Елена Георгиевская

Брошенный посёлок

А. С.

1

На городском гербе и флаге были изображены листья папоротника; издали Феликсу показалось, что это марихуана: зрение у него было так себе, да ещё он выпил с утра. Farnkrauthof[1] — вполне безумное название, которое можно вернуть вместо этого, советского. Раньше здесь наверняка было полно гладколицых прусских мещан, а теперь улицы полуразбиты временем, люди сбежались сюда бог весть откуда, и что-то неуловимое в воздухе, призывающее всех прирезать.

Возле аптечной двери стояло мраморное, в трещинах, надгробие с надписью вроде «Jew» и цифрами внизу: «1785 — 18.. (стёрто)». На фонарном столбе — объявление:

«31 июля 200* года ушла из дома и не вернулась Эльвира Пантелеймоновна Соцкая, 72 лет. Называет себя Эллой Павловной, страдает амнезией. Располагающих сведениями просьба звонить по телефону…»

Феликс подумал, что бабка просто устала от своего длинного имени, решила сократить себя и начать новую жизнь. Отрывается сейчас где-нибудь, пока так называемые «близкие» паникуют. Кажется, у польской поэтессы Свирщиньской были стихи о женщине, сбежавшей из дома престарелых, пьющей и поющей на улице. Тоже написать бы про это рассказ, только лень.

Он и сам еле вспомнил, зачем приехал. Нет, не юстиция ему нужна, а этот, как его, МУП ЖКХ. За последние десять лет он несколько раз покупал и продавал жильё, но его отношения с бумагами ксеноцефалов оставались очень странными. Если бы его спросили, какой документ вслед за каким подавать на подпись, какую копию где заверять, он бы ответил: а-хуево знает. При этом Феликса ни один маклер не мог обмануть, просто каждый раз он чувствовал себя, как студент, который сдаёт экзамен на «отлично», закрывает зачётку и мгновенно забывает выученное.

Возле двухэтажного кирпичного сарая, этого самого ЖКХ, маячили две брюхатые молодухи с ранними морщинами вокруг глаз. Девицы из категории «хочется не ебать, а уебать». Обе курили «Яву». Сиамская кошка смотрела на них с дерева, как на дохлых мышей. Внутри здания был ужас и моральный террор.

— У нас процветающий регион, — говорила начальница по мобильнику. Феликс подумал, что не надежда умирает последней, а неправда. Достал из сумки паспорт и ксерокопии.

— Вы знаете, лесхоз ещё не прислал квартирные карты, — начальница сделала виноватое лицо.

— Почему карты не пришли, а начисления за воду и свет пришли, хотя свет и воду, насколько я знаю, на пять месяцев отключали?

Тётка посмотрела на него, как на дохлую мышь.

— Я не знаю. Списки передачи домов давно по поселениям как бы разосланы, и они буквально на последнем своём заседании совета приняли вот эти дома по своим поселениям… А зачем вам дом в таком месте? Там никто не селится, кто мог — давно сбежал. Кроме возвращенцев из Германии, ну, им уже всё равно, где жить.

Начинается…

— Полагаю, это моё личное дело, — сдержанно ответил он.

* * *

Однажды гражданская жена Феликса Надя Розенталь сдала его в наркологическое отделение психушки. Надя была доброй женщиной, платила чужие долги, учила детей в интернате. (Малолетние психопаты, отмечала она, отличаются от взрослых в лучшую сторону: их ещё рано сдавать наркологам.) Она считала, что Феликсу очень плохо, а на самом деле ему тогда было так хорошо, что он регулярно напивался, чтобы стало ещё лучше. Хуже стало как раз после больницы. Казалось, что в пивных ларьках поселились врачи, а в кассовых аппаратах спрятаны пилы для трепанации черепа.

В таком состоянии легко пишется клиническим психопатам-маттоидам, а не серьёзным людям с публикациями в Журнальном Зале. Серьёзный человек приходит в себя, перечитывает листок бумаги и вместо цельного текста видит слова, будто отрезанные друг от друга ножом сумасшедшего. Ближе к вечеру ветер приносит на балкон пепел и чужие окурки, лень вымести всё это на хуй. Темнота льётся из окон. Темнота льётся насквозь. Жизнь не получается. Феликс опять запил и, по слухам, пробил кому-то голову сковородой «Tefal». Литературные евреи города Пскова выражали сдержанное негодование.

Служба 03 увезла кого-то (никто из евреев не знал его фамилии, а Феликс забыл спросить) из кухни Нади Розенталь, а чуть позже приехала сама хозяйка и обнаружила на плите листок бумаги. Нет, Феликс не принадлежал к лагерю консерваторов, презирающих бездушное железо и цепляющихся за ящики, набитые тетрадями в клетку. Просто ноутбук тогда сломался — им тоже кого-то били.

Феликс публиковал, в основном, прозу, а стихами только баловался. Такими, например:

задуши меня, тварь, на минуту

переспи меня на полчаса

я в постель принесу чай с цикутой

ты пришла. ты пришла получать

буквы рима умрут в циферблате

между тяжких и острых секунд

и в немыслимом внутреннем цфате

я сорву тебе тридцать цикут

там, где пьёшь и не чувствуешь вкуса

там, где мёртвым влюбляешься в жизнь

синих маков растёт и цикуты

злое поле для жертвы и лжи

кто ты, тварь, мне — что ты, что гекуба

нет в тебе полоумья гекат…

и на кафельных плитках цикуту

безнадёжно рисует мой взгляд.

— Это что?! — спросила Надя, когда автор проснулся.

— А, это, — невозмутимо ответил Феликс. — Причём тут я? Причём тут ты? Это лирический герой.

— А кто занавески оборвал, — спросила Надя, — кто выкинул из окна полное собрание Лескова — тоже лирический герой?

— Да, кстати, Лесков, — вспомнил Феликс, — я давно хотел сказать, что у него в «Житии одной бабы» описана трагедия лесбиянки-педофилки, которую разлучили с малолетней возлюбленной. Почему никто из литературоведов этим не займётся?

— Займись этим ты. Может, денежки наконец-то заработаешь, а то заебал на моей шее сидеть.

— Ты, сучечка, — сказал Феликс, — всегда говоришь: «денежки», «телефончик». Чувствуется, что больше всего ты любишь деньги и трепаться по телефону. Я, пожалуй, пойду.

Существует версия № 2, согласно которой евреи города Пскова приняли писателя Б. за соплеменника, а когда узнали, что он русский, просто партийная мать назвала его в честь чекиста, — их либеральные сердца не вынесли разочарования. Существует версия № 3, согласно которой версию № 2 выдумал завистливый сотрудник регрессивного журнала.

Феликс сказал себе: «Люби свободу. Любую свободу. Даже если это — свобода выбросить книгу из окна», — и решил вернуться домой. Когда он называл город своего рождения, у него сначала спрашивали: «Что-что, ещё раз..?» — а потом: «А как туда проехать? Туда же ничего не идёт». И вообще, там не стоило появляться ещё года два, а что поделаешь.

«Народ придёт и будет плевать в твоё разбитое и сокрушённое сердце», — сообщил ему внутренний голос. «Допустим, — ответил ему писатель Б., - сердца у меня уже нет, и ничто не сокрушено и не разбито, пока не осознало себя таковым».

Внутренний голос настойчиво советовал подождать ещё несколько дней. Вечерами звонили знакомые:

— Можно Феликса? — и Надя Розенталь отвечала:

— Нет здесь никакого Феликса, козлы. Не было и не будет, — пока не объявилась двоюродная сестра из Литвы. Тётка умерла и завещала им с Феликсом немного денег. Сестра даже согласилась оплатить билет в Литву, с условием, что Феликс пробудет у неё недолго, так как она прочитала его рассказы в прогрессивном журнале и пришла в ужас: «Боюсь, что нам с тобой не о чем будет говорить».

Собственно, он и не хотел квартиру в большом городе. Ночные города постепенно обрастали попсой, как стены общежитского душа — плесенью. Людей становилось всё больше. «И воздух над Москвой наполнен мутным адом», — не верилось, что это написано в тысяча семьсот каком-то году.

Конечно, сказал он сестре, конечно, дело в нём, а не в людях. Социопатия, нестрашный, неизвестный массам диагноз. Он постарается справиться.

Литва была похожа на санаторий и немного на интернат для слабовидящих: возле него в Пскове установили светофор с включённым звуком, а в Вильнюсе такие светофоры были везде. Приятель сестры рассказывал, что в соседней Калининградской области есть хорошее местечко с хорошей экологией. Раньше немцы воевали с литовцами за эту территорию. И долго разъяснял, как именно; Феликс курил, не слушал.

— А чем всё закончилось? — спросил он, когда возникла пауза.

— Не помню. Кажется, всех перерезали, — подвёл его собеседник итог исторического экскурса.

Треугольные черепичные крыши очень красивы, только неплохо бы их на время ночи выпрямлять, чтоб было удобнее на них пить. Теоретически можно было бы остаться в Литве несмотря на незнание языка: всё равно подолгу разговаривать он ни с кем не собирался. Вообще же, очень хотелось послать кого-нибудь на хуй.

У Боулза был рассказ о профессоре, который сдуру отправился в экспедицию, и арабы поймали его и вырезали язык. А потом, когда он окончательно сошёл с ума, и его увидели белые и спросили, что это за клоун, бывший профессор сбежал от них обратно в пустыню.

Спрашивается, зачем пытаться разговаривать с местными, если можно поставить забор, а если хочется изучить — достаточно посмотреть издали, краем глаза, и вот уже всё с ними ясно. Профессора — страшно наивные создания: ищут подробностей, всяких мелочей, чтобы обматывать их колючей проволокой теории. Сам Боулз, кажется, ни с кем, кроме своих мальчиков, особо не разговаривал в этом экзотическом аду.

На гербе Фарнкраутхофа папоротник, а в посёлке, расположенном чуть дальше, нет ни дорожных знаков, ни указателя. Если свернуть налево, будет другой посёлок, бывшие казармы, выкрашенные в ярко-зелёный цвет. Пустые здания для собак и людей без документов. Dir verfallen und verloren, schweigend sterben dich nur träumen[2], это так, к слову пришлось, на самом деле всё это шутка, эксперимент.

«Я не хочу говорить ни на одном из ваших языков. Оставьте меня в покое».

Introludia

Не станешь же ты отрицать, мой кармический брат — ибо у людей вроде меня не бывает так называемых «близких», лишь кармические братья и сёстры, — не станешь же ты отрицать, что есть существа, говорящие на языках человеческих и ангельских, а есть убожества, страдающие лингвистической инвалидностью?

Когда последние говорят о случившемся на самом деле: такого не было, не могло быть, — это не потому, что их жизненный опыт ограничен Садовым Кольцом: просто язык правдивого им недоступен, и они всюду видят враньё. Когда они наглеют до крайности, я мысленно желаю им, чтобы их дети утонули.

Не умеющие различать правду и ложь, позёрство и всамделишность, они интересуются только собой, не воспринимают советы мудрых, но видят себя в каждом книжном абзаце, рассказывающем о дураках.

Поэтому не узнавай себя здесь, чтобы я не подумала о тебе хуже, чем ты заслуживаешь. И пускай твои дни будут легки, словно полёт греха над мутной водой морали.

2

«Программа «Возрождение», разработанная «Rusformstoj Wosroschdenie GmbH», рассчитана не только на русских немцев из Германии, но и на их родственников, проживающих в дальних уголках Сибири, Казахстана и Киргизии. Она обеспечивает возможность приобретения нашими земляками недорогого жилья в Калининградской области, спроектированного и строящегося по традиционным немецким технологиям. Однокомнатная квартира (43 кв. м) стоит по льготному тарифу, обеспечиваемому программой, 19.900 евро…»

На самом деле квартиры такого метража стоили вдвое дороже. Переселенцам обещали выплатить «подъёмные» деньги по шестьдесят тысяч рублей на человека, но семье Фреймана перечислили только двадцать, на шестерых. Фрейман взял кредит наличными и думал, как рассчитаться, если из-за отсутствия постоянной прописки его ещё месяц не возьмут на работу. Не продлевали даже временную регистрацию, аргументируя отсутствием трудовой книжки.

