменой запрета в суде под новогоднюю ночь. Но уже 4 января, через три дня после вердикта, снявшего запрет, министр внутренних дел Хишаммудин Хуссейн объявил, что подает апелляцию, так как, по его мнению, решение суда «создает угрозу национальной безопасности и является источником недоразумения и смущения для малайских мусульман».

Мусульманам и христианам приходилось много чего делить за почти 1400 лет совместного проживания, но, кажется, Аллаха они делят впервые, тем более в суде.

Один на всех?

«Свят, свят, свят Аллах Саваоф» — в такой примерно форме малайские и индонезийские католики слышат и поют в своих церквях один из древнейших христианских гимнов, восходящий к восклицанию иудейского пророка Исайи (Исайя 6:3). Я проконсультировался со знатоками малайского и близкородственного индонезийского. Allah yang maha kuasa — Бог всемогущий, — издавна говорят малайцы-христиане. И не знают, как это сказать иначе. Первой великой культурой, которая пришла на Малайский полуостров и острова (будущую Индонезию) и задавила простенькое местное язычество, была индийская. Для обозначения класса богов она принесла санскритское слово dewa (родственное латинскому deus или греческому Зевс). Его малайцы и индонезийцы применяли к Вишну с Кришной. Про единого и единственного Бога монотеистических религий малайцы узнали от арабских купцов вместе со словом для его обозначения — Аллах. И никакого другого слова для этой концепции у них нет. Арабы пришли сюда в XIII—XIV веках, чтоб контролировать Малаккский пролив — до сих пор главный морской путь между Дальним Востоком и Ближним Востоком и Европой. Одни малайцы приняли под их влиянием ислам, другие — нет, но заимствованным арабским словом пользовались все, ведь в собственном языке подходящего попросту не было.

Вот так и вышло, что Аллах у малайцев и в Коране, и в христианском Новом Завете («Блаженны миротворцы, ибо они сынами Аллаха нарекутся»), и в Ветхом Завете («И сказал Аллах Аврааму: ты же соблюди завет мой, ты и потомки твои после тебя в роды их»). Мусульмане же, как выразился малазийский министр, теперь этим смущены.

Кстати, эта история касается и индонезийского языка, ближайшего родственника малайскому (до XVIII в. будущую Индонезию обычно называли Малайским архипелагом), а значит, самой многочисленной мусульманской страны мира (240 млн человек).

Иск против запрета на слово «Аллах» подала малайская католическая газета The Herald, выходящая на английском и трех местных языках. Председатель суда Датук Лау Би Лан постановил, что на основании 11-й и 12-й статей федеральной конституции Малайзии газета (а значит, все прочие: в бывшей британской Малайзии прецедентное право) имеет право использовать это слово в христианской религии. К сугубому неудовольствию местных консерваторов, судья была женщиной и, судя по имени, с китайскими корнями.

Она попыталась дать ответ на вопрос, является ли Аллах «торговой маркой», «эксклюзивным товарным знаком» мусульман. Малайский католический архиепископ Тан Сри Мерфи Пакиам именно так и сформулировал проблему: «слово “Аллах” не находится в исключительной собственности исповедующих ислам».

Российские мусульмане в своей литературе параллельно со словом «Аллах» спокойно пользуются словом «Бог», английские мусульмане — словом «God», французские — «Dieu» и т. д. для обозначения коранического Аллаха. Ведь Аллах не имя собственное (как иудейский YHWH (Яхве), с давних пор почтительно заменяемый при чтении на «Адонаи», «Господин»). Это просто «Бог» на арабском (родственное еврейскому слову «Эль» или «Элохим»), хотя в языческом доисламском пантеоне арабов оно на время и стало именем одного из божеств. Пока Пророк не научил свою паству, что за этим словом кроется трансцендентный творец мира. «Земля недвижна — неба своды, Творец, поддержаны тобой, да не падут на сушь и воды и не подавят нас собой».

У ранних мусульман был весьма толерантный взгляд на религии соседей — предшественников по единобожию. Судя по тому, что пишут историки ислама, Бог христиан и иудеев для них с самого начала был тем же, что их Аллах, к которому арабы пришли «работниками одиннадцатого часа» — с более позднего и низкого старта, зато получили новое, последнее и, с их точки зрения, наиболее правильное откровение о нем.

Мусульмане с ранних времен называют иудеев и христиан не только «неверными», но и вполне уважительно — «людьми писания» и не возражают против того, чтобы их всех вместе относили к «авраамическим религиям». Иначе говоря, представители всех трех религий признают своего Бога тем самым, который представлялся героям Ветхого Завета в словах «Я — Бог Авраама, Исаака и Иакова» и заключил с Авраамом первый, древнейший договор — Завет. Серьезные люди во всех трех религиях с этим не спорят.

Мусульмане широко пользуются словом «Бог» на любом европейском языке, не встречая никаких возражений. Обратных прецедентов меньше, но они существенны. В самом сердце исламского мира арабы-христиане Палестины и Ливана называют Бога христианской религии Аллахом, в том числе во время церковных служб. Ни палестинцы-мусульмане, ни другие арабские соседи не пытались отобрать у них слово «Аллах». Точно так же в литературе, в проповеди и в быту называют Бога Аллахом египетские христиане-копты (коптский язык используется только в богослужении), и египетские мусульмане им этого не запрещают. Так в чем проблема?

Демографическое превосходство

Ну, во-первых, кроме серьезных людей есть еще люди несерьезные. Те, кто живут эмоциями, услышали в решении суда осквернение священного имени неверными устами, шрифтами и газетными страницами. Однако вряд ли к их числу относится министр внутренних дел Малайзии или ее премьер-министр Наджиб Абдул Разак и масса других почтенных политиков. Зачем люди из власти, дружно осудив погромы, упорно требуют вернуть отмененный судом запрет на слово?

Причина тому — некоторая демократизация малайской политики, которая перекосила страну не в ту сторону в сочетании со стремлением правящей партии любой ценой остаться у власти.

Рекламный ролик министерства туризма (Malaysia truly Asia), в общем, не врет. Там действительно представлена вся Азия: Дальний Восток (местные китайцы), Ближний Восток (мусульмане), Индия (местные индусы). Но ролик ничего не говорит об их социальных ролях. Малайцы-мусульмане составляют больше 50% населения, китайцы — 26, индусы — 7—8%. Но именно в руках китайцев и индусов сосредоточена почти вся хозяйственно-экономическая деятельность страны. Малайцы же в верхнем сегменте — политики, государственные чиновники и военные, а в нижнем — рабочие и крестьяне. И электорат. Именно на демографическом превосходстве малайцев держится власть партии UMNO (United Malays National Organisation), которая непрерывно находится у власти со времени обретения независимости в 1957 году. Этому большинству надо угождать. Прежде правящая партия радовала титульное большинство по национальному признаку. С 1971 года правительства начали проводить «позитивную дискриминацию» в пользу малайцев, похожую на ту, что происходит с 1990-х в ЮАР: определенный процент мест и доля акций должны предоставляться представителям малайской национальности.

Однако с 1980-х годов угождение большинству все больше приобретало религиозный оттенок. Нынешние правители России намекают: если демократизировать страну, к власти может прийти кто-то похуже «Единой России» с Путиным. Ведь еще в XIX веке было сказано, что правительство в России — главный европеец. Примерно то же самое говорят Западу представители режимов-долгожителей в исламских странах.

В 1990-е и 2000-е США и Европа давили на дружественные им режимы в исламском мире, чтобы они демократизировали свои страны. Но и в Египте, и в Малайзии, и в других странах после некоторого раскрепощения политической системы оппозиция растет не из демократического, а из исламского лагеря. Самый яркий пример — победа ХАМАС на первых свободных палестинских выборах. (Правда, победа легального политического ислама в Турции оказалось не страшной, но неясно, можно ли по Турции судить о других.)

Теперь умеренно авторитарной правящей партии Малайзии приходится бороться за поддержку большинства не со сторонниками открытого общества, личной свободы и либеральных ценностей, а с представителями «исламской альтернативы» во главе с Всемалайской исламской партией (PAS). В результате Малайзия превратилась в страну двойных стандартов, где действуют, по сути, два законодательства: одно — светское, для всех, другое — шариатское, для местных мусульман. Алкоголь в стране продается, но мусульманам его нельзя покупать, в некоторые местные развлекательные заведения (например, казино или развеселые плясовые клубы) малайцы могут войти, только доказав при помощи удостоверения личности, что они не мусульмане.

Попытка управлять языком и табуировать слово «Аллах» для немусульман — один из первых случаев, когда исламские нормы взялись применять к немусульманскому населению страны. А что прикажешь делать правительству? Если оно перестанет бороться за слово «Аллах», кампанию развернут соперники-исламисты. Собственно, они ее уже начали.

Таким вот образом в сторону большей исламизации сдвинулись правящие режимы практически всех мусульманских стран от Марокко до Малайзии. И весьма вероятно, что демократизация принесет тот же тренд в бывшую нашу Среднюю Азию.

Призрак прозелитизма

Понятно, почему на запрете настаивают малайские политики — им надо понравиться большинству и не дать опередить себя сопернику. Но самому-то большинству чего надо? Чего оно так взволновалось? И вряд ли волнение идет от крестьян. Его источник — местная мусульманская интеллигенция: журналисты, проповедники, имамы мечетей. Оказывается, они боятся потерять паству. Не случайно судья (женщина-китаянка) сделала специальную оговорку: согласно статье 11(4) федеральной конституции нарушением является использование слова «Аллах» для пропаганды другой религии мусульманам, но не для себя.

«В начале сотворил Аллах небо и землю, и земля была безвидна и пуста, и... И сказал Аллах — да будет свет, и стал свет». Какими новыми красками заиграл хрестоматийный синодальный перевод Книги Бытия, а ведь мы всего лишь заменили русское слово его арабским эквивалентом.

С точки зрения культурной дипломатии, такие замены сближают Восток и Запад. И это вроде бы хорошо. Но Восток боится такого сближения больше, чем Запад. Христианские клирики Малайзии уверяют, что просто пользуются словом, которое понятно и привычно их пастве. Мусульмане тревожатся: нет, это они хотят «христианизировать» страну и намеренно создают путаницу, чтобы облегчить обращение мусульман, которым по мостику знакомого слова будет легче перебежать в христианство.

Мусульмане, которые появились позже других больших религий, но обратили тьмы и тьмы их последователей — целые империи — в ислам, почему-то особенно нервозно относятся к призраку прозелитизма. Сейчас, как и в древности, обращения происходят в обе стороны, точные цифры являются предметом споров. Однако тезис о том, что ислам — самая быстрорастущая религия мира, соответствует действительности, даже если большая часть этого роста обеспечивается за счет высокой рождаемости в развивающихся странах. Массового перехода населения мусульманских стран в христианство не было даже в колониальную эпоху, когда под крылом колонизаторов на Востоке действовали миссии и христианские школы. Теперь для этого еще меньше условий.

Мусульмане подчеркивают, что ислам — сильная, здоровая, молодая религия. Сравнивая полупустые европейские базилики и полные по пятницам мечети, женское царство в одних и множество молодых мужчин в других, кажется, что так оно и есть. Однако боязнь прозелитизма выдает глубокую неуверенность в своих силах — не всегда рациональную. Например, Русская православная церковь явно вне конкуренции у себя дома, в России. Но ее клирики непрерывно переживают по поводу прозелитизма со стороны довольно хилых российских католиков: из-за этого все никак не встретятся Папа с Патриархом. Вероятно, иррациональный страх перед прозелитизмом невольно выдает признание исламским миром текущего технологического и экономического первенства Запада. В любом случае, небольшая община малайских христиан тут ни при чем. С малайским же языком, как и со всяким другим, бесполезно бороться указами МВД. «С небесной книги список дан Тебе, Пророк, не для строптивых; Спокойно возвещай Коран, не понуждая нечестивых!». Ключевые слова здесь «спокойно» и «не понуждая».

ЯЗЫК НАШ — ВРАГ ИХ

Министр иностранных дел Грузии попросил литовцев и всех людей доброй воли не называть его грузином и пообещал стереть слово «Грузия» с карт. Неправильно, что новые независимые от России государства, да и вообще, все кому не лень, продолжают называть его страну русским словом. Григол Вашадзе предложил литовскому президенту говорить вместо «Грузия» (Gruzija) «Георгия» (Georgija). Литовцы ничего не обещали. У грузин, возможно, есть время переписывать свои уставные документы, а Литве договоры и сметы — недосуг.

Как корабль назовешь — так он и полетит, как птицу окрестишь — так она и каркнет во все воронье горло. Смысл выпал, плутовке остались звуки.

Платоновский Сократ уверял, что имя — орудие распределения сущностей. Распределение надо поставить под правительственный контроль. Сущности — тем более. Уже было подмечено: говоря «на Украине» вместо «в Украине», носители русского языка отказывают украинцам в суверенитете. Произнося турецкое по происхождению слово «Грузия», русские коварно закрепляют принадлежность грузин миру Азии. Когда же «Грузия» произносят другие народы (не только бывшего СССР: Gruzja — говорят поляки, Gruzie — совсем уж не имеющие отношения к Российской Империи чехи), они неосознанно соглашаются с тем, что Грузия принадлежит к сфере российских интересов и особо изощренным лингвистическим способом подрывают ее суверенитет.

Потому что суверенитет — это как хочу, так и называюсь. А не как папа с мамой назвали, а школьные друзья-подруги запомнили и разнесли по городам-весям, urbi et orbi, клочку и закоулочку.

Назовешься Анджелиной Джоли — и вырастут бедра по самые белые груди, а то и по черные брови, назовешься Бредом Питом — и вздуется над ахиллесовой пятой ахиллесов бицепс, назовешься Пэрис Хилтон — и следом четыре великана двадцать четыре несут чемодана. Ведь то, чего требует дочка, должно быть исполнено. Точек не будет.

А переименуешь русско-турецкое «Грузия» в западное «Георгия», и глядишь: мираж растворится, рассеется, сгинет. Сами собой залатаются дыры в асфальте, покрасятся фасады старого Тбилиси, появятся велосипедные дорожки и скоростные поезда, зарубежные инвесторы купят грузинские суверенные облигации под английский процент, приедет Мадонна, и православные родители перестанут бить морду местному романисту за фрейдистский уклон. Интересно, во что бы нам в России переименоваться?

Дело ведь проверенное. Вот, в Индии после победы националистов на выборах в конце 90-х Бомбей переименовали в Мумбаи. И сразу стал он счастливым индуистским городом, всюду ходят Вишну с Кришной, климат мягок, воздух чист, нет там больше трущоб, не встают по утрам с картонок на тротуарах служащие, чтобы, отряхнувшись, отправиться на работу в офис, и не взяли штурмом в 2008 году полгорода пакистанские террористы, и не сожгли его лучший отель с постояльцами и обслугой.

Пару провинций нынешнему правительству стереть с родной карты действительно удалось. Но со стиранием всей Грузии Вашадзе опоздал. Году в 2005-м это могло быть вполне серьезным предприятием. Ющенко наверняка помог бы стереть Грузию с украинских карт. Ему ведь удалось стереть Киев с американских. 3 октября 2006 года представитель Госдепа на брифинге заявил, что федеральное правительство переходит к использованию в картах и документациях с написания Kiev (русское имперское) на написание Kyiv (украинское народное). Так революционного президента наградили за демократический выбор. Лучше бы помогли материально. Проблема в том, что пресса в США свободная, и Госдеп ей и тут не был указом. В газетах по-прежнему писали по-старому, а в дипломатических нотах — по-новому. Но потом и газеты подтянулись.

Выдвигая претензии к русским, и в первую очередь к соседям России за то, что они пользуются для названия его страны русским словом, и надеясь с помощью магии переименования привести свою страну на Запад, Григол Вашадзе только глубже погружает ее в пучину третьего мира. В мире полно горячих лингвистических точек. Но почти все топографические войны ведут развивающиеся страны.

Который год кипит война в Заливе. Вернее, война за Залив. Освобождение Кувейта в 1991 году американцы назвали загадочно «войной в Заливе» (Gulf War) не потому, что забыли, как он называется. Они не могли назвать ее войной в Персидском заливе, чтобы не обидеть арабских союзников по антииракской коалиции. Ведь все арабы считают, что правильное название нефтеносного залива — Арабский.

Бой кипит, чернила текут рекой. Иранские блоггеры сражаются с арабскими, хакеры взламывают поисковики: «Залив с таким названием не существует. Попробуйте “персидский”». В феврале 2010 года Иран предупредил, что запретит пользоваться своим воздушным пространством всем авиакомпаниям, на чьих мониторах в салоне залив будет называться иначе, чем Персидским. А ведь это десятки арабских компаний. Говорите просто «Залив»? Тоже — на вылет из Ирана. Он — персидский, персидский, как Стенькина княжна. Один из европейских пилотов был немедленно уволен из иранской авиакомпании, где работал по контракту, после того как во время радиопереговоров неправильно назвал залив. Пусть катится к арабам в Emirates. За борт его — в набежавшую волну Персидского залива. А в январе 2010 года отменили Игры исламской солидарности (мусульманскую мини-Олимпиаду), которые должны были пройти в Иране в апреле. Иран изготовил медали со свой картой, а на ней — скандал, конфуз, у вас вся спина белая! — Персидский залив. Игры перенесли — не карты поменять, так медали перековать. Хорошо бы не на мечи.

