Елена Николаевна Георгиевская

Инстербург, до востребования

I want to fuck her on the floor

Among my books of ancient lore

So I will make a full report

I got a Nazi Girlfriend

It's not the four-inch heels she wears

It's not her baby-fine blond hair

It's more the desert in her stare

I've got a Nazi Girlfriend

Iggy Pop

Моя профессия — и связанный с ней круг общения — нередко заставляли меня сталкиваться с пьяницами, наркоманами, сумасшедшими, морфинистами, неудачниками… Но было во мне что-то, что предпочитало «свет» — «тьме». И я порой чувствовала себя не в своей тарелке.

Нина Берберова

ЧАСТЬ 1

[Жанна: запись № 1]

«Опасайтесь того, что исходит от чужих, а особенно зимой. Это сила, разъедающая все человеческие институты. Она всё снесет. Сама себя разгромит. Утвердит пустыню, в которой снова явится жлоб. И всё начнётся сначала.

Это интертекст, оригинал смотрите у Коэна. У которого из многочисленных коэнов мировой культуры, ехидно поинтересуется просвещённый. (Посвящённый?) Да всё у того же. Кстати, вы знаете, что он родился в тот же день, когда умер Шопенгауэр? (На сайте „Семь сорок“ написано, что первого сентября; евреи, не позорьтесь.)

Такие, евреи, у вашего бога шутки.

Но Кёнигсберг я ненавижу больше. Когда я появляюсь здесь, всегда находится кто-то, заявляющий, что я совершаю литературное самоубийство, хотя я всего лишь убила в себе литературного тусовщика. Ася говорила: то, что медленно подыхает, нужно быстро добить. Не люблю, когда евреи перефразируют Ницше, но она, кажется, была права. Я понимала, что без тусовок нет продвижения, но я и этого и не хотела. В андеграунд не пробиваются, ещё и за это я люблю андеграунд.

Мне только не нравится, что там много жидов. Они ведь чувствуют, что я фольксдойче, даже если я не называю фамилию, и начинают шушукаться и шептаться, как в стихотворении Иллакович, несостоявшиеся жертвы Холокоста, неиллюзорная мразь. А что касается фамилии, то она обычная у меня, вы её обязательно узнаете, если только я не сменю её вместе с именем, как Савитри Деви.

Мне плохо, когда много жидов и много дождя. Мокрые листья неровно посаженных вокруг кантовской могилы грабов кажутся глянцево-лиловыми, как черепица нового дома на улице К., очередной малоудачной вариации немецкого стиля. Проклятый город превращается в сочетании наркопритона и казино. Какой здесь тяжёлый туманный воздух, какие невыносимо расслабленные люди: курортный климат вкупе с комплексом неполноценности, которым страдают все жители бывших столиц, создаёт особый тип мышления, мировоззрения и поведения — описать его можно с помощью русской поговорки: „Как пыльным мешком по голове стукнутый“.

Мне снилось, что город рассыпается на отдельные кирпичи и начинает падать в безвоздушную яму. Ася говорила: то, что падает, нужно подхватить, внимательно рассмотреть и, если не годится, выбросить. Евреи всегда примешивают к пониманию Ницше свой поганый практицизм.

Ещё здесь от меня требуют хорошего настроения и позитива. Я не совсем понимаю, почему они это делают: они вроде бы неглупые люди, а по мне отчётливо видно, что позитива от меня может требовать только идиот. Я не понимаю, как человек, будучи немцем хотя бы наполовину, может источать позитив, когда он в этом городе. Раньше здесь летали русские пули, а сейчас — шелуха русских семечек. Да, очень смешно.

Ненавижу вас».

1

[2008]

А всё-таки это лучше, чем Подмосковье, подумала Ася. Готические церкви, вызывающие в памяти башню из колоды Альбрехта Дюрера, хоть как-то отвлекают от убожества хрущёб и вульгарности новостроек. И всё равно паскудно — а вы найдите человека, только что вернувшегося из Германии, которому бы не показалось, что здесь паскудно. Словно кто-то смёл в совок весь мусор с окрестностей и высыпал на этот район. Будка на остановке исписана одним и тем же почерком — видимо, некий школьник решил оповестить мир: «вот сколько матерных слов я успел изучить к своим двенадцати (тринадцати, четырнадцати) годам». При взгляде на доску объявлений начинало казаться, что на остановке побывали не только трудные подростки, но и городские сумасшедшие. «Падалка Иван Иванович — закалённый патриот. ГРУ, 1930», — повторялось на доске раз пять или шесть. Ася подумала, что с такой фамилией Ивану Иванычу, действительно, только ГРУ и остаётся.

В маршрутке был псих. Пьяный мужик лет сорока в джинсовой кепке, с кожаным портфелем в руках. Он пытался докопаться до водительницы, стриженой толстой тётки, смахивающей на бутча:

— Слушай, ты, блядь… Жидова кругом, неужели ты этого не видишь? Они убили русское телевидение порнухой, гомосеками, лесбухами, насилием, наркоманией. Вся эта дрянь, убожество ты тупое, вбита ленинско-троцкистскими жидомарксистами в головы миллионов русских жертв.

— Щас выйдешь отсюда, — бубнила водительница, пытаясь объехать забрызганный грязью внедорожник.

— Я тебе хочу сказать… Блядь, я до всех вас хочу донести: они мечтают устроить нам апокалипсис. А я, как порядочный человек, предупреждаю вас об этом.

Размалёванные девчушки на заднем сиденье захихикали.

— Понимаете, вы, уёбки? Мир падает в чёрную дыру. Я всегда был против жидов, но вы меня никогда не слушали. Я пью потому, что жидовский сатана парализует нашу честь, совесть и, как это, коллективную волю.

— Заебал материться. Выходи, ты свою остановку, блядь, проехал. Тут женщины в салоне, а ты как грузчик, это самое.

— Слушай! — мужик тяжело поднялся с места. Его джинсы были сзади расшиты какой-то блестящей мишурой. — А ты, человечишка, ты-то вообще кто? Мужик или баба?

Девчушки попадали с сидений от хохота, пьяный кавказец чуть не выронил банку немецкого пива, и даже на мрачной физиономии водительницы мелькнула усмешка:

— А ты как думаешь, кто?

— А хуй тебя знает, — процедил сквозь зубы патриот.

— Давай, выходи. — Маршрутка затормозила напротив кирхи.

— Наверно, ты баба, но с хуем. Баба с хуем — это, наверно, классный секс!

— Я сейчас милицию вызову.

— Равным образом, это… составной частью третьей мировой войны должно стать натравливание друг на друга нигилистов и атеистов в ходе спровоцированных социальных потрясений, и это приведёт к зверствам и жестокости, — торжественно сообщил мужик и вывалился из маршрутки, словно куль с мукой.

* * *

Свекровь смотрела дурацкий сериал, сделанный с претензией на научную популярность — но всё лучшее в научно-популярной области осталось далеко в совке. Алиса жалуется психоаналитику Петру Ивановичу Иванову, что ей снятся кошмары. Они связаны со шкафом. В шкафу кто-то есть. Его дверцы скрипят. Папа рассказывает, что в комнате Алисы много лет назад умерла престарелая родственница, и Алисе мерещится её призрак. Но увы, Анна Радклифф тут и не ночевала. Алиса вспоминает, что десять лет назад вернулась из школы раньше времени и услышала скрип кошмарной дверцы. Нервный папа сказал ей, что в шкафу никого нет. Это была ложь! После долгих пыток, простите, допросов, простите, я что-то не то говорю, нехороший папа признаётся, что в тот роковой день прятал в шкафу любовницу. Его аморальное поведение едва не стоило дочери помещения в психбольницу, чуть не обмолвилась, в шкаф. Никогда не лгите детям!

Всё равно узнают и заложат. Неважно — психоаналитику, соседям или просто другим нехорошим людям. Дети — наше будущее, наши будущие разоблачители, и никто не остановит их на этом тернистом пути.

В ванной была неплохая звукоизоляция, но свекровь старалась напакостить любимым родственникам, прибавляя звук, как только они возвращались домой. Совершенно нелогичное поведение, если учесть, что она психовала из-за отъезда сына в Германию и всячески пыталась задержать его и невестку на день-другой. Хотя, может быть, она просто мстила. Если они, сволочи, уехали и оставили её здесь — а нужно было насильно её увезти, презрев сопротивление, — то надо постараться испохабить им краткие российские дни. Могли бы вообще не приезжать: она бы так красиво страдала.

— Почему ты носишь продукты в рюкзаке? — поинтересовалась свекровь, выползая на кухню в лиловом халате со звёздами. Убить бы её. Адский одесский стиль.

— А что? — устало спросила Ася.

— Все же ходят с пакетами. Ты молодая женщина, а ходишь с рюкзаком, как парень. А почему ты носишь такую обувь? Вчера заходила Люда, она не поверила, что ты приехала из Германии.

— Понимаете ли, Наталья Семёновна, — проговорила Ася, пытаясь сделать интонацию нулевой, — я ведь вам однажды писала, что в Германии распространён стиль унисекс…

— Что?!

Ничего. Сдохни, лиловая медуза.

— Когда женщина отказывается от каблуков, она перестаёт быть женственной.

А когда женщина отказывается от спорта, она превращается в жирную медузу вроде тебя. Главный признак женственности — это, должно быть, жрать, жрать целыми днями. Дала бы ты мне пройти.

— Почему ты купила два пакета одного и того же печенья? Я просила разное. Что у тебя с памятью? Ты не в тот супермаркет зашла. В этом городе никогда ничего нет! И ветчина здесь не та, вот когда мы жили в Харькове… Подожди, не уходи.

Ася обернулась.

— Тут письмо пришло, — сообщила свекровь, сверкая золотыми зубами. — На мою электронную почту на работе.

Когда же, интересно, вы умрёте, Наталья Семёновна?

* * *

Свекровь шлёпнулась на стул и с кошачьим любопытством уставилась в экран монитора. Асе казалось, что она читает мысли этой ведьмы: вот же, пароль поставили, скрываются от матери, сволочи. Подсмотреть, подсмотреть. Узнать всё на свете. Это её прямая обязанность.

— Ты набирай, набирай, — подбодрила свекровь.

— А дальше сами, — сказала Ася, открыла окно гугла и отошла к окну. Сегодня она проявила удивительную терпимость. Если и дальше так будет, придётся перейти в христианство, ибо такое поведение недостойно иудея-реформиста. Наконец она почувствовала спиной напряжённый взгляд Натальи Семёновны и обернулась. Свекровь продолжала холодно смотреть на Асю. За окном чинили крышу ларька. Жизнь обещала множество ярких и разнообразных проблем, связанных со всеми сферами человеческой деятельности.

— Безобразие, позор, неизвестно что, — пробормотала Наталья Семёновна. — И такое уже не первый раз приходит!

«От кого: ***@ymail.com

Кому: Наталья Фейгина <nsf1955@gmail.com>

Доброжелатели доводят до вашего сведения, что ваша невестка — лесбиянка и сатанистка, несколько лет назад занимавшаяся противозаконной деятельностью в троцкистской группировке, адреса и явки участников которой скоро будут известны милиции.

Кроме того, ваша невестка спала с половиной города…»

— Это что? — тихо поинтересовалась свекровь.

— Детский сад какой-то, — хмуро сказала Ася. — Адрес пробили, вас внесли в чёрный список или удалили ящик?

— Я ответила, и мне робот прислал на английском: «нет такого ящика»!

— Да, я именно об этом. Не обращайте внимания. Либо это бред городского сумасшедшего, либо идиотские попытки отомстить мне за какие-нибудь трёхлетней давности статьи. Что называется, издержки производства.

— Мне наплевать на твоё производство! У меня на работе секретарша открывает рабочий ящик, и весь отдел читает такое! — завизжала свекровь. — Ты должна объяснить, в связи с чем…

— В связи с тем, что мы с Мишей создали в Германии сатанинскую секту, — устало проговорила Ася. — Верите?

Свекровь затихла и уставилась на неё дикими глазами. Ведь и правда поверит, поняла Ася. Это же советская психология. В жуткой неведомой загранице творятся жуткие, страшные, необъяснимые вещи. Там может произойти абсолютно всё.

— О господи. Что вы драматизируете, может, это чья-то неудачная шутка.

— У меня весь отдел читал, это позор на полгорода!

— Полгорода меня не знает и знать не хочет.

— У меня весь отдел читал, — с нажимом повторила свекровь.

— Я же не виновата, что у вас в отделе идиоты. Извините.

— Это ты идиотка! Криминальная журналистика — это разве работа для нормальной женщины? Я Мише всегда говорила: почему ты не женился на Гале Ройтман?! Она хоть и весила сто десять килограммов, но какие деньги! Приличная семья! Не то что у тебя — все родственники из чекистов, как хоть их не перестреляли всех? Нет, если человека в тридцатые не расстреляли — он не просто чекист, он сволочь вдвойне!

— Вы не обращайте внимание, что я смеюсь, — ответила Ася. — Это, понимаете ли, нервное. Я-то быстро успокоюсь, а вы подите выпейте валидол, пока я не вызвала вам скорую психиатрическую.

— Ты сама психопатка! А что отец твой — шизофреник, это полгорода знает, все наши, по крайней мере! Яблоко от яблони… Разве о нормальном человеке будут такое его родственникам писать?

— Будут, будут. Именно о нормальном человеке такое и будут писать. Вы полагаете, что знаете психопатологию лучше меня? Если вы не замолчите, я вам начну рассказывать, почему нет. Рассказать?

— Нет, я ему говорила: почему ты не женился на Гале Ройтман? Нормальная девушка. А он мне говорит… Да что же это такое?!

— Заткнулись, встали из-за компьютера и пошли в свою комнату, — повысила голос Ася. — Что-то не нравится — я больше сюда не приеду. Или буду всё это время жить в своей квартире, благо сдаю её только одному жильцу, а Миша — как хочет. Или вам успокоительное вколоть? У меня есть.

— Нет, я ему всё скажу! Всё…

— Наталья Семёновна, мне тридцать один год, не надо пытаться мной манипулировать… Это какие-то антисемиты, — более спокойно добавила она. Мишина мать, как истинная дочь Сиона, обострённо реагировала на это определение.

— Я ему скажу, как ты со мной обращаешься, — машинально повторила свекровь, осматриваясь, будто в поиске невидимых врагов. — Какой же мужчина потерпит, чтобы оскорбляли его мать?!

— Тут в маршрутку зашёл пьяный, — задумчиво продолжала Ася, — говорит: везде жиды, несут с собой апокалипсис. Я с ним, конечно, спорить не стала, он и так посмешил народ. А вы удивляетесь, что нацисты шлют кому-то провокационные письма.

— Тут сказали, надо посмотреть у программиста IP, с которого прислали письмо. Я бы программиста на работе попросила, но мне перед людьми стыдно.

— Я вам и так скажу. Ип — это циферки вверху письма, нажмите на «показать оригинал», и увидите. Идите смотреть телевизор. Весна. У дураков обострение.

— У тебя, например!

* * *

Ася с трудом выдворила старую медузу из комнаты и открыла один из своих основных ящиков. Он содержал чудесное послание вроде тех, что она получала ещё до отъезда в Берлин, когда работала в одной из ведущих газет региона:

«Ты поганая жидовская сука.

Желаю просветиться наконец, и в черепную коробку записать, что если не хочешь отхаживать белых интеллигентов, а хочешь совокупляться с погаными жидами, хочешь „свободы“, равенства, феминизма, будет тебе. Немецкий мотоцикл, придуманный немцем, которого отхаживала прекрасная немка, будет тебя волочь по грунтовой дороге, стукая о камни, прямо в бордель к гастарбайтерам. Этот мотоцикл будет вести другой интеллигентный немец в тевтонской каске, которого отхаживала такая же прекрасная немка. Грязный азербайджанец будет бить тебя до тех пор, пока ты не начнешь танцевать, периодически слизывая с пола плевки, плюнутые другими гастарбайтерами.

Иногда бордель будет посещать американский негр в камуфляже и с винтовкой. Его туда будет водить интеллигентный сержант-англосакс, которого отхаживала прекрасная англосаксонская леди. Негр будет тебя пытать, загоняя иглы под ногти. А за дверью будут смеяться азеры».

Усмехнувшись, Ася написала: «Уёбище, „плюнутые плевки“- грубая тавтология, несовместимая с образом интеллигента, который ты безуспешно пытаешься воссоздать между строк этой галиматьи», — и отправила по адресу, который, как она догадывалась, уже был заблокирован.

2

[2002]

Асина мать была типичной еврейской истеричкой: в ответ на любое неосторожно сказанное слово начинала орать и швырять посуду на пол. Посуда была в основном железная: мать не отличалась расточительностью. По одной из версий, довели её нервы до такого состояния ближайшие родственники, братья, понимаете ли, и сестры. Много лет назад их, порядочных интеллигентных ультрамаскилей, глубоко возмутило, что Ксюша вышла замуж за военврача из Иркутской области, который плохо на нее повлиял. Видимо, под плохим влиянием подразумевалось то, что Александр Шлигер заставил Ксюшу бросить курить, пить портвейн и ходить в православную церковь из чувства ложного протеста.

В связи с этим Ксюшин старший брат и ее младшие двоюродные сестры начали настраивать против Ксении пожилую мамашу. В результате старуха завещала квартиру в Московской области брату, дачу сестрам, а Ксюше — ничего. Позже Ксюша объясняла свое нежелание бороться за недвижимость тем, что ее муж — военный, они постоянно переезжают, и какая разница, есть в Москве эта квартира или нет. Отдельные люди называли это объяснение глупым, нелогичным и притянутым за уши, потому что квартиру можно сдавать, и были по-своему правы.

Супруги успели пожить в Марбурге, Львове, военном городке С. в Ленинградской области и военном городке Б. в Калининградской. Там, собственно, и завершилась карьера капитана Шлигера: однажды он напился в кафе «Янтарный ад», название изменено, поссорился с лейтенантом Н. — свидетели говорили, что, разумеется, на почве антисемитизма, — лейтенант Н. ударил отца бутылкой по голове, и с тех пор у того начала ехать крыша.

Асе было тогда лет тринадцать. Отца выписали из больницы, он отлежался и пошёл на кухню закусывать чай солёными грибами.

— Думаешь, это чай? — спросил отец. — И передай маме, что я больше не хочу жить в этой хазе с туалетом типа сортир.

Главное, чтобы всё выглядело прилично, — продолжал развивать мысль отец. — Если в стакан с водкой подлить заварки, никто с первого взгляда не догадается. Вот сейчас мимо окон пойдёт эта сволочь антисемитская, молокосос, паразит Ромка Сорокин. И подумает: жид пьёт на веранде чай. Чёрта с два! А если знать, чем нож для сыра отличается от хлебного ножа, то еда будет казаться не такой поганой… Ты знаешь, — отец отставил чашку в сторону, — твой прадед любил справедливость и убивал тупую шваль. А потом Льва Давыдовича устранили — и всё. Теперь эта шваль практически везде, а мы у неё всегда оказываемся виноватыми. Только не говори никому.

— Не скажу, — ответила Ася, которой захотелось сбежать от этого всего куда-нибудь подальше. Ей и раньше хотелось сбежать, но сегодня особенно.

— Тебе ведь эта дура не скажет, за что моего отца выселили в Сибирь, — сказал Александр Борисович, пытаясь прикурить от конфорки. — Через пару лет я тебе расскажу. Если жив останусь. Потому что твоя мамаша — в отличие от меня, херовый врач, она меня скорее угробит, чем что-то полезное сделает.

Эти приступы откровенности всё учащались, и дошло до того, что мать была вынуждена подать на развод. А как тут было не подать? Однажды мать вернулась из поликлиники и обнаружила, что отец уже уехал с чемоданом и книгами:

Г. Жуков «Мемуары» (в 2 тт.);

«История Польши» (в 3 тт.);

«Краски и обои» (энциклопедия).

И еще что-то он прихватил с собой.

Через неделю от капитана Шлигера пришло письмо следующего содержания:

«Дорогая Ксюша!

Вышли мне, пожалуйста, до востребования серый костюм и рубашку (в шкафу). Еще свитер чёрный, он не поместился в чемодан, и денег, если тебе не трудно. Я тут задолжал некоторым людям, а так у меня всё в порядке. Проверь еще раз, все ли бумаги я забрал.

Александр».

— А я тебе что говорила? — осведомилась жена мамашиного старшего брата, приехавшая в военный городок пособолезновать (позлорадствовать). Брат на днях умер от инфаркта, и его супруга на кладбище посвятила Ксении сентиментальную речь в стиле «за гробом всё забыто». — Он не стал психом, пойми это. Он всегда им был. Я тебе говорила: выходить замуж надо было за Лёву Шульмана!

Итак, отец переехал в бывший Инстербург к сомнительной бабе, с которой познакомился по объявлению; это была полунемка-полуполячка, и с крышей у неё тоже были проблемы. Ксения увлеклась околоеврейской деятельностью, и в доме теперь постоянно толклись посторонние полуседые кудрявые тётки с выпусками «Алефа» в потёртых сумках; всё бы ничего, но они пытались доставать Асю нотациями о вреде общения с мальчиками, коротких юбок, потёртых джинсов и чтении книг маркиза де Сада.

— Да ну их всех на хуй, — сказал учитель математики, снабжавший Асю книгами маркиза де Сада; не стоит уточнять, какие у них к одиннадцатому классу сложились отношения. — Тебе надо уехать в Кёниг или в Москву, а этот ваш еврейский вопрос — твоё личное дело, как к нему относиться.

Она так и сделала — уехала сначала в Кёниг, потом — получать второе высшее в Москву. Мать к тому времени вышла замуж за инженера с Куршской косы, и Ася настояла на том, чтобы квартиру в Б. продать, а деньги поделить. Общаги ей успели жутко надоесть: что хорошего, если рядом с тобой всё время какой-то чужой человек, с которым ты не делишь, как говорится, ни хлеб, ни постель; который тебе на фиг не нужен, и от которого никак не избавиться? В семнадцать к этому относишься как к забавному новшеству, но, по большому счёту, тебе плевать. В двадцать с лишним к этому относишься как к данности, но сам факт наличия рядом постороннего тебя раздражает. Жильё, предоставляемое творческой молодежи, скажем, на журфаке — это, в лучшем случае, двухместные камеры, где сосед, в лучшем случае, относится к тебе, как Сальери — к Моцарту, а в худшем — как Моцарт — к Сальери: можно представить себе, как тяжело, наверно, ощущать себя малоталантливым тружеником рядом с одарённым раздолбаем. Но третий — и самый распространенный — вариант: два бездарных раздолбая. Не будем рассматривать этот вариант. Мы вообще пока не будем поднимать эту тему.

После полугода скандалов с матерью Ася перепродала квартиру, добавила денег, заработанных в Москве, и купила гостинку недалеко от кладбища и тюрьмы. Ей страшно хотелось отдохнуть от посторонних людей. Ей это не удалось. Кодовый замок в подъезде некоторое время был, но потом его выломали. Стены были тонкие, как грань, отделяющая параноика от пассионария; за этими стенами, не умолкая, орали, слушали попсу и шансон, били посуду и морды, а ещё у гопников была привычка вырубать у соседей свет. Просто так, не со зла. Ася бы с удовольствием четвертовала того, кто придумал вешать счётчики в коридор, но это убожество, кажется, умерло ещё в брежневскую эпоху.

Мизантропия для интроверта в наше время — вещь настолько естественная и обыденная, что и говорить об этом не хочется, но если мизантропией заболевает человек, от природы общительный и открытый, это гораздо хуже. Русский народ способен довести до мизантропии кого угодно. Чтобы понять это, не обязательно принадлежать к нацменьшинству — достаточно жить за пределом Садового кольца. Вскоре Ася уже мечтала выжечь Балтийский район бывшего Кёнигсберга напалмом, подождать немного и засеять оставшееся от района поле синими маками. Это был бы чудесный нерукотворный памятник наркоманам, погибшим от напалма.

Об отце Ася старалась не вспоминать. Ей повезло: несмотря на агрессивность и другие чудесные качества, достойные, как сказала бы её свекровь, сотрудника чрезвычайного комитета, она обладала редким обаянием, и её многие любили. А если многие любят, можно забыть о том, что зам декана её первого факультета — мудак, отец — психопат, а живёт она в деградирующей со скоростью света рашке. Иногда из курортного городка приезжала мать и выедала мозги. В Иркутске были выше зарплаты, напоминала она. И чего он (отец) поехал сюда — чтобы умереть здесь, где даже еврейского кладбища нет? И чего она (Ася) не соглашается жить с ними, у моря, на свежем воздухе, а эту проклятую квартиру сдавать?

— Мне и одной хорошо, — равнодушно отвечала Ася. Она никогда не страдала от одиночества, но матери и в голову не приходило, что полуголая девица, на которую она утром наткнулась в прихожей, не «просто подруга». — А своему козлу скажи, чтоб больше не лез ко мне.

Мать начинала речь о том, что Ася отчиму на фиг не нужна, что у неё нездоровые фантазии, и что она мечтает разрушить их замечательную семью, то есть, разлучить мать с замечательным человеком, евреем, хотя и наполовину, а разве найдёшь тут другого порядочного еврея-инженера, в этой ополяченной и пронемеченной области? Матери офигительно повезло, и каждый, кто встанет на пути у её высоких чувств, будет лишён её моральной поддержки (как будто её моральная поддержка была кому-то нужна).

* * *

Подработка корректором на дому больших денег не приносила, и однажды профессор и бывший диссидент Михаил Аркадьевич Нахмансон попытался устроить Асю, которая в студенческие годы пила с его коллегами, в одно культурное заведение. В Асиной квартире время от времени горела проводка, лопались трубы и появлялись соседи с невразумительными пьяными требованиями. Писать пресс-релиз свадебной фотовыставки на этом фоне было в лом, особенно если учесть, что отношение Аси к официальному браку было недостойно галахической еврейки. Местечковые женихи на фотографиях выглядели на редкость пошло и отвратно, невесты — слащаво и фальшиво. Девиц хотелось умыть под струёй холодной воды, чтобы меньше походили на проституток, а парней заставить отрастить волосы на бритых башках или сделать пластические операции. Эту кичевую белиберду нужно было разрекламировать для пенсионеров и детей.

К трём часам ночи Ася смогла написать следующее:

«Пенсионерам. Пожилые люди вспомнят свои лучшие годы, связанные с ёбаными приятными ассоциациями, глядя на эту блядскую выставку с рожами раскрашенных уродов и проституток.

Детям. Детки, вас тоже это ждёт! Вы вырастете и станете такими же дебилами, как ваши родители. Займёте кучу денег, чтобы выпендриться на свадьбе, иначе вас будут считать нищебродами и лохами, а потом будете годами отдавать эти деньги, экономя на хозяйственных мелочах, пиве и дрянной косметике. По этой причине вас таки будут считать нищебродами и лохами, но вам будет по хуй: ведь вы таки выполнили свой долг перед обществом!»

Ася мрачно отложила пресс-релиз и переключилась на правку чужого рассказа:

«Чёрный цвет усиливал на тревожно-задумчивом лице какой-то особый отпечаток глубоких душевных переживаний. От него веяло романтической молодостью».

Ох, ёбаный же в рот…

«Надоело играть эту жизнь в ля-миноре. Надоело играть в эту жизнь», — сказал как-то её знакомый музыкант.

Альтернатива, конечно, всегда есть. Можно справочник корректировать, только потом верстальщик всё равно всё сделает через жопу, и придётся править отступы заново. Зато в процессе можно полюбоваться названиями людей: Теуважуков, Капустене, Алина Винцо, Рипомельникова, Алхименкова, Галина Ивановна Вольтер, Алексей Вацлавович Понимаш. Потом приходишь в типографию, ждёшь, значит, этого верстальщика — ведёт он себя, как в старой песне Цоя — «на столе моём завтрак стоит, от него не уйти, и, наверное, я к десяти не смогу подойти», — ловишь обрывки разговора под окном: «Если ты ни разу не умер… тьфу, если ты умер и ни разу не получил пенсионные эти…» А потом приходит начальница, женщина, к которой невозможно остаться равнодушным. О ней всегда думаешь что-то вроде: «Климактерической суке шлея под хвост попала». Впрочем, нет, шлея попадает преимущественно лошадям. Купила бы себе какую-нибудь возрастную пакость в аптеке на углу, кобыла, если уж тебе спортом заниматься настолько впадлу. Как же это называется? Климактерол? Климактерин? Один хрен — американский наркотик, но само сознание того, что этот яд должен помочь, превращает его в панацею. Тут старая вешалка вмешивается в Асины мысли и шипит — представляете себе шипящую вешалку, такую, из красного дерева, облезлую слегка: «Мало того, что вы не убрали в прошлый раз пробелы и ответили мне в грубой форме, вы ещё и не слушаете меня. Витаете неизвестно где, пока я распинаюсь перед вами, как Христос в Гефсиманском саду. Не понимаю, как взяла вас на работу».

Чокнулась, что ли, окончательно, старая треснувшая бадья с помоями, думает Ася, а вслух интересуется: «Почему это в грубой форме?» — «Этот ваш тон!» — «У меня обычный тон, просто у меня сильный голос, я не могу пищать, как полураздавленная мышь, извините, конечно», — жёстко отвечает Ася, понимая, что, скорее всего, её на следующей неделе уволят, а значит, не нужно больше следить за тоном. Где уж ей постичь все нюансы общения с интеллигентной вешалкой. Она, Ася, идиотка: окончила всего лишь бакалавриат МГУ, а не заочное отделение тмутараканского училища вкупе с балтийскими курсами повышения сволочизма.

«Вам нельзя работать с людьми, вы не находите общий язык с нашим верстальщиком», — шипит начальница, листая скорпионий гороскоп на текущий год. Ужаль себя и умри, ядовитая гадина.

«Я бы с радостью согласилась на вакансию кладбищенского работника, — честно говорит Ася, — там зарплата выше и общаться надо только с трупами, но туда благодаря нашему КЗоТу берут только мужчин». — «После этого я с вами сегодня разговаривать вообще не буду», — говорит скорпиониха, захлопывая брошюру с хвостатой сине-чёрной гадостью на обложке. «Странно, — отвечает Ася, — не удивилась бы, если бы вы были мужчиной, но должна же у вас быть женская солидарность, откуда такое равнодушие к дискриминации?»

Ха! У скорпионов не бывает даже скорпионьей солидарности. Они даже с собой солидаризоваться не в состоянии, поэтому и кусают себя за хвост, как гностический змей. Моя мистическая начальница, прощай. Скоро я заберу трудовую книжку — судя по её виду, залитую пивом; я могла бы забрать её сегодня, но тогда у начальницы не появилось бы повода хвататься за валокордин, а это такое удовольствие — лицезреть пьющего валокордин скорпиона!