Квартиру в Калининграде было снимать не на что, и Фрейман с дочерью уехал в область. С хозяйкой дома они расплачивались надомной работой. В августе в посёлок приехал журналист — делать материал для неполиткорректной газеты.

— Какова основная причина возвращения из благополучной страны? — поинтересовался он.

— Сюда едут идеалисты, они хотят на родину, — торопливо отвечал Фрейман. — Мы думали, что Россия уже другая, что мы тут нужны. В Штутгарте нам показывали документальный фильм о том, как хорошо в России, а сюда приезжаешь — автобусы уже в одиннадцать не ходят, светофоры после девяти вечера не горят, и это в центре, на Ленинском проспекте. Меня на работу вообще не берут. Причём молдаван, азербайджанцев, таджиков — берут, даже без прописки. Я электрик, вроде бы, не худшая профессия. Но всё, что я делаю по специальности, — прокладывание проводки вот в этом доме, который скоро рухнет! Я так хозяйке плачу за постой. Здесь же после того, как лесхоз отказался от посёлка, вся проводка сгорела. Была авария какая-то или что. Здесь дыры в земле, страшно выходить. Жена не выдержала — уехала с младшими детьми обратно в Германию. Квартиру в Баварии мы потеряли, теперь ей снова надо вселяться в общежитие.

Журналист был романтичным мальчиком с алхимической чепухой в голове. Он подумал, что немолодой мужчина — разумеется, не русский немец, а полуеврей — и его дочь напоминают не пролетариев из глубинки, а рабби Гиллеля и Мириам, только ни один гость не оставит им монету на подоконнике.

Девушка была очень смуглой, волосы у неё были не тёмно-каштановые, как у отца, а иссиня-чёрные.

— А почему вам не продляют регистрацию, а молдаванам продляют? — рассеянно поинтересовался мальчик.

— У нас денег на взятку нет. А в социальном центре открытым текстом сказали: зачем вы приехали, у нас своим работать негде? Сто двадцать тысяч безработных, и это только те, кто на учёте.

Мальчик промолчал: он тоже официально числился безработным, как почти все внештатники.

Из кухонного окна открывался вид на пасторальный пейзаж. Покосившийся деревянный, обтянутый колючей проволокой, забор нелегалов. Бетонный забор соседнего дома. На узкой асфальтовой дорожке — чёрная машина с жёлтой плашкой «Такси». Ни хуя себе, подумал корреспондент, горячей воды здесь нет, указателя нет, магазина нет, зато местные катаются на такси.

— Сюда много всего понаехало с тех пор, как снова появилось электричество, — усмехнулся Фрейман. — Берите документы — тут и наша переписка с генеральным консулом, и анкеты. Покажете редактору.

Размытые истрёпанные ксерокопии. В этой связи рекомендуем Вам до открытия представительства… Уникальный шанс возродиться… Мальчик прочитал: выродиться. Отец и дочь зашептались по-немецки; казалось, это ссора, замаскированная под разговор ни о чём.

Из окна соседнего дома выглянула цыганка в белом, захлопнула ставни и исчезла. Через минуту её платье уже мелькало во дворе. Она что-то осторожно передала водителю из рук в руки.

— У меня мать в РОО работает, — сказал журналист, — я у неё спрошу, нет ли в районе свободной вакансии для преподавателей немецкого.

— Мне девятнадцать лет, и у меня нет диплома, — ответила девушка по-русски с неуловимым акцентом, напоминавшим южный.

— Это никого не волнует. Вы всё равно гораздо лучше знаете немецкий, чем местные училки. И потом, из деревенских школ все сбегают. Если место освободится, я позвоню.

По паспорту её звали двойным именем: Christa Juliana.

* * *

Я стараюсь аккуратно расставлять в памяти слова по условному полузабытому порядку. Из слов вылетают гласные, всё превращается в витиеватый ивритский шифр. Из окна виден дом под глянцево-чёрной черепицей. Там никто не живёт.

Я хочу молчать. Но если я буду молчать, я никогда не вернусь обратно. Мать сказала бы, что это проклятое место, но я знаю, что проклятых мест не бывает. Просто люди — стадные животные: если с какого-то места ушло много народа, неважно, по какой причине, и осталось совсем мало — другие вряд ли туда потянутся.

В этом государстве забываешь, что такое читать книги. Мать говорила, что это самая читающая страна. В девяностые годы появились жёлтые газеты на русском языке, и их все читали. Кажется, в России тоже. Некоторые всё-таки читали другое — например, «Советский спорт», подшивки которого валяются у хозяйки в чулане, особенно последнюю страницу с кроссвордом, который никогда не заполнялся отгадчиком больше, чем наполовину.

Если ты приезжаешь в эту страну без денег, ты не будешь ничего читать.

Кроме газеты объявлений. С газетами в области серьёзные проблемы: типографская краска размазана, шрифт составлен из копошащихся блох, или это просто свет опять мигает. Скоро опять всё погаснет, очень хочется спать.

«Требуются подсобные работники… мужчины… требуется… в/о желательно, опыт от 2-х лет… требуется директор предприятия, мужчина, от 35 лет, опыт работы… Требуется мастер по ремонту сигнализации». Вот кем я хочу быть — мастером по ремонту сигнализации, а не убирать грязь за всеми этими мужчинами.

Почти засыпаю. Вижу, как вода в реке высыхает и раскалывается на сухие ломкие пластинки, похожие на диетические хлебцы. Вижу, что открываю глаза, и дом напротив превращается в блочную пятиэтажку с пыльными рифлёными стёклами лестничных площадок, а потом — в двадцатиэтажную башню. Секундой позже башня становится ещё выше, а потом пространство с обеих сторон как будто зашивают на живую нитку — вот и нет ничего.

Ничего не будет, и мне не придётся учить чужих детей чужому языку, и всё языки чужие. Я не хочу говорить. Оставьте меня в покое.

3

Утром отец вышел во двор с лопатой и начал выгребать из канавы шприцы с контролем. Хозяйка убралась наконец в свой чуркестанский ларёк в соседней деревне, пригрозив, что «если до её возвращения не станет чисто, все пойдут на хуй». Вдалеке, над глянцевыми крышами, стлался медленный дым — горели торфяники. Отец остановился передохнуть и увидел ментовскую машину и выходящего из неё лейтенанта. Однажды менты уже появлялись тут, вывозили с ничейной дачи цыган.

— Доброе утро, товарищ лейтенант, — сказал отец.

— Ага, — улыбнулся широколицый мент и язвительно добавил: — Трудимся?

— Вы это видели?

— Ну, — равнодушно отозвался лейтенант и, помолчав, добавил: — Твоя территория, Фрейман, — ты и убирай.

* * *

Уже на следующий день Феликс понял, что покоя ему не будет. Дом стоял на нежилой стороне посёлка, ближе к реке, здесь должна была сохраняться тишина. Как же, блядь.

Дом почти не нуждался в ремонте, разве что проводку в туалете заменить и батарею покрасить, а черепицу только буржуи меняют, пошла она в хуй. Удивительно, что воры не вытащили бойлер — совсем измельчали, боятся надорваться, болезные. Он вымыл полы, вынес на помойку завалявшиеся в ящиках комода ветхие тряпки и прогрызенный мышами пакет кошачьего корма. На кухонной полке, приколоченной над советской газовой плитой, обнаружились пила, молотки, заржавевшие гвозди и ледоруб. Пригодится, подумал он.

Интернет не ловился, зато был допотопный телевизор «Горизонт». Надо бы и его вынести на помойку, но так надоела эта трудотерапия, что оставалось только допить коньяк из фляжки и лечь спать. В час ночи невидимые гады заорали снаружи:

— Блядь, эй! Ты что нам продал, слы, ёбаный?! Ты чё тут на пизде ездишь?

— Ты товар с говном мешаешь и продаёшь! А, сука?! Су-у-ука!

Бетонный забор был им не по зубам. Один, вроде, попытался забраться, но грохнулся.

— Мразь цыганская!

Перепутали адрес, дешёвки. Ну, поорите ещё, поорите. Феликс хорошо знал, что у таких торчков не бывает с собой даже завалящего шокера, плюс координация нарушена. Откуда у них деньги на оружие, у них только на дозу лишняя пятихатка всегда найдётся. Но если хуйнут камнем в окно — это да, придётся принимать меры.

Естественно, никто из переселенцев на улицу не вышел и ментам звонить не стал. Бороться с криминалом — это не в Германии детей плодить, надеясь на повышение пособия. Невидимых тварей стало больше — залаяли собаки. Кого-то кто-то укусил, и через некоторое время все свалили, благодарение господу и его ёбаной матери.

Ему приснилось, что за оградой живёт и дышит ещё одна, совсем старая тварь, старше всего, что есть вокруг. Если написать о таком историю, будет смешно, только не сейчас, это будет пиздец всему, если сейчас.

From: ***@gmail.com

To: L ***@yahoo.com

«…«чтоб умереть, нужен дом». Дорогая L, ты тоже часто цитировала сибирский панк, который уже никакой кислотой не вымыть из наших голов. Как будто экстремальный опыт тюменских психопатов, отражённый в этих простых и подчас нелепых словах, придаёт нашему личному опыту двойное измерение. У меня всё хорошо — может быть, даже и не умру, и напишу то, что собирался.

Вайфай здесь уже доступен, квартиру в Н. братец сдаёт каким-то… кажется, нацмены, но люди очень приличные. Если закончатся эти деньги, попрошу у него.

Я хочу тебе кое-что объяснить. Если я сбежал от бабы, которая достала меня своей дешёвой благотворительностью, графоманством в духе «ах, какая я сегодня неоднозначная — покрасилась пёрышками и купила оранжевый лак» и просьбами это графоманство пристроить в журнал, — это не значит, что я немедленно привяжусь к кому-нибудь другому, даже к тебе. Ты спрашивала, почему я стал таким. А я таким и был. Несчастные реактивные психопаты — это обыватели, убитые реальностью, им швырнули в морду экзистенцию, липкую, грязную, похожую на полупереваренные лёгкие — и они сбежали от неё в четыре стены. Для меня же состояние одиночества — норма. Но это я только тебе говорю: наивные барышни пусть думают, что я страдаю, жалеют и подкармливают.

Наверно, я виноват перед тобой, но мы не встретимся, пока ты не поймёшь одной простой вещи. Педофилофобия — дешёвая подделка, созданная обосравшимися от ужаса перед надвигающимися переменами безграмотными бастардами, отсюда такие топорные запреты. Человек, объясняющий любовь к детям извращённостью и садизмом, для меня — такое же говно, как соседи из города Н., даже если он защитил две диссертации. Дети — единственные люди, которых я могу подолгу терпеть, если их вообще можно назвать людьми.

Не огорчайся. В конечном счёте, никто ничего не потерял. Все эти статусы, горизонтально-вертикальные связи и обязательства — не то, ради чего стоит выгибать судьбу в скобку и закручивать в узел. Нам всем нужно совсем чуть-чуть, дорогая L.

И зря ты написала в рецензии, что я сатирик. Я не сатирик, я мистик и моралист. Неужели это настолько непонятно?»

To: ***@gmail.com

«Delivery to the following recipient failed permanently.

The email account that you tried to reach does not exist».

* * *

— Как ты интересно врёшь журналистам, — сказала Юлиана.

— Отстань, — отмахнулся отец. — И волосы подбери: здесь не Бавария, здесь schwarze Drecksauen[3]. Примут за проститутку.

— Ты не знаешь, но меня и в Баварии наци принимали за проститутку, потому что русская беженка. Ведь «все русские и украинки — проститутки».

Она помолчала и добавила:

— Да ты был всё время пьяный тогда, зачем с тобой говорить.

— Сама виновата, — невозмутимо ответил отец.

— Расскажи, что я сделала, что стала виноватой. Ты, наверно, вездесущий, как Иисус, ты меня тогда видел. У тебя стакан с водкой был вместо магического кристалла.

— Ты дура, — ответил отец. До прихода автобуса оставалось ещё минут пятнадцать, а если учесть, что автобус всегда опаздывал, — полчаса. Можно было ещё ругаться и ругаться.

Она огляделась вокруг. Куча тряпья из секонд-хэнда «Хороший выбор» (распродажа джинсов по тридцать рублей штука). Куча инструментов на полу, прикрытых газеткой, как говно. Куча вечно кому-то демонстрируемых бумажек на языке, похожем на русский из старых книг, как утюг — на ядерную боеголовку. Юлиана прикрыла глаза, ей показалось, что из этой кучи вылезает пепельный червь и быстро-быстро всё сжирает.