А что бы мы сказали, если бы Украина переименовала Азовское море в Мариупольское? А могла бы.

Другой морской бой кипит в Японском море. Сами взорвали «Корейца», нами потоплен «Варяг». Вернее, кореец не потоплен и не сдается. Требует от всех (вместе — как северный, так и южный) называть море не Японским, а Восточным. Хотя для Японии оно как раз западное. Но так это японцы и должны накосить-выкусить. Потому что, утверждают корейцы, нынешнее название моря есть прямое утверждение японского реваншизма при молчаливом согласии мирового сообщества. В 1995 году Корея уничтожила карты со старым названием моря. В 2006 году после совместного протеста Северной и Южной Кореи, а также южнокорейских блоггеров Google Earth нанес на свои карты двойное название. Не согласен — полезай в набежавшую волну.

С точки зрения исторической, и японцы, и, тем более, персы правы. Персидским залив называли еще Страбон и Птолемей. Но Коперник же разоблачил систему Птолемея, что же теперь, арабам — нельзя? Хотя до 1960-х годов его так называли и арабы, но потом началось пробуждение арабского национализма. И не только.

До 1974 года кофе, сваренный в турке, греки, как и весь мир, называли турецким. Но после турецкого вторжения на Кипр назвали его греческим. Спросишь турецкого кофе — могут и в чашку наплевать.

Зря, впрочем, я на третий мир напал. Помните, когда французы не поддержали вторжение Буша в Ирак в 2003 году, американцы переименовали жареную в масле высококалорийную, полную канцерогенов и холестерина картошку из french fries во freedom fries: из «картошки по-французски» в «картошку по-свободски». Мне уж лучше виноградных улиток да тыквенных лягушек. Но это уже не топонимика.

Или компот «Маседуан» из свежих фруктов. Маседуан, она же Македония, не может вступить ни в ЕС, ни в НАТО из-за названия. В 2009-м на саммите НАТО было признано, что Македония как государство готова вступить в НАТО, а как название — нет. (Грузия ради этого поменяла бы название хоть на Северную Армению, а хуже этого, как известно, ничего не бывает.) Греки считают, что македонцем может быть только грек, сами будучи лишь частично потомками древних греков. И частичкой это чужой славянам славы ни на крошку не хотят поделиться с бедным северным соседом. Северный внук славян, даром что появился на карте в 1993 году, тоже горд: то напечатают на деньгах виды греческого города Салоники (столицы греческой провинции Македония), то возьмут в качестве герба звезду с оружия Филиппа Македонского, который про славян даже у Геродота не читал.

Бог с ними, с престижными международными организациями, важнее, чтобы несколько миллионов недорослей по миру подумали, что Александр у Оливера Стоуна разговаривал на диалекте болгарского, нынче известном как македонский язык. А что славяне там появились через тысячу лет после Александра, недоросли пусть не узнают никогда. Лучше быть здоровым и богатым, чем больным и в НАТО. Честь дороже жизни: кто не верит, что президент Георгий Иванов — прямой потомок Александра Македонского в 45-м колене, а его лимузин — прямой потомок коня Буцефала, того в набежавшую волну.

Но как греки, так и славяне-македонцы могли бы доказать свое происхождение от Александра и Буцефала, явив пример царской щедрости, который мы обнаруживаем на другом конце планеты. В январе 2005 г. мэр Сеула, будущий президент Кореи Ли Мен Бак объявил на специальной пресс-конференции, что договорился с Китаем о переименовании южнокорейской столицы. До 2005 г. Сеул в китайском языке и на китайских картах назывался Ханьчэн, что в переводе с китайского, собственно, значит «китайский город». Но корейцам было не по себе оттого, что их корейская столица у соседей называется китайским городом. Только представьте, что Kyiv называется не Киевом, а Москалеградом. В 2005 г. китайцы согласились официально перестать называть Сеул Ханьчэном и переименовали его в Шоуэр (так звучит транслитерированное иероглифами название Сеул). Конечно, языку не прикажешь, но китайцы народ дисциплинированный: вчерашний поиск в китайском интернете дал 300 000 употреблений Ханьчэна и 600 000 — Шоуэра. Значит, действует подарочек. Кстати, эстонская столица Таллин в переводе с финского — «датский город». Горячим эстонцам есть над чем подумать.

В самой же Дании все скучно. Жители датского городка Arhus мучаются сомнениями быть или не быть кружочку над буквой «А». «А» с кружочком наверху (Å), обозначающим в датском долготу, мешает найти их экологически чистый городок в интернете и подрывает туристическую отрасль. Поэтому орхусцы думают, не переименовать ли им малую Родину-мать в Роодину-маать, то есть Århus — в Aarhus, чтобы иностранцам проще было набивать на клавиатуре. Нам же с китайцами по этому случаю надо поступиться кириллицей и иероглифами и писать так: к nam priehal Dead Morose (Угрюмый Мертвяк), объединяя Новый год с Хеллоуином.

Григол Вашадзе уверял: грузины хотят, чтобы их страну называли Георгией в соответствии с греческой традицией. Правда, это поздняя греческая традиция, а в древней греческой традиции там были Колхи и Иберы. Кто тут ибериец, грузинам придется разбираться с испанцами. Хуже того, Грузия и есть искаженное русскими при заимствовании у турок, исказивших при заимствовании у персов, искаженное персами греческое Георгия (ударение на «и»). Круг замкнулся. Можно навязать всем греческий оригинал. Патриарх Никон тоже исправлял церковные книги по греческому подлиннику. Вон чего вышло.

Я же по этому случаю предлагаю продолжить старый греческий спор из платоновского «Кратила».

Гермоген: «Мне кажется, какое имя кто чему-либо установит, такое и будет правильным. Правда, если он потом установит другое, а тем, прежним, именем больше не станет это называть, то новое имя будет ничуть не менее правильным, нежели старое. Ведь когда мы меняем имена рабам, вновь данное имя не бывает менее правильным, чем данное прежде».

Сократ: «Как это? Если то из существующих вещей, что мы теперь называем человеком, я стану именовать лошадью, а то, что теперь лошадью, — человеком, значит, для всех человеку будет имя “человек” и только для меня — “лошадь” и наоборот, для меня “лошадь” будет “человек”, а для всех — “лошадь”? Так ты хотел сказать?»

Интересно, к кому из собеседников присоединился бы грузинский министр и мы с вами.

ЗАЧЕМ В МИРЕ МНОГО ЯЗЫКОВ И ДЛЯ ЧЕГО НАГРАЖДАТЬ ПОЭТОВ

После того как в 2011 году почтительно заметили и шумно обсудили нобелевские премии и по физике, и по химии, мне стало обидно за лауреата по литературе — шведского поэта Тумаса Транстрёмера. Про него написали немного, а многие сказали разочарованно: шведский поэт какой-то, хотя бы Пелевину дали, а так — пропали деньги и слава, пропала премия.

Я не читаю по-шведски (хотя лично знаю целых пятерых русских, которые да), и я решил защитить поэзию вообще. У меня гораздо больше уверенности, что через тысячу лет вспомнят шведского поэта Транстрёмера, а не серьезных дяденек в пиджаках, чьи миллиарды мы обсуждаем в успешных деловых изданиях с ложным чувством причастности к важному делу. В конце концов, кого из капиталистов тысячелетней давности, допустим, Римской империи, мы сходу вспомним по имени? Только банкира Мецената — за то, что спонсировал Горация с Вергилием.

Зачем их много

Если есть какой-то смысл в нашем вавилонском столпотворении, в том, что человечество разделено на разные языки, то он — в поэзии. То есть он, конечно, и в экономике с историей (мир, не разделенный конкуренцией наций, развивался бы иначе), но в поэзии — преимущественно.

Поэзия выявляет между словами связи, которые прячутся в языке. Эти связи — кратчайшие тропинки между словами, а значит, и между смыслами. Дорожки, по которым ходит мысль целых народов — носителей того или другого языка.

Русским язык подсказывает, что «любовь» оказывает прямое физиологическое действие на организм, то есть на «кровь», и одновременно напоминает о круговороте чувства в природе: думал, оно не повторится вновь, а вот, поди ж ты — вновь повторяется. И откуда-то из-за левого плеча с грядки выглядывает осушающая слезы влюбленного ироничная морковь.

Для носителей английского языка предмет любви (love) — непременно голубка (dove), и не дряхлая моя, а в самом расцвете сил. Само же чувство — превыше (above) и того, и сего, да можно сказать — всего на свете. Оно заставляет человека бесцельно бродить (to rove), а в старину еще бросить перчатку (glove) сопернику или — до самого недавнего времени — подать упавшую перчатку (кружевную надушенную glove) даме. И в кольцах узкая рука.

Французу в любви (amour) клянутся исключительно навечно (toujours), а потом уходят и возвращаются: «Bonjour. Здравствуй, это я». В общем, то же «вновь», только в профиль. У итальянца есть подходящая случаю пара amore — cuore, у немца — Herz — Schmerz (сердце — боль, не только для стенокардии), у поляка любовь, miłość (мивощчь) — это планы на будущее, przyszłość (пшишвощчь) и сомнения в нем, в себе и в чувстве wątpliwość (вонтпливощчь). И для украинца любовь, кохання, — это, прежде всего, проблема, вопрос, пытання. Любит, не любит, плюнет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет. А бiс ее знает.

Словесные молекулы

В разных языках у слов с одним и тем же значением разная валентность: в одном языке слово притягивает одни слова, а в другом — другие, а те подхватывают свои, и так далее. Каждый язык — пазл из слов, у которых в разных языках выступы и вырезы разной формы, и поэтому они цепляются с одними словами там, с другими сям, и конечные «картинки» — картины мира, ментальности — тоже выходят разными.

Смысл (не причина, а, так сказать, цель — по Аристотелю — телеология) существования разных языков в том, что они позволяют образовывать разные связи между понятиями. Смысл существования поэзии в том, что она в каждом языке эти связи находит, а иногда создает. Был бы на земле один язык, не было бы многообразия языковых молекул и всего наличествующего разнообразия мысли.

Я объясняю эти свойства поэзии и языков на примере рифмы, потому что это самый простой способ объяснить их даже тем, кто поэзию не читает.

Для многих стихи — это то, что в рифму. Хотя Транстрёмер в рифму почти не писал. На самом деле стихи — это то, что в ритм. И то, что в созвучие, которое не обязательно в конце строки, а может быть в начале и в середине, но все равно устанавливает эти самые связи, строит эти молекулы.

Как-то в Крыму после первого курса прочел случайно у Леси Украинки: «Білі як місяць білі стіни в місті», — и с тех пор для меня снят вопрос о самостоятельности и нужности украинского языка. Город (мiсто) и месяц звуком связаны здесь, а в русском нет. Белый южный город теплой южной ночью под ярким месяцем. «Луна спокойно с высоты над Белой Церковью сияет». Это Пушкин, а тут сам язык.

И, конечно, ритм. У разных слов в языках разная ритмическая сочетаемость: разные слова в разных языках составляют правильные стопы и стихотворные размеры. Многие фразы, которые нам запоминаются и воспринимаются как сильные, сильны потому, что они или их части обладают правильным ритмическим рисунком. «В чем сила, брат» — двустопный ямб, «народ и партия едины» — четырехстопный.

Популярные стихотворные строчки часто несут для подсознания привычные смыслы. Академик Гаспаров называл их семантическими ореолами метра, но можно назвать еще как-нибудь. Просто стихи промывают такие привычные смысловые русла, которые подхватывают и несут тех, кто пишет и просто высказывается позже.

Сергей Михалков, неважный поэт (впрочем, и не претендовал), но грамотный изготовитель стихов, понимал, когда сочинял гимн СССР, что он будет принят народом, ибо потечет по узнаваемому руслу:

Союз нерушимый республик свободных... Я из лесу вышел, был сильный мороз...

Сейчас может показаться, что проза была всегда, а поэзию придумали досужие умники. На самом деле ровно наоборот: человечество не помнит себя без поэзии, а проза родилась на наших глазах. Ничто так не радует человека, как красиво подобранные слова, уложенные в правильный ритм. Возможно, человек чувствует, что это высшее сочетание биологического и рационального, природы и смысла. В поэзии есть повторяющийся ритм, который мы постоянно встречаем в себе и вокруг: в пульсе матери до рождения, в биении собственного сердца, в смене темноты и света. Когда в ритм упаковывают слова, получается максимально плотная подгонка сознательного и бессознательного, природного и социального, рационального с иррациональным и т. д.

В шведском языке, и только в нем, существует хореическая рифма kӓrlek (шэрлек — любовь) и vӓderlek (ведерлек — погода) и smӓlek (позор). Шведский язык нужен уже потому, что срифмовать любовь с погодой и позором можно только в нем. И поэтому нужен шведский поэт, который умеет хорошо это делать. А у Транстрёмера, кажется, получается.

«Гоголь» (Тумас Транстрёмер, перевод Ильи Кутика):

Шуба холодная, негустая, как голодная волчья стая.

В лице — белизна. Листая

свои страницы, он слышит из чащ протяжный

вой ошибок, фантомный смешок потери.

И сердце лопается, как бумажный

обруч, когда в него прыгают эти звери.

Закат по стране продвигается, как лиса,

задевая хвостом траву и не бередя лица.

Небо гремит копытами, тень от брички,

бросая на желтые окна (возьмем в кавычки)

имения моего отца.

…

А он изнурен постом и стадным смехом. Но смех

расплылся над кромкой лесной. Трухлявы

столпы человечества. Как лоснится

Млечный путь душ, как белый сверкает мех!

Так взойди в свою огненную колесницу

и вон из этой державы!

А у нас все «валить, валить».

С КЕМ ПОГОВОРИТЬ

МЕСТЬ КИТАЙСКОГО КОМАНДОРА

Ликует пионерия, комсомол и коммунисты Китайской народной республики. Они получили один из лучших подарков к 60-летию КНР: на Тайване к пожизненному заключению приговорили китайского Ельцина, первого демократически избранного президента — оппозиционера Чэнь Шуйбяня. Заодно к пожизненному заключению приговорили его жену У Шучжэнь. О боже, то была Наина.

Борис Николаевич был, пожалуй, прав, когда выговаривал себе и семье иммунитет на послепрезидентское будущее и даже когда пытался зачать в пробирке преемника. На Тайване же — со всеми оговорками — реализовался сценарий, альтернативный нашему 1996 года: после правления первого в истории президента-оппозиционера к власти вернулась партия, которая единолично управляла страной полвека: исторический Гоминьдан.

Нам из нашего конца мира кажется, что первые демократические президенты бывают только в бывших соцстранах — разные Гавелы и Валенсы. Тайвань никогда не был социалистической страной, ровно наоборот — он был страной белогвардейцев, проигравших китайскую гражданскую и окопавшихся на острове, взять который у Мао не хватило десантных кораблей. Местный Врангель, глава Гоминьдана генерал Чан Кайши, отстоял свой Перекоп.

Главная государственная святыня Тайваня — мавзолей Чан Кайши, первого правителя острова. Когда я был там весной 2008 года, Чэнь Шуйбянь уже убрал оттуда почетный караул, как и портреты маршала из школ и всех госучреждений, и переименовал мавзолей в Национальный тайваньский памятник демократии. Внутри — там, где статуя величественно восседающего маршала Чан Кайши, — развесили по стенам фотографии демонстраций конца 80-х — начала 90-х против однопартийного правления и десятки гигантских разноцветных бумажных масок, бабочек и рыб. Помпезную статую маршала не получалось сфотографировать так, чтобы в кадр не попала какая-нибудь смешная морда или рыба. Выходило не официальное фото, а натюрморт маршала с селедкой. Преславная, прекрасная статуя! Мой барин Дон Шуйбянь покорно просит пожаловать...

По осмеянному мавзолею бродили тайваньцы. Сторонники Чэня и его Демократической прогрессивной партии говорили, что так маршалу и надо. Сторонники статуи — что нехорошо так глумиться над основателем государства. Дон Шуйбянь бросил вызов командору. «Он человек разумный, и, верно, присмирел с тех пор, как умер». Но каменный маршал вернулся и утянул его за собой.

Капитализм с человеческим лицом

Для нас, глядящих на Европу и Америку, демократия и капитализм — это две стороны одного кинжала. На самом деле, это кинжал и ножны: одно можно вынуть из другого и орудовать ими по отдельности. Конечно, размахивать пустыми ножнами смешно, а кинжалом без ножен можно порезаться. Но и то и другое в истории случается и вот прямо сейчас происходит с нами. Тайвань — тот случай, когда высокоэффективный капитализм был построен без демократии. «Не время, — говорил каменный маршал, — пока в комнатах наших сидят комиссары и наших гунян ведут в кабинет». До 1987 года страна считалась на военном положении и управлялась по военным законам, как Сибирь Колчаком. При этом Чан Кайши упорно считал себя законным правителем всего Китая, который лишь временно, в силу обстоятельств, управляет его частью. Официальная позиция тайваньского правительства осталась такой до сих пор: оно правительство всего Китая в изгнании. Просто теперь у себя дома в это не верят даже чиновники тайваньского МИДа. С них, с них списывал своих крымских «врэвакуантов» Аксенов.