Итак, проклятый пресс-релиз. Ася отложила папку в сторону: деньги ей были нужны, но сочинять бред было выше сил человеческих. Блядь, до каких же пор всё это будет продолжаться? У матери, бюджетницы, привыкшей жить на полторы копейки, совета было спрашивать нельзя; знакомые, чуть что, заводили старую песню «займись бизнесом», не понимая, кто бизнесом могут заниматься далеко не все, и, разумеется, не зная, что Ася — бывшая анархистка, привыкшая организовывать беспорядки, а не вечеринки. Человеку, мечтающему в один замечательный день прийти на корпоративную вечеринку с огнемётом, нечего делать в бизнесе. С горя Ася попыталась заснуть, но в это мгновение из коридора донёсся звон разбитого стекла и матерные вопли.

* * *

Некоторые считают, что женщина, живущая одна, должна вызывать жалость. Видимо, если она живёт одна, это означает, что она:

a) ни с кем не спит;

b) у неё нет ни сил, ни желания постоять за себя;

c) она не может выполнять мужскую домашнюю работу (ха-ха-ха! почти вся домашняя работа давно перешла в разряд женской, а трубы большинство мужиков чинить не умеет, так или иначе приходится вызывать сантехника).

Другая сторона шаблона: «одинокая» женщина устраивает у себя дома, типа, салон, который регулярно перерастает в шалман. При этом она должна спать со всеми подряд, как же иначе? Несчастная оправдана, если у неё есть ребенок, и она, типа, берёт у мужиков деньги на его содержание.

Будь «одинокая» женщина шлюхой или святой (все мы знаем, что женщина, согласно отечественным стереотипам, не может быть нормальным человеком, а только воплощением этих двух художественных образов), она ежесекундно подвергается опасности. Каждый может ее изнасиловать, ограбить и убить одновременно. Хотя, если женщина от природы обладает сверхъестественной интуицией, почему она не в состоянии почувствовать, от кого ей стоит держаться подальше? Мужская шовинистическая логика с её причудливыми построениями вновь заводит меня в тупик, любезный читатель. На этот вопрос может быть два ответа:

а) женщины очень глупы и не прислушиваются к своей интуиции (странно: обычно считается, что к ней не прислушиваются мужчины);

b) женщины специально отключают интуицию в опасные моменты, так как мечтают то ли быть убитыми, ограбленными и изнасилованными одновременно, то ли предоставляют благородным героям возможность спасти их от негодяев.

Итак, на самом деле девушкам, которые живут одни, неважно, в общежитских комнатах или отдельных квартирах, дико завидуют. «Живёшь, как барыня», — злобно говорил Асе пьющий сосед-грузчик, которому жена и две взрослые дочери, разделяющие с ним двадцать пять квадратных метров общей площади, мешали бухать. «Водишь, кого хочешь», — злобно говорила сумасшедшая старуха из квартиры напротив. (Ну, а молодые люди, которые жили одни, не вызывали ни жалости, ни особого интереса. С ними и так всё было ясно: сидят по уши в грязи и напиваются.)

Поэтому никто из соседей не вышел в коридор, когда какой-то алкаш расхерачил прямо перед Асиной дверью здоровенный кусок стекла. Откуда он взял его, откуда он сам взялся и зачем это сделал, не смогли выяснить даже менты.

У Аси подобная ерунда никогда не вызывала обморочного желания спрятаться в шкафу, под кроватью, в своём внутреннем мире. Всё-таки дочь военного. Она выматерилась сквозь зубы и решительно вышла в коридор.

Грязное пьяное убожище, стоявшее там, способно было вызвать только одно желание — пристрелить из жалости. Григорович бы плакал.

— Я сейчас вызову милицию, — сообщила Ася. Мужик сделал неуверенный шаг ей навстречу и ступил прямо на осколки.

— Кто убирать за тобой будет, блядь, уже десять вечера, люди спят? До утра, блядь, любоваться на это?

Мужик сделал ещё один шаг по стеклу.

— Звоню, — холодно сказала Ася и достала из кармана мобильник. Бить животное было противно, пусть милиция руки марает. — Ты из какой квартиры?

— А чё, бля… а… э, бля… На хуй! На хуй!! — в бешенстве повторил мужик, не решаясь-таки подойти к ней поближе.

Добрейшей души человек — а мог бы подойти и осколком порезать. Ася захлопнула дверь перед его мордой и стала общаться с ментами. Заодно помянула и алкаша, живущего с женой и дочерьми, который включал шансон на полную громкость в четыре утра. Через несколько минут она снова вышла — проследить, куда нарушитель её спокойствия пойдёт: нажравшись, русский пролетариат полностью утрачивает чувство самосохранения и, как следствие, способность к конспирации.

Мужик не ушёл, он на лестничной площадке пытался драться с алкашом, тем самым, который включал шансон в четыре утра. Площадка тоже была усыпана битым стеклом. С ближайшей двери — наполовину срезана обивка, нижние ступени лестницы залиты вином и завалены мятыми рекламными листовками.

— Я здесь всё подожгу! — орал мужик. Сосед сбил его с ног, и он грохнулся, башкой прямо на стекло.

— Слышь, Ася, — обернулся к ней сосед, — у тебя можно, на хуй, телефон подзарядить?

Скоро подзарядишь, падаль, в мусорской, подумала она, и пусть тебя там вдобавок отхерачат по почкам, отобьют мозги окончательно, а заодно — и слух, чтоб больше не слушал свою хуетень, когда нормальные люди спят или работают; ну да, в общежитиях было хуже, но бомжам на вокзале ещё хуже, так что, теперь на них равняться? Если я не могу это слушать, блядь, я не могу это слушать дни и ночи; возьмите личность аудиального мировосприятия, наделите околотворческими амбициями и поместите в условия, в каких вынужден выживать среднестатистический лимитчик: вот вам готовый тип мученика; а если и не лимитчик, если у себя дома, это немногим лучше: представьте, что испытывает такой человек, ежедневно проходя по улице, украшенной киосками, из которых орёт всякая попсово-блатная мура, и никакой плеер не спасает, мура орёт громче. А вокзал? Где рядом расположено дикое количество музыкальных киосков, из которых несутся звуки музыки, принадлежащей к противоположным направлениям, и перекрывает всё это лишь ругань бомжей и пронзительный голос дежурной: «Уважаемые пассажиры! Поезд „Москва — Фигня“ опаздывает на четверо суток. В зале ожидания вы можете посмотреть фильм „Убитые в полночь“», — а между тем далеко не полночь, но поезда «Москва — Фигня» нет как нет, а музыка и бомжи всё орут, и хочется бросить надоевшую сумку на рельсы и пойти отсюда к чёрту, по дороге разряжая в ментов автомат Калашникова, которого, как всегда, при себе нет.

Ты ведь скоро сдохнешь, правда? Я бы помогла, мне нетрудно, при моём росте метр семьдесят четыре и хорошей реакции, да ещё при условии, что ты в жопу пьян, вот только меня посадят, а из-за такой суки я сидеть не хочу. Помоги мне, сдохни, пожалуйста, упади с лестницы, как же ты достал; а потом пусть кто-нибудь перережет горло твоей жене, аккуратно так: это будет единственный случай, когда понятия «аккуратность» и твоя жена, имя и фамилия такие-то, поимеют между собой что-то общее; а потом твоих дочерей зарежут их клиенты-чурки, а потом скинхэды зарежут чурок, и будет мир, покой и благодать, так тебе и надо, народ-богоносец; нет, телефон подзарядить нельзя.

Худенькая девушка в светлом плаще осторожно поднимается по лестнице и в ужасе смотрит на всё это. Наконец она спрашивает (хрупкий надломленный голосок), как пройти в шестую квартиру. В Асину квартиру, то есть.

Определить, сколько ей лет, трудно, кажется, всё-таки ближе к двадцати пяти, чем к восемнадцати. У неё длинные распущенные волосы и надломленные брови, слишком тёмные для блондинки: тот самый тип внешности, который так часто встречается в средневековой литературе и так редко — в жизни.

То есть, в нашей жизни. У фольксдойче жизнь немного другая.

Странно знакомое лицо. Полгода назад Ася и Карина Мандельштерн съездили в этот проклятый городишко — нет, не навестить известно чьего отца, а собрать материал о местных взяточниках. Вечером они спустились в парк выпить по бутылке «Фленсбургера», чудом найденного в этой дыре, и через пару минут Карина зашептала: «Глянь, что это за чокнутая девка на нас уставилась? Как это — „и чё“? Это пиздец. Если бы я доучилась на режиссёрском, я бы её с такой фактурой взяла на роль вампира. Это личико бледное восковое, эти глаза, губы… Ужас, кошмар».

Это вы, произносит она без интонации. Знаете, я просто хотела посмотреть на вас. Меня зовут Жанна Вальдман.

Ну да, конечно. Не брать же фамилию Шлигер. Хорошо, давай посмотрим друг на друга: анархистка, наводящая порядок, и психопатка, испугавшаяся чужого безумия. Полутемнота, кровь, битое стекло. Ты, наверно, ненавидишь моего отца, а мне на него просто по хуй.

3

[2008]

А неплохо бы, подумала Ася, действительно иметь ту интуицию, которую нам приписывают мужики. (Что стало бы с мужскими шовинистами, если бы мы действительно были такими, какими они нас представляют? Асе представилась этакая традиционная женщина глазами мужчин, с крашеными химической дрянью волосами, на шпильках, в платье, под слоем косметики, и всякие ужасы, целый бестиарий, вылезают из её сумочки, в которую, кажется, трудно запихнуть даже маникюрный набор, и мужики, среднестатистические низовые менеджеры с кейсами и органайзерами в сдержанном ужасе смотрят на неё: а если такая захомутает? Женит на себе? Тогда весь этот бестиарий из сумочки посыплется ему на голову — от женщин всё зло в мире и моём микрорайоне! — а в доме тёщи, куда ныне по традиции вселяется мужик, жуткие твари живут в комоде, оккупировали трельяж, затаились в недрах стиральной машины. Детей жена родит от инкуба, и этим выблядкам придется завещать родную фирму, иначе заколдуют.)

Интуиция у неё была, но не исключительная, так, обычная интуиция литератора, неважно, мужчины или женщины. Творческое чутьё — не совсем та вещь, которая каждые пять минут помогает в жизни. Штихелем удобно вырезать на дереве и линолеуме, а не забивать гвозди или помешивать суп.

У Миши, в отличие от неё, интуиция была потрясающая. Он вернулся часам к десяти, выслушал мамашу, то и дело срывающуюся на ор, и зашёл в комнату с заранее заготовленной фразой: «Не трави мою мать, я сам с ней разберусь». Фраза была на иврите, чтобы мать, подслушав, не поняла. Ася ответила сложносочинённым ругательством, вычитанным в книге переводов Шауля Резника.

— Открой ящик, почитаю, — попросил Миша.

— Потом. Дай поспать хотя бы пару часов.

— Ладно, тогда я свою почту быстро посмотрю, не обращай на меня внимания… О, и здесь эта чушь! «Наследие проклятого рода коснётся и тебя, жид, и ты не сможешь умереть, как праведник»… Я как чувствовал, что на этот забытый ящик надо зайти, на этот, блядь, старый, на ymail. Кажется, Жанночку опять выпустили из дурдома.

Ася оторвала голову от подушки:

— А что, она там была?

— Тебе лучше знать, хуле.

— Ты уверен, что это она пишет?

— А кто? — Миша резко развернулся к ней. — Я не специалист по стилистике, но такое могла написать только она. С разных адресов, но язык один и тот же… Я, может, как-то не так выражаюсь? Ты что, успела пересечься с ней?

— Когда бы я успела, интересно?

— Чёрт знает… ваши окольные инцестуальные пути.

— Миша, я спать хочу. Иди к чёрту со своими шутками. Или к Нахмансону сходи, он оценит.

— У тебя амнезия, я только что от него, я же тебя предупреждал, что ухожу именно к нему… Пойми, я не собираюсь лезть в дела твоих родственников, просто они охуели.

— Она мне никто.

— Мне надоели твои бабы. Каждый раз что-нибудь всплывает. Это слишком долго продолжается.

Повисла пауза. Наконец Ася устало проговорила:

— Я же тебя предупреждала.

— О том, что вторая жена твоего папаши — психопатка, и что у неё вдобавок больная на всю голову дочь, которая несколько лет подряд будет есть наши мозги?

— Ты меня тоже не предупреждал, что у тебя такая мать.

Миша помолчал.

— Жанна хочет нас поссорить и почти этого добилась, — наконец медленно проговорил он. — Будем продолжать в том же духе или подумаем, что делать дальше?

[Жанна: запись № 2]

«Жид, ты хочешь поговорить о страхе? Я знаю, ты всегда хочешь об этом поговорить. Есть только страх перед Богом, остальное — иллюзии. Настоящий страх Божий — это не отвратительная паника, заставляющая мчаться в грозу, в никуда, или опутывающая по рукам и ногам. Так может быть. Но на самом деле есть только барьер, невидимая стена из рубинов и сапфиров, которая снилась Иоанну Б., или из железобетона, который возводят наши современники. Это не человеческая стена, которую хочется сломать, не союз дырявого забора и колючей проволоки, не пинкфлойдовская wall, каждый кирпич которой ненавистнее для тебя, жид, чем Гитлер и Сталин, вместе взятые. Это не система — систему придумали люди, а на самом деле то, что всем движет, называется другими словами. Не теми, которые „ненормативная лексика“. Мы не помним этих слов. Настоящий страх — это не иудейская стена плача, из щелей которой иудейские дворники по ночам выметают бумажки и загружают в контейнер, чтобы они потом сгорели, и бумага стала золой, а просьбы, на ней написанные, попали в то пространство, где не нужна бумага. Это стена, рядом с которой тебе самому хочется стоять и оставаться на ту секунду, на которую ты чувствуешь её, и в эту секунду ты не хочешь никого убивать, потому что понимаешь. Потому что не надо ничего понимать. Потому что рядом с ней ничего не надо. Но Бог милосерднее, чем вы думаете. Он не будет держать нас даже в своем страхе, если мы не захотим этого сами, и скажет нам, что мы свободны, на том языке, который вы разучились понимать, потому что разучились нагибаться так низко, чтобы слышать Его голос[1], - но когда поймём, не надо будет никаких стен.

Бог создает некоторых, чтобы они ломали стены, не Им построенные, нарушали порядок, не Им заведённый. Они знают, как нельзя. Нарушить правила, установленные властными и свято соблюдаемые глупыми, значит уподобиться Господу нашему Иисусу Христу или вашему еврейскому мессии. Я помню, ты однажды сказал: „Мессия должен перевернуть всё, точно пьяница — столы в кабаке. Типа, завсегдатаи пивной ждут главного пьяницу, когда он придёт, и нальёт им, и даст охраннику прикурить. Точный час он не сообщил, сказал: как соберусь, так и нагряну. Врач-нарколог примерно представляет, когда именно может выспаться, придти в себя, а потом — сюда сильно бухавший накануне человек моей конституции и стажа алкоголизма. А я — нет. Если спаситель выспится и поймает такси, то уж ближе к утру доедет, предположил старый завсегдатай и был возведён в сан пророка. Шутки шутками, но они-то все думают, что он кого надо напоит и бармену даст пизды — за то, что сдачу присваивает. А он придёт и начнёт столами швыряться. И попадёт ненароком — нет, зря вы так думаете, ничего случайного не бывает, — в одного из тех, кто рассчитывал на халявное пиво. Или в нескольких. Как вам перспектива, господа иудеохристиане?“

Ты ведь помнишь об этом разговоре, жид? Помни о нём. Помни. Это лишнее подтверждение того, что самые ярые противники иудаизма — ассимилированные евреи. Ты ассимилянт, сколько бы лет ни прожил в Цфате. Ты предатель по сути своей, и ультраортодоксы, не снимающие чёрных лапсердаков в сорокаградусную жару, сильнее тебя, ибо фанатики. Я знаю, что тобой движет. Подсознательный страх получить пизды от большой и сильной компании антисемитов, естественная и непостижимая маскировка, духовная мимикрия, а главное — разъедающий гордую душу самообман. Жид, тебе ещё не снится Звезда Полынь, чёрная дыра, медленно расширяющаяся над твоей головой?»

4

[2002]

Предисловие: Жанна Вальдман была домашней девочкой, не суждено ей было попробовать за гаражами винт, и она стала сочинять.

Её отец, эстонский немец, в семидесятых переехал в Черняховск бог знает зачем, тайна сия велика есть, занялся мелким бизнесом и женился на местной психопатке из соображений этнической солидарности. Мы знаем, чем это закончилось. Некоторым женщинам врачи не рекомендуют, а лучше бы вообще запрещали, рожать, но женщина ведь обязана выполнить свой долг. После родов у несчастных съезжает крыша, мужья не выдерживают и сматываются, бабы остаются без копейки с орущими свёртками, жизнь прекрасна, выполняй дальше свой долг.

Неизвестно, почему Жанниной матери позволили работать бухгалтером военчасти. С другой стороны, у майора Д. тоже была справка от психиатра, но это не мешало ему быть майором. Всё-таки мы живём в стране, где документы содержания: «Просьба к гражданину такому-то пройти анализы в связи со смертью» и «Установить премию за апрель за халатное исполнение должностных обязанностей тел-ке Чаркиной Т. Ф.» считаются нормой. («Тел-ка» — это сокращение от «телеграфистка».)

Капитан Шлигер на самом деле не встретил Жаннину мать в парке недалеко от военчасти в тот день, когда из романтических побуждений сорвался и уехал в Черняховск — посмотреть на Wasserturm и умереть, сиречь отказаться от ложного карьеризма. В другой версии фигурировала бывшая Jordanstrasse, застроенная красивыми серыми зданиями, охраняемыми государством. Как человека, знающего город не лучшим образом, могло оттуда занести в окрестности военчасти, и какой там рядом, к чёрту, парк, — отдельный вопрос, но с капитаном Шлигером никто не спорил: все знали, что этот полоумный носит с собой нож и баллончик «черёмухи». На самом деле Александр Борисович познакомился с Юлей Вальдман по объявлению в газете «Из рук в руки». Сработал комплекс спасителя: как не помочь несчастной женщине со следами былой красоты и частным домом? Юля была воспитана в традициях советского интернационализма, да и мужик, бесплатно ремонтирующий проводку, не худшее в мире приобретение. Правда, Александра Борисовича однажды чуть не убило током, но это частности. Интернационализм Юли тоже постепенно сошёл на нет, но это ерунда.

Одноклассников Жанны тоже мало интересовал пятый пункт, потому что в Калининградской области приезжему русскому проще нарваться на хамство аборигенов, чем немцу. Их интересовало другое: правда ли, что Жаннина мать лежала в психушке, и в какой именно — в Чернышевском или на улице Невского? А самое главное — какого чёрта Жанна пристаёт к другим детям, то и дело пытаясь рассказать какую-нибудь бредовую историю с участием вымышленных персонажей?

После школы она поступила на филфак — разумеется, заочно, ведь в общежитии много плохих и злых детей, а главное, придётся самой убирать и готовить. На четвёртом курсе Жанна впала в депрессию и была отчислена за неуспеваемость. Мать сочла нужным устроить театральное представление, послушать которое любезно согласились соседи, собравшиеся под окнами обшарпанного финского дома; разогнать их так и не удалось, потому что капитан Шлигер ушёл сторожить базу до утра, а Юлю местные пьяницы ни в грош не ставили. Но вместо того, чтобы, по обыкновению, заплакать, Жанна стала делиться своими мыслями. Мол, что если мать настаивает, то на следующий год она восстановится, но ей не хочется — незаконченное высшее у неё уже почти есть. Что она никогда не пыталась подладиться к германофобским совковым нравам, царящим в этом ханжеском и убогом заведении, поскольку её натура этого не приемлет. Что страсть лучше стоицизма и лицемерия, что быть честным, даже во зле, лучше, чем утратить себя, подчиняясь традиционной морали, что свободный человек равно может быть и добрым, и злым, но человек несвободный — позор для природы, а педуниверситет есть переход и гибель, и то, что падает, нужно ещё толкнуть. Так говорил Ницше, а ответственность сваливал на Заратустру.

* * *

— Я родителям наврала, что уехала к бывшей преподавательнице: сейчас меня уже могут отпускать из города.

— А что, не отпускали? Почему?

— Мать волнуется, когда я уезжаю, это с тех пор, как я на пятом курсе наглоталась таблеток. И вообще, я привыкла быть дома.

— Клёво. А где мой адрес взяли — отец сказал? Ему, наверно, мать оставила мои новые координаты. Я вот думаю, зачем ему знать, где я живу, — чтобы денег на бухло в крайнем случае выцыганить?

— Вы его строго судите, Ася, а у него нервы.

Ася устала и начала откровенно глумиться:

— Я смотрю, вы тоже нервничаете, Жанна. Руки дрожат. Тоже пьёте? А ведь комнатные растения не пьют… Итак. Папаша вас ко мне послал по делу? Вот же блядь — сам-то боится приехать.

— Он не подсылал. Мне просто захотелось посмотреть на вас. Я знаю, что вы всегда были совсем не такой, как я, — Жанна расплескала чай и теперь виновато смотрела на скатерть. Таких неудобно поить чем-то кроме чая. Они с Асей одногодки, но у Аси было чувство, будто она растлевает несовершеннолетнюю. Одним взглядом.

— Отец, конечно же, говорил, что я сука и шлюха, недостойная быть его дочерью, что я уехала в Москву с целью пить и гулять, а других целей я, конечно же, преследовать не могла? Удалось вам занять вакантное место его «идеальной дочери»?

А вот ей, похоже, не стыдно смотреть на меня. Где-то Ася видела вот такую чуть склоненную белокурую головку — леонардовская Мадонна Литта, черты чуть потоньше, волосы на полтона потемнее. Но во взгляде женщины на картине читались вполне обычные разрешённые чувства матери к ребенку, а здесь было что-то уму непостижимое.

(О да, разве нашему ограниченному уму дано постичь истинную природу шизофрении?)

Жанна удивлённо вскинула брови:

— Я не понимаю, почему вы спрашиваете. Хотите поиздеваться? Да, надо мной легко издеваться, я знаю, что я совершенно никчёмное, бесполезное, инфантильное, одинокое, несамостоятельное существо. Мне говорили, что я талантлива, но сейчас мне кажется, что я вообще никогда не смогу ничего хорошего сделать. Я не способна войти в контакт с людьми, я — лентяйка и не занимаюсь домашним хозяйством, да и работать не хочу… Сейчас я скромная кассирша в уголке с мелкими бухгалтерскими поручениями в небольшой фирме по продаже автозапчастей… Фигня! Да и ещё и зацикливаюсь на себе, не развиваюсь, ничего не меняю… Мне незачем жить. Мне хотелось увидеть вас ещё и для того, чтобы понять, как сделать, чтобы захотелось жить.

— У вас депрессия, да?

— Как и все последние пять лет.

— Пять лет назад я смогла бы положительно повлиять на вас, только меня, к сожалению, в этом городе не было. А сейчас… хотя посмотрим. — Ася мысленно взвесила плюсы и минусы планируемого мероприятия. В двадцать пять она ещё была способна слегка удивляться собственному цинизму, но уже заносила это удивление в графу со знаком «минус». — Пойдёмте прогуляемся. Только не бойтесь. Ваша преподавательница вас отмажет.

* * *

Это был один из немногих приличных клубов города, куда пускали женщин, носящих мужские джинсы и тяжёлые ботинки. Большинство девушек, как показалось Жанне, были симпатичными и совсем не такими грубыми, какими она раньше представляла лесбиянок и бисексуалок.

Перейдём на «ты», неожиданно предложила она. Ася не успела ответить: мягкие пряди волос на мгновение коснулись её лица, и чьи-то руки сзади обняли её за шею. Это была её знакомая, то ли пьяная, то ли обкуренная.

— А-а, как давно тебя не было!

— Потому что надо делом заниматься, а не по клубам, как восемнадцатилетние, хуйнёй страдать, — хмуро ответила Ася. Начинается. Дальше по сценарию должна идти попытка отбить бабу.

— А где Марина? — поинтересовалась знакомая. — Мне сказали, вы больше не встречаетесь.

— Это сложный вопрос. Где бы она ни была, я желаю ей счастья.

— Ты так сильно любила её, да?

В дверь снаружи стали с воплями ломиться пэтэушные бутчихи, не прошедшие фейс-контроль. К Асе подошла другая знакомая:

— Там тебя просят, чтоб ты провела кого-то из них.

— Кого? — Ася отодвинула бокал с пивом. — Там что, Кристина из Хуегорска с этой жирной сукой? Не пошли бы они?

— Ага, — ответила девица и испарилась. Через несколько минут Кристина с жирной сукой, которых провёл какой-то гей, помахали ей с порога. Пришлось подойти, чтобы не портить репутацию.

— Ты нас не узнаёшь, да? — злобно спросила Кристина. — Ты нас не уважаешь?

— Хочешь устроить здесь скандал, чтобы тебя потом уже никогда сюда не пустили? — спросила Ася. — Детский сад, честное слово.

— Не-е! Я с тобой потом поговорю, сука. На улице, когда мы выйдем. И тебе никакой нож не поможет, у нас у самих в сумке по ножу.

— Потому что одна, и без ножа, и, к тому же, трезвая, ты боишься, — констатировала Ася.

— Ну, всё, сука. Ты нарвалась.

Толстая девка замахнулась, чтобы влепить пощёчину, но Ася не двинулась с места. Она легко и быстро отвела руку, летящую ей в лицо, на секунду сжала и тут же отпустила, словно ей было противно удерживать.

— У тебя рука совершенно не поставлена, — со вздохом сказала она. — Пока ты замахиваешься, тебя всю измолотят. И никакой нож не поможет. Кто же так бьёт, это же сплошные слёзы. Поучись у охранницы, она в армии по контракту служила.

Охранница уже спешила к ним, и Ася пошла обратно, жалея, что вообще на улицу выбралась. Девица, пристававшая к Асе, поняла, что ей сегодня ничего не выгорит и, от греха подальше, направилась к стойке, где не шибко трезвый бармен докопался до неё:

— Вам коктейль с розовой трубочкой?

— Нет! С жёлтой! — возмутилась девица, глубоко оскорблённая неуместной шуткой.

* * *

— Ты такая смелая, — сказала сводная сестра.

— Да ну, я просто привыкла к таким людям… Бля, я терпеть не могу, когда женственные девки бреются наголо и щебечут своими нежными голосками про ножи. Девочка, хочется мне сказать. Носи юбочку. Рожай детишек. Впрочем, нет. Пока не вылечилась у психиатра — никаких детей. Нечего плодить ебанатов.

— Я ненавижу детей. Просто ненавижу.

— А я не то что ненавижу…

— Евреи страшно любят детей, — вспомнила Жанна.

— Это стереотип. Я нормально отношусь к детям, просто они мне сейчас не нужны. У тебя замечательные волосы. А эти жирные тёлки с тифозными стрижками, тьфу!

— Тебе нравится? Хочешь, подарю?

— Ты с ума сошла?

— Некоторые говорят, что да. У меня плохая наследственность, ты же знаешь. Зато такие, как я, хотят изменить мир, и это хорошо.

— Я уже не хочу изменить мир. Ты не знаешь, наверно, эту фразу про Джейн Остин: «Она не хочет изменить мир, который доставляет ей столько удовольствия. Наивысшее удовольствие она получает, отсекая головы своим героям. Мы видим фигуры дураков в лучах красоты».

— Я недавно хотела поцеловать свою знакомую. Просто поцеловать, из благодарности. Она полезла от меня на стену. Думала, я немедленно стану приобщать её к радостям жизни. О чём ты думаешь?

— Жанна, в одном журнале как-то напечатали список вопросов, которые больше всего действуют людям на нервы. «Что мне надеть?», «Что-то случилось?», «О чем ты думаешь?», что-то ещё и «Ты меня любишь?»

Конечно, подумала Ася, сейчас я тебе всё скажу, как же. Ни о чём не думаю. Ничего не случилось. Просто я есть. Но то, что мы есть, не значит, что вокруг нет вещей, и оттого, что мы понимаем, что мы есть, вещи никуда не деваются. Помню, я сижу за столом, под левым локтем у меня клавиатура, которую нельзя сдвинуть, потому что за ней стоит монитор, а еще левее находится стена, а справа — я, лампа и системный блок, а другие столы заняты соседскими вещами, отчего наша комната напоминает излишне заставленную вещами тюремную камеру, и разница только в том, что тюремная камера больше. Я не могу закинуть ногу на ногу, потому что мое колено упирается в стол, а отодвинуться нельзя, потому что стул упирается в кровать, а кровать — в тумбочку, а тумбочка — в стену, а стена — в шкаф, а дальше дверь и коридор, выходить в который слишком часто не хочется, потому что там еще теснее; и вся мебель расшатана так, как может быть расшатана мебель, а если бы у меня были расшатаны еще и нервы, я бы давно повесилась, потому что я сменила несколько мест жительства, и в каждом из них мне мешали, и в большинстве случаев формы вмешательства в мою жизнь можно было обозначить словосочетанием «Статья Уголовного Кодекса», и всё это потому, что в начале моей жизни некому было безвозмездно дать мне денег. Но я не скажу тебе ничего, потому что, во-первых, жаловаться на жизнь в ночных клубах — дурной тон, люди приходят сюда отдыхать, это только сильно пьющим мужикам плевать, где жаловаться; а во-вторых, ты же всё равно не дашь мне денег, такие, как ты, деньги не дают, а выпрашивают. А знаешь, я сегодня пошла в магазин нижнего белья и увидела кружевные трусики, которые были новыми, но их уценили: видимо, в этот магазин в последнее время заходило недостаточно много стройных женщин, так что некому было купить. Они висели на видном месте, и к ним был пришпилен кусок картона с надписью: «Руками не трогать!» Я сразу же захотела наклеить на себя такую надпись, потому что в нашей стране вряд ли скоро примут закон о сексуальном домогательстве, но мне пришлось ограничиться покупкой белья. Рассказать тебе об этом? Зачем?

Ты что, думаешь, что если я расскажу, как мне приходилось жить, станет легче жить лично тебе? Наверно, ты просто цепляешься за иллюзию спасения, или как это называется у доморощенных психологов? Забудь обо всём, ты — моя лёгкая добыча, а не исследователь моей жизни и судьбы. (Да, обо всем можно забыть рядом с привлекательной женщиной, но о некоторых вещах просто необходимо вспоминать, потому что иначе все привлекательные женщины от тебя разбегутся.)

* * *

— Гомосексуализм — это, по-моему, тоже своеобразная временная реакция. Женщине внушили, что чувствовать себя сильным человеком в отношениях с мужчиной постыдно, она должна мечтать о том, чтобы её носили на руках, а заодно о том, чтобы стирать чужие носки; о нелогичности такого сочетания никто особо не размышляет, более абсурдным кажется естественное желание быть в отношениях субъектом, а не объектом. Она может позволить себе быть субъектом только в отношениях с другой женщиной, более склонной к компромиссу. То же самое с мужчинами, только наоборот. Нельзя сказать, что желания этих людей совершенно не удовлетворяются при общении с лицами противоположного пола, но людей, которые не боятся быть собой, меньше, чем тех, кто боится не соответствовать стандарту, характерному для определенного временного и пространственного промежутка. В будущем эта проблема, возможно, будет решена, и решить ее сможет только феминистское движение и сочувствующие ему.