— Да, я дура, удивительно, как мне выдали Hochschulreife[4]. Ничего, что здесь им можно подтереться.

— Пойми, я тебя не держу, — сказал отец. — Ты можешь хоть сейчас уйти. Правда, не держу. А без этой овцы, твоей матери, всем гораздо лучше. Найдёт себе там какого-нибудь жирного армянина, мало ли ослоёбов. На пособие многодетной мамаши можно троих жиголо прокормить.

— Что ж ты жаловался? — холодно спросила Юлиана. — Или тебя кормит многодетная тётка на пособие, и ты терпишь кучу орущих киндеров, или ты работаешь сам. За последние два года ты работал ровно два месяца. Делай выводы.

— Я не мог на дойчей работать, — пробормотал Фрейман. — Я для них человек второго сорта. Ну, и у меня высшее образование, а тут эта акушерка вечно брюхатая. Может делать две вещи. Рожать и смотреть сериал. Рожать и смотреть сериал. И соседи, сплошное быдло, даже инженеры — быдло, а я, может, хочу книгу почитать вместо того, чтобы с ними общаться. Типа Кафки.

— …а ещё она может мыть посуду в гаштете, убирать за тобой и содержать тебя.

— Мне плохо от этих баб. Когда толстая баба небритая, и постоянно рожает, и кругом младенцы, такое чувство, что находишься в склизкой… это… квашне. И запах этот. Ты не такая, но ты ещё хуже.

Он накинул ветровку, взял потрёпанный кожаный портфель, украденный в секонде.

— Ты ведь тоже не любишь мать. Не сочиняй, что любишь мать: никто не поверит.

— Я уйду при первой же возможности, — сказала девушка. — Только не ищи меня потом и денег не проси.

Отец отвернулся к двери.

— И не сочиняй, что у тебя высшее образование. Тебя выгнали с четвёртого курса. Хотя нет, сохрани эту байку для журналистов.

Отец хлопнул дверью и ушёл искать работу. Юлиана была почти уверена, что он не только не найдёт, но и до Калининграда не доберётся — опоздает на рейсовый автобус, поедет на следующем до бывшего Линденау, что в десяти километрах отсюда, застрянет в домишке инженера Бауэра и будет с ним пить рябиновку на палёном коньяке. Если отцу не повезёт, многодетная семья инженера не оставит его ночевать, он вернётся в посёлок, будет на кухне, пока хозяйка в своей комнате развлекает хача, плакаться, что ненавидит баб, что в детстве мама переодевала его в девочку, и что он хотел бы воскресить эти сакраментальные советские дни.

Дети из семей иммигрантов в Баден-Вюртемберге имеют самый высокий балл в аттестате. Им приходится в Германии нелегко. Только 10 % школьников из таких семей получают аттестат. Число немецких абитуриентов значительно выше — 25 %.

Из газеты

4

В Линденау-Братском сосредоточилась основная масса переселенцев. Они целыми днями толпились у центра занятости и возле красно-кирпичной кирхи с ярко раскрашенным деревянным Иисусом на двери. Удивительно: у пасторши нашлись удобные джинсы и почти не ношеные швейцарские туфли тридцать шестого размера на низком каблуке. С женской обувью тут вообще были проблемы. Обычно в кирхи и социальную помощь сдавали кошмарную дрянь на полуотвалившихся шпильках или кислотных расцветок шлёпанцы.

— Ты очень симпатичная, — умильно улыбалась пасторша, похожая на располневшую Магду Геббельс. — Всё будет хорошо, ты замуж выйдешь за порядочного человека; хочешь жить на хуторе, выращивать овощи?

«Я хочу, чтобы ты замолчала».

— А ещё можно в армию пойти, — продолжала пасторша, — ты же спортом занималась, лёгкой атлетикой, да? Там обязательно выйдешь замуж.

Du, Denkzwergin[5], устало подумала Юлиана. Заткнись уже, пожалуйста.

— Я подумаю, — вежливо ответила она вслух.

Школу советские строители сделали из бывшего трактира. С тех пор изменилось вот что: раньше юноши пили в самом здании, а потом стали пить снаружи. В учительской находился старый компьютер с пыльным выпуклым монитором.

Какие здесь уродливые женщины, думала Юлиана. Они везде, жирные бородавчатые тётки в дешёвых цветастых тряпках, говорящие со взрослыми, как с умственно отсталыми детьми. А немки поджарые, спортивные, редко пользуются косметикой, тем более такой вульгарной. Ей хотелось напиться или покурить травы, но она слишком хорошо понимала, что если начнёт вести себя, как отец, её и тем более не возьмут ни на какую работу, а чёрные будут приставать ещё больше. Когда её пытались приобнять, ей хотелось раскромсать мужчине физиономию выкидным ножом.

Директриса прицепилась: готова ли она к такой ответственной работе, понимает ли, что это ненадолго — специалистка скоро выйдет из декрета, и вообще в Германии молодёжь инфантильная, родителям до двадцатисемилетия чада пособие платят. Внезапно она осеклась: девушка смотрела на неё с откровенной ненавистью. Директриса привыкла, что люди возле неё смущаются, зажимаются или скандалят. Это довольно странно — спокойное лицо, предельно сдержанная мимика и такое омерзение в глазах. Так смотрел на директрису отец, начальник военчасти, такой взгляд заставлял её считаться с человеком.

— Я бы предпочла информатику, — сказала Юлиана.

— В учителе информатики не нуждаемся! Слушайте… а вы хорошо разбираетесь в компьютерах?

— Неплохо. Вот этому, например, место на помойке, а вместо русского антивирусника лучше поставить Eset.

— Вы можете помогать мне искать информацию? — обрадовалась тётка, благополучно пропустив «помойку» мимо ушей.

— Конечно.

«За отдельную плату», — хотела добавить Юлиана, но вспомнила, в какой стране находится. Странно, что ей ещё не указали на дверь.

— Многих детей вы знаете. Треть девятого класса — все ваши, кто приехал по программе. Найдёте общий язык.

Да-да, знаю. Я, искавшая любой удобный повод, чтобы не общаться с другими переселенцами и их детьми.

На столе валялась старая контрольная работа в лиловую клетку. Перевод с немецкого:

«Народная легенда о Лореляе интересовала многих поэтов. Так знаменитый немецкий поэт Генрих Гейне написал стихотворение о красивой девушке.

Язык этот как стихотворение очень мелодичен. Фридрих Шиллер компонировал музыке Heines Gedicht. Песня — произведение очень популярное в немецкой стране.

Павел Горячёв, 9-й класс».

Девятый класс, значит. Клёво.

* * *

Торфяники перестали гореть, посыпался мелкий дождь.

«Если бы только не приходилось заниматься хозяйством, дорогая L. Я наблюдал типичных гуманитариев, они умилительные. Один рафинированный критик писал в livejournal’е, что не знает, что такое метизы, другой не мог покрасить балкон, третий не разбирался в простейших технических примочках. Я хотел бы стать таким, это так красиво и трагично (иногда). И обязательно нашёлся бы тот, кто стал бы делать всё за меня, я ведь так долго ждал его/её, но моя привычка к самостоятельности сгубила всё на корню.

Зато Соснора, например, знал, что такое метизы, и много лет работал у станка. Впрочем, речь не об этом. Мне у него запомнилось — кажется, это из «Дома дней»: я совершил хадж, ушёл в глушь и стал пить. Ему можно, а мне нельзя?

Здесь такой же прибалтийский хутор, как у него, только запущенный. Две старухи, торговка, сдающая полдома мигрантам, и нелегально проживающий цыганский табор. Остальные постройки пустуют. Сараи, гаражи, заколоченный ларёк. Совсем нет детей.

Тебе бы понравилось. Однажды ты сказала, что рай для тебя — это место, где не визжит ни один змеёныш».

Пиздец единственному на хуторе фонарю и недолгой тишине пришёл резко и неожиданно. Юлиана допоздна засиделась в школьной библиотеке — ей доверили ключи, — искала в интернете новые методички по преподаванию и способы убраться отсюда. Ничего хорошего не нашлось: порталы пестрели объявлениями для проституток. Отец задержался в городе, хозяйка — у блатного армянина. Это волнующее романтическое совпадение не могло не заинтересовать внимательных наблюдателей.

* * *

Хозяйка, матерясь, светила себе мобильником, чтобы не споткнуться и не угодить чёрт-те куда. Луч выхватил из плотной матовой темноты очертания окна. От него, собственно, и остались одни очертания: рама была снята с петель и лежала возле клумбы с убогими цветами. На клумбе поблёскивал аккуратно вырезанный прямоугольник стекла. Тусклый луч упал на него. В прямоугольнике тускло отразился край извращенческого цветочка.

— Блядь, как они так всё расхуячили? — завопила торговка. — Вы где все шлялись, нерусь?!

— Искали работу, чтобы оплатить аренду вашей жилплощади, — медленно проговорила Юлиана.

Переселенцы прошли за хозяйкой в ещё большую темноту.

— Включайте свет, ищите, что пропало! — орала торговка.

Пропало не всё: на дне ониксовой шкатулки, спрятанной в первом ящике комода, лежала купюра в тысячу рублей. Золотых перстней и цепочек там уже не было.

— Это цыгане, — пришёл в себя Фрейман. Волосы вокруг его лысины торчали в разные стороны, словно панковский ирокез.

— Они наверняка уже в Калининграде, продали цацки кому надо, ищи их потом. Вон, света нет у них дома, уехали, чернота переёбанная.

На шум приползла старуха-полячка в чёрном платке.

— Катя, тут какой-то мужчина подозрительный в доме на краю поселился. Не здоровается, на вопросы не отвечает — какая вам разница да какая вам разница. По всей повадке видать: не наш. Я в милицию уже позвонила, сказала, что он, наверно, вор.

— В каком доме? — вскинулась торговка. — Там их два.

— А в том, где Рамашаускас повесился. Его до-о-олго не хотели покупать. А менты что-то до-олго как приезжают.

Мент всё же явился. Брюхо у него было такое, что нелюбимый электриком Фрейманом Исаак Бабель написал бы о нём: «полтора мента». Другой мент остался на улице, он дремал, склонив голову на руль сине-белой машины.

— Вы кого-то подозреваете? — спросил он.

— Литовских цыган, Юраускасов, — сказал отец. Он уже протрезвел, и Юлиана боялась, что он начнёт читать лекцию о сатанинской миссии бродячего народа. У переселенцев ничего не пропало, все свои копейки на банковских картах они брали с собой, но отец относился к цыганам несколько пристрастно. К счастью, всё обошлось, Фрейман просто сообщил, что они торгуют наркотиками.

— Было уже одно заявление по этому поводу, — равнодушно ответил мент, — мы обыскали дом Юраускаса, следов героина не нашли.

— Они тут живут на птичьих правах. Пять человек. Надо принять меры.

— Теперь уже легально. Это у вас прописка заканчивается. Думайте, что делать, иначе вас выселят, а ваши цыгане так и будут здесь жить.

— Мои?!

Но дальше мент не слушал. Он пошёл в дом на краю.

* * *

Ровно в час ночи вода из крана перестала течь. Говорят, и в Калининграде раньше было то же самое. Старые негодные трубы, старые негодные светофоры, старые негодные банкоматы — они возвращали банкноты изжёванными и порванными или отказывались принимать деньги после девяти вечера.

После девяти вечера умри всё живое. А если ты не успел умыться и вскипятить воду до часа ночи, вот тебе наш приговор.

Ещё позже кто-то ломился в ворота, но Феликс, разумеется, не открыл. Днём он нашёл в почтовом ящике шприц с контролем. На земле валялся клочок бумаги:

«Просьба позвонить участковому по телефону: … с 9 до 15 часов».

И не подумаю, решил он. Допечатал главу, перечитал и стёр. Вино закончилось, надо было купить ещё.

На автобусной остановке стояла плотная, грубо накрашенная цыганка лет двадцати пяти в цветастой косынке и белом платье. (При обыске в её псевдокожаной сумке с позолоченными застёжками были обнаружены сухая гроздь рябины, многофункциональный нож и залитый вином паспорт на имя Сарры Юраускене. У прибалтийских и финских цыган «сарра» означает «утро».)