Успехи тайваньской экономики известны всем. Мне о них гордо рассказывал У Дуньги, президент Тайваньской биржи и бывший вице-премьер тайваньского правительства в Тайпее в своем офисе в Башне 101, которая еще недавно была самым высоким зданием в мире. До кризиса, на начало 2008 года, остров с населением 23 млн жителей являлся 17-й страной в мире по объему экспорта, а по некоторым важным позициям, вроде производства полупроводников или материнских плат, первой. По валютным резервам (250 млрд долл.) Тайвань — четвертый в мире после Китая, Японии и России, но в пересчете на душу населения это больше, чем у трех лидеров.

В 1989 году впервые разрешили участвовать в выборах другим кроме Гоминьдана партиям. Благодаря экономическим успехам у Тайваня были все шансы повторить политическую систему Японии, где на честных выборах 55 лет побеждала одна и та же партия, Либерально-демократическая, она же и правила. Поначалу так и пошло. На первых многопартийных выборах тайваньцы выбрали Гоминьдан, на первых свободных выборах президента в 1996 году — Ли Тенхуэя, тогдашнего главу Гоминьдана и действующего президента, который проводил на тот момент демократизацию и перестройку сверху. Но настоящая демократия — это не когда проходят выборы, а когда к власти на них приходит оппозиция. Это произошло в 2000 году, когда избрали Чэнь Шуйбяня.

Переведи меня через Тайвань

У Чэня — идеальная валенсовская биография. Он сын неграмотного крестьянина-арендатора с юга, был лучшим учеником в своем районе, поступил в Тайбэйский университет и стал адвокатом. Дальше — пьеса Горького. В начале 80-х он защищал в суде группу активистов, которые устроили в южном городе Гаосюн пикет за нашу и вашу свободу, демократию и многопартийность. Чэнь Шуйбянь проиграл процесс, зато проникся взглядами своих подзащитных. Потом вместе они организовали Демократическую прогрессивную партию. Из искры возгорелось.

Может быть, демократическая однопартийность по-японски на Тайване не задалась потому, что, в отличие от Японии, где по главным проблемам в народе единство, на Тайване есть вопрос, который всерьез разделяет нацию. Это вопрос об отношении к Китаю, вернее — о самоидентификации на фоне Китая. Проблема Тайваня слегка похожа на проблему Украины, с надрывом утверждающую свою самобытность на фоне России. Тайваньцы отвечают по-разному на вопрос «кто мы?»: альтернативный Китай, сжавшийся до размеров одного острова, или особая тайваньская нация — с китайскими корнями, но все-таки отдельная. И на вопрос «что делать?»: провозглашать независимость или согласиться, что в будущем Китай и Тайвань окажутся в одном государстве. «У нас проблема с обороной, — признавался мне генерал местной армии депутат Гоминьдана Шуай Хуамин. — Как мы можем сражаться против китайцев, не зная в точности, Китай — мы или нет». Как и на Украине, тайваньские демократы отвечают на этот вопрос отрицательно, они противники большого брата.

Как в романе «Остров Крым» Василия Аксенова (где большевики не взяли Крым, а белые построили в нем процветающую капиталистическую Россию в миниатюре), на Тайване есть «партия общей судьбы» и «партия раздельной судьбы». Парадокс в том, что партия общей судьбы сейчас и есть Гоминьдан, бывшие белогвардейцы и заклятые враги коммунистов, правящих материком. Демократ Чэнь Шуйбянь не решился на провозглашение формальной независимости, но при его правлении контакты с материком — и так ограниченные — были полностью заморожены, больше даже по инициативе раздраженного Пекина. В 2008 году Гоминьдан и его кандидат (теперь президент) Ма Инцзю победили с программой восстановления и развития отношений с Китаем. Практически сразу после победы Гоминьдана начались прямые регулярные авиарейсы между Тайванем и Китаем (раньше летали через Гонконг и Корею), прямое морское сообщение, в два раза увеличили ежедневную квоту посетителей из материкового Китая — с 3000 до 7200 китайцев в сутки.

Китай и Тайвань возобновили переговоры, замороженные в 1999 году, в ноябре 2008 года приняли на острове высокопоставленных китайских политиков, а в декабре — двух мишек-панд из пекинского зоопарка. Это пример знаменитой пандовой дипломатии: все панды на свете считаются собственностью КНР и находятся в своего рода дружественном лизинге, не дружишь с Китаем — нет панды. Демпартия не против панд — агентов влияния, хотя на них вырастет поколение тайпейских детей с чувством радостного умиления по отношению к китайскому медведю («потому что он хороший»). Зато они против нового соглашения о торговле, переговоры о котором запустили лично председатель КНР Ху Цзиньтао и новый гоминьдановский президент Тайваня Mа Инцзю. Но тайваньский бизнес за Гоминьдан: он, как признавался в разговоре глава Тайпейской биржи, давно выводит производство и инвестирует в коммунистический Китай через Гонконг и оффшоры.

Гоминьдан сильно изменился со времен каменного маршала. В июле 2008 года президент и председатель партии Ма Инцзю извинился за «белый террор» 1950-х и 60-х годов, когда казнили и посадили десятки тысяч тайваньцев с левым уклоном. Но, несмотря на это, в ноябре того же года арестовали бывшего президента, лидера Демпарии Чэня Шуйбяна с женой. Это трудно назвать новым белым террором: бог знает почему, молодую демократию всегда ловят на коррупции, как и старые авторитарные режимы. В 2006 году зять Чэня попался на инсайдерской торговле на бирже, а жена самого Чэня — на получении откатов. Тогда же счетная палата (по запросу Гоминьдана) обнаружила, что Чэнь израсходовал на личные нужды 10 млн тайваньских долларов (10 тыс. американских) из бюджета президентской канцелярии и прикрыл расходы кассовыми чеками других людей. Чэнь оправдывался тем, что деньги были израсходованы на шесть секретных дипломатических миссий, но смог подтвердить только две из них. Позже обнаружились и другие взятки, откаты и незаконные расходы. Уголовное дело по обвинению в хищении не завели только из-за президентского иммунитета. Рейтинг президента катастрофически упал, начались уличные сидячие протесты под лозунгами «Чэня геть!», для импичмента в парламенте не хватило всего 29 голосов. Тогда же, за два года до конца срока, Чэнь объявил, что передает все полномочия, кроме внешней политики и обороны, главе правительства и не будет иметь отношения к следующей избирательной кампании. Это не помогло: Демократическая прогрессивная партия проиграла. Вскоре после проигрыша, 14 августа 2008 года, Чэнь признался, что его жена переводила часть денег, собранных на избирательные кампании, на счета в Швейцарии. Он извинился, и оба на другой день официально покинули партию.

Сторонники Чэнь Шуйбяня не столько отрицали обвинения, сколько указывали на избирательность правосудия. Чиновники и политики Гоминьдана попадались на похожих вещах: например, тот же самый судья, который вынес пожизненный приговор Чэню, оправдал при сходных обвинениях Ма Инцзю, когда тот был мэром Тайбэя. Суд проходил без присяжных (пока это обычная практика на Тайване), а в середине процесса случилась подозрительная смена всех трех судей. Сам Чэнь, признавая часть грехов, указывал, что его дело политическое. Можно сказать даже — внешнеполитическое. «Гоминьдан и китайские коммунисты считают меня заключенным № 1, так как я самый большой камень, который лежит между ними и не дает объединиться. Ма Инцзю хочет упрятать меня в тюрьму как жертву для умиротворения Китая. Я польщен и горжусь этой ролью» — иронизировал Чэнь перед одним из допросов.

Дон Шуйбянь сидит уже пять лет. Да, он грешен. Но пожизненный приговор бывшему президенту и лидеру оппозиции все-таки вещь неслыханная для развитой страны. Демпартия деморализована, Гоминьдан спокойно может дружить с Китаем и вернуть прежнее почтение к маршалу Чан Кайши. Командор пришел за своим обидчиком. «Оставь меня, пусти — пусти мне руку».

ПОЧЕМУ ЧАВЕС НЕ ПУТИН

Из того факта, что Чавес дружил с Путиным, торговал нефтью и ругал Америку, делают вывод, что Путин — это русский Чавес (или наоборот), а Россия — это евразийская Венесуэла. Вывод неправильный. Я ездил за репортажем в Венесуэлу, когда Чавеса выбирали на второй полноценный срок — в разгар его «боливарианской революции». И первое, что понял, — у них разное отношение к избирательному процессу. В отличие от абсолютного большинства революционных правителей и военных президентов, Чавес потерпел поражение в качестве лидера армейского переворота в 1992 году и победил на выборах в качестве кандидата в президенты в 1998-м, а потом еще на выборах 2000 и 2006 годов.

На последних в жизни выборах, в октябре 2012 года, смертельно больной Чавес провел избирательную кампанию явно в стадии ремиссии, бодрый и энергичный, как всякий раковый больной, резко прекративший химиотерапию. Возможно, этот отказ стоил ему жизни, но между выборами и лечением он отдал предпочтение выборам. Он получил 55%, его соперник на этих выборах, Энрике Каприлес, — 44%. У нас из оппонентов Путина в тот же год сильнее всех выступил фольклорный Зюганов — 17%.

Кроме выборов Чавес регулярно проводил референдумы о доверии по важным вопросам. Почин положили противники: в 2004 году они инициировали «отзывной референдум», чтобы досрочно прекратить его президентство. Тогда Чавес выиграл референдум, а в 2007 году поставил на референдуме вопрос о продлении своих полномочий и радикализации революционных реформ. И проиграл с результатом 49% против 51. Можно представить себе Путина, проигравшего референдум с таким счетом? Что, двух процентов бы не натянули? Правда, в 2009 году Чавес провел новый референдум о конституционной реформе, где добился-таки отмены ограничения на количество переизбраний для высших должностных лиц с результатом 54% за.

«Чавес регулярно подчеркивает, что он проводил те или иные национальные выборы почти ежегодно с момента избрания в 1998 году, размывая разницу между “быть демократически избранным” и “управлять демократически”», — пишет американский посол в Венесуэле (опубликовано благодаря WikiLeaks). Американский дипломат признает, что выбран он демократически, только это не означает либерального демократического правления. Конечно, не означает. Сами по себе честные выборы — это еще не демократия. В гарнизонных стоянках довольно примеров, когда дети похожи на господ офицеров. Честно избранные политики в разных странах тоже.

Странная революция

Одним из самых заметных шагов боливарианской революции, которую затеял Уго Чавес, придя к власти в 1998 году, стало разрешение торговать практически чем угодно и где угодно. С тех пор центральная часть Каракаса превратилась в один сплошной базар. «Социализм XXI века», который строил Чавес в Венесуэле, — это больше ларьков, больше рынка, по крайней мере мелкого и уличного. Это вообще очень странная революция. В революционном Каракасе работали фешенебельные шопинг-моллы и суши-бары, на двух самых высоких офисных башнях столицы каждую ночь зажигались гигантские рекламы американских газировок, а революционные лозунги и портреты Боливара пестрыми граффити и наивной живописью покрывали бетонные заборы и стены тоннелей — словно их ночью тайком намалевали подпольщики.

В сущности, боливарианская революция — это обширная конституционная и административная реформа с множеством переименований (сама страна переименована в Боливарианскую Республику Венесуэла), пара дюжин социальных проектов для бедных, основанных на доходах от нефти, много популистской риторики, митинги по каждому поводу и колоритная личность Чавеса, вокруг которой выстраивалась местная вертикаль власти. Этот коктейль дал поразительный результат. Уго Чавесу удалось убедить бедное большинство населения Венесуэлы, которое чувствовало себя брошенным собственной властью и средним классом, что государство за него и что бедные участники, а не бесправные наблюдатели политики, которую делают богатеи и умники. Власть Чавеса держалась не столько на благотворительных программах, — опираясь на нефтедоллары, оппозиция предлагала не меньше, — сколько на сильнейшем чувстве вовлеченности в жизнь страны, которое Чавес сумел дать народу и которому оппозиция сперва не умела ничего противопоставить, но потом научилась.

Конечно, боливарианская революция глазами ее лидеров — это одно, а глазами народа — несколько другое. «Чавесовский социализм XXI века, — объясняет американский посол Колфилд коллегам в Вашингтоне (телеграмма с WikiLeaks), — превозносит активную роль государства в экономике и поносит капитализм, но в умах большинства венесуэльцев он остается весьма смутным понятием государства, которое раздает помощь, льготы и пособия».

Чавес и бедные

У неказистого здания на границе обычного города и трущобного района — баррио по имени Петаре — выстроилась очередь, охранник запускает по десять человек. «“Меркаль” — это сеть народных супермаркетов, которые имеют право продавать специальные дешевые продукты серии “Каса” (“Дом”): маргарин, рис, муку в революционных упаковках с разъяснением статей боливарианской Конституции и политики правительства. В день приходит по 200—300 человек, — рассказывает совладелец лавки Педро Аджадж, — потому что цены у нас в среднем на 45% меньше, чем в обычных супермаркетах. Молоко в порошке — везде 8500 боливаров за килограмм, а у нас 4700. <...> Товар поступает с госсклада, поэтому даже так делаем прибыль», — признается Аджадж и выдает тайну: здешним «Меркалем» владеет кооператив из семи человек, а главный в нем — близкий к Чавесу высокопоставленный военный.

На центральной площади баррио Петаре в одном из старых колониальных домов — представительства разных «революционных миссий». Под плакатом о геноциде палестинского народа «миссионерша» заполняет бумаги, чтобы отправить сидящего рядом инвалида из трущоб лечиться на Кубу. Другой рассказывает, как написал Чавесу письмо и его отправили на Кубу оперировать глаза: «Теперь я вижу цвета!»

Мой визит в миссии Петаре не был согласован, не было даже предварительного звонка, так что все это не могло быть пропагандистской постановкой. Удалось увидеть и кубинского врача. Миссия медицинской программы «Баррио адентро» («На районе») сняла для него комнату на первом этаже самодельного кирпичного домика в самой глубине трущоб: шкаф с лекарствами, прибор для измерения давления, весы для новорожденных, стенгазета со скрещенными кубинским и венесуэльским флагами и заголовком «Народы-побратимы едины в медицине». Тесно, пахнет сырым бетоном, но раньше внутри баррио вообще не было врачей: венесуэльские медики не пойдут в опасные городские трущобы. Каракас соперничает с Йоханнесбургом за звание самого опасного города мира. Кубинский врач, молодой усатый красавец, в кабинет пустил, но предупредил: говорить не имеет права ни слова без разрешения кубинского посольства, умолял его не фотографировать — ведь это может погубить его карьеру. Теперь в Петаре ждут кубинских тренеров по бейсболу. Есть даже выписанные с Кубы учительницы музыки. Детей трущоб нынче учат игре на фортепиано. В Венесуэле, впрочем, знают, что кубинские врачи десятками бегут просить убежище в американское посольство.

Чавес и нефть

Кубинских специалистов Чавес завозит в Венесуэлу по известной на весь мир формуле «нефть в обмен на мозги». Но сначала ему нужно было взять под контроль саму нефть. Венесуэла национализировала свою нефть в 1976 году — не при левой диктатуре, а ровно посередине тридцатилетнего периода двухпартийной рыночной демократии. В Венесуэле нет углеводородных миллионеров: вся нефть принадлежит госкомпании «Петралео де Венесуэла», PDVSa, а ее менеджмент и большинство рабочих были против Чавеса. «Все началось с того, что в феврале 2002 года Чавес директивой прислал нам пять новых директоров в совет, — рассказывал мне Эдди Рамирес, один из семи членов старого совета директоров PDVSa. — Мы начали забастовку». Чавес отомстил, уволил недовольных, и государство окончательно подчинило компанию. «Мы были госкомпанией, но это был бизнес, — вспоминает лучшие времена бывший директор. — Мы никогда не продавали нефть в кредит и всегда только за доллары, а эти продают вперед и по бартеру. А Куба нашу нефть еще и реэкспортирует».

Он показывает внутренние имейлы PDVSa, которые ему передали еще не уволенные бывшие коллеги: «Друзья и товарищи! Завтра будет проходить митинг в поддержку президента республики. Как работники нефтяной отрасли мы должны принять в нем массовое участие. Каждое управление должно обеспечить максимальное число участников в этом мероприятии в обязательном порядке». И еще множество пунктов вроде: «Должны использовать предметы одежды красного цвета в течение всего дня. Идентифицировать работников, которые отказываются носить красные предметы одежды, и сообщать о них».