Тоже мне феминистка, в двадцать пять лет ни разу не ночевала вне дома. Или всё же не ночевала один раз? Какое достижение. Вслух Ася произнесла:

— Ещё лет пять иль шесть, и всё у тебя будет хорошо. Я в семнадцать была такая депрессивная барышня, вырезала на руке бритвой ругательства типа «анархия», в общем, всё по схеме. Знаю, сейчас в это трудно поверить. Однажды пафосно сказала знакомой, что не доживу до двадцати пяти. Я знала, что, скорее всего, доживу, но у меня всегда и во всем будет полный абзац, ведь независимый человек в этом государстве должен страдать, и этот абзац я себе представляла таким красивым! И эта молодая женщина, которой тогда было двадцать шесть или двадцать семь, почти равнодушно ответила: «Нет, доживешь. И будешь прекрасно жить и бытовать». Через полгода мне двадцать шесть, и я не чувствую себя несчастной. У меня, правда, денег нет, но это ерунда. Вот богатые москвичи создают себе какие-то проблемы, хотя у них всё есть. Они думают, это проблемы сложные, тонкие и с трудом решаемые, а они решаются элементарно. Хочешь общаться с людьми — повернись к ним. Надоели одни люди — повернись к другим. Мне тошно объяснять, как это делать, и я не объясняю. Это должны были сделать родители, но им было не до этого. Надо слушать, и тогда кто-нибудь что-нибудь обязательно скажет.

Она говорит: «У тебя тоже красивые волосы, почему ты их стрижёшь»?

«Потому что, милая, когда-то давно у нас во дворе был такой любимый приём: схватить соперника за волосы и хрястнуть рожей о колено. Тем, у кого волосы были отпущены ниже середины шеи, в драках не везло. С тех пор я привыкла коротко стричься.

Ты мне нравишься. Я бы хотела, чтобы ты была маленькой девочкой, я бы посадила тебя в красивую лодку и отправила плыть по реке, и на берегу, к которому бы лодка пристала, были бы люди, которые ждали бы только тебя».

5

[2008]

Утром позвонил Асин однокурсник Серёжка Виткинд, работающий, как и все её однокурсники, не по специальности. Последние пару лет он старался в Калининграде не жить и во время кратких визитов к мамаше с бывшими приятелями не общался, но Ася и её муж были редким исключением. Ага, заходи вечером. Кстати, мне тут активно пишут антисемиты, посмотри ради интереса айпишники, лениво попросила Ася.

— Узнать, где живут антисемиты, значит, хочешь? — хмыкнул Виткинд, презирающий каббалистов ассимилянт, презирающий гуманитариев программист. — Ты бы ещё под кроватью их поискала.

— Серёжа, хочешь, я тебе очередное послание зацитирую? «Гитлер — в каждом из нас. Гитлер — коллективный мессия, и когда проснёмся мы все, вечный жид, вечный двигатель регресса, прекратит своё странствие. Жиды — это мыши, подгрызающие корни древа познания. Жиды — это крысы, кучкующиеся в сыром подвале псевдофилософии. Каждому — своё. Нам — Валхалла. Жидам — шеол. Жид слишком привык суетиться и бегать, поэтому должен остановиться, слишком любит жить, поэтому должен умереть. Когда-то мне снилось, что со дня моей смерти прошло много лет, и сквозь меня прорастают олива и смоковница: они изменили даже климат, и теперь южные деревья везде. Это было очень страшно. Тот, чья плоть послужила удобрением для жидовских деревьев, не сможет войти в Валхаллу, даже если во сне увидит её ворота широко открытыми. Каждому — своё. Жиду — смерть. Жиду — смерть. Жиду — смерть. Убей его в себе, пока он не подгрыз корни твоего знания, не осушил источник твоей метафизической свободы».

На том конце провода повисла тишина.

— Серёженька, мы тут пришли к выводу, что это известно кто, — ласково пояснила Ася. — Но она не одна пишет, там ещё какие-то мудозвоны с грубыми стилистическими ошибками. Самое плохое, что Юля поменяла домашний номер, а у моей арийской сестрички, похоже, «плавающий» IP. Она могла и место жительства сменить. Если соучастников выследить, можно вполне себе в суд подать, ты как на это смотришь? Ведь они совсем осатанели, думают, что им всё можно.

— Я бы забил. Что на неё внимание обращать? Истархов в юбке и с немецким акцентом. В наше время в этой стране за такое на принудительное лечение не кладут. Нужна крупная взятка.

— Сам факт того, что на них подали в суд, немного охладит арийские чувства. Я на одних подавала перед отъездом — ничего, тихо сидят.

— Ладно, посмотрю, принципиальная ты моя. Выследи дуру по ЖЖ, хотя вряд ли она пишет под своей фамилией. Она хоть и чокнутая, но не настолько.

Ася туда не заходила с тех пор, как убила свой журнал за ненадобностью. Полчаса она ломала голову, у кого бы навести справки о Жанне. «Тематические» знакомые или давно разъехались, или не заходили в сеть, или с такими существами не пересекались. Пришлось написать Элине Ровенской, «самому скандальному молодому литератору западнороссийского региона», или как там её называли. По правде говоря, Ася не хотела с ней связываться: бывший завсегдатай столичных богемных клубов, ныне ведущий отшельнический образ жизни, доверия не внушает. Всегда начинаешь думать, с чего это человек так изменился, и постепенно узнаёшь о нём вещи, которые лучше бы никогда не знать.

Ровенская была в сети, и Ася вышла в gmail-чат.

<…> «да, конечно, я знаю, кто это.

вы хотите со мной пересечься где-нибудь? заходите около шести в спортзал на улице этих, как их там, садистов. вы же, как нормальный человек, купили абонемент на четыре занятия, чтобы за время пребывания здесь не превратиться в подобие вашей свекрови? я однажды была вынуждена с ней пообщаться по работе, очень вам сочувствую».

Вот ведь сволочь, устало подумала Ася.

Стоило Ровенской отключиться, как в чат вышел её бывший сотрудник Иван Токарев.

«слушай, ты в кёниге щас? тут какое-то уёбище мне предлагает с тобой переспать, ну, письмо в смысле такое. ты извини я и так с утра бухой, а тут ещё это».

«не волнуйся, это опять наши любимые фашисты», — ответила Ася и добавила:

«ты меня тоже извини, но спать я с тобой не собираюсь».

* * *

Раздевалка была забита гламурными курицами — впрочем, это здесь они, бестолково суетящиеся и кудахчущие, напоминали куриц, а выйдя на улицу, превращались цапель на болоте, спотыкались о примёрзшие к брусчатке пустые бутылки, ломали высоченные каблуки и роняли разноцветные флакончики с духами. Снимая джемпер, Ася почувствовала на себе злобный пристальный взгляд: жирная тётка, раскладывающая на соседней скамейке своё барахло, будто не могла поверить, что у девушки, приносящей с собой в спортзал только сменную обувь и одно полотенце — надо, наверно, было принести три или четыре, — фигура может быть настолько лучше, чем у неё, «следящей за собой». После бабья оставался мусор: пустые тубы из-под гелей, ушные палочки, антицеллюлитные и обычные пластыри — у бедняжек, носящих туфли на шпильках, ноги нередко содраны до крови, — клочья ваты и крашеных волос, использованные одноразовые прокладки. Но самым мерзким было ощущение абсолютной пустоты после их нестерпимого бессодержательного щебета, — в общем, Ася понимала юношей, которые, поближе узнав традиционно мыслящих женщин, становились геями. Жанна говорила, что чувствует себя мужчиной; сколько их развелось, нежных созданий, воображающих, что презрение к суете вокруг антицеллюлитных пластырей и убегающего супа автоматически делает их мышление мужским.

На входе Ася столкнулась с лохматым неформалом, который из соображений эпатажа и пофигизма не убавлял звук в плеере. Уже конец нулевых, а русские всё фанатеют по «ГрОбу»:

Ветер в поле закружил

Ветер в поле закружил

Ветер в поле закружил

Ветер в поле закружил

Лоботомия!

Лоботомия!

Лоботомия!!

Она зашла в зал, осмотрелась — мало что изменилось за то время, пока её здесь не было, — подождала, пока невысокая темноволосая девушка лет, как ей показалось, двадцати — двадцати двух отойдёт от тренажёра для дельтовидных мышц, села на её место и машинально взялась за ручки, обтянутые потёртым кожзамом.

О, господи.

Она поняла, что при всём желании не смогла бы сдвинуть эти ёбаные кирпичи даже на миллиметр, и глянула вниз: штырь был на отметке 75.

— Сначала посмотрите, — устало произнёс рядом с ней тихий голос, то ли низкий женский, то ли мальчишеский, — а потом делайте.

— Эля, извините, я вас не узнала.

— А как я, по-вашему, должна была выглядеть? — мягко спросила Ровенская, наклоняясь, чтобы убавить вес на тридцать килограммов. Ася заметила, какие у неё изящные маленькие руки, тонкие, почти хрупкие запястья — в голове не укладывалось, что она не слабее многих мужчин и значительно превосходит их выносливостью. На предплечье были шрамы, кажется, от ножевых ударов, наполовину сведённые лазером. Ася промолчала.

— Не буду вам мешать, — сказала Ровенская и отошла. Типичный интроверт, она не любила лишних разговоров с посторонними, не считая тех, которые заводят с целью кого-то потравить. Часа через полтора Ася вышла вслед за ней в коридор и увидела, что к ней привязался неухоженный мужик, смахивающий на отожравшегося быка:

— Вы очень крепкая и здоровая женщина. Я бы на вас женился.

— Это теперь так называется? — равнодушно поинтересовалась Элина и, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью раздевалки.

Ася плохо понимала, как с ней разговаривать дальше: человека, пишущего подобные вещи, представляешь вспыльчивым, склонным к пресловутой «белинской» неистовости, иногда — общительным, жизнелюбивым, ранимым и т. д., и т. п., но всё было гораздо хуже, каббалист сказал бы, что Элина смотрела на окружающих как на пустые скорлупы, солому, носимую ветром. Такие люди иногда имитируют агрессию, чтобы отбить у чужих желание общаться с ними, но на самом деле они — рассудочные флегматики, склонные отстраняться от реальности; только творческие способности спасает их от полного наплевательства на всех, включая себя, и то не всегда.

— Хотите зайти куда-нибудь выпить? — спросила Ася. — Я уже про эту дуру на трезвую голову говорить не могу.

* * *

В ближайшем баре почти никого не было. Слава тебе, господи. Пристающие поддатые мужики — не лучший фон для беседы о сапфической страсти.

— Вы вегетарианка? Странно, что крепкое пиво вы пьёте, — нагло заметила Ася. — Фастфуд, мясо и сладкое — нельзя, а пиво — можно. Вы как тот раввин, который говорил официанту, что порезанные нееврейскими ножами овощи — некошерные, а водка и пиво — кошерные.

— Раввин? Вы льстите своему дорогому автору: я в бога не верю.

— Да мне наплевать, один хрен вас ничем не прошибёшь.

— Спасибо, спасибо. Это очень лестная характеристика: я не сказала бы, что прямо-таки ничем, ведь все мы всего лишь люди… Итак, вернёмся к нашим овцам. Вы бросили эту ненормальную из-за того, что она вам наскучила, а ей втемяшилось в голову, что из-за мужика? Очень знакомо. Овцы делают всё, чтобы их история соответствовала стереотипу — «ветреная дама бросила гениальную мужественную подругу из-за какого-то козла».

— Мужественную, говорите? — пробормотала Ася.

— Да. Чем больше в характере овцы феминных черт — трусости, пассивности, безответственности, ранимости, легкомыслия, безволия — тем больше она пытается косить под мужика. При этом её подруга может обладать низким контральто, разрядом по неженскому виду спорта и опытом в каких только условиях не выживания. Но какая разница? Вот схема, и тебя в эту схему попытаются уложить. Таких женщин я со всех, так сказать, уголков этой области могу набрать пару десятков. Подозреваю, что их больше: эти овцы здесь бродят стадами. Они аутичны, истеричны, не умеют работать, страдают алкоголизмом или шизофренией, иногда и тем, и другим. Именно из-за них лесбийство в своё время отнесли к разряду психических отклонений.

— Вот меня это и удивляет. Они ведь… прошу прощения за терминологию — я знаю, что вы занимались квир-теорией, — типичные бабы. Они просто созданы для патриархата, но почему-то строят из себя феминисток. Только потому, что у них всё из рук валится — помню, Жаннина мать даже к двадцати пяти годам не смогла её научить чистить картошку так, чтобы не срезать полкартофелины, и разбивать яйца так, чтобы половина скорлупы не упала в сковородку?

— Сильный человек, конфликтующий с обществом, хочет изменить его. Слабый человек конфликтует с обществом потому, что не чувствует в себе силы изменить его, и желание преобразовать социум постепенно отступает, остаётся лишь подсознательное желание изменить себя — ведь в глубине души этот человек собой недоволен. Но слабак даже себя изменить не может, и ему остаётся только защищаться враньём. Идеальный образ себя — это негатив: невежа и дурак пытается прикинуться умным, женщина внушает себе, что она — мужчина, парень переодевается в женские платья и чулки, полагая, что эти клоунские тряпки ненадолго сделают его женщиной.

Ася встряхнула головой, чтобы не заснуть под тихий, страшно утомительный джаз, который крутили в замечательном заведении.

— Эля, я не понимаю, если честно, как можно представить вас в отношениях в подчинённой роли. Вы же совершенно андрогинное существо.

Ровенская усмехнулась:

— Синдром Аспергера и шизофрения творят с людьми чудеса. Мне вот говорили, что я смотрю как бы сквозь человека. А эти бабы смотрят на человека, а видят — ну, вы знаете, что они видят. Всё, что угодно, кроме того, что на самом деле. Давайте я вам запишу её ник, я сегодня ещё раз уточнила: 14_johanna_88. Предсказуемо, да? Один её бложек уже запилила abuse team. Местами читать было забавно. Там и про вас есть.

— Расскажите, что ли, про вашу овцу, — сказала Ася, — я так соскучилась по устным рассказам на русском языке.

Элина пожала плечами.

— Ваша овца симпатичнее и талантливее моей, да и заёбы у неё интереснее. Если будет скучно, пеняйте на себя.

6

Ничего не надо просить у того, кто слабее тебя: он даст тебе не только то, что ты просишь, но ещё и наградит ответственностью за свою недоличность, и привяжется к тебе, и закончится тем, что окружающие будут дружно порицать тебя за пренебрежение высокой ответственностью, хотя ты не предал любящего, а всего лишь пытался избавиться от назойливого ублюдка. Судя по выражению лица, вам уже немного понятно, что получается, когда человеку вроде меня попадает в руки псих.

Сумасшедшие всех сортов всегда тянулись ко мне, потому что я сочетаю так называемое здоровое начало с умением имитировать шизофренический дискурс, приобретённым в ходе борьбы с психами, которые нормального языка не понимают. К тому же, это полезно для литературы. Ну, кто будет читать исключительно трезвый, насквозь рациональный, до тошноты узнаваемый реализм? Одна журналистка предположила, что это так же забавно, как съесть мокрую салфетку. Покажите мне людей, которые хотят читать только такое, и я скажу, вам, кто они.

Когда мне попалась эта овца, дела мои шли не лучшим образом. А когда у человека дела идут именно так, он сбивается с толку и находит не совсем то, что ищет. Я искала развлечений, а нашла самую безумную женщину в моей жизни. Вскоре я стала извлекать из отношений с овцой некоторую пользу для себя — нельзя же терпеть рядом дуру просто так, за этим всегда что-то стоит. Она потакала моим извращенческим наклонностям. От подробностей постараюсь воздержаться: скажем, мне тоже нравится, когда прокусывают шею, при условии, что подальше от сонной артерии, но в целом я предпочитаю доминировать.

Итак, когда я переехала сюда, то разместила анкету на сайте знакомств и указала, что я би. А у нашей овцы как раз началось летнее обострение — у подобных созданий обострения не только весенние, но и зимние, летние, будничные, выходные, — не жизнь, а книга Ломброзо, только гениальности и близко нет. И эта библиотечная моль стала писать всем подряд, что ей хочется, так сказать, заниматься любовью, например:

«Рыжая красавица, может, пора забыть о мужчинах? Ведь есть я… и у меня много желаний… Ты меня узнаешь. Я маленькая, худенькая, белая блузка, джинсы, серая сумка, длинный зонт, косметикой не пользуюсь, выгляжу моложе своих лет. Надеюсь… и жду».

Девица спрашивает: «Pardon, а что мы делать будем?»

Наталья, так зовут мою овцу, отвечает: «См. ниже. Любить друг друга, моя дорогая, до трёх часов дня. Хочу угостить тебя чаем. Хочу прогуляться с тобой по своей любимой улице Университетской, не захочешь — можно по острову, мне там тоже нравится, и я буду… клеиться к тебе. Если у меня дома никого не будет, пойдём ко мне?»

И далее результат:

«Я ждала тебя, красавица, у „Плазы“ с 11.45 до 12.20. Где ж ты была, дорогая? Нехорошо обманывать».

Овца написала и мне, я не ответила, но через пару месяцев мне предложила с ней переспать Ира, прототип героини моего рассказа «Лучше бы она умерла». Нет, Ира ещё жива, но если вскоре умрёт от цирроза, не удивлюсь.

— Она и ко мне цеплялась, — сказала Ира. — Реально симпатичная девушка, не имеющая ничего общего с вывешенной фотографией. Но ёбнутая полностью. Я с такими не могу. Родители удолбали её так, что она готова переспать с любой.

Вскоре выяснилось, что всё гораздо хуже: родители удолбали её так, что оставалось только вырыть могилу и заказать памятник. Почему я сразу же решила её трахнуть? Тут всё очень просто: понимаете ли, Ася, по Фромму мой тип психики определяется как садонекрофильский. Вы только не бойтесь, я ведь совсем не страшная, сами видите.

— Своди её в «Амстердам», — посоветовала Ира. — Мне её жалко, с ней надо что-то делать.

— И как ты себе это представляешь? — спросила я. — Я привожу её в «Амстердам» и вешаю ей на грудь табличку: «Меня зовут Наталья, трахаю всех»?

— Да!

* * *

В юности я презирала правильных мальчиков и девочек. Робкие существа с атрофированной волей и мускулатурой, они только ближе к тридцати начинают отрываться, и это не заканчивается ничем хорошим.

Осенью две тысячи седьмого я была вынуждена жить по месту предыдущей регистрации — недалеко от Гданьского залива, в старинном немецком доме, подъезд которого я сама штукатурила и красила, чтобы сэкономить на ремонтниках и не напугать покупательниц. Сначала мне не хватало денег на нормальную квартиру в центре, поэтому я купила в области трёхкомнатную, находящуюся в состоянии «после пожара и наводнения», привела в порядок и перепродала намного дороже. Если бы судья не перенёс слушание моего дела о перепланировке (сделанной не мной, но это отдельная детективная история с подделкой документов), я бы трахнула эту дуру в первый же вечер, чего ей простаивать без дела. Кстати, не такой уж красивой она оказалась, на любителя, но поиздеваться — самое то.

Как выяснилось позже, овца понаписала обо мне в своём журнале всякой чепухи. Она, видите ли, «добилась своего». От меня. Не я собиралась при первой же возможности растлить её, а она долго добивалась от меня согласия. Ещё выяснилось, что я её ревную. Я в принципе не ревнива, а уж такое существо и тем более ревновать бессмысленно. Напротив, я с удовольствием отдала бы её роте солдат: по крайней мере, она умерла бы счастливой. Я прочитала одну из её дурацких записей о том, как она хотела бы подавлять меня морально, и что она представляет себя мужчиной, Марлоном Брандо в фильме «Последнее танго в Париже», а меня — героиней Марии Шнайдер, и сказала ей: ты много на себя берёшь. Она не сообразила, что причина моего плохого настроения — её беспомощные попытки навязать мне роль, противоречащую моей природе, и решила, что я ревную. Не помню, к кому. Она продолжала лепетать какой-то бред; что мне оставалось делать?

Как обычно, я старалась бить так, чтобы не осталось синяков. У меня не всегда это получается, я ведь не работала в ОМОНе, как наша любимая охранница.

Это очень замороченная разновидность мазохизма, постараюсь попроще объяснить. Человеку мало играть роль жертвы и открыто признаваться в этом. Надо называть себя активным садистом при полном несоответствии заявленным претензиям, чтобы ещё больше обломаться и получить от этого свой мазохистский кайф. Я её понимала. Когда-то я называла себя христианкой и гуманисткой: под маской гуманизма не только удобнее мучить людей, но и удовольствия больше.

Вскоре Наталья начала доставать меня звонками в неурочное время, слезами, признаниями в идиотской любви — точь-в-точь одна девчушка из народа, которая попыталась уйти ко мне от своего ёбаря, тот её отлупил, а на следующий день она чуть его не убила, кажется, топором, и попала в колонию, откуда продолжала строчить мне дурацкие sms. Я отказалась поселить её у себя после освобождения, и потоки сообщений постепенно иссякли.

Пару раз я пыталась избавиться от овцы. Когда я вежливо намекнула ей, что нам лучше остаться друзьями, она жалко улыбнулась, обозвала меня дьяволицей и поспешила по лестнице прочь. Её мать уже раза четыре звонила и требовала вернуться (было целых девять вечера) разогреть картошку (в отсутствие овцы, видимо, картошку никто не мог разогреть), и даже чай они без неё, наверно, заварить не могли, так далеко зашла практика семейного симбиоза. Овца брала трубку и начинала бессовестно врать. Она не спит с другой женщиной, она сидит в кафе «Роковое влечение» — к слову, на редкость мерзкой и грязной, полной говнарей забегаловке, которую уже закрыли. Сильно подозреваю, что родственники, в свою очередь, подозревали правду, но из этических соображений об этом умалчивали. Ничего эта овца толком не умела — ни врать, ни говорить правду.

Полагая, что находится в безопасности, она подписывалась в ЖЖ настоящим именем, а потом рыдала, узнав, что её сестра, оказывается, знает о существовании возмутительного дневника, но, курва, молчит, только пишет в своём дневнике на другом сайте:

«Ненавижу свою сестру.

Хоть хорошо, что она сегодня стала картошку чистить, как родители попросили, а не убежала, бросив меня с этим занятием одну. Осенью 2005-го, когда я легла в тубдиспансер, а потом рассталась с Петей, Наташа боялась, что я вновь поселюсь в ее комнате (нашей бывшей „детской“) по выздоровлении и буду разрушать ее мир… Хотя зачем мне ее мир, у меня свой есть. К счастью для неё, наши заботливые и опекающие нас, двух двадцатисемилетних недоразвитых, родители, освободили для меня свою спальню и поселились в гостиной… А сейчас Наташа сидит в своем ЖЖ natalywhore и точно так же преисполнена ко всем злости, как и я…»

А ещё в Яндексе можно было найти Историю Успеха Овцы — как пройти платные курсы инфотехнохрени и создать свой живой журнал (без курсов ты его хуй создашь).

Итак, неразогретый ужин каждый раз выступал в роли хлыста, которым овцу загоняли в благоустроенное стойло.

Но не будем останавливаться на лишних подробностях. В один чудесный туманный вечер у меня началось обострение «любви» к человечеству — со мной бывает, как-то я не выходила из дома три недели, только в спортзал и супермаркет. Разговаривать и видеться ни с кем не хотелось; несмотря на это, я собиралась на тренировку. Мизантропия мизантропией, но спортом заниматься надо. Овца была ещё утром предупреждена, что в районе шести я ухожу. Но в районе шести раздался звонок в дверь, это была овца с бутылкой пива. «Я люблю тебя», — патетически поведала она. Тут я отчётливо поняла, что эта история закончена. Человек, заявляющий, что любит меня, но при этом не умеющий меня выслушать, подставляющий в трудных ситуациях, постоянно забывающий то, что я говорю, совершенно не понимающий меня и готовый только жрать огромными кусками моё рабочее время, — такой человек имеет шанс быть посланным мною немедленно и навсегда. Я сказала овце «до свидания» и закрыла дверь перед её мордой.

* * *

После этого овечья крыша окончательно рухнула. Раньше у Натальи была навязчивая идея: её хотят подкараулить наркоторговцы, одного из которых она якобы видела днём возле университета. Он что-то передавал в пакетике неформалу. Наталья не была уверена, что за кустами тусовался именно наркоторговец, и что в пакетике была именно трава или порошок, но это зрелище потрясло её настолько, что она стала писать об этом не только в своём дневничке, но и в чужих журналах, ссылаясь на голоса в голове, грозящие ей, свидетелю, страшной расплатой. Все отмахивались, потому что никто не воспринимал овцу всерьёз.

Благодаря мне Наталья приобрела новую навязчивую идею: я, оказывается, бросила её ради одного известного литератора и хочу её, способную рассказать правду о нашем с ним тайном романе овцу, выпасти и жестоко избить.

Моё благородство заслуживало похвалы: зная овцеадрес, я, тем не менее, не пасла её. Но разве могла она, мелочная, подлая и насквозь лживая скотина, оценить мои положительные качества?

Не буду описывать все её абсурдные выходки подробно, для этого необходимо, хм, отдельное художественное произведение. Например, овца начала обзванивать наших общих знакомых, интересуясь, с кем я сейчас встречаюсь, когда приду домой и жива ли вообще.

— Как мне от неё избавиться? — спросила я у одной из своих бывших, с которой мы остались друзьями. — Надо бы вежливо: она — тонкая, ранимая, это самое, блядь.

— Просто пошли её в ад.

— Так я и посылаю прямым текстом. Продолжает не понимать.

— Просто скажи ей, что влюблена в кого-то, может, тогда отстанет.

— Да. Других серьёзных причин для ухода от неё она не воспринимает в упор.

Пришлось позвонить Наталье и так и сказать, не называя ничьих имён. Овца не поверила. Я предложила остаться друзьями, хотя больше всего в тот момент мне хотелось стать врачом-психиатром, чтобы иметь законное право запереть её в лечебнице. «Мы — не друзья, — гордо ответила овца, — мы — никто».

Девушки посоветовали мне позвонить директору учреждения, в котором Наталья работает, и рассказать, что именно она пишет в сети, и ссылки оставить. А то директор не в курсе, что за существо ошивается под сводами заведения.

Я ответила, что это невеликодушно и неблагородно.

Через некоторое время пьеса абсурда приобрела свое логическое продолжение. Наталья написала мне: «Я знаю, что ты обманываешь меня с этим человеком. Ведь он хочет, чтобы ты была его, а мы были друзьями. Не выйдет. Это не чушь, я всё знаю. Напиши правду о ваших отношениях в ЖЖ».

Тогда мы с ним были строго на «вы», по имени-отчеству и сто лет не виделись. Это был один из последних людей, в которого я могла влюбиться: если мне действительно нравится мужчина, то это либо мягкий человек, умеющий создавать комфорт, либо асоциальный тип со странностями, а наш культуртрегер не был ни тем, ни другим. Не понять это, пообщавшись со мной на протяжении долгого времени, может только идиот. Даже овца, кажется, понимала, но специально провоцировала: надо же ей было как-то разнообразить свою жизнёнку. Я узнала от общих знакомых, что раньше она была безответно влюблена в него. Объединить пославших тебя на хуй людей в некую метафизическую пару, творящую ложь и беззаконие, — прелестный ход, психиатры бы оценили.

Прошлой зимой мне приснилось, как мы с этим культуртрегером и светловолосой девушкой, похожей на мою библиотекаршу — но её черты расплываются, и я не могу понять, она ли это, — сидим за светлым прямоугольным столом в читальном зале. Такое чувство, что там нет никого, кроме нас. Мы листаем новый литературный журнал, который постепенно превращается в старую толстую хрестоматию в чёрной обложке, с порванными и плохо склеенными выпадающими страницами.

Наталья сказала, что это к любовному треугольнику.

* * *

Я поинтересовалась, почему овца считает, что я её обманываю, какой в этом смысл, ведь я, во-первых, давным-давно послала её, а во-вторых, это несколько не в моём стиле.

«Ты дала ему слово и дрожишь за его репутацию», — ответила моя Офелия.

Я слегка прифигела. Если бы действие разворачивалось в девятнадцатом веке, я была мужчиной, а этот молодой человек — девушкой из религиозного семейства, ещё можно было бы дрожать за чью-то репутацию, но в данный момент… Короче, вы видите, к чему приводит отказ от реланиума и чтение постмодернистских книжек вместо общения с людьми.

На этом история не закончилась: Наталья закидывала всех подряд письмами на тему «сука и стерва Ровенская хочет войти в калининградскую литературу, держась за хуй». Тут я впервые за долгое время по-настоящему разозлилась.

Знала бы она, как симпатичным молодым писательницам надоедают приставания всяких козлов и постоянные подозрения: «Тебя печатают не просто так», «Я бы хотел иметь пизду и сиськи, чтоб меня тоже печатали». Даже если тебя никто из твоих издателей в глаза не видел. Стоит кому-то из коллег дружески пообщаться с тобой на фестивале — вывод доброжелателей прост: ты собралась с ним переспать, чтобы ещё где-то напечататься.

Мне бы хотелось с собой бутылочку с серной кислотой носить, как некоторые носят фляжки с коньяком. И любителям про пёзды попиздеть плескать кислотою этой в рожи.

Да, если честно, я до сих пор не поняла, что такое эта самая калининградская литература. Я сменила столько мест жительства, что у меня почти полностью стёрлись желание и способность принадлежать к какой-либо локальной культурной формации…

«С тех пор, как мы расстались, мне не с кем спать!» — написала в своём дневнике овца.

Оставшись без меня, она снова начала доставать всех подряд на сайте знакомств. Вскоре девки, встречаясь на Нижнем озере или в гей-клубе, начали всерьёз обсуждать, что будет, если им напишет овца. «Что делать?! Я не знаю, как разговаривать с озабоченными сумасшедшими!» — «Ничего не отвечай». — «Это вы о ком?» — «О той библиотекарше». — «А… Пиздец, бля, она и мне писала, а потом целую неделю звонила и молола чушь».

Проблема овцы была в том, что она не могла честно сказать себе: «Я уёбище, и мой гражданский долг — лечь в дурдом, чтобы избавить ни в чём не повинных людей от необходимости со мной общаться». Вместо этого она говорила себе: «Я Марлон Брандо, Илья Ильич Обломов и Венедикт Ерофеев в одном флаконе. Ещё во мне видят Сапфо и велят убираться из города, как героине романа Дженетт Уинтерсон». Чёрта с два. Надписи вроде «Сапфо, убирайся вон», в мягком переводе с русского народного языка, были на дверях моего подъезда. Это как Марь Иванна Арбатова говорила: «Рожу бьют мне, а прибедняется при этом кто-то другой».