Подъехала машина с плашкой «Такси» и затемнёнными стёклами, распахнулась дверь; цыганка, обернувшись, посмотрела на Феликса так, будто он ей чем-то насолил. Из белого дома Юраускасов доносилась попса — стандартная чепуха для торгашей, типа ротару-чепраги.

— Вот же бляди, и ничего не сделаешь им, — раздался за спиной у Феликса мужской голос, — и ничего не скажешь. И двери теперь ломать запрещено — частное пространство! К вам милиция приходила?

— Не знаю, — пожал он плечами, — может, и приходила в моё отсутствие.

Немолодой лысеющий дядька-переселенец, похожий на отца Нади Розенталь. Сейчас придётся ответить на несколько надоевших неприятных вопросов. Феликс сказал, что он — оператор ПК, занимается не криминалом, а программированием по С++, а здесь просто отдыхает. У дядьки было на лбу написано, что в программировании он — нуль, да и не станет человек, разбирающийся в железе, нищебродствовать в этом безвоздушном краю. Поэтому уточняющих вопросов не последовало — всё обернулось гораздо хуже.

— У меня дед по русской линии золото хранил на сеновале, в земляной пол зарыл, и кучу сена — сверху, — сообщил электрик Фрейман. — И эти деньги украли цыгане. Ну, пусть, может, это наше семейное наказанье, но когда я открыл все эти факты…

— Какие факты? — неосторожно поинтересовался Феликс. А надо было молчать.

Электрик ударился в истерическую филиппику против цыган. Из его ненапечатанного и даже, кажется, ненаписанного, но важного для мироустройства научного труда следовало, что цыгане — прирождённые паразиты и потомки египтян, часть которых смешалась с заражёнными венерической болезнью евреями и ушла в Ханаан. Гипнотическая цыганосистема базируется на египетской магии, которую производили жрецы в шлемах с рогами, то есть сатана. Цыганское язычество основано на ожидании светлого вождя тёмных сил, то есть антихриста, и когда пол-Европы вымрет…

Подъехал новый рейсовый автобус. Предупредительные немецкие надписи на дверях, милые детские мордочки за стеклом. Только попробуй послать к чёрту старого сумасшедшего, сесть рядом с ребёнком и погладить его по щеке. Только попробуй, сука.

* * *

Топографический кретинизм просыпается неожиданно, в самый неподходящий момент. Казалось бы, ты вполне адаптировался, и вдруг у тебя в голове щёлкают невидимым выключателем.

Ты не помнишь свой почтовый индекс. Ты живёшь здесь уже два года, но забыл, что старое здание под мостом называется «Дворец культуры работников быта». Знакомый спрашивает, сколько у тебя публикаций в ТЖ, и ты прикидываешь, что это может быть — трёхступенчатые железнодорожники, туманные жаболовы? То ли ты — бракованный материал, то ли тебя здесь просто нет.

В детстве тебе приходится почти ежедневно трястись по каменке в этом проклятом полуразвалившемся школьном автобусе. Мест никогда нет: все садятся раньше, а я ты живёшь в километре от школы, и когда ты влезаешь в автобус, все сиденья, изрезанные перочинными ножами и исписанные матом, уже заняты. Зимой автобус ходит редко: слишком рискованно для вечно поддатого шофёра ездить по обледенелым булыжникам, окружённым ямами. Дети бредут в двадцатиградусный мороз пешком: другого транспорта в округе нет, а в нормальной школе нет мест для таких, как ты.

Слова замерзают, падают на тротуар и разбиваются на отдельные звуки. Плевки и окурки злобно шипят: «Тротуар занят. Мест нет».

Некуда кинуть кости, некогда раскинуть карты. Все квартиры заняты официально зарегистрированными лицами или хитрыми неофициальными хачами. Все кровати заняты, кроме кроватей случайных девиц. Спи на вокзале, среди бомжей. Там — твоё место.

Ах, ты забыл, как проехать на вокзал? Даже это забыл?

И даже если тебе не досталось места в автобусе — всё равно плати. За то, что стоишь. За то, что ты есть. Лучше бы тебя вообще не было.

* * *

Я хочу нормального, из благополучной семьи, ребёнка, подумал он, осматриваясь. Таких легче приручать. (А отвечать ни за кого не надо: мы в ответе за тех, кого приручили, только в том случае, если это домашние животные.) То есть, хочу свою противоположность, но с таким же топографическим кретинизмом, а то быстро сориентируется на местности и сбежит.

Второй ларёк тоже забили досками крест-накрест, винно-водочный магазин находился, кажется, вот за тем жёлтым домом, но тропинка, усыпанная бутылочными осколками, вывела на поселковое кладбище. Феликс побродил среди аккуратных немецких надгробий. Пару раз ему встретились ограды вокруг пустых чёрных ям: селяне утаскивали мраморные доски для постройки сараев.

Если выйти с противоположной стороны кладбища, может быть, там найдётся что-нибудь выпить.

Там нашёлся окружённый высокой оградой серый дом с несколькими флигелями. Феликс ещё не знал, что это психбольница. От неё серыми лучами расходились три узкие тропинки. Темнело. Ёбаная прогрессирующая близорукость, ёбаная глушь, ёбаное спортивное ориентирование. Серединная дорога тянулась к остановке вдоль исписанных лозунгами заброшенных гаражей.

«Нарисуй пизду — спаси родину!»

«Красный Фронт».

«Anarchy in USSR former».

Странно, подумал он, как нарочно делают граффити именно там, где их никто не прочитает. Литовские цыгане вряд ли поймут, о чём это и зачем, а старики примут за обычное хулиганство. Ну да, это компромисс: и попротестовал как бы, и менты не загребут. Тут он заметил между деревьями лёгкую фигурку — джинсы, волосы до плеч. Мальчики здесь стригутся очень коротко, значит, девочка-подросток.

Только попробуй, сука.

5

Юлиана хотела побродить возле кладбища, там было тихо, разве что иногда грузные небритые санитары пили на скамейках и смеялись. Последние нерабочие дни, скоро первое сентября. Она не понимала, что делать на школьной линейке в этом странном заведении, как вести себя с этими празднующими — ей хотелось сказать: дикарями, — да нет, на самом деле ей ничего не хотелось говорить.

За ней увязалась полная крашеная блондинка средних лет. Девушка, я к остановке иду, мне с пересадками, а тут наркоманы, говорят, и воры. Можно, я с вами пойду? На секунду Юлиане тоже стало страшно — по другой причине.

Вот ты будешь умирать, а вокруг тебя снова будет много незнакомых неприятных людей, вот твой труп вскрывают незнакомые неприятные люди, но это пустяки: ты не будешь их чувствовать, а сейчас, пока ты жив, ты не можешь их не ощущать. Вот бы сделать так, чтобы ты стал, как обмороженный: к тебе прикасаются, а тебе всё равно, и если закроешь глаза — как будто и нет никого, будто они и не трогали тебя своими грязными руками. Ты ведь всё равно не сможешь их всех убить, так, значит, надо сделать вид, будто они умерли. Если бы от твоего молчания умер хоть один.

Она никогда не воспринимала всерьёз модные безделушки для барышень — вроде заговоров, рун, таро, — всё это забавное викканство, которое девочки из гимназии использовали, чтобы привлечь к себе романтических мальчиков и отпугнуть нахальных и глупых. Просто ей хотелось, чтобы кто-нибудь умер.

Я хочу идти здесь одна, здесь такие красивые фонари, они ещё красивее и правильнее оттого, что половина из них не светит: какой-нибудь пьяный дурак заблудится в темноте, так дуракам и надо.

Случается, что фонари горят днём, а ночью — темно. Но русские выходят из дома без своих световых приборов, недорогих и убогих, и мало у кого есть фонарик, вмонтированный в сотовый телефон. Надеются: вдруг повезёт, вдруг не провалюсь в яму, выкопанную ремонтниками.

Тётка что-то щебетала, пока они шли, о даче, сборе грибов и ягод. Юлиана не вслушивалась. Наконец она произнесла:

— Я устала, извините. Я не готова с вами говорить. Я приехала из Германии по программе переселения и не понимаю некоторые слова.

В грубо подведённых глазах тётки отразился уже не привычный российско-бабский страх перед всем-на-свете, а святое презрение местного к чужому.

А раньше она как будто не могла рассмотреть этот штрих-код, печать Другого: сдерите кожу с моего лица — и увидите набор знаков, нанесённый на лобную кость гравировальной иглой шестьдесят третьего демона. Я мысленно умоляю спутницу: отвяжись, отцепись от меня, но всё бесполезно, и начинается новая песня, гимн нового дня:

— Вы в трудной ситуации, я всё понимаю. Вам очень поможет чтение Библии, я подарю вам Библию. Вы верите в Иисуса Христа?

— Нет, — ответила Юлиана, — не верю.

— Отлично, — обрадовалась тётка, — у вас есть шанс придти к истинному богу — Иегове!

Блядь.

— Это хорошо, — медленно проговорила Юлиана, — я вижу, что вы добрый, общительный, истинно верующий человек. Нет ли у вас лишних двух тысяч рублей? Мне бы они не помешали, а Иегова наградит вас за милосердие.

Но иеговистка, вцепившись в свою ядовито-красную сумку со стразами, ломанулась обратно в сторону кладбища, словно укушенная оводом лошадь. Как легко избавиться от человека — достаточно попросить у него денег.

Тётка чуть не сбила идущего ей навстречу… кажется, мальчика-подростка. Он был ростом где-то метр семьдесят пять, светловолосый, очень стройный, почти хрупкий.

Ну, мало ли что нам кажется.

Он быстро догнал Юлиану — люди такого сложения бывают очень выносливы. И на вид ему не меньше двадцати семи, а может быть, все тридцать. На висках — ровные шрамы от трепанации. Она почувствовала не то чтобы опасность — это запуганным русским вечно мерещатся ужасы, — а так, лёгкий холодок неотсюда.

— Не скажете, как пройти к магазину? — спросил он вполне дружелюбно и в то же время отстранённо, местные так не разговаривают. На всякий случай девушка ответила по-немецки, что не понимает. Феликс смущённо улыбнулся.

— Entschuldigung, darf ich Sie etwas fragen? — произнёс он, с трудом подбирая слова. — Wo ist ein Lebensmittelladen?[6]

Через пару часов, когда Феликс купил бутылку двадцатичетырёхградусной сладкой дряни и собрался возвращаться домой, Юлиана спросила, почему он не носит очки, не видно же ничего в таком тумане.

— Посмотри на меня внимательно, — сказал он, — а теперь вот так. Видишь, справа у меня как бы безукоризненный профиль, а слева — асимметричный? Лицо мне долго собирали, с тех пор от небольшого давления на переносицу начинает раскалываться голова. Ладно, хуй с ним, туман и туман.

…А иеговисты — мудаки. Вот к мунитам я в юности хотел вписаться, они же работу помогают найти и квартиру, а в девяносто девятом году я за жильё разыграл бы религиозное помешательство любого вида и масштаба. Но сектанты пояснили, что все члены объединения находятся под строжайшим контролем. Я намекнул, что в неволе вымираю, но они ещё долго докапывались. Звонили и приходили ко мне в общагу, пока я не написал им по мылу, что о них думаю, и добавил заглавными буквами:

«ПОДИТЕ ВЫ ВСЕ НА ХУЙ СО СВОИМ САН МЕН МУНОМ!!!»

Юлиана не поинтересовалась, за что его били. Тактичная девочка, подумал он. На самом деле ей просто было всё равно.

* * *

В позапрошлой дурацкой жизни он так же по-дурацки познакомился с Натальей. Что он тогда искал — бар, в котором надо было отметить возвращение собутыльника с зоны? Всё равно не нашёл. Наталья носила чёрную лаковую юбку, чёрные гриндерсы, тёмные очки и кельтский крест, красила губы лиловым. Сначала Феликс подумал, что перед ним младшекурсница местного худграфа, но оказалось, что ей уже двадцать пять. В Москве у подонка и расового предателя вроде него не было бы шанса приблизиться к философине нового измерения, но в городе Н. творческие люди все наперечёт, поэтому вынуждены общаться между собой. Наталья сдавала вторую квартиру, не работала, принципиально не выходила из дома по утрам и писала программный труд о белой традиции. Разговаривала она так:

— Для создания Империи необходимо нанизывать на пальцы нити «сокрытых властителей». Сие есть осознанный акт, который, в ряду других, скрыт за уже упоминавшейся ширмой. Из недр земли явятся «спящие короли», подлинные кшатрии, и наш онтологический враг будет повержен. Человек должен услышать Память о Происхождении, истинную Песнь Птиц своей Крови, чтобы не остаться в ситуации «стратегической путаницы». Будь тем, кто стоит на стороне Люцифера, солнечного господина, и не обслуживай демиурга, иначе выходом из подобного экзистенциального капкана станет полное разрушение внутренней культурной структуры, то есть, самоубийство.