Теперь в бывшем главном офисе PDVSa — главный корпус Боливарианского университета, в зеркальных лифтах ездят левые студенты. Впрочем, вот еще одна странность венесуэльской революции. Ненависть Чавеса и США взаимна, но PDVSa исправно поставляет огромные объемы нефти в США, а американцы за них исправно расплачиваются.

Чавес и журналисты

Чавес не любил журналистов гораздо больше Путина. Журналисты в Латинской Америке принадлежат к среднему классу, который был Чавесу врагом. Путин в значительной степени победил благодаря кампании в прессе, Чавес шел против шквального медийного огня. Он похож на Путина в том, что постепенно прибирал к рукам ТВ, но в стране почти до конца его жизни не было ни одной серьезной прочавесовской газеты.

Человек с цирковым именем Наполеон Браво встречает меня в гостиной своей виллы, набитой интеллектуальными безделушками. «Вообще-то, меня зовут Хосе Родригес. Но в латинской Америке все — Родригесы, так что с этим именем делать карьеру абсолютно невозможно». Еще недавно, в начале 2000-х, он вел самую популярную новостную аналитическую программу «24 часа» на крупнейшем частном канале Benedicion. В 2004-м ее закрыли. «Мы были одной из самых свободных в смысле прессы стран мира, — вспоминает Наполеон, — у нас был практически свободный доступ к любому министру и президенту».

При Чавесе порядки изменились. Зато Чавес открыл свою программу — «Алло, президент!», где раз в неделю в прямом эфире отвечал на звонки народа. «Когда он был в тюрьме, его мама приезжала ко мне и спала на этом диване. — Наполеон слегка подпрыгивает на диване. — Он думал поэтому, что вместо журналиста я буду его пиарщиком». Наполеон не стал пиарщиком. В 2002-м, в год античавесовского путча и потом отзывного референдума, Наполеон Браво провокационно сравнивал обещания Чавеса с реальностью. Чавес обещал: если через год на улицах останутся беспризорные дети, он усыновит их и сделает «детьми Республики». Наполеон приводил уличных детей к президентскому дворцу Мирафлорес и снимал, как их гнала оттуда охрана. Сначала завели несколько судебных дел на Наполеона Браво, потом на хозяина канала Густаво Сиснероса, потом полиция в масках ворвалась в офис канала и провела обыск, потом застрелили собаку Сиснероса. В 2004 году Сиснерос при посредничестве Джимми Картера встретился с Чавесом, они договорились изменить политику канала. Benedicion больше не нападает на Чавеса, программа «24 часа» давно закрыта, а Наполеон Браво ведет политическое ток-шоу на радио Union, пишет в газетах («радио, газеты и интернет Чавеса не очень интересуют»), а на другой радиостанции (Леониду Парфенову с революционным приветом) делает передачу о событиях второй половины XX века — год за годом, что было в политике, что носили, на что ходили в кино и кто возглавлял хит-парад.

Почему Венесуэла не Россия

Сравнивая Россию и Венесуэлу, надо помнить, что в Венесуэле не было уравнительного социализма. Совсем наоборот. Там была почти образцовая многопартийная демократия и рыночный капитализм. Рыночный капитализм давно сформировал там богатый и устоявшийся средний класс, который у нас начал только сейчас наклевываться. Эти высший и средний классы и были бенефициарами всех национальных богатств, рыночных и демократических свобод. Там уже полвека, даже век (а не лет пять — десять) есть рестораны, кафе, бутики и шопинг-моллы. Как в Европе. Но в отличие от Европы количество бедных не сокращалось, а росло, разрыв между средним классом и беднотой не уменьшался, а рос, и Венесуэла пришла к тому, к чему пришли все латиноамериканские страны: в одной стране жил не один, а два народа. Один принадлежит «первому» миру, живет практически, как народ одной из западных стран, даже лучше: ну какой университетский преподаватель в Западной Европе позволит себе прислугу, а в Латинской Америке — пожалуйста. Другой народ живет, как в худших из стран третьего мира, как в Индии, Африке, Афганистане: в самодельных домах, без стекол, воды, электричества, денег, медицинской помощи и образования. С какого-то момента пропасть стала непреодолимой, социальный лифт остановился окончательно. Случились погромы, уличные волнения и попытки переворотов. А потом народ выбрал Чавеса.

«Если мы хотим, чтобы победил наш кандидат, мы должны поддерживать его, как чависты — своего, — горевал бывший директор нефтяной монополии Эди Рамирес. — Но и это не главное. У нас на совести один общий грех, мы забыли про людей с холмов. Когда государственные школы испортились, лет 20 назад, мы забрали оттуда детей и отдали их в частные школы. Когда испортились больницы, мы записались в частные клиники. Когда в городе стало опасно, мы натянули проволоку под током и наняли охрану. Теперь страной правит Чавес. При нем средний класс ни на минуту не может забыть, как раньше, что кроме нас есть целая страна».

Чавес — разновидность диктатора-демократа. Он был похож на античного тирана, в строгом историческом значении этого слова, — популярного лидера плебса, который опирается на низы и таким образом борется со своими конкурентами в верхах. Это диктатор-тиран — tyrannos в древнегреческом смысле: я с народом против аристократии, буржуазии и продавшейся им интеллигенции. Такому выборы даже нужны. Но, судя по тому, что мы видим в сегодняшней Венесуэле, они только мешают преемнику Чавеса, водителю автобуса Николасу Мадуро, который пришел к власти без выборов, на волне скорби по ушедшему команданте.

ФРАНЦИСК. НОВЫЙ ПАПА, НОВЫЕ ВРЕМЕНА ДЛЯ ЦЕРКВИ

В главной католической святыне Аргентины, соборе Нуэстра-Сеньора в Лухане под Буэнос-Айресом, меня больше всего удивили бездомные собаки, спокойно спавшие возле колонн под готическими нефами базилики, прямо во время мессы. Их никто не гонял — ни священник, ни служки, ни прихожане. Такого я не встречал ни в Северной Америке, ни в Западной Европе с их сентиментальным культом домашних питомцев и шумными экологическими лобби. А тут гораздо более бедная, гораздо менее сознательная страна — никакой «зеленой» партии в парламенте, никаких воинствующих вегетарианцев, у людей сплошь и рядом нет еды и крыши над головой, церковь консервативнее европейской, а вот поди ж ты — собаки в кафедральном храме. А вы говорите, почему Франциск.

В Аргентине я понял, что церковные нововведения или просто невнимание к каким-то старым запретам может идти не от давления извне — потому что так модно, так теперь принято, иначе про нас плохо подумают, — а изнутри, от любви и смирения. Собственно, как это и должно быть в церкви. И такие новшества, порой самые радикальные, могут вполне сочетаться с консерватизмом.

Наш Франциск

Новое имя папы, Франциск, очень симпатично мне и, должно быть, симпатично всем, кто застал то время, когда русская церковь ассоциировалась не с казаками, архимандритами на джипах и православными пикетчицами, держащими плакаты со словами, которые не всякий светский человек произнесет даже с глазу на глаз, а с Александром Менем, Сергеем Аверинцевым и Оливье Клеманом. Франциск Ассизский, в честь которого назвал себя новый папа, для русского интеллигентного православного человека, заставшего эти времена, совершенно как родной. Это ведь и любимое эссе Честертона о Франциске в переводе прекрасной Наталии Трауберг, и разговор с волком и птицами из «Цветочков», и его же «Песнь о Солнце» в переводе Аверинцева.

Хвала тебе, Господи мой, за все твои творения,

Особливо же за достославного брата нашего Солнце...

Это был такой идеальный, такой очень нужный нам всем святой, который свидетельствовал о том, что хотели услышать прихожане тогдашней церкви, еще не окаменевшей в гордости за собственное православие: что вот и у них там тоже есть свои несомненные святые (потому что как же можно сомневаться в святости Франциска), а значит, мы с ними не так уж разделены. Нашего слушался медведь, а их — волк и птицы, как когда-то, во времена до разделения церкви, львы слушались наших общих святых, на западе — Иеронима, переводчика Библии на латынь, на востоке — отшельников вроде Герасима Иорданского. И значит, мы можем любить друг друга, а не выкатывать друг другу старые конфессиональные счета.

Все, кто застал русскую церковь в эту ее пору, наверное, полюбили нового папу за одно это его дорогое сердцу имя. А те, кто не застал, вряд ли поймут, за что его так вот сразу и полюбить.

Его предшественник, кардинал Ратцингер взял себе имя Бенедикт, которое до него носили пятнадцать пап, имя основателя западного общежительного монашества и автора монашеского устава. Это имя подчеркивало преемственность, традицию и дисциплину. Кардинал Бергольо выбрал имя, какого не носил до него ни один папа. Зато это имя святого Франциска, который в XIII веке (один из периодов расцвета Европы) проповедовал добровольную бедность церкви, простоту, был инициатором движения снизу, не без труда получившего одобрение церковного начальства, называл всех братьями и сестрами, даже птиц, и считал, что монахам надо не запираться в монастырях, а жить в миру, в городах и деревнях, рядом с обычными людьми. Не как все, но рядом со всеми, не превозносясь и не гордясь своим отличием.

До конклава все задавались вопросом, как может церковь ответить на, как нынче говорят, вызовы времени. Если имя нового папы в некотором смысле его программа, то отчасти ясно, как он собрался на них ответить. Еще ничего толком не зная о делах аргентинской церкви, я где-то краем уха давно слышал, что архиепископ Буэнос-Айреса ездит на работу и по делам на городском автобусе. Ну вот, оказывается, кто ездил-то. И кто жил в маленькой квартирке. То, что такое францисканское поведение нашло поддержку у кардиналов, тоже хороший знак.

Городская церковь

Вот что удивило меня в первой речи нового папы. Речь была совсем короткой, но в ней он несколько раз назвал себя епископом города Рима: «Я епископ этого прекрасного города. <...> Хочу прежде всего помолиться за моего предшественника, епископа вашего города». И ни разу не назвал себя главой церкви, преемником Петра и так далее. Это многократное смиренное подчеркивание скромной роли городского епископа, главы поместной церкви, разумеется, не отказ от всемирного служения, но это отказ от упрощенного понимания роли папы как всемирного начальства.

Понимать ее так действительно все труднее. Современный мир гораздо более многоголосый, и это мир, в котором даже в церкви мало кто готов строиться по чьему-то приказу. Новый папа дает понять, что он это знает. Формально полномочия римского первосвященника гораздо более широкие и неоспоримые, чем, например, у российского патриарха, на деле — давно гораздо меньше. Папа уже не может просто запретить то, что ему не нравится, или указом насадить то, что ему по душе. Папства и папизма, за которые мы по привычке ругаем католиков, у нас самих давно гораздо больше. Во всяком случае, с трудом представляю себе патриарха, который напоминает, что он, прежде всего, епископ прекрасного города Москвы, а в остальном надо советоваться с другими поместными церквями.

Либерал или консерватор?

Про отставку Бенедикта я слышал много разных глупостей. Одна, часто повторяемая, касалась нацистского прошлого Бенедикта XVI: он отрекся потому, что появились его фотографии в форме гитлерюгенда. Думать так — это переносить на церковь какие-то очень интеллигентские, даже дворянские механизмы чести и стыда. Честь и стыд никому не мешают, но в церкви выше их — прощение. Считать, что мальчик, носивший форму гитлерюгенда, не может стать епископом, все равно что говорить, что блудница не может стать святой, отрицать спасение распятого одесную разбойника и притчу о работниках последнего часа, то есть все, ради чего существует церковь. «Среди ваших грехов нет ни одного, которого бы не сделали святые», — говорит один из героев романа Грэма Грина. И пионер, и комсомолец могут стать первосвященниками, в этом смысл церкви — главное, чтобы они, став епископами, не оставались комсомольцами.

Конечно же начали раскапывать прошлое папы Франциска на предмет того, можно ли с таким прошлым стать приличным папой или нельзя. И было заранее известно, что найдут. У епископа Бергольо были неплохие, скажем так — нормальные отношения с аргентинской военной хунтой, которая правила страной в 1970-е — в начале 1980-х и ответственна за тысячи смертей. Когда в Аргентине стали сажать причастных к преступлениям хунты, кардинала Бергольо даже вызывали в суд. Выслушали и отпустили. Но вряд ли это спасет его от обвинений в прогрессивной прессе.

С президентской четой Киршнеров, умеренных, по меркам Латинской Америки, левых популистов, которые правят Аргентиной последние десять лет, у него тоже не лучшие отношения. Он осудил подписанный Кристиной Киршнер закон о легализации однополых браков, а Кристина назвала это мракобесием и средневековьем. Впрочем, будучи противником гей-браков, он никогда не переносил своего отрицательного отношения с институции на людей. Наоборот, ездил в хоспис к геям, умирающим от СПИДа, и целовал им ноги. Ездил на автобусе, разумеется.

Впрочем, в латиноамериканской системе координат, да и в какой угодно, епископ Бергольо — консерватор вполне умеренный. Поскольку он из Латинской Америки, начнут исследовать его отношение к леволиберальной, почти марксисткой в своих крайних формах, теологии освобождения. И тут ответ известен. Епископ Бергольо ее не разделяет. Но, однако же, никогда не был гонителем или запретителем тех священников или епископов в своей епархии, которые ее придерживались.

«Сначала накормите и вылечите, а потом проповедуйте спасение», — звучит действительно скорее социалистически, чем евангельски. Сразу возникает вопрос: а после какого уровня ВВП на душу населения можно спастись? Новый папа не одобряет напрямую постулатов теологии освобождения, но он из церкви, где она родилась, и не мог не включить в повестку дня поднятые ею вопросы об устранении бедности, правах на образование и медицину как своего рода предпосылках для спасения. Более того, положение епископа в мегаполисе страны третьего мира с такой долей бедного населения, какой давно не знает ни один город Европы, не могло не сделать его чувствительным к вопросам социальной справедливости. В этом смысле новый папа — классический пастырь развивающегося мира: консервативный в семейных вопросах, радикальный в социальных, щепетильный в вопросах церковного имиджа — никакого лишнего богатства.

Новые времена

Все говорят о том, что церковь теперь живет в какие-то особые времена, во времена кризиса. Но, так или иначе, все времена, и в том числе все времена церкви, особенные. Просто надо понять, чем отличны нынешние.

Я позволю себе сослаться на мысль Сергея Аверинцева, тем более что мне посчастливилось не только читать ее, но и в качестве ученика слышать вживую. С позднеантичных времен все задачи церкви ставились и решались, все кризисы церкви происходили внутри христианского мира, в котором все, от государя до последнего крестьянина, были христиане, плохие или хорошие, но христиане. Даже Реформация, даже высмеивание церкви просветителями XVIII века, классический атеизм XIX и первой половины XX века существовали внутри него. Понятия Европы, Запада были тождественны христианскому миру.

Теперь этого христианского мира, где христианство воспринималось как само собой разумеющаяся данность, больше нет. Нет настолько, что даже современный атеизм не отрицает Бога и церковь, как прежде. Он их просто игнорирует. Они для него не важны. Современный атеист в принципе готов верить во что-то такое, пожалуй, даже в Бога. И наоборот, современный верующий сплошь и рядом верит не в Бога и не в Христа, а во что-то такое: возрождение нации, семейные ценности, святыни, пасхальный огонь.

У церкви больше нет той почвы под ногами, к которой она привыкла. Нет больше христианских народов, христианских государств, христианнейших правителей. Любая попытка сейчас изображать все это — недобросовестная имитация. Нынешняя задача церкви — научиться, по выражению Аверинцева, «жить без христианского мира, без внешней защиты, в мире, где для нее ничего не разумеется само собой». Многим кажется, что это конец. В действительности — это начало. В некотором смысле это более естественная для церкви, во всяком случае более евангельская, ситуация. У апостолов, у христиан первых веков тоже не было христианского мира, они его создавали буквально из ничего.

Когда у тебя снова нет ничего и надо начинать почти что заново, само противопоставление консерватизма и либерализма в церкви в значительной степени теряет смысл. Все хорошо, если это серьезно, и все плохо, если поверхностно. Поверхностный либерализм угождает общественному мнению, духу времени. Но и консерватизм точно так же может быть попыткой понравиться «народу». Поверхностный консерватизм просто санкционирует ненависть ко всему чужому или новому, что совершенно удивительно для религии, главный текст которой называется Новый Завет. И оба совершенно одинаково подгоняют церковь под то, что существует вне ее, ставят ее в подчиненное внецерковным вещам положение.

Когда нет старого христианского мира, нет запретных вопросов, но нет и готовых ответов на вопросы. Одно дело — когда церковь обсуждает возможность рукоположения женщины или гея под давлением феминисток, левой прессы, потому что «время пришло». И совсем другое — если она делает это потому, что открыла в себе новый источник любви и смирения. То, что видится прогибом под обстоятельства, может ведь оказаться раскрытием внутренних резервов. Вот как (да простят мне это сравнение) оказывается, что собачки могут мирно спать в главной базилике страны под Буэнос-Айресом. И наоборот, то, что кажется стойкостью, может быть чистейшим конформизмом.