Если бы овца была мужчиной, то уж точно не подобием Марлона Брандо. Мне представляется тщедушный ботаник, которому родители не дают напиваться, а девицы просто не дают. Чтение садической литературы плохо сказалось на его рассудке, изначально повреждённом в связи с родовой травмой. Многие парни считают его педерастом во всех смыслах этого слова. Отчаявшись, наслушавшись Кейва и начитавшись хуйни, ботаник подстерегает за кустами припозднившихся тусовщиц, пока не нарывается на каратистку с выкидным ножом, группу злобных гопниц с «Коктейлем Молотова», скинхэдов или содомитов из далёкой исламской республики, которые с голодухи ебут и мальчиков, и овец. Поскольку наше государство не даёт человеку ни спокойно пожить, ни спокойно сдохнуть, всю оставшуюся жизнь ботаник проведёт в коме, в белых стенах, в последней заслуженной тюрьме. Как говорится, R.I.P.

А поскольку наша овца женского полу, белые стены ей пока не грозят.

— Ты мне настоебенила, дура, — сказала я ей.

Как и все остальные бабы со своим утомительным, ни к чему не обязывающим лепетом.

«Принимай меня такой, какая я есть», — это означает: «Мне лень исправлять свои недостатки, какими бы отвратительными они ни были».

«Я для тебя всё сделаю!» — а когда попросила пятьсот рублей в долг, пришла в ужас. Да что там, у неё стольника никогда ни для кого не найдётся.

«Приезжай ко мне в область, меня муж не отпускает!» — вот у меня до фига времени разъезжать по этой области.

«Ты мне дашь пожить в твоей квартире?» — Что?..

В ответ на это овца прислала мне истерическое сообщение:

«Try to love you baby, but you push me away.

Don't know where you're goin', only know just where you've been,

Sweet little baby, I want you again.

Я не просила ни пятьсот рублей, ни жить в твоей квартире. Я знаю, что не имела права на ревность (отношения без обязательств), но не удержалась.

Думай, что хочешь, я нуждаюсь в тебе».

Затем состоялся мелодраматический диалог:

— А я в тебе — нет.

— А если бы ты была одна в ту субботу? Или если бы ты сказала мне правду?

— Отвяжись, надоела. В субботу я спешила на тренировку, а ты просто достала, давно хотела тебе это сказать.

— Это неправда. Ты избавилась от меня так, как было предсказано в моих текстах.

— Если тебе удобно так думать — замечательно. Спорить с сумасшедшими и устраивать сцены сетевого эксгибиционизма я не собираюсь. Отстань.

— Устами сумасшедших глаголет истина.

— Видимо, ты — исключение из этого правила.

— Нет, подтверждение.

* * *

Милая моя, вы правда считаете, что я сволочь? Я не всегда была такой. Буквально пять-шесть лет назад мне казалось, что только между женщинами в наше время могут быть отношения на равных, а жестокость и доминирование над женщинами — это не женская, а мужская практика; что вменяемая женщина такое делать со своей партнёршей не будет никогда. Я думала, что всё это — выдумки сценаристов, которым нравится, как женщины мучают друг друга: мужчины, считающие недопустимой женскую солидарность, любят, когда мы друг к другу жестоки, одним нравится наблюдать, как девушки дерутся из-за парня, другие стравливают коллег-женщин на работе, третьи выдумывают садолесбийскую порнуху. Я ошибалась.

Некоторые женщины не могут быть с нами на равных, они не понимают, что такое свобода, не умеют любить и никогда не научатся, они такие, что их хочется просто убить. Кубик воздуха в вену — и всё.

Дальше были попытки настроить против меня сетевых графоманов, закончившиеся тем, что страницы графоманов заблокировали; попытки настроить против меня одного местного прозаика, закончившиеся тем, что мы с ним начали вести доверительную переписку о гибели прусской культуры, психоанализе и его, прозаика, шедевральных произведениях — надо сказать, он тоже очень милый, и я искренне жалею, что называла его куском кретина; письма на адрес редакции, в которой я тогда работала, о том, что я кого-то убила и скрываюсь. А потом мать овцы не выдержала и вызвала «скорую помощь».

Этой весной мы с известным культуртрегером и брюнеткой, пишущей прозу, возвращались с московского фестиваля. Плацкартный вагон был битком набит. Мы по очереди листали подаренную культуртрегеру толстую хрестоматию в белой обложке, с хрустящими плотными страницами.

— Помнишь мой дурацкий сон, о котором рассказывала Наталья? — спросила я. — Это какой-то негатив того, что мне снилось. Представляю, как бы она отреагировала, если бы увидела нас сейчас.

— Представляю, как бы она отреагировала, если бы узнала, что мы, некурящие, прошлой ночью спьяну выкурили целую пачку чужих сигарет! — ответил культуртрегер.

* * *

Да, мне кажется, некоторых лучше из жалости убивать. Знаете, что писала Хвощинская в 1865 году? «Свобода женщины, по-моему, есть её деятельность, а начинается она с умения пришить заплатку и замесить квашню. Можешь больше — делай больше, хоть пиши трактаты… только делай, точно делай, а не фантазируй под папироску».

Да. Делай, сука, а не в жежешечке пиздострадай. А они делать ничего не могут.

Эмоции тут ни при чём. Это критика чистого разума. Вот оставлять их в покое как раз нерационально.

* * *

— Вы фашистка, — пробормотала Ася, побледнев и поднимаясь из-за стола. — С вашей почти семитской внешностью городить такую эсэсовщину — более чудесного сочетания я не встречала много лет!

— О господи, — устало проговорила Ровенская, доставая из вязаной непальской сумки портсигар. — Несколько лет прожить в Германии и не избавиться от антифозного пафоса — это надо уметь. Сядьте, пожалуйста. Враги не должны видеть ваше бегство, — шёпотом добавила она.

— Кто?..

Ровенская кивнула в сторону двух пожилых дядек, пьющих водку в углу. Они пришли совсем недавно и ещё не успели нажраться, но их уже начало заносить не в ту степь.

— Никто не сумел перевести эту поэму Шайземанна лучше, чем ты, Вадим! Ни один либерал не поймёт, что такое — вложить душу в перекладывание чужого произведения! — бубнил один, тряся козлиной бородой. Его демисезонная куртка, висящая на спинке стула, была присыпана бурой кирпичной пылью.

— Наум Нехамкин не сумел бы, хотя и считается мэтром, — ответил другой, плотный краснолицый дядька, стриженый под омоновца.

— Да кто такой Наум Нехамкин?! — возмутился козлобородый патриот. — Жидовская морда!

— Я их смутно помню, но совсем забыла, кто это такие, — прошептала Ася.

— Крупеничи[2], - пояснила Элина, пытаясь не рассмеяться. — Локальная разновидность патриотических окололитературных грызунов. Хотите лотос покурить? Может, успокоитесь. Больше я ничего не сейчас не курю, я уже говорила…

— А если бы с вами кто-то захотел поступить так же, как вы — с этими людьми?

— Со мной неоднократно пытались поступить так, как вам в страшном сне не приснится. Надо сказать, для человека, на котором живого места нет, я неплохо сохранилась. Ну, прекратите уже пересказывать мне толерастические глупости, я их все знаю наизусть. Между прочим, путать семитский фенотип с динарским — грубая ошибка для человека, прослушавшего курсы антропологии. Кто читал вам антропологию, радость моя?

Неплохо, да. Вот Жанна Вальдман, хотя и пишет, что ей вечно двадцать лет, но, говорят, уже выглядит не на свои тридцать один, а на все тридцать пять. Морщины вокруг глаз, ранняя седина. Говорят, это плата за радикализм после тридцати. Это неправда. У неё просто нет денег на косметику «Vichy». Я бы могла рассказать ей, как это забавно: в двадцать девять заметить на лице намёк на первые морщинки, а через неделю обнаружить, что это разрекламированное средство таки действует, их нет, исчезли, стёрлись, как стирается загар. Дурная анархистская привычка не доверять буржуазной рекламе.

— Девчонки, вы такие прикольные, хотите выпить с нами водки? — крикнул бритоголовый парень, болтающийся у стойки в ожидании бармена.

— Нет… Блять, я сегодня старалась одеться попроще, чтоб меньше приставали, они меня отвлекают. Бесполезно.

— Как я вас понимаю, — сказала Ася.

— Вы меня понимаете? — иронически протянула Элина. — А я думала, вы хотите меня убить. Гуманисты и пацифисты настолько агрессивны, что самим фактом своего существования опровергают принцип тотального подавления агрессии: гони природу в дверь, она войдёт в окно.

«А ведь они и правда невыносимы, тематические девки, — подумала Ася, пытаясь вспомнить, как правильно затягиваться этой отравой, — они развязные, но при этом задолбанные обществом — испугавшиеся того, чего надо было испугаться, банальные до потери пульса. И хоть бы они были тихие, как моя мать в юности или забитые филфаковские поэтессочки, но они орут. Нахальные, невежественные, визгливые, назойливые, прокуренные. При этом агрессивные, но хлипкие, их вырубишь одной левой. Да, мужчины ссорят нас между собой, как император Юлиан, пытавшийся возродить язычество, ссорил между собой христиан, и раньше я думала, что не просто не люблю слабеньких дурочек, а усвоила мужские стереотипы, но они ведь и правда невыносимы, эти девки, особенно бездарные, а когда я вижу бездаря с претензиями, во мне просыпается инстинкт доминирующей самки, которая хочет убрать чужого со своей территории. Я в журналистике как рыба в воде, а они подошли к воде, попробовали, холодная или как, дальше идти не могут и боятся, но при этом во всеуслышание орут про какое-то творчество и смелые репортажи, в которых смелости не больше, чем в выбивании ковра на лестничной площадке».

— Я не знаю, что делать, — сказала она вслух. Элина продолжала пристально смотреть на неё. — Я знаю только, что это будет повторяться каждый раз, когда я буду сюда приезжать.

— У вас что, были к этой Жанне какие-то чувства? Извините за бестактность.

— Я не могу точно сказать. Это вы меня простите. Вряд ли я лучше вас.

— Я и не говорила, что вы хуже. Это непосильная для вас задача — стать хуже меня.

Они медленно вышли на улицу. Было уже совсем темно. Ася не помнила, как отсюда пройти на проспект: ей казалось, что поворот за следующим домом, но за поворотом была совсем другая улица, застроенная малоэтажными немецкими домами, выходившими окнами на проезжую часть. Крышу одного из них украшали две замысловатые трубы и полуразбитая пустая бутылка, которую кто-то умудрился туда зашвырнуть. Остатки спиртного вытекли, и стекло примёрзло к тёмно-красной черепице.

Вот так теряют чувство родины. Скоро забуду всё.

Кроме сумасшедшей девушки с серо-зелёными глазами, похожей на Мадонну Литта и совсем не похожей на Савитри Деви, лавры которой мешают ей спать.

— Красивая ограда, правда? — машинально произнесла она.

— Да, здесь таких мало, — сказала Элина. — Очень жаль, мне их не хватает после отъезда из Питера. Знаете, как Дзержинский говорил: «Решётка для меня — это символ: я вечный странник, для которого самое подходящее место за решёткой».

— Дзержинский был извращенец и мазохист, — злобно ответила Ася. — Это ненормально: целыми днями не спать, не жрать, шифровать какой-то бред, свихнуться окончательно, а в итоге никому от этого лучше не стало. И жена у него была ненормальная, эта, Зофья Мушкат, которая родила ребёнка в тюрьме, и когда ребёнок заболел, она потом долго ругала врача за невнимательность. Врач пришёл и сказал, что детям не место в тюрьме, и ушёл, и вы можете назвать меня бесчувственной, но, по-моему, он был абсолютно прав. Извините за бестактность.

— Конечно, не место, — сказала Элина с понимающей снисходительной улыбкой, способной взбесить любого уважающего себя человека. — До проспекта идёт n-ный автобус, остановка вон там.

— Эля, вы говорили, что не надо ни о чём просить того, кто слабее тебя. А тех, кто сильнее, значит, можно.

— Это интертекст. Не надо воспринимать его слишком серьёзно.

— Вы сильнее меня, могу я всё-таки попросить вас никогда ничего об этом не писать?

— Неужели вы правда так считаете? Вы, страшно коммуникабельные экстраверты, обожающие суету мира сего, обычно считаете слабыми всех, кто находит в себе силы суету презирать. Я вам не верю.

— Это тоже искажённая цитата, или что? — вымотанно спросила Ася. У неё начинала болеть голова.

— Неважно. Вы не волнуйтесь, я сделаю так, что вас никто не узнает. Я умею.

ЧАСТЬ 2

[Жанна: запись № 3]

«Зачем ждать подробностей? О ком угодно подробности расскажут его ближние. Его ближайшие. Его дальние знакомые, когда-то услышавшие о нём чью-то сплетню и украсившие эту сплетню деталями, изумительными по своему идиотизму. Когда у нас нет денег, ближние сговариваются против нас.

Когда у нас нет денег, вещи сговариваются против нас. Эти вечно проклинаемые двери, половицы и кровати; и стена, отделяющая тебя от других, тонка и полупрозрачна. У тебя нет денег на приличную мебель, которая не скрипела бы, как чёрт знает что, и на следующий день подробности твоей личной жизни уже известны определённому количеству людей, именуемому в просторечии „все“. На следующий день квартирные хозяева, родственники и проч. смотрят на тебя недовольно, неодобрительно. У тебя нет денег купить себе особняк со звуконепроницаемыми стенами. Не приводи никого. Лежи смирно. Никаких резких движений. Антиутописты придумывают больших братьев, глядящих с экранов, — зачем? На каждом шагу ты встречаешь братьев и сестёр, которые следят за тобой без помощи экранов. Ничего трагического в этом нет, мало ли что в романах пишут. Но иногда бывает неприятно. Можно не обращать на них внимания. Можно бить некоторым из них морды. Лучше всего заработать или украсть деньги и построить себе звуконепроницаемую стену, тогда ты сможешь позволить себе большее количество незапланированных движений и на какое-то время выпадешь из общности, называемой „все“. Часть „всех“ определит тебя как „личность“, придёт с фотоаппаратом к тебе домой и будет снимать на плёнку картинки, которые ты повесил на своей стене, а потом — снимать перед тобой штаны, потому что ты „личность“. В журналах на эту тему пишут что-то вроде: английская топ-модель Мэри Джонс (на фотографии — наизауряднейшее курносое скуластое веснушчатое личико) — получила название „личности“ благодаря особым достоинствам фигуры — отсутствию груди и бёдер, т. е. соответствию современным шаблонам, отсюда можно сделать вывод, что понятие „личности“ de facto равняется понятию „шаблона“, просто шаблоны везде разные, — так вот, Мэри Джонс покрасила все стены в своем доме в ярко-оранжевый цвет! Потому что этот цвет считается счастливым для людей, родившихся на стыке созвездий Змееносца и Тарантула в год Шелудивого Пса! You’re did it, Mary Jones. Ye-e-ah.

Если же ты не будешь спать и пить с кем надо (с такими, как Мэри Джонс, олицетворённая анорексия, и её спонсор, лесное чудовище) или воровать (высокое искусство, требующее почти ежедневного совершенствования), то, возможно, у тебя не будет своей стены никогда. Но если ты не боишься ничего, это частично решит проблему. Можно обойтись без стены. Можно выйти от них на улицу, что не равняется „панели“ и „распиванию самогона под забором“. Подумайте сами, чему это равняется, если не разучились думать, ведь вам же четко и ясно сказали: никаких лишних движений. Мысли. И всего остального. Hey, baby, твои братья и сёстры во Христе следят за тобой. Они отсидели свои среднестатистические восемь часов на работе и досмотрели все телесериалы, им больше нечего делать, теперь они будут смотреть на тебя. Они уже прочитали в журнале про ярко-оранжевое бельё Мэри Джонс и теперь хотят краем глаза полюбоваться на бельё своих сестёр и братьев. Не утешай себя, моя любимая, тем, что вокруг „большой город“: с тех пор, как ты в провинции в девятом классе трахалась после уроков на парте малопонятно с кем, а к двери был придвинут учительский стол, и за стенкой всё слышал завуч, ничего не изменилось. У них всегда будет незыблемое мнение касательно цвета твоего белья, и не дай бог, если он им не нравится. „Все“ тем и отличаются от всех остальных, что у них на всё есть незыблемое мнение. Они всегда знают, как надо. Они врут, они не знают, как надо. Они всегда врут. Они знают, что „женщина не должна иметь столько любовников“ и „нормальной женщине не нравятся другие женщины“. Если ты бунтуешь, тебе должно быть пятнадцать лет, ты должна громко рыдать, бить кофейные чашки, воровать мамашину косметику и, устав ждать рок-музыканта на „Харли Дэвидсоне“, высовываться в окно и орать: „Е-э-э-эсть еще здесь хоть кто-то, кроме меня?!“ Другие варианты бунта для смотрящих-на-тебя неприемлемы и просто не укладываются у них в голове. Они не готовы к ним. Иногда смотрящие узнают о них — это, как правило, бывают краткие и поверхностные сведения, — и это забавляет. Как забавляло Уорхола, пока Валери не пришла к нему, чтобы его убить. Когда она подняла руку с пистолетом, это было одно из лучших лишних движений в мире; и пусть процент населения, именуемый „все“, думает, что лучшее — это движения дистрофичных бёдер Мэри Джонс. Это когда-нибудь закончится. Пусть они смотрят, мы привыкли. У них пока еще есть шанс досмотреть это до конца».

7

Миша смотрел американский матерный мультик, сделанный по образцу «Семейки Аддамс». Один мальчишка с карикатурной рожей дразнил другого, распевая на мотив американского народного кантри:

Твоя мамаша — сука!

Твоя мамаша — сука!

Ёбаная сука!

Возможно, просмотр этой ерунды означал подсознательное согласие с оценкой деятельности его матери как неадекватной.

Ася сделала вид, что приняла правила игры, если они были, и тоже не произносила ни слова. Ее лицо было безмятежным и слегка задумчивым, как у святой на итальянской возрожденческой картине. С таким лицом хорошо идти на казнь или в пустыню, а не полировать ногти, валяясь на постели. Вскоре припёрся Виткинд и помешал ей.

— Аська! — донёсся его голос сквозь двойную дверь. — У вас что, звонок не работает?! У вас не дом, а исчадие ада!

— Это не у нас, — ответила Ася равнодушно, — это у свекрови. Не знаю, почему она экономит на электрике.

— Нет, ну, блять! Звонишь, звонишь, свет горит, а толку — ни хрена. И ничего не чинят из принципа. Вы ещё дверь забаррикадируйте среди бела дня! — агрессивно посоветовал он.

— Ага. Как одна из моих соседок по московской общаге, которую потом из-за паранойи выселили. Придвинула к двери обе кровати и полдня орала, что в общежитии у всех СПИД, свинка и герпес. А потом меня спрашивают, почему я тогда такие чернушные статьи писала… Хочешь выпить?

— Щас, — сказал Виткинд, разматывая шарф. — Я тут такую вещь узнал! Ни черта не угадаешь! Знаешь, на ком женился Марик Шимановский? Я бы с ней спать не стал ни за что!

— Опять женился? — деланно-равнодушно осведомился Миша, убавляя звук.

— На ком? — спросила Ася, присматриваясь к Виткинду. Оделся он на этот раз, как луркморовское небыдло, в мятые вельветовые брюки и куртку из секонд-хэнда. Из сумки торчала свёрнутая вдвое газета «Вестник иудаизма». — На Кате Немченко?

— Нет! — возмущённо заорал Сергей. — Не скажу. Угадай.

— На белобрысой Марте.

— Ещё хуже! Ещё страшнее!

— Куда страшнее?

— Есть куда! Ещё страшнее! Ещё толще!

— Сдаюсь. На ком?

— Я вам сейчас его ёбнутые свадебные фотографии в интернетах найду. Совершенно жуткая баба. Да. Сука, он женился из-за денег! У него всегда на уме были одни деньги. Теперь я точно это знаю!!

Миша свернул окно с матрицидным мультиком и медленно вышел из комнаты. Наступила пауза.

— Пиздец, — прокомментировал Виткинд, оценив ситуацию. Правда, Ася была уверена, что он понял её очень по-своему, как и всё, что он понимал, если понимал. И не была уверена, что он об этом никому за ее спиной не расскажет.

* * *

— Не расстраивайся, — ободряюще продолжал Сергей, считавший себя чуткой и отзывчивой натурой.

— А ты бы на моем месте расстроился?

— Не знаю. Странно всё это. Времени-то до фига и больше прошло. Я думал, вам обоим уже на Марка плевать.

— Не твоё дело, извини, конечно.

— Нет, я всё понимаю, что можно планировать жить втроём, но с этим наркоманом…

— А ты не наркоман? Кто водил машину под бензедрином?

— У меня был выбор! — заорал Виткинд, отбрасывая «Вестник иудаизма». — Или я веду, закинувшись бензедрином! Или я не еду на работу вообще! И меня выкидывают! Ты же знаешь, что мой тогдашний начальник — козёл, а я в тот день был с жуткого похмелья.

— Несчастный Владимир Иосифович, — ностальгическим тоном произнесла Ася. — Как вы все его доводили, подонки. А что он такого плохого делал? Подумаешь, социопатия и алкоголизм. В наше время этим страдает каждый третий.

— Но это были его проблемы! И нечего их вешать на окружающих. Такие, как он, встают у меня на дороге чаще, чем маршрутные такси. У меня из-за них не жизнь, а сплошная метафизическая пробка. И жалеть каждую тварь этого калибра я не обязан.

— Да, я понимаю. Фейхтвангер сказал: «Когда тебе на голову плюёт человек в десять раз ничтожнее тебя, очень трудно сохранить самообладание и не наделать глупостей».

— Фейхтвангер знал, о чём говорит, — сказал Виткинд, успокоившись. — Всё-таки наш человек. В каждом из нас сидит Соломон, способный к каждому случаю присобачить притчу. Это он наверняка про антисемитов сказал.

— Это в общечеловеческом смысле.

— Какая ты стала невозмутимая, Ася, — подытожил Виткинд, как ей показалось, с явной завистью.

— Это потому, что я раньше часто возмущалась. Надоело. Всё равно толку нет. Кому в Германии нужны мои неврозы?

— Ну да. В Германию уезжают юберменши без неврозов и совести. А шлимазлы вроде меня остаются здесь.

— Почему ты заговорил об этом?

— А почему ты спрашиваешь?

— А почему ты говоришь тоном упрёка, будто мы тебе что-то должны?

— А почему люди вызывают меня для элементарных вещей типа определения почтового адреса по IP, как будто сами не могут это сделать, это же проще, чем розетку починить, — и при этом говорят со мной тоном упрёка и превосходства, будто они нобелиаты бродские, а я долбаный нищеброд?!

— Хватит, — сказал Миша, проходя в комнату. — Я у себя дома или на форуме кащенитов?

— Ты чё так долго? — переключился на него Виткинд.

— Да мать роется в моих вещах, из-за неё не мог найти один диск. Охуеть просто. Всё теперь на хуй запру.

— Итак, — торжественно сообщил Сергей, порывшись в интернетах. — Смотрите. Это его жена, зам директора вильнюсского предприятия по оптовым продажам опиума и мескалина. Эта их дрянь называется как-то иначе, но мне не выговорить.

— Боже, — тихо сказал Миша. — Я бы умер.

— Слушай, это правда пиздец, — сказала Ася Виткинду. — Это же какая-то… Галя Ройтман.

— Я тебя убью, — пообещал Миша.

— Ребята, — нервно сказал Виткинд, — давайте вы будете заниматься своими БДСМ-развлечениями без меня… Да, я бы тоже умер. Его предыдущая жена весила всего восемьдесят пять при росте сто семьдесят. А возможно, мы все трое ни черта не понимаем в женщинах. Кстати, Марк мне написал, что они с женой здесь, так что можете пообщаться.

— Нет, спасибо. Я и раньше с ним общаться не хотел. Ни черта не понимает в каббале, один претензии.

— Истинная каббала и поиск богатой толстой жены несовместимы. Грёбаный брод, что же ты такое слушаешь, Миша? От этого я бы тоже умер. У вас нет закурить?

— Разве что вот, — Ася протянула ему лотосовую сигарку.

— Это откуда?

— Видела Элину Ровенскую в спортзале, она поделилась.

— Ну, ты нашла с кем общаться, я скажу, — хмыкнул Виткинд, отрываясь от монитора. — «Человек, жизнь которого изобиловала сомнительными приключениями, человек, неизвестно откуда взявшийся; вдобавок, несмотря на изысканность манер, человек грубый»… Надоели оппозиционеры. У меня начальник набрал полный отдел молодых придурков. Какие-то анархисты, либертарианцы, работать не хотят — сидят и гадят в ЖЖ.

Когда-то Виткинд сам вёл журнал, в котором основную массу комментариев собрала запись, сделанная после развода с женой: «Женщина должна помнить, что её пизда должна быть, как раковина жемчужины, а не как грязная кухонная раковина, куда сливают жир, заварку и прочие помои». Ася прокомментировала эту сентенцию со свойственной ей лаконичностью: «Ну и мудак же ты, Виткинд».

— Серёжа, — предупредила Ася, — ты ведь сейчас пойдёшь. Это я тебе как оппозиционер со стажем говорю.

— Хорошо, пойду. И будете сами искать свою хуйню. Миша, я, честное слово, не понимаю, что в этом сложного.

— Настоящий мужчина должен идеально разбираться в технике? — насмешливо спросил Миша.

— Ты бы выключил уже это… как это называется… я не могу под это искать, всё путается в башке.

— Это Манфредини, если тебе интересно.

— Нет, не интересно. Прости меня. Как вы это слушаете, я не знаю.

— Хорошо. Пеняй на себя.

Миша порылся в тумбочке, поменял диск, установив при этом громкость на 35, и открыл окно. Дремлющая на скамье дебелая тётка пришла в себя и в ужасе воздела глаза к балкону третьего этажа, откуда раздавался визг украинской рок-певицы Ирены Карпы, известной в узких российских кругах не с лучшей стороны:

— покажу я тобі одну гарну картинку!

— та ти ліпше запхай мене руку в ширінку!!!

— Всё, — решительно произнёс Виткинд, вставая с места. — Ищите сами свою хуйню.

— Что-то не так? — спокойно спросил Миша.

— Всё так. Извини, что потревожил.

— Не надо у меня дома хамить моей жене.

— Я твою жену знаю лет пятнадцать.

— Ты считаешь, что это повод ей хамить?

— Зашибись, меня обвиняет в хамстве и хуйне человек, которого я когда-то устраивал на работу.

— Никуда ты меня не устраивал.

— Это к дяде Саше я тебя не устраивал? Он просто не согласился, несмотря на меня. У тебя, Миша, всё не по-человечески, поэтому нормальные люди не берут тебя на работу.

— Да, я давно уже работаю с ненормальными. Они мне не хамят, как ты.

— До свидания.

Ася, проигнорировав мрачный взгляд мужа, пошла провожать Сергея до автобусной остановки: его машину на днях помял какой-то анархист, презирающий ПДД.

— Нет, я могу понять, зачем писатели общаются с психами, это им для вдохновения надо, — пустился Виткинд в литературоведческие рассуждения, — но ты-то какого хера собираешь вокруг себя ебанат, как Юля Фридман?

— Молодец, знаешь, кто такая Юля Фридман, — язвительно усмехнулась она. — Бери конфетку.

— Я хочу услышать ответ, а своими конфетками подавись.

Конечно, ответа он не услышал.

8

[2002]

Умная женщина сама должна понимать, когда можно завязывать отношения, а когда нет. Она не должна быть как мужики, которые вечно лезут, когда их не просят. Ей кажется: если я хочу с ней переспать, то она может взять меня себе насовсем. А я не для такой, как она. Эта девочка об меня разобьётся, как стекло о бетон.

Если бы у неё были мозги, она бы всё без слов поняла. Но она мыслит, как ей велели мужики. Она и протестует по их схеме. Думает, что женщина, которая не ведёт себя так, будто её к другой женщине пожизненным клеем прилепили, — всем подряд доступная шлюха, с которой каждая будет трахаться, сколько захочет, а когда надоест — пошлёт. Она должна раз и навсегда усвоить, от каких людей ей надо держаться подальше.

Четыре часа ночи. Лестница усыпана окурками и увядшими ветками вербы. Алкашей и битое стекло из коридора кто-то убрал. Ася отперла дверь, пропустила спутницу вперёд.

* * *

— Мазохисткой меня сделал приёмный папочка, — продолжала исповедоваться Жанна, — спасибо ему. Он постоянно говорил мне: дура, у тебя всё из рук валится, ты умеешь только красиво пиздеть, из дома тебя выпускать нельзя, потому что тебя кто-нибудь убьёт. А изначально я хотела быть счастливой. Хочу делать то, что хочу, и чтобы всякие твари не наступали на горло.

Да, наш папочка — он может. Только во всей этой сумятице виноват не только он.

Ася внимательно смотрела на неё:

— А почему же ты не делаешь, что хочешь?

К её спокойному доброжелательному тону было трудно придраться, но в то же время было ясно, что на уме у неё что-то не то.

— Ну, знаешь, я всегда пыталась чего-то добиться, а это так или иначе связано с насилием над собой. И с течением времени попытки добиться своего переросли в самоистязание. Надо периодически расслабляться, не всегда надо заставлять себя делать то, что ты не хочешь, то, что ты ненавидишь делать. А я привыкла себя заставлять.

— Это одна из главных проблем волевого человека. Об умении заставлять себя делать немыслимое надо вспоминать в экстремале, а не каждый день.

— Но я подсознательно боялась, что расслаблюсь, растренируюсь, разучусь — ставить хамов на место, собирать себя в кулак. Что это умение — как струна: если к ней долго не прикасаться, она заржавеет.

— А зря. Это не струна. Это — словно кнопку нажимаешь, и механизм защиты начинает работать. В любой момент.

Словно выкидное лезвие ножа, подумала Жанна. Ей было сильно не по себе.

— Деточка, я тебе ещё одну вещь скажу: если ты хочешь всего лишь «играть роль субъекта в отношениях, потому что с мужчинами это невозможно», то, во-первых, не говори больше, что у меня красивая грудь, это уже физиология, а не психология; во-вторых, я тебе сейчас покажу, как «играют роль субъекта в отношениях», ты так не умеешь и никогда не научишься, усвой это раз и навсегда.

Жанна смотрела так, будто вот-вот впадёт в истерику.

Ася понимала, что должна успокоить эту дуру, иначе её через пару секунд будет трясти, как отбойный молоток. Она сняла с неё плащ, заставила выпить полстакана водки, и тогда Жанна молча прошла в комнату и сняла остальное. Если бы её спросили: что ты чувствуешь к этой девушке? — она бы ответила: безумие. Если бы ей сказали: она может убить тебя, — Жанна промолчала бы.

Она не видит в той, которая лежит рядом, ни зеркального сходства, ни противоположности. Но она словно видит воронку, в которую затягивает всё, что ещё не забыто. Воронка расширяется, становясь колодцем с обжигающей водой на дне. Вода ничего не отражает.