Но чего не простишь женщине, которая владеет техникой горлового минета и умеет печь торты? Обычно ницшеанки едят только растворимую лапшу и превращают дом в суровое царство пыли. Наталья была исключением. Во время учёбы в Москве она встречалась с садистом, который приковывал её к батарее и резал опасной бритвой. Видимо, эти сокровенные тантрические практики пробудили доселе дремавший кулинарный талант.

Двоюродный брат Феликса, водитель маршрутки и несостоявшийся панк-музыкант, был рад, что родственник уже не просит у него в долг до понедельника, но приятели почуяли недоброе. Наталья впустила в квартиру только одного из них, с остальными разговаривала через дверную цепочку.

Дома у неё не было ничего из ряда вон — лиловые обои и портреты Ницше.

— Вы в курсе, что он может запить, и что у него крыша едет? — спросил самый порядочный из приятелей.

— Человек, которого я уважаю, не будет пить дешёвое пиво на лавочке, — величественно ответила Наталья, — а что, собственно, означает словосочетание «едет крыша»? Я не страдаю психосексуальными комплексами, которые большинство считает нормой, и у меня иное понятие о поведенческом каноне.

— О’кей, если хотите побыть бесплатной медсестрой — как пожелаете, все Феликсовы поклонницы ими были, — отозвался самый порядочный из приятелей.

— Вы ничего не поняли, — сказала Наталья, в голосе её звучали одновременно огонь и лёд. — Я никем не хочу «побыть», я никогда не была ничьей «поклонницей» и ни с кем себя не идентифицирую. Разве что иногда отождествляю себя с Гиммлером, а временами — и с Вайстором, что говорит, уверяю вас, не о личном выборе, а о приятном пленении архетипом.

Дальнейшие расспросы были излишни.

В то время Феликс преподавал в школе информатику по учебнику, взятому в библиотеке. Зарплата его не устраивала, но он всё не подавал и не подавал заявление об уходе. Причина была проста и чудесна; можно ли подробно рассказать о ней, спросила как-то «пленённая архетипом», и Феликс ответил: нельзя. Нет возможности. Слова, едва успев оформиться, сгорали, как прозрачная бумага. Да и бесполезно говорить человеку, не любящему детей, о том, как ты любишь детей. Феликс подумал, что даже убил бы одарённого ребёнка, чтобы не видеть его постепенной невыносимой мутации во взрослую мразь, и это был бы самый полезный в жизни поступок, не считая выбрасывания тетрадей со своей пубертатной лирикой.

Теперь остаётся изложить несколько гипотез. До суда, конечно, дело не дошло: зачем завучу школы огласка? Мальчишки и так постоянно щебечут о «пидарасах», это вторая популярная тема после «сисек», и пидарасом может прослыть любой, даже совсем не манерный спортивный восьмиклассник вроде сына завуча.

Согласно первой версии, Наталья утверждала, что у свободного человека слова с делами и мечты с их осуществлением не расходятся. Иначе это уже не свободный человек, а интеллигент, которого надо стерилизовать и запереть в хлеву, чтобы не путался под ногами у каменщиков невидимой стройки. Феликс в ответ цитировал Троцкого: попробуйте надерзить официанту в ресторане, и сразу всё поймёте про общество и свободу от оного. Ты как бы уравниваешь ребёнка, стоящего в твоей иерархии выше взрослого, и всякую подловатую обслугу, возражали ему, и это есть бесконечный логический тупик.

(Говорят, существует методика превращения упрямых восьмиклассников в ласковых послушных зверьков. О ней знают только шагнувшие за черту, обозначенную в памяти белой, словно вещества, и слабо различимой в тумане дорожкой. Да, и, в отличие от завуча, Феликс считал, что детей бить нельзя, даже если они хамят.)

Согласно второй версии, у Натальи, как у всех экзальтированных девиц, слова расходились с делами: мало ли кто якобы «выше ревности и предрассудков». У поддатого преподавателя информатики хватило ума привести мальчишку к ней на квартиру, и Наталья, сделав вид, что всё в порядке, на следующий же день позвонила завучу, а тот — своим бывшим ученикам, гопоте из местного техникума связи. Ведь в узких кругах известно следующее высказывание Натальи, характеризующее эту философиню как сторонницу верности и семейных ценностей, кто бы там что ни говорил:

«Ева [Браун] совершила невероятный поступок, по значимости равный царскому: обвенчалась с Гитлером за день до самоубийства; по древним верованиям, после этого две души сливаются воедино, и рождается андрогин. Гитлер был ведом неким демоном, призванным остановить сталинский геноцид и разгул призрака коммунизма, а для этого понадобилось пропитать германскую нацию новой идеей. Когда задача перестала быть актуальной, и нужда в белокурой бестии отпала, душа, называемая при жизни Евой Браун, увела душу Шикльгрубера в сферы, далёкие от идеи тотальных побед».

Согласно третьей версии, поддерживаемой, впрочем, лишь недоброжелателями, настолько далёкими, что они казались вымышленными, — никто никого не бил, просто этот придурок, зачем-то пишущий какую-то хуйню и печатающий её в непонятных журналах, половина из которых даже на бумаге не издаётся, — этот придурок напился и упал в подъезде, а потом на него грохнулась сорванная ветром железная дверь. Или она упала рядом — никто уже не помнит, мужики быстро уволокли её в пункт приёма цветных металлов. Доподлинно известно только, что поклонники писателя начертали на этой двери красно-коричневым: «Квартира № n, там пидарас — заходите!» — а наутро Феликс эту надпись аккуратно закрасил. Теперь вся дверь была красно-коричневой, не хватало только чёрной свастики в середине.

Мальчик действительно был хорошенький, тёмный блондин с очень нежной светлой кожей. Правда, он хамил всем подряд, но это уже не важно, совсем не важно. Перейдём к счастливой концовке (все выжили — значит, счастливы):

«Резекционная трепанация черепа при тяжёлом ушибе головного мозга должна проводиться под эндотрахеальным наркозом в сочетании с местной анестезией. Мягкие ткани головы обычно рассекают линейным разрезом, который производят с учётом топографии крупных сосудов и нервных стволов. В этом отношении, в отличие от разреза по Кушингу (от середины скуловой дуги к теменному бугру), целесообразнее производить передний или задний косые разрезы и S-образный разрез. Следует избегать крестообразных, Т-образных разрезов, которые иногда производят при расширении трепанационного дефекта. Эти разрезы создают худшие условия для заживления раны и в последующем затрудняют выполнение восстановительных операций».

Наталья уехала в Сибирь работать над возрождением метафизических общин Аркаима. Вообще-то она хотела в Вевельсбург, но не хватило денег.

* * *

Она говорит: в автобусе не садись возле меня, там слишком много людей. Чем меньше сплетен, тем лучше.

Отец, наверно, опять напился, поэтому забыл ей позвонить, вот и хорошо. Ещё лучше, если бы они все уснули, а потом умерли. Она говорит: а знаешь, что старуха из чёрного дома подозревает тебя в ограблении нашей хозяйки?

Очень правильная речь, такая иногда бывает у эмигрантов. Мёртвые школьные конструкции вперемешку с немецкими кальками и трёхэтажным матом.

Передай бабушке, беспечно отвечает он, что она сдохнет от рака, а после смерти её будут ебать азербайджанцы. Ни у кого, кроме чёрных строителей, не встанет на эту обшкваренную овцу.

Зачем ты смотришь по сторонам — тут же совсем темно и никого нет, кроме нас. Ещё у меня есть горячая вода, произносит он, как бы невзначай, как будто не знает, что таких не подкупают горячей водой и шоколадными конфетами. Им нужно что-то другое, твоё желание кого-нибудь убить, например, или ты сам, или что-то неясное и неощутимое, о чём трудно говорить после спиртного. Трудно говорить и, наверно, не надо.

Странно, он думал, все переселенцы — чуть-чуть окультуренные пэтэушники, а тут девочка между делом замечает, что в их школе «Bauhaus» считался попсой. Нет, турки слушали, конечно, всякую дрянь, но мы их не воспринимали как людей. Там учат толерантности: это когда ты не считаешь кого-то человеком, но не подаёшь вида.

Почему тебя так назвали?

Мать назвала, в честь своей начальницы, которая очень верила в бога, но он ей так и не помог, и её уволили. Якобы она задушила чужого ребёнка, или что-то ещё.

А ты любишь детей, спрашивает он, и она честно отвечает: ненавижу всех.

Он пожимает плечами: нет, он не отличается толерантностью, просто в эту минуту ему почти всё равно.

В доме играет что-то непонятное:

Костры и звёзды вымокли дотла

На ночной росе, на сыром ветру.

Будет новый день,

Ясный светлый день.

Сладостная весть,

Брошенная кость,

Краденая власть,

Алые ручьи,

Палые грачи,

Стоптанная грязь.

Запретная быль,

Бетонная пыль,

Проданная даль.

Всё бы ничего,

Да только что-то уж слишком всё хуёво.

Тесно в раю

Грязно в раю

Душно в раю

Тошно в раю

Она обращает внимание, какие на окнах плотные шторы. Темно и нестрашно.

Чем пуще сумрак, тем светлей в бою.

Чем темнее ночь, тем скорей рассвет.

Будет новый день…

Она не хотела разговаривать. Ничего лишнего (и её тело было таким же — ни лишнего веса, ни лишних жестов). А ведь сейчас в арсенал барышень входит допрос, через полторы секунды знакомства начинается: где ты работал раньше, а ещё раньше, а есть у тебя родные братья и сёстры, почему ты взял трубку только после третьего звонка, с кем ты сейчас разговаривал? Эти курицы уверены, что такая назойливость — признак интеллекта и осмотрительности. Знали бы они, как смешно выглядят, как плохо держатся на их ёблышках сосредоточенные гримаски, которые вскоре соскальзывают, оставляя царапины.

Эта ситуация страшно забавляла: ещё чуть-чуть, и представишь, что обнимаешь ребёнка, словно твои прикосновения делают девушку моложе на несколько лет. Только дети не бывают такими опытными, а молчат, когда боятся. У тебя кожа горячая, как подожжённая бумага, сказал он вслух, чтобы посмотреть на реакцию, но Юлиана уже спала.

6

«Полковнику Петрову М. А. от гр. Фреймана Р. Б., проживающего в п. …, …ского р-на,

Заявление

7 сентября сего года Вы, в присутствии меня, а также работников УВД и Наркоконтроля дали конкретные поручения по изоляции наркопритона в посёлке, а именно — хорошо закрыть и опечатать.

Наркоконтроль мероприятия проводил частично и на протяжении двух недель, после чего граждане Литвы цыганской национальности возобновили свою «официальную» работу. Всё те же лица — Юргис Юраускас и его сыновья с женой Саррой Юраускене.

В отделе писем Администрации мне сказали, что мои заявления якобы переслали одно в прокуратуру области, второе в УВД, однако никаких ответов я не получал.

Я обратился в Совет Федерации ответ получил от Х., что я переселенец с проблемами регистрации и чтобы уладил сначала это.

А нам нет житья ночью не дают спать, машина за машиной идут, гудят, сигналят, стучат, кричат!

В соседнем посёлке сразу две школы и школьный автобус едет мимо этого притона, всё на глазах в открытом виде. С уважением к Вам!!!

Дата, подпись».

«Принято.

Подпись (неразборчиво)».

После грозы на тротуаре образовалась яма размером с канализационный люк. Старухи сметали туда окурки, шприцы и листья. Обычно дыры в асфальте остаются после вырванных ветром сигнальных столбов, но здесь их никогда не было.