Когда не на что опираться, единственной опорой церкви становится серьезное отношение к себе. Ведь с церковью все обстоит точно так же, как с образованием. Понятно, что хоть чего-то стоящие молодые люди пойдут не туда, куда их заманивают, бесконечно облегчая программу, но и не туда, где все сводится к зубрежке и заучиванию наизусть готовых ответов.

Возможно, для папы этих новых времен христианства без христианского мира подошло бы имя одного из самых ранних христианских святых, но и имя, и, главное, способ существования святого Франциска тоже подходит к ним как нельзя лучше.

ЗА ЧТО В РОССИИ ТЭТЧЕР ЛЮБЯТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ НА РОДИНЕ

Однажды премьер-министр Тэтчер навещала Оксфорд. «Что вы изучаете, милочка?» — спросила она одну из студенток. «Античную археологию», — ответила студентка. «О, that's a luxury», — воскликнула Тэтчер. «Какая непозволительная роскошь!» Я как филолог-античник должен Тэтчер осудить. И осуждаю. Ведь за этим, как выразился мой преподаватель Андрей Россиус, стоит «циничное отрицание права человека следовать по пути отвлеченного знания».

Судя по всему, ее не одобряли и английские профессора. Тэтчер стала единственным премьер-министром — выпускником Оксфорда, оставшимся без звания почетного профессора. За урезание расходов на образование.

Но мне представляется, что Тэтчер набросилась на девушку-античницу скорее по ошибке. По тому, что мы о ней знаем, Тэтчер любила труд и основательность. А классические науки требуют тяжелого труда и основательности. Попробуйте выучить древнегреческий язык, а потом еще и читать на нем надписи на камне — полустертые, без знаков препинания, с неизвестным началом и концом. Научитесь — расскажете.

Мне кажется, Тэтчер заранее хотела предостеречь Англию от того, что мы сейчас видим в Испании, Италии или Греции. Где бесчисленные студенты идут на бессчетные факультеты искусствоведения и политологии, а потом выходят на демонстрации, требуя от государства обеспечить им работу по специальности. В Великобритании, где урезали расходы на образование, безработица среди молодежи 21%. В Испании, где расходы на образование каждое правительство только увеличивало, — 55%; в Греции, где все образование исключительно социалистическое, — 58%; в Италии — 37%; во Франции с ее Сорбонной — 26%. Можно сказать и так: Тэтчер спасла Британию от толп молодых безработных политологов.

Под лозунгом «не трогайте наших замечательных ученых» или «оставьте в покое наших святых учителей» можно потратить любое количество денег, никак не сделать образование лучше и все равно никому не угодить — потому что на святое денег всегда недостаточно. Вот на «Дожде» выступила ученая Ирина Медведева, директор целого Института демографической безопасности, и сообщила, что понятие сексуальной ориентации науке неизвестно. Она тоже ученый, но я не дал бы ей ни копейки, наоборот, отнял бы все, что у нее есть. Только у меня нет полномочий, а у Тэтчер были.

Когда в моем родном МГУ открывается факультет глобальных процессов, я понимаю — это для того, чтобы дети районных прокуроров платили университету деньги и могли щеголять дипломами с названием громкой и бессмысленной, но начальственно звучащей специальности, изучение которой не требует, по большому счету, никаких определенных знаний и, следовательно, определенного труда.

Я готов этот факультет терпеть как способ заработать деньги для университета, хотя и не уверен, что они доходят до физиков и химиков. Но если студенты факультета глобальных процессов потребуют бесплатной учебы, а потом выйдут на демонстрации, потому что им, выпускникам, государство не предоставило работу по специальности и не трудоустраивает их управлять глобальными процессами, я вслед за Тэтчер воскликну: «That's a luxury».

А что касается классической филологии, в Британии с ней по-прежнему лучше, чем у нас даже в те времена, когда на образовании не экономили, и лучше, чем в Испании, Италии, Греции, и не хуже, чем в Германии, никак.

Чубайс в юбке

У нас принято думать, что Тэтчер — это такой английский Гайдар, Чубайс в юбке: разгромила профсоюзы, всех уволила, закрыла предприятия и ободрала простой народ на лыко в пользу богатых. Остатки простого народа сохранились в Британии только потому, что свои же отстранили ее от власти, чтобы окончательно не проиграть.

Свои же отстранили Тэтчер среди прочих причин потому, что она сопротивлялась вступлению Британии в ERM-2, механизм обмена валют, предшествовавший переходу на евро. Британия вступила туда с уходом Тэтчер и вышла уже в 1992 году, после успешных спекулятивных атак, обрушивших фунт, — именно на них тогда разбогател валютный спекулянт Джордж Сорос. Сейчас можно сказать, что Тэтчер спасала Британию от евро и, кажется, спасла.

Сегодня это сложно представить, но когда Тэтчер только пришла к власти, Великобритания была одной из самых бедных стран Западной Европы. В 1980 году по подушевому ВВП (по ППС) британцы еле-еле обгоняли только что избавившуюся от диктатуры Франко Испанию и безнадежно отставали не то что от Германии, но даже от Франции и Италии. Бывшая мастерская мира, Британия жила беднее итальянцев.

Но дальше, в 1980-е годы, Франция и Италия не делали со своей экономикой ничего, что могло бы расстроить массового избирателя. А в Великобритании Тэтчер, забыв про рейтинги, протесты и забастовки, перелопатила всю страну на консервативно-монетаристский лад. Например, налог на доход до нее колебался от 40 до 83%, при ней — от 25 до 40%. К середине 1990-х по подушевому ВВП Британия догнала и обогнала Италию, потом позади осталась Франция, сейчас британцам ровня Дания и Бельгия. Лондон богачей и капиталов, Абрамовича и Березовского, арабов и русских тоже возник благодаря Тэтчер.

Строго говоря, Тэтчер доказала, что настоящая рыночная экономика с низкими налогами, минимальным госрегулированием и максимальной свободой для бизнеса выгодна не только крохотной группе богачей, но и всему обществу. Доказала, что если снизить ставку подоходного налога в два с лишним раза, доходы бюджета от этого увеличатся. Что разгон профсоюзной бюрократии поможет повысить зарплаты. Что можно смело приватизировать любые государственные монополии и таким образом добиться чуть ли не самых низких цен на газ и электричество в Западной Европе. Что не надо бояться реструктурировать убыточные предприятия и увольнять людей — при благоприятных условиях для бизнеса они найдут гораздо более полезные занятия, и после короткого всплеска безработица опять упадет. И именно это злит сторонников всеобщей справедливости. Это — эксперимент, и у него есть конкретные результаты. Можно до бесконечности показывать фото бастующих железнодорожников 70-х и 80-х, но хорошо бы рассказать, где эти железнодорожники работали и сколько получали уже через пару лет.

Но главное — Тэтчер с помощью консервативных реформ удалось сделать то, о чем сейчас бесплодно мечтают все правительства Европы: она одновременно снизила и налоги, и соцрасходы, и госдолг, совместив все это с ростом экономики и реальных доходов населения. Причем всего населения, что бы там ни говорили критики Тэтчер об обнищании беднейших британцев в 1980-х. Те, кто рассказывает про обнищание, обычно демонстрируют график, где показано увеличение разрыва между бедными и богатыми. Только тогда надо добавить, что нижняя планка (то есть доходы беднейших слоев) все эти годы тоже уверенно ползла вверх. Да, у 20% самых богатых британцев доходы за годы правления Тэтчер выросли сильнее, чем у 20% беднейших. Гораздо сильнее — 74% против 7%. Но реально богаче стали все британцы, даже самые бедные. Средние по доходам 20% жителей Великобритании разбогатели за время ее правления на вполне средние, но критически важные 30%.

Недобрая самаритянка

За что же Тэтчер не любят? По опыту своей дипломатической работы скажу, за что ее не любят за границей. Британский МИД был в ужасе от ее стиля ведения любых международных переговоров. Она не была дипломатична. Она не была носителем ни комплексов развитых держав перед народами бывших колоний, ни комплексов богатых стран перед бедными. Она их довольно откровенно презирала. В ее системе ценностей и человек, и целый народ, и государство были сами ответственны за собственное положение. Если народы бедны, значит, плохо работали и плохо самоуправлялись. Если в Восточной Европе тоталитаризм, значит, там плохо любят свободу. Китай — вообще толпа рабов, которые не способны стать свободными. СССР (согласно апокрифу) — Верхняя Вольта с ракетами. Хотя ясно же, что не Верхняя Вольта, уже хотя бы потому, что он может изобрести и построить ракету, а та нет.

Тэтчер не любили в Германии, подозревая (и не зря), что она против объединения страны. И в остальной континентальной Европе — за то, что она против величайшего и гуманнейшего проекта европейского единства. И во всех без исключения странах ЕС ее не любили за British rebate, британскую льготу — сумму в несколько миллиардов евро, которую ежегодно возвращают Великобритании из бюджета ЕС, потому что британцам невыгодна единая аграрная политика Евросоюза.

Но, несмотря на то что она вернула британские money back из Европы домой, Тэтчер не любили в Англии. Поэт Ольга Седакова вспомнила в своем Facebook, как, оказавшись в Англии, была удивлена тем, что «никто вокруг хорошо о Тэтчер не говорит. <...> Из горбачевского СССР, из ельцинской России она представлялась идеальным политиком. Но англичане (не шотландцы, не ирландцы, о них и говорить нечего) думали иначе. Не только университетские преподаватели, но, скажем, и шоферы такси. Вот какие отклики я помню. “Тэтчер сделала наше общество более бездушным и недалеким; каждому внушается, что он живет для себя и для своего интереса”. “Абсолютная апология расчета и утилитаризма”. “Тэтчер — последняя, кто верит в тот капитализм, который описан у Маркса”. “Тэтчер вводит понятие рынка и товара туда, где о них прежде не говорили: в образование, например.

Университет оценивается по критериям финансовой эффективности. Это губит идею образования”. “С Тэтчер кончается английское общество как gentle society”».

Дело в том, что Тэтчер не была добра — хотя бы на словах. Ее мир был именно расчетливым и утилитарным. Но человеку хочется жить в мире добром и теплом. Где все заботятся друг о друге, хотят делиться со всеми — пусть только на словах. Где, как в раю, хочется, чтобы все были вознаграждены не по способностям, а по потребностям, не по труду в поте лица, а по благодати. Чтобы государство было, как солнце, которое равно светит на правых и неправых.

Допустим, мы даже знаем, что в нашем мире на всех поровну не хватит. Но это зло, а не добро, искажение, а не норма. Мы в душе восстаем против того, что это норма. Как хорошему человеку неприятен священник, говорящий, что вот эти и эти идут в ад, потому что заслужили, так же ему неприятен и политик, который говорит, что такие-то и такие-то будут прозябать на социальном дне и так им и надо. Современная, послевоенная, объединяющаяся Европа добра, она — gentle, а Тэтчер — нет.

Бесполезное железо

Тэтчер не любят в Англии, в Европе, в Латинской Америке, в Африке и Азии. Парадоксальным образом ее больше всего любят в России — стране, которую она сама жаловала меньше всего. От тоски по экономической эффективности, которая у нас в дефиците. Любят за те свойства Тэтчер, которые в Европе многим казались шокирующими: открытое высокомерие по отношению к малым и бедным странам, умение стукнуть кулаком по столу и послать эсминцы за родину в другое полушарие. Любят потому, что мы сами не слишком сострадательны, потому, что, в сущности, мы не очень добрый и в политэкономическом смысле очень правый народ: жалуемся, что нам не додают, а сами не желаем кормить бедных и жалеть убогих, с советских еще времен знаем, что всем не хватит, — неправильно только, что не хватает именно мне. И потом, мы любим железную руку. Нам вечно не хватает крепкой железной руки.

Даже термин «железная леди», который придумал ей — враждебному политику — советский газетный журналист, отдает уважением. Железных у нас тогда уважали и уважают до сих пор. Гвозди бы делать… крепче бы не было...

Но железных в истории было много. Претендентов на железность — еще больше. А эффективных из них — как Тэтчер — почти никого. Нам так и хочется вывести эффективность Тэтчер из ее железности, но она не выводится. Нами сейчас правит намного более железный политик. А бывают еще тверже и решительнее: железные Хонеккер и Ярузельский, железные Самоса и Мубарак, железный Бен Али, железные Каддафи, Кастро, Хуа Гофэн, железный шах Ирана Пехлеви, сменившийся в год начала правления Тэтчер еще более железным Хомейни. Все они были гораздо тверже, решительнее, безжалостнее к людям, неуступчивее и последовательнее в своих начинаниях. Но ни один из них не был даже близко так эффективен, как Тэтчер. Либо начинания их были бредовыми, либо вся их железность уходила на то, чтобы мучить людей и потом, оглядываясь, видеть лишь руины.

Тэтчер не была доброй, но ее металл, по мировым меркам, был мягок и гибок, ее железность была связана тысячей правил и условностей. Она не давила политических оппонентов, выслушивала и прочитывала тысячи слов критики в парламенте и прессе. Она уступила коллегам по партии, когда они убедили ее, что лучше уйти. Настоящие-то железные — мы знаем — не уступают и не уходят.

Для любителей железных рук, ног и голов у меня, как нынче говорится, плохое известие. Эффективность и железность не одно и то же. Если они думают, что они круты, как Тэтчер, потому что железны и никого не жалеют, и поэтому у них все получится, они обманывают себя и других.

МАНДЕЛА: РЕВОЛЮЦИЯ БЕЗ ЭКСПРОПРИАЦИИ

Когда к нам в советскую французскую школу приезжали настоящие парижские школьники, они дарили французские открытки с вполне советским лозунгом «Свободу Нельсону Манделе». Наверное, их учителя считали, что так они быстрее найдут общий язык с маленькими коммунистами. Общий язык с маленькими коммунистами гораздо легче находился по другим поводам, но, и в самом деле, Мандела и тяжелая доля чернокожего большинства в Южной Африке были тем сюжетом, где СССР и Запад к восьмидесятым годам были согласны друг с другом и действовали не то чтобы сообща, но подрывали режим апартеида каждый со своей стороны. И подорвали.

ЮАР времен апартеида была враждебной Советскому Союзу страной. Но удивительным образом русский человек не рад падению своего врага. Кризису в ЕС или трудностям в Восточной Европе — скорее рад, а тут недоволен: какую страну испортили. По какому-то странному повороту сознания, возможно связанному с собственным опытом бремени белых, мы, будучи представителями большинства в собственной стране, глядя на ЮАР, ставим себя на место правящего белого меньшинства. Точно так же, как, глядя на XIX век, воображаем себя поручиком на балу и барыней на крыльце усадьбы, а дворовая девка несет нам самовар. А самой этой дворовой девкой, спящей на сундуке в прихожей, себя не представляем. Хотя чисто статистически вероятность оказаться девкой гораздо выше.

Варвары и белые

Что страну испортили — сразу видно. Центр современного Йоханнесбурга выглядит, как Рим, захваченный готами. Пришли на форумы к базиликам, разложили костры, натянули между колонн веревки сушить белье. Бывшие офисы и отели делового центра приезжие из черных поселков превратили в гигантские коммуналки, у их подножия — стихийные рынки и автобусные станции для поездок в родную деревню. ЮАР теперь одна из самых опасных стран мира: 32 убийства на 100 тысяч населения. Как каждый москвич знает, что рано или поздно подхватит простуду, так каждый приличный житель Йоханнесбурга — что хоть раз за жизнь он подвергнется вооруженному ограблению. Вечером в городах здесь теперь не останавливаются на красный свет даже дисциплинированные потомки британцев и голландцы-буры: протестантская этика хороша, но жизнь дороже. Здесь вообще мало ходят пешком. Самый опасный момент — когда машина заезжает в гараж дома: тут в него и врываются грабители. Дома окружены проволокой с настоящим током. В чем же тогда величие Манделы?

А вот в чем. Южноафриканское общество времен апартеида было несправедливым не по большевистским, а по самым обычным буржуазным меркам. Дело даже не в специальных пригородах для ночлега черных: днем приехали на работу, а ночью — пожалуйте в специально отведенные поселки, в людскую на свой сундук. Знаменитое двухмиллионное Соуэто, где проходили труды и дни Манделы, звучит как красивое африканское слово, на самом деле это обычная наркомовская аббревиатура от South Western Township — Юго-западный поселок, Юзапос, людская для ночевки чернокожих при Йоханнесбурге.

Все эти отдельные поселки для ночлега — гуманитарная надстройка на главном: черным нельзя было иметь свой бизнес и по-настоящему учиться. Есть много стран, где для части населения прикрыта дверь в военную, чиновничью или политическую карьеру: русские в Прибалтике, китайцы в Малайзии и Индонезии, но если им же закрыта дверь в частное предпринимательство и интеллигенцию — это совсем беда. Поэтому белый режим ЮАР разваливали одновременно и большевики, и их враги — либералы вроде Тэтчер с Рейганом.