* * *

Ей снилась страница, испещрённая мелкими штрихами, и дождь из мелких снежинок. И надпись сверху: это всё — хуйня. И потолок с обвалившейся штукатуркой, иронически именуемый небом.

Ночь была похожа на утро. Жанна открыла глаза, и в них обрушилась тёмно-серая муть. Наконец она начала различать в серой темноте предметы, вспомнила вчера и поняла, что это всё ещё сегодня. Она подумала:

«Что я здесь делаю?» (Ей никогда никто не ответит.)

Ася неслышно прошла к постели и подала стакан холодной воды.

— Полежи немного и иди, — посоветовала она, — не нужно, чтобы тебя видели здесь, соседская шваль скоро проснётся и потащит свой мусор.

Понимая, что слов недостаточно, она склонилась и поцеловала Жанну. Так, чтобы окончательно разбудить. Та вслушалась в тишину, которая складывалась в ноты. Ася сказала:

— Знаешь, почему в восьмидесятые так изменилась музыка Уэйтса? Это, собственно, и не его музыка, а его жены Кэтлин Бреннан. Она сумасшедшая, но мне нравится то, что она делает. Вроде бы ничего особенного, но цепляет. Особенно в сочетании с текстом. Я ставлю это для хорошего настроения. — Она прибавила звук, тишины стало меньше, а нот больше. Крашеные шлюшки-мулатки нулевых годов удавились бы за этот ритм-энд-блюз, если бы кто-то согласился подправить его слова, но он не для них, его идеальная аудитория — смерть. Она послушает, кивнёт головой, и это будет стоить дороже любых аплодисментов.

What does it matter, a dream of love

Or a dream of lies

We're all gonna be in the same place

When we die

Your spirit don't leave knowing

Your face or your name

And the wind through your bones

Is all that remains

And we're all gonna be

We're all gonna be

Just dirt in the ground

The quill from a buzzard

The blood writes the word

I want to know am I the sky

Or a bird

'Cause hell is boiling over

And heaven is full

We're chained to the world

And we all gotta pull

And we're all gonna be

Just dirt in the ground…

* * *

Жанна встала и побрела в душ, по пути пытаясь вспомнить, где её одежда, сколько у неё осталось денег, куда она убрала паспорт, не было ли вчера с ней рядом тех, кто предположительно мог его украсть; говорил ли ей кто-то, где она может поселиться; почему она находится здесь, зачем дальше жить?

Вода смывала с неё прикосновения, каждое из них. А ей хотелось ощущать хотя бы одно из них постоянно. Ей казалось, будто накануне её сожгли, а теперь она опять ожила неизвестно зачем. Лучше бы она умерла вчера. Вот бы её развеяли, как пепел, и тогда она ничего не будет чувствовать. Жанна выключила воду, набросила на плечи чужое чёрное полотенце. Они здесь все чёрные. Ей было тошно смотреть на вещи. Почему мир до сих пор не развоплотился? Пусть бы он исчез лично для неё, остальные — как хотят. Всё равно для неё нет смысла в вещах. Нет постели мягче серого асфальта, не увидеть небо чище серого потолка. Она думала: я строю дом с крыши. Так научили люди, которым меня в детстве отдали на заклание. Они и сами не умеют по-другому.

Когда она, уже одетая, рылась в сумке в поисках денег, зашла Ася. Лицо у неё было хмурое; похоже, она ни черта не выспалась, но всё равно выглядела издевательски молодо, словно пьёт чёртов эликсир, найденный в монастыре или синагоге, или, по крайней мере, колется ботоксом. Хорошие сефардские гены.

— Всё, тебе пора, — напомнила она будничным тоном. — Папочке привет. Может, я заеду как-нибудь, хотя уже представляю, в каком бардаке вы живёте. Передай ему, чтобы не забыл закодироваться.

Жанна поняла, что её отправляют с глаз долой. Ей пришла в голову мысль, что виной тому глупые предрассудки, и в жизни всё проще, надо просто не бояться желания говорить то, что думаешь.

— Я бы предпочла жить с тобой, — сказала она, слыша, как стучит её сердце, это как удары тяжёлого молотка в соседней квартире, приглушённые бетонными стенами. — Но…

— Забудь, — спокойно ответила Ася. — Я сейчас не хочу иметь с кем-то совместный быт, я этим сыта по горло.

— Ты неправильно поняла, я не хочу садиться тебе на шею и жить на твои деньги.

— Я правильно поняла. Мне давно уже не надо с кем-то жить под одной крышей, даже с парнем, с которым я сейчас встречаюсь.

— Это я была неправа, — сказала Жанна. — Извини.

— Не стоит извинений, всё было замечательно. — Ася хотела поцеловать её — просто так, на прощание, обычная вежливость. Жанна инстинктивно отступила: для неё такой поцелуй сейчас был не то что как пощёчина, а как запрещённый удар. Она бы расплакалась, если бы позволила этой еврейке снова обнять её. Ася пожала плечами:

— Ну, как знаешь.

— Тебе вообще всё равно? — осторожно спросила Жанна, понимая, что уже должна быть на лестнице.

— Нет, почему? Я же сказала, всё было…

— Ясно.

Она медленно закрыла за собой дверь. Надо было закрыть её быстро, надо было говорить с другой интонацией. Но несколько лет собачьей жизни её вымотали. У неё не было сил остановить разрушение чувства собственного достоинства. Она села в автобус, и в полусне ей долго мерещился кошмар, обыденный, невыносимо привычный: во время заочной сессии, на субботнике в общежитии, ей нужно отчищать плиты, сплошь облепленные обгоревшими насекомыми, драить полы, которым всё равно уже ничего не поможет — здание надо сносить и отстраивать заново. Обе уборщицы в запое, долгом, как страдания больного СПИДом. Жанна не успела свалить на весь субботний день до того, как проснулась староста крыла и начал ко всем стучаться, — большинство студентов так делают. Осточертело. Объявляют остановку. Она открывает глаза. Она давно уже не студентка — наверно, нужно этому порадоваться. Ей больше ничего не надо делать. Ей больше ничего не надо. Кроме той, которая только что выставила её за дверь.

* * *

На этом история не закончилась. В пятницу тринадцатого Ася правила макулатуру очередного бездаря, одновременно размышляя о том, как бы повежливее послать своего придурка.

Она никогда не жила с придурками на их территории: на своей их проще сначала поставить на место, а потом выгнать. Но некоторые все равно рано или поздно проявляли свои лучшие качества, переставали убирать за собой и намекали на ЗАГС, читай: я тут буду жить, не платя за квартиру, а ты — убирать за мной. К печати ЗАГСа как гарантии долгой бесплатной работы на офигевшего придурка Ася относилась скептически. Тот, последний, за последние пару недель совсем распоясался: везде курил, привел однажды брата, пытался доказать Асе, что ей необходимо срочно научиться печь пироги с какой-то дрянью, которые пекла то ли мать придурка в городе Грёбаный Ключ, то ли бабушка в селе Красный Пень, то ли известная поп-певица в телепередаче рок-певца Макаревича «Смак».

— Напиши объявление в газету: «Познакомлюсь с выпускницей кулинарного техникума», — холодно посоветовала Ася. — Можешь даже в мою газету, я разрешаю.

Почуяв недоброе, молодой человек отстал от неё с кулинарными советами, но вскоре снова пристал — с предложением перестать писать в принципе и поискать другую, более стандартную работу, типа то ли секретарши, то ли мерчендайзера, то ли эквалайзера. Прямо на клавиатуру придурок положил развлекательный журнал «Работа и зарплата». Его можно было читать и смеяться.

«Координатор отдела в крупную торговую компанию (алкоголь). Жен. 25–35 лет, в/о, желателен опыт работы (с алкоголем). Знание 1С приветствуется. E-mail: alco@alco. ru».

Это было последней каплей. Ася решила, что двадцать два сантиметра — не самая большая плата за такое издевательство.

— Я подумаю, — сухо ответила она.

Почуяв недоброе, придурок ушёл на кухню. Там у него был магнитофон с Гребенщиковым, блеяние которого благополучно заглушило звонок в дверь. Хорошо бы придурок услышал звонок и сам открыл Жанне, тогда бы история могла завершиться несколько иначе; но, видимо, иначе она завершиться не могла.

— Добрый вечер, — сказала Ася, подразумевая: «Только тебя тут сегодня не хватало». Она подумала, что не стоит сразу сбрасывать овцу с лестницы: вдруг она принесла вести от дорогого папочки, вдруг с ним случилось что-нибудь сакраментальное — к примеру, вдруг он умер.

— Можно пройти? — осторожно спросила Жанна. Выглядела она скованной и напряжённой, потому что пыталась скрыть, насколько она пьяна. И когда же ты, овца, надраться успела, ты же до пяти на работе, мрачно подумала Ася. Хотя сумасшедшим, особенно хрупким девушкам в весовой категории до пятидесяти, иногда хватает и пары бокалов пива для того, чтобы окончательно уйти мечтою в мир иной.

Жанна села на краешек кресла, осматриваясь вокруг, словно не узнавала обстановку. Ася вернулась к компьютеру — расставлять кошерные запятые в рассказе какого-то гения о том, как он курил кальян на балконе, пока не встретил гея. Текст обличал весьма поверхностное знание автором предмета изображения. Периодически он упоминал уайльдовскую «Балладу Редингской тюрьмы», которую называл «Редингтонской». Вот такое я бы никогда не стала писать, подумала Ася, когда её молчаливое возмущение невежеством автора улеглось. Это красиво и трагично: красиво потому, что написал Уайльд, трагично само по себе, но за всем этим стоит примитивная тоска мужчин по тем временам, когда своих женщин можно было безнаказанно убивать — за измену, за подозрение в измене, за разбитую чашку. И не менее примитивное подсознательное сожаление Уайльда о том, что у него не хватит сил душевных прикончить обнаглевшего Дугласа.

— Что нового? — спросила она, не оборачиваясь к Жанне. Пойми, дура, я работаю.

— А почему ты спрашиваешь?

В комнату вошёл придурок и сказал:

— Мне звонил твой бывший придурок. Он меня бесит, тупой идиот. Сколько раз я говорил: прекрати с ним общаться.

— Кто такая Грация Деледда? — лениво полюбопытствовала Ася.

— Откуда я знаю?

— А кто получил Нобелевскую премию в девяносто втором году?

— По чему?

— Да по чему бы то ни было. Никого, что ли, не знаешь?

— Отстань от меня со своей гуманитарщиной.

— Хорошо. В каком году была открыта палочка Коха?

Последовало затяжное молчание.

— Придурок, — печально сказала Ася, — ты же врач. Врач! Тебе до ординатуры рукой подать. Назови все виды аллергической реакции на дипроспан.

Негодяй сохранял ледяное молчание.

— Между тем, — хладнокровно констатировала Ася, — твой предшественник, которого ты называешь идиотом, всё это знал.

— Что за ерунда, — начал выходить из себя придурок, — мало того, что ты стебёшь меня перед посторонними — ты сейчас будешь обсуждать меня со своей подружкой, стоит мне выйти, на хуй, на кухню!

— Мы с ней больше, чем подружки, — подала голос Жанна.

Повисла мерзкая пауза.

— Если хочешь сказать что-нибудь ещё, говори сразу, у меня мало времени, — посоветовала Ася, чувствуя, что сейчас убьёт эту дуру и распилит её ножовкой на куски.

— Я тебя люблю.

— Пойдём выйдем, — предложила Ася придурку, и он неохотно последовал за ней на кухню.

— Она больная, — тихо сказала Ася под всё тот же надоевший аккомпанемент, рок-н-ролл мёртв, а я ещё нет, — привязалась ко мне и не может отстать. Иди домой, а я постараюсь её эвакуировать обратно в райцентр.

— Обалдеть, — громко сказал придурок. — Мой брат, нормальный человек, был здесь всего два дня и одну ночь, и ты сказала, что это кошмар, а твои долбанутые лесбухи тут будут стадами ошиваться?

— Что-то не устраивает — дверь вон там. Не хочешь в дверь — уходи через окно и не забудь свои дурацкие сигареты.

— Ася, что случилось? — обеспокоенно спросил придурок (бог знает, почему он так дорожил отношениями с ней: наверно, и правда был мазохистом).

— На самом деле, никогда ничего не случается, и ничего нет, — пояснила Жанна, нарисовавшаяся в дверях. — Я с радостью жду апокалипсиса — времени, когда это утверждение подтвердится.

— Девушка, с вами всё в порядке? — обеспокоенно спросил придурок. — Я терапевт, можете доверять мне.

Ася предпочла бы избавиться от обоих сразу, но логичнее было сначала убрать Жанну.

— Вены вроде целые, — продолжал придурок, осматривая вредоносный объект со всех сторон, — а выглядит как отмороженная. Каждый раз удивляюсь, насколько по-разному действует на людей алкоголь. На какой нефорской тусовке ты откопала это сокровище?

— Я бы сейчас потусовалась только в одном обществе, — ответила Жанна. — Было такое общество — «Black Leather Beavers». Они правы. Несмотря на то, что их нет.

— Жанночка, тебе лучше поехать обратно, если, конечно, у вас дома никто никого не убил, — быстро проговорила Ася. — Боюсь, в прошлый раз ты неправильно меня поняла. Мы должны остаться друзьями. Пойдём, я тебя провожу.

— Всё, я пошёл, до свидания, — торопливо пробормотал придурок. — Разбирайтесь сами.

И исчез, забыв диск «Аквариума», который Асе был на хрен не нужен.

— Он понял, что лишний, я добилась своего, — сказала Жанна с тихим торжеством.

— Тебе домой пора, — твёрдо повторила Ася.

— Хорошо, если тебе кажется, что лучше поехать ко мне, то можно…

Ох, блядь…

* * *

Уже стемнело. В поисках междугородней остановки нужно было обогнуть кладбище, заросшее шиповником и малоизвестной, кажется, белорусской травой. Ася опасалась, что эта дура начнёт свой очередной асоциальный экзерсис, например, будет биться головой об ограду или упадёт на асфальт, но пока всё шло относительно нормально.

— Как всё запущено, — констатировала Жанна. — Родственники этих покойников — настоящие козлы.

— Они здесь бухают.

Ограды бы лучше красили. Но зачем тратить деньги на олифу, её же пить нельзя? Хотя в деревнях народ, наверно, даже олифу способен пить. Нельзя недооценивать разностороннюю одарённость славянских народов. Жанна внезапно замерла, рассмотрев за покосившейся оградой памятник из мраморной крошки. Фамилия покойного (что-то сложно-польское) светилась в полутемноте золотыми буквами, а фотографию кто-то спёр.

— Зашибись доска. У нас в общагу парни такую же с кладбища приволокли. Потом мясо на ней резали. Кстати, на хрен вообще хоронить этих мёртвых? — задумчиво произнесла она коронную фразу лидера Церкви Эвтаназии, певицы Крис Корда. — Хорошее мясо, пусть идёт прямо в «Макдоналдс».

— Психопатка, — мрачно сказала Ася.

— Извращения и психопатия — это всякие некрофильские картинки, которые наши неучи рисуют и выставляют в галереях. Тоже мне мода. Одна из характерных деталей облика искусства двадцатого века. Эпохи глобальных потрясений и катастроф. А предлагать не засорять землю — это не извращение. Древние греки были намного умнее. А нам из-за этих кладбищ скоро жить будет негде.

— А ведь ты называла себя верующим человеком.

— По-твоему, не бояться кладбищ — значит не верить в бога?

Калитка скрипнула, вышла пожилая тётка в полупрозрачном траурном платочке.

— В загробном мире, если честно, лучше, — громко сказала Жанна. — Каждый раз, когда приходится оттуда возвращаться…

Тётка дико уставилась на неё.

— Это чёрный юмор, не обращайте внимания, — порекомендовала Ася, которая по-прежнему держала свою спутницу за руку: вдруг сбежит.

— Чёрный юмор — это зарывать людей. Покойся с миром, да? Ага, с червями в грязи.

Тётка перекрестилась, резко ускорила шаги и вскоре исчезла из поля зрения.

— Но теперь я снова покину мир живых, обветшалое и непрочное пристанище, и мы пойдём с тобой вместе — так получилось, — на край вечности, где путешественники, призванные играть роль топора в руках всевышнего, дабы наказывать грешных, сидят у костра, единственного настоящего вечного огня, который не гаснет даже тогда, когда кажется, что от него остались только зола и угли… ха-ха-ха, ха-ха-ха-ха!

Первым желанием Аси, не выносящей пьяных истерик, было свалить домой, но подвело чувство ответственности. В автобусе Жанна вела себя тихо и к концу дороги уснула. От вокзала пришлось добираться на маршрутке, водитель которой чуть не врезался в «КамАЗ» и ближе к окраине города уснул за рулём — микроавтобус чуть не грохнулся в придорожную канаву.

— Ты не потеряла ключи? — спросила Ася, помогая проклятой овце выйти из маршрутки. Стоило этой сволочи сделать ещё один шаг вперёд, как она споткнулась о камень — благословенна будь инстербургская брусчатка. Если бы Жанна, ко всем прочим своим «достоинствам», одевалась по-бабски, не обошлось бы без порванных в клочья чулок, сломанных каблуков и других обязательных феминных атрибутов, а каково тащить домой переломавшую каблуки пьяную девицу, смахивающую на побитую проститутку, знают только те, кому господь посылал таких девиц в наказание.

— Ключи? — ангельским голоском переспросила Жанна, и что-то трансцендентное отразилось в её затуманенном взоре. — Ключей всего сорок восемь[3].

— Ты просто издеваешься надо мной, — хмуро сказала Ася.

Некогда было выяснять, стала её невольная жертва ещё и добычей любителей уравнения «Гитлер + Кроули = V.V.V.V.V.[4]», или всё ограничилось невинной пародией на каббалистику: нужно было срочно доставить овцу домой, иначе стопить будет поздно, и придётся заночевать у папаши, а оставаться в его интернациональной обители Асе хотелось меньше всего на свете.

* * *

Дырявый линолеум в прихожей украшали грязные следы армейских сапог, оборванные провода, валяющиеся тут и там осколки посуды. Под вешалкой стояли старые двери из ДСП и подставка для допотопной швейной машинки. Такой же бедлам творился и на кухне, плюс матерчатый мешок, доверху набитый мусором. В этом мешке рылся капитан Шлигер, обрюзгший лысеющий дядька умеренно семитской наружности. В тот момент, когда Жанна всё-таки попала ключом в замочную скважину, Александр Борисович с трудом вытащил из-под кучи пустых бутылок нераспечатанную четвертинку водки, спрятанную от жены.

При виде папаши, льющего помойную отраву в чайную чашку, Ася с трудом удержалась, чтобы не выматериться.

— Офигеть, как вы живёте, — вполголоса проговорила она, помогая Жанне снять забрызганный грязью плащ. — Просто офигеть. Добрый вечер, папа.

9

[Жанна: запись № n]

закурив сигарету, спускаюсь в подвал ЧК

вам больше не помогут ни кокаин

ни литература и революция

отобравший чужое заработал на холокост

обокравший своих заработал на котлован

обманувший чужих заработал право

закурив сигарету, спуститься в подвал ЧК

вот подарок тебе, этот лёд на подвальных решётках

я люблю тебя, мразь, отрабатывай свой холокост

вот на память тебе, этот пепел волос суламифи

и я знаю: ты знаешь, кому я верну свою душу

и вам больше не помогут ни кокаин

ни литература и революция

закурив сигарету, спускаюсь в подвал ЧК.

<Leave a comment>

_stein93: Вам лучше перестать материально зависеть от отчима. Но вам, похоже, это нравится.

14_ johanna_88: Мне?!

_stein93: Вы же не ищете работу, значит, внутренне вас устраивает то, что вам кто-то даёт деньги. Меня бы тоже это устроило. Но это не значит, что мы должны останавливаться на достигнутом и т. п.

14_ johanna_88: Я не могу. Я же говорила. Я вот просыпаюсь, захожу в ванную и понимаю, что где-то уже видела всё это, а если вообще всё уже было, то какой смысл делать что-то новое? Оно ведь только кажется новым, а на самом деле…

_stein93: У вас дежа вю в тяжёлой форме. Это пройдёт, когда у вас появится другая система ценностей. А сейчас вы упиваетесь своими страданиями; возможно, они помогают вам ощутить себя индивидуальностью. Вы знаете, чем индивидуальность отличается от индивида?

14_ johanna_88: Вы меня не понимаете. Я совсем о другом хотела сказать. Вот, например, Клюев был геем, а Есенин — бисексуалом, и об этом знает несколько большее количество людей, чем принято считать. Но попробуй только вякни об этом, и, в целом, о том, какой ты на самом деле, — наступят на язык старым совковым сапогом. Попробуй подними голову — шарахнут по ней старой совковой лопатой. Не открывай глаза — в них летят комья грязи и пепел начальственных окурков. А когда ты сдохнешь, о тебе сочинят такую же глупую сказку, как и обо всех остальных.

Некоторые хотят гордой и красивой смерти. Надеются, что в них полетят камни и отравленные стрелы. Но в большинстве случаев в нас летит только грязь. И когда в меня полетят эти чёртовы комья…

_stein93: И на месте меня тоже будет курган из грязи. Тель-Хара — на иврите. Так называется главная иерусалимская помойка. И что? Вешаться теперь?

14_ johanna_88: Вы ведь психолог, вы вдвойне не понимаете. Вы отгорожены от нас баррикадами из книг Юнга, тестами Айзенка, методами психологической защиты, прозрачной стеной негласных правил. Непосвящённый не предскажет их поведение, не истолкует мотивы. Одна моя знакомая пооткровенничала с психологиней, а через несколько дней была уволена с работы. Психологиня из лучших, или «лучших», побуждений позвонила шефу: «А вы знаете, что сотрудник с эндогенной депрессией может быть опасен для вашей фирмы?»

_stein93: «Yes, it is I, Lottie, the curse of Millhaven. I’m struck horror in the heart of this town».

:)

14_ johanna_88: Я устала от этого общества. Мне мешает жить то, что я не той национальности, не той ориентации, мне говорят, что у меня отравленная кровь. Вот бы это было действительно так, и я могла бы порезать себя, выпить крови и отравиться.

_stein93: А я — еврей, выражаясь вашими словами — жид. И это далеко не всегда мешает мне жить так, как я хочу.

14_ johanna_88: Вы не такой еврей, как все эти.

<Комментарий удалён>

14_ johanna_88: Я говорила скорее о метафизическом уничтожении. Да, это связано не только с идеологией НС, но и с моими субъективными переживаниями. Т. е. наличие этих переживаний лишний раз подтверждает правоту доктрины НС. Этим людям я желаю, чтобы их долго били головой об асфальт, потому что они не должны были связываться с теми, с кем не должны. И детям их, которые, надеюсь, не родятся, я заранее желаю сдохнуть. Я не хочу вдаваться с подробности, скажу одно: если эти люди снова попытаются сделать мне что-то плохое, я подам в суд, потому что у меня просто не будет другого выхода. И они при всём желании не сумеют меня остановить.

_stein93: И что дальше?

14_ johanna_88: Я считаю, что эти люди должны объявить всю правду о том, что занимаются в Германии противозаконной деятельностью, которую начали ещё во время жизни здесь. Интересно, почему они этого не делают?

(Ох ты ж ёбаный в рот. Кто бы говорил, как не именующая себя национал-социалисткой идиотка, выставляющая на всеобщее обозрение тексты, которые вполне подпадают под статью 282.)

_stein93: Иногда мне кажется, что вы не существуете, я ещё не встречал таких, как вы.

14_ johanna_88: Прошу извинить, но я всё-таки существую. Несмотря на то, что мне кажется, будто вокруг меня давно уничтоженный Инстербург, а не совковый Черняховск, в котором мне не с кем и не о чем разговаривать. И ненавидела бы тех, кто счёл бы меня фальшивкой и симулякром, и смогла бы доказать свои слова даже в суде (впрочем, это уже абсурд — предполагать подобное, не так ли?), примите это к сведению. Хорошего дня.

[2002]

— Это ты её напоила?! — завопил Александр Борисович, подхватывая на лету падающую чашку с водкой. — Ты, прошмандовка…

— Это ты её довёл до того, что она напивается с кем попало, а потом приходит ко мне с таким лицом, будто ей больше не к кому придти? — перебила Ася. — Ты, ёбнутый старый мудак, какого хера ты всё тут разъебал, а?

Капитан Шлигер, не видевший свою дочь уже много лет, и представить себе не мог, что она будет без зазрений совести разговаривать на чистом мате, носить мужскую кожаную куртку и мартенсы, при виде которых её интеллигентная бабушка упала бы в обморок, и, главное, так смотреть на него. Он собрался было доказать этой сучке, кто тут солдат, а кто — вошь, но внезапно жизнь показалась ему бесполезной и невозможной. Зачем кому-то что-то доказывать? Откуда вся эта дрянь вокруг и зачем она вообще? Эти коллективно-бессознательные вопросы не вызывали желания найти ответы на них, они возникали как составляющие глобальной бессмыслицы. Пока Шлигер не начал пить, он очень долго заставлял себя что-то делать, куда-то деваться, с чем-то бороться и думать, что скоро всё будет в порядке. Ему показалось, что даже слишком долго, а как было на самом деле, ему не было интересно ни секунды. Так чувствуешь себя перед запоями, если ты пьёшь; перед попыткой самоубийства, если ты себя не любишь; перед нервным срывом, если ты просто устал; главное, чтобы никто не заметил, что у тебя нервный срыв.

— Тебе трудно мусор вынести? — продолжала Ася. Отец сильно сдал, но у неё всё равно было чувство, будто они расстались максимум недели две назад. От мешка так несло, что было ясно: стоит он тут недели две, не меньше.

— Пускай Юля выносит, на хуй. Это женская работа. А она ни хрена не делает, здесь и веранда уже полгода заставлена так, что плюнуть негде. Ноги моей больше не будет на этой веранде, дорогие мои.

— И давно ты пьёшь? — холодно спросила Ася, осматриваясь. Гора посуды в мойке, разумеется. Форточка разбита, разумеется, кое-как заклеена газетой «Жизнь». И пожрать у них наверняка ничего нет. — И по-прежнему притаскиваешь негодную мебель с помоек?

— Это не мебель. Это антикварная швейная машинка с подставкой, её можно продать.

— Ты бы вымыл эту чашку с содой, самому не противно из неё пить?

— Это женская работа. Я тут ничего делать не буду из принципа.

В дверь звонили уже минуты полторы, но Александр Борисович делал вид, что не слышит.

— Открывать — тоже, наверно, не мужская работа? — спросила Ася.

— Пошли все к чёрту, у всех есть ключи. Ленятся по карманам поискать, суки.

Ася махнула рукой и повела уже ничего не соображающую Жанну в её комнату.

— Какое всё вокруг серое, — тихо заметила Жанна, когда за ними закрылась дверь.

Ага, серое. От пыли.

— Ложись спать, — жёстко посоветовала Ася. Окна комнаты выходили на помойку, до которой родственникам будущей пропагандистки ариогнозиса было так трудно дойти. Занавеска на окне была наполовину оборвана.

Из прихожей неслось:

— Саша, бля! Ну и скотина!

Последовало несколько долгих звонков.

— Ключом открой! Ключ у тебя в кармане, сука. Нечего зря беспокоить меня.

Послышался лязг и грохот: видимо, Юля всё же нашла ключ.

— Уёбища, бля. — Её голос был совсем не похож на Жаннин. Скорее, на лязг железа. — Пьёшь, тварь? — Александр Борисович что-то невнятно забормотал.

Ася распахнула окно: от пыли было невозможно дышать. Вот и всё, пора съёбывать: она выполнила свою миссию.

— Ты что опять за херню приволок? — завизжала Юля так, что единственное целое стекло в доме чуть не треснуло. — По помойкам ходишь, дрянь собираешь, доски-шмоски… умелец, блядь, кружок «Пьяные руки»! Загадил весь дом, жид недобитый, падаль!

— Ты щас у меня по хлебалу получишь, сука! — не выдержал Шлигер. В кухне что-то затрещало и с грохотом ёбнулось.

— Нож у тебя не здесь! — торжествующе проорала Юля. — Нож, падаль, под матрасом у тебя! Жид, скотина, бутылкой тебя, на хуй, убью!!

Да, пора уходить, подумала Ася. Уже одиннадцать.

— Ещё раз нажрёшься — я уже не руками буду бить! Это сейчас я бью руками. А потом буду бить ногами! Я тебя, жидовская гнида, буду ногами бить! Ты почему сюда бомжей приводил? Я тебе приведу бомжей, сука! Это пока я руками бью! А в следующий раз, Саша, всё. В следующий раз в ход пойдут ноги! А потом всё — слышишь, всё! — накроется пиздой!!

Пророчица, хуле. Первая норна в «Götterdämmerung».

Юля была крепкого сложения — дочь, видимо, пошла не в неё, а в эстонского немца. На ней был вытянутый синий свитер, очень идущий к синяку под глазом и выгодно подчёркивающий бледность её помятой физиономии. Её вьющиеся русые с проседью волосы были кое-как сколоты на затылке, одна прядь выбилась и наполовину закрывала второй глаз, под которым синяка не было.

— Это кто? — обратилась она к Александру Борисовичу, который с трудом поднимался с пола.

— Я его дочь, — спокойно ответила Ася. — До свидания.

* * *

Фонари не горели. К счастью, Ася помнила, как дойти до калининградской трассы. Она свернула за угол, навстречу ей с лаем бросилась лохматая псина, смахивающая на овчарку-полукровку, и укусила бы за руку, если бы Ася не стукнула её кулаком по носу. Собака с визгом отскочила.

— Вы что мою собаку бьёте? — крикнула тётка из окна ближайшего дома.

— Чтобы вызвать болевой шок, — злобно сказала Ася. — Чтобы ваша тварь не вцепилась мне ещё и в глотку. Какого чёрта распускаете собак? Куда милиция смотрит?

— Так ведь он, — пошла на попятную тётка, — он ведь на цепи-то выжраться не может!

Ася проводила убегающую собаку мрачным взглядом и только через несколько секунд поняла, что баба имеет в виду. Она специально отпускает собаку, чтобы та искала себе жратву на помойке, дома-то нечего жрать. Асе захотелось довершить начатое коммунистами — взорвать этот город, всё равно всё лучшее здесь уже угробили, никогда больше не будет ни протестантских церквей, ни аллеи вдоль Гинденбургштрассе, ни строгой немецкой речи вместо расхлябанного просторечия «понаехавших тут». Ничего, успокаивающе сказала она себе, это обычная, вполне адекватная психологическая реакция, сейчас пройдёт.