Феликсу вспомнился старый сон о детях, которых утаскивали под землю. Они шли через лес, и над головами у них всё было затянуто чёрным и зелёным, чтобы никто сверху не увидел, что происходит. Там был подземный интернат, переступая порог которого дети мгновенно взрослели на шесть-семь лет, и странные неразговорчивые учителя воспитывали из них юберменшей. Сами преподаватели выглядели ненамного старше воспитуемых, и посторонний зритель никогда бы не заподозрил, что они — не люди; скорее всего, они действительно были людьми — в обычном, примитивно-биологическом понимании этого слова. Специального лектория не было, здесь всё противоречило принципу коллективных занятий: учащемуся запускали в мозг объёмные картинки, отдалённо похожие на слайды. Одна из них изображала «человеческое», навязываемое обычным воспитанием человеку другой породы, случайно родившемуся у неправильных или просто нищих родителей: оно могло выглядеть, как привитый к яблоне дичок, но под микроскопом проявлялось, как куски сырого мяса, пришитые к телу суровой ниткой. Это грубая работа, слышится невидимый голос; если поместить его под стекло, он станет серой движущейся стеной. Теперь мы слышим невидимый скальпель, отрезающий нитки вместе с кусками кожи, и другой голос [говорит для тебя одного]: наркоз запрещён.

Иногда сюда приезжала мусоровозка из МУП ЖКХ. Парни в оранжевой форме поджигали помойку и, посмеиваясь, пиздовали обратно в город. Никто не писал на них жалоб — местным было не до этого.

— Вот, опять дым, я когда в Балтийске жила — было то же самое, — прицепилась к Феликсу жирная торговка. А он-то думал, что спокойно выбросит пакет и пойдёт домой, ни с кем не здороваясь.

«Домой», блядь.

— Ты бы мне картошку выкопать помог, — продолжала баба, — а то еврей по шабашкам таскается, ему некогда.

Феликс недоумённо посмотрел на неё.

— Ну, ты же встречаешься, это, с жиличкой моей.

— И что?

— Как — «что»?!

— А что ей будет, если я не выкопаю вашу картошку?

— Ничего. Ты какой-то прямо как не наш! Нехорошо это.

— Пускай тебе твой работодатель копает, — спокойно ответил Феликс. — А если нехорошо тебе — иди поблюй и не забудь вымыть пасть перед возвращением. Если вымоешь, хотя вряд ли, — я тебе, так и быть, навалю, ударница капиталистического труда.

Работодатель давно перестал сюда приезжать: наверно, нашёл себе хабалку помоложе или с менее поганым характером.

Из цыганских ворот вышел щекастый лейтенант под руку с Саррой, пошептался с ней и направился на край посёлка.

* * *

На этот раз пришлось открыть. Мент долго осматривался, видимо, размышляя, к чему придраться.

— Паспорт, пожалуйста.

— У вас есть ордер на обыск? — поинтересовался Феликс.

— Нет. Тут ваша соседка, старушка, говорит, что вы психически больной, и что у вашего дома шприцы валяются.

— Шприцы везде валяются. Как я понял, это специфика вашей области. А почему больной?

— У вас же телевизора нет. Это ненормально.

— Покажите мне, пожалуйста, научные статьи экспертов, доказывающие, что просмотр новостей по интернету, а не по телевизору — признак психического заболевания.

— Кстати, вот… про интернет. Наш хакер вас в поисковике набрал. Оказывается, вы книги пишете, а ещё один человек пишет, что вы псих. — Мент с детским любопытством уставился на собеседника. Вот бы взять и уебать.

— Мало ли кто что болтает в сети, это завистливый графоман один сказал, которого я поругал за бездарность.

— А что, есть такое литературное слово — «графоман»?

Нету, сука, нету. Есть только слова «мент», «вертухай» и «зона».

— На учёте в диспансерах этой области я, как вы, возможно, уже выяснили, не состою, — вежливо ответил Феликс. — Какие ещё будут претензии?

— Не выяснили. Запрос подадим.

— Спасибо вам большое, я несказанно рад. Вышлите мне, пожалуйста, копию заключения на память, если я к этому времени не перееду.

После мента остались грязные следы и окурок «Дуката» в прихожей. Что, подумал Феликс, не удалось тебе за мой счёт развлечься, обидно? Впрочем, если бы скотина в погонах по-настоящему хотела развлечься, она бы привязалась к чему угодно, просто очередная цыганская благодарность повысила ей настроение.

Феликс был почти уверен, что на ментовских компьютерах установлен только эксплорер, а ментовский хакер умеет максимум брутить, да и то — через пень-колоду. Однако живут же люди, и взятки им дают. Долго ли они так проживут — отдельная тема.

* * *

Зачем ты здесь, спрашивает она.

Остановился подумать. Мне легко останавливаться: я не боюсь, что меня где-то сильно задержат, что обрасту вещами. У меня же всё на флэшках: бумажные книги и письменные принадлежности ненавижу, ножи с собой возить легко, остальное можно купить на месте.

Зачем именно здесь? Я забыла, как разговаривать с людьми, я хотела помнить на этом языке только «да» и «нет», а теперь, мне кажется, знаю, что так не надо.

Это совпадение, говорит он. [иронически] Хочешь сказать, что это судьба, что я здесь ради тебя, чтобы тебе было где спрятаться?

Я плохо понимаю, что такое судьба. Мне не нужны люди. Я бы вернулась в Германию только потому, что мне здесь неудобно.

Домой, к маме, продолжает иронизировать он.

И она смотрит на него с некоторым даже изумлением. Как ему в голову пришло, что она хочет «домой», «к маме»? Мне всё равно, говорит она, мне с матерью тоже не о чем разговаривать, просто в той стране больше денег, и посторонние не так лезут в чужую жизнь. Моя мать дура, а отец — сумасшедший, а я не знаю, кто я. Мне хочется изобрести панель управления, где будет на всякий случай кнопка уничтожения всей системы цифр. Если ты научился уничтожать цифры, то рано или поздно доберёшься до людей.

А братья и сёстры?

Дети, говорит она, бегают и орут. За ними надо следить. За детьми скучно следить, они глупые. Если их оставить в покое, они сами быстро умрут, а взрослые — совсем другое дело.

И ещё говорит: ты жаловался, что какая-то женщина тебе мешала. Я могу взломать её почту. Хочу потренироваться, а то скоро забуду, как это делается.

Нет, я не жаловался, отвечает он после недолгой паузы.

Извини, я иногда забываю русский язык. Нужно другое слово. Не знаю, какое.

(Угнанный мыльник Нади Розенталь, к слову, почти пустой.)

Я бы мечтала вернуться к матери, если бы она была похожа на Диаманду Галас, говорит она и смеётся.

У таких, как Диаманда Галас, не бывает детей.

А когда ты допишешь свою книгу?

Не знаю. Может быть, я её сотру. Если ты научился уничтожать собственные книги, то рано или поздно доберёшься до людей. Видишь, нас тут никто не трогает. Они чувствуют, что лучше не надо.

(Остановился подумать.

Значит, там только проблемная мамаша-акушерка, к которой девочка не хочет возвращаться. А неплохо было бы уехать в Германию. Значит, не получится. Он и дня не выдержит в семейке дебилов.)

7

Юлиана попыталась разобрать каракули на тетрадном листке — бесполезно. Если бы она интересовалась поэзией, сказала бы, что это похоже на визуальные билингвистические стихи, но это была всего лишь домашняя работа. Похоже, старшеклассники сами не понимали, что пишут. Детей надо учить набору в ворде с третьего примерно класса, а такое рукописание — только перевод бумаги и нервов.

В этом классе почти все были из семей переселенцев или азиатских мигрантов, все какие-то пришибленные, даже матом ругались смущённо и с вежливой интонацией. Кроме Карины, стройной пятнадцатилетней армяночки, — ей была свойственна ласковая наглость. Немецкий язык ей, конечно же, на хуй не всрался, на уроках она спала, изысканно хамила Юлиане и писала эсэмэски.

Ну, вы же знаете, кто мой отец, однажды намекнула она. Все знали, кроме Юлианы.

Отец, директор магазина, предложил позаниматься с дочерью после уроков. Учителя ходят на дом к детям приличных людей, но в каменном салатово-зелёном доме с декоративными башенками, по слухам, наблюдались скандалы и прочий компромат, который нельзя выносить за порог. А возможно, жена приличного человека (расплывшаяся корова) не хотела видеть рядом молодых женщин.

— Я вместо «früher» уже читаю: «führer», — капризно сказала Карина, — можно выйти?

— Если хочешь, можешь вообще пойти домой, — холодно ответила Юлиана.

— Вам папа доплачивает за то, чтобы вы тут сидели, а не за то, чтобы я шла домой.

— Тогда выйди, вернись и читай дальше, — сказала Юлиана, понимая, что так с подростками нельзя, но как надо — не имела ни малейшего представления.

— Да ну вас на фиг, — девчонка тряхнула кудрями, проплыла мимо учительского стола, как новая яхта — мимо захламлённой туристами Куршской косы, и хлопнула дверью. На парте остался валяться недешёвый телефон. Юлиана подождала несколько секунд и взяла его. Переписку врага надо изучить.

В папке «Сообщения» нашлись новые немаловажные вещи (Ира, номер 8911-…):

«Карина, положи мне денег на телефон, а я тебе ммс-ки вышлю, ну прошу, зая, в последний раз, я больше не буду просить! я думала ты обидилась, а эта сволочь лежит рядом и даже трахнуть меня нехочет! а я хочу ужасно, моё тело требует этого! а ты мне 500 не одолжишь, потому что он все деньги у себя спрятал, я уже незнаю, где искать! вот пишу, думаю о тебе, а деньги кончаются, я уже чуть ли не реву, Карина, умоляю, пришли денег, я с ума сейчас сойду! он такая сволоч».

«Озадачила ты меня, конечно! когда мы встретимся?! надо решаться, а то так и буду прозябать с этим уродом! прикинь, он сказал, я достала его! а ты веришь в любовь между женщинами или только в секс? я сегодня смотрела объявления на кв. 1-комн. недалеко до клгд! после обеда позвоню, узнаю! вышли денег мне на тел., а то меня заблокируют за неуплату! целую тебя!»

Карина распахнула дверь и остановилась на пороге.

— Юлиана Романовна! Вы охуели? Кто вам разрешил читать?

— А кто тебе разрешил читать порнографию на уроках?

— Это не порнография.

— Скажи этой дуре, чтобы зарабатывала сама, — мягко посоветовала Юлиана. Девчонка села за парту и разревелась:

— Вы скажете отцу, да?!

— Нет.

Юлиана села рядом и обняла её за плечи:

— Перестань, я не люблю, когда плачут.

Как она не обратила внимания раньше: эту девочку что-то неуловимое выдавало, и ещё манера одеваться — однотонные футболки вместо кофточек со стразами, джинсы с высокой талией, — вроде бы, не к чему придраться, но всё равно что-то не то.

Подростки любят, когда их обнимают молодые люди немного постарше. Ещё многое зависит от того, как обнять, но этого мы не расскажем.

После этого Юлиане больше никто не хамил, и так продолжалось ещё неделю, пока не пришли цыгане.

8

…ровно в десять. Накануне Фрейману снился удивительный кошмар, как Юраускас влезает в окно с топором, а дальше — ничего, ни крови на полу, ни перекосоёбленной рожи, лёгкая такая смерть, как будто не от топора, а от прикосновения ризы ангельской.

Фрейман вышел во двор. Теперь, когда они с Юраускасом стояли почти лицом к лицу, было видно, как они похожи. Сыновья отравителя носили толстые серебряные цепи с православными крестиками поверх белых футболок. Фрейман подозревал, что в карманах у них заточки.

— Что, всё жалуешься? — задумчиво спросил Юргис. — Ну, ты у меня попишешь… Я ведь тоже куда следует обратиться могу.

Электрик не знал, что ответить. Язык не ворочался, как после инъекции лидокаина.

— Мне будет плохо, — наконец проговорил он, — но и вам будет плохо. Не только мне.

Он вернулся в дом и сказал Юлиане, что надо уезжать. Снять комнату в Братском или ещё где-нибудь.

— В Братском не у кого, — ответила она, — а деньги, на которые можно было бы снять квартиру в Калининграде, ты пропил. Хотя их всё равно только на месяц хватило бы.