Это важно помнить, потому что в России особенно сожалеют о прежнем южно-африканском режиме те, кто любит Тэтчер и Рейгана, сторонники самой либеральной и наименее социальной экономики. Но ЮАР времен правления белого меньшинства была в каком-то смысле сверхсоциалистической страной: белый здесь не мог быть бедным, не мог опуститься и плохо жить на глазах у черного большинства. Белый — всегда господин. Поэтому он мог вообще ничего не делать, иметь от государства все и жить припеваючи.

Новые черные

В Южной Африке я разговаривал с черными бизнесменами, которые начали свое дело подпольно еще при старых порядках. Один из них, Сбу Мунгади, председатель совета директоров крупной компании, когда-то подавал специальное прошение министру белого образования о поступлении в белый техникум, где лучше учили. Министр белого образования, посоветовавшись с министром образования чернокожих, разрешил. Потом Сбу выиграл стипендию в США, но правительство отказало ему в загранпаспорте. Сбу ушел за границу нелегально, саванной.

Другая моя собеседница, Каньи Мламбо, в 19 лет пришла в Standard Bank просить образовательный кредит. «На кого хотите учиться, милочка?» — строго спросил менеджер. «На архитектора», — ответила Каньи. «Черные не учатся на архитектора, — строго возразил менеджер, — вот если бы на учительницу или медсестру, тогда бы я дал, а так до свидания». Когда мы разговаривали, Мламбо была членом совета директоров того самого Standard Bank и отвечала за кредиты частным лицам. Объезжая отделения, она добралась до того, где когда-то ей отказали в кредите. Белый менеджер сидел на своем месте. Каньи ничего не сказала, просто долго и внимательно посмотрела ему в глаза. «Кто там в малиновом берете с послом испанским говорит?»

Еще один, Гемран Машаба, начал бизнес в 1982 году, как бы мы сказали, фарцовщиком. С той разницей, что в СССР торговать запрещалось всем гражданам, а в ЮАР — черным. Машаба ездил по поселкам и продавал парфюмерию из багажника автомобиля. Если видел полицию, удирал по грязным переулкам гетто, потому что полицейским надо было показывать «пассбук» — книжечку с отметкой белого работодателя: не от себя торгую, а от хозяина. А его не было. Когда Машабе надоело бегать, он завел себе подставного белого хозяина на зарплате. Потом, вместо того чтобы продавать чужие шампуни, Машаба придумал собственную линию, Black like me, для черных особо жестких волос. В середине 2000-х его продукция продавалась по всей Африке и в Европе.

Белых не предлагать

Отъема собственности в ЮАР после смены власти в 1993 году не было, но теперь ни одна компания не может обходиться без черных сособственников и топ-менеджеров. Когда-то Машаба нанял себе белого зиц-председателя, чтобы отстала полиция. В 2000-е он сам был членом совета директоров двенадцати крупных белых компаний и чуть ли не каждый день получал звонки с предложениями.

В приложении «Вакансии» местных газет десятки заманчивых должностей: директор филиала международной компании, в скобках «АА»; глава отдела продаж, в скобках «ЕЕ»; директор по связям с общественностью, в скобках «строго АА». АА — это affirmative action, «поддержка делом»; ЕЕ — employment equity, «равенство при найме». Обе аббревиатуры обозначают одно и то же: если вы белый, не тратьте время.

Это можно было бы назвать расизмом наоборот, если бы не одно обстоятельство. На двадцатый год формального равенства большая часть бизнеса и командных должностей в нем принадлежит белым.

Число благополучных черных увеличивают за счет белого бизнеса постепенно. К 2015 году каждая южноафриканская компания должна была принадлежать на 25% черному бизнесу и в каждой компании на руководящих должностях должно быть от 25 до 35% чернокожих.

В декабре 2005 года правительство приняло BEE-Act (Black Economic Empowerment Act — Закон о поддержке черных в экономике), где впервые подробно описано, что нужно делать компании, в том числе и иностранной, чтобы работать в Южной Африке. Согласно акту, приходится не только находить черных менеджеров, но и составлять план закупок по привилегированным ценам у черных компаний, а также оплачивать повышение квалификации бывшим обездоленным.

Может показаться, что это чересчур, но крупный бизнес не бежит из Южной Африки. Страна все еще сказочно богата, а требования поддержки обделенного большинства все равно лучше, чем международные санкции 80-х, предчувствие гражданской войны 90-х или соседнее Зимбабве 2000-х, у которого с ЮАР был общий старт, но совсем разный финиш.

Будущая элита

Сами чернокожие бизнесмены предупреждают: не обманитесь, нас слишком мало. Белый бизнес покупает черную элиту. В публикациях о передаче долей белых компаний черному бизнесу подозрительно часто мелькают одни и те же фамилии. Большинство — вчерашние видные деятели Африканского национального конгресса или негритянских профсоюзов. Черный мультимиллионер Сирилл Рамафоза — бывший генсек АНК и глава профсоюза горняков. Джеймс Мотлаци — бывший президент того же профсоюза. Во время крушения апартеида они устраивали грандиозные забастовки и требовали национализации. Теперь они совладельцы тех же самых шахт. А уже новая цветная полиция свободно разгоняет и стреляет в бастующих шахтеров не менее жестоко, чем белая во времена апартеида.

Иногда белый бизнес покупает даже не элиту, а черный камуфляж. Одна крупная строительная компания привела на государственный тендер черного председателя совета директоров. Все вопросы чиновников он с начальственным видом переадресовывал своим белым замам. Министерству это показалось подозрительным, в компанию пришли с проверкой. У калитки проверяющих встретил черный директор, в фартуке и с садовыми ножницами: он постригал кусты.

«Ничего, — говорят мои южноафриканские собеседники. — Зато его дети будут учиться в серьезных университетах и станут настоящими директорами. Или архитекторами».

Африканизация без социализма

Главное — не путать. Африканизация экономики — это не отобрать все, что было у белых, в пользу новой черной власти, это — создание черной элиты. В идеале, разумеется.

Собственно, это и есть путь, который избрал Мандела для своей революции. Африканский национальный конгресс был и остается чрезвычайно разнородной организацией. В нем вместе с политиками, учившимися в западных университетах, есть коммунисты, левые профсоюзники, бывшие боевики и террористы из партизанских отрядов. Нынешний президент Зума — из таких. В мыслях многих борьба за справедливость должна была закончиться национализацией. Не только во время борьбы, но и в первые годы после победы первое чернокожее правительство колебалось между социализмом и рынком.

Но тут развалился СССР, и это спасло ЮАР: выбор был сделан в пользу капитализма с черным лицом. Между черными политиками, еще вчера совершенно левыми, черным населением и белым бизнесом было достигнуто неформальное соглашение: африканизация заменит национализацию.

В 90-е был сплошной медовый месяц: все занимались политикой, меняли белых министров на черных, пробовали на вкус свободу передвижения и жительства, выборов и печати, ликвидировали резервации — бантустаны, сливали в одно армию и партизан, перестраивали полицию. А потому придумали замену экспроприации ВЕЕ — выращиванием черной элиты внутри белых компаний, как в инкубаторах.

Горбачев наоборот

Южная Африка сейчас на взгляд приезжего смотрится менее презентабельно, чем когда-то. Но если бы вместо Манделы во главе ее в первые годы оказался другой человек, вроде Мугабе в соседнем Зимбабве, все могло быть гораздо хуже. Уехало бы не 15% белых, как в ЮАР, а все поголовно. И экономика, вместо того чтобы продолжить не очень быстрый, но стабильный рост, догоняя по по душевым показателям бедные страны Евросоюза — Румынию или Болгарию (для Африки — большое достижение), рухнула бы в беспросветную рецессию. Как в том же Зимбабве, где получилось, что в 1980 году 7 млн измученных апартеидом зимбабвийцев производили в три раза больше, чем 12 млн свободных и эмансипированных граждан Зимбабве тридцать лет спустя.

Заслуга Манделы не в том, что он руководил революцией и сверг задержавшийся во времени режим. Это много кто смог. Значение Манделы, если угодно — коллективного Манделы (ведь он был лицом процесса, лицом целой группы переговорщиков, которые повели себя на редкость разумно) в том, что он, свергнув режим, не стал ломать его экономическую основу.

Мандела в некотором роде Горбачев наоборот, вернее, Горбачев в противоположных экономических условиях. Оба реформатора — у нас и в ЮАР — меняли политический строй, стараясь не трогать экономику. Только в нашем случае это было бессмысленно: неповоротливая советская экономика и была главной причиной наших бед и первым, что нужно поменять. А в случае ЮАР — осознанно: там на момент демократизации уже существовала конкурентоспособная рыночная экономика, успешно включенная в мировую. Ее надо было по возможности спасти.

И еще вот что не только для Африки удивительно: в ЮАР не случилось символической расправы над бывшими угнетателями. Да, поменяли флаг и гимн. Но центральные улицы, площади, мосты Йоханнесбурга и Претории по-прежнему носят бурские имена Крюгера и Боты, и никуда не делись конные и пешие статуи Бот с Крюгерами, а на высоком холме под Преторией нетронутым стоит монумент бурских переселенцев: внутри мраморные барельефы, на одном зулусы убивают белых женщин и детей, на другом белые мужчины мстят зулусам. Никаких граффити и разрушений, горит вечный огонь. Только вместо государства монумент содержит частное общество.

А знаменитая площадь Манделы в Йоханнесбурге — это на самом деле охраняемый открытый двор гигантского торгового молла, где покупают больше белые, но все чаще встречаются и черные покупатели.

ОДА НА ЮБИЛЕЙ ЦАРЯ-ОСВОБОДИТЕЛЯ

Высокопоставленный плагиатор, министр обороны Германии Карл-Теодор цу Гутенберг в промежутке между тем, как списал диссертацию, и тем, как подал из-за этого в отставку, выступил с речью о Рейгане. Он стыдил берлинский муниципалитет за то, что город, который обязан Рейгану падением стены, объединением дорожной, транспортной, водопроводной и канализационной сети и, в конечном счете, всех остальных производительных сил нации, никак не почтил юбилей американского президента. «Это мерзость, что правительство города Берлина, застрявшее между глупостью и идеологией, оказалось даже не в состоянии отметить 100-летие президента Рейгана».

Цу Гуттенберг намекал на то, что в Берлине, который управляется левыми, нет ни улицы, ни площади, ни закоулка имени Рейгана. Между тем восточноевропейские соседи Германии, свободные от идеологических предрассудков, таких поназывали. В Будапеште, Варшаве и даже Лондоне есть статуи Рейгана, площади Рейгана есть в Кракове и Тарнове, парк Рейгана в Гданьске, памятник Рейгану во Вроцлаве, и, наконец, ракетный полигон имени Рейгана на Маршалловых островах.

В своей речи министр-второпечатник ни словом не упомянул о другом юбиляре — Горбачеве, хотя улицы его имени тоже нет в Берлине. Да и вообще нигде нет. В призыве почтить Рейгана немецкий министр — как и в своей диссертации — не оригинален. Он отсылает к распространенному в Европе мнению, что Рейган принудил СССР закончить холодную войну и освободить от своего обременительного присутствия Европу.

«Мистер Горбачев, сломайте эту стену», — требовал Рейган в 1987-м году. По мнению сторонников версии о Рейгане-освободителе, от этого она и развалилась. «Тут роль свою закончила стена, и может хоть совсем уйти она». Это был бы сон, просто сон в летнюю ночь, если бы стены расступались по волшебному слову президентов. А в жизни на стену кричи не кричи, ей все как барану Бранденбургские ворота. И только однажды именно так и произошло: стены упали по одному слову одного президента, только это был не Рейган, а первый и последний президент СССР — Михаил Горбачев. Это он придумал заклинание: «Перестройка, гласность, ускорение, новое мышление». Как и положено заклинанию, его слова были столь загадочны, что половину их даже не стали переводить, а произносят на всех языках, как услышали от Горбачева. И вот — мутабор, авада кедавра, трах-тибидох, оковы тяжкие пали, и свобода нас встретила радостно.

Сторонники Рейгана-освободителя ссылаются на то, что он наставил в Европе ракет и таким образом задушил СССР гонкой вооружений в одной руке и санкциями в другой. Про санкции особенно смешно. Раньше думали, что на современную Россию санкции могли бы подействовать. Потому что если их всерьез применить, исчезнут из магазинов айфоны, айпэды и айпудели, сыр «Рокфор» и сыр «Камамбер», автомобиль «Форд фокус-покус» и автомобиль «Мицубиси-Лансер», кинофильмы «Аватар» и «Гарри Поттер», вино бордо и виски «Джонни Уокер», часы «Ролекс» и духи «Шанель», утюги «Бош» за сапогами «Прада».

Села бы баба за стол,

Да стол за ворота ушел.

Сварила бы баба щи,

Да кастрюлю поди поищи!

Попробовали. И что, рухнул режим? Стоит, как стоял на камамбере, так теперь на сыре углическом. А Советский Союз от санкций ни за что бы не рухнул. Кастрюлю там давно никто не искал: все и так знали, что не найдешь, а щи варили из топора. Чтобы разрушить Советский Союз Рейгану нужно было не запрещать поставки компьютеров, а наоборот — завалить ими советский внутренний рынок, а заодно автомобилями «Форд», холодильниками «Дженерал Электрик», джинсами «Левис» (в которых ходит «Анджела Дэвис»), сигаретами «Кент» и многосерийной кинокартиной «Звездные войны». Вот это он подорвал бы суверенитет и обороноспособность. А он вместо этого придумал какую-то программу «звездных войн». Да его першинги СССР только укрепили.

Рейган освободил Европу, как же! А еще Чингисхан и Чингачгук Большой Змей, черепашки Ниндзя и мишки Гамми. Он, видите ли, был последователен в критике советского режима и в санкциях. Это, конечно, очень страшно. Сила слов американских президентов убивает через годы и расстоянья. Как проклятие Клитемнестры и великого магистра Жака де Молле. Тому на стоянке множество примеров, что дети похожи на господ тамплиеров. Мы на украинском кризисе убедились. А в грузинскую войну, а в чеченскую?

Джордж Буш был исключительно последователен в санкциях и критике исламского режима в Иране. Видимо, в результате его проклятья довольно либеральное правление президента Хатами сменилось властью неистового Ахмадинежада. А уж как американские президенты были последовательны в критике и санкциях против Кубы? Любо дорого как. Однако режим Кастро стоит, а сам Фидель переживает ренессанс уважения к собственной персоне. К нему, как к гуру или библейскому патриарху, ездят на поклон окрестные президенты. Ибо благословились в семени его все народы Латинской Америки, которая за последние пять лет стала континентом победившего социализма. А как проклята американскими президентами всех поколений и ориентаций Северная Корея. «Растяну вас и двину, негодяи, блудный Фурий и пащенок Аврелий». Дом Агамемнона и дом Валуа давно пали бы в тартар от таких проклятий, а дело и дом Ким Ир Сена живут. И больное рыхлое тело его сына Ким Чен Ира, пошатываясь, выходило на трибуну, и в роковой час сменилось молодым упитанным телом внука, до изумления похожего на дедушку.

Никто не доказал, что СССР при другом руководителе не пережил бы страшные проклятья Рональда Рейгана, гонку вооружений и даже падение нефтяных котировок. Наоборот, как показывает весь опыт XX века, долгие санкции укрепляют авторитарные режимы. Да и короткие, мы теперь знаем, тоже. Они им как здоровый морозец. А гонка вооружений для них просто подарок. Это лучший повод объяснить своему народу, почему у него нет утюгов с сапогами, перевести всю экономику на военный лад и сделать большинство населения мобилизованным, зависимым и даже заинтересованным во вражде с внешним миром. Есть вражда — есть работа.

На наших глазах все прогрессивное человечество приняло самые ужасные санкции против Каддафи. До этого оно уже однажды принимало самые ужасные санкции против Каддафи в начала 80-х, и действовали они — которые 15, которые 20 лет — до середины 2000-х. А пал безумный Каддафи не от санкций, а наоборот, после того, как мировое сообщество приняло его в качестве раскаявшегося блудного сына в семью и завалило нефтяными контрактами.

Сварливая Мадлен Олбрайт говорила: «Утверждать, что Рейган своими речами вызвал падение коммунистической системы, все равно что сказать, что петух, прокукарекав, вызвал рассвет». Те, кто не помнят, как все было на самом деле, пусть посмотрят на современные арабские революции. С таким же успехом можно уверять, что падение диктаторов арабского Востока вызвал Обама, съездив в Каир и произнеся в Каирском университете речь про демократию и уважение к исламу. Или Джордж Буш-младший своим давно позабытым планом Нового Ближнего Востока, из которого вышла только победа ХАМАС на первых свободных выборах в Палестине. Чтобы увековечить историческую роль американских президентов в деле освобождения арабов не переименовать ли Шарм-аль-Шейх в Шарм-аль-Буш.

Не знаю, восходит ли «европейская русофобия» ко временам Византии, как пишут иные историки, но у нее есть как минимум одно неприятное проявление — попытка извернуться и представить дело так, что Европу в конце ХХ века освободили и объединили американцы. Хотя в действительности это сделал российский партийный начальник Горбачев, сознательно сошедший с пути партийного начальника.