Однажды, ещё во время учёбы на истфаке, она затусовалась в клубе с компанией богемщиков. Почти все к ней приставали — к ней всегда приставали, и из этого стада она, как подобает грамотному визуалу, выбирала самых симпатичных. Точнее, сначала пристал один, а потом оказалось, что он пришёл не один. Утром они взяли такси и поехали к одному из приятелей. Почувствовав себя Хозяином Дома, приятель немедленно понёс чушь. От него недавно ушла жена, забрала ребёнка и часть денег, правда, деньги были её, но хозяина это не волновало. Все бабы — проститутки, говорил он, и далее, по маршруту, — у любой мало-мальски уважающей себя женщины подобная речь вызывала желание немедленно уйти. На это он втайне и рассчитывал: сам он не сумел никого сегодня снять, потому что, проговорив с девушкой полминуты, вспоминал жену, и из него начинала лезть чернуха, а кому такое нужно в субботнюю ночь? Успех собутыльника бесил его неимоверно. А вообще, это были такие милые смешные закомплексованные ребята, рисующие на себе «мачо». Этот, который развелся, и то был способен максимум на хамский трёп, так что Ася хладнокровно попросила остановить машину, заранее зная, что её остановят. Она не обиделась: слова полудурка ведь относились не к ней, а к стереотипному представлению о «женщине», но в то утро для нее в этой пьяной роже сосредоточилась вся глупость, душевная слабость, неумение понять другого, а главное — нежелание: зачем пытаться понять, если можно ничтоже сумняшеся обзывать всех подряд проститутками? Вдруг он в процессе этого узнавания и понимания поймёт ещё и себя: чувствовать, что ты дерьмо, и отчетливо понимать это — разные вещи. И Ася подумала: это всё. Хватит. Он злился на жену, которая сломала его стереотип: женщины взаимозаменяемы, от таких крутых, как я, не уходят, — а она ушла, и он понял, что заменить её будет слишком сложно, а вот его заменить оказалось слишком легко. «Не спорь с этим человеком», — встревоженно сказал тот, кто пристал к Асе. Он просёк, что приятель сейчас зашухерит ему всю малину, и с кем тогда сегодня спать, а главное — перед кем рисоваться: друзья-то давно знают цену твоему выпендрёжу. «Остановите машину», — повторила она.

Асе казалось, что весь этот дурацкий, надоевший, набивший оскомину традиционный мир останавливается, и она сходит. Она пообещала выскочить на ходу, если шофер не затормозит. Она пошла домой пешком, сыпал мокрый снег, она была счастлива и ощущала, что освободилась от такого количества чепухи, от которого иные освобождаются только к старости. Приобретая, впрочем, вместе со старостью немалое количество другой чепухи. Когда она проснулась в общежитии, заново облицованном белым кафелем, к ней пришла подруга и стала упрекать, что она к ней последнее время совсем не заходит. Ася ничего не ответила, просто начала её целовать, и сначала она была против, а потом уже нет.

Сейчас ей тоже казалось, что машина остановилась, и пора выходить. Пора, наконец, приложить как можно больше усилий, чтобы уехать из этой страны, где нет понятия «права человека», нет прав ни для сильных, ни для слабых; где семья, армия, тюрьма и работа — звенья одной ржавой распадающейся цепи, которой тебя пытаются хлестать по лицу, а ты всю жизнь уворачиваешься, а в школе тебя учат дифференциальным уравнениям и тому подобной ерунде, которая тебе никогда не пригодится, и стоит тебе вспомнить о своих правах, существующих «где-то там, далеко, в призрачной розовой дымке», как Отцы и Учителя начинают вопить про обязанности; в итоге ученик не знает ни своих прав, ни уравнений.

Спасибо, Жанна, в твоём лице сегодня сосредоточилось всё, что я не люблю, — глупость, душевная слабость, неумение понять другого, жаль было оставлять тебя там, но ты виновата сама.

[Жанна: запись № 11]

«Обыватели говорят: творческий человек — тряпка. Не больше и не меньше, чем среднестатистический инженер, просто творческого человека достали среднестатистические инженеры до самого сердца, потому он и пьёт, и сходит с ума. Если он тряпка, то это красная тряпка для быка.

Писателям было бы всё равно, получат ли они ближе к пенсии Нобелевскую премию, если бы каждый из них научился быть самой лучшей красной тряпкой для быка.

Это всё, чем мы можем быть. Книга не в состоянии стать газовой камерой. Мы привыкли переоценивать себя в этой литературоцентричной стране и совсем забыли, что она для нас чужая, и что мы, в сущности, можем очень мало.

* * *

Я ненавижу — как Золя обвинял. Не дураков, а глупость, не подлецов, а подлость, не воров, а воровство. Не мужчин, а тупость и самонадеянность. И не женщин, а бабство, которого во мне, слава богу, очень мало. Не женственность, а именно бабство: ограниченность, жеманство, мелкую лживость. Шире надо брать, шире. Создавать, а не составлять из кусочков.

Поэтому я ненавижу глупое хихиканье, сплетни, слёзы, выставленные на всеобщее обозрение, разговоры о детях, домашнем хозяйстве и женских болезнях. Ещё я ненавижу нашу филологию, свою проклятую специальность, о которой я так долго ничего не понимала. Это умышленное, изощрённое, с отягчающими вину обстоятельствами убийство языка и литературы, за которое ряд учёных следует подвергнуть публичной интерпретации по всем её основным одиннадцати видам.

А мне плевать, сколько критиков имело автора на протяжении двух-трёх социокультурных эпох, — лишь бы автор был стоящий. И плевать на выходные данные книги — лишь бы в книге была правда. И пусть книга выпущена в дрянном переплёте, на газетной бумаге и с опечатками — если она стоящая, то она останется стоящей.

И ещё. Мне тяжело общаться с дураками и детьми, потому что я не дура, и у меня не было детства.

И вот чего бы мне по-настоящему хотелось. Уйти по-английски, не возвращаясь, не сожалея. Уходить всегда, когда остоебёт, когда перестанешь видеть в происходящем хотя бы толику смысла. Это не бегство. Это свобода. Это — антирутина. Я разучусь зависеть. Мои вены станут бритвонепроницаемыми. Я выздоровею, как выздоравливала уже не раз. Слава богу, я более самодостаточна, чем некоторые другие.

* * *

Мне кажется, что мир похож на жидовскую мацу, которую я никогда не съем. Если бы я ещё смела утверждать, что я — незаурядный человек, но я всего лишь отворачиваюсь от уродов, потому что устала делать вид, что я такая же, как они. Я прохожу мимо величественного здания, привлекающего внимание большинства, потому что за нейтрально оформленным фасадом мне видятся смутные контуры синагоги, а за ними — свалка, Тель-Хара, долина Хенном. Я — вечный голос убитой чужаками Пруссии, я красивая женщина, которая, несмотря на свою красоту, никому не нужна. Стало быть, я — реальная смерть».

10

[2003]

Чтобы не слушать пьяный трёп на тему «кто с кем спит», Ася отошла поближе к книжным стеллажам и стала разглядывать корешки. Посетители интеллектуального кафе пили, брали книжки почитать, совали их в сумку и сбегали. Продавец был откровенно пьян, а продавщица сидела в нижнем баре и обсуждала с официантками проблему абсурдности бытия. Из колонок лился интеллектуальный шансон:

Как у Жака Деррида

На хую растет пизда.

Припев — два раза.

Припев — два раза.

Как у Жака Деррида

На пизде растет манда… и т. д.

Это был мэтр, легенда и гений русско-еврейско-московского шансона Псой Короленко. Дальше просто ехать некуда.

— Ко мне подходил один чувак с твоего курса и просил рассмотреть его дурацкий сценарий под названием «Постмодернист, или На краю унитаза». Он принимает меня за полного мешугинера! Кто даст мне деньги под всё это дерьмо?

— Это Валера, не обращай на него внимания.

— А на что обращать? У меня есть деньги на выпивку для тебя. Есть деньги даже на цветы. Но, damned me, где я возьму столько денег на ваше авангардистское кино, которое никому не нужно?

Ася взяла ультрарадикальный журнал с верхней полки. Невнятно-агрессивные коллажи с краткими телегами под ними — «долой политкорректность, менты, феминистки и негры — говно». Боже милостивый, со вздохом подумала она, раньше было модно говорить, что художник должен смотреть на вещи по-детски. Теперь он что, должен смотреть на вещи, как впервые нажравшийся водки подросток? И только дураку неясно, что ведёт этот липовый радикализм вполне себе обратно, к непробиваемому, на века, патриархату и ксенофобии.

А коллажи — на тройку с минусом, особенно цветовая гамма. Как говорил один старый суриковский препод, «яичница с луком»[5].

Да, зря она сюда пришла.

* * *

В Москву её вытащил старый собутыльник Саша Остропольский: мол, некий знакомый его знакомых по семейным обстоятельствам на пару месяцев уезжает в известное государство и не хочет, чтобы на его место в известную организацию взяли неуча, который превратит его рабочий компьютер в электронный сумасшедший дом, или карьериста, с которым он учился в одной академии, — подсидит же, сволочь. Вдобавок подвернулась переводческая халтура. Можно было и не уезжать ради этого в Москву, но болотистый городишко Twänksta давно уже стоял у Аси поперёк горла. Она сменила sim-карту и отдыхала от сообщений овцы.

Всё было бы хорошо, если бы не приходилось жить в квартире Остропольского, то есть, квартира была не Саши, а его любовника, с которым они постоянно ссорились. Мужчины-бисексуалы, которые не могут поделить баб, — изысканная и трогательная картина.

— Чего ты читаешь неизвестно что? — Остропольский возвращался за стол с двумя рюмками водки и неизвестным молодым человеком лет двадцати пяти, наверняка евреем. Как там говорил выдающийся патриотический автор Роман Иванов: «Эта странная угловатая красота, свойственная сефардским выродкам, чьи предки смешались с жадным и хищным племенем хазар, ни за грош продав свою библейскую простоту и бескорыстие». Одет он был в простой чёрный свитер, стопроцентно купленный на рынке, и потёртые джинсы, но у него были вьющиеся волосы, большие чёрные глаза и такие ресницы, что актриса, рекламирующая тушь «Max Factor», повесилась бы от зависти. Было ясно, что Остропольский имеет на него виды.

— Это Миша Руткевич, у него сейчас мать тоже в Кёниге живёт, — сказал Саша. — Если ты слышала «Дварим», это что-то вроде «Клезмастерс», но менее раскрученные, он сейчас их скрипача замещает. Кстати, не разъяснишь, что за дурь мне всё время приходит на телефон?

— А почему ты у меня спрашиваешь?

— Да звонит какая-то тёлка, спрашивает, где Ася Шлигер. Потом стала писать что-то вроде «скажи ей, что я люблю её, как Христос — свой жестоковыйный народ, хотя я не Христос, а наши народы — бесконечно чужие».

Ася уронила оранжевую книгу под щемящим сердце названием «Ляг под Иисуса и проповедуй ненависть».

— Саша, ты долбоёб. Зачем, зачем ты повесил в профайле свой сотовый?!

— Не понял.

— Есть одна барышня. Она отслеживает в журналах уроженцев нашего чудесного города, неважно, сидят они в этом болоте или всё же уехали, упоминания о твоей скромной знакомой. Похоже, её уволили с работы за паранойю, и теперь она живёт в сети.

— Какая у тебя интересная жизнь.

— На свою посмотри.

— Ага, сейчас всё брошу и буду смотреть на свою жизнь. Ты будешь водку? — обернулся он к Мише. Остальные уже ушли за другой стол, к автору песни про Деррида и Фассбиндера. Он постоянно здесь маячил.

— Я не пью водку. Я тебе сто раз говорил.

— Извини, забыл. А что пьёшь?

Ответа Ася не расслышала: интеллектуальный шансон резко сменился на индастриэл. Остропольский ушёл. Очередь у барной стойки была приличная, значит, он не скоро дождётся, значит, можно поговорить.

— Саша считает, что настоящие мужчины обязаны пить водку, — сказал Миша. — А когда я сказал ему, что водку не пью, он начал меня подозревать. Так до сих пор и подозревает.

— Его парень свалил на два дня к идише маме, вот он и отрывается, — мрачно сказала Ася. — В Кёниге он так не оторвётся, там гомофобы.

— Его парень — мой бывший однокурсник, бывший альфонс, он скоро его бросит. Променяет на какую-нибудь цилечку с хатой на Кутузовском проспекте и папашей в Сохнуте.

— Так что же вы не пользуетесь ситуацией? — зло спросила Ася. — Симпатичный мальчик, не манерный, аспирант МГУ. Тонкая ранимая натура, такие утомляют, это да. Но в целом…

— Вы ведь тоже, — с мягкой усмешкой проговорил Миша, — не пользуетесь ситуацией.

— Что?.. А, вы про эту дуру. Нет, это невозможно. Дурная наследственность и свастики кровавые в глазах. Мне больше нравится, когда в глазах мерцают чёрные звёзды Давида.

— Не надо так нагло льстить, — попросил Миша.

— Это не лесть. Я сейчас правдива, как советская пионерка. — К слову, пионеркой Ася была на редкость лживой, воровала в магазине кисточки для рисования, в школьном буфете — пирожные, а когда в школе повесили деревянный ящик, чтоб ученики бросали туда записки с пожеланиями типа: «Хочу, чтоб на Девятое Мая к нам пришел ветеран войны и труда дед Захар из сто второй квартиры», или: «Прошу возродить организацию тимуровской работы», или, на худой конец: «Сколько можно вызывать мою маму в школу?» — Ася опустила в щель бумажку с текстом: «Я учиться не хочу», — а летом, когда надо было вкалывать на пришкольном участке, написала: «Я отрабатывать не хочу», — а так как корреспонденция была анонимной, никто не понял, что за сволочь такое пишет, и Ася «искренне» поддакивала учительнице, возмущённой дерзостью ленивого подонка, а её подруги давились от хохота. Сейчас она просто наверстывала упущенное, когда говорила правду.

— Вы мне тоже нравитесь. Я сейчас вообще не хочу ничего пить. Достаточно просто смотреть на вас.

— Вам нравятся бисексуалки? Сейчас начнётся допрос: «Как вы к этому пришли?» Мужчины это обожают.

— Наверно, просто хотим знать, что на самом деле.

— А зачем вам то, что на самом деле? Будет удобнее домыслить самостоятельно: несчастное создание, разочаровавшееся в мужиках по причине сексуальной неудовлетворённости, которое обязательно снова повернётся к ним лицом, когда явится папик на белом автомобиле с белыми розами и навешает лапши на уши. Кстати, я эти веники терпеть не могу.

— А я наоборот люблю цветы. Можете думать про меня, что хотите.

— Знаете, кого вы мне напомнили? Мне когда-то давно нравилась одна девушка, натуралка, вы с ней похожи, как брат и сестра. У неё была ностальгия по пятидесятым, она слушала старый рок, джаз и читала битников. Она потом уехала к отцу в Варшаву. Вам бы она тоже, наверно, понравилась. Она дала мне почитать Керуака, и я спросила, не хочет ли она сама путешествовать автостопом, и она ответила: «Что ты, как можно, я боюсь. Вот если бы я была парнем…» Я потом часто её вспоминала. После того, как она уехала, я подумала: а почему бы и нет? Вряд ли на дороге сейчас так страшно, как передают в новостях по телевизору. Если я верю во всю эту чушь в новостях, я, значит, должна верить, что наш президент укрепляет экономику, чего и близко нет, и в то, что азартные игры — это не лохотрон, а честный способ заработка, а стирать бельё нужно только тем порошком, который каждый день показывают в рекламе. Она не знает, что я стала автостопщиком, я её с тех пор не видела. Наверно, лично ей я ничего не хотела доказать, но, может быть, она бы за меня порадовалась, если бы узнала. Не знаю, зачем я вам всё это говорю.

— Если бы не сказали, я бы не узнал, какая вы замечательная.

— Разве я замечательная?

— Не такая, как все эти бабы. «Неужели ты не можешь идти медленнее? Я на каблуках не успеваю! Я что — спортсменка, бегать за тобой?! Помоги мне перейти через улицу! А ещё мне нравится это кольцо в витрине. Ты что, намёков не понимаешь? Ты бы ещё с двумя копейками на улицу вышел! А вчера тебе ста рублей на гвоздики для Марь Петровны было не жалко, хотя пела она, как дверь несмазанная! Почему ты не понимаешь, что твой долг — полностью обеспечивать семью? И давай поедем на такси, ну, как я в переполненный автобус полезу в такой юбке?» Я почти уверен, что никогда бы не услышал этого от вас.

— Вот гады, — послышался голос Саши Остропольского. Он подошёл минуту назад и обнаружил, что его в прямом смысле слова в упор не видят.

— Не волнуйся, — сказал Миша. — К тебе мы не пойдём.

* * *

Несколько раз Мишу пытались увести к себе пить музыканты, потом его отозвал в сторону пейсатый юнец, смахивающий на ешиботника. Остропольский пояснил:

— Каббалисты, хасиды. С другими он редко общается. Это так, к слову, чтоб ты поняла, с кем связалась.

— Ты сердишься? Я теперь сдохну от чувства вины.

— Да на кой чёрт ты мне нужна, коза драная, ещё сердиться на тебя. А на него и тем более невозможно. Он хороший парень, добрый, отзывчивый, даже практичный на свой извращённый лад. Считается, что возвышенные натуры гвоздя не забьют, но по-настоящему возвышенные справляются с бытом на удивление легко. В их душах горит священное пламя, поэтому у них всё горит в руках. Он, правда, чокнутый, как и все каббалисты, и мамаша у него чокнутая, но это ничего.

— Как страшно жить.

— Подожди. Ты видела, что у него руки в шрамах? Там всё на хрен было переломано, после такого не играют вообще, а смиряются с пенсией по инвалидности.

— А что случилось?

— Хохляцкие скины. Миша после этого уехал в Израиль и два года жил в общине вроде Цфата, куда не пускают людей младше тридцати, но для него сделали исключение… Он хорошо играет. Говорят, хуже, чем раньше, но ненамного. Ну, и, соответственно, с тех пор считает всех, кто на подобное не способен, слабаками. Просто предупреждаю.

— И чего ради ты мне пересказываешь его биографию?

— Да так, на всякий случай. Вдруг что серьёзное случится, — сказал Остропольский и ушёл.

* * *

Если бы можно было вступить в брак с женщиной, думала Ася иногда. Они целовались бы днём на улице — не так, как обычно целуются при встрече подруги, а так, как им хочется. И она притворялась бы гораздо меньше, чем если бы рядом был мужчина — потому что ни с одним, даже самым красивым мужчиной ей никогда не хотелось связываться всерьёз, а красивых мужчин ей даже было жаль связывать. Ты наклоняешься к нему и слышишь, как шуршат серые страницы гражданского кодекса. Ты хочешь уйти, но нужно предварительно разделить имущество, которое после беседы с юристами хочется уже не разделить, а сжечь. Ведь чаще всего случается худшее: он любит тебя, но истолковывает твои поступки не так, как подсказывает здравый смысл, а так, как советует ведущий журналист «Плейбоя», и никакая любовь не сделает его умнее.

Да и что значит — «притворяться», слово из лексикона юных максималистов; пускай малолетки обвиняют в притворстве себя и других. К двадцати шести годам она устала от левацкого пафоса. Лучше, когда — не такие быстрые шаги, не такие громкие лозунги: великие конформисты, такие, как Лютер, Вольтер, Екатерина Вторая, умели извлечь выгоду из времени, потому что видели его насквозь и чувствовали, как оно изменится в следующий момент, а, главное, как им самим стать благодаря этому свободнее: настоящий конформист всегда свободен, он умеет добиваться для себя любых удобств, чаще — духовных, понимая, что без них ничего нет. Можно всем противоречить и идти напролом, как Томас Мюнцер, считавший Лютера излишне либеральным, — ну, и чего он добился?

Конечно, Ася понимала, что это чистейшей воды софистика. Самоуспокоение для разочарованных. Оправдание для тех, кто хотел пойти на баррикады, но вовремя понял, что в этой стране так и будут, в лучшем случае, только антифа-демонстрации, напоминающие цирковые представления, и пародии на европейские гей-парады, напоминающие игру сумасшедших детей.

[Жанна: запись № 18]

«Проходящий, чем я отличаюсь от тебя? Твоё имя, в отличие от моего, заканчивается на согласную? А если на гласную, то его, по обычаю моего народа, всё равно никогда не дадут женщине? Ну и что? Имя — лишь набор букв, которому приписывают семантическую окраску.

Пойдём ко мне. Или к тебе? Это всё ты говоришь. Иногда — я, если вижу, что ты смущаешься. Под руку со мной идёт антихристианская гордыня: она не разрешает мне оборачиваться первой. „Жёны ваши в церквах да молчат“, — сказал выкрест по имени Савл, бывший налоговый инспектор, а я скорее буду молчать в постели, чем в церкви — если, конечно, мне в постели ничего плохого не делают. Ты будешь пить и нести ахинею, а я — зарисовывать твой профиль или записывать твои фразы, ибо своеобразную прелесть ахинеи трудно недооценить. Возможно, я солгу, что люблю тебя, — чтобы посмотреть, как на секунду изменится выражение твоего лица, чтобы запомнить поворот шеи, опущенные ресницы, скромное торжество улыбки и потом использовать, и в нижнем правом углу холста начертить своё имя. В момент запоминания тебя уже нет. Есть поворот шеи, набросанный углем на ватмане, и неважно, что пока еще только в проекции.

Это унижает мужчину больше, чем предпочтение ему женщины или свободы — или поспешный уход утром, когда он еще спит, а лучше пускай не спит, он должен увидеть равнодушие в глазах, с которых накануне в его ванной комнате была смыта косметика.

Я тщательно разыграю смущение, тебя тронет мое враньё. Я выгляжу моложе своих лет, но даже если ты и поверишь в мой паспортный возраст, у тебя в голове не уложится моя биография. Проще врать: ложь правдоподобна, а правда никогда не бывает правдивой на все сто. Разве всё это оскорбляет тебя? Скажи спасибо, что я вообще посмотрела в твою сторону. И я стольким пожертвовала ради тебя. Я два часа слушала твой голос в твоём захламлённом жилище. Я зачеркнула три лишних запятых в твоей статье. Ты можешь подумать, что я испытываю садистское удовольствие, используя тебя как строительный материал — впрочем, вряд ли: ты или ничего не поймешь, или всё поймешь наизнанку. Но я могу сказать:

„Причём тут неудовольствие, удовольствие? Я просто использую тебя. Просто использую тебя. Так, как считаю нужным. Ты мне не нужен. Ты, какой ты есть, каким ты хотел бы быть, каким ты хотел бы казаться, каким ты был до встречи со мной, каким ты станешь через много лет, если проживёшь эти много лет“.

Неужели вы все верите, что Сапфо могла променять всех этих прекрасных женщин на пень с яйцами? Это выдумка Овидия — квинтэссенция выдумок всех обиженных мужчин на тот исторический момент. Они чувствовали, что не нужны женщинам определённого склада, и не желали понять, как это они могут быть не нужны. Они же вершина творения. На фреске Микеланджело нет места для женщины между богом и Адамом. Женщина не может говорить с богом без посредства мужчины.

Сын Адама, ты еще не знаешь, что у евреев-реформистов женщины, исполняющие обязанности раввинов, не допускают мужчин на свои богослужения? Чего ты еще не знаешь? Даже того, что лесбиянки делают в постели? Бог с тобой. Пусть он разбирается с тобой, а мне с тобой делать нечего, особенно в постели.

Ты не можешь понять, почему ей нравишься не ты, а эти, как заложено в твоей подкорке, неполноценные существа, пригодные якобы только для деторождения. Ты сам, кстати, даже для деторождения не пригоден.

Ты возмущаешься, глядя на эту женщину. Так нельзя, думаешь ты. Совсем обнаглели. Сегодня ей нужны другие женщины, а завтра понадобятся собаки или электроприборы. А что, дорогая, я только развиваю твои идеи. Нет, не мои идеи. Ты развиваешь сейчас только свои комплексы.

Ты не можешь понять, как это женщины, которых веками запирали в четырёх стенах, не выпускали оттуда без охраны и учили только шить, могли перестать любить своих мучителей. Ты не понимаешь потому, что страдаешь интеллектуальной импотенцией, против которой нет и не будет афродизиаков.

Ты ей не нужен. Ты можешь её убить, но более нужным от этого не станешь. Я вижу её, она поднимает глаза к богу и понимает, что ей не нужен мужчина. Неважно, считает ли она мужчину подобным себе, а все различия — выдумками, или видит другие различия и считает его ниже себя. Ненависть тут ни при чём. Любовь тут ни при чём. Смерть тут ни при чём. Он проходит мимо, и ей на него плевать».

11

[2003]

Миша принадлежал к специфическому типу евреев: если это мужчины, то фанатичные хасиды (вариант для ассимилянтов: вдохновенные технари-атеисты), сохраняющие, однако, благородную сдержанность манер — сумасшедшие лжемессии, разносящие всё вокруг себя в щепки, как Шабтай Цви, относятся к другой породе, о которой надо говорить отдельно; если женщины — поэтессы и художницы с птичьими профилями, тихой укоризной во взоре и камеями на груди (вариант для молодёжи: бусы из обожжённого дерева, стихи от мужского лица и посыл «не мешайте мне, пожалуйста, смотреть на вас как на мусор»). Есть в них, несмотря на свойственную им интеллектуальную отстранённость, что-то очень земное, несмотря на их мягкость — что-то хищное. Кажется, их невозможно вывести из себя. Конечно, это не так, ведь все мы всего лишь люди.

Некоторых из них способна взбесить критика в адрес еврейских мамаш. Кажется, человеку, в семнадцать лет покинувшему дом, проще убить в себе еврейского сына. Это не так, ведь он всего лишь еврей. Есть такая вещь — коллективное еврейское бессознательное.

Мишина мать, Наталья Семёновна, оказалась малоприятной бесформенной горбоносой тёткой с плохо прокрашенными волосами и вечно растекающейся по физиономии косметикой. Она обожала обвешиваться недорогим золотом и причитать: «Когда я иду вечером с работы, всё время боюсь, что меня ограбят». Это был лишний повод привлечь внимание к себе и своим побрякушкам, но Асе на украшения было плевать. Наталья Семёновна просекла это и напряглась — не потому, что «женщина обязана любить драгоценности», а потому, что женщина, равнодушная к ним, заодно проявляла безразличие к ней, Наталье Семёновне.

Узнав, что семейной паре проще эмигрировать, следовательно, Мише придётся расписаться с этой журналисткой, ведьма предложила Асе подробно побеседовать в кафе. Подальше от Миши, отчима и других отвлекающих факторов.

Идти рядом с Натальей Семёновной было сущим мученьем: она еле ползла, то и дело разевала рот, словно акула, и прыскала в него из ингалятора. Собственно, деньги на личного тренера, который за несколько месяцев избавил бы медузу от проблем со здоровьем, у неё были, но ведьма предпочитала тратиться на сладости.

— Мы раньше в Харькове жили, в Украине полно жлобов, они думают только о еде! — сокрушалась Наталья Семёновна. Она трещала без умолку, напоминая прожорливую сороку, и прилюдно ковырялась в зубах перламутровыми когтями. Ася старательно отворачивалась, но её всё равно подташнивало. — Вы сколько зарабатываете, Асенька?.. Я надеюсь, вы поправите свои дела. Ведь так нельзя. Вы хотите двухкомнатную с мансардой купить? А жить потом на что, ведь надо питаться как следует? Я Мише всё время говорю, чтобы не забывал ужинать, а ему и дела нет. Вы будете за этим следить? Миша, вы знаете, на меня совсем не похож, он в отца. Тоже был красивый парень, когда я его встретила, в семьдесят пятом году. Но плохо зарабатывал поначалу, поэтому мы так ценим стабильность. Знаете, он очень нравился одной девушке из хорошей семьи, Гале Ройтман…

Сдохни, медуза. Обожрись и сдохни.

— Да, да, я вас внимательно слушаю.

— Ася, я надеюсь, вы не феминистка?

— А почему вы спрашиваете?

— Я ненавижу феминисток. Они разрушают семью.

Конечно, разрушение института семьи — это самое страшное для таких, как ты: ведь только в пределах кухни вы научились командовать, вы — авторитет только для собственных детей, которые от вас смертельно устали.

— Похоже, что я собираюсь разрушить вашу семью? — спокойно спросила Ася.

Ведьма прекратила жрать и уставилась на неё круглыми, как у курицы, глазами:

— Но вы же не феминистка?

— Почему вы так решили? У вас довольно странные представления о феминизме. Вы, наверно, часто читаете жёлтые газеты.

— Ася, почему вы пьёте пиво? Это — напиток конюхов.

— Украинское — да. Как видите, это «Erdinger». Более плебейской мне кажется привычка целыми днями есть, считать деньги в чужом кармане и с апломбом рассуждать о том, в чём совершенно не разбираешься.

— До свидания, Ася.

* * *

Миша пришёл через несколько дней. Это сейчас ей показалась бы смешной сама мысль о том, что он мог не придти, а тогда помстилось, что еврейская мама способна окончательно заглушить голос здравого рассудка своим кудахтаньем.

— Если бы я женился на Гале Ройтман, я бы умер, — сказал он. — Ты бы её видела. Помочь тебе собрать мебель? — Ася уже переехала на другую квартиру — двухкомнатную, но без мансарды.

— Я бы вообще запретила музыкантам собирать мебель и таскать тяжести.

— Нормальные музыканты используют синтезаторы. Мы, работающие в акустике, обречены на вымирание. А хотя бы готовить можно?

— Ага.

— Я, кстати, не пускаю мать на кухню, когда готовлю. Она только мешает своими советами, и ещё у неё тяжёлая энергетика. У тебя очень светлая, хотя, вроде бы, ты эгоистка, и всё должно быть иначе.

— И что мне с ней делать? — спросила Ася. Полуободранная комната была заставлена рулонами обоев, кусками гипсоплиты и мешками с клеем. Картина Бёрн-Джонса «Любовь среди руин». — Что мне с ней делать, с драгоценной матерью твоей?

— Поменьше общаться. Она тебя возненавидела с первого взгляда. Такое уже было. Все остались живы. Может, и на этот раз национальная солидарность пересилит отсутствие политической.

Этого не случилось.

[Ася: запись № 132 «Речь об изменах»]

«Неужели опыт Древнего Рима, либертинажа восемнадцатого века и хипповских коммун ничему не научил человечество?

Сколько можно говорить о том, что для просвещённого человека давно должно было перестать существовать в виде проблемы и начать существовать исключительно в виде средства разнообразить свою жизнь? Мне будут возражать, что этот опыт научил человека высоко ценить семейные отношения. А вы посмотрите вокруг хорошенько, и увидите, как кто что ценит.

Университетские юноши, сколько можно цитировать Розанова, Бердяева, Фёдорова и прочий заплесневелый бред? Зачем вы разглагольствуете о „долге“ и „целомудрии“, как семидесятилетние? Ваш долг — понять, что если у соседа на пять сантиметров больше, чем у вас, и ваша жена знает об этом, то это ваши проблемы, ведь это у вас там на пять сантиметров меньше, а не у вашей жены.

Некоторые считают, что изменять можно исключительно козлам, ведь помимо козлов есть мужчины нежные, внимательные и понимающие. А знаете, как от этой нежности и сантиментов на третий день начинает тошнить? А понимают они всё через жопу, у них так голова устроена. Ну, как не изменить такому человеку?