* * *

Она ждала, когда эти дебелые тётки с незапоминающимися отчествами выключат ящик в учительской и уйдут. Последнее время в телевизоры хотелось стрелять. Один заряд — в экран, другой — в голову зрителя. Хорошо ещё, что здесь нет видеокамер, но лет через двадцать (когда нас всех уже убьют, мелькнуло в голове) будут, — наверно, раньше, до разрушения старой цивилизации, видеокамеры уже кто-то придумывал, а потом возникла сказка про всевидящее сокрытое божье око. На самом деле никто ничего не видит, и если рядом не было приборов слежения, значит, можно считать, что ты не делал ничего.

— Ты зря думаешь, что мне очень хорошо живётся, — сказала Карина. — Для калининградцев мы все деревенщина. И ещё, говорят, нацмены. Я, правда, не понимаю, что это значит. Меньшинства, да? А вроде армян в России очень много, какие же мы меньшинства?

Слова ребёнка — это ещё не слова. Они значат ещё меньше, чем пустые обещания мужчины. Не надо обижаться на детей, которым не хватает конфет, только потому, что у тебя нет даже хлеба.

— Ты обязательно уедешь, — сказала Юлиана, — туда, где много таких, как мы. Это совсем рядом.

— И найду любовницу, которая опять будет просить у меня денег на телефон!

— Я бы тебя попросила только поговорить с отцом, он ведь знает полковника наркополиции.

— Ага, — лениво ответила девочка, — на выходные они ездили на шашлыки. Напились ужасно. А что, у вас там правда наркопритон?

— Да. Цыгане угрожают, что подбросят нам первитин или дом сожгут. К ментам обращаться бесполезно.

— Это интересно, — Карина улыбалась. — Я такие пытки иногда представляю: человека связали, насильно вкололи ему наркотики, а потом подожгли. А если тушить такой пожар, то лучше кипятком. Но это нужно долго думать, как вскипятить несколько цистерн, чтобы залить весь дом.

— Ты чокнутая маленькая шлюшка, — ответила Юлиана. — Я тебе поставлю в четверти, если меня не убьют до окончания четверти, то, что ты заслуживаешь, — «два». Подумай, почему.

— Я скажу отцу. Только другое — что ты приставала ко мне.

— Не сочиняй ерунду: за такое отец скорее тебя выпорет, чем засудит меня. Он же высокоморальный, денег на церковь дал. А тут дочь-лесбиянка.

Карина снова засмеялась:

— Пиздец, если нас подслушают.

— Говори по-немецки. Тогда русские не поймут. А переселенцам уже на всё наплевать, хоть молчи, хоть говори что угодно.

— Ладно. Как по-немецки: «мы все сгорим»?

Когда русские выгнали немцев, в этой глуши начали строить такие дома, что старики говорили: тут проще дому сгореть, чем бездомному выжить. Всё ёбнется, только не церковь: дерьмо не тонет, мраморные сараи[7] не горят.

* * *

В западных школах случалось такое: две старшеклассницы ходят, взявшись за руки, и смеются — подростки вообще над всем подряд смеются, кроме собственных выдуманных трагедий, — но это другое, это смех над непонятливыми людьми, не знающими про них главного. То есть, им, девчонкам, кажется, что это главное, хотя на самом деле это мало что значит.

Теперь, когда можно чаще говорить правду, тайна спускается всё ниже, и вот уже осенила своим багряным крылом бывший Линденау.

Феликсу стало скучно, он решил добраться до школы, встретить эту странную девушку, развеяться, в общем. Его роман в последней редакции вот что напоминал:

«………………………………………………………………….

…………………………………………………………………….

…………………………………………………………………….»

Всё это мы уже видели. Подсказываем, где:

«Спасибо, друзья. Я вас всех люблю.

[пробел]

Спасибо, друзья. Я вас всех люблю.

[пробел]

*баный кошмар

[пробел, конечно]».

Он понял, что надо убираться отсюда. Люди везде достанут. Нет, он это и раньше знал, тоже мне открытие. Но они начали доставать раньше, чем хотелось бы, даром что здесь их почти нет.

Сегодня у Фреймана не было ни одного вызова. То ли от нечего делать, то ли дождавшись своего часа, он явился к Феликсу и понёс чушь.

Цыгане — наше основное зло. Инженер из Линденау предложил поджечь их дом, а я сказал, что даже если эту «дачу» поганую на кирпичи разобрать, цыгане сядут в канаве или в дощатом туалете и там будут торговать. Они ещё так смотрят, вы обращали внимание, как они смотрят и на кого?

[ёбаный пробел]

Вы не могли бы увезти отсюда мою дочь?

Конечно, судьбу человека выпрямить легче лёгкого: сейчас некто относительно приличный (в смысле, не в тренировочных штанах и не с пакетом семечек, значит, деньги есть) забирает твою главную проблему (дочь), а ты остаёшься с толстой торговкой, в качестве надомного электрика и плотника. Через месяц вы продаёте дом и убираетесь поближе к Неману: там у родственницы торговки проснулась совесть, и если её как следует попросить…

А что Юленька вам обо мне говорила?

Что вы тоже преподаватель информатики. Вам есть куда уехать, у вас же своя квартира. Вы здесь отдыхали, на природе, после больницы. Она девушка сложная, но умеет готовить.

Ёбаный пробел…

Дело в том, что цыгане смотрят, как вы понимаете, вот так. Они что-то хотят внушить.

Дыра на тротуаре всё расширялась. Края асфальта будто плавились, хотя погода была пасмурная, сырая. Под ними образовалась полутораметровая пустота.

Да, безусловно, сказал Феликс, я заберу отсюда вашу дочь. Главное, что вы продлили ей регистрацию. А там мы всё уладим.

* * *

Девочки, улыбающиеся друг другу так, что сразу всё становится ясно.

Если бы Юлиана не рассказывала ему о вольных нравах в баден-вюртембергской гимназии, он бы не сразу понял, наверно. Оказывается, в Германии выросло новое поколение нордических лесбиянок, которые трахаются прямо в школьном туалете.

Возле Братской школы больше никого не было, только белокурый мальчик лет восьми с упорно-сосредоточенной рожицей швырял в стену кирпичные обломки.

— Здравствуйте, — ровным тоном сказала Юлиана Феликсу, — я, к сожалению, уже закрыла компьютерный класс. Приходите завтра.

Всё же она слишком взрослая, подумал Феликс. Как дети из его сна, только это ребёнок, которого заставили быстро вырасти, но недоотсекли человеческое.

Армянка смотрела на него, как и подобает дочери директора магазина смотреть на дауншифтера. Даже если ты носишь марку «Levi’s», тебя что-то выдаёт. Хотя бы то, что в дальних краях эту марку носят только заезжие дауншифтеры: состоятельные люди затовариваются на местном мелком рынке. Каринин мобильник заиграл какую-то черножопую попсу — видимо, папаша забеспокоился.

— Не волнуйся, — насмешливо сказал Феликс, когда они подошли к автобусной остановке, — я не сяду рядом с тобой.

В автобусе звучала та же самая чёрная попса. Или очень похожая.

* * *

— Я её просто попросила, чтобы она…

— Ага, — ответил Феликс. — Но можно обойтись без деревенских мажорок. Кавказцы хитровыебанные, как и цыгане, — постоянно врут. Мало ли что она обещала. И отмазка у неё всегда найдётся: строгий папа не стал слушать, я сделала, что могла, но…

За окнами сыпался мелкий дождь.

— Хочешь чаю? — спросил Феликс. Юлиана кивнула.

Все эти люди, которые спокойно пьют кипяток, будто не обжигаются, смотрят сквозь сильный ветер, и у них не выступают слёзы, — болезненно чувствительны к действиям других людей, не оправдывающим их ожидания.

— Я сказал твоему отцу, что заберу тебя отсюда. Обязательно заберу. Ты забудешь этот хутор, как страшный сон, — интересно, сколько людей, пользующихся этим штампом на полном серьёзе, понимают, что по-настоящему страшные сны не забываются? — Конечно, будь ты обычной посудомойкой из гаштета, ни за что бы.

Знала бы она, как любят его «дома».

Расчётливая сучечка, легко добивающаяся расположения подростка, о котором он, Феликс, может только мечтать. Конечно, ей проще: женщину скорее возьмут работать в школу, даже если у неё на лбу написано: «ненавижу детей», и мало кому из женщин можно успешно припаять растление или изнасилование. Вот только она не понимает, что перед ней псих. Не иначе, переселенцам все русские кажутся психами, это как для европейца монголоиды — все на одно узкоглазое лицо.

По разбитой дороге ползла машина очередного дилера, замаскированная под такси.

— Мне ничего от тебя не надо, — сказала Юлиана.

«Я буду делать безразличное лицо и просить, чтобы меня не жалели, и тогда меня пожалеют и похвалят за мужество, и дадут денег», — так это называется в переводе на нормальный язык.

— Понимаю. Не хочешь уходить?

— В такую погоду — не хочу, — усмехнулась она.

— Wohl. Давай я тебе расскажу что-нибудь хорошее, пока не закончился дождь.

И он стал вспоминать свои старые стихи, какие похуже:

словно девушка в белом шарлотта, а я марат

словно чёрным мигает сломанный светофор

отчего-то обидно, что хочется умирать

до сих пор

ветер жжётся и неба разлом беспрестанно бел

этот гул в голове, словно вражеский, бля, налёт

нет, не надо меня любить, говорю тебе

только мокрое полотенце набрось на лоб

(ты сольёшься в другую плоскость, другую ось

на скамейку с дешёвкою сядешь, как на иглу

и посмотрят, как я справляю свой лохокост

твои дети на том углу)

это всё проходит, это волна о борт

это щепки высокой радости на волнах

да, тут был соседский чёрноодетый бог

но съебался нах.

Скажи приставшей гопнице, что ты кандидат наук, скажи служителю маммоны, что ты оппозиционер, покажи хрупкой критикессе матерную прозу, — они сразу же исчезнут. Чужие, совсем чужие слова. За них тебя оставят в одиночестве или захотят побить.

Мои кармические братья и сёстры пользуются стихами, чтобы прогнать ненужное.

Разве можно рассчитывать на материальную поддержку того, кто такое пишет? Вы с ума, что ли, сошли? Рассчитывайте на автора милицейских протоколов.

Любая девочка с упругой грудью и нездешним холодком в глазах должна понимать, что так глупо строят планы только существа простые, люди тепла и света, которым планы противопоказаны.

Пускай будет всё холоднее и холоднее, а напоследок надо сделать то, что надолго запомнится. Не зря же я здесь побывал.

Она говорит, что забыла дома какую-то хуйню (на немецком языке), что сейчас вернётся. Не вернётся, конечно, — этого он и добивался. Интересно, она будет плакать или думать, в чём дело — ведь всё так сложно, с первого раза не расслышишь, не усвоишь, не сочинишь оправдание себе и другим?

9

«Федеральная служба Российской Федерации

по контролю за оборотом наркотиков

Гр. Фрейману Р. Б.

проживающему по адресу: …

Уважаемый Роман Борисович!

Управлением ФСКН России по Калининградской области внимательно изучено ваше заявление от …сентября 200* г.

В настоящее время информация о сбыте наркотических средств в результате тщательной проверки не подтвердилась. Однако, Управлением к уголовной ответственности за организацию и содержание притона для потребления наркотических средств по ст. 232 ч. 1 УК РФ привлечён владелец дома — Юраускас Юргис, который в настоящее время находится под стражей. Уголовное дело в отношении него направлено в суд …ского р-на».

Свет в окнах переселенцев не горел: все уехали, умерли или подохли.

«Дорогая L, помнишь, как мы собирались снять пару для свинга, открыли анкеты на BDSM-сайте и увидели в одной, в разделе «мне не нравится»: «не люблю грязь, кровь, дожди»? Сейчас то, что я вижу вокруг, можно обрисовать именно этой бесхитростной фразой, годящейся в название для трэша: грязь, кровь, дожди.

Как же меня всё это заебало, блядь».

Зачем-то он авторизовался на полузабытом контркультурном литпортале и написал новичкам пару матерных отзывов. Тут же всплыл один из модераторов, калининградский поэт-программист, и забил во «who is» его новый адрес. Минут через десять пришло письмо:

«Б., ты паходу ебанулся на отличненько. Сидишь здесь и ничего не говоришь. У нас мероприятие послезавтра на Московском проспекте, приходи. Или нет, пожалуй, не приходи — я тебя напою, а тебе пить вредно».