Европейцы часто вспоминают, как Россия их угнетала и лишала свободы. Но вот нашелся наконец один русский, который подарил им свободу. Но он не получает от них заслуженной благодарности. И так не очень хочется быть благодарным кому-то постороннему из чужой неприятной страны за свою свободу, а признать, что свобода получена из рук московского царя-освободителя, совсем невмоготу.

Все могло бы тянуться еще очень долго, как на Кубе или в Китае, но появился человек, его никто не заставлял, никто ему не угрожал, никто его не покупал, не шантажировал, он просто сам читал, смотрел, долго думал, мучился, сомневался и, с трудом выискивая соратников, сел и под свою ответственность начертал: «И призови с нами Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного. Дан в Санкт-Петербурге, в девятнадцатый день февраля». Нет, пусть лучше это будут Рейган, бэтмен и черепашки. А в Санкт-Петербурге, то бишь в Москве просто, недоглядели, ослабли, выпили лишнего.

А ведь это у Буша с Рейганом не было власти над Кастро и Хатами, у Обамы — над Каддафи (хотя над Мубараком немножко была). А у Горбачева была вполне конкретная власть над лидерами Восточной Европы. И он использовал ее против них. Просто снять восточноевропейских социалистических старцев он не мог. Но Горбачев подрывал их власть, обращаясь через их головы напрямую к тамошнему народу. И так сказать — живым примером демократизации в СССР. А лидерам капал на мозг: меняйтесь, перенимайте передовой советский опыт.

В российской истории был удивительный момент, когда мы были свободнее наших ближайших европейских соседей. Кто жил и мыслил в то время, тот не может не помнить, как мы между 1987 и 1989-м смотрели на страны Восточной Европы. Сверху вниз, с гордым сочувствием. Как украинцы времен «оранжевой» революции смотрели на Белоруссию Лукашенко. Мы были передовыми, у нас был общественный подъем, и с каждым вздохом расширялись легкие, а у них были застой и маразм. Каждая поездка Горбачева в восточноевропейскую столицу превращалась в акт подрыва местной власти: толпа выходила на улицы с плакатами «Хотим такого, как Миша». Мы же радовались у телевизоров: у нас вода живая, текучая, а у них — мертвая, стоячая. Да что Восточная Европа! Горбачев, просто заехав в Пекин в 1989 году, мимоходом чуть не устроил революцию в Китае.

Вот сентябрь 1986 года, это еще робкий рассвет, не то что про падение стены никто не думает, а на Западе даже в «перестройку» не верят, считают ее пропагандистским ходом коварных коммунистов. Идет заседание политбюро (См.: В Политбюро ЦК КПСС...: По записям Анатолия Черняева, Вадима Медведева, Георгия Шахназарова. М., 2006, с. 82):

Горбачев: «Хонеккер жмется, когда мы ему напоминаем о стене. Надо поэтому тактичнее ему об этом сказать: о процессах, которые неизбежны... Может, пробросить идею: пусть все три немца соберутся [руководители Западной и Восточной Германии и Западного Берлина. — Шахназаров], поговорят о мировой политике... Таким образом подтянуть к европейской политике ГДР и ФРГ вместе».

Это он Хонеккеру напомнил о стене на год раньше, чем ему самому Рейган.

А вот Горбачев рассказывает политбюро о встрече руководителей соцстран в Москве (ноябрь 1986 г., там же, с. 107):

«Говорил мне, когда были один на один: смотрю, говорит, на коллег [лидеров других восточноевропейских государств] — ничего у них не выйдет. Чаушеску ничего делать не будет, о чем договорились. А другие просто не могут: стары, отстали. Давайте, говорит, с вами вдвоем воз тянуть... С Гусаком был хороший разговор. Просил помочь ему осуществить поворот. Оставил мне проект своего доклада на пленуме ЦК КПЧ. Чаушеску долдонил свое. Бросил тень на перестройку: “Чего перестраиваться-то? В Румынии все давно перестроились”. Прямо хоть орден ему давай за демократию, хотя в стране диктатура».

В апреле 1987 года Горбачев докладывает о совещании секретарей ЦК соцстран в Варшаве (там же, с. 140—141):

«Разногласия с Хонеккером в сфере надстройки. Пьесу Шатрова о Ленине расценивает как отход от традиций Октября. Недоволен, как мы поступили с Сахаровым [возвращение Сахарова из ссылки в Москву]. Мы не можем в ответ на их поведение встать на путь закрытия краников (газ, нефть)». (Вот какие возможности продвижения перестройки в соцстранах обсуждались, однако). «Наше воздействие может быть только одним: через то, что мы делаем у себя. И, как видим, общество в этих странах реагирует на нас правильно. Кадар и Хонеккер не верят, что у нас процесс необратим. Гусак выдает много комплиментов, но против всего нового у себя. В Праге карикатура появилась на улицах: на плакате написано “Мишу бы на них всех”. Имеются в виду Гусак и др. Живков говорит о кампанейщине: ваш Хрущев, мол, своими реформами вызвал 56-й год в Венгрии. А вот теперь Горбачев дестабилизирует социалистическое содружество».

И несколькими днями позже, тоже в апреле 1987 года, рассказывает о своем визите в Прагу (там же, с. 166):

«В Праге сравнивают перестройку со своим 1968 годом. Руководители почувствовали, что они проигрывают. И это накладывает на нас определенную ответственность... Неловкость была все время, когда появлялся на публике. Люди скандировали: “Горбачев, Горбачев”. Гусак рядом, а его будто и нет. Я все старался его подталкивать вперед, все время говорил: “Мы с товарищем Гусаком... ” Но это не воспринималось».

О визите в Румынию 1987 года (с. 195):

«Чаушеску страшно обиделся, когда я публично на большом собрании сказал о гласности, о перестройке, когда позволил себе конкретно рассказывать, что мы делаем в СССР. Это вывело его из себя».

Июнь 1987 года, когда ни о смене режимов, ни о падении стены никто не думал, Горбачев рассказывает о рабочей встрече генсеков правящих в Восточной Европе партий в Берлине (с. 196):

«В [западногерманской] печати активизировалась проблематика объединения Германии. Идет проверка нашей реакции через СМИ. Хотят, чтобы мы определились. Вместе с тем ясно, что на Западе за пределами Германии боятся объединения. В ГДР у народа отношение к нам очень дружественное. Хонеккеру я сказал: находите общий язык с ФРГ».

И вот совсем другая эпоха в Восточной Европе, заседание политбюро 3 ноября 1989 года, — через неделю падет стена, через две произойдет бархатная революция в Чехословакии. Обсуждают судьбу Кренца, молодого реформатора, которым заменили Хонеккера (с. 524):

«Крючков (председатель КГБ СССР): “Завтра 500 тысяч выйдут на улицу в Берлине и других городах”. Горбачев: “Ты надеешься, Кренц удержится? Но без помощи ФРГ мы его все равно не удержим”. Шеварднадзе: “Стену лучше самим убрать”. Крючков: “Если убрать, трудно восточным немцам будет”. Горбачев: “Запад не хочет объединения Германии, но хочет помешать этому нашими руками. Столкнуть нас с ФРГ, чтобы исключить возможный “сговор” между СССР и Германией. Будем вести дело в треугольнике, т. е. с участием ГДР и ФРГ, причем в открытую».

«Призвав Бога в помощь, мы решились дать сему делу исполнительное движение».

Во второй половине 80-х Россия была, несомненно, более свободной, чем страны Восточной Европы. И даже демократизировала их, как сейчас США пытаются демократизировать своих союзников — какой-нибудь Пакистан или Египет. Только у нас лучше получилось. То, что Россия может быть более свободной страной, чем их собственные, не вписывается в картину мира современных восточных европейцев. И вот в результате этого вытеснения Горбачев остается без заслуженных почестей. Чтут его вяло, по обязанности. А должен он быть провозглашен Боливаром Восточной Европы.

Комиссия по искажению истории, очнись! Пока мы бьемся за мелкие детали Второй мировой войны, у нас из-под носа уводят правду о конце холодной. Тоже мне проблема, могли или не могли форсировать Вислу неделей раньше части Рокоссовского и помочь Варшавскому восстанию. Много бы это изменило в судьбе Польши? А тут царь-освободитель лично помог варшавскому восстанию 80-х. И вот все изменилось. Есть ли в Варшаве улица имени этого человека? Нет, там есть рондо Дудаева. На глазах миллионов живых свидетелей искажают историю освобождения Восточной Европы — славную для нас. Надо бы нам праздновать вместо дефенестрации Лжедмитрия из кремлевского окошка в том же ноябре день освобождения Восточной Европы. А то мы несправедливо чужие на этом — по праву нашем — празднике. Правда, и сами виноваты: помним, как все было, но из-за собственных империалистических комплексов стесняемся — слишком легко, мол, отпустили, да мало за то выторговали, да жидко поели, да не допьяна попили. А за углом уже стоит с пыльным мешком совместный польско-голливудский продакшн c Шварценеггером в роли Рейгана-освободителя.

Горбачев, пока жив, должен не вылезать из столиц Восточной Европы, мягко там спать и переходить из одной пиршественной залы в другую, в одной пия мед, в другой пиво. Взнос в фонд Горбачева должен быть записан отдельной строкой в каждый восточноевропейский бюджет. И поляки морозным варшавским утром должны спешить на работу через плац Горбачева, и чехи пить пльзеньское под зонтиками на намнести Горбачева. И хлебник, немец аккуратный, должен открывать свой васисдас на Gorbatchow Strasse. Но не открывает. Was ist das? Нет ответа. Горбачевская улица по городу не идет.

О СВАДЬБЕ ПРИНЦА УИЛЬЯМА И НЕОБХОДИМОСТИ МОНАРХИИ В РОССИИ

Что это за стук да гром, что весь дворец затрясся? А это лягушонка в коробчонке едет по Уайтхолл и Даунинг-стрит из Вестминстерского аббатства к своему Вильяму-царевичу. В качестве коробчонки, против обыкновения, молодые выбрали не золоченую карету о шести белых лошадях, а открытый кабриолет, что значительно дешевле.

Свадьба вышла много демократичней, чем прежде, — как и сама невеста. У стен дворца она пасла гусей. Потом училась в шотландском Университете святого Андрея, где и встретила своего принца. Родители — мидл класс. Мама — бортпроводница, папа — бортпроводник (не полу-, но и не сверх-), потом авиадиспетчер. С годами остепенились, основали фирму: товары к празднику почтой, хлопушки — лучший подарок, успешно продавали украшения к вечеринкам, корпоративам и — провидчески — свадьбам. На этом и разбогатели. Интересно, какая выручка была в день свадьбы будущего свекра, принца Чарльза? Фамильный герб семья Миддлтонов получила незадолго перед въездом дочери во дворец. Где ты такую невесту нашел, небось все болота исходил?

Удостоверение девства

Короли теперь могут гораздо больше, чем прежде. Опытные царедворцы в замешательстве. Впервые не проводилась протокольная процедура удостоверения девственности невесты. А это вовсе не средневековье какое-то. Еще у Дианы в 1981-м году удостоверяли: «Дианы грудь, ланиты — Флоры!» Дворцовый доктор подписывал соответствующее заключение: невеста наследника престола — кобылица необъезженная и жемчужина несверленая.

Сейчас процедуру отменили за бесполезностью. Уильям и Кейт жили вместе, как обычный английский бой-френд со своей герл-френд, — ну разве что подольше, почти 10 лет. А даже если бы не жили, все равно бесполезно: впервые в истории королевских свадеб молодые пригласили своих «бывших». У каждого вышло штуки по три, пусть царедворцы еще скажут спасибо, что только противоположного полу.

И в отношениях у них — полнейший либерализм. Царевна, нет чтобы хлопнуть в ладоши и кликнуть: «Мамки, няньки, собирайтесь, снаряжайтесь! Испеките мне к утру мягкий белый хлеб, какой я у моего родного батюшки ела», — сама утром плелась на кухню, варила кофе и жарила яичницу с беконом. А может, и пиццу разогревала. В общем, все, как у родного батюшки.

Однако королева Елизавета на все это безобразие согласна и к внуку Вильяму была гораздо добрее, чем к сыну Чарльзу, которому не позволила жениться на своей собственной лягушонке, а привела вместо нее Диану с ланитами, известными на весь мир. Известие об официальной помолвке королева Елизавета приняла с внешним восторгом и сказала, что absolutely delighted. Во-первых, потому что внук: а отношения бабушка — внук совсем не то, что мать — сын, это вам любой Зигмунд Фрейд скажет. Бабушка и эдипов комплекс две вещи несовместные. Во-вторых, после истории Чарльза и Дианы королевский дом сделал правильные выводы: пусть лучше женится на отечественной пастушке, чем мучения, скандалы и египетские родственники. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не изменяло с арабами.

Придворные генеалоги постарались и нашли у царевича и лягушки общих предков в 12-м и 15-м колене. «Аполлон Аполлонович Аблеухов был весьма почтенного рода: он имел своим предком Адама». Самая интересная из предков — Элизабет Ноллис, племянница Анны Болейн, дочь Мэри Керри (в девичестве Мэри Болейн), старшей сестры Анны Болейн и тоже любовницы Генриха VIII. Из чего с большой вероятностью может следовать, что означенная Ноллис — дитя любви Болейн-старшей и Генриха. Это недоказуемо, но позволяет Кейт в случае необходимости обернуться Василисой Прекрасной. Потому что ударяться об пол больно и негигиенично.

Кейт будет настоящей королевой, только на всякий случай с добавкой «консорт». Случай может быть один: если Уильям, став королем, скончается раньше или будет признан невменяемым, Кейт не станет правящей королевой. Большинство английских королев жили консортами, так что Кейт нет повода тужить.

Интеллигенция, как положено, недовольна властью. «Я желаю будущим новобрачным только добра (как, впрочем, и всем молодоженам), — пишет мне русскоговорящий британский друг Эдмунд Харрис, — но меня достало, как свадьба бесконечно освещается во всех СМИ вплоть до мельчайших подробностей. За последнее время обсуждают то, кого включили в список гостей и кого — нет, и как человек мог впасть в немилость. Думать о ней я особенно не желаю. Я не республиканец (в смысле — сторонник упразднения монархии), но и не особенно фанат королевской семьи. Посмотреть венчание я не собираюсь в силу технических причин — не владею теликом, зато я буду радоваться халявному выходному. Коронация королевы в 53-м — да, это было зрелище, да и, пожалуй, венчание несчастных Чарльза и Дианы тоже, а сейчас считается хорошим тоном сделать какой-то популистский жест, чтобы показать, что, мол, нас обвинить в элитизме нельзя, и мы умеем опускаться до уровня простого народа. Думаю с ужасом о том, что будет».

Почему нужна монархия в России

Глядя на свадебные приготовления в Англии, думал, что хорошо бы и у нас реставрировать монархию. Вовсе не потому, что русский народ какой-то там по природе особенный любитель розг, связывания и прочего мазохистского секса с государем-императором.

Кажется, Честертон считал рыцарскую преданность монарху не просто прекрасным чувством, но до некоторой степени врожденным благородным инстинктом. Даже если католик Честертон полагал, что это программа, заложенная в человека творцом, самый завзятый эволюционист найдет в этом предположении смысл: человек ведь развился из стайных, стадных существ. У лошадей это будет табун, у рыб это будет косяк. У человека — племя, время, бремя, стремя, некоторое царство, тридесятое государство. Сколько их было, сколько еще будет — и в каждом по королю. Собаки, львы, быки, перелетные птицы и гуси, которых у стен дворца пасла Кейт Миддлтон, выбирают себе вожака и чтят его. «Ты мой король», — умирая, говорит Боромир Арагорну во «Властелине колец», и на зрителей это действует не меньше, чем лирическое «я тебя люблю». «Когда государь приблизился на расстояние двадцати шагов и Николай ясно, до всех подробностей, рассмотрел прекрасное, молодое и счастливое лицо императора, он испытал чувство нежности и восторга, подобного которому он еще не испытывал. Все — всякая черта, всякое движение — казалось ему прелестно в государе. Ему хотелось выказать чем-нибудь свою любовь к государю. Он знал, что это невозможно, и ему хотелось плакать». Те, кому лично доводилось бывать рядом с вожаками народов, должны признаться себе, что испытывают хотя бы малую долю переживаний Николая Ростова.

Если Честертон и Толстой правы, с этим надо что-то делать. И более-менее понятно что. Этому чувству нужен громоотвод, водопровод и канализация — в философском смысле, от слова «канал». Идеальный громоотвод — король-символ. Когда король действительно правил, или вернее, когда тот, кто действительно правил, был король, помазанник божий, избранник Аллаха, инкарнация Вишну, деваться было некуда: кто командует, того и люби. Но сейчас есть возможность развести власть и любовь к власти, перевести стрелку в тупик, на безвластное, но приятное лицо.