Отдельные персонажи считают, что женщина и не должна сохранять никому верность. Это они начитались де Сада, или у них просто крыши поехали. Все женщины якобы должны принадлежать всем мужчинам и не оказывать никому сопротивления, а мужчины должны добиваться своего силой. Разовьём эту мысль: каждый мужчина должен принадлежать каждому гею, который сильнее его физически, а также всем геям вообще, так как группа геев сильнее отдельного взятого мужчины. Как вам это нравится?

О моде на садизм надо говорить отдельно, её распространила дорвавшаяся до запретного плода кучка извращенцев по всему двадцатому веку, и неприятно смотреть, как в наше время нормальные, в общем-то, люди тратят деньги на садомазо-салоны, стараясь показаться не хуже других. Ведь это так круто — когда тебя хлещут ремнём по голой заднице. Но истинный садизм — это когда ревнуют.

„Сёстры — Верность и Ревность — одинаковы ваши приметы“, — мог бы написать классик (как отмечают биографы, ревновавший супругу к каждому фонарному столбу).

Сколь часто приходится наблюдать, друзья мои, как мужья тиранят верных, именно верных жён, дабы их жизнь, и без того омрачённая отсутствием развлечений и сосредоточенная на одном и том же предмете, стала совсем невыносимой. И, напротив, порою мужья подолгу не замечают даже явных измен, так как чувствуют, что испортить жизнь женщине свободолюбивой и, к тому же, умеющей заметать следы, значительно труднее.

Что касается женщин, то я их слишком люблю, чтобы предпочесть одну из них всем остальным, ведь из числа этих самых остальных очень многие достойны любви и внимания. А если кого-то вышеприведённое возмущает, то не пошёл бы этот кто-то на хуй?»

[Собственно, после этой записи Ася и удалила журнал, потому что ей надоели комментаторы.]

<Leave a comment>

_vitkind_: Ну и дура ты, Ася, извини, конечно.

Аноним: Согласен с вами, но не во всём. Садизм — это выражение агрессии, частично табуированной в современном политкорректном обществе. Милитаризованный социум подразумевает естественную агрессию в адрес врагов нации/государства; когда же склонному от природы к насилию индивиду навязывается система ценностей, близкая к пацифистской, он конвертирует агрессию в БДСМ.

Аноним; комментарий удалён. Это Марк Шимановский, помните, нас познакомила ваша свекровь, когда мы пили у Нахмансона? Пожалуйста, удалите этот комментарий.

Аноним: Итак. Ася, вы верите в прогресс в области управления эмоциями?

Ася: Не знаю. Если серьёзно, то, скорее, нет. Я лет десять назад возмущалась, когда читала в Библии о том, что Иов завёл себе новых детей и утешился. Мне тогда казалось, что мужчины по природе своей не способны любить детей. А это просто была такая система ценностей. Мне кажется, что во времена, изучаемые в вузах на предмете ИДМ, люди были мудрее.

Аноним: Нет. Но они понимали, что любить можно многих, а страдание может быть коротким. Давид в одном из псалмов говорит, что Бог даёт новое сердце. Тогда люди умели утешаться, а сейчас общество формирует у человека застревающий тип психики, и никому от этого не становится лучше. Ни при чём тут мужчины, женщины, Бог всем даёт новое сердце, этот постулат Ветхого Завета сродни постулату Нового о том, что все, и мужчины, и женщины, равно призваны проповедовать.

Ася: Какой вы серьёзный.

Аноним: Скажите лучше, ваш муж имеет отношение к О. Т. О.?

Ася: Он считает Кроули грамотным шарлатаном, продвинувшимся на фоне безграмотных.

Аноним: Можно с ним как-нибудь пообщаться на эту тему? Я работаю в Вильнюсе, но часто бываю здесь. На темы, которые мне интересны, в этом городе поговорить можно мало с кем.

Ася: Мы не вяжем каббалистические узелки, не изготовляем амулеты, не разрабатываем проект очередного заговора, не состоим в криптогосударстве, основанном потомками утерянных колен Израиля, и не делаем из этого секрет.

Аноним: Делайте, что хотите, таков закон:)

* * *

Что такое, по-вашему, правильный культурный юноша лет восемнадцати — двадцати пяти? У каждой прослойки свои законы. Ухаживать за собой полагается клубным мажорам. Заниматься спортом полагается гопоте. Зарабатывать деньги полагается жуликам и ворам. Чувствовать себя счастливыми полагается идиотам. Культурным же юношам полагается кутаться в депрессию, как пожилая учительница кутается в шаль, изъеденную молью.

Если культурный юноша не успевает откосить от армии, он приобретает великолепный повод всю оставшуюся жизнь оправдывать свои безобразия тем, что сержант Иванов избил его зубной щеткой на гауптвахте.

Культурный юноша, как правило, типичный гуманитарий. Он не умеет чинить розетки, юзает висту, вывешивает всюду свой рабочий e-mail, а потом удивляется, почему ящик взломали, не способен посчитать сдачу в магазине и переживает из-за своего несоответствия канону маскулинности. Гуманитарии — опасные в быту животные вроде хорьков, но иногда их заводят у себя дома отчаявшиеся библиотекарши и солидные дамы с внешностью доминиктрис.

Таков был Марк Шимановский. Как сказал бы классик, правда же, трудно отрадней картину / нарисовать?

На момент знакомства с Асей Марк учился в аспирантуре на философа — для поднятия самооценки. Он мечтал об академическом отпуске, но для этого надо было оплачивать липовые справки, а денег было жаль. В свободное время Марк отлавливал на сомнительных сайтах девушек с депрессивно-мистическими наклонностями и общался с ними на сомнительные темы. Жена, которая пристроила его в аспирантуру, давно уже намекала, чтобы он прекращал страдать ерундой, но Марк был уверен в себе как в любви-всей-её-жизни и намёков не понимал. Зря: жена, бывшая вузовская преподавательница, а ныне — логистик в сомнительной фирме, давно в нём разочаровалась: герой её романа не должен был по ночам писать чепуху в интернетах, лазать в чужие компьютеры и проёбывать всё на свете ради возможности это делать. Он должен редко видеть мать и поддерживать её крупными суммами денег. Мать должна быть милой старушкой в пожелтевших кружевах или чинной барыней в чернёном серебре; в крайнем случае, это идише маме из фильмов Вуди Аллена. Но мать Шимановского была ужасна. Например, она могла в семь утра примчаться в конспиративную квартиру, которую Марк держал для пьянок и блядок, в чёрных джинсах и кожаной куртке и заорать, как биндюжница:

— Что за бардак?! Что за развал?! Что за манера пить водку из чашки и таскать в квартиру посторонних людей?! Я, кандидат наук… — и. т. д., и т. п.

Было известно, что какое-то время Шимановский, до начала учёбы на философском окончивший три курса психфака, работал школьным психологом и приставал к несовершеннолетней психопатке, а та пожаловалась директору. После этого Марка перестали принимать на работу вообще, потому что город небольшой, слухи распространяются и проч., и он уехал в Вильнюс. Миша был уверен: будь он на месте Марка, несовершеннолетняя не только согласилась, а даже не проболталась бы.

В присутствии старшего поколения из прослойки «академический планктон» Марк мог сказать: «Этот олух, путающий Франка с Фейерабендом, едет на симпозиум, потому что… общается с вашей, Марь Ивановна, дочкой? Он там будет позорить свою кафедру, эту помойку, ещё больше? А я не езжу потому, что не ношу торты старым козам. А этот педераст, про которого вы говорили, когда-то мне зачёт перенёс на сентябрь, потому что я отказался поехать к нему на дачу». У него был комплекс Диогена, выражающийся в стремлении лепить всё, что в голову взбредёт, и оправдывать это стремлением к истине и широтой натуры.

Почему Наталья Семёновна решила познакомить невестку с этим исчадием ада, чья мать, её бывшая сотрудница, смотрела на неё как на мусор? Благодаря своей скорпионьей интуиции ведьма поняла, что спасти её сына от анархистки может только человек ещё более ёбнутый, чем её сын.

[Жанна: запись № 23]

«Я живу с теми, кто для меня значит меньше, чем пепел твоей сигареты. Я не живу.

Я могу увидеть тебя в любую минуту, стоит только закрыть глаза.

Вскрыть в себе ненароком бездну, чтобы потом засыпать её камнями, грязным булыжником, каким дороги в медвежьих углах мостят.

Моё инфернальное пространство не требует вмешательства сатаны. Там и без него хуёво.

Грязная бесконечность. Здесь даже любовь рождается из грязи, как Афродита — из пены, возносится этак на полметра над грязью и падает обратно в грязь.

Мне снится страница, испещрённая мелкими штрихами, и дождь из мелких снежинок. И надпись сверху: это всё — хуйня.

И потолок с обвалившейся штукатуркой, иронически именуемый небом.

Цветаева писала: „Я пойду за вами, как собака. Если захотите, можете пристрелить“. Если я напишу ей подобное, она только посмеётся. Да и можно ли писать такое жиду, которого многие великие люди ставили не выше собаки?

Худший из запретов — не смотреть на жизнь глазами любимого человека.

А если этот человек принадлежит к чужой расе, смотреть на жизнь его глазами невозможно.

Да есть на свете сволочь, способная понять, какой ад я таскаю в душе?

Я стану такой, какой должна быть. То есть, не такой, как ты. Иначе жизнь меня убьёт, как убивала тысячи более слабых. Я выстою, даже если сама этого не захочу.

Взяли нож. Перерезали нервы. Я взяла их и связала снова: срастутся ли? Срослись и крепче стали. А они увидели — и опять за нож. И вот я снова связываю, связываю лохмотья и обрубки друг с другом, а они вырываются из моих рук. Смешно, да?

Обывателям всегда смешно слышать подобное.

Вообще, худшее в ней — от еврея-обывателя. И эту вечно-жидовскую суету, жидовское жизнелюбие, противостоящее германскому спокойствию, жидовскую мелочную злобу, противостоящую чистой германской ненависти, я в ней чувствовала и презирала, но насколько презирала, поняла только сейчас.

Жизнь моя! Ты больна. Слёзы мне сердце жгут,

Силы нет, и во мне тайный забрезжил страх.

Нет, не верю, не верю

В смерть, пока ещё любишь ты.

А вам нет приюта

Никогда и нигде.

Падают люди

В смертном страданье

Всегда вслепую

С часу на час,

Как падают воды

С камня на камень,

Из года в год,

Вниз, в неизвестность.

Гёльдерлин, „Песня судьбы“.

Последняя капля. Последний камень, брошенный в воду.

Ася, я люблю только тебя, если умру раньше, помни об этом.

И я буду любить тебя в аду, и ни один бог не тронет тебя.

И я буду любить тебя на этих камнях, и ничто не спасёт меня.

Я люблю тебя забудь меня есть лишь камни между нами прости».

12

[2003]

— … я хиппи не люблю за то, что они постоянно врут, как и все пацифизнутые. На своём фестивале обкурятся, наворуют друг у друга банок сгущёнки, передерутся, а потом будут статейки публиковать: «Радуга» — мастерская и храм в одном флаконе, и собираются там исключительно трезвенники, жрущие исключительно траву. Я уверен, и в этом году они будут ловить глюки, но трава будет только для своих, а кто не свой если и забьёт косяк, то только тайком, и если об этом узнают, то немедленно его вышибут.

— Детский сад, — равнодушно отозвался Миша. Как обычно, Ася приводила домой людей. Она стала гораздо больше зарабатывать, появились деньги на то, чтобы не отпускать людей из дома голодными, людей вокруг стало больше, и примерно половина была из её бывшей хипповской тусовки. Миша не терпел больших скоплений народа, Шимановский, который стал часто к ним ходить, не терпел хиппи, ещё они оба не любили мусульман и на этой почве находили общий язык.

Конечно, Миша и Марка с трудом терпел, но если у вас дома завёлся алхимик, вывести его будет тяжело.

— Каббалистические заклинания несут ту же смысловую нагрузку, что и буддистские мантры. Не надо приписывать им какую-то несусветную волшебную силу. Она существует только в воображении романтичных подростков и лохов, думающих, что за энную сумму дедушка Лайтман откроет им тайну творения.

— Первый раз слышу, чтобы человек с экстрасенсорными способностями такое говорил.

— Никаких экстрасенсорных способностей ни у кого нет. У меня просто высокий уровень биоэнергетики, наука это признаёт. Извини. Я в своё время устал от шарлатанов и с тех пор говорю только правду.

— Ты рассуждаешь, как советские учёные, которые понимали под алхимией совокупность малоудачных опытов, приведших к появлению современной химии.

— Нет. Это ещё и средневековая разновидность гештальт-терапии. Ни современная, ни средневековая гештальт-терапия мне не нравится. Но если тебе, в твоём возрасте, всё ещё нужны романтические кружева, не буду спорить — мне лень. Помыл бы ты за собой посуду, Марк.

— Достал ты, Миша, ты ещё не дорос до настоящего понимания мистики.

— Ты сюда ходишь, чтобы самоутверждаться за счёт не понимающих мистику? А давай ты сюда больше не будешь ходить?

— Ты, Миша, ботаник, потому и пытаешься выглядеть брутальным — борешься с комплексами. Тебе не идёт.

— Я не выгляжу брутальным, но до того, как перейти на излюбленный еврейский инструмент, учился на пианиста, а пианистам требуется хорошая физическая подготовка. Если я в более лёгкой весовой категории, чем некоторые алхимики, это не значит, что я никого с лестницы спустить не смогу.

…за что? Есть за что.

Однажды вечером Наталья Семёновна решила навестить сына и застала в подъезде, который какие-то антисемиты выкрасили в цвет бешеной лососины, Марка и свою невестку, которые, в общем-то, всего лишь прощались. Но достаточно эмоционально. Хохольская ведьма порадовалась, представив мелодраматическую картину: она рассказывает обо всём сыну, тот посылает Асю к чёрту, и далее они вместе с мамочкой ищут вторую Галю Ройтман. Искать можно до самой смерти. Главное, чтобы сынок слушался мамочку и не забывал есть тридцать четыре раза в сутки, а то совсем от рук отбился, в чём душа, одни глаза остались, и в них горит огонь неприязни к простым и хорошим людям. Включая её, примерную хохольскую мать.

Хитрая, но неумная тётка в очередной раз недооценила уровень ёбнутости своего сына. Никто не сбросил никого с лестницы, всё закончилось мирно и спокойно, останемся друзьями, я всё понимаю, конечно, только жить втроём мы не сможем, мы же друг друга убьём.

— Зачем он тебе? — устало спросил Миша, когда дверь защёлкнулась на предохранитель. — Такие вот Марки сначала разводят в мире грязь по колено, а потом жалуются, что грязный циничный мир не принимает их с распростёртыми.

— Тебе ведь тоже нравится, — устало ответила Ася.

— Своеобразное обаяние шизофреников трудно недооценить.

— Ну, там не только обаяние шизофрении…

— Я чем-то хуже? Ты просто увлеклась, он тебе скоро надоест. Он хотя бы зверем апокалипсиса себя не воображает? У меня был знакомый, который по секрету сказал, что считает себя таковым. Это у него не проходило лет до двадцати семи. Сейчас в строительной компании работает, всё само прошло, а живи он на Западе, его бы подсадили на прозак.

— Мы ведь договорились…

— Изменять? И что? Это значит, что я должен терпеть дома это мудло? Потому что у него «красивые голубые глаза» и ещё чего-то там? Ася, такие субъекты живут за счёт женщин. Сначала: «Мы кармическая пара, не расстающаяся на протяжении тысячелетий», — потом он полезет в твой кошелёк, потом уговорит продать жилплощадь, а деньги потратит на малолетних шалашовок, которым будет травить байки о раскрепощении женского начала в традициях Каулы. А ты останешься ни с чем. Его жена уже всё поняла и скоро погонит его в шею, но у неё всё есть, а ты можешь всё проебать. Включая меня.

Ася встала, чтобы обнять его, задела пустую бутылку из-под вермута, и она раскололась на 418, если не больше, кусков. Долго придётся собирать. Надо было сказать: мазлтов, — а не: чёрт с ним со всем.

— Даже тебя?.. Этого не будет. Мы ведь кармическая пара, не расстающаяся на протяжении тысячелетий, как ты забыл?

[Жанна: запись № 27]

«Ася,

помнишь наш единственный нормальный разговор, когда я сравнила нас с этими двумя жидами, Диланом и Коэном?

Последний спросил, сколько времени Дилан потратил на сочинение песни „One More Cup Of Coffee“, или не помню, какой, они у него все одинаковые, американский фолк всё-таки лучше слушать в исполнении Джоан Баэз. Дилан ответил: „Пятнадцать минут“, — и тогда Коэн, который уже несколько лет не мог сделать из своей композиции что-то внятное, почувствовал, что жизнь проходит мимо.

А жизнь не может просто так идти мимо, она не Дзержинский, который шёл, увидел мальчика и ничего не сделал — а мог бы и бритвой полоснуть. Она убивает. Так она устроена. Мне говорили, кто её так устроил. Я забыла имя. Кажется, это всё-таки не ваш жидовский JHWH. Вы слишком много на себя берёте.

Что вы смогли правильно сделать — это отобрать у русских язык. На столе у моей матери лежит распечатанный на допотопной „Ятрани“ лист А4: „Приказ объявить личному составу части касающейся“. Меня убивает терминология. Что это за сакраментальная „касающаяся часть“? Ни командир, ни делопроизводитель не понимают, насколько этот канцелярский бред комичен. И эта военчасть теперь везде.

Вы, евреи, вырезаете язык народа и приживляете свой.

Вы превратили немецкий язык в сборную солянку из баварского диалекта[6], библейского иврита и суржика, назвали его „идиш“ и теперь восхваляете лохов, писавших на нём жалобную дребедень вместо того, чтобы резать врагам глотки или хотя бы пытаться сбежать от них, как Анелевич.

Тебе было легко писать статьи на любую тему. Роберт Циммерман от журналистики. Я так не могу. Собирать новый текст из разрозненных обрывков старых, чувствуя себя Франкенштейном, сшивающим куски мёртвой кожи, и понимая, что Франкенштейну было легче: он создал что-то новое, пусть и ужасное.

Коэн писал „Beautiful Losers“ под амфетамином, и амфетамин ему не помогал. А у меня даже амфетамина нет.

Любой текст — насилие над реальностью. Но для того, чтобы осуществить это насилие, нужно хотя бы на минуту ощутить себя хозяином реальности, а я — словно крестьянин, у которого комиссары забрали землю.

Комиссары не понимали, что это такое — когда отбирают землю: у них самих своей земли никогда не было. Для них естественное состояние — когда нет своей земли, своего государства, только оторванная от жизни идея, мечта о Небесной Школе, где они переучат все народы на свой манер, переведут все языки на свой иврит, сожгут чужие словари и будут торжественно наблюдать, как из великого пепла возрождается Единая Книга. Их книга, конечно. Тоталитарная алхимия.

Думаешь, я завидую тому, что ты получила официальное право на мою историческую родину?

Мне раньше не было всё равно. Сейчас уже всё.

Ася,

Жаботинский — не Томас Манн.

Даже не Жан Поль Рихтер. Хотя у последнего перо не в пример легче. Впрочем, это почти кощунство — сравнивать немецкое барокко и еврейскую публицистику.

Клезмер — это не лютеранские гимны. Сраный Короленко — не „Einstürzende Neubauten“.

В вас нет величия. Вы его проебали.

От твоих статей-однодневок ничего не останется, даже эти мои ломаного израильского шекеля не стоящие дневниковые записи лучше.

Я свободнее тебя. Любой уличный сумасшедший свободнее тебя.

Ты лжёшь не так, как я, — ты лжёшь по-настоящему.

Тебя оттолкнуло от меня не понимание того, что любой квалифицированный психиатр поставит мне диагноз „парафрения“, а осознание моей инаковости, возвышающей меня над тобой.

Человек, всю жизнь просидевший дома, оказался радикальнее того, кто ездил стопом по всей стране, участвовал в антиправительственных демонстрациях, сбрасывал пьяных люмпенов с лестницы, — вот оно как.

Еврейская пассионарность оборачивается волей к жизни, а воля к жизни, доведённая до логического завершения, — это неприятие трансцендентного.

Немецкий прагматизм, как это ни парадоксально, оборачивается принятием трансцендентного. Нет человека более практичного, чем художник, который послал на хуй карьеру, потому что развивать свой талант или хотя бы не дать пропасть его остаткам — самое лучшее, самое практичное, что художник может сделать в своей жизни.

Ведь настоящую карьеру он всё равно не сделает: у него руки не под это заточены. У него безумные образы мелькают в глазах, а не цифры, как в счётчике такси.

Ты ни черта не понимаешь.

Ты не поймёшь это, даже когда убьёшь меня.

Ты не поймёшь это даже в Германии, когда какой-нибудь восемнадцатилетний неонацист убьёт тебя.

Есть только камни между нами.

Прости».

<Leave a comment>

«тварь

хватит врать

чисто по-человечески прошу».

«Извините, этот пользователь разрешил оставлять комментарии только тем, кого включил в друзья».

13

[2008]

— Отлично, — сказал Миша, который читал этот текст, заглядывая Асе через плечо. — И санитары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной. Я утром два её ящика внёс в чёрный список, так она мне с третьего понаписала мерзебургских заклятий. Обещает накатать на меня телегу в русское посольство в Германии. Этого следовало было ожидать.

— Жаль, удалён пост про сеть, которая уничтожила её талант: «Привычка к публичным кратким записям лишает человека долгого дыхания и расчёта на вечность».

— Да журнальчик убоговатый, на самом деле. В нехитрой стилистике «я памятник себе воздвиг нерукотворный». Комментаторов полтора человека, и те из НС. Я считаю, Жанночку надо посетить. Она рассчитывает не на вечность, а на то, что мы, как взрослые люди, простим инфантильную курицу, как последние еврейские интеллигенты, пощадим её, как последние идиоты, побрезгуем разборками: хоть и нет у нас величия, но мы ведь пытаемся подражать в этом плане арийцам. Визит без предупреждения — вот что поставит тупую арийскую пизду на место. Сегодня или завтра?

— Сегодня уже поздно.

— Ни фига не поздно… А ты меня любишь, Ася?

— А почему ты спрашиваешь?

— Давно этого не слышал. Прекрати выёбываться и поедем. Ариософии в нашей жизни быть не должно.

— Подожди… Я её ранние записи пролистывала, там фраза — точь-в-точь та, которую ты сказал Шимановскому пять лет назад: «Многие ждут прихода мессии, как завсегдатаи кабака — главного пьяницу, который даст бармену по морде за то, что разбавляет пиво». Вы в тот день с Марком напились и поругались — началось, как обычно, с каббалы, а закончилось предположением, что Марк хочет к нам примазаться, чтобы мы помогли ему эмигрировать: ведь мы, благодаря твоим связям, могли рассчитывать на большее, чем общежитие в Штутгарте.

— Да какие там связи — музыканты, выезжающие за счёт еврейской общины, — возмутился Миша, но Ася перебила:

— …и ты стал его переубеждать: «Это сейчас для тебя слово „эмиграция“ овеяно романтикой, а на самом деле там будет тяжко, люди ломаются, как от наркоты, да и что ты там собрался делать с твоим характером и языковым барьером, ты даже сутенёром не сможешь работать, югославы тебя выживут с любой панели, социопат».

— Про сутенёров сказала ты!

— Хорошо. Он понял, что мы разобрались насчёт его шкурных интересов, которые он пытался прикрыть лоскутным одеялом из оккультизма, игры в «творчество» и «пренебрежения к буржуазным предрассудкам» и никогда нам этого не простит. И если ему подвернётся подходящая больная на всю голову аудитория, он обязательно сведёт разговор к нашему сволочизму и попыткам оклеветать его, честного, порядочного человека. Это вполне естественно: когда Шимановский чувствует, что ты его по-настоящему хорошо понимаешь, он немедленно начинает орать о непонимании. Кому приятно сознавать, что другой видит весь мусор, который бережно хранится в твоей возвышенной душе? И теперь я подозреваю, что он общается с нашей фашисточкой, может быть, даже с пустого аккаунта с пометкой «93».

— Хм, да…

— У меня профессиональная память, Миша. Всё не можешь к этому привыкнуть?

— Я всё не могу привыкнуть, что люди говно, — сказал Миша.

Ася пожала плечами:

— Ну, меня тоже воспитывали на тургеневских женщинах и мужчинах Хемингуэя. А получился раздрай. Жизнь всё огрубляет. Подожди, я человеку позвоню.

Миша отошёл и стал смотреть в окно. Люди красили отдельные подъезды в немецких домах кто в светло-голубой, кто в жёлтый, кто в розовый цвет. Издали такие дома выглядели, как лоскутное одеяло. Скамейку во дворе украшала надпись чёрным маркером: «Нам по хуй, что вы о нас думаете!» Рядом со скамейкой лежали бездомные кошки и шприцы.

— Катя, — сказала Ася по телефону, — посмотри, пожалуйста, айпишник юзера штайн девяносто три под твоим постом недельной давности, ну, этот, про митинг. Очень надо. Есть сведения, что это провокатор.

…А теперь открой мою почту, — крикнула она Мише, — посмотри, с какого адреса мне написали, что я жидовская сука и плюнутые плевки! Да, отправлено в тот же день, что и каммент про митинг! Да, адрес тот же — 213. 821. ** **. Херово конспирируется, падаль.

— Что?.. — Миша перестал созерцать кошек, обнюхивающих шприцы под окном.

— Катя, скажи, это точно Марк? — продолжала Ася. — Ты же его видела на прошлом митинге. Да, не светит фамилию в сети, но я тебе сейчас его опишу. Среднего роста, тёмный шатен, волосы слегка волнистые, глаза голубые, на левом виске шрам. Похоже? С кем-кем он встречается, с девушкой из Черняховска? С немкой, да? А, просто дружит? Умилительно.

Миша чуть не опрокинул чашку:

— Пиздец, Шимановский же не мог стать фашистом. У него не настолько развита самоненависть.

Ася отложила мобильный.

— Скорее всего, он просто мстит, — спокойно сказала она. — В первую очередь — себе прежнему. С Жанной можно дружить только против кого-то, и он этим пользуется, чтобы сбрасывать негатив. Кроме того, он устал жить за счёт женщин, то есть, быть объектом спасения от смерти под забором, и решил в кои-то веки попробовать себя в роли спасителя. Плюс загнанная в подсознание мечта еврея об арийской тёлке.

— Господи. Как мне это надоело. Люди тридцати с лишним лет, Ася. Тридцати с лишним лет.

— Что поделаешь, — сказала Ася, — что поделаешь.

— Ну, я уже сказал, что можно и нужно сделать.

* * *

Асе меньше всего хотелось навещать руины крепости Инстербург. Она бы съездила куда-нибудь в Светлогорск, к морю. Что может быть красивее тающего морского льда?

Но Миша повторил: нет, мне кажется, что нужно сегодня, и всё тут. Пять лет жизни с человеком, живущим по иррациональным законам, не только приучают к терпимости, но и учат доверять чужой интуиции. Особенно если у тебя самой с интуицией плохо.

— Вы куда? — в прихожую выползла свекровь в кислотно-розовом халате с блёстками. Асе сразу представились медузы, выброшенные волной на берег. Медуз ей было жалко, свекровь — нет.

— К Нахмансонам, — дружелюбно отозвался Миша. — Может, ночевать останемся. Марианна Сергеевна обещала познакомить меня с девушкой из хорошей семьи, похожей на Галю Ройтман.

Это переходило все границы, но свекровь это заслужила.

Уже в лифте Миша набрал домашний номер профессора:

— Михаил Аркадьевич, добрый вечер. Если что, подтвердите, что мы у вас?

Тоже детсад, хуле, подумала Ася. В тридцать лет шифроваться от родителей, от которых не зависишь материально, следовательно, можешь с ними особо не церемониться. Как говорила Элина, детей надо или вообще не заводить, или выращивать их в коммунах.

Она почему-то вспомнила дурацкий верлибр, который библиотекарша посвятила Элине Ровенской и её предполагаемому возлюбленному:

одна сумасшедшая

отсидев положенный срок за решёткой

подошла на улице к ребёнку

и сказала —

эй малыш я трахала твою мать

да малыш я трахала твою мать

твои отец и мать были очень плохие люди

они использовали людей а потом сажали их в тюрьму

говорят

эта сумасшедшая

покаялась в своих немногочисленных грехах

и ушла в монастырь

эх малыш ушла в монастырь[7]

14

— Тут, кажется, проблемы с такси? — спросил Миша, когда они вышли из последней маршрутки на остановке «Улица Красноармейский сад»[8].

— Тут проблемы со всем. Старик Дессау[9] проклял это место на веки вечные. Ничего, можно частника ближе к ночи поймать, если нас не ограбят.

Миша подумал, что ему наконец-то представилась возможность увидеть отца женщины, с которой он живёт уже пять лет. Всё у него не по-человечески, как обычно.

Было уже темно, фонари не работали, только едва различимый серпик луны освещал подтаявший лёд и чахлую прошлогоднюю траву. Омерзительный сырой ветер гнал волны по мутно-серой реке Ангеррап. Куда идти дальше, никто не знал.

Навстречу попалась пожилая пара, при виде которой Ася вспомнила предание о местном феодале, из ревности превратившем жену в корову. Пруссия трагически погибла, но живущие на её исторической территории мужики продолжали вести себя так, что их жёны рано или поздно превращались в зашуганных коров. В лучшем случае — в бешеных. Ася спросила, как пройти на улицу такую-то, дом номер такой-то, ответом был полуиспуганный неодобрительный взгляд: смуглых черноволосых людей, говорящих по-русски чище, чем гастарбайтеры, старики автоматически относили к цыганам, а цыгане в этой области с начала перестройки торговали винтом.

— Рано или поздно найдём, — сказала Ася. — Планировка домов здесь очень странная, но город маленький, долго бродить не придётся, не может этот финский сарай провалиться сквозь землю.

Они обогнули помойку, которую русский народ устроил на месте снесённого немецкого особняка, и зашли под арку ещё одного пустующего здания с выбитыми окнами — кажется, раньше здесь был комиссариат, а что было ещё раньше, знают только краеведы. Взору открылась годящаяся для псевдоготического артхауса пустошь, усыпанная использованными шприцами и битой черепицей; на краю пустоши виднелось то, что осталось от уютных бюргерских домиков прекрасной эпохи. Асе, германофилке и антисионистке, захотелось от всего этого обратно в Берлин. Со стороны кладбища медленно выехала чёрная «Тойота».

— Сейчас спрошу, — сказал Миша и поднял руку. Машина резко затормозила, но не из-за голосующего, а из-за того, что кто-то умный разбил на пустыре бутылку.

Мужчина за рулём выматерился и вышел из машины.