Вместо «пожалуй» Феликс прочитал: «похуй». В углу экрана висела реклама, не вырезаемая никаким адблоком:

«Как заработать состояние, потратив всего 70 рублей?»

Нет, я не зайду по этой ссылке, умники: и без вас знаю ответ — никак. Всё остальное — комментарии.

Когда он вышел на улицу, ещё не знал, что будет дальше. Окна Юраускасов, казалось ему, горели особым, самодовольным светом. Здесь никого нет, только цыгане, как средневековые алхимики, травят и наживаются, и в этом есть своеобразный циничный героизм.

Сарра в прозрачном дождевике, накинутом поверх халата, отперла калитку.

— Не боитесь одна открывать? — зачем-то спросил он.

— Так я же не одна, — улыбнулась она, — и… вы не знаете, наверно, что наши цыганские мужчины по дому ничего не делают — и не открывают. Обычай такой.

В доме было светло и чисто. Сидевшие на кухне братья не выказали удивления, только переглянулись. Каждый может оказаться на операционном столе, каждый может придти за наркотиком, такие дела.

Сарра, быстро и деловито пересчитывающая ампулы со следами перепайки, напоминала медсестру — что самое смешное, она и оказалась медсестрой по диплому.

Первитина у них уже не было. Давайте, что есть, сказал Феликс.

— Смотри, менты увидят, — предупредил старший брат. — Отца уже забрали.

— А я скоро уезжаю. Ну, и у вас же хорошие отношения с ментами, разве не так?

— Тут сука одна пишет, — сказал старший брат, отодвигая бутерброд с маслом, — много пишет. Скоро до мэра дойдёт.

9

Писатель Феликс Б. запаролил свой компьютер, а флэшку с отчётом о произошедшем — нет, как будто хотел облегчить работу следователю: ведь ментовские хакеры в этом краю — такие ламеры. (Это всего лишь мнение Феликса Б., уточняем мы.)

Эксперты сочли его версию плодами галлюцинаций. Дочь гастарбайтера Фреймана якобы пыталась ограбить Б., пока он спал. Проснувшись, он выгнал её; в результате ссоры у него что-то в голове замкнуло, и он решил поджечь дом ларёчницы. В ночь на пятое октября Фрейманы находились в посёлке Братское у пастора протестантской кирхи и помешать злоумышленнику не могли. Ещё говорят, что на самом деле никто у пастора Юлиану не видел — она осталась ночевать у какой-то девушки.

Основное подозрение падает на цыган, которые в ту же ночь или ранним утром покинули посёлок на машине с поддельным номером, забрав с собой вещи, деньги и документы. Следы возле дома пострадавших могли принадлежать как Б., так и старшему сыну Юраускаса.

В тексте, датированном пятым октября и сохранённым в двадцать три часа семь минут, Б. сообщает, что выдавил стекло ледорубом, высыпал на подоконник таблетки метальдегида и подождал, пока загорятся занавески. На самом деле преступник использовал роликовый стеклорез. Нам точно не известно, был это действительно сухой спирт или жидкость для розжига. Сам Б. в личной переписке сообщал, что после трепанации у него возникают проблемы с пространственной ориентировкой, см.:

«…в Пскове у меня был припадок, я ёбнулся на одной стороне улицы, а ключи от квартиры потом нашлись на другой, в кустах. Физически меня там быть не могло. Я просто раздвоился, и вторая моя часть… и т. д., и т. п.», -

поэтому воспринимать на голубом глазу его исповеди — признак или паранормальных способностей, или, что называется, большого ума.

Второй файл содержал следующую информацию:

«это пожану чо, блоготворное вуй похну чо, блоготворное веще

……………………………………………………

……………………………………………………

……………………………………………………»

Пожарные явились в половине седьмого, когда тушить было уже нечего.

Юлиана, приехавшая на место происшествия, ничего не смогла сказать, и вскоре выяснилось, что она вообще не может говорить. В больнице Фреймана спросили, почему он не дал ей тридцать капель валокордина. У людей, стоящих на обочине напротив сгоревшего дома, возле ямы с расширяющимися краями, нет никаких «тридцати капель», сказал Фрейман и долго смеялся, пока его не увела медсестра.

Электрик настаивал на виновности Юраускасов, но тут необходима скидка на его цыганобоязнь. Мы делаем вывод, что доверять нельзя никому, и что мечтающий молчать рано или поздно получит желаемое. Бог тут ни при чём: это теория вероятности. Другое дело, что потеря дара речи и благородный обет безмолвия несопоставимы.

Поэт N сообщил, что во время пожара Б. в посёлке просто быть не могло — он уехал в Калининград на последнем рейсовом автобусе.

«Я стараюсь аккуратно расставлять в памяти слова по условному полузабытому порядку. Мне кажется, что между слов кто-то живёт. Он и дальше мешает мне, протискиваясь в незанятые куски пространства.

Сегодня снилось, что я выглянул в окно, а там висит труп моего врага, и настроение сразу повышается, только я не знаю, кто мой враг. Скоро здесь останется одна старуха в чёрном платке, но не повесится, а будет бродить с преисполненным важности видом. Больше она ничего не умеет.

Сказал цыганам, что если им самим западло, то сам всё спалю, потому что ненавижу стукачей, а ещё девчонка пыталась украсть мою наличку. Они поверили, с ними легко договориться, особенно если опыт есть: я часто общался с бывшими зэками и гопотой, пока им не разъяснили, что я «пидарас».

Я хочу, чтобы меня запомнили. (Раньше я хотел любить ваших детей, а не обучать их чужому, государственному, языку.) Я хотя бы что-то сделаю. Оставлю после себя пустое место в буквальном смысле этого слова. Теперь я понял, что именно об этом мечтал, что тварь, которая тут — не живёт, не мрёт, не знаю, как произнести, — звала меня издалека, чтобы сделать мне что-то хорошее. Здесь будут пустые-пустые дома, и я представляю себе свою биографию, состряпанную любопытным заочным учеником лет через двадцать. Если вы мешаете осуществлять то, что я хочу, — я найду место, которое сделаю полностью пустым. То, что начало вымирать, нужно вымереть до конца.

Я ничего не пишу, потому что мне хочется жить по-другому.

А теперь я не хочу ничего ни на одном из ваших……….

……………………………………………….

Сухой спирт горит жёлто-голубым, золы от него не останется».

* * *

Возле фонарного столба, напротив Южного вокзала, валялись обломки мраморной плиты, а столб украшала листовка с пентаграммой:

Пусть наша злость разумна и жестока,

Пусть наша ненависть в умах пылает смело,

Но нету в них разврата и порока —

Сплотило мысль идеи левой дело!

Феликсу это понравилось, а вот библиотека — не очень: сбежались овцы в очках и жакетах, что-то умильно блеяли, разбавив своим маленьким стадом толпу длинноволосых парней в толстовках. Один из выступающих читал очень хорошо: таким голосом надо подавать как минимум Мандельштама, но, к сожалению, это были его собственные стихи. В предбаннике — нет, блядь, не так: надо называть это: «холл», — на тесно сдвинутых партах стояли коробки молдавского вина. Всё помещение казалось неумело, но старательно склеенным из цветного картона.

Поэт-программист подробно допросил Феликса и сказал:

— Ты спятил. Так жить нельзя. Продай эту халупу, устройся на работу, накопи денег и купи квартиру. А это X, это Y, это Z. Когда выпьешь, они кажутся чудесными людьми.

Здесь и правда красивых лиц было больше, и писатели носили неброскую одежду, словно им было наплевать, выделяются они из толпы или нет. Феликс полистал книжечку на финском, лежавшую возле винной коробки. Автор маячил(-а) тут же, сразу видно, что иностранка, — стрёмная располневшая барышня в красной юбке, рваных чёрных кружевных лосинах и с мужским рюкзаком. На её жидкие пегие нечёсаные волосы и бородавки было неловко смотреть. Надо ещё выпить.

Феликсу стало её немного жаль. Вот эту стройную, с надменным профилем, брюнетку — ни разу, а страшных баб можно даже любить, если постараться. Они не избалованы вниманием, у них множество полезных качеств и умений. Если такой поэтессе задурить голову, она тебя увезёт в Финляндию, тоже на хутор, только цивилизованный. Кондиционеры, пол с подогревом, белые холодильники во всю стену.

— И в холодильниках — трупы, трупы, — сказал поэт-программист. — Смотри, какая у неё улыбка плотоядная.

— Это признак скрытой страстности.

— Да ну её к чёрту, — сказал поэт-программист. — Она же базаром задавит. Ты ей: дорогая, принеси кофе, — а она тебе: «Minä antaisin pois koko sydämeni, se on pieneksi käynyt ja ahdas ja veisin Uffille koko sieluni joka kiristää».

Он захлопнул книжку и кинул её на подоконник.

— Б., когда ты делом уже займёшься? Пишешь какой-то панковский хоррор. В тридцать три года пора уже думать о вечном, а не вылупливать чёрные яйца педофилии, каннибализма и проч.

«Теперь моя биография будет в одну строчку: отвык от литсреды, легкомысленных разговоров и провокаций. Раньше ничего не было. Хочется никуда».

Непонятно было, что отвечать собеседнику. Феликс поймал в толпе финскую поэтессу и обратился к ней на скверном английском, а у той было на лбу написано, что она скорее пойдёт на костёр, чем на контакт. Несчастную спас программист:

— Феликс, ты бы отстал уже. Пошли, нельзя столько пить: мне же на работу.

Сейчас, кивнул писатель Б., подожди немного.

В библиотечном туалете не было даже сушилки. Жалюзи напоминали сильно пожёванные листья папоротника. Ладно, плевать, что сквозь них со двора дохуя видно.

Ампулу и шприц он бросил в ведро и прикрыл подобранной в коридоре глянцевой брошюрой с фотографиями зданий из красного кирпича.

В тридцать три года ты уже знаешь, что фентанил не надо сочетать с алкоголем, особенно если врач тебе и то, и другое запретил.

Эпилог

«From: L, ***@rocketmail.com

Я догадываюсь, почему ты не пишешь. Общие знакомые не подсказали мой новый ящик? Или ты всё ещё на меня сердишься?

Мне написала Марина — вы с ней в прошлом году печатались в одном номере. Говорит, что когда смотришь в иллюминатор, сквозь кучевые облака, — эта область, исполосованная реками, напоминает морозные узоры на стекле. Местные вода и почва странно влияют на людей: если ты приехал сюда здоровым, тебе станет ещё лучше, а если постараться, можно остановить время и не стареть, но больным здесь становится хуже и хуже, как будто отрастает лишняя душа и давит изнутри.

За это время произошло многое, и сейчас я хочу сказать, что была неправа. Если мне в детстве казалось, что взрослые — непривлекательные уёбища, это не значит, что так казалось всем детям. Do what thou wilt: страна живёт по другим законам, но какое нам дело, по каким законам живёт страна?

Пожалуйста, напиши, когда и где. Не то чтобы я связана обязательствами, просто мне есть с кем прощаться. Пока что прощаться не буду, только сменю sim-карту и молча уеду. Два часовых пояса — это не страшно: посмотрим, что получится, и если да, я действительно попрощаюсь со всеми, кто всё это время, как это принято говорить, «был рядом со мной».

З. Ы. Еврейскую суку я послала долгим маршрутом. С любовью, L».

To: L, ***@rocketmail.com

«Delivery to the following recipient failed permanently.

The email account that you tried to reach does not exist».

2009–2010.

Примечания

1

Название города изменено из этических соображений.

2

«…Порабощённый и потерянный, молча умираю и лишь мечтаю о тебе». — Из песни Тило Вольфа «Versiegelt Glanzumströmt».

3

Приблизительно: «черножопые свиньи» (нем.).

4

Аттестат, выдающийся по окончании высшего гимназического класса (т. н. абитуры).

5

Малоумная (нем.)

6

Извините, могу я узнать, где продуктовый магазин? (нем.)

7

Der Murmelschuppen — презрительное наименование церкви.

Content

Елена Георгиевская
Брошенный посёлок

1

Introludia

2

3

4

5

6

7

8

9

9

Эпилог

Примечания