Там, где короля нет, население начинает обожать, чтить и направлять свои инстинктивные рыцарские чувства на действующего главу исполнительной власти. Который, признаться, для этого не особенно предназначен, ибо является лицом, во-первых, в силу должностных обязанностей, предназначенным для критики, во-вторых — временным, обреченным на уход. С ним надо бы построже. Но выше-то него никого нет. Система дает сбой, глава исполнительной ветви превращается в национального лидера, отца родного, батьку, дуче, команданте, лидера джамахирии. Происходит, с одной стороны, девиация религиозного и рыцарского инстинкта, с другой — узурпация символической роли.

К общепринятому разделению властей на ветви (исполнительная, законодательная, судебная) я бы добавил власть символическую, отделенную от исполнительной, как она сейчас отделена в Великобритании, Швеции, Дании, Нидерландах, Норвегии. Самое здоровое отношение к действующей исполнительной власти я наблюдаю именно там.

Откуда же нам взять царевича? Откуда всегда брали кандидатов на вакантные троны: из соседнего тридесятого царства. Вот у Уильяма есть младший брат Гарри, которому английская корона, скорее всего, не светит из-за малой разницы в возрасте с братом — два года всего. А, между прочим, его прапрабабушка — великая княжна Ольга Константиновна Романова, и вообще их Георг V был двоюродным братом нашего Николая, то есть принцы нашего царства внучатые племянники.

Взять Игорька, привезти в Кремль, поселить в одном синонимическом ряду с гербом, гимном, флагом и пограничным столбом Родины, найти ему Василису Прекрасную из-под Юрьева-Польского или Гуся-Хрустального (а то пусть и сам по болотам походит), провезти с нею под крики народа из Спасских ворот по Красной площади, по Воздвиженке, по Арбатской, по Пречистенскому, по Волхонке и обратно через Боровицкие и поселить там, в Кремле, а остальных оттуда вывезти. И будет он принимать парады, делать визиты, устраивать обеды и поздравлять с Новым годом дорогих россиян. А они будут испытывать чувство нежности и восторга, подобного которому не испытывали, избавив от этого груза президентов и премьеров, которые станут наконец, не обремененные излишним символизмом, спокойно работать и сменяться, когда придет их черед. И я там был, а что за мед-пиво наливали, не помню.

ВЫХОДНЫЕ ДАННЫЕ

Александр Баунов

МИФ ТЕСЕН

Серия «Диалог»

ISBN 978-5-9691-1493-7

© Александр Баунов, 2015

© Валерий Калныньш, дизайн и макет, 2015

© «Время», 2015

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2016

СОДЕРЖАНИЕ

ВВЕДЕНИЕ

Мифологическое сознание и лента новостей

Конспирология как мировоззрение рабов

РУССКАЯ ИДЕЯ

Россия — спаситель традиций. Новая национальная идея

Русская уникальность

Другой Путин и его новый режим

Сексуальный суверенитет родины как новая внешняя политика России

Пропаганда гомосексуализма, Новый Завет и Государственная дума

Влюбленный в Шекспира. Почему депутаты Госдумы не понимают классику

Новая концепция отечества

Конец Путина-экономиста

У какой черты остановился Владимир Путин

Убийство Немцова и деградация российского авторитаризма

НАШИ НРАВЫ

Погаси мигалку в себе

Что дал «Макдоналдс» России

Чем Путин на «Мерседесе» лучше Ахмадинежада в автобусе

Народ и искусство

Кобзон, БГ и Нопфлер

Как русская церковь упустила свой шанс

Синий камень

Откуда берутся геи в церкви и в церковном сане

О поведении бизнеса

А ну-ка убери свой чемоданчик

Воспитание чувств

Кто святее — Русь или Европа

Как Москва назначила себя самым свободным городом России

РОССИЯ В МИРЕ

Митинг на Болотной и разбитое корыто

Валютный занавес и конец потребительской революции

Путин как дух ручья

Почему России можно меньше других

Чеченцы в Бостоне

Ревнители и комедианты в Париже, России, везде

Причины и смысл русской Олимпиады

Pussy Riot как новый Малевич

Награда за очернение

За что нас спасли от Ока Саурона

Что Депардье нашел в России

Не хуже других

В инноград, мин херц!

Русские пробки и китайская дорожная революция

России не до смеха

УКРАИНА И РОССИЯ

Почему Украина не нужна Европе без России

Украинская старушка Европа

Украина и орда снаружи и внутри

Земля и люди

Мир с адским сатаной

Отложенная ассоциация с Украиной

Жизнь других. Русские, украинцы и судьба

Как свет Майдана превратился в огонь

НОРМАЛЬНЫЕ СТРАНЫ

Йоулупукки, Христос и апогей европейского единства

Почему убивают в норвежском социальном раю

Как оказаться на лондонском дне

Малыш и Карлсоны

За нашу и вашу цивилизацию

Как задолжать триста миллиардов

Пустыня к западу от России

Мальта, разводы и европейские хвостатые люди

Глас вопиющего в Курилах

Бремя желтых

Главная ошибка Израиля

Рождество без Мессии

ЯЗЫК

Партия жуликов и воров: филологический анализ

Pussy Riot и «Восстание приборов»

Письмо отменяется

Как древний римский поэт рассказал читателям о новом гаджете

Русский язык против украинской независимости

Рождественский спор об Аллахе

Язык наш — враг их

Зачем в мире много языков и для чего награждать поэтов

С КЕМ ПОГОВОРИТЬ

Месть китайского командора

Почему Чавес не Путин

Франциск. Новый папа, новые времена для церкви

За что в России Тэтчер любят больше, чем на родине

Мандела: революция без экспроприации

Ода на юбилей царя-освободителя

О свадьбе принца Уильяма и необходимости монархии в России

ВЫХОДНЫЕ ДАННЫЕ

Content

Баунов Александр Миф тесен

ВВЕДЕНИЕ

МИФОЛОГИЧЕСКОЕ СОЗНАНИЕ И ЛЕНТА НОВОСТЕЙ

В плену у амазонок

Миф и почва

«Эта страна» и острова блаженных

Тайные сборщики мирового айфона

Непрошеные гости в доме сознания

КОНСПИРОЛОГИЯ КАК МИРОВОЗЗРЕНИЕ РАБОВ

Сами себя взорвали

Все негодяи

Альтернативная история

Неправильный дым

Первопричины

Лишь бы не с этим

РУССКАЯ ИДЕЯ

РОССИЯ — СПАСИТЕЛЬ ТРАДИЦИЙ. НОВАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ

Некуда больше спешить

Вышла ныне

Улица Урицкого

Упадок нравов

Единственная потеря

РУССКАЯ УНИКАЛЬНОСТЬ

ДРУГОЙ ПУТИН И ЕГО НОВЫЙ РЕЖИМ

От олигархии к тирании

Злая обида

Столп и утверждение

СЕКСУАЛЬНЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ РОДИНЫ КАК НОВАЯ ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА РОССИИ

Дяди спят и тети

Двуполярный мир

Мэри верит в чудеса

Защита тыла

ПРОПАГАНДА ГОМОСЕКСУАЛИЗМА, НОВЫЙ ЗАВЕТ И ГОСУДАРСТВЕННАЯ ДУМА

Второстепенный вопрос

Группа апостола Павла

ВЛЮБЛЕННЫЙ В ШЕКСПИРА. ПОЧЕМУ ДЕПУТАТЫ ГОСДУМЫ НЕ ПОНИМАЮТ КЛАССИКУ

Неприличный Бриттен

Неприличный Шекспир

Ошибка депутатов

НОВАЯ КОНЦЕПЦИЯ ОТЕЧЕСТВА

Добавление минарета

Европа внутри

Harmonia mundi

Истина границы

Моцарт как национальная идея

КОНЕЦ ПУТИНА-ЭКОНОМИСТА

Траур и праздник по одной цене

Разочарованный экономист

Из экономистов в историки

У КАКОЙ ЧЕРТЫ ОСТАНОВИЛСЯ ВЛАДИМИР ПУТИН

Отклик в воздухе пустом

Режим черный растворимый

Справедливость на марше

У роковой черты

УБИЙСТВО НЕМЦОВА И ДЕГРАДАЦИЯ РОССИЙСКОГО АВТОРИТАРИЗМА

НАШИ НРАВЫ

ПОГАСИ МИГАЛКУ В СЕБЕ

ЧТО ДАЛ «МАКДОНАЛДС» РОССИИ

Приличное общество и дурная компания

Духовная пища

Не разевай роток

Тьма не объяла

ЧЕМ ПУТИН НА «МЕРСЕДЕСЕ» ЛУЧШЕ АХМАДИНЕЖАДА В АВТОБУСЕ

Спрос разума

Как хозяин

Национальная идея

НАРОД И ИСКУССТВО

Как живой

Вкус, знакомый с детства

Открытка внутри

КОБЗОН, БГ И НОПФЛЕР

КАК РУССКАЯ ЦЕРКОВЬ УПУСТИЛА СВОЙ ШАНС

СИНИЙ КАМЕНЬ

ОТКУДА БЕРУТСЯ ГЕИ В ЦЕРКВИ И В ЦЕРКОВНОМ САНЕ

О ПОВЕДЕНИИ БИЗНЕСА

Саморегуляция откладывается

Совок под видом капитализма

Цеховая мораль

А НУ-КА УБЕРИ СВОЙ ЧЕМОДАНЧИК

ВОСПИТАНИЕ ЧУВСТВ

КТО СВЯТЕЕ — РУСЬ ИЛИ ЕВРОПА

Всем пример

Себя высекла

Европа как церковь: разлитое христианство

КАК МОСКВА НАЗНАЧИЛА СЕБЯ САМЫМ СВОБОДНЫМ ГОРОДОМ РОССИИ

РОССИЯ В МИРЕ

МИТИНГ НА БОЛОТНОЙ И РАЗБИТОЕ КОРЫТО

Новый договор

Лучший момент

ВАЛЮТНЫЙ ЗАНАВЕС И КОНЕЦ ПУТИНСКОЙ ПОТРЕБИТЕЛЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Прыжок за борт

Основа конкордата

Замещение французского нижегородским

Лицо рубля

ПУТИН КАК ДУХ РУЧЬЯ

ПОЧЕМУ РОССИИ МОЖНО МЕНЬШЕ ДРУГИХ

Не очень хочется

Ночные страхи

Двойные стандарты, с любовью

Правила поведения диктатора

ЧЕЧЕНЦЫ В БОСТОНЕ

Благодарность фанатика

Пожалели и бросили

РЕВНИТЕЛИ И КОМЕДИАНТЫ В ПАРИЖЕ, РОССИИ, ВЕЗДЕ

В поисках личного забора

Сожжение Аристотеля

Разделение жанров

ПРИЧИНЫ И СМЫСЛ РУССКОЙ ОЛИМПИАДЫ

Раздать бедным

Праздники свои и чужие

PUSSY RIOT КАК НОВЫЙ МАЛЕВИЧ

НАГРАДА ЗА ОЧЕРНЕНИЕ

ЗА ЧТО НАС СПАСЛИ ОТ ОКА САУРОНА

Око и судьба России

ЧТО ДЕПАРДЬЕ НАШЕЛ В РОССИИ

Личное дело

Депардье в Нирване

Западный Сингапур

НЕ ХУЖЕ ДРУГИХ

В ИННОГРАД, МИН ХЕРЦ!

РУССКИЕ ПРОБКИ И КИТАЙСКАЯ ДОРОЖНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

РОССИИ НЕ ДО СМЕХА

Дипломатия XXI века

Эра оскорбленных чувств

Почему можно смеяться над русскими

УКРАИНА И РОССИЯ

ПОЧЕМУ УКРАИНА НЕ НУЖНА ЕВРОПЕ БЕЗ РОССИИ

Акунинский режим

Бескорыстная любовь

Полезность мечты

УКРАИНСКАЯ СТАРУШКА ЕВРОПА

* * *

УКРАИНА И ОРДА СНАРУЖИ И ВНУТРИ

Был как набег

Бунт в себе

Границы Европы

ЗЕМЛЯ И ЛЮДИ

Хорошее против лучшего

Титульная половина

Русский немец и еврей в Азии

Пожалуйте на выход

Земля и люди

МИР С АДСКИМ САТАНОЙ

Правит бал

Семя антихристово

Ценный актив

Переговоры и Армагеддон

ОТЛОЖЕННАЯ АССОЦИАЦИЯ С УКРАИНОЙ

Страхи внутри

Нажим снаружи

Пионеры-герои никуда не идут

Пацаны договорились

Люди и учреждения

Разная среда

ЖИЗНЬ ДРУГИХ. РУССКИЕ, УКРАИНЦЫ И СУДЬБА

Школа приятия жизни

Гражданство и судьба

Выбрано и дано

КАК СВЕТ МАЙДАНА ПРЕВРАТИЛСЯ В ОГОНЬ

Москва и Киев

С народом и без него

Свет и огонь

Коллективное сияние

НОРМАЛЬНЫЕ СТРАНЫ

ЙОУЛУПУККИ, ХРИСТОС И АПОГЕЙ ЕВРОПЕЙСКОГО ЕДИНСТВА

ПОЧЕМУ УБИВАЮТ В НОРВЕЖСКОМ СОЦИАЛЬНОМ РАЮ

Школа без оценок

Райски скучно

Молчание ласковых телят

КАК ОКАЗАТЬСЯ НА ЛОНДОНСКОМ ДНЕ

Мыло душистое

От пирамиды к веретену

Британская подвижная бедность

Присоединяйтесь, барон

МАЛЫШ И КАРЛСОНЫ

Ужас в Стокгольме

Шведский шариат

Викинги против римлян

ЗА НАШУ И ВАШУ ЦИВИЛИЗАЦИЮ

КАК ЗАДОЛЖАТЬ ТРИСТА МИЛЛИАРДОВ

Неправильные правые

Старикам здесь не место

Дай мне напиться железнодорожной крови

Верните четырнадцатую зарплату

ПУСТЫНЯ К ЗАПАДУ ОТ РОССИИ

МАЛЬТА, РАЗВОДЫ И ЕВРОПЕЙСКИЕ ХВОСТАТЫЕ ЛЮДИ

Призраки бродят

В будущее с хвостом

ГЛАС ВОПИЮЩЕГО В КУРИЛАХ

БРЕМЯ ЖЕЛТЫХ

ГЛАВНАЯ ОШИБКА ИЗРАИЛЯ

План Путина

Затянувшееся наказание

РОЖДЕСТВО БЕЗ МЕССИИ

ЯЗЫК

ПАРТИЯ ЖУЛИКОВ И ВОРОВ: ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ

Поэт и толпа

Толпа и власть

PUSSY RIOT И «ВОССТАНИЕ ПРИБОРОВ»

Нефритовый болт

Потряси прибором

ПИСЬМО ОТМЕНЯЕТСЯ

Мир с кляксами и без

Что мы теряем

Выбор руки

Письмо будущего

Опасения

КАК ДРЕВНИЙ РИМСКИЙ ПОЭТ РАССКАЗАЛ ЧИТАТЕЛЯМ О НОВОМ ГАДЖЕТЕ

РУССКИЙ ЯЗЫК ПРОТИВ УКРАИНСКОЙ НЕЗАВИСИМОСТИ

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ СПОР ОБ АЛЛАХЕ

Один на всех?

Демографическое превосходство

Призрак прозелитизма

ЯЗЫК НАШ — ВРАГ ИХ

ЗАЧЕМ В МИРЕ МНОГО ЯЗЫКОВ И ДЛЯ ЧЕГО НАГРАЖДАТЬ ПОЭТОВ

Зачем их много

Словесные молекулы

С КЕМ ПОГОВОРИТЬ

МЕСТЬ КИТАЙСКОГО КОМАНДОРА

Капитализм с человеческим лицом

Переведи меня через Тайвань

ПОЧЕМУ ЧАВЕС НЕ ПУТИН

Странная революция

Чавес и бедные

Чавес и нефть

Чавес и журналисты

Почему Венесуэла не Россия

ФРАНЦИСК. НОВЫЙ ПАПА, НОВЫЕ ВРЕМЕНА ДЛЯ ЦЕРКВИ

Наш Франциск

Городская церковь

Либерал или консерватор?

Новые времена

ЗА ЧТО В РОССИИ ТЭТЧЕР ЛЮБЯТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ НА РОДИНЕ

Чубайс в юбке

Недобрая самаритянка

Бесполезное железо

МАНДЕЛА: РЕВОЛЮЦИЯ БЕЗ ЭКСПРОПРИАЦИИ

Варвары и белые

Новые черные

Белых не предлагать

Будущая элита

Африканизация без социализма

Горбачев наоборот

ОДА НА ЮБИЛЕЙ ЦАРЯ-ОСВОБОДИТЕЛЯ

О СВАДЬБЕ ПРИНЦА УИЛЬЯМА И НЕОБХОДИМОСТИ МОНАРХИИ В РОССИИ

Удостоверение девства

Почему нужна монархия в России

ВЫХОДНЫЕ ДАННЫЕ

СОДЕРЖАНИЕ