— Вы меня охуеть как порадовали, — сказал он смахивающей на торговцев наркотиками парочке возле арки. — С вами будет не так скучно ждать автослужбу. Если они вообще ночью сюда поедут, здесь же просто апокалипсис какой-то. Вы, ребята, по-прежнему carfree?

— А ты по-прежнему говоришь людям гадости и после этого ведёшь себя так, будто ничего не случилось? — спросила Ася.

Шимановский подошёл к ним ближе. Сначала взгляд у него был такой, будто он хочет убить обоих гаечным ключом, но через несколько секунд он взял себя в руки.

— Я не понимаю, о чём вы. Если вы навещали своих родственников…

— Если ты ещё не оставил привычку плодить аккаунты, об одном прошу: не присобачивай к каждому из них «93», — прервала Ася. — Во-первых, выследить тебя проще, чем тебе кажется; во-вторых, из тебя такой же телемит, как из меня — адвентистка Седьмого Дня.

— Успокойся, — Миша обнял её за плечи. — Все всё поняли. Где Жанна? Никто её не убьёт, мы просто хотели поговорить.

Марк обречённо посмотрел сначала на небо, потом — на проколотую шину.

— Вот и я вас о том же самом хотел спросить.

* * *

После того, как Жанна однажды написала ему (в журнал, давно замороженный abuse team за «экстремизм») с просьбой угостить её водкой или травой (иначе она сдохнет), Марк несколько раз заезжал в финский сарай. Шлигер спокойно относился к нему и даже радовался, что Жанна как бы сошла с неверного пути — об интересе дочери к девушкам он давно был осведомлён. В паспорт Шимановского он не заглядывал, хотя, возможно, и подозревал правду. Лучше женатый мужчина, чем лесбиянки, способные опозорить их семью больше, чем пьяные дебоши и справки из психлечебницы.

Что касается Юли, тут дело осложнялось: почтенная воительница начала окончательно свихиваться. Нажравшись перцовки с фасолью, она молола чушь о китайцах, которые хотят взорвать Москву, азербайджанцах, которых надо стереть с лица земли, и чеченцах, которых на войну с Россией вдохновляют масоны. Она орала так, что даже соседи-уголовники стали её побаиваться. Она ходила с таким выражением лица, будто ест на ужин таджикских младенцев.

К счастью, Юля не лезла в интернет, потому что боялась компьютеров. Когда Жанну выгнали с работы из-за депрессии, опозданий и нежелания разговаривать с сотрудницами о детях и рассаде, она соврала матери, что будет искать в сети фриланс, и Юля махнула рукой: овца научилась хотя бы немного поддерживать порядок в доме, на который родители забили ржавый гвоздь, и за это её можно было подкармливать. Но постепенно отношения матери и дочери начали смахивать на форменный матрицид по схеме Кристевой.

Сегодня Марк договорился встретиться с Жанной на улице Дзержинского, но она не пришла. Её телефон не отвечал. Марк решил заехать к ней домой.

Звонок не работал. Шимановский постучал в дверь, и она открылась. Марк прошёл в квартиру, заглянул на кухню, и взору его предстала апокалиптическая картина: Юля, заворачивающая ножи в газету «Прегольский коммунист». С годами Юлина задница формой и размерами стала ещё больше напоминать комод, а в глазах её был подозрительный нездоровый блеск, совсем как у шимановской тётушки, которой в итоге прописали транквилизаторы. На полу виднелись лужи воды. На столе стояла банка фасоли.

— Добрый вечер, Юлия Викторовна, — поприветствовал её Марк. — Не знаете, где Жанна?

— Жанна опять кладёт ножи на стол, — процедила сквозь зубы Юля. Руки у неё тряслись. Если бы она не остригла свои длинные волосы, походила бы сейчас не на фашистку, а на ведьму.

— И что? — недоумённо осведомился Марк.

— Я же тебе говорила, — в голосе Юли зазвенел металл, — с ножа, когда он лежит на столе, стекает чёрная энергия и медленно убивает человека. Она сегодня специально положила нож остриём в сторону моей кровати. А ты чувствуешь, что я могу нейтрализовать твоё еврейское влияние, и делаешь всё, чтобы вытянуть из меня энергию.

— А почему столько воды на полу, Юлия Викторовна? — пробормотал Марк.

— Домовые просят пить. А эта тварь мне: «Мама, вытри, пожалуйста, воду и положи нож на место. Мои вещи будут лежать там, где я их положила. И не смей больше выбрасывать ножи в форточку, как в прошлый раз. Иначе я часть твоих вещей тоже выброшу. Выбирай сама — в форточку или в помойку. У меня нет таких денег, чтобы каждый раз после твоих демаршей покупать новые ножи».

За окном ветер гнул осину. На одной из веток Марку внезапно померещилась петля. Всё, тоскливо подумал он, с кем поведёшься, от того и наберёшься.

— Ты, жид, меня голыми руками не возьмёшь, — сообщила Юля. — Отстань от моей дочери, хватит пудрить ей мозги мацовой мукой.

Надо сказать, в этом семействе у всех была склонность к метафорическому изложению мыслей и поэтическим преувеличениям.

— Нет, я мацой не увлекаюсь, — вежливо ответил Марк, прикидывая, как бы в рамках закона обезоружить эту старую проблядь.

— Вы все умрёте страшной смертью, — сказала Юля. — Вы не дойдёте до кладбища. Вы умрёте по дороге к нему.

— Да, да. А сейчас советую вам положить ножи на место, иначе я вызову «скорую помощь».

Юля резко повернулась к нему, сжимая в руке лезвие, завёрнутое в газету:

— Ну, всё, жид. Ты нарвался.

Она швырнула свёрток на пол и выскочила за дверь.

Марк направился было за ней, но тут вернулся капитан Шлигер в драной штормовке и заляпанных грязью тренировочных штанах и начал бессодержательный пьяный разговор. Выяснить, где Жанна, когда она ушла и что говорила перед уходом, было невозможно. Не прошло и получаса, как вернулась и Юля. За ней в квартиру зашли двое ментов. Они переглядывались и ухмылялись. Юле же было не до смеха. Грудь её — если, конечно, считать грудью этот слабый намек на округлости, — бурно вздымалась. Она судорожно сжимала кулаки.

Марк не успел ничего подумать по поводу этой прелестной мизансцены. Сержант окликнул его:

— Слы, ты кто и чё здесь делаешь? Статья о вторжении на чужую жилплощадь. Ну-ка, быстро давай руки, — он вытащил из кармана брюк наручники, — и поехали в отделение.

— Сначала объясните, пожалуйста, чем вызван ваш визит, — сдержанно попросил Марк, отступая назад. Одно из бойцовских правил: держаться на расстоянии примерно полутора метров от противника, являющегося безусловно опасным.

— Вломился и стоял надо мной с ножом! — завизжала Юля.

Это услышал весь подъезд, но на площадку никто не вышел. Русский народ, населивший древний прусский город, боялся за свою шкуру. Хотя что ему, спрашивается, бояться за свою шкуру, за это ничего не стоящее говно?

— Я заехал к её дочери, которой не оказалось дома. В ответ на вопрос о её местонахождении гражданка Вальдман начала угрожать мне. Мои документы в порядке, могу предъявить.

— Поехали в вытрезвитель! — рявкнул сержант.

— Простите, но я абсолютно трезв. В отличие от этой женщины, которая сегодня выпила бутылку перцовки. Кроме того, она психически не совсем здорова, это вам кто угодно здесь может подтвердить. Вы посмотрите на неё и её мужа… Статья номер триста один Уголовного Кодекса, — слегка повысил голос Шимановский. — Ложный донос. Жаль, что вы не взяли с собой спиртометр вместо наручников.

— Она написала заявление… — начал сержант, которого слегка смутила уверенность обвиняемого.

— И вы принимаете всерьёз бред больного человека? Вы посмотрите на неё и посмотрите на меня.

Юля, окончательно выйдя из себя, кинулась на Марка, тот увернулся, и она, потеряв равновесие, чуть не упала и вцепилась в дверную ручку. Капитан Шлигер перестал реагировать на происходящее и уснул за столом.

— У неё справка по шизофрении, — хладнокровно сообщил Марк. — Вы спросите у неё или поищите в первом ящике стола. В целлофановом пакете, заклеенном скотчем. Поищите, поищите.

— Она же в военчасти работает, — недоумённо возразил второй мент.

— Если честно, я не знаю, почему такие люди работают в военчасти.

— Значит, придётся забрать её, — философски заключил сержант. — Пойдёмте с нами, гражданка, вам проветриться надо.

— Документы будете смотреть? — спросил Марк, доставая из кармана паспорт.

— А… Что это у вас гражданство литовское?

— Извините, какое есть.

— Ладно. Пошли.

— А дверь кто будет запирать?

— Она говорит, что потеряла ключи, а её мужика хрен разбудишь, — буркнул второй мент. — Я его как-то забирал в трезвяк, он там уснул на полу, и по фиг на всё.

Юля сопротивлялась, но потом обмякла и стала апатично смотреть по сторонам. Марк попробовал ещё раз набрать номер Жанны — безрезультатно.

— Вы бы машину в таком дворе не оставляли — угонят или разобьют, — посоветовали менты.

* * *

— А помнишь, ты нажрался колёс и орал, что вступишь в масонскую ложу и доживёшь до восьмидесяти лет, а мы все передохнем, и только наши дети будут писать о тебе мемуары? А я предложил Асе написать по тебе некролог, потому что если столько принимать колёс, сколько ты в две тысячи четвёртом, можно не дожить не то что до восьмидесяти, а даже до следующего Восьмого марта.

— А ты мне твердил, что я недоволен жизнью. Менторским таким тоном, сука. Я, насколько помню, сказал, что недоволен отдельной категорией самодовольных менторов, и это ещё не вся жизнь. Ты меня просто взбесил тогда, у тебя была мания публично унижать людей.

— У меня никогда не было такой мании. Позвони в психушку насчёт Юли. Я серьёзно.

— У меня в общежитии как-то девушка вызвала 03, когда у неё соседка мебель в комнате стала поджигать. Приехали, посмеялись, мол, студенты дурака валяют, и уехали.

— А соседка что?

— Ничего. Поставила на пол сковородку, положила туда биографию Фрейда, подожгла, собрала вещи и, провожаемая клубами дыма, ушла. А ту девушку потом исключили за аморальное поведение — порчу казённого имущества… А тут полгорода свихнулось, и никого не забирают.

— Тебя нужно туда забрать, понял? Тебя.

— Уёбывай давай из моей машины, — предложил Марк.

— Скажи спасибо, что не получил по морде.

— Не хуй меня пугать, сто раз говорил. Я в армии служил.

— Ты что видел в этой своей армии? Чему тебя там научили — подстригать садовыми ножницами кусты возле штаба? Я в Израиле видел, как людей на куски разрывало, тебя бы туда, блядь. Или ты теперь играешь в национал-социалиста? Русского, немецкого, литовского — определился уже?

— Миша! — Марк откинул голову на спинку сиденья. — Я же всё это делал из-за Жанны, а не ради себя. Мне жалко. Я не мог не вступиться. Я всегда вступаюсь за людей, которые выделяются из толпы.

— Ты мог не писать весь этот бред моей жене? — в третий или четвёртый раз за вечер спросил Миша.

— А твоя жена, ты считаешь, очень гуманно к ней отнеслась?

— Эта дура, заслуживающая, по-твоему, гуманного отношения, достала вообще всех, — не выдержала Ася. — Так необходимо было подобным образом привлекать к себе внимание? Хотела лишний раз потрепать нам нервы? Эгоцентричка, садомазохистка, истеричка и мегаломанка.

— Цитирую, дорогая, — язвительно улыбнулся Марк. — «Некоторые кисейные барышни ужасаются моему образу мыслей, в глубине души понимая, что стали бы в десять раз хуже, переживи они одну десятую того, что я. И вряд ли хоть одна из них сможет умереть за идею, любую идею. А я смогу. Права человека для меня — не способ самовыразиться, не ниша, заняв которую, можно в будущем прославиться и бабки слупить. Это моя свобода, я сама; я ничего не сделаю, если не буду ощущать себя свободной и ничем не связанной. Это девочки, которых я люблю. Это девочки, которых я полюблю, когда они освободятся и станут такими, какими должны стать, а не такими, какими их хотят видеть отцы, и учителя, и клиенты с толстыми кошельками».

— Это написано в две тысячи первом году. И причём тут Жанна?

— Она и сейчас такая же, как в две тысячи первом году. А ты — нет.

— Хорошо, давай Жанна придёт к тебе домой с бомбой, и ты, умирая, простишь ей стремление уничтожить твою нацию, за то, что она в тридцать один год истерит, как старшеклассница, — вмешался Миша.

— Ты не понимаешь, фашизм — это не жидоедство, это интернационализм, на самом деле.

— Всё, — в тихом бешенстве проговорила Ася. — Дожили. Я больше не приеду сюда. Не только в этот город. А вообще в эту страну.

— Я смотрю, эмиграция излечила тебя от излишней общительности, дорогая, — обернулся к ней Марк, — или это положительное влияние твоего мужа?

— Провоцирует, не обращай внимания, — тихо посоветовал Миша. — Марик, хватит выёбываться. Кандидатскую ты проебал, вторая жена у тебя — страшное пиздопроёбище, сам ты — мудак, потрёпанный и вышедший в тираж. Твоим деньгам лично я не завидую. Я не умею завидовать вообще. У меня тоже есть деньги на плазменную панель, но я её не куплю, мне не надо. Мне некогда и неинтересно жить так, как живёшь ты. Весь твой якобы аскетизм и все претензии пошли прахом, и теперь ты самоутверждаешься в роли умника, терпимого ко всем якобы новым и революционным — хотя нового в ёбаном фашизме нет ни хуя, — течениям, которым место на помойке типа этой. Я не понимаю тебя, да. Я не понимаю, как можно спать с Жанной, не говоря уже о твоей жене. Пожалуйста, прости меня, если я тебя чем-то обидел.

— Что, чувствуешь себя страшно крутым, сукоед? — тихо, с угрозой в голосе поинтересовался Шимановский.

— Не очень, — равнодушно ответил Миша. — И всё-таки я не понимаю… Жанна — она такая… неухоженная.

— У меня с ней ничего не было.

— Ещё бы, — Асю начал разбирать смех. — Цитирую, дорогой: «Демон ревности сильно грызёт меня. Я не могу нормально общаться с людьми, но я могу преследовать и задалбывать объект своей любви. Ревность дикая, чёрная, к каждому столбу ревную, можно сказать. Плюс я убедилась в последнее время, что моя ревность сильна и в виртуальном общении. Нет, мне не победить этого демона, мне лучше быть одинокой, как сейчас».

— Заткнись, — сказал Марк.

— Да ладно, это же из открытых записей. Продолжим. «Бля, зубы иногда болят. Крошатся, ломаются от курения, суки. У меня они и так не очень — практически везде пломба на пломбе. А я к зубному боюсь, не хочу маму напрягать, да и денег это нынче больших стоит». Марик, ты хотя бы оплатил ей дантиста?

Шимановский достал из кармана куртки пачку «Данхилла», чиркнул в полутемноте зажигалкой:

— Вы моральные уроды. Нельзя так издеваться над людьми.

— Что ты так нервничаешь? Мы же не над тобой.

— Ася, ты по-прежнему пишешь остросоциальные… это… передовицы? Или все места русскоязычных публицистов заняты, и ты пробавляешься переводами для мелкобуржуазных фирм?

— Завидно?

— Нет. В Германии правовой фашизм и тупость, я туда не хочу. Как вы не можете понять, что я не хотел вам отомстить?

— Разумеется. Ты просто осознал, что в твоей жизни есть место светлым платоническим чувствам. К гению нашей дневниковой прозы, русскоязычной Унике Цюрн. Поскольку у девушки нет денег на дантиста, чувства могут быть только платоническими. Хорошо, что ты всё понял про Германию: из тебя вышел бы не очень хороший сутенёр, или кем ты там собирался работать?

— Миша, выйдем отсюда, потому что бить морду твоей жене я не буду. Придётся тебе. Я тебя очень прошу: выйдем отсюда… а, блядь, они едут. Чёртовы спасители.

Начинало рассветать. Хотелось спать, а не бить друг другу морды.

— Всё это очень глупо, — сказал Миша, собираясь выходить. — Я могу с тобой подраться, если ты настаиваешь. Только это очень глупо, я ведь сильнее. Мало покоцанной машины, нужна вдобавок разбитая рожа?

— Мне показалось, что это ты хочешь разбить мне рожу, — пожал плечами Шимановский, тоже собираясь выходить.

— Нет. Ты не врубился. Мне не хочется тебя бить. Мне и жить не хочется уже много лет, потому что люди жуткое говно. Ещё большее, чем мне казалось десять лет назад. А я врагу не пожелаю увидеть то, что мне пришлось увидеть десять лет назад.

— Это не повод считать всех людей говном.

— Нет, повод. И если сдохнет Жанна, и даже если сдохнешь ты, я не проявлю ни тени сочувствия. Но я и радоваться не буду, потому что мне плевать на вас.

— Слова истинного каббалиста.

— Где уж мне до тебя. Марик, ты помнишь, что Баал Сулам говорил о случайности? Не бывает случайных людей, везде нужно видеть промысел творца. Так вот, я знаю: ты — это не случайность. Несколько лет подряд ты помогал мне понять, что люди гроша ломаного не стоят, особенно такие, как ты. Человек становится кем-то, когда стремится к высшему, но стремится он к высшему недолго и плохо. Лишь в эти моменты он становится человеком, всё остальное время он — пустая скорлупа, солома, носимая ветром. И в этот самый момент, в три часа ночи в чёртовом бывшем Инстербурге, мы стоим не больше, чем этот мусор на помойке. И на хера нужен какой-то там «фашизм» или «гуманизм», когда ты отчётливо понимаешь, что всё именно так?

— Выходим, — Шимановский распахнул дверцу машины. — Суки из автосервиса подъехали и ждут. Я хотел сказать, господь спасает нас, грешных. Правда, я всегда был тайно уверен в том, что бога нет.

15

[2008

За тринадцать часов до происшествия]

Ответ на комментарий 14_johanna_88 в журнале ******, который также был засуспенжен:

«Ты поганая немецкая сука.

Хотя нет: слово „сука“ давно уже стало комплиментом. А разве ты заслуживаешь комплиментов, безмозглая овца?

Послушай доброго совета: сдохни, пожалуйста.

Если ты не хочешь писать нормальные вещи вместо всей этой клеветнической дури, не хочешь работать, не хочешь покинуть свою берлогу, будет тебе. Было бы неплохо, если бы тебя сдали в бордель для гастарбайтеров, но: 1) таковых не имеется; 2) ко времени открытия таковых ты окончательно превратишься в чучело огородное и будешь нужна разве что бомжам.

Ты не можешь даже сторчаться, хотя это было бы вполне эстетично. Это был бы лучший поступок в твоей жизни. Начни колоться грязным шприцем и заразись СПИДом, Жанна. Только благодаря этому тебя запомнят. Впрочем, вряд ли. Забыли даже Gia, хотя она была красивее и талантливее тебя.

Ты что, ждёшь, когда тебе исполнится 33?

Поверь, если ты, не дай Б-г, доживёшь до этого возраста, ничего не изменится, в башке у тебя будет тот же бардак. Человек оправдывает своё существование только эстетически. Психопат оправдывает своё существование, только если он талантлив. Обыватель оправдывает своё существование, только если его здравомыслие противостоит нелепице, которую всюду устраивают бездарные психопаты. Но это случается всё реже, потому что почти все сошли с ума.

В конце этого письма я хотел бы отметить, что я жид, масон, сатанист, агент ФСБ и серийный убийца, а в футляре для скрипки храню ампулы с ядом.

Но привычка говорить правду (тебе этого не понять, тебе она не грозит) мешает мне это написать.

Я не отношу себя к определённой религиозной, социальной или политической группе, и даже моя национальная принадлежность мне, в общем-то, последние несколько лет безразлична.

Удаляю этот комментарий вместе с аккаунтом, который на пару часов завёл только ради тебя. Поверь, Жанна: это лучшее, что может сделать для тебя человек.

А теперь иди и сдохни. И побыстрее. Это, в общем-то, говорю не я,

а мир как воля и представление,

если можно так выразиться.

Тебя ждут. Для удобства можешь думать, что в Валхалле.

А, блядь, забыл:

предупреждаю:

этот твой журнальчик тоже запилят.

Мы скоро встретимся. Очень скоро.

Скажи спасибо, что предупредил.

М. Р.».

Мутная вода под мостом. Медленно крошащиеся края льдин.

Куски льда словно куски сахара в пустом кипятке.

В тот день у них дома закончился чай, мать спала, выпив полпачки димедрола, который неизвестно где достала — украла, наверно, потому что в черняховских аптеках его не продавали. По крайней мере, в ближайшей. По крайней мере, без рецепта.

Магазин ещё работал, но она чувствовала, что не может выйти из дома, потому что во дворе снова буду валяться шприцы и мусор, а сосед, пьяно ухмыляясь, спросит: «Жанка, ты чё хлеб такой дорогой берёшь, и почему на тебе такая рухлядь надета?» И на этом фоне общежитие покажется отелем «Chelsea», но в общежитии много чужих, и если бы можно было не слышать посторонние голоса, а не только не видеть весь этот шлак, и ещё: чтобы её поместили в невидимую непрозрачную капсулу. Досчитала до трёх и шагнула за порог.

Учёный древнего мира сказал: Noli tangere circulos meos.

А у меня нет даже чертежей.

Это не ворованный воздух вокруг, это пустота.

Она отключила телефон, потому что невыносимо было бы услышать звонок, неважно, от кого.

Не всё ли равно, какой ты нации, если ты не свободен,

не всё ли равно, что ты говоришь,

если больше всего тебе нравится молчать.

Если очень хочешь выговориться — молчи.

Говори только тогда, когда кажется, что это блядское солнце станет чёрным, если ты промолчишь.

Нет — когда ты уверен, что станет.

Но как ты можешь быть уверен в этом, если никогда не бываешь в чём-то уверен,

кроме того, что все они лгут?

Этот голос в голове.

Тот, что снаружи, окликает уже полминуты: «Девушка! Стойте! Да стойте же!»

Высокий белобрысый парень, с ним ещё двое и худая сильно накрашенная шатенка с искусственным загаром. Разжившаяся деньгами гопота. Семечки, бутылка дешёвого пива, всё, как обычно.

— Стой, сука, ты знаешь, что твоему другу пиздец, если мы его ещё раз увидим? Он нам за герыч до хуя задолжал!

Они берут её в кольцо, остальных людей мало, и они проходят мимо. Люди этой страны готовы вмешиваться только в чужую личную жизнь, вас могут разрезать на куски днём на площади — никто не подойдёт.

Да было бы и странно, если бы подошли. Это же люди, а вы от них добиваетесь благородства и понимания.

Я не видела, что произошло тогда, и мне трудно говорить об этом. Бывает, что я сопоставляю рассказанный мне эпизод с похожим, случившимся когда-то со мной, но если нужно передать внутреннее состояние человека, прямо противоположного мне, в экстремальной ситуации, я иной раз не знаю, что говорить. Сама я обычно хожу с оружием, а чувство страха у меня частично атрофировано, и получится многотомный роман, если я начну объяснять, почему. Другое дело, что у чужих слабо развита эмпатия — потому они и чужие, — и они часто принимают брезгливость за страх.

А это всё равно что принять садистское желание связать и замучить за нежную преданность.

Но если человек — гопник, да ещё и обдолбанный, о какой эмпатии может идти речь? Умение чувствовать у этих животных способна развить только тюрьма.

Я не знаю, что испытывает женщина на мосту — панический ужас (более затёртого словосочетания, наверно, не существует в этом скудном языке) или безразличие, напоминающее тяжёлый наркоз. Она ведь не может закричать, отбиться, пригрозить так, что ей поверят, да ей и нечем грозить.

Она так и не узнает, была это попытка ограбления, ошибка — потому что гопота вечно путает всех со всеми, или шутка — гопота любит такие шутки. В общем-то, за такой юмор нужно отрезать язык по кусочкам опасной бритвой и заставить его съесть. А потом заставить проглотить опасную бритву.

Если это попытка ограбления, то на редкость тупая. Если эту женщину просто спутали с другой, похожей, это редкая глупость.

Она не сможет всё это сказать. Она отступает и поскальзывается на ступенях каменной лестницы.

Люди будут ещё долго идти мимо. Не спускаться же им вниз по лестнице: ступени обледенели. Можно тоже разбиться, и тогда хозмаг лишится неопрятной жирной продавщицы, ворующей из кассы мелкие купюры, поликлиника — вечно пьяного хирурга, каждый раз путающего перелом без смещения и разрыв связок, школа — орущей на детей истерички, а дети — психованной мамаши. Ну, и другие замечательные учреждения лишатся других замечательных людей.

Собственно, я бы предпочла, чтобы все они попадали с обледеневших лестниц, лицом в снег, а потом похолодало бы, и все они покрылись бы красивой сверкающей коркой льда, но, к сожалению, не получится.

P. S.

Если очень хочешь выговориться — молчи.

Молчи о том, что ты чувствуешь на самом деле, и о настоящей войне. Мало кто поймёт тебя, да и те, кто поймёт, ничего не смогут для тебя сделать.

Настоящая война идёт не между обывателями и протестующими. Настоящая война идёт между двумя лагерями протестующих — рационалистами и безумными. И те, и другие хотят написать свою историю — вы видите, что из этого получается иногда. Мимо такой истории надо пройти как можно скорее.

Не лезьте туда ни из любопытства, ни из тщеславия: всё оцеплено невидимой колючей проволокой, и вы не заметите, как от вашей приличной одежды останутся лохмотья; вы, конечно, купите себе другую, но как быть с приличными людьми, которые случайно увидели вас в тот день?

Смеяться опасно: вы можете получить камнем в лицо. Оставьте нас, это история врачей и больных, а вы — не врачи и не больные. Мимо такой истории надо пройти как можно скорее.

Я пишу это и вспоминаю, что Коэн работал над романом «Beautiful Losers» в тяжёлой депрессии под амфетамином, а у меня даже амфетамина нет. Мы, и «врачи», и «больные», кажемся вам похожими, но на самом деле нас по-настоящему объединяет только то, что в иные моменты мы не можем говорить друг с другом, потому что слишком хочется умереть. Проходите мимо.

* * *

Так и должно было быть, думала Ася, пока они шли вдоль чёрной резной ограды. Когда-то давно верховные жрицы слишком привыкли к своим святилищам и решили, что их дело — только поднимать глаза к небу, и не заметили, что небо постепенно стало другим. А ей бы пошло быть верховной жрицей, этой чокнутой девке, — уходить далеко от остальных, чтобы те не мешали понимать услышанное; рисовать на гадальных дощечках, на песке, и ровно так же, как сейчас, только сведущие понимали бы, и она шла бы не по обочине, а по главной дороге, пути наверх, проложенному навсегда. Это было прекрасно, как рассвет, но пришло другое, позднее утро — иудаизм, когда бога сначала называли просто элохим, без указания на пол, а потом стали навязывать всем седобородого и сердитого еврейского дедушку, поминутно орущего на внуков — а за что, догадайтесь, мол, сами, — а ещё позже сочинили правила, чтобы не вести себя, как неорганизованное стадо и не влипнуть в связи с этим в очередную малоприятную историю с пленом и исходом.

Они не поехали с Шимановским в Калининград: было жаль времени, лучше разобраться сразу, чтобы не ехать сюда ещё раз. По дороге их обогнала ментовская машина. Теперь, когда было совсем светло, дом был отчётливо виден: вроде бы, всё нормально, несмотря на то, что все потеряли ключи от него — никто не сломал забор, ничего не поджёг; было тихо, как на кладбище, и очень хотелось убраться отсюда, просто было ещё нельзя.

Да там случилось с ней что-то, сказала старая тётка с польским акцентом, попавшаяся им возле соседнего дома. А я про вас слышала, вы Ася Александровна? Мне ваш отец говорил. Правда, что в Берлине лифты со стеклянными дверями, — а здесь не то что лифтов, но и дверей в подъездах нет. Живём, как непонятно кто. Хорошо ещё, что местность такая, тепло, а то бы замёрзли с таким ЖЭУ. Вы проходите, вам милиция всё объяснит. Ася уже забыла, как это — входить в ободранный подъезд, опасливо огибая машину с гербом, но ощущать растерянность отвыкла ещё больше, и когда она подошла к незапертой двери с нужным номером, ей было уже всё равно. Псевдозолочёная ручка подходила к двери, как старый коньяк — к пластиковому одноразовому стакану; всё так просто, всё так быстро, не проходило никакого времени. Менты, обшаривающие кухню, смерили настороженными взглядами молодых людей на пороге. В первую минуту Асе, к счастью, не понадобилось ничего говорить: она повернулась к распахнутому окну, откуда был виден полуразрушенный готический особняк, жутковатый, словно падающая башня из колоды Альбрехта Дюрера; пожилой человек, спавший за столом, не пошевелился, пока мент не встряхнул его за плечи. Первым её желанием было шагнуть к отцу и влепить ему пощёчину, но Миша удержал её: с ним разберутся без нас, со всеми заранее разобрались без нас, каждому своё, — и не похоже было, что ему стыдно за эту фразу, как и за все остальные, сказанные накануне.

2008–2009.

Примечания

1

«Мы разучились нагибаться так низко, чтобы слышать Его голос», — слова Нахмана из Брацлава, еврейского мудреца 18 в.

2

Крупенич, Юрий — калининградский писатель-патриот, автор множества художественно слабых, но несущих яркую «идеологическую» окраску произведений (например: «Бывает так: земля не вертится, / И корабли теряют ход. / Не может быть душа немецкою / И называть Христоса — Гот»). Фамилия Крупенича стала почти нарицательной.

3

См. книгу Алистера Кроули «LIBER LXXXIV».

4

Vi Veri Universum Vivus Vivi (лат.) — При жизни я победил вселенную силой Истины.

5

Идиоматическое выражение, принятое в среде художников старой школы. Означает слишком яркие цвета (особенно сочетание жёлтого и зелёного).

6

От автора: я не понимаю, причём тут баварский диалект. Так фашисты учат языкознание.

7

Стихи Натальи Ротен.

8

Название улицы изменено.

9

О старике Дессау рассказывают очень много. Иногда это правда, а иногда — выдумки и ложь. Тому, что он умел колдовать, нужно поверить, иначе как еще можно было объяснить то, что он был неуязвим для любой пули? Он мог пройти через любой рукопашный бой с непокрытой головой и ни один волос не потерять. Или еще: он едет в середине лета на карете, запряженной шестью лошадьми, из Мемеля в Кенигсберг и, так как очень спешит, решает ехать самым коротким путем, через залив. И что вы думаете? Вода держала его так же хорошо, как и самый твердый лед зимой. Это любого заставит задуматься.

Content

Елена Николаевна Георгиевская
Инстербург, до востребования

ЧАСТЬ 1

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ 2

7

8

9

10

11

12

13

14

15 [2008 За тринадцать часов до происшествия]

Примечания